Элис Робертс

Приручение. 10 биологических видов, изменивших мир

Alice Roberts

TAMED. Ten Species That Changed Our World

© Alice Roberts, 2017

© Tom Warry, фото на обложке, 2019

© Березникова Е.Н., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2019

КоЛибри®

Фиби и Уильфу, которые обожают дикие места

Введение

Слушай, мой милый мальчик, слушай, внимай, разумей, потому что это случилось, потому что это произошло, потому что это было еще в ту далекую пору, когда Ручные Животные были Животными Дикими. Собака была дикая, и Лошадь была дикая, и Корова была дикая… и все они были дикие-предикие и дико блуждали по Мокрым и Диким Лесам.

Редьярд Киплинг. Кошка, которая гуляла сама по себе[1]

Сотни тысяч лет наши предки жили в полной зависимости от диких животных и растений. Древние люди были охотниками-собирателями – высококлассными специалистами по выживанию, – однако не предпринимали попыток изменить окружающий их мир.

Затем произошла неолитическая революция – везде по-своему, в свое время, – однако она охватила весь земной шар, кардинальным образом изменив способ взаимодействия охотников-собирателей с другими видами. Люди приручили диких животных и растения – и превратились в пастухов и фермеров. Одомашнивание видов открыло путь в современный мир, сделав возможным бурный рост населения и формирование первых человеческих цивилизаций.

Изучение далекой истории всем знакомых видов позволит читателям понять, какую важную роль эти растения и животные сыграли – и до сих пор играют – для выживания и успеха нашего собственного вида. Другие живые существа поддержали человека, и теперь их можно встретить в любой точке планеты, а влияние их на нашу жизнь нельзя переоценить. Мы обратимся к прошлому, чтобы проследить происхождение этих видов, порой совершенно удивительное. Более того, мы узнаем, как изменились сами растения и животные, став частью нашего мира после того, как мы их приручили.

Происхождение домашних видов

Когда ученый Викторианской эпохи Чарлз Дарвин начинал писать книгу «О происхождении видов», которая сегодня считается основой эволюционной биологии, он понимал, что эта работа произведет эффект разорвавшейся бомбы, и не только в области биологии. Дарвин осознавал, что должен провести серьезную подготовительную работу, прежде чем пускаться в объяснения своего невероятного открытия, как виды изменяются во времени благодаря бессознательному действию естественного отбора, творящего свою магию из поколения в поколение. Ученому важно было повести читателя за собой. Вместе они будут взбираться по склону, и пусть дорога будет непростой – вид с вершины откроется просто потрясающий.

Поэтому Дарвин решил не спешить с представлением своего открытия. Вместо этого он посвятил целую главу – двадцать семь страниц в имеющемся у меня издании – описанию примеров того, как различные виды растений и животных изменяются под влиянием человека. В рамках популяции растений или животных существует изменчивость, и именно благодаря ей фермеры и животноводы имеют возможность модифицировать породы и виды поколение за поколением. На протяжении сотен тысяч лет наши предки помогали выживать и размножаться одним видам, при этом ограничивая распространение других, и человеку удалось изменить одомашненные им виды и породы так, чтобы они наиболее полно соответствовали его потребностям, желаниям и вкусам. Дарвин назвал влияние человеческого выбора на одомашненные виды «искусственным отбором». Ученый знал, что эта идея будет знакома и понятна его читателям. Он мог описать, как проводимая фермерами и животноводами селекция – выбор определенных особей для размножения и отбраковка других – через несколько поколений приводила к небольшим изменениям, как эти изменения со временем накапливались, так что иногда из единого вида предков возникали новые породы и подвиды.

На самом деле это осторожное введение, раскрывающее способность отбора вызывать биологические изменения, было не просто литературным приемом. Дарвин хотел рассмотреть явление одомашнивания, поскольку был убежден, что такое исследование поможет пролить свет на механизм эволюции в целом: как дикие растения и животные постепенно изменяются. Ученый писал: «…мне представлялось вероятным, что тщательное изучение одомашненных животных и культурных растений представило бы лучшую возможность разобраться в этой неясной проблеме. И… – добавлял он, как будто даже с хитрой искоркой в глазах, – я не ошибся»[2].

Представив читателю результаты искусственного отбора, Дарвин уже мог спокойно вводить основное понятие естественного отбора как механизма, отвечающего за эволюцию жизни на нашей планете, бессознательного процесса, который с течением времени распространяет изменения и приводит к формированию не просто новых пород, а целых видов.

Сегодня многих читателей труда Дарвина смущает слово «искусственный». На ум сразу приходит одно из значений этого прилагательного – «ненастоящий, поддельный». Но Дарвин употреблял это слово в другом смысле: «искусственный» – значит созданный «посредством искусства». Но даже в таком случае предполагаемая намеренность действия не соответствует степени осознанности вмешательства в процесс одомашнивания видов. Если сегодня выведение определенных пород животных и видов растений может проводиться в соответствии с конкретной, четко обозначенной целью, то трудно говорить о подобном сознательном планировании на ранних этапах общения человека с теми видами, что стали впоследствии нашими основными союзниками.

Можно было бы, конечно, найти замену слову «искусственный», однако это не единственная проблема. Поскольку теперь мы признаем основополагающую роль естественного отбора в эволюции, и большинство из нас Дарвину не пришлось бы убеждать в том, что это реальный биологический феномен, стоит задаться другим вопросом: требуется ли нам отдельное описание влияния человека на процесс эволюции одомашненных видов?

Отдельное определение искусственного и естественного отбора позволило Чарлзу Дарвину структурировать цепочку доказательств и ввести новую, необычную идею, но на самом деле такого разделения не существует. Не важно, кто или что определяет, какие из особей будут успешно размножаться, – человек или же физическая среда и взаимодействие с другими видами. Ведь влияние любых других видов живых существ не выделяется в отдельную категорию. Например, пчелы оказывают выборочное влияние на цветы, что в дальнейшем приводит к изменениям в этих цветах, делая их более привлекательными для опылителей. Ведь окраска, формы и запахи цветов существуют не для человеческого наслаждения, а для привлечения крылатых насекомых. Можно ли утверждать, что пчелы производят искусственный отбор? Или же речь идет о естественном отборе посредством вмешательства пчел?

В связи с этим вероятно, влияние человека на одомашненные виды растений и животных стоит называть не «искусственным отбором», а пусть и несколько более громоздким термином «естественный отбор посредством вмешательства человека».

Основной принцип действия естественного отбора заключается в том, что он отсеивает определенных особей, позволяя другим выживать и размножаться, чтобы передать свои гены новому поколению. Искусственный отбор (или «естественный отбор посредством вмешательства человека») часто действует по тому же самому принципу, ведь фермеры и заводчики также отбраковывают животных и растения, которые оказываются менее послушными, плодовитыми, сильными, высокими или вкусными. Этот отрицательный («очищающий») отбор Дарвин описал в «Происхождении видов»:

Когда раса растения хорошо установилась, семеноводы уже не выбирают лучшие экземпляры, а только просматривают свои гряды и выпалывают примеси («бродяг»), как они называют все растения, уклоняющиеся от установленного стандарта. По отношению к животным также применяется фактически такой тип отбора, потому что едва ли кто-нибудь когда-либо будет настолько беспечен, чтобы разводить породу от своих худших животных.

Выпалывая примеси, отсеивая особей, не подходящих для размножения, или просто-напросто ухаживая за одними животными лучше, чем за другими, люди стали играть значительную роль в естественном отборе. В борьбе за выживание мы сумели сделать многие виды растений и животных своими союзниками.

Тем не менее, как мы вскоре увидим, зачастую приручение видов было практически случайным. А иногда, кажется, растения и животные приручаются сами. Так что, возможно, человек вовсе не так всемогущ, как он всегда представлял. Даже намеренно вмешиваясь в процесс эволюции вида в стремлении сделать его более полезным для себя, мы всего лишь высвобождаем скрытый природный потенциал к приручению.

Истории далекого прошлого хорошо известных нам сегодня растений и животных перенесут нас в удивительные и экзотические места. Сейчас самое время отправиться по следам их эволюции. Не существует единого мнения относительно того, как появились все эти одомашненные виды: возник ли каждый из отдельного источника, из одного конкретного центра доместикации (одомашнивания), или же география их происхождения более широкая и мы имеем дело с гибридами, развившимися в результате скрещивания одомашненных видов и подвидов диких существ. В XIX веке Чарлз Дарвин полагал, что невероятное разнообразие домашних растений и животных объясняется их происхождением от нескольких различных диких видов. Великий биолог и селекционер начала ХХ века Николай Вавилов, наоборот, указывал на наличие обособленных центров доместикации. Археология, история и ботаника дают ученым множество подсказок, однако десятки вопросов все же остаются без ответа. Появление генетики – нового источника исторических данных – дарит возможность проверить различные гипотезы и найти ключ, казалось бы, к неразрешимым загадкам, чтобы открыть для себя подлинную историю того, как определенные растения и животные перешли на сторону человека.

В генетическом коде каждого живого существа помимо информации, необходимой для создания нового, современного живого организма, также содержатся данные о его предках. Изучая ДНК существующих сегодня видов, мы можем погрузиться в их прошлое на тысячи или даже миллионы лет в поисках ответов на вопросы. Еще больше можно узнать, если дополнительно проанализировать ДНК, выделенные из ископаемых останков. И если сначала генетика могла предоставить информацию о небольших фрагментах генетического кода, то за последние несколько лет область исследований расширилась до целого генома, что позволило совершить череду удивительных открытий, связанных с происхождением и историей некоторых наиболее полно известных человечеству видов.

Некоторые из таких открытий в области генетики ломают наши представления о разделении живой природы. Имеет смысл дать определение, что же такое вид. Под видом понимается группа организмов, ощутимо сходных друг с другом и ощутимо отличных от других организмов. Но из-за эволюционных изменений, через которые проходят популяции живых организмов, со временем провести границы между видами становится все труднее. Человеку свойственно раскладывать все по полочкам, в то время как природа с радостью нарушает установленные ограничения, и мы не раз увидим примеры в этой книге. Насколько должны разойтись потомки одного вида, чтобы можно было говорить об образовании нового вида? Этот вопрос по-прежнему ставит в тупик специалистов по классификации. Например, некоторые одомашненные виды животных и растений принято считать подвидами диких сородичей, поэтому они получают видовое название своих диких предков и, если таковые имеются, современников. Однако некоторые биологи настаивают, для простоты, на присвоении отдельных названий домашним видам, даже если они очень похожи на диких родственников. Споры относительно метода наименования отражают общую размытость границ между видами.

На эволюцию каждого из одомашненных видов – от крупного рогатого скота и кур до картофеля и риса – значительно повлияла встреча с африканской человекообразной обезьяной, которая к тому времени уже распространилась по всему миру и претендовала на мировое господство. История каждого вида удивительна и разнообразна, но из всех я выбрала лишь десять. Один из них – это мы, Homo sapiens. Невероятное превращение, через которое мы прошли, от диких человекообразных обезьян до цивилизованного общества, в некотором смысле – история самоприручения. Это обязательное условие для того, чтобы начать приручать другие виды. Историю человека я оставила для последней главы этой книги. Читателя ждет множество сюрпризов и открытий – сенсаций в научном мире – но не сразу. Сначала уделим внимание девяти другим видам. Каждый из них оказал на нас и нашу историю серьезное влияние и остается значимым для нас до сих пор. Эти виды были одомашнены человеком в разное время в разных точках земного шара, и это поможет нам понять, как на протяжении истории по всей планете развивалась связь между человеческим обществом и миром растений и животных. Одомашненные виды вместе с нами распространялись по Земле, иногда даже становясь причиной или катализатором миграций человека. Собаки сопровождали охотников; пшеница, рис и домашний скот путешествовали вместе с первыми земледельцами; кони уносили всадников из степи на просторы истории с запасом яблок в подседельной сумке; росли империи – и кур завозили на новые территории, а торговые суда, груженные картофелем и кукурузой, под парусами пересекали Атлантику. Неолит, начавшийся 11 000 лет назад в Восточной Азии и на Ближнем Востоке, заложил основы современного мира. Он стал важнейшим этапом истории развития человечества. Именно тогда люди начали взаимодействовать с другими видами, создавая симбиотические отношения, чтобы вместе двигаться по пути эволюции. Земледелие позволило человеческой популяции достичь мировых масштабов. Сегодня численность населения Земли продолжает расти, при этом мы используем возможности планеты почти до предела. В ближайшее время человечество обязано найти эффективный способ прокормить по меньшей мере на один-два миллиарда людей больше, чем живет на Земле сейчас.

Некоторые возможные решения не требуют продвинутых технологий, так, органическое земледелие оказалось гораздо более перспективным, чем предполагали скептики еще каких-то пятнадцать лет назад. Но и новейшие технологии могут сыграть важную роль в этом вопросе. Нам предстоит решить, готовы ли мы принять или отвергнуть последнее поколение методов генной инженерии, позволяющих вносить конкретные генетические изменения в соответствии с нашими потребностями, не прибегая к селекции, от результатов которой зависели наши предки, или даже создавать нечто совершенно новое, что бы ни возникло в нашем воображении.

Есть и другие проблемы: население планеты продолжает расти, в то время как четыре десятых всей пахотной земли уже возделывается, поэтому особенно важно сейчас сохранять как можно больше диких видов. Человеку всегда была свойственна изобретательность. Но мы должны быть изобретательны как никогда, чтобы примирить ненасытный аппетит растущего населения и бесчисленные виды, необходимые ему для выживания, с задачами сохранения разнообразия и нетронутых ландшафтов. Иногда кажется, что люди – чума для нашей планеты, и будет трагедией, если наследие неолитической революции сведется к массовому вымиранию живых организмов и экологической катастрофе. Мы должны надеяться на возможность зеленого будущего для нас и для наших союзников. Возможно, научные исследования не только прольют свет на историю взаимодействия человека с другими видами, но и помогут нам осознанно выбрать направление, чтобы двигаться вперед. Знание истории одомашненных видов облегчит планирование на будущее.

Тем не менее начнем мы с прошлого, посмотрим, куда оно нас заведет. Вернемся глубоко в предысторию: там, в совершенно неузнаваемом для читателя мире и начинается наше путешествие. Это мир без городов, поселений и сельского хозяйства. Земля все еще в холодных клещах ледникового периода. Именно тогда человек и заключил первый свой союз.

1. Собаки

Canis familiaris

Проснувшись, Мужчина спросил:

– Что здесь делает Дикий Пес?

И ответила Женщина:

– Его имя уже не Дикий Пес, а Первый Друг, и он будет нам другом во веки веков. Как пойдешь на охоту, возьми и его с собой.

Редьярд Киплинг. Кошка, которая гуляла сама по себе

Волки в лесу

Солнце село, и мороз усилился. В эти холодные, трудные месяцы день был так короток, что едва хватало времени на охоту, починку хижин и сбор хвороста. Температура снаружи жилища никогда не поднималась выше нуля. К концу зимы выживать становилось особенно сложно. Заканчивался запас сушеных ягод с прошлого лета. Тогда на завтрак ели мясо, и на обед мясо, и на ужин – тоже мясо. В основном, конечно, оленину. Но иногда, просто для разнообразия, конину или зайчатину.

В лагере было пять хижин, высоких и заостренных, похожих на большие вигвамы. У каждой был каркас из семи-восьми крупных шестов, перекрытых шкурами, которые были сшиты вместе и хорошенько натянуты, чтобы вовнутрь не проникал ветер. Снизу края шкур по кругу были прижаты камнями, сейчас запорошенными снегом. Сам снежный покров, толщиной не менее полуметра, тоже защищал хижины по бокам. В центре поселения на вытоптанном снегу между хижинами располагался потухший общий костер. Теперь им почти не пользовались, потому что в эти ледяные недели было удобнее разжигать огонь прямо внутри хижин, и в центре каждой из них горел яркий очаг. Разница в температурах была огромной. Возвращаясь в хижину на ночлег, все сбрасывали кучей у входа теплую одежду и обувь.

За пределами круга из хижин находилась площадка для заготовки дров. Каждый день с утра до вечера мужчины, по одному или по двое, рубили упавшие лиственницы, чтобы поддерживать тепло очага в хижинах. Чуть дальше лежали скудные остатки туши северного оленя. Ее разрубили на крупные куски, и остались разве что кости да пятна крови на снегу. Охотники убили оленя утром и притащили в поселение. Едва вернувшись с охоты, они вспороли оленье брюхо, чтобы съесть еще теплую печень и попить теплой крови. Остатки туши разделили пять семей и разнесли по хижинам. Забрали все, кроме головы: удалив щеки и язык, ее отнесли обратно к краю леса. Молодой мужчина, привязав эту голову к поясу, вскарабкался по стволу лиственницы и закрепил череп оленя в развилке между стволом и веткой – своего рода небесное погребение, подношение лесным духам и душе самого убитого оленя.

После очередной трапезы, состоявшей в основном из мяса, семьи готовились устраиваться на ночлег. Детей укутывали под грудами оленьих шкур. В каждой хижине тот взрослый, который ложился спать последним, подкладывал дров в очаг. Так огонь горел еще час-два. Потом хижина охлаждалась, почти до температуры воздуха снаружи. Но олений мех сохранял тепло человеческих тел, так же как когда-то морозными зимними ночами он согревал своего первого владельца в холодных северных землях.

Когда струйки дыма, поднимавшегося над хижинами, становились все тоньше, разговоры постепенно смолкали, к оленьему остову на краю поселка начинали стягиваться падальщики. Неслышно появившись из леса, волки, как тени, подкрадывались к поселку. Быстро расправившись с тем, что осталось от оленя, они бродили между хижин и вокруг общего костра в поисках чего-то съедобного, а затем так же неслышно растворялись в лесу.

Охотники привыкли к соседству с волками. Более того, они ощущали духовную связь с этими животными, так же перебивавшимися в редких лесах на краю настоящей тундры. Но в эту зиму присутствие волков было более заметным. Они приходили в поселение каждую ночь. В предыдущие годы звери лишь иногда подходили ближе и появлялись засветло; они никогда не решались пройти в круг хижин, но держались достаточно близко. Может быть, их вел голод. А может быть, с каждым поколением волки все смелели. Люди в основном не имели ничего против. Тем не менее стоило хищникам переступить черту, как в них тут же летели кости, камни и палки. Но в конце той долгой, суровой зимы (гораздо более долгой и суровой, чем предыдущая) один молодой волк вышел в самый центр поселка. На бревне сидела девочка лет семи и чинила стрелы, и волк подошел очень близко к ней. Девочка оторвалась от работы. Она опустила стрелы на землю, положила ладони на колени и устремила взгляд вниз, на утоптанный снег. Волк подошел еще чуть ближе. Ребенок поднял и снова опустил глаза. Теперь волк стоял совсем рядом. Девочка чувствовала на коже теплое дыхания зверя. Неожиданно волк лизнул ее руку и на мгновение присел на задних лапах. Девочка вгляделась в голубые волчьи глаза. Невероятный момент связи. Вдруг волк вскочил, развернулся и побежал прочь, обратно в лес, в царство теней.

Тем летом волки, кажется, шли по пятам за людьми, которые выслеживали большое стадо северных оленей во время миграции. Снег растаял, и земля зазеленела травой. Олени паслись на лугах, а потом двигались дальше. Люди все время держались на шаг позади, сворачивая лагерь каждый раз, когда стадо снималось с места, и разбивая хижины, когда травоядные выбирали новое пастбище. Обычно летом волков было не видно, поскольку охотиться было продуктивнее, чем промышлять падалью. Но этих волков, по крайней мере, некоторых из них, непонятным образом тянуло к людям, так что они даже охотились вместе, и зверям перепадало от добычи человека.

Это был странный, хрупкий союз. Волки побаивались людей, а те – волков. Поговаривали, что хищники уносят младенцев прямо из хижин, хотя никто не видел этого своими глазами. Ходили слухи, что иногда волки прогоняют охотников от туши убитого зверя и поедают ее сами. Более пожилые члены племени смотрели на волков подозрительно и с опаской. Однако присутствие волков, несомненно, помогало людям на охоте. Например, звери отбивали от стада оленя или лошадь, а иногда даже валили жертву до того, как подбегали охотники с копьями. Получалось у них и спугивать мелкую дичь. Теперь люди редко возвращались с охоты с пустыми руками. А значит, приходилось меньше голодать, особенно в трудные зимние месяцы. Волки все чаще заходили в поселение при дневном свете и совсем не проявляли агрессии. Еще несколько раз сменились сезоны, и вот уже родители позволяли детям играть с дружелюбными волчатами: малышня в шутку дралась и кувыркалась между хижинами. Некоторые волки стали устраиваться на ночлег неподалеку от поселка. Стая несомненно установила связь с людьми. Когда те сворачивали лагерь и переходили на другое место, волки шли следом.

Кто кого приручил? Волки выбрали людей или люди – волков? Что бы ни лежало в основе этого союза, ему предстояло изменить судьбу людей, а также характер и поведение их спутников из семейства собачьих. Уже через несколько поколений после установления контакта самые приветливые волки научились вилять хвостом. Они превращались в собак.

Это, конечно, выдуманная история. Но эта выдумка основана на научных фактах, в достоверности которых сегодня сомневаться не приходится. Все современные представители замечательно разнообразного собачьего мира – потомки волков. Не лис, не шакалов, не койотов и даже не диких собак. Именно волков. Обыкновенных, или серых, волков, если быть точными. Геном современных собак более чем на 99,5 % совпадает с геномом серого волка.

Что привлекло волка к человеку? Ранее археологи предполагали, что причиной могло быть возникновение сельского хозяйства. Волки не смогли устоять перед соблазном легкой добычи для находчивых хищников – домашнего скота. Но старейшие следы сельскохозяйственной деятельности людей, развитие которой ознаменовало новый период в истории человечества – неолит, были обнаружены на Ближнем Востоке и относятся к 10-му тысячелетию до н.э. При этом скелеты собак находят при раскопках на стоянках, датируемых значительно более ранним периодом. Из всех видов животных и растений, которые коренным образом изменились в результате близкого контакта с человеком, похоже, собаки – наши самые древние компаньоны: первыми владельцами собак стали не фермеры, а охотники-собиратели еще в ледниковом периоде. Но насколько далеко в доисторическом прошлом мы можем обнаружить следы этого союза? И где, как и почему он сформировался?

В далекие холодные времена

Принято считать, что процесс одомашнивания собаки начался около 15 000 лет назад, в самом конце последнего ледникового периода. В это время ледник отступал на север, а более высокие широты Европы и Азии снова стали заселять деревья и кустарники, люди и другие животные. Зазеленела тундра, наполнились водой реки и поднялся уровень воды в океане – так на суровый север вернулись тепло и жизнь. Сковавший Северную Америку ледник также стал таять, и группы людей переселялись из широкой, подобной материку Берингии в Новый Свет.

Существует множество достоверных доказательств существования домашних собак 14 000 лет назад и позднее, например, найденные во время археологических раскопок в Европе, Азии и Северной Америке кости определенно принадлежат собакам, а не волкам. Однако есть вероятность того, что речь идет об относительно поздних образцах. В начале XXI века, когда генетики вместе с археологами исследовали вопросы происхождения домашних видов, появилось новое предположение: возможно, одомашнивание собак могло начаться гораздо раньше, даже на десятки тысяч лет раньше, чем предполагали ученые.

В поисках разгадки происхождения собаки генетики занялись изучением различий в их митохондриальной ДНК, чтобы составить родословную на основе анализа такого небольшого набора генов. Полученный результат оказался неоднозначным: созданная учеными родословная подходила под две совершенно разные теории происхождения собаки. Согласно одной, эти животные появились в разных точках планеты около 15 000 лет назад. Другая теория утверждает, что большинство собак появились из единого источника значительно ранее, 40 000 лет назад. Временной разрыв в этих версиях огромен, две возможные даты отделены друг от друга не только несколькими тысячелетиями, но и последним ледниковым периодом, достигшим своего пика 20 000 лет назад.

Митохондриальная ДНК представляет собой всего лишь ниточку, крошечный фрагмент всего генетического наследия, что хранится в клетках нашего организма. Гораздо больше информации скрыто в хромосомах – наборах ДНК, заключенных в ядре клетки. В геноме митохондрии – 37 генов, тогда как в ядерных геномах (как людей, так и собак) – около 20 000 генов. Как только ученые начали изучение ядерной ДНК собак, ранняя датировка стала казаться наиболее вероятной. Первый черновой вариант генома (совокупности генов, содержащихся во всех хромосомах) домашней собаки был опубликован в статье в журнале Nature в 2005 году. Очевидно, что домашняя собака – наиболее близкий родственник обыкновенного волка. Авторы статьи – их, на удивление, было больше двух сотен – не только установили точную последовательность нуклеотидов в геноме собаки, но и начали составлять карту вариаций у разных пород собак, обращая внимание, в каких участках последовательность ДНК отличается на одну букву; всего таких участков в геноме оказалось более 2,5 миллиона. Анализ обнаружил «эффект бутылочного горлышка»[3], связанный с появлением отдельных пород, другими словами, ДНК собаки показала, каким образом с нескольких особей, обладавших лишь крупицей генетического разнообразия целого вида, началось формирование каждой породы. Популяция прошла через «бутылочное горлышко», относящееся к возникновению разных пород собак, сравнительно недавно, вероятно от тридцати до девяноста поколений назад. Если принять за среднее время жизни поколения три года, то это произошло всего от 90 до 270 лет назад. Помимо «записи» недавно произошедших изменений, в ДНК собаки сохранились следы более раннего прохождения популяции через «бутылочное горлышко», предположительно соответствующего одомашниванию серого волка и превращению его в домашнюю собаку. По оценкам генетиков, это произошло приблизительно 9000 поколений назад, то есть около 27 000 лет назад.

Новая ранняя датировка заставила археологов и палеонтологов задуматься, не пропустили ли они каких-либо важных знаков, и одна группа ученых решила рассмотреть такую возможность. Они изучили девять черепов крупных псовых – животных, которые могли принадлежать как к волкам, так и к собакам, – найденных при раскопках на территории Бельгии, Украины и России и датируемых как существовавшие 10 000-36 000 лет назад. Исследователи не делали каких-либо предположений о том, какому виду принадлежат эти черепа – волкам или домашним собакам. Вместо этого они провели тщательные измерения, а затем сравнили полученные данные с большим количеством образцов более поздних черепов, в том числе явно принадлежавших волкам и собакам. Пять более древних черепов оказались волчьими. Один из образцов невозможно было отнести к определенной группе. Три черепа были ближе к собаке, чем к волку. По сравнению с волками у этих псовых была более короткая и широкая морда и несколько более широкий череп. Один из изученных образцов был по-настоящему древним. Его нашли в пещере Гойе в Бельгии, которая оказалась настоящей сокровищницей, сохранившей множество артефактов времен ледникового периода, в том числе гарпун из кости и ожерелья из ракушек, а также кости мамонта, рыси, благородного оленя, пещерного льва и пещерного медведя. Определенно в этой пещере в течение тысяч, а может, и десятков тысяч лет бывали люди и звери. Однако возраст черепа, предположительно принадлежавшего собаке, удалось точно определить с помощью радиоуглеродного анализа – около 36 000 лет, и это старейший из найденных собачьих черепов.

Находка из Гойе особенно интересна тем, что этот череп древнейшей собаки по форме значительно отличается от волчьего. По утверждению палеонтологов, проводивших исследование, это определенное «собакоподобие» указывает на то, что процесс одомашнивания (или, по крайней мере, возникновение некоторых вызванных им физических изменений) завершился очень быстро. Как только череп волка приобрел форму, характерную для собаки, в течение тысяч лет он не подвергался дополнительным изменениям.

И все-таки это всего лишь единственный образец черепа древнейшей собаки, датируемый временем до наступления максимума последнего ледникового периода. Образец настолько древний, что казалось логичным счесть находку в Гойе исключением. Даже если датировка верная, вдруг это был череп волка с необычным строением? Однако к собаке из Гойе вскоре присоединилась еще одна, по-видимому, очень древняя собака. В 2011 году, всего через два года после публикации исследования, включавшего останки из Гойе, группа русских исследователей предъявила находку, с высокой долей вероятности представлявшую собой еще одну древнюю собаку, на этот раз с хребтов Алтая в Сибири.

Сибирское открытие было сделано в известняковой пещере под названием Разбойничья, затерявшейся в северо-западной части Алтайских гор. Раскопки начались в конце 1970-х и продолжались до 1991 года; за все это время были извлечены тысячи костей, погребенных под слоем красно-бурых осадочных пород в глубине пещеры. Среди прочих были обнаружены останки дикого горного козла, гиены и зайца и один-единственный череп, который мог бы принадлежать собаке. Никаких каменных орудий в пещере не было обнаружено, однако следы угля указывали на то, что во времена ледникового периода в этой пещере бывали и люди.

Во время первичного изучения методом радиоуглеродного анализа кость медведя из окаменелых останков, открытых в Разбойничьей пещере, была датирована концом ледникового периода, около 15 000 лет назад. Предположили, что и все остальные кости того же возраста. Кто знает, возможно, найденный собачий череп положили бы в коробку, и пылился бы он на полке университетской лаборатории или музейного хранилища: очередной образец собаки конца ледникового периода, когда планета вновь стала нагреваться.

Однако русские ученые решили, что находка заслуживает более внимательного изучения. Прежде всего – действительно ли это собачьи останки? Найденный в Разбойничьей пещере череп – его вскоре ласково окрестили «Разбой» – измерили и сравнили с черепами древних серых волков, современных серых волков Европы и Северной Америки, а также с черепами более поздних представителей собачьих, обитавших около тысячи лет назад в Гренландии.

Эти гренландские собаки представляли собой многочисленную, но «неулучшенную» группу псовых: по ним не прошелся генетический гребень жесточайшего искусственного отбора, благодаря которому и существуют все невероятные и удивительные породы собак, известные сегодня. Определить Разбоя в какую-либо группу оказалось не так просто. Как и у собаки Гойе, у сибирского пса была относительно короткая и широкая, характерно собачья морда. Однако крючковатый венечный отросток – выступающий верхний участок нижней челюсти там, где крепится важная жевательная мышца, височная, – был скорее похож на волчий. Длина верхнего хищного зуба[4] (режущего зуба, которым животное разрывает мышцы и сухожилия) была более характерна для волка. Однако этот зуб оказался значительно короче других зубов в пасти Разбоя, в частности, короче двух стоящих рядом моляров, что свойственно, в свою очередь, собакам. Нижний хищный зуб был меньше, чем у современных волков, но вполне соответствовал размерам хищных зубов древних волков. Кроме того, скученность зубов в пасти была выражена меньше, чем обычно у собак. Несмотря на короткую морду, зубы Разбоя были больше похожи на волчьи. Однако согласно определенной по измерениям форме черепа наиболее близкими родственниками Разбоя могли бы оказаться гренландские собаки.

Конечно, найти ответ на этот вопрос нелегко. Ранние представители рода собак всего лишь не волки. И хотя некоторые анатомические признаки и черты поведения действительно развиваются одновременно, зачастую потому, что определяются всего несколькими генами, то большинство специфических черт появляются постепенно, понемногу. Преобразование длится несколько поколений: медленно, фрагмент за фрагментом, кусочки мозаики меняются, прежде чем сформируется новая картина. Именно поэтому собака Гойе вызвала такой интерес, ведь два различных изменения в строении черепа – более широкая морда и более просторная черепная коробка – по всей видимости, действительно быстро появились у первых собак. Однако нет ничего странного в несоответствии между черепом и зубами Разбоя.

Принимая во внимание форму черепа, анатомически сходную с тысячелетним черепом гренландской собаки, и режущие волчьи зубы, русские ученые пришли к выводу, что Разбой, вероятно, – представитель древнейших собак, один из первых результатов процесса одомашнивания. Тем не менее одного черепа протособаки, умершей 15 000 лет назад, недостаточно, чтобы поднимать шум. Таких останков немало. Но в этом случае внимание привлек именно новый возраст находки: прямую датировку с использованием образцов кости Разбоя провели в трех разных лабораториях в Тусоне, в Оксфорде и в Гронингенге. Обнаружилось, что черепу практически 33 000 лет. У собаки Гойе появился приятель.

Итак, все встало на место: и окаменелости, и гены вроде бы подтверждают раннее одомашнивание, произошедшее приблизительно 30 000 лет назад. И доместикация вовсе не связана с появлением земледелия (не ранее 11 000 лет назад в Евразии) и даже не с развитием общества и окружающей среды, начавшимся, когда планета освободилась от оков ледника (около 15 000 лет назад); по-видимому, лучший друг человека родом из еще более давних времен, из эпохи палеолита, до наступления максимума последнего ледникового периода, до существования городов и деревень. Это произошло, когда мы, люди, все еще были охотниками-собирателями, задолго до того, как наши предки осели на месте.

Но, к сожалению, вопрос с происхождением собаки отнюдь не решен. В 2014 году свою точку зрения представила новая группа ученых. Многие исследователи высказывали разные мнения о том, где происходило одомашнивание волка – на территории Европы, Восточной Азии или Ближнего Востока. В связи с этим генетики хотели изучить более подробно географическое происхождение собак с целью определить, происходит ли домашняя собака из одного источника или из нескольких. Были проанализированы геномы трех волков (из Европы, с Ближнего Востока и из Восточной Азии), а также австралийской собаки динго, басенджи, ведущей свой род от охотничьих собак Западной Африки, и шакала обыкновенного. Ученые получили многочисленные доказательства скрещивания между различными группами псовых, что дополнительно усложнило вопрос. Более того, в некоторых породах собак остались следы недавнего скрещивания с волками; бродячие деревенские собаки, например, скорее всего, часто пересекались с дикими хищниками. В поисках информации о первых собаках, скрытой в генах их потомков, генетикам тем не менее удалось тщательно проанализировать ДНК, отфильтровывая данные, свидетельствующие о более поздних случаях скрещивания. Согласно результатам генетического анализа, одомашнивание волка произошло в одной географической точке, приблизительно 11 000-16 000 лет назад. Однако и в этом случае данное событие никак не связано с приходом земледелия, как некоторые предполагали ранее. И вместе с тем эта более поздняя дата следовала за максимумом ледникового периода, оставляя Гойе и Разбоя по ту сторону, в темной глубине времен.

Но с собаками ледникового периода всегда возникали сложности. Некоторые ученые указывали на собачьи признаки этих животных, ведь они так разительно отличались от остальных археологических находок. Физические различия между этими «кандидатами» в собаки и волками были, надо признать, незначительными, в связи с чем возникли сомнения в верности выбранных способов анализа и интерпретации данных, полученных при изучении черепов. Спорным оказался размер собаки Гойе. Крупный череп предполагал соответствующий корпус, а ведь одомашненные животные обычно меньше своих диких родственников. Поэтому некоторые ученые полагали, что, вероятно, это была еще одна разновидность волков, которая не сохранилась до наших дней. Если же Гойе и Разбой действительно принадлежали к древним собакам, возможно, те были просто тупиковой ветвью – вспышкой, результатом неудавшихся экспериментов по одомашниванию. Ведь подавляющее большинство археологических данных по-прежнему указывало на то, что настоящие предки современных собак были одомашнены значительно позже, после ледникового максимума. Кроме того, более поздняя датировка смогла бы, вероятно, частично объяснить вымирание мегафауны ледникового периода, например шерстистого мамонта и шерстистого носорога: возможно, все они были убиты древними охотниками и их верными, но опасными спутниками. Доводы против того, что череп животного из пещеры Гойе принадлежал собаке, казались чересчур резкими и яростными: эти древние псовые просто не укладывались в рамки существующей теории, и, даже если они и были собаками, речь шла вовсе не о предках современных псов. История приручения собаки полна противоречий. Простите за игру слов, но в собаковедении палеонтолог палеонтологу волк.

Ни изучение окаменелостей, ни анализ ДНК не дали четкого ответа, и в начале 2015 года, казалось, имеющиеся доказательства перевешивали чашу весов в пользу более поздней датировки, после максимума ледникового периода. Несмотря на все надежды, что подарили ученым находки Гойе и Разбоя, эти первые собакоподобные существа могли оказаться просто необычными волками либо ранними псовыми, чьи потомки вымерли.

Но и сформулированное по результатам анализа ДНК современных собак и волков утверждение о том, что одомашнивание произошло 11 000-16 000 лет назад, основывалось на нескольких базовых предположениях относительно частоты возникновения мутаций (скорости мутирования) и смены поколений. Если бы фактическая скорость мутирования была бы меньше, а время жизни поколений больше, дату пришлось бы передвинуть назад, поскольку для накопления имеющихся различий в ДНК современных собак и волков понадобилось бы больше времени.

В июне 2015 года в печати появилось новое невероятное доказательство из области генетики. На этот раз вместо того, чтобы копаться в геноме современных собак и волков в поисках следов их предков, ученые проанализировали древнюю ДНК. В команде объединились генетики по обе стороны Атлантического океана, одновременно в лабораториях Гарварда и Стокгольма они исследовали окаменелость – ребро, найденное в России, на полуострове Таймыр, во время экспедиции 2010 года. Ребро явно принадлежало животному из семейства псовых, и возраст кости составлял 35 000 лет. Определив последовательность нуклеотидов в крошечной части митохондриальной ДНК, ученые смогли установить, к какому виду животных относился ее хозяин – это оказался волк. Следующим этапом исследования стало сравнение древнего генома таймырского волка с геномами современных волков и собак. Существующие различия между двумя геномами просто не соответствовали предполагаемой скорости мутирования. При обычной частоте возникновения мутаций, приведших к генетическим различиям между современным и таймырским волком, получалось, что общий предок этих животных жил 10 000-14 000 лет назад, что составляет менее половины возраста таймырского волка. Значит, мутации возникают реже, чем предполагали ученые, на 60 % или более. После подстановки нового, более низкого значения скорости мутирования дата разделения волков и собак на отдельные виды отодвинулась с 11 000-16 000 лет назад до 27 000-40 000 лет назад.

И это было не единственное открытие. Исследователи пошли дальше и проанализировали характер изменчивости современных пород собак на уровне ДНК, обращая внимание на мутации, затрагивающие один-единственный нуклеотид (одну «букву» в ДНК). Такие генетические вариации известны как «однонуклеотидный полиморфизм» (single nucleotide polymorphism, SNP). Эти мутации размером в один нуклеотид – надежные маркеры эволюционной истории генома: они происходят часто и обычно не имеют последствий, а потому и не устраняются в процессе естественного отбора. Сравнив определенное количество SNP (170 000 SNP, если быть точнее) пород современных собак и таймырского волка, генетики пришли к выводу, что некоторые породы близки к волку более остальных. Это позволяет предположить, что после формирования некоторые популяции домашних собак скрещивались с дикими волками. Среди пород с большей долей «волчьего» оказались сибирские хаски, гренландские ездовые собаки, китайские шарпеи и финские шпицы. Кроме того, генетики проанализировали генетическое разнообразие современных волков и обнаружили, что разделение между североамериканскими и европейскими волками, вероятно, произошло после ответвления таймырского волка, но, по всей видимости, до поднятия уровня океана в конце ледникового периода, когда ушел под воду Берингийский перешеек, служивший во время ледникового периода, когда уровень воды в океане был ниже, мостиком между Северо-Восточной Азией и Северной Америкой.

Так можно ли сказать, что результаты последних генетических исследований спасли Гойе и Разбоя? Теперь, кажется, не осталось сомнений ни в том, что домашние собаки существовали 33 000-36 000 лет назад, ни в том, что их потомки верно служат нам сегодня. Однако генетика в очередной раз преподнесла сюрприз. Митохондриальная ДНК собаки Гойе очень необычна, она отличается от ДНК волка и других собак, как древних, так и современных. Поэтому остается открытым вопрос о сущности собаки Гойе: была ли это ранняя, неудачная попытка приручения? Или же необычный, древний подвид серого волка, более не существующий сегодня? В опубликованном в 2015 году подробном анализе объемной модели черепа собаки Гойе высказана гипотеза о том, что это существо ближе к волкам, чем к собакам. Таким образом, спор о происхождении получает новое развитие. И в то же время Разбой прекрасно соответствует «собачьему» типу в родословной, составленной на основе данных о митохондриальной ДНК. Получается, Разбой и правда мог быть одним из первых псов; несомненно, многие его родственники существуют и сейчас – это верные друзья современного человека.

Удивительно, как накалились страсти вокруг происхождения собак в течение последних нескольких лет. Новые технологии и открытия поставили под сомнение ранее существовавшие теории. Более того, история собаки продолжает меняться. Однако благодаря научному прогрессу, от более точной датировки археологических находок до более быстрого анализа последовательности ДНК, настоящая история происхождения самого старого и близкого союзника человека наконец-то начинает проступать из темноты прошлого. Она, несомненно, окажется непростой. Достаточно вспомнить, насколько запутанна хотя бы та часть истории самого человека, которая нам известна. Начиная погружение в предысторию – как в нашу собственную, так и в неписаную историю других видов, – мы порой наивно надеемся найти простое объяснение сложнейших взаимодействий, происходивших в течение тысяч лет. Неудивительно, что наше представление меняется по мере проведения научных исследований и открытия новых подробностей. Работа по анализу ДНК таймырского волка и его древних и современных родственников показывает, насколько могут быть извилисты тропы, ведущие к началу процесса одомашнивания.

После того как дата происхождения собаки отодвинулась во времена ледникового периода, возник следующий вопрос: где именно люди впервые приручили волков? Произошло ли это в одном изолированном месте, откуда потом распространились домашние собаки, или же этот процесс происходил неоднократно в разных точках планеты? Возможно, найти ответ на этот вопрос не удастся, ведь одомашнивание волка началось около 40 000 лет назад, и после этого домашние собаки продолжали скрещиваться с волками, что имеет место и по сей день. Однако, вооружившись новейшими технологиями в области генетики, позволяющими вскрыть тайну древних и современных геномов, можно, по крайней мере, попробовать найти разгадку.

В поисках собачьей родины

Споры по поводу времени превращения волка в собаку не утихали долгое время, но не меньше противоречий вызвало определение места, где впервые был приручен волк. С одной стороны, генетические данные однозначно указывают на то, что собаки – это одомашненные серые волки. Но, с другой стороны, территория обитания этих хищников огромна и включает в себя сегодня большую часть Европы, Азию и Северную Америку; в доисторическом же прошлом ареал волка был еще более обширен. Так где же на этих бескрайних просторах человек и серый волк впервые заключили союз? Северную Америку можно исключить из вариантов сразу: человек появился здесь слишком поздно, уже после последнего ледникового максимума, чтобы успеть приручить первого волка. Анализ геномов волка и собаки дает дополнительные доказательства в пользу одомашнивания первых волков на территории Евразии. В генеалогическом древе псовых, построенном на основе анализа геномов, рано появляется ответвление, соответствующее расхождению североамериканского и евразийского волка, а также еще одно, более позднее ответвление, на этот раз – разделение евразийского волка и собаки. Что касается евразийского волка, то здесь вариантов несколько: и Европа, и Ближний Восток, и Восточная Азия претендуют на звание исторической родины домашней собаки.

Теперь, вероятно, вас уже не удивит, что генетики долго не могли прийти к согласию по данному вопросу. Первые исследования митохондриальной ДНК указывали на возможный единый источник происхождения в Восточной Азии. В пользу этой теории свидетельствовало сходство в необычном строении участка нижней челюсти у китайских волков и современных собак. Результаты комплексного анализа генома, казалось, тоже подтверждали существование единого источника, однако достаточно долго не удавалось точно определить место одомашнивания, поскольку у всех обитающих на территории Евразии волков прослеживалась одинаковая близость с современными собаками. Последующее исследование митохондриальной ДНК современных собак со всего мира на время решило вопрос. Оказалось, что существует четкая связь между всеми современными собаками – и древними европейскими собаками и волками. Археологические данные, казалось, подтверждали эту теорию. Кости древних собак находили в Восточной Азии и на Ближнем Востоке, но возраст самых старых образцов составлял всего лишь 13 000 лет, тогда как возраст останков доисторических собак, обитавших в Европе и Сибири, варьировался от 15 000 до 30 000 лет. Скорее всего, предками собак были волки, населявшие Европу в период плейстоцена (ледниковый период).

В 2016 году обнаружились новые доказательства. Было произведено тщательное исследование участка нижней челюсти, который, как полагали, свидетельствует о связи между тибетскими волками (Canis lupus chanco) и современными собаками – таким образом, это подтверждало версию азиатского происхождения домашней собаки. Строение венечного отростка челюсти, к которому крепится височная мышца, было сходным у тибетских волков и у современных собак: этот крупный отросток имел необычную крючкообразную форму и загибался назад. Однако более обширное исследование показало, что лишь у 80 % тибетских волков и 20 % современных собак наблюдается подобная особенность. Этот признак был слишком вариативен и непостоянен, чтобы на его основании сделать вывод об азиатском происхождении домашней собаки. Но после того, как этот морфологический фактор был отвергнут, опубликованные в 2016 году результаты нового генетического исследования опять разожгли дискуссию.

На этот раз генетики превзошли себя: они установили точную последовательность нуклеотидов в геноме собаки возрастом 5000 лет, останки которой были найдены в Ньюгрейндже, в широко известном археологическом памятнике неолита. Помимо этого, исследователи определили нуклеотидную последовательность в митохондриальной ДНК пятидесяти девяти других древних собак. Все эти данные сравнили с существующими данными о современных собаках, включая 80 полностью расшифрованных геномов и 605 наборов SNP. Прежде всего удалось установить, что собака из Ньюгрейнджа имела генетическое сходство с современными живущими на воле собаками, поскольку не подверглась суровому искусственному отбору, через который прошли все современные породы. И хотя ДНК указывала на то, что этот вид переваривал крахмал лучше, чем волки, он не мог бы сравниться в этом с современными псами.

Тем не менее по-настоящему внимание ученых привлек характер изменчивости, точнее, существующие отклонения. Еще одна современная порода, волчья собака Сарлоса, отличалась от других и располагалась на отдельной ветви генеалогического древа собак. И это неудивительно, поскольку данная порода была создана в 1930-х годах путем скрещивания немецкой овчарки и волка, так что это настоящий гибрид. Однако в ДНК обнаружилось еще одно свидетельство глубокого раскола, приведшего к расхождению двух групп: собак из Восточной Азии и собак из Европы и с Ближнего Востока. Именно геном собаки из Ньюгрейнджа эпохи неолита наиболее полно совпадал с геномом собак с западной части Евразии. Но анализ митохондриальной ДНК позволил сделать еще одно открытие: «генетическая подпись» большинства древних европейских собак отличалась от современных. В связи с этим ученые-генетики высказали предположение, что древних собак Европы в основном заменила более поздняя волна пришельцев с востока.

Едва улеглись споры, вызванные последним исследованием, как появилось еще одно, на этот раз посвященное геному не одной, а целых двух древних собак эпохи неолита, останки которых были найдены в Германии. Возраст первой составлял 7000 лет (5000 год до н.э., начало эпохи неолита), а второй – около 4700 лет (2700 год до н.э., конец эпохи неолита). Геном более древней собаки был очень похож на геном ирландской особи из Ньюгрейнджа. Прослеживалась, однако, и совершенно определенная родственная связь с собакой неолита, жившей несколькими тысячелетиями позднее, и с современными собаками. Признаков значительного замещения популяции в данном случае замечено не было. Но у второй собаки из Германии обнаружился другой загадочный признак родства, указывавший на вероятное скрещивание с собаками, пришедшими в Европу с востока. Возможно, это отголоски миграции людей, направлявшихся из степей на запад, в Северное Причерноморье, в период распространения в Европе ямной культуры. Ямники были кочевниками-коневодами, хоронившими мертвецов в огромных земляных курганах с глиняными кубками и жертвенными животными. Вполне вероятно, что люди привели с собой собак, но этот новый вид, скорее всего, смешался с европейскими псовыми, а не вытеснил их полностью. Исчезновение линии митохондриальной ДНК (которая представляет лишь крошечную часть генетического профиля организма) собаки из Ньюгрейнджа еще не означает, что этот вид был замещен другим. Такие исчезновения, выпадение определенных линий, происходят постоянно.

Но вернемся в эпоху до существования собаки Ньюгрейнджа, к источнику одомашнивания: что означает это разделение на восточную и западную группы в родословной собак? Существуют два вероятных объяснения. Возможно, собаки появились в одном месте, затем распространились повсюду и популяции разделились, генетически отдаляясь, что привело к созданию глубокого раскола. Либо было два разных источника и современные собаки ведут свой род от двух генетически различающихся популяций волков, одна из которых обитала где-то в западной части Евразии, а вторая – где-то в восточной. Для ответа на этот вопрос необходимо установить, когда произошло разделение популяции, и, как следствие, когда началось одомашнивание. Определение нуклеотидной последовательности генома двух немецких собак эпохи неолита позволяет более точно установить время основных событий. Помимо уже известных данных, ученые обнаружили следующее: четкое расхождение (дивергенция) между собаками и волками оформилось 37 000-42 000 лет назад. В таком случае разделение популяций на западную и восточную имело место 18 000-24 000 лет назад, уже после одомашнивания. Получается, наиболее вероятна теория единого источника происхождения собак с последующим разделением на две популяции. Однако пока остается неясным, где именно был впервые приручен волк. Единственная возможность разрешить этот спорный вопрос – изучить ДНК более древних собак, тех, что жили непосредственно в ледниковый период. Тем не менее до сих пор вопрос остается открытым. Согласно результатам анализа древней митохондриальной ДНК и данным археологических находок, собаки, скорее всего, имеют европейское происхождение, но информация, полученная при изучении генома современных и ранних собак, указывает на очаг одомашнивания в Восточной Азии, где, по-видимому, собаки существовали дольше, чем в каком-либо другом месте.

Естественно, точка в истории происхождения собаки до сих пор не поставлена. Тем не менее сколько всего нового мы узнали о ней за последние пять лет! Если первые результаты генетических исследований навели нас на неявные следы, оставленные разными линиями материнской митохондриальной ДНК, то новейшие технологии, такие как определение полной нуклеотидной последовательности генома, позволили увидеть более общую генетическую картину. У нас наконец-то появились ответы на так давно мучившие нас вопросы. Можно предположить, что в ближайшие годы наше видение прошлого претерпит новые изменения. Итак, мы уже знаем, что собаки ведут свое происхождение от волков, одомашненных, вероятно, где-то в Европе во времена, когда наши предки еще были кочующими охотниками-собирателями. Вскоре, возможно, у человечества появится более четкое представление о том, где впервые подружились человек и собака.

Но как же именно произошло приручение волка и насколько оно было намеренным? Нам привычно думать, что идея одомашнивания животных и растений появилась у наших предков около 11 000 лет назад в процессе так называемой «Неолитической революции», когда древние люди оставили примитивные занятия охотников-собирателей и стали вести оседлый образ жизни и превратились в земледельцев, установив власть над самими собой и над окружающей средой и заложив таким образом основы цивилизации. Это упрощенное видение во многом неправильно, прежде всего потому, что одомашнивание – это постепенный процесс, который, вероятно, был значительно менее осознанным для наших предшественников, чем всегда принято было считать.

Первая встреча

Остается лишь догадываться, как в ледниковом периоде сформировалась дружба между охотниками-собирателями и серыми волками. Скорее всего, это происходило, точнее, почти происходило множество раз в различных местах. Хрупкий союз между человеком и зверем создавался и тотчас же нарушался. Ведь история не скользит по рельсам к определенной цели. Она петляет, сбивается с пути и часто заходит в тупик (пусть и осознаем мы это, лишь оглядываясь назад). Но, в конце концов, как мы знаем благодаря данной человечеству возможности оценивать прошедшие события, подкрепленной научными исследованиями, по меньшей мере один такой союз человека и волка оказался успешным и со временем укрепился и превратился в стойкое и долгосрочное партнерство.

Кто кого выбрал, неизвестно. Инстинктивно нам может казаться, что наши предки, которые, несомненно, были хозяевами собственной судьбы, выбрали и подчинили себе волков, сознательно постепенно превратив их в собак. На самом же деле осознанное намерение имело мало общего с историей превращения некоторых диких особей в домашних собак. Возможно, все началось с легкой формы симбиоза, свободного партнерства, основанного на взаимном интересе, – это скорее похоже на историю, рассказанную в начале главы. А может быть, это волки проявили инициативу. При этом не стоит полагать, что у зверей был какой-то коварный, сложный план. Хотя бы потому, что волки все больше и больше времени держались поблизости от людей, пусть даже и подбирая из мусора объедки, со временем они могли заставить людей смириться со своим присутствием: сначала как соседей, потом – как соратников.

Успешное взаимодействие между двумя видами основывалось, скорее всего, на взаимной заинтересованности. И люди, и собаки – существа общественные, но это не единственная причина, поскольку многие животные, живущие в группах, так и не смогли сблизиться с человеком. Ни сурикатов, ни обезьян, ни мышей человек не приручил так, как волков. Меня не оставляла мысль о дополнительных объяснениях, каких-то особенностях поведения волков, которые способствовали бы развитию их дружбы с людьми. Чтобы разгадать эту загадку, мне нужно было познакомиться с волками поближе.

Высоко над поймой реки Северн по поросшему лесом хребту рыщет небольшая стая волков. Их всего пятеро, и все они – братья. Двум волкам по три года, остальным трем – четыре. Это обыкновенные (или серые) волки: поджарые, крепкие, с длинными лапами. Цвет их шкуры не так однообразен, как следует из названия вида: у волков коричневатые бока и множество черных пятен у хвоста. Сами хвосты у основания и на кончиках также черные. Щечная область и область подбородка у зверей белые, и по краю заостренных черных ушей – белый мех.

Стая неустанно патрулирует свою территорию: легкой рысью волки пробегают через лес, грациозно и без усилий перепрыгивая через стволы упавших деревьев. Иногда, испугавшись чего-то, они ускоряются до легкого галопа, но потом успокаиваются и ложатся на поляне. Во время дождя хищники укрываются в подлеске. Они питаются мясом лошадей, скота, кроликов и даже кур. Однако эти волки никогда не охотились на добычу крупнее сороки. В этом совершенно нет необходимости, ведь люди, которые присматривают за ними, кормят их мясом вдоволь. Эта стая волков живет в неволе в Уайлд-Плэйс – сельском отделении Бристольского зоопарка, в отдалении от всех, посреди диких просторов Южного Глостершира.

Мое знакомство с волками прошло с безопасного расстояния по ту сторону ограждения, зато в компании одной из сотрудниц зоопарка, Зои Гринхилл. Она прекрасно разбирается в волках, поскольку каждый день работает бок о бок с ними; на момент встречи она приучала волков жить в меньшем по площади загоне, где ветеринары могли бы проводить необходимые проверки. Этим, однако, общение волков с человеком ограничивалось, никто не собирался приручать этих зверей. Хоть волки и привыкли к присутствию Зои, они настороженно относятся к людям и легко пугаются резких движений и громких звуков. Кроме того, они побаиваются новых предметов в своем загоне: Зои рассказала, что им пришлось долго привыкать к нескольким недавно посаженным елям. Я поинтересовалась, все ли стаи такие нервные или это особенность молодых братьев, и Уилл Уолкер, ответственный за животных зоопарка Уайлд-Плэйс, объяснил, что все волки, которых он встречал, были также осторожны и недоверчивы.

«Мне довелось работать с тремя разными стаями в неволе, и я не помню, чтобы волки когда-либо сами подходили к человеку или чувствовали себя уверенно в его присутствии, – признался Уилл. – Мы общаемся с ними в загоне, всегда по двое сотрудников, на случай если что-то пойдет не так, но волки всегда держатся в стороне, на дальнем краю загона. Они не доверяют нам, иногда даже срыгивают еду и убегают».

«Здесь определенно кроется некая загадка, – предположила я. – Раз волки в природе побаиваются людей, как они смогли приблизиться настолько, чтобы потом стать ручными?»

«Конечно, они нервничают и, столкнувшись с человеком, разворачиваются и убегают прочь. Но с ними можно играть. Достаточно повернуться к ним спиной, побегать вокруг и спрятаться за деревьями в другом конце загона – они тут же несутся к тебе, задрав хвосты, излучая доверие. Но только повернешься к ним лицом, как их уже и след простыл. Волки, несомненно, любопытные животные, они увлеченно следят за происходящим, но смелыми их не назовешь».

Конечно, вполне можно предположить, что недоверие к человеку развилось у волков не так давно, хотя и в далеком прошлом люди, пусть и вооруженные копьями, а не ружьями, представляли для зверей серьезную опасность. Недоверие – важный для выживания инстинкт. Но что-то же заставило волков преодолеть осторожность. Уилл рассказал мне, что звери следуют за смотрителями во время утренних обходов. Пока люди идут вдоль ограждения, волки следуют в нескольких шагах позади по другую сторону ограды. Без сомнений, именно любопытство стало причиной первой встречи волка с человеком. Но поскольку охотники-собиратели постоянно перемещались, результатом любопытства были лишь отдельные короткие встречи: людям и волкам пока не представилась возможность развить продолжительные отношения.

В этот момент значительную роль сыграли изменения окружающей среды. Примерно 30 000 лет назад в горах Алтая природные изменения все больше подталкивали сообщества охотников-собирателей к оседлому образу жизни. Пока еще люди были кочевниками, однако они уже задерживались по нескольку месяцев на одном месте, прежде чем снова двинуться в путь. По мере увеличения степени оседлости росли возможности формирования более тесных отношений с дикими волками. Более того, мясо, добытое людьми на охоте, и остающиеся после раздела туши – все это притягивало хищников. В результате любопытство и голод постепенно одерживали верх над врожденной осторожностью, и волки стали все ближе подходить к людям. Возможно, на этот раз недоверие сыграло в пользу первых. Эти крупные и свирепые на вид звери – превосходные охотники. Поэтому, когда хищники выглядели не смелыми, а, наоборот, недоверчивыми, люди, вероятно, меньше пугались их и с большей готовностью терпели их присутствие. От осторожного общения к тесному партнерству – постепенно союз между двумя такими разными сообществами – людей и серых волков – становился крепче.

С того момента, когда некоторые волки стали проводить больше времени рядом с людьми, их будущее навсегда изменилось, как преобразились и сами животные. Недоверчивых, но дружелюбных волков люди терпели. Однако более непредсказуемым или даже агрессивным особям грозило изгнание или чего еще похуже. Таким образом, люди оказывали эволюционное давление на волков в своем окружении, и отбор ими наиболее дружелюбных и наименее агрессивных животных повлиял более чем на одну особенность поведения хищников.

Дружелюбные лисы и таинственные законы

В 1959 году русский ученый Дмитрий Беляев решил проверить на практике, каким образом искусственный отбор (направленный на конкретные особенности поведения животных) со временем приводит к изменениям видов. Ученый полагал, что основные черты характера сыграли ключевую роль в процессе одомашнивания: люди отбирали послушных от рождения волчат и безжалостно отвергали тех, что проявляли склонность к агрессии. Так начался известный опыт по одомашниванию другого, относительно близкого к волкам вида, а именно серебристо-черной лисицы, Vulpes vulpes. Отбирая в каждом поколении наиболее послушных особей и затем скрещивая их, Дмитрий Беляев и его команда пришли к выводу о том, что послушное поведение распространяется внутри популяции достаточно быстро. После шести поколений, прошедших строжайший отбор, ученые получили 2 % совершенно ручных лисиц. После десяти поколений цифра увеличилась до 18 %. После тридцати поколений уже половина всех особей были ручными. К 2006 году практически все лисы, участвовавшие в эксперименте, были очень дружелюбны к людям – совсем как домашние собаки.

Однако изменения затронули не только поведение лисиц. Некоторые из них так и остались серебристо-черными, зато другие особи стали рыжими. Это обычный цвет вида Vulpes vulpes, так что ничего удивительного здесь нет. Тем не менее появились и белые лисицы с черными пятнами, так называемая снежная (или грузинская белая / бакурианская белая) разновидность, совершенно новая, никогда ранее не встречавшаяся в природе. Интересно, что одомашненная снежная лисица внешне невероятно похожа на небольшую лисицеподобную овчарку. Встречались особи и серебристо-белого окраса с бурыми пятнами. У некоторых лисиц были висячие уши. Помимо этого, отмечались и изменения в строении скелета: укоротились лапы и морда, расширился череп. Более того, перестроился и репродуктивный цикл: если дикие лисицы спариваются раз в год, то у их ручных сородичей брачный период случался дважды в год ежегодно. Они и половой зрелости достигали раньше, чем дикие представители вида. Помимо выраженного дружелюбного отношения к людям и отсутствия агрессии, которые подлежали отбору в рамках эксперимента, у домашних лисиц стали наблюдаться и другие знакомые всем нам особенности поведения. Так, лисицы поднимали вверх хвост и виляли им. Они скулили и подвывали, требуя от человека внимания. Домашние лисицы обнюхивали и лизали своих хозяев и внимательно следили за жестикуляцией и направлением взгляда человека. Проводя отбор лисиц для доместикации, русские ученые-селекционеры в конечном счете получили целый ряд других характеристик, которые, казалось бы, шли в довесок, но при этом несомненно присущи домашним собакам.

Данный эксперимент по разведению лисиц показал, насколько быстро самые дружелюбные и наименее агрессивные волки из тех, что жили тысячи лет назад, могли становиться более ручными из поколения в поколение. При этом охотникам-собирателям не было необходимости производить искусственный отбор, как это делали русские ученые, оставляя, в соответствии со строгим протоколом, лишь 10 % самых дружелюбных особей для дальнейшего разведения. Возможно, среди волков – предшественников собак в определенной степени происходил самоотбор, ведь только самые дружелюбные волки могли выдержать непосредственное соседство с людьми. Волчья стая – это семья с тесными внутренними связями. Если один член стаи относился к людям терпеливо или даже дружелюбно, высока вероятность наличия и у других членов стаи тех же генов и особенностей поведения. Таким образом, целая стая волков или, по крайней мере, большая часть стаи могла заключить негласный союз с человеком. У ручных волков развивалась привязанность к людям, и они, скорее всего, обращали внимание на такие элементы человеческого общения, как жесты и взгляд. Собака может устанавливать зрительный контакт с человеком, в то время как волк на это не способен. Более того, собаки удивительным образом научились понимать подаваемые человеком сигналы. Как бывшая хозяйка наполовину дрессированного бордер-терьера, который редко выполнял мои команды, не так давно я была поражена способностью спрингер-спаниеля понимать мои знаки. Я гуляла со спаниелем по кличке Линни по берегу бухты Лох-Лонг в Шотландии. Я кинула собаке старый мячик, и он укатился на поросшие водорослями камни у кромки воды. Поскольку Линни отвлеклась и прозевала бросок, она вопросительно взглянула на меня. «Вон там!» – крикнула я и ткнула пальцем, думая, что придется все же самой лезть по скользким камням за мячом, но Линни точно проследила взглядом мой жест и быстро нашла мокрый мяч в расщелине. Когда она вернулась и принесла к моим ногам добычу, я была настолько же переполнена радостью, как и сама собака. Ведь Линни не просто поняла, что моя вытянутая рука – это сигнал, ей было известно его значение и то, как добыть мокрый и вонючий трофей. Эта собака, несомненно, была потомком собак с длинной родословной, которые не просто научились обращать внимание на подаваемые человеком сигналы, но и удивительно правильно их интерпретировать. Спрингер-спаниели – подружейные собаки, их задача – выгонять зверя и приносить охотнику дичь. Мокрый мяч заменил нам подстреленную утку. И тем не менее Линни с радостью принесла мне «добычу». Современные породы собак были выведены относительно недавно, в основном в результате пары столетий жесткого искусственного отбора. Но, несмотря на то что чудесная способность понимать жестикуляцию человека особенно выражена у спаниелей, основы такого поведения, вероятно, были заложены еще в давние времена. Первые домашние собаки, скорее всего, понимали сигналы со стороны человека, точно так же, как это делают сегодня беляевские лисицы.

Получается, у домашних собак (так же, как у ручных лисиц) сформировался целый ряд особенностей поведения, а также анатомических и физиологических черт, отличающих одомашненные виды от диких предков. Однако некоторые развившиеся после приручения черты не так уж и новы. Я была весьма удивлена, когда Уилл Уолкер поведал мне, что волки иногда виляют хвостами и он даже слышал пару раз, как они лают.

«Но лай для них исключительно знак тревоги, – уточнил Уилл. – Ограждение загона находится под напряжением, и, когда мы впервые запустили туда волков, им было любопытно, поэтому они исследовали забор, прикасаясь к нему, и лаяли. Казалось, что подает голос большая собака. Это был первый раз, когда я слышал волчий лай, причем очень четко. А хвостами они виляют, когда радуются; есть и другие знакомые признаки – все как у собак».

Данное рассуждение показалось мне очень логичным, в конце концов, собаки – это одомашненные волки. Многие знакомые нам особенности собачьего поведения не возникли из ниоткуда, по всей вероятности, они уже присутствовали у собачьих предков – диких волков. Конечно, у диких особей эти черты были не так выражены, тем не менее они уже имелись. По мере одомашнивания волка определенные особенности его характера отбирались человеком и, как следствие, распространялись более широко, в то время как остальные признаки были нежелательными и постепенно искоренялись.

С течением времени отношения между волком и человеком изменялись. Это была не просто жизнь бок о бок двух видов, терпящих соседство друг друга. Это был настоящий симбиоз, начало прекрасной дружбы. Когда волки стали приближаться к лагерю, человек перестал быть для них просто поставщиком еды. И сами люди теперь не просто мирились с присутствием волков, они стремились привлечь их, поскольку в обмен на пищу звери могли сослужить им службу. Например, они могли быть верными спутниками как взрослых, так и детей. В теориях одомашнивания эта причина упоминается редко, вероятно потому, что представляется исследователям надуманной или несерьезной, однако я уверена, что и она имела немаловажное значение. Ну и конечно, люди с радостью брали на воспитание волчат. Учитывая восторг, который мои собственные дети испытывают при виде щенят, нетрудно представить родителей времен ледникового периода, которые в конце концов так же поддаются уговорам своего чада.

Однако развлечение детей и сопровождение, несомненно, не основная выгода от содержания ручных волков. Громкий лай, который крайне редко использовался как сигнал тревоги среди диких волков, мог сыграть важную роль в развитии симбиоза между людьми и волками. Возможно, первые собаки помогали охотникам, сопровождая их и выслеживая или даже загоняя добычу. Когда человек занялся земледелием, собаки могли выполнять важную функцию защиты скота от хищников: медведей, гиен и – волков. Но задолго до этого, в эпоху ледникового периода, ручные волки могли охранять лагерь и подавать сигнал тревоги громким лаем, что, естественно, было очень полезно для человека.

Таким образом, лай и виляние хвостом не такие уж и новые навыки. Чтобы объяснить их наличие у собак, нам не придется искать какие-то новые мутации, поскольку эти особенности уже были у древних волков. Но если некоторые различия между волками и собаками мы можем объяснить подобным образом, то некоторые характерные черты волков и собак (или серебристо-черных лисиц и их экспериментальной одомашненной разновидности) настолько далеко отстоят друг от друга, что это кажется неосуществимым с точки зрения биологии. Интересно, что с той же самой дилеммой мы столкнемся, если сравним все современные породы собак. Их разнообразие поистине потрясает: от чихуахуа до чау-чау, от далматинов до динго – такого богатства различий дикая природа не знает.

Еще Дарвин интересовался удивительным разнообразием домашних собак. Он объяснял это явление происхождением пород от нескольких разных видов диких псовых, однако сегодня нам известно, что предками собак были представители одного-единственного вида: серого волка, Canis lupus. В какой-то степени эта уверенность еще больше осложняет поиск ответа на вопрос о том, чем объяснить многообразие современных пород собак. Размышляя о его причинах, Дарвин предположил, что изменчивость могла быть результатом влияния различных факторов окружающей среды на оплодотворение или на развитие эмбриона. Ученому было известно, что некоторые особенности передаются по наследству, однако он не знал, как именно это происходит. И ему была очень по душе идея о том, что эти факторы окружающей среды – процесс воспитания, если можно так сказать, – сыграли в данном случае значительную роль.

В начале XX века научное сообщество вновь открыло для себя труды монаха и ученого предыдущего столетия Грегора Менделя, который сделал большой шаг вперед в понимании того, каким образом передаются по наследству определенные признаки; именно работы Менделя создали основу для зарождающейся науки генетики. Объединив данные наблюдений натуралистов с дарвиновской теорией естественного отбора, генетика помогла объяснить, как происходит процесс эволюции. Слияние этих разных областей биологии было описано в 1942 году Джулианом Хаксли, внуком одного из ярых сторонников Дарвина, Томаса Генри Хаксли, в книге «Эволюция. Современный синтез» (Evolution: The Modern Synthesis). Но рождение этого синтеза далось непросто.

По мнению Хаксли, в конце XIX века дарвинизм зашел в тупик из-за излишнего увлечения теорией и идеями адаптации. Каждая особенность организма была представлена как адаптация, доведенная до совершенства благодаря естественному отбору. Дарвинизм стал походить на естественную теологию, только на этот раз место верховного божества, творца, занял процесс естественного отбора. В то же время появлялись новые биологические дисциплины, такие как генетика, наука о наследственности. Экспериментальная генетика и эмбриология, казалось, вступают в противоречие с классическим дарвинизмом.

«К зоологам, придерживающимся теории Дарвина, – писал Хаксли, – сторонники новых дисциплин, таких как цитология, генетика [механика развития] или сравнительная физиология, относились с презрением, называя их отсталыми теоретиками». Но постепенно, между 1920 и 1940 годами, эти идеи стали сходиться и формировать более логичную картину:

Противоборствующие лагеря пришли к согласию, когда одновременно с объединением молодых отраслей биологии произошел их синтез с классическими дисциплинами: связующим звеном стало учение Дарвина… За последние двадцать лет, после долгого периода последовательного развития дисциплин в относительной изоляции друг от друга, биология как наука стала более единой… Одним из главных результатов стало возрождение дарвинизма.

Идеи, отраженные в «Современном синтезе» составляют основу современной эволюционной биологии. Нам известно, что за постепенными изменениями, происходящими внутри вида, стоят главным образом случайные мутации. Отбор – естественный либо искусственный – действует затем на эти мутации неслучайным образом, сохраняя благоприятные и отсеивая вредные. И тем не менее разнообразие домашних видов, в частности пород собак, кажется, так велико, что его невозможно объяснить только накоплением изменений в генах с течением времени, простой взаимосвязью между новыми случайными мутациями и действием селекции. Отбор может привести к быстрому распространению в популяции полезных генов (и соответствующих признаков), однако он не может увеличить частоту возникновения мутаций. Несомненно, Дмитрий Константинович Беляев полагал, что причиной изменений, которые он наблюдал у своих все более ручных лисиц, были не просто мутации в ДНК, а что-то еще. Объяснению не поддавалась не только быстрота изменений, но и удивительное сходство между одомашненными серебристо-черными лисами и собаками. Невозможно было поверить, что все появлявшиеся у лисиц черты – от висячих ушей до виляющего хвоста – происходили из новых мутаций, а совпадение с характерными особенностями собак было чисто случайным. Также казалось маловероятным, что каждый признак возникал обособленно. Вместо этого логичным было предположить, что одно-два генетических изменения имели более далеко идущие последствия, поскольку существует определенная иерархия генов: одни гены контролируют другие.

Однако обладать конкретным геном недостаточно, ведь их можно включать и выключать. Дмитрий Беляев выдвинул гипотезу о том, что гены, контролирующие изменчивость поведения, также играют важную роль в регуляции в процессе развития организма, то есть влияют на цепочку других генов, включая или выключая их. Российские ученые, продолжавшие эксперимент Беляева, предположили, что эти гены могли быть связаны с гормоном кортизолом, который регулирует реакцию организма на стресс, а также с нейротрансмиттером серотонином. В крови ручных лисиц уровень содержания кортизола был очень низким, а концентрация серотонина в мозге, наоборот, повышенной. Низкий уровень кортизола наблюдается и у других домашних животных, а высокое содержание серотонина обычно связывают с подавлением агрессии. Но самое важное – возможное влияние этих двух биологически активных веществ на развивающийся плод.

Российские ученые предположили, что материнский кортизол и серотонин могут влиять на экспрессию множества других генов в период развития эмбриона и даже после рождения малыша во время выкармливания лисят. Выбирая для размножения особенно послушных лисиц, исследователи могли отбирать особей с определенными вариациями некоторых основных генов, связанных со стрессоустойчивостью и пониженной агрессией. Это значит, что следующее поколение лисиц в период внутриутробного развития подвергалось воздействию гормонов стресса в необычной концентрации, это, в свою очередь, особым образом влияло на процесс включения и выключения генов у развивающегося плода: так, как обычно не происходит в живой природе. Таким образом, программа развития эмбриона, более или менее устоявшаяся в условиях естественного отбора, была нарушена, что привело к невиданному разнообразию среди одомашненных серебристо-черных лисиц. Исследователи предположили, что всего несколько генетических вариантов могли привести к появлению множественных эффектов: различных окрасов, а также таких странных признаков, как висячие уши и даже загнутые хвосты. Другие исследователи предположили, что изменения концентрации тиреоидных гормонов – и в соответствующих генах – могут вызвать такие же масштабные последствия: значительно изменить реакцию на стресс, послушание, размер тела и цвет меха у многих особей в популяции. Поэтому искусственный отбор по определенному признаку, скорее всего связанному с генами, регулирующими стрессоустойчивость и послушание, мог приводить к изменению целого ряда других особенностей.

Лишь недавно ученым удалось выявить некоторые гены, которые могут вызывать такое разнообразие изменений, и они пытаются понять, как данный процесс происходит на молекулярном уровне. Генетики поставили перед собой цель обнаружить в геноме собаки особые участки, специфические фрагменты ДНК, сохраняющие следы влияния селекции. Это непростая задача. Запутанная история популяций домашних собак – миграции, вымирание отдельных популяций, скрещивание с другими видами или генетическая изоляция – осложняют работу исследователей. Тем не менее некоторые фрагменты генома значительно отличаются от остальных; в восьми из двадцати наиболее хорошо изученных участков содержатся гены, определяющие важные неврологические функции. Ученые уже установили, что один из них влияет на социальное поведение и окрас животного. Этот ген кодирует сигнальный белок агути (Agouti Signalling Protein gene, ASIP). Данный белок переключает меланоциты – продуцирующие пигмент клетки, содержащиеся в волосяных фолликулах, – на выделение более бледной формы пигмента меланина, а это как раз определяет интенсивность окраски меха на отдельных участках. Помимо этого, белок агути также оказывает воздействие на метаболизм жиров, а исследования на мышах показали, что он влияет на агрессивность животного. На примере одного этого гена становится прекрасно видно, как искусственный отбор определенных особенностей поведения может привести к побочным изменениям пигментации и метаболических процессов. Однако некоторые признаки, которые наследуются вместе, могут кодироваться разными генами, расположенными в хромосомах в непосредственной близости друг к другу. Строгий положительный отбор особей с особым признаком, особым геном, часто означает, что соседние с ним гены идут в комплекте.

Идея о том, что различные признаки могут быть как-то связаны между собой и наследоваться вместе, существовала достаточно давно, еще до появления самой генетики. Это явление носит название плейотропии (от греч. «множество характеристик»); термин был введен в начале XIX века. В «Происхождении видов» Дарвин писал: «…отбирая и тем самым усиливая какую-нибудь особенность, почти, наверное, неумышленно модифицирует и другие части организма на основании таинственных законов корреляции». Сегодня эти законы уже не кажутся нам такими загадочными, ведь мы знаем, что различные признаки связаны как генетически, так и процессом развития. Более того, по крайней мере в некоторых случаях ученым известна точная причина корреляции, например как в случае сигнального белка агути и его множественных эффектов в организме. Когда селекция постоянно сводит вместе определенные наборы генов, плейотропией в сочетании с концепцией дестабилизирующего отбора в основном можно объяснить, почему у собак наблюдается бо́льшая изменчивость, чем у волков, несмотря на то что генетически эти два вида очень похожи. Новые мутации могут вызывать множественные – плейотропные – эффекты, затрагивающие целый ряд особенностей организма. А в некоторых случаях, вероятно, чтобы запустить процесс, даже не требуется очередная мутация – достаточно создать нетипичную для живой природы комбинацию наборов генов. Это собьет программу развития и приведет к появлению новых, любопытных разновидностей. Вполне вероятно, что даже среди первых собак, задолго до появления современных пород, наблюдалась большая изменчивость, точно так же, как и среди одомашненных серебристо-черных лисиц.

Возможно, первоначальное приручение волков прошло не так быстро, как одомашнивание диких серебристо-черных лисиц, завершившееся всего за полвека, но все же достаточно быстро. При этом практически все новые теории относительно лежащего в основе приручения молекулярного механизма ссылаются на плейотропию. Каскадный дестабилизирующий эффект определенных генетических вариаций, изначально отобранных по принципу их влияния на послушание и реакцию животных, мог приводить к широкому и, вероятно, быстрому распространению изменений на уровне анатомии, физиологии и особенностей поведения. Таким образом, этот сложный и невероятный переход от дикого животного к ручному внезапно представляется значительно более простым и возможным. Может быть, имело место огромное множество случаев превращения волков в собак или почти собак, даже если нам удается обнаружить генетические следы всего лишь одного-двух опытов по приручению, приведших к появлению существующих по сей день разновидностей.

Резкое похолодание во время последнего ледникового максимума, примерно 21 000-17 000 лет назад, серьезно повлияло на фауну Евразии. Всю Европу накрыл ледник, в Сибири было очень холодно и сухо. Многие разновидности, а порой и целые виды животных вымерли. Вполне можно предположить, что эта экологическая катастрофа привела к резкому сокращению числа экспериментов по доместикации волков. А по мере приближения ледникового максимума наличие объедков на границах людских поселений могло быть серьезной приманкой для некоторых волчьих стай.

Все, включая людей, страдали от холода. Пусть некоторые разновидности древних собак и вымерли, ученые утверждают, что собаки могли сыграть решающую роль для выживания охотников-собирателей на пике последнего ледникового периода. Возможно, здесь кроется разгадка того, как современный человек пережил последний ледниковый максимум, погубивший неандертальцев? Это очень хорошее и привлекательное объяснение, но я его побаиваюсь. Мне кажется, это слишком просто. История – сложная штука, и, выдвигая гипотезы, человек должен быть осторожен с утверждениями, особенно когда невозможно проверить идеи на практике. Тем не менее нет оснований сомневаться в том, что собаки помогли выжить и добиться успеха отдельным племенам охотников-собирателей.

По всей Европе находят окаменелые останки домашних собак, живших после ледникового периода. Так, кости возрастом около 8000 лет обнаруживают в раскопках от запада Европы до востока Азии. Как уже упоминалось, данные последних генетических исследований древних и современных собак указывают на единый источник их происхождения, поэтому маловероятно, что все собаки эпохи голоцена происходили от местных популяций волков и были одомашнены независимо друг от друга. Вместо этого логично предположить, что собаки пришли вместе с переселявшимися людьми или привозились местными племенами издалека.

Доисторические собаки все еще очень походили на волков, по крайней мере судя по их скелетам. Но уже тогда, если основываться на результатах эксперимента с ручными русскими лисицами, видимо, появилось разнообразие окраса, закрутился баранкой хвост, повисли уши. Анализируя останки возрастом 8000 лет, найденные при раскопках в датском Свердборге, ученые установили, что в те времена существовали три типа собак разных размеров. Получается, уже тогда, на раннем этапе, наблюдалась некоторая дивергенция, возможно предшествовавшая последующему разделению на породы. Возможно, доисторический человек уже пытался вывести собак с определенными характеристиками: например, собак для охраны и пастушьих собак, собак, способных идти по следу или даже тянуть сани.

Разделение на породы

Когда появилось и распространилось земледелие, собаки стали еще более популярны. По мере изменения пищевых предпочтений человека менялись и вкусы собак. Первые собаки были мясоедами, хотя, как утверждает одно исследование, они ели мясо, отличное от пищи своих братьев-волков. Исследование костей возрастом 30 000 лет, найденных в Пршедмости, в Чехии, показало, что псовые, предполагаемые собаки эпохи палеолита, питались мясом оленей и овцебыка, в то время как волки охотились на лошадей и мамонтов. Как только люди занялись земледелием, меню собак значительно изменилось. Скорее всего, деревенским собакам было чем поживиться среди отбросов, оставляемых теперь оседлыми людскими сообществами.

У большинства современных собак в организме содержится множество копий гена, кодирующего амилазу – фермент для переваривания крахмала. Чем больше копий этого гена у животного, тем больше амилазы производит его поджелудочная железа: полезное свойство для того, кто ищет пропитание на деревенской помойке или подъедает остатки с человеческого стола. Со временем собаки становились менее плотоядными и более травоядными, как и их человеческие друзья. Но у современных собак количество копий гена амилазы сильно варьируется. В большинстве случаев данное различие связано с породой собак. На это есть несколько причин. Установив, что такая изменчивость не случайна, ученые задались вопросом: а не связана ли она с филогенезом – «семейной историей» собачьих пород? Однако эта теория не подтвердилась. Далее исследователи предположили, что скрещивание с волками могло привести к снижению числа копий гена амилазы у некоторых пород, но и на этот раз не смогли дать четкого объяснения. Остается полагать, что количество копий гена амилазы отражает различия в пищевых предпочтениях древних собак.

Анализ изотопов углерода и азота в образцах костей древних собак раскрыл исследователям рацион доисторических животных и продемонстрировал его разнообразие. Известно, например, что около 9000 лет назад в Китае 65–90 % рациона собак составляло просо. При этом 3000 лет назад на корейском побережье они поедали морских млекопитающих и рыбу. В различных местах собаки сталкивались с теми или иными сложностями поиска пищи. Со временем соответственно у них менялся набор генов.

Подобные изменения генома, приводящие к повышению числа копий определенного гена, происходят из-за ошибок в ходе мейоза – особого процесса клеточного деления, в результате которого образуются яйцеклетки и сперматозоиды (в них содержится одинарный набор хромосом, в отличие от других клеток организма, в которых заключен двойной набор хромосом). Во время мейоза хромосомы объединяются в пары, а затем в каждой паре происходит обмен участками ДНК (кроссинговер). Ошибки, возникающие при кроссинговере, могут привести к дупликациям гена в одной хромосоме. Если такая ошибка происходит, то увеличивается вероятность ее повторения в следующем поколении, также в процессе мейоза, при формировании яйцеклеток или сперматозоидов. Присутствие двух копий гена в одной хромосоме и одного гена в другой повышает вероятность ошибочного спаривания хромосом и дупликации гена. Таким образом, эта ошибка приводит к увеличению числа копий конкретного гена, и если вызванное изменение оказывается полезным, то в отношении такого изменения будет действовать положительный отбор.

По всей видимости, собак можно разделить на две группы: у одних очень небольшое число гена амилазы, у других – множество копий. Среди современных пород к группе с самым низким числом копий гена – всего две, как у волков, – относятся сибирские хаски, гренландские ездовые собаки и австралийские динго. При этом распространение по миру собак с высоким числом копий гена амилазы весьма точно совпадает с расположением сельскохозяйственных районов, где древний человек занимался земледелием. Порода салюки, ведущая свое происхождение с Ближнего Востока, где впервые стало развиваться земледелие, может похвастаться рекордным числом копий этого гена – двадцать девять! Однако изменение числа копий гена происходило не сразу: так, у собак эпохи неолита было не так много копий гена амилазы, как у их потомков, живших бок о бок с фермерами.

Именно в эпоху неолита, когда человек превратился в земледельца, собаки впервые распространились за пределы Евразии. Они следовали по планете за сельским хозяйством. В Африке к югу от Сахары собаки появились в начале неолита, 5600 лет назад, и еще через 4000 лет добрались и до юга Африканского континента. Останки собак возрастом около 5000 лет археологи находят в Мексике, именно тогда там появились первые земледельцы, но на крайний юг Южной Америки собаки попали только спустя 4000 лет. Исследования митохондриальной ДНК позволяют предположить, что эти ранние американские разновидности собак были позднее полностью вытеснены после колонизации Америки европейцами. Однако, судя по последним данным анализа полного генома, история развивалась иначе: европейские собаки, приехавшие с завоевателями из Старого Света за последние 500 лет, на самом деле смешались с местными разновидностями собаки в Новом Свете.

Так хорошо известные нам современные породы возникли значительно позже. Они сформировались сравнительно недавно, и их история отражена в собачьем геноме. Некоторые признаки указывают на прохождение популяцией предков собак через два «бутылочных горлышка»: одно из них совпадает с началом одомашнивания, а второе – с появлением современных пород, всего около 200 лет назад. Заводчики стали уделять особое внимание отбору конкретных качеств, добиваясь удивительного послушания собак, незаменимых помощников человека на охоте и при выпасе скота. Но возможность использовать искусственный отбор для формирования самых различных черт соблазняла многих, поэтому создавались породы определенных форм, размеров, окрасов и текстур. Морфологическое разнообразие современных пород собак гораздо богаче, чем у всех остальных представителей семейства псовых, включающего лисиц, шакалов, волков и собак.

Сегодня существует около 400 пород собак, и большинство из них, во всем своем невиданном разнообразии, появились лишь в XIX веке. Именно тогда стали применять методы строжайшего отбора для выведения и сохранения пород, признаваемых собаководческими клубами. Самые старые породы, располагающиеся ближе к основанию собачьего генеалогического древа, встречаются там, где на самом деле собаки появились не так давно. Так, на островах Юго-Восточной Азии собаки поселились лишь 3500 лет назад, а в Южной Африке – около 1400 лет назад, но именно в этих местах до сих пор можно встретить ряд «генетически древних» пород, например басенджи, новогвинейскую поющую собаку и динго. Эта закономерность доказывает, что данные разновидности собак жили в изоляции дольше, чем какие-либо другие породы. Более древнее происхождение не означает, что эти разновидности первыми отделились от общего древа, скорее, оставаясь на периферии, они лучше, чем другие, сохранили свое генетическое своеобразие.

С помощью анализа геномов различных пород собак удалось создать очень подробное генеалогическое древо псовых. Внутри этого древа выделяют двадцать три кластера, или клада[5], каждый из которых объединяет несколько ветвей древа, представляющих группу близкородственных пород. Один из кладов, к примеру, составляют европейские терьеры, другой – бассеты, фоксхаунды и оттерхаунды, а также таксы и бигли. Спаниели, ретриверы и сеттеры также образуют тесный кластер. Строгий контроль со стороны заводчиков отдалил эти кластеры друг от друга, однако в геноме некоторых пород присутствует ДНК двух или более кластеров, что отражает недавние скрещивания собак с различными характеристиками для выведения новых пород. Например, мопсы, как и ожидалось, генетически связаны с другими азиатскими комнатными собаками, однако эта порода также входит в кластер европейских комнатных собак. Это дает основание предположить, что мопсов завезли из Азии, а затем скрестили с европейскими собаками для создания комнатных пород. И хотя данные генетических исследований указывают на то, что последние 200 лет создавались исключительно отдельные породы, также ясно, что эти породы не происходят от гомогенной популяции, поскольку отбор по желаемым признакам уже разделил собак на типы, соответствующие определенным функциям, и эти старые различия легли в основу двадцати трех кладов, на которые разбито генеалогическое древо собак.

Многие породы, считавшиеся древними, как оказалось, воссоздали лишь недавно. Например, волкодавов, как понятно из названия, использовали для охоты на их диких родственников, и очень успешно. К 1786 году в Ирландии не осталось ни одного волка и отпала потребность в самих волкодавах. К 1840 году вымерли и ирландские волкодавы. Но затем капитан Джордж Августус Грэхем, шотландец, живший в Глостершире, возродил породу «ирландского волкодава», выведя этого, как он полагал, волкодава, от одной из разновидностей шотландских борзых. Современная популяция ирландских волкодавов берет свое начало от небольшой группы особей, которых, как и в случае многих других пород, скрещивали между собой. С одной стороны, данный метод позволяет сохранить характерные особенности породы, с другой стороны – увеличивает риск развития определенных заболеваний, в которых большую роль играет наследственность. Поэтому примерно у 40 % ирландских волкодавов встречаются проблемы с сердцем, а 20 % страдают от эпилепсии. И это не единственный пример наследственных болезней. Многие породы собак в XX веке оказались на грани вымирания в результате двух мировых войн, и их популяции были восстановлены посредством скрещивания с другими разновидностями собак. Впоследствии строгая селекция с использованием близкородственного скрещивания привела к генетическому обеднению пород и возрастанию риска заболеваний: от болезней сердца и эпилепсии до слепоты и некоторых видов рака. Конкретные породы имеют предрасположенность к тем или иным недугам: так, далматинам угрожает потеря слуха, лабрадоры страдают от проблем с тазобедренными суставами, а у кокер-спаниелей нередко развивается катаракта.

И пусть сегодня породы редко скрещиваются друг с другом, по их ДНК видно, что когда-то между породами или предшественниками пород существовал интенсивный обмен генами (перенос генов). Так, породы собак из разных стран разделяют многие общие особенности и гены, что указывает на возможное скрещивание в прошлом. Например, мексиканскую голую собаку и китайскую хохлатую собаку объединяет отсутствие шерсти и некоторых зубов, и у обеих пород эти особенности вызваны одинаковой мутацией в одном гене. Вероятность того, что в двух отдельных популяциях этот ген мутировал совершенно одинаково, ничтожно мала. Скорее всего, сходство их черт и генетической подписи говорит об общих предках. Другой пример: у такс, корги и бассетов очень короткие лапы. У них, как и еще у шестнадцати других пород, одинаковая генетическая подпись, которая связана с карликовостью, вызванной вставкой дополнительного гена. Вероятнее всего, этот ген появился лишь однажды, у древних псовых, задолго до появления современных коротколапых пород.

Генетические исследования предоставляют нам удивительную возможность понять историю эволюции собак: от исключительного многообразия, появившегося в результате отбора наиболее послушных особей и связанного с плейотропным действием генов до выведения в современных породах конкретных особенностей, отвечающих определенной функции. Мы можем увидеть, как отдельные мутации и связанные с ними признаки появились у древних собак, а затем, значительно позже, были унаследованы их потомками и получили широкое распространение, создав хорошо известные нам сегодня породы. Поскольку близкородственное скрещивание привело к повышению риска заболеваний, сегодня ученые-генетики также стремятся установить основные причины самых частых болезней и, если получится, снизить риск их развития посредством еще более тщательной селекции и продуманных скрещиваний с неблизкородственными собаками, основанных на определении генотипа.

На самом деле некоторые породы скрещивали не просто с другими разновидностями домашних собак, но и просто с другими биологическими видами. Таким необычным образом появилась волчья собака Сарлоса, созданная в 1935 году после скрещивания самца немецкой овчарки и самки обыкновенного волка. Автор породы, голландский селекционер Линдерт Сарлос, надеялся, что гибрид будет обладать более свирепым характером и станет отличной рабочей собакой, но вместо этого получилось кроткое и осторожное существо. Собака Сарлоса – прекрасное домашнее животное для семьи, ее используют как собаку-поводыря и собаку-спасателя. Еще одна порода, чехословацкая волчья собака, также родилась благодаря скрещиванию немецкой овчарки с волком, произведенному в 1955 году в Чехословакии. Чехословацкая волчья собака, первоначально выведенная для военной службы, сегодня используется в поисково-спасательных операциях, и все больше людей решают завести ее в качестве питомца. У Уилла Уолкера как раз такой волкодав, по кличке Буря. «Она так же дружелюбна, как любая другая собака. Буря с любовью относится к любому, с кем она встречается, будь то другая собака или человек», – поделился Уилл. При этом представители данной породы – отличные сторожевые собаки. «Она лает на все, всегда готова защищать меня и наш дом». – «Знаете, – заметила я, – это совсем как волки, которые охраняли лагеря древних охотников-собирателей!»

Однако растущая популярность волкодавов (не в последнюю очередь связанная и с появлением этих потрясающих псов в сериале «Игра престолов») одновременно вызывает все большие споры относительно того, насколько эта порода подходит на роль домашних любимцев. Крайне важно различать животных, полученных недавно путем гибридизации, и установившиеся породы собак, такие как волчья собака Сарлоса или чехословацкая волчья собака, в которых в генетическом отношении больше от собаки, чем от волка. Тем не менее некоторые заводчики гибридов собаки и волка, предлагая животных, представляют их как продукт более поздних скрещиваний, что вызывает опасения в связи с возможным диким и непредсказуемым их поведением.

В США был целый ряд случаев смертельного нападения на детей гибридов волка и собаки, и содержание таких зверей во многих штатах запрещено. Другие штаты разрешают держать гибридов при условии, что скрещивание видов, в результате которого они появились, произошло как минимум пять поколений назад. В Соединенном Королевстве считается опасным заводить гибридов в первом и втором поколении, данное положение даже включено в Закон об опасных домашних животных, который регулирует также содержание таких зверей, как лев и тигр. Может показаться странным, что заводчики стремятся выставить щенков более «волчьими», но, в конце концов, дикость – визитная карточка этой породы. А поскольку покупатели ищут особей с высоким процентом «волчьего» и «свирепой внешностью» и готовы расстаться с 5000 фунтов стерлингов, чтобы наконец почувствовать себя Джоном Сноу, гибриды волка и собаки хорошо продаются. Узнать, какая доля волка осталась в животном, родившемся через несколько поколений после межвидового скрещивания, непросто. В первом поколении соотношение генов равняется 50:50, но после перетасовки ДНК при формировании яйцеклеток и сперматозоидов все меняется, и у щенков второго поколения количество генов волка может достигать 75 % или сокращаться до 25 % от всего генома. Существует также вероятность, что выдаваемые за «гибрид волка и собаки» животные никакие не гибриды, а результат скрещивания немецкой овчарки, хаски и маламута, известных своей волчьей внешностью, для создания собак, еще более напоминающих волков. Без исследования генотипа определить долю волчьей природы гибрида через несколько поколений после гибридизации не представляется возможным. И даже измерив эту долю с помощью генетических методов, трудно предположить, в какой степени она может влиять на поведение конкретной особи.

И это не единственный источник опасений, связанный с гибридами волка и собаки: помимо прочего, гены собак все больше проникают в геном волка. Генетические исследования показали, что у 25 % евразийских волков среди предков были собаки. Это настораживающая тенденция для сохранения вида: не приведет ли вливание собачьих генов к проблемам у Canis lupus? Тем более сейчас, когда популяции волков в Европе сокращаются в результате охоты и разрушения среды обитания.

С другой стороны, гибридизация может послужить и источником полезных генов и черт. Взять, к примеру, североамериканских волков: черный окрас меха сформировался у них после скрещивания с домашними собаками несколько веков, если не тысячелетий, назад. В большинстве случаев гибриды рождаются после спаривания между самцами бродячих собак и самками волков, но при недавнем исследовании обнаружилось, что у двух латвийских гибридов волка и собаки есть собачья митохондриальная ДНК. Она наследуется исключительно от матери, поэтому единственный способ ее попадания в волчий геном – спаривание самок собаки с самцами волка. После проникновения собачьих генов в популяцию волка изъять их крайне трудно. Некоторые гибриды внешне напоминают собак, но большинство выглядят как обыкновенные волки. Поэтому специалисты считают, что лучший способ сократить гибридизацию – уменьшить число бродячих собак. Ведь как только они спарятся с дикими волками, действовать будет уже поздно.

Гибридизация поднимает целый ряд вопросов. Она затрагивает ряд биологических проблем, связанных с целостностью вида и вероятностью смещения границ «неприкосновенных» видов в результате межвидового скрещивания. Если скрещивание происходит часто и рождается плодовитое потомство, значит ли это, что границы вида слишком узкие? Сейчас эта проблема широко обсуждается. Но на самом деле специалисты по классификации, в задачу которых входит присвоение названий и установление границ вида, вовсе не так строги, как нам кажется по прочтении учебников по биологии. Виды – это лишь короткие расходящиеся эволюционные ветви (иногда сближающиеся). Главный критерий для установления вида – существование распознаваемых отличий от ближайших родственников на древе жизни. Но иногда живые организмы выделяют в отдельный вид просто потому, что так удобно человеку, в особенности когда речь идет о присвоении разных видовых названий одомашненным животным и их диким предкам.

Потенциал гибридизации ставит перед нами и вопросы этического порядка, когда мы говорим о «загрязнении» диких видов генами одомашненных. Приручив животных, мы теперь изо всех сил стараемся сохранить всех их выживших близких родственников. Не цепляемся ли мы в этом случае за идею о чистоте видов, которой в природе не существует? Это непростой вопрос, но ответ на него будет все более необходим по мере роста населения Земли и процветания популяций животных, с которыми человек когда-то заключил союз. Ситуация очень непростая. Став дружелюбными, полезными и даже незаменимыми для человека, прирученные нами виды обеспечили себе будущее. Но вместе мы представляем угрозу для всей дикой природы.

Кажется, лучший способ для человека и волка сосуществовать на одной планете – избегать друг друга. Когда-то наши предки научились терпеть соседство с волками и впоследствии смогли их приручить. Вероятно, сегодня волки от природы больше опасаются человека, чем древние волки. Человек сильно изменил этого дикого зверя, превратив его в домашнюю собаку, но и дикие волки за это время могли измениться. Преследование волков и охота на них действовали фактически как давление отбора: выживали лишь те волки, что держались подальше от человека. Сегодня волки, ставшие более боязливыми и избегающие нашего общества, скорее всего, являются результатом отбора со стороны человека, точно так же, как и домашние собаки.

Генетические исследования серых волков и собак дают основание предположить, что разновидность волков, от которых произошли наши домашние собаки, на сегодняшний день вымерла. Во время последнего ледникового максимума выживать было непросто, поэтому это вполне возможно. Но можно посмотреть на генеалогическое древо псовых и с другой стороны: что, если эта разновидность волков вовсе не вымерла, а, наоборот, представляет собой самую мощную ветвь генеалогического древа – собак. С точки зрения генетики собаки и есть серые волки. Большинство ученых относят их к виду серого волка, Canis lupus, считая, что собаки не составляют, как полагали ранее, отдельный вид Canis familiaris, а всего лишь подвид Canis lupus familiaris.

Тогда получается, что так хорошо известные нам терьеры, спаниели и ретриверы… по сути своей – волки. Но гораздо более дружелюбные – всегда готовые вилять хвостом и лизать руки – и в целом менее опасные, чем их дикие собратья.

2. Пшеница

Triticum

История… прославляет поля сражений, где человек встречает свою смерть, и не считает достойными упоминания вспаханные поля, обеспечивающие его процветание; ей известны имена всех внебрачных детей королей и нет дела до происхождения пшеницы. Такова безумная человеческая натура.

Жан Анри Казимир Фабр, французский ботаник XIX в.

Призрак в земле

Восемь тысяч лет назад семечко упало в плодородную почву недалеко от побережья на северо-западе Европы. Оно прибыло издалека. Семечко не прилетело ни с ветром, ни в клюве или желудке птицы. Оно попало на берег с лодки. Это семечко было частью ценного груза, но из-за крошечного размера выпало на землю на лесной поляне, и никто даже не заметил.

Семечко начало прорастать. Из него появились побеги и длинные листья. Но окружающие новое растение сорняки оказались сильнее. Чужеземец так и не смог произвести собственные семена. Он вскоре умер. Но в земле остался его призрак. Даже после того, как сапротрофные грибы и бактерии старательно уничтожили последние следы пришельца, несколько молекул экзотического растения уцелело. С каждым годом слой почвы, в котором они находились, уходил все глубже, по мере того как росла лесная подстилка. Затем деревья исчезли, и их место заняли осока и тростник. Они росли, отмирали и постепенно сгнивали. Уровень воды в море поднимался, и тростниковые заросли сменились критмумом и сведой[6]. Прибывающая вода приносила с собой мелкую осадочную породу, образуя слой ила поверх торфа. Еще некоторое время илистый берег затапливало лишь весной, при сильном приливе. Затем вода стала появляться здесь дважды в день. Наконец суша оказалась под водой, и даже сведа больше здесь не росла. Уровень воды все увеличивался, сюда даже доходили волны. Но молекулярный призрак древнего экзотического растения сохранялся в толще торфяных отложений, под метрами морской глины, на дне пролива Те-Солент.

Омар совершает археологическое открытие

В 1999 году омар, обитавший на морском дне недалеко от Болднора, к востоку от Ярмута, на северном побережье острова Уайт, совершил невероятное открытие. Омар делал себе убежище в основании затопленного морем утеса, выкапывая песок и гальку из берега.

Двое дайверов заметили омара и канавку, которую он прорыл к своему жилищу. Она проходила вдоль старого ствола упавшего дуба, и внутри были камешки, которые омар выкинул из своего убежища. Дайверы оказались морскими археологами, их интересовал хорошо сохранившийся затопленный лес около утеса Болднор. Ученые взяли образцы камешков, выброшенных омаром, и обнаружили, что к ним когда-то прикасалась рука человека: это был обработанный кремень. Не первый раз в этих краях археологи находили каменные орудия, но из-за эрозии все предыдущие находки течение вынесло из отложений, где они сохранились. Однако по внешнему виду кремней, найденных омаром, можно было предположить, что они проделали лишь небольшой путь с течением и, возможно, изначально были погребены под толщей утеса, как раз там, где решил обосноваться омар.

Морские археологи принялись за работу: каждое погружение они проводили по часу под водой, исследуя и раскапывая участок у основания утеса Болднор. Несмотря на плохую видимость и сильные течения, им удалось добыть богатый археологический материал, что позволило начать воссоздавать картину места в те времена, когда оно еще было частью суши. Исследователи нашли останки древнего леса, где росли сосны, дубы, вязы и лещина. Была там и ольха, которая любит, чтобы ее корни были погружены в воду, возможно, она росла по берегам древней реки. А среди песчаных отложений, которые, вероятно, однажды и были берегами той самой реки, археологи обнаружили следы человеческой деятельности: множество кремней, некоторые даже обожженные, уголь и обугленные ореховые скорлупки, а также самый старый в Великобритании кусок нитки. Радиоуглеродный анализ позволил определить, что люди проживали на этом месте около 6000 года до н.э. Рядом дайверы обнаружили следы ямы с обгорелыми слоями почвы и груду деревянных обломков, возможно остатков приподнятого настила, на котором возводилось жилище эпохи мезолита. Вокруг было множество обломков обработанной древесины, с четкими следами древних орудий. Среди прочего был найден крупный кусок расколотого дубового ствола, вероятно часть примитивной лодки, и деревянный столбик, сохранявший вертикальное положение среди слоев осадочных пород. Степень сохранности предметов потрясла археологов. Стало понятно, что после того, как человек оставил эти места в древности, все здесь, вероятно, очень быстро покрыл слой торфа, закрыв доступ к древним артефактам. Так они и оставались, дожидаясь того момента, когда удачливый омар откопает их спустя 8000 лет.

Подводные раскопки у утеса Болднор продолжались с 2000 по 2012 год. Изучение всего полученного материала продлится еще не один год. Было найдено немало интересного – с археологической и палеоэкологической точки зрения – для дальнейших исследований. Помимо стандартного материала: осколков кремней, кусочков угля и обугленных ореховых скорлупок – исследователи собрали на морском дне ил. Большое количество ила. Эти образцы осадочной породы несомненно содержат еще множество мелких деталей, позволяющих узнать, каким был утес Болднор в доисторические времена, например крошечные кости грызунов, частицы растений и даже пыльцу, которые можно разглядеть только под микроскопом. Однако в 2013 году на остров Уайт прибыла еще одна группа археологов. Им также нужен был ил, только то, что они искали на этот раз, нельзя было бы разглядеть и под самым мощным микроскопом. Искали они молекулы. Длинные, нитеобразные молекулы, наполненные информацией. Исследователи искали ДНК.

При изучении ила из пролива Те-Солент генетики придерживались открытого подхода. Они не строили гипотез о том, что могут найти, чтобы потом подтвердить их или опровергнуть. Исследователи внимательно изучили добытые образцы, в том числе ореховые скорлупки, и использовали секвенирование методом дробовика[7], то есть, как можно предположить по названию, «беспорядочное» секвенирование. Кажется, что такой подход – полная противоположность исследованию, опирающемуся на гипотезу, которое служит золотым стандартом, к которому должны стремиться все ученые, то есть Научному методу. Однако существует не единственный Научный метод. Порой лучший способ начать понимать что-то – задаться вопросом: с чем мы имеем дело? Затем уже можно собирать данные и пытаться в них разобраться. Возможно, место гипотезе есть даже при таком широком подходе, и именно она определяет направление для сбора данных, однако отсутствует эксперимент как таковой, просто все данные подвергаются тщательному анализу. На данном принципе по большей части основана геномика: ученые собирают огромные объемы данных и ищут закономерности. В нашем же случае гипотеза была, но очень обширная: «в образцах будет найдена древняя ДНК современных организмов». И пусть это прозвучит как ересь, я убеждена, что, именно формулируя максимально широкие гипотезы, избавляясь от предвзятости и ожиданий, мы увеличиваем свои шансы открыть нечто новое и удивительное.

Итак, генетики, изучавшие ил с утеса Болднор, извлекли из него множество фрагментов ДНК разных организмов, населявших его когда-то, а именно 8000 лет назад, примерно в 6000 году до н.э. Были найдены генетические следы дуба, тополя, яблони и бука, а также различных трав, в том числе из семейства злаков. Обнаружились и останки псовых – либо волков, либо собак – и настоящих быков, по всей вероятности туров, предков домашнего скота. Помимо этого, в осадочной породе были спрятаны молекулярные призраки оленей, куропаток и грызунов. Фрагмент за фрагментом генетики собирали мозаику древней экосистемы леса на берегу пролива Те-Солент, где обосновались в эпоху мезолита охотники-собиратели.

Но один из найденных на морском дне фрагментов ДНК очень удивил ученых, это был ясный след Triticum. Пшеницы. Его, однако, не должно было там быть. Ведь речь шла о Британских островах до эпохи земледелия. Более того, ученые уже проверяли образцы на наличие пыльцы, безошибочно указывающей на распространение конкретных растений. Пыльцы пшеницы обнаружено не было. Неужели это ошибка? Открытие было столь неожиданным, что генетикам нужно было добиться полной уверенности в том, что они не ошибались. Тем не менее последовательность ДНК четко указывала на пшеницу. Ученые провели тщательную проверку, чтобы убедиться, что образец ДНК не принадлежит другому, похожему на пшеницу автохтонному злаку с Британских островов, например колосняку песчаному, пырею ползучему или житняку. Но древняя ДНК не походила на ДНК какого-либо из этих видов. Наоборот, самым близким совпадением оказался конкретный вид пшеницы, а именно Triticum monococcum, или пшеница однозернянка. В каждом крошечном вторичном колоске этого растения содержится одно-единственное зерно, заключенное в плотную оболочку. Пшеница однозернянка была одной из первых культур, однако ранее считалось, что она появилась на Британских островах лишь 6000 лет назад (4000 год до н.э.), то есть двумя тысячелетиями позже, чем растение, чьи четкие генетические следы были найдены на утесе Болднор.

Чтобы добраться до Те-Солента, найденная на его дне пшеница однозернянка должна была преодолеть в древности большое расстояние за короткое время. Ведь культурная пшеница появилась за четыре с лишним тысячи километров отсюда, на восточном побережье Средиземного моря. И первым человеком, который взялся за изучение истинной родины пшеницы однозернянки и других видов пшеницы, был ботаник и генетик, родившийся в 1887 году в Москве.

Смелые изыскания Вавилова

В 1916 году двадцатидевятилетний Николай Иванович Вавилов отправился из Санкт-Петербурга в экспедицию в Персию, современный Иран. У этого путешествия была одна цель: проследить происхождение наиболее важных мировых культур.

Николай Вавилов учился в Великобритании, под руководством выдающегося биолога Уильяма Бэтсона. Скорее всего, именно от учителя Николай Иванович узнал о законах наследственности Менделя. Уильям Бэтсон способствовал возрождению и распространению трудов монаха-августинца Грегора Менделя, в частности работ, описывающих его известнейшие эксперименты с горохом. Мендель пришел к выводу, что должны быть некие «единицы наследственности», оказывающие влияние на внешние признаки гороха: будет он зеленым или желтым, гладким или морщинистым. Хотя ученый не знал, что это за единицы – сегодня нам известно, что речь идет о генах, – он предсказал их существование. «Опыты над растительными гибридами» были опубликованы Менделем на немецком языке в 1866 году. Более чем 40 лет спустя Бэтсон перевел эту богатую научными идеями книгу на английский, и именно он придумал название научной дисциплине, изучающей наследственность и основанной на наблюдениях и законах Менделя, – генетика.

Николай Вавилов был также знаком с дарвиновской теорией эволюции посредством естественного отбора. Когда он жил в Англии, то много времени проводил, изучая труды и записки из личной библиотеки Дарвина, которая хранится в Кембриджском университете, где сын Дарвина Фрэнсис был профессором физиологии растений. Николай Иванович самостоятельно убедился в том, насколько тщательно и подробно Чарлз Дарвин изучил работы своих предшественников, включая важные труды немецкого ботаника Альфонса Декандоля, посвятившего истории происхождения культурных растений два объемных тома, опубликованные в 1855 году. Несомненно, Николаю Ивановичу было любопытно проследить за развитием идей Дарвина, записанных на полях и в конце книг. Русскому ученому импонировали обширные познания Дарвина, его манера вникать в суть идей и четкое понимание биологических процессов. «Никогда до Дарвина эта идея изменчивости и огромной творческой роли отбора не выдвигалась с такой ясностью, определенностью и обоснованностью», – писал Н. И. Вавилов[8].

Он был убежден, что идеи Дарвина имеют решающее значение для определения районов, где впервые появились виды, включая те, что были одомашнены человеком. Позиция Дарвина по вопросу географии происхождения видов, представленная в книге «О происхождении видов», была, по сути, очень проста. Местом происхождения любого вида практически наверняка можно считать то место, где сохраняется крайне высокая изменчивость внутри конкретного вида. Данный принцип по-прежнему применяется в современной науке: до сих пор ученые полагают, что в районе с наибольшим генетическим – и фенотипическим – разнообразием определенный вид существует дольше всего. Это полезный принцип, однако он не дает абсолютно верного ответа, поскольку со временем растения и животные перемещаются по планете. Тем не менее Николай Вавилов полагал, что изменчивость у близкородственных диких видов может служить важным признаком, поэтому он расширил рамки своего исследования, анализируя как интересовавшие его культурные растения, так и их диких родственников.

Николай Вавилов был ботаником на службе государства, и в его обязанности, в частности, входило изучение культурных разновидностей растений для последующей передачи информации российским агрономам и растениеводам. Но ученого также интересовали исторический и археологический аспекты его работы. Николай Иванович был убежден, что определение точного места происхождения одомашненных видов будет иметь большое значение для «выяснения исторических судеб народов»[9]. Он также пришел к выводу, что открытие источника происхождения культурной пшеницы позволит понять многие ключевые моменты истории человечества, когда наши предки перешли от простого сбора дикорастущей пищи к ее выращиванию, иными словами, превратились из охотников-собирателей в земледельцев. Николай Вавилов понимал, что предмет его исследований – история до истории. Он писал: «История происхождения человеческой культуры и земледелия, очевидно, более стара, чем об этом говорят дошедшие до нас документы в виде пирамид, надписей, барельефов, могил»[10].

Поиск источника происхождения одомашненных видов долгое время считался исключительно делом археологов, историков и лингвистов, однако Николай Вавилов верил, что ботаника и новая наука генетика могут сделать ценный вклад в общее дело. Он считал, что традиционных методов – исторического, лингвистического и археологического – недостаточно для установления происхождения видов. «Современный уровень ботанических знаний требует расчленения культурных пшениц на 13 видов, овса на 6 видов, резко различимых…»

Помимо прочего, Николай Иванович осознавал, что он имеет дело не с «кабинетной» наукой. Ему нужно было работать в поле. Разбираться в ландшафтах и обитающих в них растениях. И прежде всего ему нужны были образцы. «Каждый образчик семян… – утверждал ученый, – горсть семян, пучок зрелых колосьев представляют значительный научный интерес»[11].

Из экспедиции в Персию Николай Иванович вернулся с обширным объемом информации по богатому разнообразию культурной пшеницы. Он разделил все виды этого растения на три группы, каждая из которых отличалась определенным числом хромосом. У видов мягкой пшеницы, включая пшеницу обыкновенную, или летнюю (Triticum vulgare), двадцать одна пара хромосом. У твердой пшеницы, например у пшеницы двузернянки, или полбы (Triticum dicoccoides), хромосомных пар четырнадцать, а у пшеницы однозернянки (Triticum monococcum) – всего семь пар. В России в те времена культивировалось всего шесть-семь сортов мягкой пшеницы. В Персии, в Бухаре (современный Узбекистан) и в Афганистане Николай Вавилов насчитал шестьдесят различных разновидностей. В связи с этим он однозначно определял Юго-Восточную Азию как прародину данной формы культурной пшеницы. Картина распределения твердой пшеницы несколько отличалась: наибольшее разнообразие наблюдалось в Средиземноморском регионе. То же самое касалось и пшеницы однозернянки, дикие виды которой встречались по всей Греции и Малой Азии, а также на территории Палестины, Сирии и Месопотамии. «По-видимому, центром формообразования однозернянок является область Малой Азии и примыкающих к ней районов»[12].

По мнению Николая Вавилова, эти отдельные центры окультуривания каждого типа пшеницы оказали влияние на характеристики различных видов, интересных для ученого-агронома, который стремится улучшить культуры. Твердая пшеница, например полба, родом со Средиземноморского побережья, где весной и осенью часты осадки, а лето сухое. Этому виду для прорастания и развития требуется влага, при этом взрослые растения достаточно устойчивы к засухе. Николай Иванович считал пшеницу двузернянку самым ранним культурным видом пшеницы и называл ее «хлебным злаком древних земледельческих народов»[13]. Помимо этого, российский ученый предложил интереснейшую теорию о более позднем происхождении пшеницы однозернянки.

Когда первые земледельцы занялись выращиванием пшеницы, они обратили внимание на то, что некоторые другие растения хорошо росли рядом с посевами. Так они впервые столкнулись с сорняками. И некоторые из этих сорняков в конце концов также были введены в культуру. Дикие рожь и овес росли как сорная трава на полях, засеянных пшеницей и ячменем. Николай Вавилов предположил, что рожь стали выращивать как культуру, позволив этому сорняку занять место пшеницы на полях в зимний период, а также на бедных почвах и в неблагоприятных климатических условиях, где рожь оказывалась более стойкой, чем оригинальная культура. Во время путешествий по Персии Николай Вавилов увидел поля пшеницы двузернянки, сильно заросшие сорной разновидностью овса. Как предположил ученый, при попытке выращивания полбы в более северных широтах фермеры столкнулись с тем, что посевы быстро зарастали овсом. В результате люди были вынуждены окультурить овес.

Николай Вавилов приводил множество других примеров культурных растений, история которых, как он утверждал, начиналась с роли сорной травы в посевах культуры; лишь позже они приобрели статус отдельных культур. Так, лен, выращиваемый для получения льняных волокон, когда-то был лишь сорняком среди посадок льна, из которого отжимали льняное масло. В свою очередь руккола некогда засоряла посевы первого вида льна. Николай Вавилов отмечал также, что дикая морковь часто встречалась как сорняк в виноградниках Афганистана, где она, по словам ученого «как бы сама напросилась земледельцу в культуру». Точно так же культурные вика, горох и кориандр, скорее всего, ведут свое происхождение от сорных трав. И Николай Иванович высказал предположение о том, что один из злаков-сорняков среди посевов полбы в Анатолии позже сам превратился в одну из ключевых культур; этим растением и была пшеница однозернянка.

Однако на родине идеи Николая Вавилова не были оценены по достоинству. В сталинскую эпоху теории Дарвина и генетика Менделя в Советском Союзе не поддерживались. Вскоре и на Николая Вавилова стали смотреть с опаской. Ученик Вавилова, Трофим Лысенко, которого сам ученый описывал как «злобный вид», нанес учителю удар в спину. Во время экспедиции на территории Украины Николай Иванович был арестован и заключен в Саратовскую тюрьму. Из тюрьмы он так и не вышел: умер от голода в 1943 году.

Полумесяц и серп

Благодаря смелым и новаторским исследованиям происхождения культур, проведенным Николаем Ивановичем Вавиловым и накопившимся впоследствии ботаническим и археологическим данным большую часть территории Ближнего Востока стали величать «колыбелью земледелия». Этот Плодородный полумесяц, включающий в себя земли в Междуречье и вдоль берегов Тигра и Евфрата и протянувшийся через всю долину реки Иордан, стал известен как место рождения евразийского неолита, один из первых очагов возникновения земледелия на планете. Именно здесь человек впервые стал выращивать пшеницу, ячмень, горох, чечевицу, вику чечевицевидную, нут и лен – растения, которые считаются «базовыми культурами» евразийского неолита. Согласно недавним исследованиям, в данный список также можно добавить конские бобы и инжир.

Археологические данные подтверждают существование очень ранних земледельческих сообществ на территории современных Турции и Северной Сирии, примерно 11 600-10 500 лет назад. Тем не менее некоторые сведения указывают на то, что ближневосточные народы употребляли в пищу дикие злаки задолго до того, как они были введены в культуру. Следы окультуренных злаков, включая ячмень, полбу и пшеницу однозернянку, часто обнаруживаются в более поверхностных, более молодых археологических слоях, непосредственно над более глубокими и древними отложениями, в которых кроются следы их диких аналогов: первые пшеница, ячмень, рожь и овес, присутствие которых зафиксировано археологами, представляют собой собираемые человеком дикие злаки.

Так, в Гилгале в долине реки Иордан были найдены тысячи зерен дикого ячменя и овса возрастом от 11 400 до 11 200 лет. А в Абу-Хурейра, на Евфрате, были обнаружены следы присутствия дикой ржи с первыми признаками окультуривания: утолщенные зерна, вероятно прошедшие через обмолот. Более того, в некоторых местах археологические находки позволяют сделать интересные предположения относительно того, как охотники-собиратели обрабатывали собранные ими дикие злаки.

Несколько десятилетий археологи ломали голову над тем, для чего могли служить выдолбленные в камне небольшие углубления, которые встречались по всему Южному Леванту. Некоторые думали, что эти ямки размером с чашку могли остаться после состязаний древних камнетесов в мастерстве. Другие же полагали, что эти отверстия символизируют человеческие гениталии. (Я, конечно, признаю, что некоторые артефакты действительно представляют собой отображение важных анатомических особенностей человека, было бы удивительно, если бы этого не происходило. Однако невозможно не отметить, что толкование бугорков и отверстий как имеющих сексуальное значение скорее позволяет нам понять образ мыслей археолога, чем древнего создателя подобного артефакта.) В любом случае именно этим таинственным углублениям есть и более прозаическое объяснение: это могли быть ступы для готовки, в частности для перемалывания зерен в муку.

Многие из таких предполагаемых ступок были найдены в памятниках натуфийской культуры, которая 12 500 лет назад, то есть 800 годами раньше первых проявлений неолита в регионе, уже полностью сформировалась. Свое название она получила по Вади-эн-Натуф[14] на территории Западного берега реки Иордан, где в 1920-е годы проводила раскопки в пещере исследовательница Дороти Гаррод. Археологический период, совпадающий со временем существования натуфийской культуры, носит название позднего эпипалеолита. Это означает что-то вроде «периферийного палеолита» – данный термин указывает на ожидание перемен. Развитие общества и культуры в тот момент четко прослеживается по археологическим данным, но это еще не чистый неолит.

Натуфийская культура появилась в Южном Леванте около 14 500 лет назад, и с ее распространением связаны важные перемены, а именно переход от бесконечного кочевничества к оседлости. Натуфийцы все еще относились к охотникам-собирателям, однако не перемещались с места на место. Эти люди строили постоянные, круглогодичные поселения, а не временные стоянки. И уже 12 500 лет назад они умели выдалбливать в камне отверстия, напоминающие ступки. Единственным крупнозерновым злаком, который рос в регионе в эту эпоху, был дикий ячмень. Интересно, что не так давно одна группа археологов решила протестировать эти каменные ступы: насколько удобны они были для перемалывания зерен в муку?

Ученые постарались сделать опыт максимально аутентичным. Пусть они и не были одеты как древние натуфийцы, зато использовали орудия, подобные тем, что изготавливали древние люди. Для начала нужно было собрать ячмень с помощью каменного серпа: предыдущие опыты доказали, что срезание стеблей растения с помощью точных копий кремневых серпов приводило к появлению такого же блеска, как на обнаруженных при раскопках кремневых орудиях, которые и приняли за серпы. Затем колосья помещали в корзину. Используя изогнутую палку, нужно было обмолотить ячмень, отделив ости – длинные волоски – от вторичных колосков. Последние далее истирались в ступе конической формы деревянным пестом для удаления оснований остей и шелухи. После этого мякину отвеивали, слегка дуя на нее. Очищенные зерна снова помещали в ступку и превращали в муку, измельчая и растирая деревянным пестом. В конце эксперимента археологи даже сделали из полученной муки тесто и испекли пресные плоские лепешки, напоминающие питу, на древесных углях в костре. После этого исследователи съели экспериментальный хлеб и, вероятно, пошли пропустить по стаканчику пива.

Для опыта была использована настоящая древняя ступа, выдолбленная в камне, со стоянки в Хузук Муса. В этом памятнике археологи обнаружили тридцать одну узкую ступку конической формы, а также четыре площадки для обмолота неподалеку. Опираясь на результаты эксперимента, ученые высказали предположение, что 12 500 лет назад натуфийцы, обитавшие в Хузук Муса, могли без труда обрабатывать таким методом достаточно ячменя, чтобы его хватало примерно сотне человек в качестве основного продукта питания. Важно отметить удобство использования конических ступ для отделения зерен злаков от шелухи. Неочищенный ячмень мог использоваться в качестве крупы, для каши или муки грубого помола. А вот из очищенного от шелухи ячменя получалась мука более тонкого помола, которая могла использоваться только с одной целью – для выпекания хлеба. Удивительно, что древние жители Хузук Муса, вероятно, собирали ячмень, обмолачивали его и смалывали в муку, чтобы печь хлеб по крайней мере за тысячу лет до того, как злаки стали выращиваться как культура.

Предположение о том, что хлеб стал основным продуктом питания народов Ближнего Востока за сотни лет до появления земледелия, позволяет лучше понять, что такое неолитическая революция. Ведь как только люди стали собирать и обрабатывать дикие злаки, введение в культуру этих растений – не только ячменя, но и пшеницы и других зерновых – стало неизбежным. Если определенный продукт приобретает настолько важное значение в рационе, то становится неблагоразумно полагаться на естественный урожай диких злаков. Надежнее выращивать их самостоятельно. Однако в этом случае приходится предположить, что наши предки начали намеренно выращивать дикие растения. При этом зарождение земледелия было скорее счастливой случайностью, чем результатом тщательно разработанного плана.

По крайней мере, некоторые характерные отличия культурных злаков от их диких предков появились по воле случая или же были непредвиденными последствиями действий человека. Основное различие между дикими и культурными злаками заключается в прочности центральной оси (стержня), к которой прикрепляются зерна, образуя колос пшеницы. У диких разновидностей эта ось хрупкая, она легко ломается: отдельные вторичные колоски, содержащие зерна, отделяются от стержня по мере вызревания, рассеиваясь по ветру. А вот колос культурной пшеницы остается нетронутым и после того, как поспеет. У нее жесткая, но далеко не хрупкая ось. Такая особенность определенно была бы серьезным недостатком для дикорастущего растения, поскольку семена не разносятся свободно ветром и не сеются. В дикой природе подобная мутация оказалась бы вредной и исчезла бы в ходе естественного отбора. Зато в культурной форме злаков твердая и прочная ось превращается в преимущество.

Если сбор урожая производился только после вызревания большинства колосьев, то на растениях с хрупкой центральной осью практически не осталось бы зерен, а вот у мутировавших форм с прочной осью зерна оставались бы в своих колосках. И все хорошо прикрепленные зерна подверглись бы обмолоту, некоторые пошли бы в пищу, остальные – на новый посев. Таким образом, доля растений с прочной осью и их семян увеличивалась бы с каждым поколением. Это очередной пример фактически «самоотбора» определенного признака. Земледельцам не приходилось выбирать растения, сохранявшие до конца все свои зерна. Им просто нужно было подождать вызревания большей части пшеницы, и тогда в собранном урожае оказывалось значительное количество зерен от растений с прочной осью, так, распространение данного признака вполне могло являться непредвиденным результатом ранних методов земледелия.

На самом деле возможно, что отбор злаков по прочности оси начался еще до перехода к земледелию. Представьте, что вы – охотник-собиратель и возвращаетесь в поселение с полными руками диких злаков на обработку. По пути множество зерен осыпается. Но если у собранной вами пшеницы прочные оси колосьев, то их зерна остаются на месте. Вернувшись домой, вы принимаетесь за обмолот, и здесь, очевидно, часть зерен также упадет на землю, они прорастут и взойдут. Может, первые поля зерновых появились именно вокруг площадок для обмолота, еще до начала земледелия? Такую возможность, несомненно, стоит рассматривать, но, в конце концов, пшеницу с прочной осью нужно было посеять. Вероятно, данный признак развился непреднамеренно, как результат применения древних техник сбора и обработки урожая, но, как только это привело к формированию конкретных разновидностей злака, они оказались в полной зависимости от человека: эти растения не смогли бы выжить без нашей помощи. Ведь они вырастали лишь по краям площадок для обмолота или в полях, где их сеял человек.

В течение приблизительно трех тысяч лет такой признак, как прочная ось, медленно, но верно распространялся в популяции древней пшеницы, по мере того как люди стали сильнее зависеть от урожая зерновых и перешли к их выращиванию. В Леванте находили небольшое количество неосыпающейся пшеницы однозернянки и полбы возрастом до 11 000 лет. Но уже к 7-му тысячелетию до н.э. (9000 лет назад) во многих местах доля неосыпающейся пшеницы составляла 100 %: определенно данный признак стал нормой – как говорят генетики, «закрепился» – в популяциях древних культурных злаков.

Превращение пшеницы из дикого в культурный злак затянулось надолго. Параллельно с этим медленным преобразованием также медленно менялись и орудия охотников-собирателей, ставших земледельцами. При археологических раскопках в более поздних слоях находят все больше и больше серпов. В отличие от более современных серпов с изогнутым металлическим лезвием древние орудия были сделаны из кремня или кремнистого сланца – в конце концов, речь идет о каменном веке. Длинные каменные лезвия закреплялись на деревянной рукоятке (археологам это достоверно известно, поскольку несколько найденных серпов сохранились полностью). Своеобразный «серпяной блеск» по краю указывал на то, что серпы полировались в результате многократного срезания богатых кремнием травяных стеблей. Появился этот инструмент не просто так, скорее всего, довольно долго его использовали для срезания тростника и осоки, а потом уже приспособили для срезания колосьев диких злаков. Около 12 000 лет назад серпы получили большое распространение: их часто находят в археологических памятниках этого возраста, в основном в Леванте, на западной оконечности Плодородного полумесяца. Ученые объясняют растущую популярность серпов развитием зависимости от зерновых, ведь кажется маловероятным, что обитатели Леванта просто стали упорно резать все больше и больше тростника.

Около 9000 лет назад серпы становятся распространенным орудием на территории Плодородного полумесяца. При этом нельзя сказать, что их используют повсеместно, в связи с чем некоторые археологи предполагают, что использование этого орудия скорее зависит от культурных предпочтений, а не представляет собой необходимое условие для сбора урожая злаков. Данная идея далеко не так удивительна, как кажется: по имеющимся данным, сбор колосьев пшеницы и ячменя вручную – так, как это до сих пор делают бедуины племени бедул, живущие в долине в районе Петры, – почти настолько же эффективен, как и использование каменного или даже металлического инструмента. Вероятно, распространение серпов на Ближнем Востоке 9000–6000 лет назад было связано скорее с вопросом культурной идентичности – служило «знаком» земледельцев, – чем способом повышения эффективности сбора урожая. Тем не менее нельзя утверждать, что рост числа серпов сугубо символичен, поскольку он свидетельствует о растущей потребности человека в злаках, которые изначально представляли лишь небольшую долю всех собираемых растений, как ясно из некоторых археологических раскопок. Но к 7000 году до н.э. в большинстве мест, где были обнаружены следы растений, уже преобладают зерновые. И пшеница, которую тогда собирали и использовали в пищу, не только не осыпалась, ее зерна были более крупными, чем у диких предков растения. Еще один пример того, как новый признак, который стал бы недостатком в дикой природе – слишком крупные семена труднее рассеиваются ветром, – оказался важным преимуществом для земледельцев.

Небольшое увеличение размера зерна наблюдается у диких видов пшеницы еще до появления прочной оси колоса. Затем в течение трех-четырех тысяч лет зерна постепенно укрупняются. Частично данный признак вызван генетическими изменениями, но он также в большой степени обусловлен условиями окружающей среды, ведь зерновым проще расти на возделанной почве, где не приходится соперничать с сорняками и можно даже рассчитывать на обильный полив.

Зерно современной культурной пшеницы содержит три важных компонента. Первый из них – эмбрион нового растения, или зародыш: в конце концов, речь идет о семени. Второй – оболочки (околоплодник, или плодовая оболочка, и семенная оболочка), составляющие около 12 % веса зерна и известные нам также в виде отрубей. Но самая крупная часть – это эндосперм, на который приходится 86 % веса зерна. Как желток в яйце, эндосперм создает среду для развития эмбриона пшеницы. В этой части зерна содержится крахмал – в очень большом количестве, – а также масла́ и белки. И именно несоразмерное изменение объема эндосперма приводит к росту размеров зерна, позволяя помещать все больше и больше питательных веществ в каждое семя. При этом изменяются и пропорции самого зародыша, пусть и не так кардинально, как доля эндосперма, но все же значительно. Более того, у злаков с крупными зернами есть еще одна важная характеристика, связанная с прорастанием и ранней стадией роста: их всходы гораздо более мощные, чем у видов с мелкими зернами.

Логично предположить, что увеличение размера зерна явилось результатом строгого, тщательного отбора, производимого древними земледельцами. Но опять же, возможно, данный признак был отобран ненамеренно. Первые земледельцы были, вероятно, заинтересованы в увеличении площади и урожайности полей, а не отдельных зерен. Разновидности пшеницы с крупными зернами и с более живучими всходами, скорее всего, имели естественное преимущество по сравнению с разновидностями, семена которых более мелкие. Конкуренция между всходами – вероятно, не достигавшая такой остроты среди диких растений, чьи семена разносил ветер, – на густо засеянных культивируемых полях могла быть весьма ожесточенной. Медленно, от лета к лету, поля занимала пшеница с более крупными зернами, к большой радости земледельцев.

Эти два важных признака – прочная ось, с которой не осыпаются зерна, и больший размер самих зерен – не развивались одновременно у всех видов. Совершенно очевидно, что это не взаимозависимые черты, как, например, цвет шерсти и послушание у собак. Каждый признак, таким образом, формировался с определенной скоростью и в силу определенных причин. И вероятно, как первые попытки приручения волков, преследовавших охотников-собирателей ледникового периода, процесс окультуривания растений был гораздо менее осознанным со стороны человека, чем принято считать. Но даже в отсутствие конкретного намерения действия людей привели к значительным изменениям зерновых, повысивших, пусть и почти случайно, их урожайность. По мере распространения и закрепления культурных признаков приобретающие их растения становились все более ценными для человека. Доля пшеницы в рационах древних людей постоянно возрастала, что обеспечило ее будущую роль одного из базовых пищевых продуктов.

Продолжительная и запутанная история окультуривания пшеницы больше похожа на сюжет любовного романа. Двое потенциальных партнеров – в данном случае вид Homo и вид Triticum – встречаются. Судьба свела их вместе, хотя знакомство могло бы никогда не состояться. Но это столкновение пробудило нечто, дремавшее в каждом из партнеров. И вот они начинают танец. Они растут вместе. Человеческая культура изменяется, подстраиваясь под существование Triticum; пшеница эволюционирует, чтобы стать еще более привлекательной для людей.

Однако на деле история этого союза чуть более сложна. Прежде всего речь идет не об одном типе пшеницы. В современной ботанике до сих пор различают три крупные группы, которые когда-то выделил Николай Вавилов на основе различия в количестве хромосом. Более того, современная генетика помогла человеку понять сложные взаимоотношения между этими группами.

Так, пшеница однозернянка, как дикорастущая, так и культурная, принадлежит к видам с простым двойным набором хромосом: их всего семь пар. На языке генетики такой организм именуется диплоидным (кстати, и мы с вами тоже диплоидные). В определенный момент в далеком прошлом у одной из разновидностей однозернянки набор хромосом удвоился. Это происходит время от времени, в основном в результате ошибки при делении клетки. Клетка удваивает набор хромосом, но по какой-то причине не делится на две самостоятельные клетки и так и существует одна с двойным набором хромосом. В результате такого удвоения хромосомного набора в древности появилась тетраплоидная пшеница, обладающая четырнадцатью парами хромосом (или семью парами хромосомных пар). Тетраплоидные древние дикорастущие предшественники пшеницы двузернянки и твердой пшеницы появились приблизительно 500 000–150 000 лет назад, задолго до неолитической революции.

Затем произошло скрещивание культурной пшеницы двузернянки (тетраплоидной) и дикого эгилопса (диплоидного), плодом которого стала разновидность пшеницы с двадцать одной парой хромосом, то есть с тройным набором хромосомных пар – гексаплоидный организм. По оценкам, гибридизация произошла около 10 000 лет назад, и ее плодом стал вид Triticum aestivum – пшеница мягкая, или летняя.

Зачем одному растению удвоенный набор хромосом? Ведь большинство организмов прекрасно обходятся двумя наборами. Кажется, что четыре это уже слишком. А шесть наборов – это просто расточительство. Но полиплоидность, то есть присутствие нескольких наборов хромосом, наблюдается у многих растений, и ни одно из них не страдает из-за этой особенности. На самом деле она даже дает некоторые преимущества. Наличие дополнительных генов означает, что если один из генов подвергнется мутации, то другой сможет «занять его место» и выполнить соответствующую функцию. Более того, мутировавший ген может получить новую, необычную роль в рамках генома. Сочетание генетического материала из различных источников – как это произошло при скрещивании пшеницы двузернянки и эгилопса – может способствовать укреплению гибрида благодаря совместной работе новых комбинаций генов, даже без новых мутаций. Помимо этого, полиплоидность часто связана с увеличением размера клеток растений, что, в свою очередь, приводит к росту размера семян и улучшению урожайности. Однако не все так прекрасно, и полиплоидные организмы тоже сталкиваются с проблемами. Так, например, усложняется процесс размножения, ведь приходится распределять все многочисленные хромосомы. Это может создать проблемы для развития зародыша, иногда даже приводящие к его гибели. Но, по крайней мере, у мягкой пшеницы развитие гексаплоидности в конце концов определенно пошло растению на пользу.

В частности, урожайность мягкой пшеницы повысилась благодаря одной мутации, придавшей необычную форму пшеничному колосу. У древних предшественников этого вида колосья плоские, а вторичные колоски расположены последовательно по сторонам от центральной оси. Но у мягкой пшеницы одна-единственная полезная мутация вызвала изменение формы: колос имеет квадратную форму с расположенными плотно друг к другу вторичными колосками – эта классическая форма колоса делает пшеницу легко узнаваемой среди остальных злаков. Вероятно, гибрид полбы и эгилопса, известный нам как мягкая пшеница, Triticum aestivum, сразу же показал свою урожайность, чем привлек внимание ранних земледельцев.

Итак, пшеница и человек заключили союз, который длится уже многие тысячелетия и со временем лишь крепнет. Но с чего все началось? В какой точке на бескрайних просторах Плодородного полумесяца впервые появился каждый из этих злаков, а именно пшеница однозернянка, пшеница двузернянка и мягкая пшеница?

В течение двух столетий Ближний Восток оставался Меккой для археологов, и одной из целей экспедиций было установление географической родины базовых культур неолита. Но даже с появлением новой дисциплины археоботаники, с ее особым подходом к отдельным видам растений (который Николай Вавилов, несомненно, одобрил бы), точный источник происхождения культур был не совсем точно и ясно определен, по крайней мере до недавнего времени.

Здесь, там или повсюду

Плодородный полумесяц представляет собой обширную область, охватывающую часть территории современных Израиля, Иордании, Ливана, Сирии, Турции, Ирана и Ирака. Как мы уже видели, во время археологических раскопок в данном регионе находят семена злаков, первоначально дикорастущих, а позже замещенных культурными разновидностями. Помимо этого, здесь пересекаются зоны распространения отдельных видов дикорастущих пшеницы, ячменя и ржи. Однако речь идет о действительно огромной территории. В свое время Николай Вавилов уделял внимание каждому виду, тщательно записывая и собирая образцы культурных и дикорастущих разновидностей и используя данные для определения родины каждого из них. Какое-то время генетика и археология, казалось, шли нога в ногу.

Великий австралийский археолог Гордон Чайлд, светило Лондонского института археологии, рассматривал возникновение земледелия как важное качественное изменение в истории человечества. В 1923 году ученый ввел термин «неолитическая революция». Переход от охоты и собирательства к земледелию был подобен смене политического режима. Старые порядки были свергнуты. Новая волна прокатилась по Месопотамии и Леванту, сметая все на своем пути. Все получилось великолепно: как из творческого центра распространяются идеи, так из центров одомашнивания появлялись новые виды. Комплекс характерных признаков неолита, выделяемых археологами, включая все базовые культуры, точно совпадал с вавиловскими «Центрами происхождения». По всей видимости, на северной дуге Плодородного полумесяца и находился очаг революции, полностью изменившей мир. Элитная группа протоземледельцев на Ближнем Востоке осмелилась приручить природу, а затем их быстро растущее население заняло окружающие земли, распространив, таким образом, новые идеи.

От подсчета числа хромосом, как это делал Николай Вавилов, генетики перешли к декодированию ДНК. К началу 1990-х годов технология развилась настолько, что ученые могли исследовать несколько сходных сегментов ДНК различных растений и сравнивать последовательность нуклеотидов в них. Данная методика более эффективна, чем изучение отдельной небольшой области генома. Итак, ученые исследовали ДНК дикорастущих и культурных разновидностей пшеницы однозернянки и обнаружили, что все культурные сорта этого вида пшеницы располагаются на стройном генеалогическом древе с единственным корнем. Создавалось впечатление, что все разновидности пшеницы однозернянки произошли от одной конкретной популяции растений. ДНК культурной однозернянки наиболее полно совпадала с ДНК ее дикорастущих разновидностей, что встречаются у подножия Караджадага на юго-востоке Турции. По результатам этого анализа, казалось, было установлено значительное сходство видов пшеницы, обладающих двумя наборами хромосом, к которым относится и пшеница двузернянка. У этих растений также прослеживался общий источник, который тоже, вероятно, располагался у склонов Караджадага. Общая родина обнаружилась и у разновидностей ячменя, на этот раз – в долине реки Иордан. Молекулярная генетика, молодая наука, вступила в спор об источнике происхождения окультуренных растений – и разрешила его. Результаты исследований (в ходе которых изучали молекулы, а не кучи мусора), дававшие некую уверенность, которую никогда не могла подарить археология, и достойные публикации в научных журналах с наиболее обширной аудиторией, казалось, поставили точку в этом вопросе.

Получается, Вавилов и Чайлд были правы: злаковые были введены в культуру за короткий срок, в изолированных центрах, откуда они потом распространились на волне бурного развития земледелия. Старая теория о неолитической революции подтвердилась. Действительно, существовали очаги и единственный источник происхождения для каждой злаковой культуры. Даже казалось, что избранная культурная группа на юго-востоке Турции придумала и воплотила в жизнь восхитительный замысел, поднявший их до уровня древней элиты и позволивший населению расти и осваивать соседние территории.

Такая красивая история – если бы только она оказалась правдой! Однако к началу XXI века в фундаменте данной научной теории появились первые трещины. Археологи и археоботаники в один голос заявляли, что введение в культуру растений, скорее всего, представляло собой продолжительный и сложный процесс. Так, археоботанические данные из долины Евфрата свидетельствовали, что для формирования у пшеницы однозернянки прочной оси – стержня пшеничного колоса, не дающего зернам осыпаться до обмолота, – потребовалось около тысячи лет. Это не противоречит результатам генетического анализа только в том случае, если ранние культуры с самого момента их появления были строго изолированы от диких сородичей для предотвращения гибридизации. Однако такая ситуация маловероятна.

Археологи, ведущие поиски истоков земледелия, многократно предлагали на роль колыбели неолитической революции различные участки на территории Плодородного полумесяца. Результаты раскопок неолитических слоев, проводившихся Кэтлин Кеньон в Иерихоне в 1950-х годах, навели на мысль о том, что земледелие зародилось в Южном Леванте. В то же время другие ученые указывали на северные и восточные окраины Плодородного полумесяца, а именно на холмы в преддверии Тавра и Загроса. Затем основным кандидатом стал «Золотой треугольник» между реками Тигр и Евфрат и горами Тавр, где также пересекались зоны произрастания многих «базовых культур». Тем не менее по мере накопления археологических данных имеющиеся сведения все четче указывали на вероятность одновременного окультуривания злаков на значительно более обширной территории. Более того, оказалось, что история раннего земледелия полна ложных путей и тупиков. Приблизиться к разгадке по-прежнему не удавалось. На Ближнем Востоке следы неолита были неравномерно и хаотично разбросаны по огромной территории и нескольким тысячелетиям истории.

Факты – результаты археологических раскопок и данные генетического анализа – подтверждали противоположные точки зрения на процесс окультуривания.

Компьютерное моделирование свидетельствовало о том, что результаты генетических исследований могут оказаться недостоверными, поскольку с помощью методик генетического анализа нельзя установить наверняка, происходит ли злаковая культура из единого источника или же из разных, с большим числом последующих скрещиваний. Однако идея быстрого и локального введения в культуру большого числа растений по-прежнему преобладала, пока внутри самого лагеря генетиков не начались разногласия. По мере расширения области исследований сложность открываемых отношений все возрастала.

Первые признаки того, что теория о едином, очаговом происхождении культур могла быть артефактом выбранного метода исследования, а не реальным и доказуемым открытием, появились при более глубоком анализе ячменя. У растений помимо хромосомной ДНК имеется дополнительный «комплект» ДНК в хлоропластах – миниатюрных фабриках растительных клеток, где проходит процесс фотосинтеза. Результаты секвенирования специфических фрагментов ДНК хлоропластов ячменя свидетельствуют, что родиной этого злака были по меньшей мере две разные области. Анализ участка хромосомы, непосредственно связанного с мутацией, которая привела к появлению неосыпающегося колоса у ячменя, подтверждает эту теорию. В результате дополнительных исследований ученые пришли к выводу, что ячмень был введен в культуру не только в долине реки Иордан, но и у подножия Заргоса. Чем более подробный анализ проводили генетики, тем больше нового они открывали. В ходе последних исследований всего генома ячменя обнаружилось, что разные сорта культурного растения генетически связаны с растущими по соседству разновидностями дикого ячменя. По всей видимости, речь идет не об одном общем предшественнике, а о нескольких. В частности, одно исследование приводит информацию из неожиданно лирического источника: «Поэтс и коллеги недавно продемонстрировали, что характер генетического разнообразия ячменя полностью опровергает представления о моноцентрическом происхождении».

Стоит сразу отметить, что Ана Поэтс – генетик (хотя, кто знает, возможно, она еще и поэтесса, в конце концов, редко встречаются ученые, обделенные художественным талантом) и руководитель недавнего исследования, посвященного одинаковым мутациям у культурных и диких разновидностей ячменя. Вместе с коллегами Ана Поэтс доказала, что культурный ячмень не имеет единственного источника происхождения, напротив, история этого растения – настоящая мозаика: у него целый ряд дикорастущих предков, следы существования которых разбросаны в геномах современных растений. Конечно, очевидные связи с дикорастущими разновидностями могут быть результатом более поздней гибридизации, но эту вероятность исследователи также отвергли. Генетическая мозаика ячменя имеет гораздо более древние корни, чем предполагалось ранее.

При изучении пшеницы двузернянки генетикам также пришлось признать, что ее родословная более запутанная, чем кажется. Следы культурной полбы возрастом более 10 000 лет находят при археологических раскопках на всей территории Плодородного полумесяца. Однако результаты самых первых генетических исследований показывали, что весь вид культурной полбы ведет свое начало от отдельной популяции дикой пшеницы двузернянки на юго-востоке Турции. Казалось, это свидетельствует о том, что первый крошечный центр земледелия появился на территории Плодородного полумесяца около 11 000 лет назад. Но потом история изменилась: более поздние исследования показали, что и у полбы богатая родословная, с тесными связями с многими дикорастущими разновидностями этого растения, встречающимися на просторах Ближнего Востока.

Похожая гипотеза подтвердилась и для пшеницы однозернянки. Первичный генетический анализ указывал на единственный изолированный источник развития культуры. Но к 2007 году, благодаря детальным исследованиям, появились доказательства того, что история и этой культуры вовсе не так проста: не было сокращения генетического разнообразия – прохождения популяции через «бутылочное горлышко» доместикации. Наоборот, генетическая изменчивость культуры подтверждает ее происхождение от целого ряда дикорастущих предков, произраставших по всей северной дуге Плодородного полумесяца.

Поскольку истории ячменя, полбы и пшеницы однозернянки похожи друг на друга, можно предположить, что наличие многочисленных центров доместикации злаков – скорее правило, а не исключение. Существование небольшого «очага» на юго-востоке Турции сегодня больше не подтверждается имеющимися данными. Генетика и археология сошлись во мнениях: существовало множество связанных центров доместикации растений на территории Плодородного полумесяца. Такое «рассеянное» происхождение злаковых культур могло сыграть ключевую роль в выживании окультуренных разновидностей, поскольку адаптации к местной среде передавались от дикорастущих растений к культурным. Теперь все кажется логичным, ведь местные дикорастущие виды уже приспособлены к местным условиям существования. Если бы земледелец собрал семена злака, произрастающего в прохладном и влажном климате у подножия Караджадага, и попытался бы посеять их на жарких засушливых равнинах Южного Леванта, то он вряд ли бы добился успеха.

Тем не менее некоторые адаптации были бы полезны и вне изначальных условий произрастания. У многих культурных разновидностей ячменя, произрастающих в Европе и Азии, был обнаружен определенный фрагмент генома дикого ячменя, растущего в Сирийской пустыне. Этот участок ДНК распространился среди культурных видов растения и сохранился в их геноме, вероятно, он обеспечивает важное физиологическое преимущество, например устойчивость к засухе. Тот факт, что несколько обособленных популяций древних культурных растений обладают одинаковыми генами, указывает на скрещивание между ними. Кроме того, по-видимому, такое родство отражает не просто рассеивание семян по региону ветром и птицами. Сообщества людей, населявших Ближний Восток, также постоянно поддерживали связь друг с другом: сходство материальной культуры свидетельствует о распространении идей. Помимо прочего, люди обменивались товарами: большим спросом пользовался обсидиан, или вулканическое стекло, который переходил от одного сообщества к другому – можно бы даже назвать такой обмен торговлей. Разумно предположить, что подобным же образом передавались как знания о земледелии, так и сами семена растений. Но даже с учетом обмена посевным зерном изначальные культуры, выращиваемые в разных районах Ближнего Востока на заре неолита, были выведены от местных дикорастущих видов, а не занесены издалека.

И пусть все рассказанное выше кажется вам лишь древней историей (хотя это действительно так, и история эта весьма занимательна), данные догадки относительно процесса окультуривания и генетических основ конкретных признаков растений могут иметь большое значение для нас с вами. Если бы ученым удалось установить, какой именно признак закодирован в том участке ДНК дикорастущего сирийского ячменя, в будущем мы могли бы использовать эти знания для улучшения зерновых культур. Не стоит полагать, что окультуривание растений относится к событиям слишком далекого прошлого и не имеет никакого отношения к нашей жизни в настоящем. Несомненно, приблизительно 8000-10 000 лет назад растительные культуры переживали период интенсивных изменений, и именно тогда у злаков появились крупные зерна и прочные оси колосьев. Но культурные растения также не перестают изменяться и развиваться, и человек по-прежнему влияет на их эволюцию, вероятно, даже более осознанно, чем раньше. Николай Вавилов прекрасно понимал, что изучение далекого прошлого культурных растений поможет создать полезные инструменты для современного сельского хозяйства. Почти век спустя это утверждение все еще остается верным и сотрудничество генетики и археоботаники позволяет выявить множество разных генов (и других участков генома), которые целесообразно распространить или даже модифицировать в культурных растениях. Работа современных ученых по улучшению злаковых культур – это лишь последние достижения на долгом пути, начавшемся еще до того, как человек стал сеять и выращивать культурные растения, когда он только собирал, обмолачивал и смалывал в муку зерна дикорастущих злаков, чтобы выпекать хлеб.

Что ж, тогда все, кажется, складывается должным образом. Генетика, археология и археоботаника пришли к согласию. Теперь нам известна связная история: 12 500 лет назад человек уже всерьез взялся за возделывание злаков и, вероятно, даже пек лепешки из муки тонкого помола; примерно 11 000 лет назад в отдельных, но связанных между собой центрах постепенно появляются первые злаковые культуры. Уже 8000 лет назад большая часть пшеницы и ячменя, выращиваемых на Ближнем Востоке, имели неосыпающиеся колосья с крупными зернами.

Однако знания человека не абсолютны. Современной науке – на момент написания этой книги – еще многое предстоит узнать о процессе окультуривания пшеницы. Рассказанная здесь история неизбежно изменится, хотя бы немного, по мере появления и анализа новых данных. Тем не менее маловероятно, чтобы вся система уже представленных на сегодня доказательств полностью обрушилась. По всей видимости, ученые раскрыли саму суть истории, и она вряд ли изменится. На настоящий момент нам достоверно известно, когда, где и как происходило окультуривание пшеницы. Но мы по-прежнему еще не выяснили – по крайней мере, в ходе нашего повествования – причины этого процесса.

А ведь это, вероятно, самый любопытный вопрос. Ведь пшеница, в конце концов, – трава. Скромная травка. Несомненно, не самый очевидный продукт питания. Коль скоро из семян травы начали изготавливать муку тонкого помола для выпекания хлеба, как, вероятно, поступали с ячменем древние натуфийцы, тогда да, привлекательность этого растения становится понятной. Но как догадались о том, что злаки можно использовать таким способом? Мелкие семена дикорастущих злаков кажутся совершенно непривлекательными для употребления в пищу. Более того, существует столько других семян, орехов и плодов, которые выглядят более аппетитно: лакомые кусочки, не требующие такого упорного труда, чтобы превратиться в съедобные. Что же происходило тогда, двенадцать с половиной тысяч лет назад, что заставило людей обратить внимание на такой неприглядный и неаппетитный продукт, как злаки? Что заставило наших предков зависеть от такого странного источника пропитания? И почему это произошло именно тогда?

О холоде и храмах

Первые свидетельства существования дикорастущей пшеницы, найденные при археологических раскопках (возрастом около 19 000 лет), и самые ранние обнаруженные следы морфологически отличных культурных разновидностей пшеницы (возрастом около 8000 лет) разделяет огромная временная пропасть.

В Абу-Хурейра в Сирии примерно 11 000-10 500 лет назад культурные злаки постепенно вытеснили дикорастущих родственников. Среди культурных зерновых были пшеница однозернянка, полба и рожь. Установить, который из них первым стал культурным, практически невозможно. Метод радиоуглеродного датирования достаточно точен, но он всегда указывает на некий временной период, а не на конкретный год. Тем не менее было выдвинуто предположение о том, что именно пшеница однозернянка, обладающая более простым набором хромосомных пар, была первым окультуренным видом пшеницы, а вовсе не сорняком, позднее превратившимся в культурный злак, как предполагал Николай Вавилов.

Но почему все эти злаки были введены в культуру с 9-го тысячелетия до н.э., не раньше и не позже? Датировка начала окультуривания зерновых заставляет задуматься о роли внешних сил.

Около 20 000 лет назад, после пика ледникового периода, планета начала согреваться. Привыкшим к холоду животным и растениям приходилось нелегко, поскольку их среда обитания стремительно сокращалась в объемах, зато для видов, предпочитающих умеренный и теплый климат, включая людей, наступила благодатная эпоха. Около 13 000 лет назад ледниковый покров в Северном полушарии отступил, оставив после себя осколки древнего льда в виде ледников, застрявших высоко в горных вершинах, а также на территории Гренландии и на Северном полюсе. Климат на планете становился все мягче. Растениям нравились не только тепло и более частые и обильные дожди: в атмосфере также происходили важные изменения. К концу ледникового периода, 15 000-12 000 лет назад, содержание углекислого газа в атмосфере повысилось с 0,018 до 0,027 %. Опытным путем было доказано, что это событие привело к ускорению роста большинства растений до 50 %, и даже у самых «упрямых» видов продуктивность увеличилась на 15 %. Тем не менее рост концентрации углекислого газа в атмосфере в конце ледникового периода не привел к развитию земледелия, поскольку существовали другие факторы. Но – и это очень важное но – вероятно, это событие стало необходимым условием для появления земледелия, более того, возможно, именно здесь кроется объяснение того, почему данный этап развития цивилизации не начался ранее, еще в ледниковом периоде.

На Земле теплело, буйно развивалась растительность, и злаки превратились в надежный источник пропитания. По мере увеличения концентрации углекислого газа в атмосфере росло число зерен на одно растение, а также площадь и густота травостоя из дикорастущих злаков – естественные поля предлагали богатый урожай. Именно поэтому выбор дикорастущих злаков в качестве пищи кажется не таким уж неожиданным: это был стабильный, надежный и обильный источник пропитания. Земля пока щедро делилась своими богатствами.

А потом произошел сбой. И последствия его были нешуточными – наступила зима, затянувшаяся более чем на тысячелетие. Этот климатический кризис планетного масштаба получил название позднего дриаса. Непонятное наименование на самом деле позаимствовали у цветка – дриады восьмилепестковой, Dryas octopetala. Этот очаровательный вечнозеленый карликовый кустарник с незатейливыми, напоминающими розы белыми цветками обожает холод. Если в какой-либо толще осадочной породы тысячелетней давности, обнаруженной на дне озера, в нескольких слоях сохранилось множество листьев дриады восьмилепестковой, то можно с уверенность сказать, что эти слои сформировались в эпоху, когда земля вокруг напоминала горную тундру. На дне скандинавских озер находят более глубокие, а значит, более древние слои, содержащие листья дриады, оставшиеся с более раннего и непродолжительного оледенения, имевшего место около 14 000 лет назад и известного как древний дриас. Но наша планета помнит еще одно, более позднее и затянувшееся оледенение, около 12 900-11 700 лет назад, а именно – поздний дриас.

Из-за внезапно сковавшего планету холода на Ближнем Востоке уменьшилось количество выпадающих осадков, а зимой температура стала опускаться настолько, что землю покрывала изморозь. Пищевые ресурсы были серьезно ограничены. Возможно, именно тогда, в период относительной засухи и холода, отчаявшиеся люди попытались контролировать свои источники продовольствия и стали выращивать зерновые, от которых они начинали зависеть, а не просто собирать урожай.

Да, возможно, оледенение позднего дриаса подтолкнуло людей выращивать злаки, но также вероятно, что именно теплый и благоприятный климат предыдущего тысячелетия привел к изменениям, усилившим страдания человека после наступления холода. Когда планета начала согреваться после последнего ледникового максимума, численность человеческого населения взлетела. И произошло это еще до появления земледелия. Возможно, что рост населения неким образом способствовал переходу от охоты и собирательства к земледелию, а не наоборот. И резкое увеличение численности человечества, скорее всего, привело к нехватке ресурсов еще до наступления позднего дриаса.

Постледниковый беби-бум стал не единственным изменением среди популяций Homo sapiens на Ближнем Востоке: эволюционировало и само общество. Наиболее явные доказательства этих перемен были обнаружены при археологических раскопках на юге Турции в потрясающем месте под названием Гёбекли-Тепе, на плато Джезире (Верхняя Месопотамия), где мне посчастливилось побывать в 2008 году. Тогда я описала это место как «самые живописные археологические раскопки в моей жизни», и его по-прежнему ничего не затмило. Экскурсию для меня провел руководитель раскопок, немецкий археолог Клаус Шмидт, который скончался в 2014 году в возрасте шестидесяти лет. Поэтому теперь воспоминания о поездке на Гёбекли-Тепе в компании с этим добрейшей души человеком проникнуты для меня грустью. Он полностью отдавал себя этому месту и истории, которую оно скрывало, и мечтал поделиться с другими этой историей.

Открытие Клаус совершил в 1994 году, когда исследовал местность в поисках археологических памятников эпохи палеолита. «С первого взгляда у меня появились подозрения: ни одна природная сила не способна возвести такой земляной холм в этом месте», – рассказал мне археолог. И его подозрения оказались обоснованными: холм представлял собой телль[15], образовавшийся в результате скопления остатков сооружений каменного века, высотой около 15 м над поверхностью известнякового плато. Начав исследование, Клаус обнаружил большие прямоугольные каменные глыбы, которые было невозможно сдвинуть. Дальнейшие раскопки показали, что эти глыбы представляли собой всего лишь вершины гигантских Т-образных камней, вертикально поставленных в круг. К моему приезду археологу уже удалось раскопать четыре подобных круга, но, по его словам, еще больше оставались погребенными под поверхностью холма.

Когда Клаус провел меня на вершину холма, чтобы посмотреть на один из каменных кругов в траншее под нами, меня поразил вид этих сооружений. Стоящие вертикально валуны и правда были громадными, помимо этого, их украшали узоры. Боковые поверхности некоторых глыб покрывали рельефные изображения зверей, похожих на лис, кабанов, леопардов, а также птиц, скорпионов и пауков. Кроме того, встречались и объемные скульптуры, составлявшие со стоящими камнями одно целое: например, на короткой стороне одного из столбов примостился волк, а другая скульптура представляла собой голову свирепого и клыкастого зверя. На некоторых камнях присутствовали и более абстрактные изображения с повторяющимися геометрическими узорами. Клауса интересовало значение этих рельефов: возможно, различные фигуры животных олицетворяют различные кланы или элементы забытой мифологии? А может быть, они – стражники мегалитических кругов? Клаус полагал, что рисунки – вид доиероглифического письма, ведь для своих создателей они определенно имели смысл, пусть и утраченный теперь.

Хоть Гёбекли-Тепе и уникальный памятник, в других местах также находят следы архитектуры и изображения. Так, в древнем поселении Невали-Чори и еще в трех местах неподалеку археологи обнаружили Т-образные столбы. А похожие изображения, включая образы змей, скорпионов и птиц, можно увидеть на выпрямителях стрел, найденных в Джерф-эль-Ахмар и Телль-Карамель, а также на каменных пиалах из раскопок в Чайёню, Невали-Чори и Джерф-эль-Ахмар. Совершенно очевидно, что в этой части Месопотамии людей объединяла сложная система ритуалов и мифов.

Несколько каменных глыб украшал рельеф, состоящий из длинных «рук», которые оканчивались на передней части столба сцепленными ладонями с переплетенными пальцами. Какие-либо другие человеческие черты отсутствовали, были лишь эти руки и кисти. «Что это за существа, выточенные из камня?» – задал мне риторический вопрос Клаус. И сам же ответил, вероятно правильно: «Это первые в истории изображения богов».

По данным геофизической съемки, позволяющей заглянуть за пределы выкопанных археологами траншей, в верхней части холма в Гёбекли-Тепе скрыты еще около двадцати монументальных кругов из мегалитов. Однако какие-либо признаки обитания людей, например следы очагов, отсутствуют. По всей видимости, здесь люди собирались, чтобы строить храмы, праздновать и поклоняться богам, однако жили они в другом месте.

Что делает Гёбекли-Тепе настолько неповторимым местом, так это его возраст. Этому памятнику 12 000 лет. И построили его охотники-собиратели, а не земледельцы. И данный факт, несомненно, вносит разлад в теории развития человеческого общества на заре неолита. В классическом варианте история звучит следующим образом:

– численно растущему человечеству требуется больше еды;

– для удовлетворения своих потребностей люди начинают заниматься земледелием;

– земледелие способствует накоплению избытков продовольствия;

– избытки продовольствия оказываются в руках нескольких самых влиятельных людей – так образуются общества со сложной иерархией;

– новая иерархическая структура дополнительно укрепляется за счет организации религиозного культа.

Очевидно, памятник в Гёбекли-Тепе выпадает из этого привычного ряда. По крайней мере, в этой части Верхней Месопотамии сложная общественная структура развилась еще во времена охотников-собирателей. Клаус был убежден, что памятник в Гёбекли-Тепе предоставляет неоспоримые доказательства существования принципа разделения труда. «Нам совершенно точно нужно изменить свой подход к вопросу», – объяснил мне археолог. «Охотники-собиратели обычно понимали работу совсем иначе, нежели мы». Но в Гёбекли-Тепе все происходило иначе. «Они начали работу в каменоломнях. Появились инженеры, которые придумывали, как перевозить и поднимать валуны. Также были специалисты по обработке камня, создававшие скульптуры и столбы из камня». Для Клауса Гёбекли-Тепе – реальное доказательство того, что в человеческом обществе были свои сильные и предусмотрительные вожди, которые могли управлять рабочей силой и поддерживать начинания художников. Очень трудно увидеть в этих массивных, богато украшенных каменных кругах что-либо, кроме проявления организованного религиозного культа. Более того, высокоразвитого культа, наделенного могущественными символами, обширной мифологической базой и значениями, понятными строителям храмового сооружения. До открытия Гёбекли-Тепе невозможно было даже представить, что первые организованные религиозные культы предшествовали возникновению земледелия. На вершине этого холма разбиваются предубеждения и предвзятые мнения. Даже Клаус полагал, что Гёбекли-Тепе трудно отнести к какой-либо конкретной категории. Речь шла о памятнике донеолитического периода, однако он разительно отличался и от последнего этапа палеолита. И даже от эпипалеолита. У Клауса мелькнула было мысль назвать этот памятник мезолитическим, но он совершенно не походил на мезолитические стоянки Северной Европы, где этот термин употребляется по отношению к сообществам охотников-собирателей, которые ведут полуоседлый образ жизни, однако все еще относятся к кочующим племенам. Можно ли говорить здесь о раннем неолите? Традиционные представления о комплексе характерных признаков неолита – оседлость, керамика и земледелие – относительны, что уже доказано благодаря исследованиям на Ближнем Востоке, где стоянки со следами оседлой жизни и одомашнивания животных и растений, но в которых отсутствуют изделия из керамики, относят к «докерамическому неолиту». Так что же такое Гёбекли-Тепе: доземледельческий, докерамический неолит? И, если так, почему вообще «неолит»? Сталкиваясь с такими неожиданностями и переходами, привычные для нас категории – как и сами представления о комплексе характерных признаков – рушатся, и есть в этом некоторое наслаждение. История, и даже доисторический период, не подходит для того, чтобы раскладывать ее по полочкам так же аккуратно, как нам бы этого хотелось.

Монументальные сооружения в Гёбекли-Тепе, несомненно, потребовали совместного труда, в котором принимали участие не просто несколько местных общин. Вероятно, существует связь между таким сотрудничеством и еще одним социальным явлением, которое можно проследить по археологическим данным той эпохи, а именно – проведением масштабных пиршеств. В Халлан Чеми, поселении X века до н.э., есть все признаки места, оборудованного для торжеств: жилища расположены вокруг общей площадки, на которой находят множество следов костров и костей животных. Да и в самом Гёбекли-Тепе целая гора обломков костей различных животных – от газелей и туров до африканского дикого осла. Кажется, здесь люди регулярно сходились и пировали. Следов растений в этом месте не много, и они достаточно сильно разбросаны, тем не менее ученым удалось обнаружить остатки дикорастущей пшеницы однозернянки, пшеницы и ячменя. Возможно, помимо мяса пирующие ели кашу и хлеб. Предположительно, последующей доместикации злаков в этих местах способствовала культура, основанная не столько на выпекании хлеба, сколько на пивоварении: вероятно, на древних празднествах пиво лилось рекой, смазывая механизмы общественных отношений. Известно, что значительно позже строителям пирамид оплачивали работу пивом. Может быть, подобное вознаграждение труда существовало и в Гёбекли-Тепе?

Широко признается, что в бронзовом и железном веках пиршества играли важную роль и служили связующим элементом общества, поскольку именно так древняя элита могла продемонстрировать и повысить свой статус. Но, возможно, традиция проведения пиров еще более древняя, уходящая корнями к началу неолита. Улучшение климата после окончания ледникового периода позволило людям накапливать богатства – в форме избытков продовольствия и усиливать свое влияние – за счет проведения щедрых празднеств. Все способствовало появлению социальной иерархии. Таким образом, по мнению Клауса Шмидта и его коллег, пиршества, с пивом ли или без него, могли послужить основным толчком для развития земледелия.

Все приведенные выше факторы так тесно переплетены, что не представляется возможным отделить один из них в качестве единственной причины, по которой около десяти тысяч лет назад люди стали возделывать поля на всей территории Плодородного полумесяца и за его пределами. По всей видимости, появление земледелия было невозможно, пока не повысилась концентрация углекислого газа в атмосфере в самом конце ледникового периода и не увеличилась урожайность растений. А потом растущее население столкнулось с проблемой нехватки продовольствия, особенно во время климатического кризиса позднего дриаса. Однако рост численности людей приводил к изменениям и в самом обществе, еще до того, как появилось земледелие. Похоже, начало неолита на территории Плодородного полумесяца тесно связано с формированием сложной общественной иерархии, появлением могущественных людей и религиозных культов, а также, вероятно, с пристрастием к празднествам.

От Леванта до Те-Солента

Признание того, что сложная система человеческого общества развилась еще до появления земледелия, до появления цивилизации в ее сегодняшнем понимании, позволяет нам лучше представить, как идеи – и материалы – распространялись, а затем навсегда исчезали.

Археология позволяет многое узнать о существовавших связях между древними сообществами. Сходство иконографии Гёбекли-Тепе и других археологических памятников до самого Чайёню в Юго-Восточной Анатолии и Телль-Карамель на северо-востоке Сирии демонстрирует протяженность связей, протянувшихся через весь Ближний Восток: более 320 км разделяют Чайёню и Телль-Карамель. Наличие множественных центров происхождения культурных растений на землях Восточного Средиземноморья опровергает гипотезу о существовании единого «очага окультуривания» и, кроме того, подтверждает развитие культурных связей и систем обмена, позволявших идеям – а вместе с ними и посевному зерну – путешествовать на большие расстояния. Неолит начался не в одной точке в юго-восточной части Турции. Родина неолита – множество соединенных между собой центров, рассеянных по Ближнему Востоку и за его пределами: окультуренная пшеница однозернянка была обнаружена на Кипре на стоянке, датируемой 6500 годом до н.э. (8500 лет назад), – настолько же древней, как и археологические памятники в старых «очагах окультуривания» на севере Месопотамии.

Не забудем и про следы пшеницы однозернянки, оказавшейся всего 500 лет спустя в затопленном археологическом памятнике эпохи мезолита на дне Те-Солента. Каким образом несколько тысяч лет назад это растение попало из Восточного Средиземноморья на окраину Северо-Восточной Европы? Нам известны торговые пути, пересекавшие территорию Римской империи две тысячи лет назад. Однако археологические исследования показали, что торговля процветала и раньше, в железном и даже в бронзовом веке и предшествующей ему эпохе неолита. Но представьте себе длинные торговые пути между отдельными группками с трудом выживающих охотников-собирателей времен мезолита или эпипалеолита. Такое предположение звучит несколько натянуто.

Так и казалось бы, если бы не примеры из более поздней истории. Так, американские индейцы с северо-западного побережья континента поддерживали торговые отношения на значительных расстояниях, до нескольких сотен миль, обмениваясь товарами, подарками, женихами и невестами. Эти связи составляли основу власти и престижа в обществе. Еще один пример: в Австралии, до европейской колонизации, системы путей для обмена товарами между сообществами аборигенов пересекали весь материк, от одного побережья до другого. В самой Европе археологи находят все больше исторических свидетельств того, что сырье и готовые изделия в эпоху мезолита преодолевали значительные расстояния. Например, в Бретани кремень с побережья перевозили на 50 км в глубь материка; в Швеции находят топоры из норвежского долерита; кремневые лезвия, изготовленные в Литве, оказываются в 600 км от места производства – в Финляндии, так же как и янтарь с восточного побережья Балтики; в погребениях эпохи позднего мезолита на кладбище в датской деревушке Ведбек находят подвески из клыков лося и тура, несмотря на то что оба вида в этом регионе на тот момент вымерли. Конечно, по пути предметы могли множество раз менять владельца. Такое широкое распространение изделий указывает на то, что люди передвигались как по суше, так и по морю. По предположениям археологов, люди эпохи мезолита совершали путешествия на расстояния до 100 км, по всей видимости, на выдолбленных из дерева лодках с выносными уключинами. Вероятно, существует связь между доступом к экзотическим материалам и эволюцией общества в Северной Европе, где прежде равных друг другу охотников-собирателей стало интересовать повышение своего социального статуса. Общество разделяется на страты – начинает формироваться старейшая в мире классовая система. Пока классовое неравенство еще не так очевидно, тем не менее археологические данные указывают на существование различий между людьми с высшей и низшей ступеней иерархии – богатыми и бедными. В некоторых сложных мезолитических захоронениях на берегах Балтики были найдены предметы из экзотических материалов, вероятно символизировавшие социальный статус погребенного.

Стратификация общества могла способствовать развитию земледелия на Ближнем Востоке, а также – переходу к этой практике на севере и востоке. Те, кому необходимы лишь базовые материалы, способны жить в относительной изоляции. Однако те, кого интересуют экзотические товары и приобретаемый с ними статус, вынуждены поддерживать сообщение с внешним миром. И похоже, связи между людьми на территории Европы в эпоху мезолита были гораздо теснее, чем принято считать.

Мезолитические системы обмена – материалами, идеями и людьми – позволили охотникам и собирателям вступить в общение с первыми земледельцами, появившимися на востоке. Уже 6500 лет назад в долине Дуная образовались земледельческие поселения. Северные соседи, охотники-собиратели, по-прежнему ведущие образ жизни, характерный для мезолита, заимствовали у южан гончарную продукцию, Т-образные топоры из оленьего рога, костяные кольца и гребни. Эти предметы, вероятно, обменивались на меха и янтарь. И тем не менее 8000 лет назад – еще слишком рано для появления пшеницы однозернянки в мезолитическом поселении на северо-западном краю Европы. Ведь тогда в северных широтах еще только-только ослабла хватка ледника.

Потепление климата к концу ледникового периода повлияло на природные условия Ближнего Востока, но в еще большей степени – на среду обитания в Северо-Западной Европе. Именно сюда отступил ледник и тысячелетиями сжимал север континента в холодных тисках. К югу от границы ледника простиралась голая тундра. Там, где господствовали лед и тундра, местные популяции привыкших к теплу видов, включая людей, медведей и дубы, вымерли. Их родственники на юге сумели выжить в рефугиумах на юге Франции, Пиренейского (Иберийского) полуострова и Италии. После возвращения тепла и таяния ледника большая часть Северной Европы осталась покрыта песчаными отложениями из рек, уносивших в моря талые ледниковые воды, и более мелкими ледниковыми отложениями, оставленными самим ледником. Новую среду обитания заселили тростники, злаки, карликовые березы и ивы, превратив ее в тундростепь. Около 11 600 лет назад, когда холодному периоду позднего дриаса пришел конец, береза, орешник и сосна снова начали наступление на север.

Уже 8000 лет назад ландшафт Северной Европы – включая полуостров, который позже превратится в Британские острова, – представлял собой лесистую местность, где произрастали липа, вяз, бук и дуб. Леса были полны жизнью: здесь обитали туры и лоси, дикие кабаны, косули и благородные олени, лесные куницы, выдры, белки, волки и разнообразная пернатая дичь. Прибрежные воды кишели моллюсками, рыбой; здесь встречались тюлени, морские свиньи и киты. Люди эпохи мезолита умело пользовались богатыми природными ресурсами и добывали себе пропитание охотой и собирательством. Вооружившись луком и стрелами, в сопровождении собак, они охотились на животных на земле. Выходя на лодках с сетями, гарпунами, удочками и ловушками, люди ловили в море и в реках рыбу.

Повторная колонизация человеком северной части Европейского материка началась в самом конце позднего дриаса; к 9600 году до н.э. люди добрались до Британии. Первым завоевателям даже не пришлось мочить ноги. Во время ледникового периода уровень воды в океане был на 120 м ниже современного. По мере таяния ледника вода прибывала, но первые растения и животные вернулись на территорию Британских островов еще до их отделения от Европейского континента.

Традиционно археология представляет данный процесс как частое переселение небольших и подвижных групп охотников-собирателей, почти не оставивших после себя следов. Мезолитические стоянки, как правило, весьма скромного размера и связаны с кратким периодом проживания людей в определенном месте. Но во время недавних раскопок в Стар-Карре в Йоркшире обнаружились следы существования удивительно крупного мезолитического поселения. Настил из обработанной древесины протянулся приблизительно на 30 м от берега озера; возраст памятника составляет 9000 лет. Общая площадь поверхности – почти два гектара, или 20 000 м 2. Когда речь идет о таком крупном оседлом сообществе, высока вероятность существования определенной иерархии между членами общества.

Получается, даже если признавать существование небольших и подвижных групп охотников-собирателей, кочевавших по Северо-Западной Европе в период мезолита, по крайней мере кое-где человеческое общество уже приобрело более сложную структуру. В таком случае – при условии наличия более сложных, более тесно сплетенных и более склонных к оседлости сообществ, чем признавалось ранее, – открытие, совершенное на утесе Болднор, уже не кажется таким уж неожиданным.

Археологические памятники Стар-Карр и Болднор-Клифф, расположенные на противоположных концах Англии, позволяют предположить, что мы все это время недооценивали сложность устройства общества эпохи раннего мезолита на Британских островах. Более того, как и на Ближнем Востоке, общество приобрело более сложную структуру еще до появления земледелия, а не впоследствии. Образ жизни человека периода мезолита отличался разнообразием: некоторые сообщества стали относительно оседлыми, в то время как другие занялись мореплаванием, о чем свидетельствует торговля обсидианом в Средиземноморье, а также, само собой, глубоководная рыбалка.

И все же появление ДНК пшеницы однозернянки возрастом 8000 лет на утесе Болднор потрясло научное сообщество. Традиционные методы исследования – археология и ботаника – демонстрируют, что культурная пшеница однозернянка появилась на территории всей Месопотамии, откуда 9000-10 000 лет назад распространилась на Кипр. Неолит постепенно охватил всю Европу, продвигаясь с востока на запад, до самой Ирландии, где его признаки появляются около 6000 лет назад. Уже 7500 лет назад пшеницу однозернянку выращивали в долине Дуная в среднем течении реки. В Германию и Швейцарию этот вид пшеницы пришел более 5000 лет назад. Но по побережью Средиземного моря неолит распространялся еще быстрее. Недавно при раскопках обнаружились следы земледельцев эпохи неолита, которые к 5600 году до н.э. (7600 лет назад) достигли южного побережья Франции. Эти первые французские земледельцы были знакомы с гончарным делом, разводили овец, выращивали полбу и пшеницу однозернянку. Похоже, появление определенных видов керамики, распространявшейся по побережью, – один из главных признаков неолита на ранних стоянках в Западной Европе. Поскольку существуют точные доказательства присутствия во Франции пшеницы однозернянки всего на 400 лет раньше, чем этот злак появился на утесе Болднор, сомнений, кажется, не остается. Никто не утверждает, что обитатели утеса Болднор относились к ранним земледельцам, но у них была связь с окружающим миром. Еще до появления самого земледелия на Британских островах уже были известны сельскохозяйственные продукты с континента.

История пшеницы однозернянки со дна моря открывает нам дорогу к новым открытиям и, несомненно, напоминает о том, что в вопросах о прошлом стоит стремиться к непредвзятости. Найти самый ранний пример какого-либо явления в том или ином месте очень трудно, если не сказать невозможно. Генетика пополнила арсенал инструментов археологического исследования, подарив нам возможность отыскивать самые незначительные, мельчайшие признаки. Датировки постоянно сдвигаются в прошлое. Вкус пшеницы, возможно, даже вкус хлеба – вкус новой жизни – обитатели южного побережья Англии узнали раньше, чем можно было бы себе представить.

Вообразите, что вы – один из охотников-собирателей периода мезолита, вставших лагерем на утесе Болднор. Однажды на ваш берег причаливают путешественники, прибывшие из далекого племени, с которым вы поддерживаете связь. Вы гостеприимно приветствуете путников, разделяя с ними трапезу – жареную оленину. Гости тоже прибыли не с пустыми руками: они привезли диковинные продукты – мелкие твердые зерна. Они показывают вам, как их нужно растирать, смешивать с водой, раскатывать и мять руками, чтобы затем выпекать на плоских камнях в очаге. Тогда вы впервые пробуете нечто новое и вкусное – хлеб. И, как рассказывают мореходы, люди на том берегу бескрайнего моря постоянно едят такую пищу. К ним эти зерна попали от шумеров, из широких степей, где восходит солнце.

Вероятно, мы так никогда и не узнаем, каким образом пшеница попала на утес Болднор и действительно ли местные жители варили из нее кашу или пекли хлеб. Но любопытно поразмышлять о том, знали ли охотники-собиратели эпохи мезолита об этом другом образе жизни, который все ближе подбирался к ним по берегам Европейского континента. Могли ли они представить себе, что эти зерна люди выращивали, а не просто собирали? Как бы то ни было, через несколько веков настанет пора, когда леса Британских островов уступят место полям.

3. Крупный рогатый скот

Bos taurus

Милые мои Чернушки,

Пеструшки, Веснушки,

Вострушки,

И ты, Белолобый,

Седой, удалой,

Домой! Домой! Домой!

И вы, мои белые,

И вы, мои серые,

Бросайте теплые хлевы

И спешите за мной

Домой! Домой! Домой!

Валлийское стихотворение XII века[16]

Загадка длиннорогого зверя

Я пишу везде, где только можно. У меня всегда с собой ноутбук, и я пишу в поездах, самолетах и такси. Пишу в гостиничных номерах между встречами и съемками. Пишу за столиком в кафе, когда уезжаю в город. Но все-таки лучше всего пишется дома. Я сажусь в эркере своего коттеджа и с головой ухожу в работу. Отсюда виден сад, где сейчас ранняя осень уже начала раскрашивать листья всевозможных одомашненных растений, которые я сама посадила, просто потому, что они красивы. Цветут эхинацея и рудбекия – будто золотистые и лилово-розовые драгоценные камни, рассыпанные среди зелени. Снова расцвели и розы, которые, цепляясь за садовую арку, тянутся навстречу последним теплым лучам солнца.

За садом простирается поле, обрамленное медно-красными буками, чьи листья сейчас приобрели багряный оттенок. По зеленому полю в утренней дымке бродят темные силуэты – это пасется скот. Животных держат на свободном выпасе, и они целыми днями только и делают. что едят, беспрерывно жуют изумрудную траву, что выросла с сенокоса. Все они – молодые самцы. Иногда, испугавшись чего-то, они проносятся через все поле. Но в основном молодежь ведет себя тихо и смирно. Пытаясь организовать свои мысли и выстроить нить повествования в книге, я поднимаю взгляд от экрана на поле, и присутствие животных дарит мне ощущение спокойствия.

Несмотря на то что это молодые бычки и у некоторых уже весьма впечатляющие рога, через поле, где они пасутся, я прохожу почти без боязни. Эти животные мало интересуются появлением людей, за исключением фермера на пикапе. К концу осени, когда дело будет подходить к зиме, он заедет прямо на поле на своем «хайлюксе» и будет сбрасывать на землю тюки сена. Бычки побегут за машиной, желая отведать сладкого старого сена. Они умеют передвигаться быстро, если захотят. Тем не менее большую часть времени эти животные стоят неподвижно или идут не спеша, подъедая на каждом шагу траву. Через стадо я не пойду – это безумная затея. Но и просто быть вместе с ними на поле для меня радость. Лишь пару раз один из быков пугал меня настолько, что я медленно пятилась назад к калитке и уходила с поля.

По сравнению со мной это огромные существа, раз в десять больше и тяжелее человека: их вес достигает 600 кг. Вес взрослых быков может быть в два раза больше. Но древние предки этих животных, быки туры, были еще крупнее, по оценкам вес некоторых особей мог доходить до полутора тонн. Нужно отдать должное храбрости охотников-собирателей, готовых связаться с таким великаном: не просто охотиться на туров, а отлавливать их для приручения. В Музее Лондона экспонируются черепа туров с потрясающими метровыми рогами, и, глядя на них, еще больше удивляешься сумасшедшей смелости наших предков.

Во время ледникового периода люди жили бок о бок с этими громадными зверями. И одно дело охотиться на них, но как же человек сумел приручить такое крупное и устрашающее животное?

Следы с пляжа Формби

Я пересекла дюны на своем стареньком минивэне «фольксваген» – тип 25 Syncro, оборудованный полным приводом, – и спустилась к пляжу Формби. Это был мой верный фургон для кемпинга, купленный когда-то у доброго друга и учителя, археолога Мика Астона. Чтобы украсить внутреннюю отделку машины, я расписала клееную фанеру волнами в стиле Хокусая. Снаружи минивэн тоже был симпатичный – яркий, цвета зеленый металлик. Но за приятной внешностью скрывалась настоящая рабочая лошадка: на минивэне была установлена защита днища, полный привод, позволяющий выбираться из огромных ям на песчаных пляжах (проверено на собственном опыте); на подобных машинах пересекали Сахару.

Итак, с благословения National Trust[17] я спокойно вела машину через дюны к пляжу. Передо мной на «лендровере» ехал смотритель парка. Минивэн покряхтывал при подъеме на дюны, я чувствовала, как переключаются передачи, но колеса не буксовали. Мы снимали тогда первые серии «Побережья» для Би-би-си 2. Однако продюсеры не учли, что ветер и дождь могут помешать съемкам. Так что минивэн стал нашим укрытием. Внутри было тепло и сухо. Я даже могла напоить съемочную группу и участников проекта чаем, заваренным на крошечной газовой плитке.

Когда небо наконец просветлело, мы выбрались наружу, чтобы обследовать пляж и запланировать его съемку для телевидения. Берег представлял собой широкую песчаную полосу, конец которой терялся за пределами взгляда.

Пляж Формби – это южное продолжение пляжа Саутпорт, где 16 марта 1926 года бывший летчик-истребитель сэр Генри Сигрейв установил мировой рекорд скорости на суше на своем ярко-красном четырехцилиндровом болиде Sunbeam Tiger по прозвищу «Божья коровка». Его скорость составила 244 км/ч. Буквально через месяц рекорд побили, но в 1927 году Сигрейв вернул себе титул рекордсмена, и в 1929 году снова побил собственный рекорд, на этот раз в Дейтона-Бич во Флориде. На фотографиях, сделанных в день первого рекорда, чувствуется напряженность момента. Целая толпа собралась на пляже посмотреть на пилота. Некоторые наблюдатели даже взобрались на дюны, чтобы лучше видеть Сигрейва в «Божьей коровке».

Но песчаный берег изрыт здесь не только колесами гоночных болидов. Каждую весну, во время прилива, мощные волны захлестывают берег, унося с собой песок и обнажая более глубокие слои осадочной породы в основании пляжа. Именно из-за них я и приехала на Формби. Меня мало интересует геология полезных ископаемых, но, когда в слоях песка и ила, тины и камня находят следы животных и людей, я не могу сдержать свое любопытство. Так я и попала сюда – мы приехали снимать эти древние илистые отложения, открывшиеся под тонким слоем песка. Девяностолетней давности рекорд по скорости на суше был поставлен не настолько давно, чтобы оставить свой след на песке. Ведь это было лишь вчера, одно мгновение назад. Меня же интересовали следы прошлого, отпечатавшиеся здесь тысячи лет назад. И я знала, что здесь, на этом пляже, их можно найти.

В марте 1989 года Гордон Робертс, бывший учитель на пенсии, выгуливал собаку на песчаном берегу, когда заметил странные отпечатки на открывшемся после отлива глубинном слое ила. По размеру, форме и расстоянию между отпечатками они походили на следы шагов. Робертс всмотрелся и убедился, что это действительно человеческие следы. Учителя находка не слишком удивила, ведь местные жители уже привыкли к тому, что волны открывали такие следы на пляже. Однако, как ни странно, никто не обращал на них особого внимания.

Гордон Робертс показал отпечатки археологам, которые, с помощью различных методов, включая радиоуглеродное датирование органических останков в иле, сделали предположение относительно возраста этих следов. По мнению ученых, отпечатки были оставлены 5000–7000 лет назад – это был интересный этап в истории человечества, соответствующий на Британских островах важному переходу от мезолита к неолиту.

Открытые волнами прилива отпечатки уже через пару недель смывала вода. Осознав древность и значимость этих следов, Гордон Робертс решил сохранить эти редкие и ценные данные, и он начал свой собственный большой проект по фиксации отпечатков. Учитель их перерисовывал и фотографировал. Если ему попадались особенно четкие следы, он делал их слепки. В гараже у Гордона Робертса росли горы коробок с гипсовыми копиями следов. К моменту нашей встречи на пляже Формби в 2005 году Гордон уже зафиксировал более 184 человеческих следов: мужских и женских, взрослых и детских. Он показал мне некоторые фотографии и слепки. Некоторые отпечатки сохранились с мельчайшими подробностями: были видны пальцы и неравномерное распределение веса при ходьбе. Как же появились такие прекрасно сформированные отпечатки и каким образом они не стерлись за столько лет?

В те давние времена местность по берегам залива Ливерпуль совершенно не походила на ту, что можно увидеть сейчас. Не было волн, что обрушиваются на песок во время прилива. Уровень моря был ниже, и перед пляжем находилась наносная песчаная отмель. За отмелью шли приливная лагуна и пологий илистый пляж, который сильно затапливало во время прилива, только здесь не было мощных и разрушительных волн, вода поднималась медленно. Исследования пыльцы дают основание предположить, что за приливно-отливной зоной (литоралью) тянулось большое солончаковое болото, поросшее осокой, тростником и другими злаками, которое постепенно переходило в затопленный лесистый участок, где встречались дикие сосны, ольха, орешник и береза. Вполне можно представить себе, что наши предки, как и мы, иногда выбирались к морю, к тому же мезолитическим охотникам-собирателям здесь было чем поживиться. Археологические данные свидетельствуют о том, что в тот период деятельность человека была сосредоточена вдоль побережья и речных долин, уходящих вглубь суши. Знакомый пейзаж. Многочисленные следы людей эпохи мезолита находят именно на морском побережье и по берегам рек и озер: по всей видимости, именно такие пограничные зоны привлекали охотников-собирателей больше, чем густые леса в сердце Британских островов. На пляже Формби густая лесная полоса начиналась буквально в полутора милях от пляжа, с его солончаком, литоралью и приливной лагуной.

Рассматривая сделанные Гордоном гипсовые слепки, я думала о том, насколько плотным должен был быть ил, чтобы сохранить отпечатки пятки, пальцев и свода стопы. У следов взрослых наблюдались растопыренные пальцы, характерные для тех, кто ходит босиком. Но чтобы след ступни мог сохраниться, ил не мог оставаться мягким и податливым, наоборот, он должен был спечься в жару на солнце. Затем, с каждым приливом, невысокие волны заносили отпечаток тонким слоем песка и ила. И так происходило снова и снова, пока этот след не оставался погребенным под глубинными слоями ила, запечатанный и потому сохранившийся. С веками дюны сдвинулись назад и укрыли слои ила с отпечатками следов. Сейчас дюны отступили еще дальше, обнажив эти древние слои ила, на которые теперь обрушились бурные волны Ирландского моря, размывавшие отложения до тех пор, пока следы снова не вышли на поверхность.

Среди археологических находок следы встречаются редко, а ведь они – настоящий ключ к пониманию человеческого поведения. С помощью специалистов по анатомии и локомоции Гордон установил, кем были древние посетители пляжа: вот здесь вдоль кромки воды медленно шла женщина, вероятно собирая моллюсков и креветок, вот пробежали несколько мужчин, должно быть охотники, а здесь кругами носились ребятишки, копавшиеся в иле, – совсем как наши дети, когда они играют на пляже.

Но помимо человеческих следов обнаружились и следы животных. На берегу нашли густую сеть отпечатков обитавших на затопляемом берегу птиц, среди которых особенно четко читались следы куликов-сорок и журавлей. Были и следы млекопитающих: кабанов, волков (или крупных собак), косуль и благородных оленей, лошадей, а также отчетливые отпечатки копыт туров – диких предков наших коров.

В тот холодный и ветреный съемочный день более десяти лет назад мы с Гордоном гуляли по пляжу Формби, не отрывая взгляда от песка в поисках недавно открывшихся следов. Отпечатки копыт туров мы заметили очень быстро. Пропустить такие трудно – следы просто огромные. Кроме того, отпечатки были глубокими; воображение сразу рисовало огромного быка, вдавливающего копыта во влажный ил. Мы присели на корточки, чтобы рассмотреть находку поближе. Я часто вижу следы копыт домашнего скота: бычки, что пасутся в поле перед моим домом, собираются на водопой у своих поилок, вокруг которых в дождливую погоду все залито грязной жижей. Иногда погодные условия позволяют следам сохраняться некоторое время: сначала дождь размачивает грязь, затем она вместе со впечатанными в нее следами покрывается коркой на солнце. Но копыта туров как минимум в два раза превосходили по размеру копыта знакомых мне бычков.

Старейшие следы рогатого скота на пляже Формби отличала не только величина. Они, несомненно, относились к эпохе мезолита. А значит, речь идет не о домашнем скоте, который приводили пастись на побережье, точно так же, как в Средние века в Норфолке животных сгоняли пастись на затопленные участки. Возраст найденных нами отпечатков слишком велик, чтобы предположить, что быки были одомашнены; эти следы совершенно точно оставили дикие предки современного рогатого скота.

На берегу в тот день было промозгло, но пейзаж очаровывал красотой. Мы продолжали съемки, пока длинные тени не побежали по земле и дюны на мгновение не залил золотистый свет солнца, через мгновение затонувшего в море. Закончив работу, мы забросили оборудование в кузов зеленого минивэна, я поблагодарила Гордона, и мы уехали обратно по дюнам.

Гордон Робертс продолжал собирать и записывать отпечатки, обнаруженные им на пляже Формби, стремясь запечатлеть и сохранить эти недолговечные следы прошлого. Он умер в августе 2016 года, оставив после себя наследство: великолепный архив данных для будущего изучения. Для меня было большой честью знакомство с этим человеком, и я с теплотой вспоминаю нашу совместную прогулку по берегу в поисках новых следов на длинной отмели из тинистого песка и древнего ила, у подножия не прекращающих движения дюн.

Охота на туров

Появление человеческих следов рядом со следами оленей и туров на пляже Формби навело некоторых ученых на мысль о том, что люди когда-то охотились на этих животных среди тростников на затопляемых берегах. Стада оленей и туров – пасущиеся на свободе – несомненно, привлекли бы внимание мезолитических охотников. Данное предположение представляется весьма разумным, но, к сожалению, невозможно убедиться в том, что люди и животные оставили отпечатки на берегу в один и тот же момент. В конце концов, дома я могу пойти на поле, чтобы оставить следы в грязи, через несколько часов после того, как фермер угонит быков.

Наиболее удивительно, однако, само место, где были найдены отпечатки. Сегодня нередко можно встретить на берегу благородного оленя, а вот туры всегда считались лесными животными. И тем не менее есть доказательства того, что дикий рогатый скот в Формби не просто прогуливался по краю заболоченного леса, туры не боялись выходить на открытое пространство, в тростниковые заросли. Получается, это были совсем не те пугливые лесные существа, как всегда полагали люди.

Пусть нет прямых подтверждений тому, что в период мезолита в Формби люди охотились на диких туров, существует множество данных, доказывающих, что это происходило в других точках Британии и Северо-Западной Европы. В большинстве случаев при археологических раскопках мезолитических стоянок, включая Стар-Карр в Йоркшире, находят разрубленные кости туров. Более ранние, палеолитические памятники также демонстрируют любовь древнего человека к мясу туров. А на отдельных стоянках были найдены даже следы охоты и забивания рогатых животных.

В мае 2004 года археолог-любитель из Нидерландов нашел любопытные обломки костей и два фрагмента кремневого лезвия прямо на поверхности земли неподалеку от реки Тьонгер и дороги Балквег в провинции Фрисландия. По всей видимости, артефакты подняли наверх при строительстве рва, и кости пролежали некоторое время на воздухе – их выбелило солнце.

Этот участок течения Тьонгера тоже «одомашнили» – дикое, петляющее русло реки заточили в канал. Но найденные предметы скрывались в отложениях песка, из которого некогда сформировался берег на внутренней стороне излучины реки. Когда выкапывали канал, строители полностью разрушили то место, где изначально лежали кости и куски кремня – как сказали бы археологи, артефакты оказались вне контекста, – и тем не менее находка оказалась источником полезной информации.

Костные обломки идентифицировали как части позвоночника, ребер и ног тура. Хотя для такого крупного животного кости были маловаты, результаты радиоуглеродного датирования останков исключали версию о домашнем рогатом скоте: 7500 лет назад, в конце мезолита, он еще не существовал. Первые домашние быки появились в Нидерландах как минимум на тысячу лет позже. Более того, отростки позвонков, отходящие от тела позвонка как плавники, были длинными, как и у туров, значительно длиннее, чем у домашнего рогатого скота. Кости конечностей также оказались вытянутыми и тонкими, напоминающими кости тура. В конце концов ученые заключили, что данные кости принадлежали менее крупной самке тура.

Иными словами – останки древней коровы. Мало чем примечательное открытие, если бы не одна деталь: на восьми фрагментах виднелись резаные следы, оставшиеся после разделки туши. Помимо прочего, некоторые позвонки были обожжены.

Совершенно определенно к туше прикасалась рука человека. Кроме того, два найденных фрагмента кремня складывались в целое лезвие, скорее всего – одно из орудий, которыми снимали шкуру с убитого тура и разделывали его тушу. На кремневом лезвии, как и на некоторых осколках костей, были следы огня. Мезолитические охотники разожгли костер и, вероятно, даже приготовили и съели часть мяса на месте, прежде чем унести с собой остатки туши и голову убитого тура.

Балквег – лишь одно из множества мест, где сохранились доказательства разделывания человеком целой туши тура – одного животного, скорее всего заваленного во время охоты. Сходные останки были обнаружены еще на нескольких стоянках в Нидерландах, на двух – в Германии и на одной – в Дании; все они, кажется, демонстрируют одно: результат успешной охоты. Большое количество отдельных костей тура и их обломков находят там, где в древности жил человек и куда он приносил мясо с охоты. Но даже на таких стоянках лишь малая доля всех животных останков принадлежит турам. Не стоит слишком доверять цифрам. Туры – крупные животные; мяса с одной туши должно было получаться значительно больше, чем с туши бобра, барсука, кабана или даже оленя. И если охотники смогли бы принести в лагерь целого кабана для семейной трапезы, маловероятно, чтобы они поступали так же с убитыми турами. Скорее всего, завалив тура, тушу сразу разрубали на куски, а потом уносили по частям вместе со шкурой. Археологические раскопки в местах охоты подтверждают, что ноги туров – с тонким слоем мяса – часто оставляли.

Самка тура из Балквега оказалась на удивление небольшой: по оценкам, ее рост составлял 134 см в холке, на уровне лопаток. Можно предположить, что она была менее привлекательной добычей для мезолитических охотников; кроме того, данный факт заставляет признать вероятность того, что останки многих более поздних туров были ошибочно идентифицированы как останки домашнего крупного рогатого скота либо гибридов тура с домашними быками: легко впасть в заблуждение, если оценивать лишь размеры костей.

Тем не менее сегодня ученым известно, что корова из Балквега возрастом 7500 лет, скорее всего, принадлежала к турам, древнему виду Bos primigenius, чьи огромные стада паслись по всей Евразии, от Атлантического до Тихоокеанского побережья, от Индии и Африки на юге до арктической тундры на севере. Туры служили добычей человеку и хищникам и в конце концов вымерли. Но во времена Римской империи этот вид еще существовал. В шестой книге «Записок о Галльской войне» Юлий Цезарь описывает так называемых зубров – диких зверей, обитающих в Геркинском лесу на юге Германии:

Они несколько меньше слонов, а по внешнему виду, цвету и строению тела похожи на быков. Они очень сильны и быстры и не щадят ни людей, ни животных, которых завидят. Германцы стараются заманивать их в ямы и там убивают. В этой трудной и своеобразной охоте упражняется и закаляется молодежь, и кто убьет наибольшее число зубров и публично представит в доказательство их рога, тот получает большие похвалы. Зубры, даже пойманные совсем маленькими, не привыкают к людям и не делаются ручными[18].

Восхитительное описание диких германцев, населяющих огромный Лес, и самих удивительных «зубров» – неукротимых рогатых гигантов.

Тем не менее нам известно, что некоторых особей этого замечательного вида людям удалось приручить. И хотя считается, что туры вымерли, часть произошедших от них видов уцелела. До наших дней дожили потомки первобытных быков, которые однажды заключили союз с человеком. И когда судьба настигла самку тура около Балквега на берегах реки Тьонгер на северо-западных окраинах Европы, ее дальние родственники на востоке уже подчинялись воле человека. Их выращивали не только ради мяса и шкур, которые делали туров такой желанной добычей для мезолитических охотников, но и ради молока. Отношения между человеком и крупным рогатым скотом постепенно изменялись.

Молоко антилопы и нечищеные зубы

Все мы так привыкли пить молоко, что нам трудно мысленно перенестись назад в прошлое и попытаться представить, как родилась эта мысль. Но стоит забыть о молоке и молочных продуктах в современной их форме, и приходится признать, что употреблять в пищу молоко других млекопитающих действительно очень странная идея.

Наличие молочных желез, производящих молоко, – это отличительная черта млекопитающих. Особи женского пола дают молоко, чтобы прокормить детеныша. Это превосходная стратегия выживания, ведь матери не приходится оставлять малышей, чтобы отправляться на поиск пропитания для них. Она может оставаться с выводком и кормить их продуктом собственного организма. Когда детеныши подрастают, становятся более сильными и независимыми, они могут отлучаться от матери и добывать пищу самостоятельно.

Полагаю, немногим пришлась бы по душе идея употреблять человеческое грудное молоко вместе с хлопьями на завтрак или добавлять его в чай, при этом для нас абсолютно нормально пить молоко других млекопитающих. И эта практика существует уже много тысячелетий. Но кому же первому пришла мысль сцеживать молоко млекопитающих и затем употреблять его в пищу?

У меня есть подозрение, что первыми молоко попробовали охотники-собиратели еще до появления земледелия. Доказательств употребления человеком животного молока до неолита нет, но, возможно, лишь потому, что никто их не искал, а также потому, что молоко тогда еще пили редко. Мне довелось жить вместе с несколькими современными сообществами охотников-собирателей, и у меня была возможность увидеть, насколько серьезно они подходят к поглощению туши убитого животного. После удачной охоты эти люди едят не только мясо зверя, но и потроха, мозги, содержимое желудка – все это очень вкусно и питательно. В Сибири я однажды видела, как охотники вспарывали брюхо только что убитого северного оленя, отрезали кусочки его еще теплой печени и ели их сырыми, зачерпывая из раны чашкой кровь.

Антрополог Джордж Зильбербауэр, более десятилетия проживший среди бушменов в пустыне Калахари в Ботсване, подробно описывал, как в этом племени охотников-собирателей употребляли разные части туши антилопы, включая вымя: «Поджаренное на открытом огне вымя кормящей антилопы считается деликатесом. Если в вымени есть молоко, то его сцеживают и выпивают, прежде чем освежевать тушу».

На Центральных равнинах Северной Америки бытует поверье, что вымя антилопы с молоком высоко ценилось как деликатес среди местных охотников-собирателей. Рассказывают, что однажды, выследив и убив самку антилопы, двое вождей племен кайова поспорили о том, кому достанутся «молочные сумки». Один из вождей забрал себе оба вымени, чем так оскорбил второго, что тот собрался и ушел со всеми своими родственниками жить на север. Новое сообщество, по всей видимости, получило название, которое в переводе приблизительно звучит так: «Молоко антилопы разбило сердце, люди ушли с земли». Эгоизм оставшегося вождя кажется слишком нелепой причиной для раскола племени, скорее всего, это поучительная история о потере власти и авторитета, которую символизирует отказ разделить вымя убитой антилопы.

Учитывая исторические и более современные примеры употребления охотниками-собирателями молока убитых животных, логично предположить, что и древние люди практиковали данный обычай. Несомненно, они настолько же тщательно отбирали все съедобные части туши, не желая терять ни крупицы питательного продукта. Глупо считать, что до одомашнивания животных ни один человек не пробовал животного молока. Пусть оно и не было основным элементом рациона охотников-собирателей, нельзя утверждать, что оно в нем полностью отсутствовало. Новейшие технологии археологического исследования позволяют подробнее изучить ежедневное меню древних людей; чтобы выяснить роль молока в нем, будет полезно взглянуть на зубы наших предков.

Кальций имеет первостепенное значение для здоровья зубов и костей, и молоко – отличный источник кальция. Как и многие другие химические элементы, кальций существует в природе в нескольких слегка отличающихся формах, или изотопах. Долю каждого из изотопов можно измерить при изучении образцов тканей человека и животных, включая кости и зубы. Содержание изотопов углерода и азота может многое рассказать о пищевых привычках: по изотопам углерода в общих чертах видно, какие растения организм употреблял в пищу в течение всей жизни, в то время как изотопы азота указывают на преобладание мясной или растительной пищи в рационе, а также вероятность потребления морепродуктов. Подобным образом в течение долгого времени ученые-археологи полагали, что изучение концентрации изотопов кальция поможет оценить роль молока и молочных продуктов для древнего человека. Анализируя найденные при раскопках кости людей и животных, они установили различие в содержании в каждом из образцов изотопов кальция. Но, к большому разочарованию, изменений в концентрации кальция в человеческих останках разного возраста не наблюдалось. И в эпоху мезолита, и в эпоху неолита, когда человек уже обзавелся домашним скотом, в костях наших предков содержание изотопов кальция оставалось неизменным; получается, к сожалению, что такой метод анализа не даст нужных нам ответов.

Еще один вариант – изучение зубов. В целом у наших предков зубы были значительно более здоровыми, чем у нас. Поскольку в древности люди не употребляли в пищу столько сахара, от кариеса они страдали реже. Время от времени на зубах, найденных при раскопках, видны кариозные полости, но их частота несравнима с эпидемическим масштабом заболевания в современном западном обществе. С другой стороны, с чисткой зубов у наших предков были серьезные проблемы. Отсутствие правильной гигиены полости рта приводило к накоплению налета, который со временем отвердевал и превращался в камень. На найденных зубах часто можно увидеть скопления зубного камня, и это не единственная проблема. Зубной камень вызывает раздражение десен и затрагивает даже костную ткань под ними: она начинает истончаться, пока зуб наконец не выпадает. В таком случае, конечно, вероятность того, что этот зуб попадет в руки к археологам, очень мала. Именно зубы, сохранившиеся на своем месте в древних челюстях, часто покрытые толстым слоем зубного камня, могут стать источником любопытнейшей информации о рационе наших древних предков.

Когда зубной камень формируется, в нем застревают крошечные частички пищи. Мельчайшие из них представляют собой гранулы крахмала – плотные скопления запасов сахара – и фитолиты, микроскопические частицы, богатые кремнием, которые формируют опору растения. Данные частицы можно проанализировать и идентифицировать при лабораторном исследовании. При изучении состава зубного камня обнаружилось множество интересных подробностей пищевых привычек древних людей. Благодаря найденным грязным зубам нам стало известно, что сорок шесть тысяч лет назад обитавшие на территории современного Ирака неандертальцы употребляли в пищу термически обработанные злаки, скорее всего ячмень; что жители острова Пасхи ели сладкий картофель, а в доисторическом Судане – растение, известное как сыть круглая, которое сегодня относят к сорнякам.

Все это, конечно, весьма увлекательно, но как же насчет молока в рационе древнего человека? В молоке нет микроостатков, но есть другие характерные молекулы, которые могут помочь в исследовании. Речь идет о белке молочной сыворотки, который в науке известен как бета-лактоглобулин. И, что важно для археологов, этот элемент содержится в животном молоке, но отсутствует в человеческом. Он достаточно устойчив к воздействию бактерий, поэтому долго не разрушается. Еще одно полезное для науки свойство бета-лактоглобулина заключается в том, что для каждого вида он уникален, а значит, можно отличить бета-лактоглобулин крупного рогатого скота, буйволов, овец, коз и лошадей.

В 2014 году международная команда ученых опубликовала исследование, посвященное анализу содержания бета-лактоглобулина в ряде археологических образцов. Большое количество бета-лактоглобулина крупного рогатого скота, овец и коз было обнаружено в зубном камне с зубов людей бронзового века, живших в 3000 году до н.э. как на территории Европы, так и в России, где существует множество доказательств ведения молочного хозяйства, в то время как на зубах людей, обитавших в бронзовом веке в Западной Африке, бета-лактоглобулина нет, как нет и свидетельств распространения молочных продуктов. Неплохой первый результат. Это исследование бета-лактоглобулина также помогло понять, почему были заброшены средневековые поселения скандинавов в Гренландии. Другие исследования, в частности анализ содержания изотопов азота, показали, что за 500 лет – в период ухудшения климата – гренландские викинги постепенно перешли с продуктов животноводства на морепродукты, включая тюленье мясо, прежде чем окончательно покинуть поселения на острове в XV веке. Рыбные кости редко сохраняются в археологических памятниках, а в более поздний период викинги помимо мяса тюленей, вероятно, также употребляли в пищу рыбу. Получается, они вовсе не придерживались упрямо привычного рациона, как утверждал ученый и писатель Джаред Даймонд в книге «Коллапс: почему одни общества выживают, а другие умирают», а, наоборот, пытались приспособиться к изменениям среды. Какова бы ни была истинная причина оставления викингами гренландских колоний, это точно не было отвращение перед пищей морского происхождения.

Изучение камня на зубах викингов позволило установить другое изменение в их рационе. В 1000 году первые поселившиеся в Гренландии викинги употребляли много продуктов из молока. Однако четыре века спустя бета-лактоглобулин исчезает из образцов. Получается, они больше не ели мясо домашних животных и не имели доступа к молочным продуктам. Возможно, исчезновение стад домашнего скота ускорило конец островной колонии викингов. Но также возможно, что причина их ухода из Гренландии была чисто экономической. Гренландская колония вела торговлю бивнями моржей и нарвалов, но после появления на рынке слоновой кости из Африки этот материал упал в цене. Пришлось оставить насиженное место, раз уж викинги потеряли позицию на рынке кости; к тому же здесь уже и хороший кусок сыра было не достать.

Несомненно, новые возможности использования бета-лактоглобулина для анализа рациона древних людей открывают удивительные и заманчивые перспективы, однако последние исследования не смогли выйти за пределы бронзового века. Мне представляется, что вскоре кто-нибудь задастся целью отыскать бета-лактоглобулин и в более древних зубах, у меня даже есть небольшая надежда на то, что слабые следы этого белка отыщутся и до одомашнивания скота и появления молочного хозяйства в эпоху неолита, в глубоких слоях зубного камня с никогда не чищенных зубов наших предков.

Глиняные черепки и пастухи

Чистке зубов наши предки практически не придавали значения, как, вероятно, и мытью посуды. Самые ранние на сегодня свидетельства употребления в пищу молока – остатки молочного жира на внутренней стороне осколков глиняных горшков, обнаруженные на Ближнем Востоке, – относятся к 6-му и 7-му тысячелетиям до н.э. Команда ученых под руководством Ричарда Эвершеда из Бристольского университета изучила 2225 глиняных черепков, найденных на юго-востоке Европы, в Анатолии и в Леванте. Исследователи обнаружили, что люди, обитавшие недалеко от Мраморного моря, одними из первых начали активно употреблять молоко в пищу. Анализ молока и керамики уводит нас с территории Плодородного полумесяца в более зеленый и плодородный регион на северо-западе Анатолии. И в этом есть глубокий смысл: в неолитических памятниках этого региона находят большое число костей домашнего крупного рогатого скота, помимо этого, здесь более обильные осадки и, соответственно, лучшие пастбища, чем в остальных районах Ближнего Востока. Кости также предоставляют информацию: большое количество останков молодых животных указывает на то, что скот разводили не только для молока, но и для мяса.

В определенной степени результаты этого исследования глиняных черепков представляются очевидными. Тем не менее до того, как Эвершед с коллегами обнаружили остатки молочного жира, считалось, что молочное хозяйство достаточно поздно вошло в обиход людей эпохи неолита, лишь через несколько тысячелетий после начала одомашнивания животных и, вероятно, через пару тысячелетий после изобретения керамики. Но новые данные позволяют отодвинуть дату появления молочного животноводства к моменту появления первых керамических сосудов в Западной Азии, а именно к 7-му тысячелетию до н.э. Можно ли считать это простым совпадением? Ведь можно предположить, что к созданию первых гончарных изделий людей подтолкнула необходимость в чем-то хранить и обрабатывать молоко.

И тем не менее первые свидетельства употребления молока – и существования глиняной посуды – появляются спустя целых два тысячелетия после одомашнивания животных, включая крупный рогатый скот, овец и коз, в 9-м тысячелетии до н.э. И даже с помощью новейших технологий невозможно установить, пили ли люди молоко и раньше, просто потому, что в те времена еще не было развито гончарное дело и не было даже глиняных черепков, к которым мог бы прилипнуть молочный жир.

Еще одно разочарование, которое приносит исследование молочного жира на керамических осколках, связано с тем, что, в отличие от анализа белка молочной сыворотки в зубном камне, здесь невозможно установить, о молоке какого животного идет речь: овцы, козы или крупного рогатого скота. Однако найти ответ на этот вопрос можно, тщательно изучив остатки костей, найденные в неолитических памятниках, так, как это было сделано на одиннадцати стоянках в центральной части Балканского полуострова. Анализ обнаруженных костей скота показал, что доля останков взрослых животных со временем растет. В среднем в неолитических скоплениях останков кости взрослых особей составляют всего 25 %. Высокая пропорция молодняка среди убитых животных предполагает выращивание скота на мясо. В более поздних памятниках бронзового века, начиная с 2500 года до н.э., кости взрослых животных составляют уже 50 % всех останков. Данное увеличение числа старых животных дает основание думать, что помимо мяса важность приобретают «вторичные продукты» крупного рогатого скота, например молоко (а еще – тягловая сила быков). Такая же закономерность прослеживается и при изучении овечьих костей. Если она будет установлена и в других регионах, можно будет с уверенностью заявить, что изначально крупный рогатый скот и овец люди разводили ради мяса и лишь позже эти виды стали также служить источником молока. Однако в отношении обнаруженных на Балканах козьих останков наблюдалась другая картина. С самого начала неолита (для Балкан – с 6000 года до н.э.) среди останков животных присутствовало значительное число костей взрослых особей, следовательно, можно предположить, что в этом регионе домашних коз всегда держали как для мяса, так и для молока. Как только коз одомашнили, люди получили доступ к молоку.

Тем не менее еще одно недавно опубликованное исследование заставляет более осторожно делать общие заключения на основании результатов с Балкан. Существуют верные доказательства того, что во многих других местах уже в период раннего неолита люди употребляли в пищу коровье молоко. И снова на помощь исследователям приходят глиняные черепки. Только на этот раз речь идет о сыре. На первом этапе приготовления сыра частицы особого молочного белка, казеина, соединяются друг с другом, образуя белковую сеть, в которой застревают гранулы жира. Из такой смеси свернувшегося белка и жира получается творог. Остается жидкость, содержащая некоторые растворимые протеины – молочная сыворотка. Превратить молоко в творог и сыворотку можно двумя способами: просто дать молоку скиснуть или добавить специальный энзим, обычно это сычужный фермент. Подогревание молока ускоряет процесс свертывания.

Вероятно, все эти открытия человек эпохи неолита совершил случайно, например когда фермеры пробовали новые рецепты или даже просто новые способы хранения продукта. Представьте: неолит, вы – фермер, уходите на целый день пасти стадо и хотите взять с собой молока. Его удобно наливать в глиняную тару, только вот тяжело постоянно носить ее с собой. Вместо этого вы решаете налить молоко в мешок из желудка козы. Идея эта не такая уж и странная, ведь в таких мешках часто носят воду. Итак, вы наполняете мешок молоком и отправляетесь на пастбище. Позже, когда вы хотите отпить молока из мешка, то обнаруживаете, что с ним что-то случилось: оно стало водянистым и с комочками. Молоко изменилось под воздействием сычужного фермента, который содержится в козьем желудке. Однако вы молоко не выливаете, а приносите домой, чтобы показать родным. Все под впечатлением от нового молочного продукта. Но это еще не все. Если у вас получится отделить створожившуюся массу от сыворотки, то у вас будет заготовка для сыра. Ее можно сцедить через марлю или металлическое сито. Вполне возможно, что в неолите люди уже пользовались марлей или ситами из ивовых прутьев, хотя, и это неудивительно, в археологических памятниках подобные находки отсутствуют. Тонкая ткань редко сохраняется в течение долгого времени. А для металлических сит в неолите еще не настал момент. Тем не менее было обнаружено множество образцов глиняных горшков с дырками, которые, по мнению большинства ученых, использовались для сцеживания творога. Есть, однако, и другие предположения относительно применения подобной посуды: в качестве ламп, для процеживания меда или пивоварения. Команда Ричарда Эвершеда изучила пятьдесят осколков глиняных горшков с отверстиями, найденные в археологических памятниках Польши, самые старые из которых датировали 5200 годом до н.э.

На 40 % черепков от древних дуршлагов присутствовали остатки жиров. Во всех случаях, кроме одного, жиры были отнесены к молочным жирам. Получается, что это действительно были фрагменты посуды для изготовления сыра – и первое неопровержимое доказательство его существования в доисторические времена. Обрабатывая таким образом молоко, люди неолита также оказали современным ученым огромную услугу: следы свежего молока не долго сохраняются на глиняной посуде, но при створаживании молочные жиры изменяются и сохраняются намного дольше. Помимо этого, 80 % костей животных в археологических памятниках на территории Польши принадлежали крупному рогатому скоту. Несмотря на то что по молочным жирам невозможно определить, происходят они из коровьего, козьего или овечьего молока, польские фермеры в неолите, скорее всего, разводили именно коров и из их молока делали сыр. Так что гипотезу об одомашнивании тура пока опровергнуть не удалось.

Кости и гены

Наиболее ранние археологические свидетельства существования «самого домашнего» крупного рогатого скота представлены костными останками со стоянки докерамического неолита Джаде эль-Мугара, расположенной на берегу реки Евфрат. Памятник этот удивительный: древнее поселение земледельцев, которое в бронзовом веке превратилось в кладбище. Под несколькими слоями неолитических отложений были обнаружены несколько человеческих захоронений, а также большое количество резных украшений из кости и просторное круглой формы здание с настенными росписями – и с разрубленными костями животных, которых разводили эти древние фермеры. Там, на зеленых лугах, протянувшихся вдоль берегов Евфрата, весной и зимой были идеальные условия для выпаса древних домашних стад. В засушливые летние месяцы жители поселения, должно быть, перегоняли скот к реке или даже на острова, точно так же, как это делают сегодня. Сначала они освоили трудное ремесло управления стадом диких животных – достаточно вспомнить громадные рога! – потом смогли отловить нескольких туров и оставить себе их потомство: так и начался процесс одомашнивания крупного рогатого скота. По сравнению с останками туров кости домашнего скота меньшего размера, и разница между особями мужского и женского пола не так выражена. Отличается и форма рогов животных, о чем можно судить по роговым отросткам лобных костей черепа. Эти первые свидетельства (в виде костных останков) существования крупного рогатого скота появились 10 800-10 300 лет назад, приблизительно в тот же период, которым датируются первые неопровержимые доказательства культивирования злаков на территории Леванта. Тем не менее считается, что коз и овец приручили ранее, буквально на несколько столетий. То, что одомашнивание этих животных предшествовало окультуриванию злаков, совершенно естественно. Пастушество – выпас стад – представляет собой промежуточную ступень между образом жизни охотников-собирателей и оседлостью земледельцев. При этом переход от охоты и собирательства к выпасу стад мог произойти очень быстро. Археологический памятник Ашиклыхёюк в Турции демонстрирует переход от рациона, включавшего в себя мясо целого ряда животных, к рациону, где 90 % съедаемого мяса составляла баранина, и это всего за несколько веков. Что бы ни подтолкнуло обитателей Ашиклыхёюк в докерамическом неолите разводить овец, они придумали способ запасать мясо – пасти живой его источник, – повысивший надежность данного типа пропитания.

Согласно первым генетическим исследованиям, овец и коз люди одомашнивали множество раз в различных точках, но все они расположены на территории Юго-Восточной Азии. На самом деле, скорее всего, у каждого одомашненного вида существовал единственный центр доместикации, но потом происходили многочисленные скрещивания с дикими сородичами. Так, домашние козы произошли от дикой козы, Capra aegagrus, а овцы – от Ovis orientalis – дикого барана или азиатского муфлона. Европейский же муфлон, по всей видимости, появился в результате одичания домашних баранов, а сам не является ничьим предком.

Похожая история у крупного рогатого скота. В течение долгого времени ученые были убеждены, что два основных подвида домашнего скота – быки и зебу – имели различное происхождение. Этой мысли определенно придерживался и Чарлз Дарвин, когда писал в «Происхождении видов»: «…почти достоверно, что он [горбатый индийский скот] произошел от иной аборигенной формы, чем скот европейский». И в самом деле, представители вида Bos taurus indicis, или зебу, внешне значительно отличаются от животных вида Bos taurus taurus, или домашних быков. Зебу можно узнать по крупному горбу над лопатками и длинному подгрудку, свисающему между передними ногами. Помимо прочего, этот вид гораздо лучше приспособлен к жаркому и засушливому климату, чем коровы. Более того, предположение о различном происхождении двух подвидов подтвердили исследования митохондриальной ДНК и Y-хромосомы. И все же гипотеза о единственном источнике имеет больше подтверждений: скорее всего, одомашненный крупный рогатый скот впервые появился на Ближнем Востоке приблизительно 10 000-11 000 лет назад и уже оттуда распространился в другие регионы, при этом происходили скрещивания с дикими сородичами. До Южной Азии эти животные добрались около 9000 лет назад; в результате активного скрещивания с местными турами у местного домашнего крупного рогатого скота появились гены и характерные признаки зебу.

Скот очень быстро распространился. Люди отправлялись в путь вместе со стадами; 10 000 лет назад кто-то даже осмелился перевезти их по воде на Кипр. Уже 8500 лет назад домашний скот появился в Италии, а 7000 лет назад первые земледельцы со стадами рогатых животных расселились по Западной, Центральной и Северной Европе и даже в Африке. До северо-востока Азии эти животные добрались 5000 лет назад. Когда овцы и козы начали расселяться с Ближнего Востока, они оказались в землях, ранее неведомых для подсемейства козьих, где не было диких сородичей, с которыми можно было бы скрещиваться. Однако путь бычьих сложился иначе: в те времена Европу и Азию населяли дикие быки, с которыми домашние быки скрещивались повсеместно. Первое указание на этот факт дает анализ митохондриальной ДНК: ученым удалось проследить происхождение необычных вариантов сочетания генов, обнаруженные у быков эпохи неолита с территории Словакии, у испанского крупного рогатого скота бронзового века, а также у некоторых современных пород – все пути ведут к европейскому туру. Помимо этого, недавние исследования полного генома подтвердили гипотезу об активном скрещивании домашних быков с местными дикими быками по всей Европе. В частности, у британских и ирландских пород быков в геноме присутствует большое число фрагментов ДНК тура. Но можно лишь строить догадки о том, насколько намеренной – с точки зрения вмешательства человека – была такая гибридизация.

Я некоторое время жила в Сибири с местными оленеводами; стада северных оленей там настолько многочисленные, что их невозможно по-настоящему пасти или загонять в стойло. Стада диких оленей еще больше по численности и, как и домашние олени, часто кочуют. Оленеводы, с которыми мне довелось пообщаться, гораздо больше боялись, что один из их оленей уйдет с диким стадом, чем что дикий олень прибьется к стаду домашних. Как только неподалеку появлялось стадо диких оленей, люди сразу настораживались. Это наблюдение заставило меня по-другому взглянуть на отношения между древними пастухами и их стадами.

Насколько пристально в неолите люди следили за домашним скотом? Строили ли они для быков загоны либо позволяли им пастись свободно? Проводился ли отлов и отбор диких туров для добавления в стадо или интрогрессия[19] генов просто отражает неизбежный контакт между домашними и дикими животными? Если это так – а я не знаю этого наверняка, – значит, самки туров чаще прибивались к домашним стадам, чем самцы диких быков.

С биологической точки зрения неудивительно, что домашний крупный рогатый скот продолжал скрещиваться с дикими сородичами. Так, два современных подвида домашних быков часто скрещивают для получения гибридов. Анализ ДНК показал, что в Африке самцов зебу скрещивали с самками коров в стаде, в результате чего появились африканские зебу (занга, Bos taurus africanus). В Китае коровы встречались на севере, в то время как зебу были распространены на юге страны. Такое территориальное распределение домашнего скота существует в Китае до сих пор, в центральной же части обитают гибриды коров и зебу. Кроме того, гибриды появляются и в результате скрещивания крупного рогатого скота с другими видами. Так, в геноме одной из китайских пород быков есть ДНК яка и наоборот – в геноме домашних яков присутствует ДНК домашних быков. В Индонезии зебу часто скрещивают с местным видом дикого рогатого скота, известным как бантенг, Bos javanicus.

Загадка уменьшающейся коровы

Союз с человеком изменил крупный рогатый скот, овец, коз и свиней. Но если зерна пшеницы стали крупнее после окультуривания, то рогатый скот и другие домашние животные, напротив, уменьшились в размерах. Любопытно, что крупный рогатый скот – в отличие от овец, коз и свиней – продолжал терять объемы и в неолите, бронзовом и частично в железном веке. При этом изменение размеров оказалось весьма значительным. Археологам удалось рассчитать, насколько уменьшился скот, при изучении костных останков европейского скота, появившегося около 7500 лет назад (в 5500-х годах до н.э.). К концу неолита, через 3000 лет после одомашнивания, крупный рогатый скот был в среднем на треть меньше своих первых домашних предков.

Легко поддаться искушению считать, что первые земледельцы намеренно отбирали для разведения наименее крупных животных, с которыми было бы легче совладать. Если на заре одомашнивания животных люди, вероятно, и придерживались такой стратегии, странно представить, чтобы затем, тысячелетие за тысячелетием, пастухи выбирали самых мелких особей в качестве производителей. Так почему же скот продолжал уменьшаться в размерах?

С помощью тщательного остеологического анализа костей, найденных на семидесяти различных стоянках Центральной Европы, археологи смогли протестировать различные гипотезы, объясняющие сокращение размеров тела крупного рогатого скота. Можно предположить, что домашний скот постоянно недокармливали, однако признаков недоедания у древних животных обнаружено не было. Уменьшение средних размеров животных могло быть побочным результатом сокращения разницы в пропорциях между самцами и самками. Несмотря на то что в начале неолита было зафиксировано снижение полового диморфизма, эта тенденция прекратилась, когда скот стал более мелким. В Европе домашние рогатые животные появились через 3000 лет после первоначального одомашнивания, и в последующие тысячелетия четко прослеживалось стабильное различие в костных останках самцов и самок европейского скота, при общем сокращении средних размеров животных.

На пропорции животных также могло повлиять изменение климата. Может быть, разгадка кроется именно здесь? Скорее всего, нет, ведь тогда можно было бы ожидать сходный эффект и среди диких популяций скота, но ничего подобного мы не наблюдаем. Еще одно возможное объяснение ощутимого изменения размера тела: изменение соотношения особей женского и мужского пола в популяции. Бо́льшая доля самок в стаде соответствует все большему смещению хозяйства в сторону молочного животноводства; из молочного стада часто выбраковывают молодых бычков. Кажется, неплохая гипотеза, но она опять же не соответствует имеющимся данным. Среди костных останков эпохи неолита не заметно увеличения доли костей самок. Ученым прекрасно удалось опровергнуть все гипотезы, и в результате осталась лишь одна, которая, кстати, точно совпадает с данными, полученными после анализа всех этих костей.

Помимо уменьшения размера животных, костные останки из Центральной Европы эпохи неолита указывают на растущее число молодых животных в стаде, что дает основания предполагать, что скот разводили в основном для мяса. Но молодые животные быстро растут. Их рост замедляется по достижении зрелого возраста, то есть к трем-четырем годам жизни. Поэтому, оставляя в живых взрослое животное, не стоит рассчитывать получить с него больше мяса. Поэтому скот отдавали на убой незадолго или сразу после достижения зрелости: это объясняет увеличение числа костей молодых животных в мусорных кучах вокруг поселений. Однако сам по себе этот факт не объясняет уменьшения размера животных: поскольку речь идет о феномене, отмеченном у взрослых особей, молодняк не входит в выборку. Тем не менее высокая доля останков почти взрослого скота свидетельствует о следующем: в таком стаде многие телки, родившие телят, сами еще не достигли зрелости. У этих коров – способных размножаться, но еще не переставших расти – будут рождаться телята с меньшим весом при рождении, чем детеныши более зрелых телок в стаде. Менее крупные телята вырастут в менее крупных и массивных взрослых. И это не означает, что стада европейского скота в неолите не доили, однако людей в большей степени интересовало именно мясо, и, следовательно, размеры животных в Европе к концу неолита сократились на 33 % по сравнению с началом эпохи. Позднее, как свидетельствуют археологические памятники бронзового века, сократилась доля останков не достигших зрелости животных, и, одновременно, снова слегка увеличился их размер. Но это было непродолжительное изменение, в целом до наступления Средневековья крупный рогатый скот продолжал уменьшаться в размерах, ему нескоро удалось вернуться в прежнюю форму, и даже тогда домашние быки и телки не могли сравниться в великолепии со своими предками – дикими турами.

Домашний скот был для наших древних предков больше чем просто источником молока и мяса. Так, Юлий Цезарь отмечал культурное значение диких туров для германского населения железного века; домашний скот часто играл важную роль в религиозных обрядах и ритуальных сражениях. Культ быков на Крите, вероятно, послужил вдохновением для создателей мифа о Минотавре. Домашних быков часто представляли как лучших, достойных соперников для героев и матадоров, хотя их размерам и силе находилось и более прозаическое применение. Запряженные в плуг или телегу, быки выполняли функцию древних тракторов. Во многих менее промышленно развитых частях нашей планеты скот до сих пор используют подобным образом. Иногда животные выполняют подобную работу даже лучше, чем машины. Например, невозможно подогнать трактор к высокогорным рисовым полям в округе Луншэн на юге Китая, зато бык без труда доберется туда и прекрасно сможет пахать землю на узких террасах.

Разведение и использование крупного рогатого скота в качестве тягловой силы может объяснить еще одно странное отклонение от общей тенденции к уменьшению размера европейского скота. В эпоху существования Римской империи животные несколько увеличились в размерах, и это доказывает анализ костных останков, найденных в Италии, Швейцарии и Великобритании. Можно предположить, что земледельцы намеренно разводили и продавали скот более крупных пропорций, однако увеличение размеров животных могло быть связано с «вливанием» генов местных диких туров. Вероятно, именно на крупных животных тогда был особый спрос, ведь тягловая сила требовалась для освоения растущих пшеничных полей империи. И тем не менее небольшой размер скота – значительно меньший, чем размеры современных коров и быков, – сохранялся еще даже некоторое время после окончания Средневековья.

На копытах

Когда первые группы фермеров в сопровождении домашнего крупного рогатого скота расселялись по Европе, Азии и Африке, популяции бычьих продолжали перемещаться и смешиваться. По мере того как достигали расцвета цивилизации и ширились империи, множились и стада, которые люди перегоняли с родины на новые пастбища.

Анализ митохондриальной ДНК крупного рогатого скота с севера Италии показывает, что эти животные каким-то образом связаны с Анатолией, и такие «следы» в ДНК относятся к более позднему периоду, после появления первых домашних быков в Италии. Геродот описывал страдания жителей Лидии – современной Анатолии – во время голода, который длился восемнадцать лет. По словам историка, в конце концов большая часть лидийцев покинули восточные берега Средиземного моря и отправились в Италию. Геродот утверждал, что переселенцы из Лидии в Италию называли себя тирренами, позже они стали основателями цивилизации этрусков. Довольно романтическая история, которая, по всей видимости, практически не подтверждается историческими или археологическими фактами. Но возможно, в генетической памяти современного итальянского домашнего скота все-таки сохранился слабый след древних миграций из Восточного Средиземноморья. Изучение митохондриальной ДНК из костных останков древних этрусков также навело ученых на мысль о существовании связи между Северной Италией и Турцией. Тем не менее говорить о четких признаках миграции не приходится, возможно, такие данные свидетельствуют лишь о существовании тесных торговых связей и передвижениях населения между двумя регионами. Но существует небольшая вероятность того, что Геродот все же был прав.

Торговые пути оставили свой «отпечаток» и в геноме современного скота. Так, появление ДНК зебу у крупного рогатого скота на Мадагаскаре – это несомненно, результат активной торговли с Индией. Некоторые же значительные перемещения быков, отразившиеся в их генах, были связаны с миграциями человека. Например, сравнительно недавняя интрогрессия генов зебу у африканских быков, скорее всего, является следствием арабского завоевания в VII и VIII веках.

В период после Средневековья наблюдается увеличение размеров скота – либо в результате селекции, либо это явление косвенно связано с ростом политической стабильности и благополучия в европейских странах. В конце концов, мир означает, что вилы можно использовать не как оружие, а по их назначению – для погрузки сена.

К XVI веку началось распространение крупного рогатого скота за пределами Старого Света. Завоз бычьих в Америку начался в самом конце XV века. Первые животные, погруженные на борт в Кадисе в 1493 году, в рамках второй американской экспедиции Колумба, были отправлены через Канарские острова в Санто-Доминго. Помимо быков океан пересекли лошади, мулы, овцы, козы, свиньи и собаки. Вскоре к ним присоединились и представители других видов: каждая флотилия привозила все новых переселенцев для расширения стад и стай.

Таким образом, до прибытия Колумба крупный рогатый скот на Американских континентах отсутствовал – по крайней мере, так принято было считать. Тем не менее высока вероятность того, что быки могли попасть в Западное полушарие пятьюстами годами ранее, когда на Винланде – скорее всего, речь идет об острове Ньюфаундленд – появились поселения викингов. В скандинавских сагах подробно описываются острова неподалеку от Винланда, где зима достаточно мягкая, чтобы скот мог пастись круглый год. Однако свидетельства того, что обитатели колонии викингов оставили после себя потомков – людей или скот, – отсутствуют. Колонии на островах были заброшены, и прошло несколько веков, прежде чем европейцы заново «открыли» Америку. И, несмотря на существование по крайней мере одного поселения викингов, Л’Анс-о-Медоус, на Ньюфаундленде, многие отрицают само отождествление острова с островом Винланд из скандинавских саг. С другой стороны, нет оснований сомневаться в открытиях испанских и португальских мореходов, которые подтверждают многочисленные документальные источники. Испанцы и привезли крупный рогатый скот на Карибские острова, а португальцы – в Бразилию. Эти привезенные из Европы животные стали прародителями латиноамериканского креольского скота – криолло.

В XVIII веке лидерами систематической селекции стали британцы, именно тогда и стали появляться особые породы крупного рогатого скота. Так, Роберт Бэйкуэлл вывел крупную, коричнево-белую, длиннорогую породу (английский лонгхорн, лонгхорнская), в основном использовавшуюся как тягловые животные, но также хорошо дававшую молоко; братья Коллинг создали рыжих или чалых британских шортгорнских коров, отлично подходивших для мясного и молочного производства.

Скотоводы планировали скрещивания между различными породами для получения желаемых признаков. В XIX веке Европа пережила волну «англомании», когда британских шортгорнских быков многократно скрещивали с континентальным скотом. Высокопроизводительные породы из Голландии, Дании и Германии экспортировали и в другие европейские страны и Россию для улучшения поголовья домашнего скота. Крепких айрширских коров из Шотландии скрестили со скандинавским скотом. В Бразилию в XIX веке завезли большое количество зебу для улучшения местного поголовья. Сегодня большую часть молока в Бразилии производят коровы породы гироландо – гибрид быков и зебу. На самом деле еще до гибридизации местные бразильские стада отчасти состояли из зебу, что отражало уже тогда сложные связи, сформировавшиеся между южной частью Азии, Аравией, Северной Африкой и Европой. А крупный рогатый скот хорошо – на удивление хорошо – прижился в Новом Свете. В Бразилии, где скот разводят менее половины тысячелетия, поголовье животных превышает численность населения страны. В Бразилии проживает около 200 миллионов человек, на которых приходится около 213 миллионов голов скота.

Во второй половине XX века, с открытием искусственного оплодотворения, скотоводы стали активно использовать новые технологии. Некоторые породы специально создавались для максимизации объемов производства молока, например голштинские коровы – самая популярная на сегодняшний день порода коров. В других случаях посредством жесткой селекции старались укрепить и нарастить мускулатуру животных. Иногда породы создавались под определенные условия обитания, от изумрудных лугов до настоящей пустыни. Однако высокую производительность не ставили единственной целью – селекция проводилась и с учетом эстетического фактора. Появилось невероятное разнообразие пород скота – пусть и не так много, как пород собак, но все-таки значительное число. Белые, рыжие, черные и всевозможных других окрасов, короткошерстные и косматые, миниатюрные и гигантские животные, короткорогие и длиннорогие или без рогов вовсе – внешний вид современного крупного рогатого скота не может не изумлять. Со временем критерии селекции также изменились: сегодня людям по душе коровы, производящие менее жирное молоко, а в США сейчас большая мода на черных коров и быков. В развитых странах скот уже не используется как тягловая сила, поэтому отпала необходимость в мощных животных, и отбор самых сильных и выносливых особей, способных тащить плуг, остался в далеком прошлом.

Интересно отметить, что за последние два столетия селекция – как скота, так и собак – привела к парадоксальным результатам: между породами наблюдается значительная изменчивость, как фенотипическая, так и генотипическая; внутри пород ситуация совершенно иная. Более того, сокращение изменчивости было проведено намеренно. В течение большей части своей истории крупный рогатый скот подвергался «мягкому отбору» со стороны фермеров, которые способствовали размножению либо наиболее плодовитых животных, либо наиболее приспособленных к определенным условиям окружающей среды. При этом между новыми породами активно происходил обмен генами. Однако в течение последних двух столетий заводчики стремились значительно уменьшить изменчивость в пределах пород так, чтобы животные даже перестали различаться по окрасу. Появление технологии искусственного оплодотворения в развитых странах помогло взять под более строгий контроль процесс размножения, следовательно, вероятность скрещивания между породами практически исчезла. В результате такого ограничения, а также жесткой селекции можно говорить о виде, состоящем из множества отдельных разобщенных популяций. Каждой из них угрожают все те проблемы, которые неизбежно вызывает близкородственное скрещивание: рост числа генетических заболеваний и бесплодия, предрасположенность к инфекционным заболеваниям. В дикой природе именно разобщенным популяциям с малой генетической изменчивостью угрожает вымирание. Но, несмотря на всевозможные ограничения современных промышленных пород крупного рогатого скота, на настоящий момент эти животные зачастую отличаются более высокой производительностью, чем традиционные породы. И фермерам не требуется долго думать, чтобы осознать экономические преимущества перехода с классических пород на промышленные. Но в долгосрочной перспективе данная тенденция не гарантирует устойчивого развития. С вымиранием домашней породы скота исчезнут и все связанные с ней «генетические ресурсы». В свете продолжающихся фрагментации популяций и внутрипородного скрещивания генетики высказывают опасения относительно будущего крупного рогатого скота – и нашей с вами продовольственной безопасности. Те же тревожные тенденции заметны и среди овец и коз, хотя в этом случае ситуация не так критична, поскольку существует несколько видов как коз, так и овец, одомашненных и диких. Что касается крупного рогатого скота, хоть и возможно скрещивать его с представителями других сохранившихся видов бычьих – данный генетический ресурс может оказаться полезным в будущем – дикие предки современных коров и быков уже давно вымерли.

Возрождение туров

По мере того как общее поголовье домашнего скота в мире увеличивалось, число диких туров неуклонно снижалось. Когда-то эти животные населяли всю Европу, Центральную и Южную Азию и Северную Африку. Однако к XIII веку дикие туры обитали уже только в Центральной Европе. Дольше всего этот вид продержался в Польше, где туры были защищены специальным королевским указом, их даже подкармливали зимой, готовя для королевской охоты. Но даже покровительство королей не смогло спасти этих животных. Домашний крупный рогатый скот постепенно вытеснял туров из их привычной среды обитания. Значительную роль также сыграли болезни скота и браконьерство. И в конце концов отсутствие интереса со стороны людей предопределило судьбу этого вида. В 1627 году в охотничьем заповеднике около Якторува в Польше скончалась последняя известная самка тура.

Исчезновение этих крупных пасущихся животных – в особенности с учетом того, что оно произошло не так давно, – прискорбный факт. В мире осталось очень мало видов-представителей «мегафауны», и в большой степени в их вымирании виноваты мы сами. Пусть это прозвучит эгоистично, но вместе с этими видами мы потеряли генетические ресурсы. Теперь мы уже не сможем обогатить генофонд популяций крупного рогатого скота за счет скрещивания с дикими турами. Есть и другие, более общие экологические причины сожалеть об исчезновении туров из современных ландшафтов. Без них дикие пастбища превратились в одинаковые леса. Таким образом, потерялась частица природного богатства.

Именно по этой причине некоторые селекционеры-животноводы пытаются вернуть туров к жизни, по крайней мере, они пытаются создать новую породу, которая была бы максимально похожа на древних диких туров. Селекционеры из фонда Tauros в Нидерландах отобрали несколько пород европейского домашнего скота, у которых до сих пор сохранились некоторые «примитивные» признаки, характерные для туров: размер, внешний вид, длина рогов, поведение на пастбище. Скрестив вместе несколько современных пород крупного рогатого скота, ученые надеются возродить фенотип и, если получится, и поведение туров. Однако последние открытия в области молекулярной генетики, вероятно, позволят людям не просто создать существ, внешне похожих на туров, а сделать нечто большее. Речь идет о возможности точного воссоздания животного, который с точки зрения генетики будет абсолютной копией тура.

Первый шаг в этом направлении – описание генома тура, причем не просто митохондриальной ДНК или Y-хромосомы, а целого ядерного генома. Это и произошло в 2015 году, когда команда ученых секвенировала геном британских туров возрастом 6750 лет. Используя образец костного порошка, полученного из плечевой кости тура, найденной в пещере в графстве Дербишир, ученые сумели извлечь и расшифровать ДНК. Животное, о котором идет речь, обитало на Британских островах за тысячу лет до появления там первого домашнего крупного рогатого скота: это были чистокровные туры. Сравнив геном тура с геномом современного крупного рогатого скота, исследователи получили неоспоримое свидетельство более поздних скрещиваний между турами и домашним скотом. У целого ряда британских пород, включая хайлендскую, Декстер и черную уэльскую, присутствовала ДНК туров из древней британской популяции. Свидетельств скрещивания между этими британскими турами и небританскими породами домашнего скота найдено не было, и это значимый результат, поскольку это означает, что скрещивание между местным домашним крупным рогатым скотом и его дикими сородичами произошло уже на территории Британских островов, а не на материковой Европе в более ранний период. Это подтверждает гипотезу о гибридизации, как и данные анализа митохондриальной ДНК и Y-хромосомы, а значит, туры не исчезли без следа. Сколько еще фрагментов ДНК древних туров, оставшихся после контактов в далеком прошлом, можно вот так обнаружить в геноме современного скота? Если секвенировать геномы большего количества туров, возможно, удастся найти другие породы, недавно получившие гены от туров. Этот способ поиска скота, который послужит основой для восстановления, «воскрешения» туров, более совершенный, чем простая компоновка различных признаков. Но вне зависимости от подхода остается без ответа вопрос: зачем вообще пробовать вернуть к жизни этот вид? Хотим ли мы воссоздать точно такое же существо, которое генетически будет максимально близко к вымершему виду? Или наша цель – сформировать совершенно новую породу, которая могла бы выполнять в современной экосистеме ту же роль, что и древние туры? Что самое важное в этой задаче: внешность, генетика или поведение? Несмотря на то что я как минимум просто хотела бы увидеть настоящего живого тура, более интересной целью и более стоящей причиной попытаться восстановить этот вид можно назвать стремление вернуть на место важный элемент экосистемы дикой живой природы.

Голландский проект Tauros был запущен в 2008 году с конкретной целью создать животное, как можно более похожее на тура, чтобы выпустить его затем на волю, в заповедник – вернуть утраченный элемент природы, восстановить естественную динамику экосистемы планеты. Ученые надеются получить таких существ к 2025 году. Странно представить себе, что когда-нибудь этот огромный дикий рогатый скот будет спокойно бродить по возрожденным просторам дикой природы Европы. Величавые рыжевато-коричневые длиннорогие быки, которые знакомы нам по наскальным рисункам ледникового периода, возможно, скоро снова станут частью нашей реальности.

4. Кукуруза

Zea mays mays

На острова и в море,

туда, где голый известняк,

на скалы побережья Чили;

на непокрытый стол шахтера

порою ты один приходишь —

простой и светлый.

Твой свет, твоя мукá, твоя надежда

Америки пустыню заселили.

Пабло Неруда. Ода маису (перевод О. Савича)

Ворота в Новый Свет

Наряду с пшеницей и рисом кукуруза входит в число важнейших мировых сельскохозяйственных культур и служит источником пищи, топлива и волокон. Более того, в различных точках планеты произрастает невероятное число разновидностей кукурузы. Выбирая растения для своего сада – вне зависимости от их типа, – вы, вероятно, обращаете внимание на виды и разновидности, привычные к определенной среде обитания. У вас в саду может быть глинистая или рыхлая гумусовая почва, может быть сыро и прохладно, а может – жарко и сухо. Одни растения будут развиваться в таких условиях лучше, чем другие. И даже в пределах одного сада некоторые виды предпочитают более темные и прохладные участки, в то время как другие лучше растут под защитой обращенной на юг стены.

Но кукурузе достаточно просто угодить. Это настоящее растение-космополит. Кукуруза – это зерновая культура, которая распространена в самых разных географических областях. Она растет по всему Западному полушарию: от полей на юге Чили, 40° южной широты, до самой Канады, 50° северной. Кукуруза прекрасно себя чувствует в Андах, на высоте 3400 м над уровнем моря, а также в низинах и на побережье стран Карибского бассейна. Основной ключ к успеху этой культуры кроется в поразительном разнообразии ее внешнего вида, привычек и генов. Однако проследить запутанную историю развития этого мирового злака чрезвычайно сложно. Несмотря на то что кукуруза расселилась по миру всего за последние пятьсот лет, данные письменных источников, например связанные с появлением этого злака в Африке и Азии, весьма скудные. Анализ ДНК, конечно, дает дополнительные подсказки, но благодаря мировой торговле и обменам родословная кукурузы представляет собой настоящую путаницу. Путь глобализации этой культуры тесно переплетается с историей человечества, со всеми ее превратностями судьбы: с географическими открытиями, с протянувшимися по всему земному шару торговыми путями, с расширением и падением империй. Но одну нитку из этого плотного клубка все-таки можно вытянуть – исторический момент, обеспечивший глобальное признание кукурузы.

В XIII веке основатель Великой Монгольской империи, великий хан Чингисхан, и его преемники значительно расширили территорию своих владений, которая теперь простиралась от Тихоокеанского побережья на востоке до Средиземного моря на западе. Примерно после столетия агрессивной экспансии наконец начался период относительной политической стабильности: несколько десятилетий продержался так называемый «монгольский мир», Pax Mongolica. В течение этого времени активно охранялись торговые пути, связывавшие восток и запад, и торговля процветала. В 1259 году внук Чингисхана Монкэ (Мункэ) умер, не оставив после себя наследника; еще до его кончины великая империя уже начала распадаться на отдельные ханства. Тем не менее в регионе сохранялось относительное спокойствие, Шелковый путь по-прежнему был открыт для купцов. Однако к концу XIII века ханства Монгольской империи почти потеряли связь друг с другом. В начале XIV века их навсегда разделили междоусобные войны, и одно за другим монгольские ханства пали под натиском более могущественных азиатских государств. В тот же период зловещий призрак Черной смерти витал вдоль торговых путей, по которым некогда перевозили специи, шелка и фарфор; Азия и Европа переживали смятение.

Однако Европа не потеряла интереса к специям. Высокий спрос на восточные приправы объяснялся именно их экзотичностью. Сандаловое дерево, мускатный орех, имбирь, корица и гвоздика имели вкус власти и аромат статуса. Но сухопутное путешествие в Азию не только грозило опасностями, но и предполагало передачу товара через цепочку посредников, каждый из которых требовал надбавки к цене. В связи с этим европейские купцы и путешественники уже давно искали верный путь на Восток: в Индию, на Острова пряностей[20], в Катай и в Чипангу (или Сипанго) (как тогда называли Китай и Японию). К сожалению, на пути мореплавателей стояла Африка. В 1488 году португальский первооткрыватель Бартоломеу Диаш смог обойти мыс Бурь – впоследствии названный мысом Доброй Надежды – и европейцам наконец открылась возможность проложить морской путь в Южную и Восточную Азию. Однако у итальянского мореплавателя Христофора Колумба появился план получше. Флорентийский астроном Паоло Тосканелли высказал предположение о том, что, отправившись от европейских берегов на запад, можно добраться до Дальнего Востока быстрее. Ранее, в XV веке, такие попытки уже предпринимались: европейцы дошли до Азорских островов, но дальнейшему плаванию помешали сильнейшие западные ветра.

Колумб был мореплавателем и занимался торговлей сахарным тростником, который он привозил в Европу с Порту-Санту, острова архипелага Мадейра в восточной части Атлантического океана. Благодаря знакомствам, появившимся во время плаваний, он узнал о том, что, в отличие от Северной Атлантики, где господствовали западные ветра, в южной части океана ветер в основном дул с востока. Это было рискованное предприятие: мореплаватели предпочитали идти навстречу ветру, понимая, что так они смогут гарантированно вернуться обратно. Но Колумб жаждал открытий – и повышения положения в обществе. Он хотел не просто найти новые земли, а собирался стать правителем каждого из открытых островов и передать этот титул своим наследникам. В конце концов ему удалось добиться финансовой поддержки испанских монархов Фердинанда и Изабеллы, и Колумб пустился в плавание.

В III веке до н.э. греческий математик и географ Эратосфен рассчитал, что длина окружности земного шара составляет 252 000 стадиев. В переводе на современные единицы измерения – около 44 000 км. Реальная длина экватора нашей планеты чуть более 40 000 км – Эратосфен ошибся на каких-то 10 %. Однако географы более позднего времени были убеждены, что греки сильно переоценили размеры Земли. Эту точку зрения, в частности, поддерживал Тосканелли. В 1492 году один картограф из Нюрнберга[21], с которым Тосканелли поддерживал переписку, создал небольшой глобус с изображением известной части Земли: Еrdapfel – «Земное яблоко». Это самый старый глобус на свете, и историк Фелипе Фернандес-Арместо назвал его «самым удивительным объектом» 1492 года. Оба Американских континента на этой модели Земли конечно же отсутствовали. Что означало: если отправиться из Европы на запад по морю, в конце концов обязательно доберешься до Азии.

Пустившись в плавание в 1492 году, Колумб решил провести три судна экспедиции западнее Канарских островов, недалеко от побережья Марокко. Дело было не только в попутном ветре: основываясь на опыте своих предшественников, путешественники полагали, что именно так они выйдут точно на широту знаменитого китайского порта Гуанчжоу. Итак, 6 сентября 1492 года флотилия, состоявшая всего из трех кораблей – «Ниньи», «Пинты» и «Санта-Марии», – подняла якоря, чтобы отправиться навстречу неизведанному. Прошел месяц, а земля все не появлялась на горизонте, и капитаны кораблей Колумба встревожились. Среди матросов стал назревать мятеж. Все три корабля сменили курс и пошли на юго-запад. Рано утром в пятницу 12 октября дозорный «Ниньи» заметил землю. Скорее всего, это был остров Багамского архипелага, который известен нам сегодня как Сан-Сальвадор.

Только представьте момент прибытия на остров иберийских мореплавателей. Они были уверены, что добрались до Индии – острова у восточных берегов Азии. После стольких дней в море они наконец нашли это райское место: по мере того как шлюпки приближались к окаймленному пальмами берегу, темная морская пучина сменялась прозрачнейшей бирюзовой водой. Остров оказался богатым растительностью, настоящая обетованная земля. И хотя история знает множество цепочек случайностей и непредвиденных событий, она совершила ощутимый поворот в этот самый момент – когда Колумб ступил на берег и его нога утонула в песке.

Позже Колумб познакомился с островитянами. Они, кажется, не слишком подозрительно отнеслись к пришельцам и, наоборот, оказались дружелюбными и гостеприимными. А ведь насколько иначе могла бы сложиться история, если бы Колумбу был оказан не столь теплый прием! Мореплаватель увидел в местных жителях людей, а не чудовищ: они были наги и непосредственны, вероятно, нравственно чисты, и самое главное – не сопротивлялись завоеванию. Однако это была вовсе не восточная цивилизация, которую ожидала встретить экспедиция европейцев. И богатств Востока здесь тоже не оказалось. Зато были зерновые. Так, 16 октября 1492 года Христофор Колумб записал в судовом журнале: «Это очень зеленый остров и очень плодородный, не сомневаюсь, что в течение всего года здесь сеют и собирают панисо (panizo)».

Позднее, 6 ноября, когда несколько членов экспедиции вернулись из поездки на соседнюю Кубу, Колумб рассказывает, что там они обнаружили совершенно другой злак: «…иное растение, похожее на панисо, которое называется у них маис, оно вкусно вареное и обжаренное».

Вполне вероятно, что оба злака, обнаруженные Колумбом – на Сан-Сальвадоре и на Кубе, – это одно и то же растение: кукуруза. Ботаники полагают, что на Сан-Сальвадоре первооткрыватель увидел цветущую кукурузу, напомнившую ему выращиваемую в Старом Свете «панисо» – сорго или просо. Получается, на самом деле это «панисо» и было тем растением, что на Кубе называли «маис», – кукурузой.

Итак, набрав в карманы зерен этого «маиса», Колумб отправился исследовать близлежащие острова. Островитяне, передвигавшиеся между ними на каноэ, отлично знали местность, и стали проводниками Колумба. Но где здесь Япония? Где же Китай? Мореплаватель мечтал встретить на Кубе азиатов, но их там не оказалось. Не было ни специй, ни шелка. Да и местные жители жили отнюдь не в роскоши – вовсе не за такими торговыми партнерами сюда прибыли европейцы.

Колумб уплыл на остров Эспаньола[22], территорию которого сегодня делят между собой Доминиканская Республика и Гаити. Там-то он нашел и цивилизацию – по крайней мере, способную воздвигать сооружения из камня – и, что, пожалуй, еще более важно, золото. Оставив на Эспаньоле гарнизон, мореплаватель собрал все трофеи – включая, конечно, золото, а также чили, табак, ананасы и кукурузу – и отправился домой, в Европу. Помятые штормом на обратном пути, корабли Колумба были вынуждены причалить в Лиссабоне, где мореплавателя допросил Бартоломеу Диаш, прежде чем позволить экспедиции вернуться в Уэльву. И пусть многие не поверили рассказам Колумба, генуэзец настоял, что выполнил обещание, данное им Фердинанду и Изабелле, – открыл восточный край Азии. На самом же деле он не знал, где побывал, но зато знал, как туда вернуться.

И на следующий год Колумб вернулся в Америку, но здесь ему были уже не так рады, как в 1492 году. Испанский гарнизон на Эспаньоле был уничтожен. Слухи о людоедстве местных жителей подтвердились. Климат был невероятно жарким и влажным. И коренное население Нового Света совсем не было готово покорно перейти под власть иностранного государства, как предполагал Колумб.

Несомненно, Колумб – это человек, которым восхищаются и которого ругают практически в равной степени. Он первым открыл путь на запад, который в дальнейшем позволит европейским империям стать мировыми сверхдержавами за счет разграбления Эдема Американских континентов и уничтожения местных цивилизаций. Ступив тогда на берег, Колумб подписал приговор десяткам тысяч коренных американцев и десяти миллионам коренных жителей Африки. В тот момент история сделала радикальный поворот. Появление колоний в Новом Свете положило конец застою, который переживал Свет Старый. Так началось восхождение Запада.

Последствия этих событий ощутили не только человеческие сообщества, но и виды, которые стали спутниками людей по обе стороны Атлантики. Первое знакомство Европы с Америками быстро переросло в налаженное сообщение между Старым и Новым Светом. Эти суперконтиненты были изолированы друг от друга с самого раскола Пангеи, начавшегося около 150 миллионов лет назад. Во время Великого ледникового периода, плейстоцена, наша планета пережила несколько оледенений. При этом уровень воды в океане снижался настолько, что обнажался участок суши, соединявший северо-восточный край Азии и северо-западный край Северной Америки и известный как Берингия, или Берингийский перешеек. Благодаря этому соединению продолжалась миграция животных и растений между Азией и Северной Америкой. Именно этим путем прошли первые люди, заселившие обе Америки еще около 17 000 лет назад. Тем не менее основные различия между флорой и фауной Старого и Нового Света сохранялись – до тех пор, пока с легкой руки Колумба, привезшего в 1492 году в Европу ананасы, чили и табак, не начался организованный человеком обмен растениями и животными между континентами. Виды, развивавшиеся отдельно, независимо друг от друга, перенеслись на ту сторону океана, в новые условия существования, к новым трудностям и новым возможностям. Крупный рогатый скот и кофе, овцы и сахарный тростник, куры и нут, пшеница и рожь попали из Старого Света в Новый. Из Америки приехали индейка и томаты, тыква и картофель, мускусная утка и кукуруза.

Некоторые считают Колумбов обмен самым значительным экологическим изменением на планете после вымирания динозавров. Именно он послужил отправной точкой глобализации: мир стал не просто взаимосвязанным, но и взаимозависимым. Но начался этот процесс ужасно.

Новые одомашненные виды, завезенные из Нового Света, изменили судьбы Европы (а вскоре и Азии с Африкой). Благодаря новым культурам сельское хозяйство пережило второе рождение, и население Старого Света стало постепенно оправляться от войны, голода и чумы. Но это Старый Свет. Северная и Южная Америка, напротив, были полностью разорены. Не только растения и животные на разных берегах океана следовали своему пути эволюции; точно так же направление и темп технологического развития Нового Света не совпадал с тенденциями Старого. Европа обладала новейшими технологиями, и мощь ее армий и флота во много раз превосходила силы сопротивления коренных американцев. Немедленные результаты знакомства двух разных миров неизбежно были чудовищными и трагичными. Возбудители заболеваний также стали частью Колумбова обмена: из Америки европейцы вернулись с сифилисом, а сами завезли в Новый Свет оспу, что привело к катастрофическим последствиям. После открытия Америки численность местных жителей резко сократилась – в десять раз: к середине XVII века 90 % коренного населения Западного полушария вымерло.

Легко поддаться искушению сосредоточить все свое внимание на неравенстве власти между Старым и Новым Светом в XV–XVI веках. Человеческое общество в Америках и в Европе прошло различный путь развития, но нельзя утверждать, что коренные американцы были совершенно незнакомы с технологиями, это убеждение далеко от истины. Местные жители определенно умело осваивали природные ресурсы континентов. Доколумбову Америку ошибочно представляют как, с одной стороны, райский сад на земле и, с другой стороны, как мир, существовавший в вакууме, без изобретений, и который нуждался в появлении европейцев, чтобы реализовать собственный потенциал. У коренных американских народов богатая и разнообразная история изобретений; в Америке существовали свои независимые центры одомашнивания диких видов. Многие крупные общины в доколумбовой Америке строили города, имели сложную социальную структуру и уже тогда зависели от земледелия.

История о том, как испанские первооткрыватели из чистого любопытства собирали в Новом Свете неизвестные им растения, первыми открывали их пользу для людей и делали, таким образом, неоценимый вклад в развитие человечества, обманчива. По ту сторону Атлантического океана прибывшие европейцы обнаружили организмы, которые уже несколько тысячелетий не были дикими, поскольку уже давно заключили тесный и плодотворный союз с человеком. Помимо нового континента, прежде не известного жителям Старого Света, Колумб открыл большое разнообразие полезных, приручённых животных и растений – готовых домашних видов.

Среди ценных трофеев был и злак, который генуэзский мореплаватель заметил и описал буквально через несколько дней после высадки на остров Сан-Сальвадор, злак, который был не только основным продуктом, но который ацтеки и инки, цивилизации, которым вскоре суждено было оказаться поглощенными Испанской империей, почитали как священную пищу: кукуруза.

Кукуруза в Старом Свете

Из первой экспедиции на Багамские острова Христофор Колумб вернулся с образцами семян, которые он привозил и из последующих плаваний. Новость о появлении в Европе кукурузы распространилась быстро, и в 1493 году дошла до папы римского и его кардиналов. В письме от 13 ноября 1493 года итальянский историк при испанском дворе Педро Мартир де Англерия[23] сообщал итальянскому кардиналу Асканио Сфорца о новом злаке:

Початки длиннее человеческой ладони, заостренной формы и толщиной в руку. Зерна составлены прекрасными рядами, по размеру и форме напоминают нут. В незрелом состоянии они белые, а по достижении зрелости чернеют; мука из них получается белее снега. Называют такое зерно кукуруза.

Следующим письмом в апреле 1494 года Мартир, по всей видимости, отправляет кардиналу образец семян. А в 1517 году кукуруза появляется на фреске на одной из стен Рима. Хотя это тропическое растение отлично прижилось в Испании, в более умеренном климате кукуруза чувствовала себя некомфортно. В холодные зимы ее рост замедлялся, а из-за долгого светового дня летом растения запаздывали с формированием семян. Поэтому казалось маловероятным, что в Центральной и Северной Европе кукуруза станет одной из базовых культур и основным продуктом питания, как на берегах Карибского моря. И тем не менее эта культура все чаще упоминается в различных источниках, причем не только на юге Европы. В 1542 году немецкий ботаник Леонарт Фукс писал о том, что кукуруза «теперь растет во всех садах». К 1570 году новый злак появился в Итальянских Альпах. Кажется невероятным, что это тропическое растение так быстро эволюционировало, адаптируясь к значительно отличающимся условиям среды в умеренных широтах.

При внимательном прочтении главных европейских гербариев XVI и XVII веков выясняется любопытная особенность. Составители подобных ботанических справочников в основном следовали строго заданному формату: сначала они приводили список названий растения, затем описывали его: листья, цветы, плоды, а также методы применения; указывались медицинские свойства растения и, наконец, его географическое происхождение. Статьи сопровождались иллюстрациями, выполненными в технике ксилографии. Первое упоминание кукурузы в гербариях относится к 1530-м годам. Но затем в течение примерно тридцати лет нигде не упоминается ее американское происхождение. Несмотря на то что испанские мореплаватели писали о привезенном из путешествия злаке, многие в Европе, по-видимому, полагали, что кукуруза к ним пришла из Азии. Первым кукурузу внес в гербарий немецкий ботаник Иеронимус Бок в 1539 году. Он называл это растение welschen korn – странное зерно, которого раньше не знали в Германии, – и полагал, что оно родом из Индии. Средневековые ботаники так преклонялись перед античным миром, что порой не могли выбраться из его мертвой хватки. Столкнувшись с новыми растениями, они обратились за помощью к древним грекам, в частности к Плинию и его современнику Диоскориду. Ведь эти мыслители описали все на свете, у них непременно найдется ответ на мучающий ботаников вопрос. Географическая путаница и слияние двух миров после открытия Америки, конечно, только усложняло задачу. Испанский мореплаватель и ревизор рудников Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес написал книгу «Всеобщая и естественная история Индий». Даже побывав в Америке и увидев собственными глазами растущую там кукурузу, он был убежден, что еще Плиний описал это растение. Согласно Овьедо, злак, который Плиний упоминал как «индийское просо», и есть то, «что в наших Индиях мы называем “маис”».

Фукс дал кукурузе наименование Frumentum Turcicum – турецкое зерно. Он писал:

Этот злак, как и многие другие, является одной из разновидностей растений, что были завезены к нам издалека. Более того, в Германию оно прибыло из Греции и Азии, где оно известно как «турецкое зерно», поскольку сегодня Турция занимает большую часть Азии.

Кукуруза была не единственным видом, чье происхождение оказалось искажено в результате склонности считать и называть все экзотическое «турецким». В некоторых случаях мы до сих пор следуем этой привычке. Например, американская птица Meleagris gallopavo, или индейка, на английском языке до сих пор называется «турецкой» (turkey).

Истина открылась в 1570 году. Итальянский ботаник Пьетро Андреа Грегорио Маттиоли прочитал труд Овьедо и заметил путаницу между Индией и «Индиями». И ему хватило смелости заявить, что все ошибались и что кукурузу действительно привезли в Европу из-за океана, из Вест-Индии. После этого широкая общественность признала происхождение кукурузы – или по крайней мере одной из ее разновидностей – из Нового Света. Некоторые ботаники различали два вида кукурузы. Один отличался желтыми и пурпурными ядрами, расположенными на початке в восемь-десять рядов, и узкими листьями, его называли Frumentum Turcicum. Другой вид, у которого встречались черные и коричневые ядра, а листья были широкими, носил наименование Frumentum Indicum. Считалось, что вид Indicum происходит из Вест-Индии, а Turcicum, или Asiaticum, – из Азии, то есть Ост-Индии.

Выделение этих двух, по всей видимости, достаточно отличающихся друг от друга видов кукурузы наводит на интересную мысль. Первый тип кукурузы, Frumentum Turcicum, по описанию больше напоминает сорт, известный нам как Northern Flint. У этой разновидности очень жесткие ядра, и она никогда не бывала на берегах Карибского моря. Данный сорт происходит из Новой Англии и с Великих равнин Северной Америки. Здесь речь идет совсем не о привезенном с Карибского побережья растении, которое быстро приспособилось к новой среде обитания и распространилось с территории Испании по всей Европе, напротив, подробные описания Frumentum Turcicum в гербариях XVI века позволяют понять, что этот сорт попал в Старый Свет отдельно, на этот раз – из Северной Америки.

Еще одна подсказка кроется в гербарии английского ботаника Джона Джерарда, изданном в 1597 году. Автор справочника утверждает, что выращивает кукурузу в собственном саду и что она известна как «турецкое зерно» или «турецкая пшеница». Ботаник дополняет описание сведениями о происхождении растения: как и многие современники, Джерард полагает, что эта разновидность кукурузы родом из «турецких доминионов» в Азии. Однако относительно источников происхождения кукурузы в Новом Свете Джерард писал, что оно привезено «из Америки и с прилежащих островов… из Виргинии и Норумбеги, где ее сеют и сажают, а после из нее делают хлеб». Упоминание Виргинии и Норумбеги указывает на возможный североамериканский источник кукурузы.

Виргиния знакома нам и сегодня, как один из штатов США. Считается, что название штату дал сэр Уолтер Рэли, вероятно, в честь Королевы-Девы[24] или же в память об одном из индейских вождей; произошло это в 1584 году, когда Рэли отправил первую английскую экспедицию для исследования и колонизации Северной Америки. А вот название Норумбега звучит для нас незнакомо; оно впервые появилось на картах в XVI веке, приблизительно на территории современной Новой Англии. В разные времена этот топоним связывали с легендарным и фантастически богатым городом, северным Эльдорадо, рекой в штате Мэн и предполагаемым поселением викингов, основанным, естественно, Лейфом Эриксоном. В XIX веке бостонской элите особенно полюбился этот последний вариант. Им доставляло удовольствие считать, что когда-то викинги поселились в Новой Англии и, таким образом, основали здесь американскую нацию. По непонятным причинам Эриксон представлял приятную – и даже героическую – сторону европейской колонизации Америки. Ведь Колумб был католиком, а Лейф Эриксон если и не протестантом, то хотя бы скандинавом.

Предположительно, поселение викингов находилось в Л’Анс-о-Медоус на Ньюфаундленде – этот остров вполне мог быть воплощением Винланда, описанного в скандинавских сагах, – однако оно так и не стало началом европейской колонизации восточного побережья Северной Америки. Нет никаких доказательств того, что присутствие викингов на Североамериканском континенте захватывало и Новую Англию, а все скандинавские поселения на Ньюфаундленде, по-видимому, просуществовали недолго и полностью исчезли к прибытию европейцев в XVI веке.

В таком случае, говоря о «Норумбеге», Джерард имел в виду не поселение викингов и не мифический город, а ту область, которую позже стали называть Новой Англией. Но присутствие англичан в Северной Америке стало постоянным лишь в начале XVII века, на несколько десятилетий позже издания гербария Джерарда.

В 1606 году английский король Яков I издал указ об основании Лондонской и Плимутской торговых компаний в Виргинии, фактически предоставив финансирование для развития новых форм торговых отношений и активного освоения земель в Северной Америке. В 1607 году английский исследователь и бывший пират Джон Смит, работавший в Лондонской торговой компании в Виргинии, основал форт Джеймс, который позже станет первым постоянным британским поселением в Северной Америке и будет назван Джеймстаун. Сам Джон Смит получил ранение во время сражения с индейцами – по легенде, его спасла дочь индейского вождя Покахонтас – и вернулся в Англию. Однако в 1614 году он снова отправился в Америку, где исследовал и нанес на карту территорию, названную им впоследствии Новой Англией. Вскоре, в 1620 году, на борту корабля «Мэйфлауэр» сюда прибыли первые переселенцы; они отплыли из английского Плимута и по прибытии в Новый Свет основали Плимутскую колонию в Массачусетсе. Это событие вошло в историю как один из ключевых моментов колонизации; многие считают его моментом рождения постоянной колонии в Новой Англии.

Итак, получается, что, когда британские поселенцы окончательно укрепились в Северной Америке, кукуруза – по всей видимости, именно североамериканская, а не мексиканская – росла в английских садах уже более двадцати лет. Может, кто-то привез эту культуру в Старый Свет еще до получения виргинскими компаниями королевской грамоты? Экспедиция Уолтера Рэли в 1584 году имела место гораздо позже. Но ведь европейцы приехали в Северную Америку чуть раньше Рэли. Расположенная к северу английская колония на Ньюфаундленде получила официальное признание в 1610 году, но еще в 1583-м ее передал британской короне единоутробный брат сэра Уолтера Рэли и его товарищ по приключениям Хемфри Гилберт.

Конечно, эта дата также слишком поздняя, чтобы объяснить распространение кукурузы в английских садах, ведь от первого издания гербария Джерарда ее отделяет всего четырнадцать лет. Но и Гилберт был не первым, кто ступил на Ньюфаундленд после отъезда викингов. Европейцы открыли этот остров за 86 лет до плавания Гилберта.

Каботы и «Мэтью»

В Музее и галерее искусств в Бристоле висит огромная картина, восхищающая меня с тех пор, как я была маленькой. Ее автор – Эрнест Борд, который учился живописи в Бристоле и любил исторические сюжеты и крупный масштаб. На картине изображен седовласый человек, стоящий на пристани; он одет в великолепный средневековый наряд: красный с золотом парчовый камзол, алые рейтузы и замечательно длинные остроносые кожаные сапоги. Человек указывает рукой на пришвартованный у пристани корабль и одновременно пожимает руку мужчине старше своего возраста, в черных одеждах и с должностной цепью мэра на шее. Между этими двумя персонажами едва просматривается молодой рыжеволосый мужчина в красном камзоле. Позади мэра в его темных одеждах – и ближе к зрителю – стоит епископ, облаченный в расшитую ризу и сжимающий в руке, обтянутой красной перчаткой, золотой посох. По сторонам от епископа – два мальчика-аколита в белом, один из них держит в руках Библию, а другой – свечу.

На заднем плане теснится толпа, все вытягивают шею, чтобы лучше видеть. На переднем плане на мостовой грудой лежат оружие и шлемы; мужчина, голову которого скрывает белый с зубчатым краем капюшон, поднимает охапку алебард и пик, по всей видимости, чтобы загрузить их на борт. От корабля виден лишь нос, а надутый ветром фок играет роль задника для сцены на набережной. Парус приспущен; на нем угадывается изображение замка и мачты перед ним – это герб Бристоля. Вдалеке виднеется средневековый город. Справа же на горизонте вздымается башня. Она очень напоминает Мемориальную башню Уилса, что возвышается над современным Бристолем, однако та была построена многим позже, лишь в 1925 году. Здесь же, верно, художник изобразил колокольню церкви Сент-Мэри-Редклифф, еще без шпиля. Полотно носит название «Отъезд Джона и Себастьяна Каботов в первое плавание, 1497 год». Вероятно, седовласый мужчина в центре картины и есть Джон. Позади него в красном камзоле – его сын Себастьян.

Через пять лет после того, как Христофор Колумб при поддержке испанских монархов Фердинанда и Изабеллы отплыл в юго-западном направлении открывать путь в Индию, Джон Кабот направил свой корабль от берегов Англии на северо-запад. Итальянец по происхождению, он был гражданином Венеции, поэтому нам бы стоило называть его Джованни Кабото или, на венецианский манер, Дзуан Каботто. Будучи торговцем-мореплавателем, Кабот (как я все-таки буду его называть) жил и работал в Венеции и Валенсии, прежде чем перебраться в Лондон. Он планировал отправиться в исследовательскую экспедицию через Атлантику в северном направлении, и с дипломатической точки зрения это было очень непростое предприятие. Согласно папской булле 1493 года Испания и Португалия уже закрепили за собой эксклюзивное право исследовать мир за пределами Европы. Для этого путешествия, которое, несомненно, расценивалось бы как вторжение во владения испанской и португальской корон, Каботу была необходима поддержка со стороны королевской власти. Посол Испании в Англии специальным письмом предупредил Фердинанда и Изабеллу о появлении в Лондоне «еще одного Колумба». Но Каботу все же удалось добиться желаемой поддержки. Вероятно, Генрих VII не понимал, почему данный вопрос должен был разрешаться только между Испанией и Португалией, и в 1496 году он дал Каботу позволение на экспедицию. Теперь у мореплавателя появилось право владеть от имени короля любой землей, которую он откроет, а также устанавливать монополию на все новые торговые пути. Однако помимо этого Каботу требовалась финансовая поддержка для организации плавания. Вероятно, часть средств ему удалось получить от итальянских банкиров в Лондоне, кроме того, свой вклад внесли и бристольские купцы, желавшие разбогатеть в результате экспедиции. В частности, один купец, занятый на таможне, стал центральной фигурой интересной легенды. Звали этого человека Ричард ап Мерик, или Ричард Америк.

Принято считать, что Америки были названы в честь итальянского ученого и путешественника Америго Веспуччи, который между 1499 и 1502 годами совершил плавание в Южную Америку и понял, что Вест-Индия вообще не является частью Азии, а представляет собой отдельный новый континент. Но какое же отношение к этой истории имеет Ричард Америк? Его фамилия породила легенду о том, что именно в честь этого человека и были названы открытые континенты. Эта версия очень популярна, по крайней мере в Бристоле, однако на деле даже связь Америка с Каботом установлена не точно. Некоторые убеждены, что Америк был основным спонсором экспедиций Кабота и даже являлся владельцем корабля «Мэтью», на котором тот пересек Атлантику, и тем не менее какие-либо данные, подтверждающие эти предположения, отсутствуют.

Но связь с Бристолем документально подтверждена. Королевский указ требовал, чтобы Кабот отплыл именно из этого портового города, который уже сыграл свою роль в истории исследований Атлантики. Отсюда в 1480-х годах отправилось несколько экспедиций в поисках новых мест для рыбной ловли. Кроме того, ходили легенды о мифическом острове Бразил, который привлекал немало мореплавателей, и поговаривали даже, что морякам из Бристоля удалось его найти. Возможно, кто-то из жителей этого города и вправду открыл Северную Америку – еще до экспедиции Колумба, – но мы, к сожалению, никогда об этом не узнаем.

Итак, Кабот отправился в путь в 1496 году, но недостаток продовольствия и суровая стихия заставили его вернуться. Непоколебимый исследователь решил совершить новую попытку в 1497 году. Он отплыл из Бристоля 2 мая и 24 июня добрался до противоположного берега Атлантического океана. Различные историки выдвигали предположения о том, куда именно причалил Кабот: к Новой Шотландии, к Лабрадору или же к побережью штата Мэн; тем не менее наиболее вероятным местом высадки Кабота большинство считает мыс Бонависта на восточном побережье Ньюфаундленда, и именно туда в 1997 году из Бристоля направилась копия корабля Кабота «Мэтью». Кабот, приставший к этим берегам на полтысячелетия ранее, был совершенно уверен, что достиг восточного берега Азии. Тем временем бристольцы в Англии полагали, что Кабот, вероятно, открыл мифический остров Бразил.

Кабот продолжил исследовать Новый Свет, однако сведения о его дальнейших экспедициях почти отсутствуют. Историк Элвин Раддок, представившая интересные и невероятные догадки относительно плаваний Кабота, не успела опубликовать свое исследование по этой теме и просила уничтожить после ее смерти все материалы как можно скорее, что неизбежно вызывает подозрения. Однако Раддок утверждала, что в 1498 году Кабот прошел все восточное побережье Северной Америки, превратив его во владения английской короны, и даже вторгся на испанскую территорию в Карибском море.

Среди уцелевших документальных свидетельств о плаваниях Кабота, к прискорбному сожалению, почти отсутствует информация о растениях и животных, с которыми он повстречался в Новом Свете. Если сравнить эти документы с описаниями экспедиций Христофора Колумба, создается впечатление, что Кабот вернулся в Англию с пустыми руками. После первого плавания Генрих VII наградил мореплавателя десятью фунтами за смелость, но надежды англичан на торговый успех потерпели полный крах. Более того, с дипломатической точки зрения данная инициатива поставила Англию в неудобное положение. Во время отсутствия Кабота Артур, принц Уэльский, обручился с Екатериной Арагонской, дочерью испанских монархов Фердинанда и Изабеллы. Этот брак должен был укрепить англо-испанский союз. В таком случае лучшим вариантом было избегать больной темы и постараться как можно быстрее забыть об этой не самой удачной экспедиции. Свадьбу сыграли в 1501 году, через полгода Артур умер. Но у королевства еще оставалась надежда в лице брата Артура. Через восемь лет Екатерина Арагонская вышла замуж за этого брата – она стала первой из жен короля Генриха VIII.

Но за пределами Англии по-прежнему ждал открытий целый Новый Свет, и английские исследователи и путешественники – среди прочих Джон Смит и Хемфри Гилберт – продолжали исследовать и завоевывать Североамериканский континент. Карта Северной Америки по сей день сохранила имена мореплавателей и первооткрывателей XVII и XVIII веков: от Генри Гудзона до Джорджа Ванкувера.

И все-таки именно первые путешественники привезли североамериканские сорта кукурузы в Северную Европу, причем достаточно рано, так что новое растение успело войти в гербарий Джерарда. Сын Джона Кабота, Себастьян, изображенный на картине Эрнеста Борда, сообщал о том, что некоторые коренные американские племена в основном питаются мясом и рыбой, в то время как другие выращивают кукурузу, тыквенные и бобовые. Невозможно представить, чтобы в течение десятилетий после фактически замолчанного открытия Америки Джоном Каботом ни один из английских мореплавателей XVI века не привез в Европу североамериканский сорт кукурузы.

А может быть, и сам Джон Кабот прихватил с собой несколько зерен, в конце концов, ему нужно было запастись провиантом на обратный путь. Итак, представьте: Кабот возвращается в Англию, поднимается по Северну, потом по Эйвону и швартуется в порту Бристоля в августе 1497 года – теперь он может похвастаться не только новыми географическими знаниями, но и полными карманами зерен кукурузы. Конечно, это вымысел, сказка – чудесная и романтичная, как и полотно Борда, – но мне нравится представлять, что по возвращении в Бристоль Кабот выращивал в садике перед домом сахарную кукурузу.

Генетические путешествия

Когда заканчивается история традиционная, зафиксированная чернилами на пергаменте или бумаге, у нас есть возможность обратиться к генетическому архиву: ценным туго скрученным свиткам, что хранятся в ядрах клеток живого организма. Это повесть ядра, «хромосомные хроники».

В 2003 году группа французских специалистов в области генетики растений опубликовала результаты своего исследования генетики кукурузы. Изучив характерные различия и сходства между 219 отдельными образцами кукурузы из Северной и Южной Америки, а также из Европы, ученые надеялись обнаружить часть скрытой истории этого растения. В рамках исследования использовалась следующая технология: молекулу ДНК разрезали с помощью ферментов, затем сравнивали по длине отрезки, полученные для каждого из образцов. Такой же метод используется и в целях судмедэкспертизы, он получил название «ДНК-дактилоскопия» (ДНК-типирование). По сравнению с технологией секвенирования ДНК этот метод менее чувствительный, однако он позволяет определить характерные различия и сходства между геномами, и, применяя этот метод, французские ученые смогли прояснить некоторые подробности саги об окультуривании и глобализации кукурузы.

В частности, было установлено, что кукуруза отличается невероятным разнообразием – в гораздо большей степени, чем ученые предполагали ранее. При этом в американских популяциях растения – особенно родом из Центральной Америки – наблюдается бо́льшая изменчивость, чем в европейских. Таким образом, было совершенно ясно, что кукуруза – полностью американское растение по происхождению и в ней нет ни капли азиатских генов. В пределах Американских континентов кукуруза сорта Northern Flint, произрастающая в более северных широтах Северной Америки, генетически оказалась очень похожей на чилийские сорта. И у тех и у других початок удлиненной цилиндрической формы, окруженный длинными листовыми обертками, и жесткие как кремень зерна. При этом генетическое сходство между популяциями кукурузы по обе стороны Атлантики отражает сохранившиеся следы географических открытий. В рамках исследования близкородственные, генетически похожие образцы образовывали кластеры. Так, генетики обнаружили, что шесть популяций с юга Испании входили в одну группу с популяциями с побережья Карибского моря – они, безусловно, близкие родственники. Вероятно, южные испанские сорта кукурузы – это потомки первой кукурузы, привезенной из Нового Света. Но испанская кукуруза, очевидно, не распространилась в странах Европы. Даже итальянский сорт отличался от разновидностей из Карибского региона – он оказался наиболее близок к южноамериканским сортам из Аргентины и Перу. А вот кукуруза с севера Европы больше всего напоминала как раз сорт Northern Flint из Северной Америки. Так существовавшие еще в первых гербариях указания на то, что кукурузу отдельно завезли с Североамериканского континента, нашли подтверждения в ДНК современной кукурузы, произрастающей на севере Европы. И тем не менее в XVI веке ботаник Фукс был абсолютно убежден в азиатском, или турецком, происхождении этого растения. При этом в его гербарии 1542 года, первом, где упоминается кукуруза, содержится иллюстрация нового растения: с длинными початками – восемь-десять рядов зерен – и длинными обертками. Именно так и выглядит сорт Northern Flint.

Историки предполагали, что из Северной Америки кукурузу завезли в Европу в XVII веке, но результаты генетического анализа и данные из крупнейших европейских гербариев заставляют перенести датировку на первую половину XVI века – если даже не на чуть ранний срок. И эта версия вовсе не притянута за уши. Археологические и генетические исследования помогли установить, что на тот момент популяции индейцев-ирокезов выращивали кукурузу как базовый продукт питания на просторах восточной части Североамериканского континента, то есть именно в том регионе, который тщательно исследовали английские и французские первооткрыватели XVI века.

Странно, что в исторической литературе существует такой пробел, когда заходит речь о кукурузе на севере. С другой стороны, это было настолько необычное растение, что европейские путешественники не находили слов, чтобы описать его. Так, двое исследователей, Джованни да Верраццано и Жак Картье, которые отправились в Новый Свет по приказу французского короля Франциска I, скорее всего, могли упоминать о кукурузе, но косвенно, поэтому такое упоминание осталось незамеченным. Оба мореплавателя в 1520 – 1530-х годах проводили исследования, которые описали в дневниках. Верраццано, к примеру, писал о замечательном и восхитительном «овоще», который ему удалось отведать при встрече с коренными индейцами на берегах Чесапикского залива. В более поздних французских текстах кукурузу также относят к овощам. Жак Картье, который исследовал территорию будущей провинции Квебек, описывал торжественные пиршества, на которых подавали gros mil – тогда этим термином обозначали сорго, хотя здесь речь, несомненно, идет о кукурузе.

Кажется очевидным, что существовало множество возможностей для раннего появления североамериканских сортов кукурузы в Северной Европе в конце XV – первой половине XVI века. Недавние генетические исследования позволяют с определенной степенью уверенности заявить, что сорт Northern Flint действительно завозился в Европу многократно. Кабот с сыном, Верраццано и Картье – вот лишь несколько путешественников, которые могли привезти с собой из Нового Света эту разновидность кукурузы. Кукурузу могли привозить в Старый Свет не только из официально одобренных исследовательских путешествий, но и с тайными рыболовецкими экспедициями в Атлантику. Не стоит забывать, что, по сравнению с сортами из Карибского региона, североамериканская кукуруза уже была привычна к умеренному климату, а поэтому моментально прижилась бы в Центральной и Северной Европе.

Сходным образом сложилась судьба кукурузы в Восточной Азии. Сорта, произрастающие в тропических широтах, от Индонезии до Китая, генетически наиболее близки к мексиканской кукурузе. Но на этот раз в истории кукурузы сохранилось больше подробностей: еще в 1496 году португальцы привезли кукурузу в Юго-Восточную Азию, а в XVI веке растение повторно попало в регион во время испанской колонизации Филиппин. В Африке же генетическая «карта» кукурузы крайне запутанна, однако первое появление растения связано с прибытием португальских колонизаторов на западное побережье в XVI веке. Эта история нашла отражение в местном названии кукурузы: в Африке кукурузу называют mielie, или mealies, от португальского milho, кукуруза. Позже, начиная с XIX века, в Южную и Восточную Африку завозили сорт Southern Dents родом с юга Североамериканского континента. Тем временем в северо-западной части Африки обнаружены потомки разновидностей кукурузы из Карибского региона – такие же, как и на юге Испании. Карибский «генетический след» тянется по всей Западной Азии, от Непала до Афганистана. Лингвистические и исторические свидетельства позволяют утверждать, что распространению кукурузы по Ближнему Востоку способствовали турецкие, арабские и другие мусульманские купцы, путешествовавшие по морю и по суше: из Красного моря и Персидского залива через Аравийское море на восток к Бенгальскому заливу; вдоль Шелкового пути и через Гималаи.

Но самое интересное кроется в ДНК кукурузы, нашедшей новую родину в средних широтах. Европейская кукуруза на севере Испании и на юге Франции в равной степени связана родством с обеими разновидностями – из Северной Америки и из Карибского региона. Похоже, в результате гибридизации получился идеальный промежуточный сорт – еще в XVII веке. Так, сорта кукурузы, уже достаточно отдалившиеся друг от друга в процессе адаптации к разной среде обитания в Новом Свете, снова сошлись у подножия Пиренеев.

Кукуруза удивительно быстро завоевала весь мир. Согласно результатам генетического анализа и молекулярного датирования, кукурузу окультурили около 9000 лет назад в Новом Свете. В течение 8500 лет она оставалась в родном регионе, но за последние 500 лет покорила планету. На самом деле нашествие кукурузы было еще более стремительным, чем кажется: документально подтверждено, что новая культура распространилась по всей Евразии, от Испании до Китая, всего за шестьдесят лет с того момента, как Колумб впервые привез растение в Европу. В определенной степени такое молниеносное распространение и адаптация к новой среде удивительны, ведь в этой части света люди уже тысячелетиями занимались земледелием, и по всей территории уже регулярно возделывали поля пшеницы и риса, снабжавшие население Евразии базовыми продуктами питания. Согласно историческим источникам, местные земледельцы не сразу перешли на новый злак. Вместо этого в течение достаточно долгого времени кукурузу выращивали на малоплодородной земле бедные крестьяне, пытающиеся не умереть с голоду в регионах с низким урожаем. Кукурузу и считали пищей бедняков, однако стоило новой культуре укрепиться в Старом Свете, и ее мировой успех в будущем был обеспечен. Одних ее разнообразия и неприхотливости было достаточно, чтобы, едва попав на европейскую землю, кукуруза постепенно завоевала уважение по всему миру.

Американские корни

На родине злака, в Америке, генетические исследования помогли не только определить дату окультуривания кукурузы, но и установить «личность» ее диких предков, а также сколько раз и где именно данное растение было введено в культуру. Кукуруза относится к подвиду Zea mays mays; вышестоящий вид включает в себя еще три подвида, все дикорастущие и более широко известные под названием теосинте[25], происходящим из языка ацтеков в Гватемале. Ацтеки почитали кукурузу, которую олицетворяли богиня Чикомекоатль и бог Сентеотль.

Все три разновидности теосинте – Zea mays huehuetenangensis, Zea mays mexicana и Zea mays parviglumis – растут в дикой природе в Гватемале и Мексике. И, хотя теосинте значительно отличается от культурного родственника, кукуруза свободно скрещивается со всеми дикорастущими разновидностями. Если представить эволюцию в виде ветвящегося дерева, скорее всего, один из кузенов окажется ближе к культурной кукурузе, чем остальные, и, возможно, именно он – выживший дикорастущий потомок начальной популяции, давшей рождение новой культуре.

По результатам анализа ферментов кукурузы и теосинте было выдвинуто предположение о том, что один из подвидов теосинте действительно является более близким родственником кукурузы. Проведенное в 2002 году крупное генетическое исследование подтвердило эту гипотезу. Изучив всего 264 образца кукурузы и трех разновидностей теосинте, генетики установили, что однолетний мексиканский подвид теосинте Zea mays parviglumis наиболее генетически близок к культурной кукурузе.

Поскольку в исследовании был задействован большой объем данных об американских популяциях кукурузы – 193 образца из 264 представляли культурную кукурузу, – ученые смогли также провести филогенетическое исследование и построить родословное древо для культуры. Все разновидности кукурузы, от привыкших к умеренным широтам сортов типа Northern Flint до тропических сортов из Колумбии, Венесуэлы и стран Карибского бассейна, сошлись в одной точке в прошлом, имели один общий корень. Получается, кукуруза была окультурена однократно. Или же если ее все-таки окультуривали несколько раз, то лишь одна культурная разновидность дожила до наших дней. Корень филогенетического дерева уходил в мексиканскую почву. Однако определить конкретное место первого появления культуры оказалось непросто. Наиболее простая форма культурной кукурузы на филогенетическом древе произрастает в горных районах Мексики. Но самый близкий ее дикорастущий родственник предпочитает низины – это Zea mays parviglumis из долины реки Бальсас в Мексике, так называемое теосинте Бальсас.

На момент появления этих данных генетического анализа первые следы кукурузы в археологических памятниках – в виде целых стержней початков – были найдены в горных районах Мексики, и их возраст оценивался в 6200 лет. Получается, либо теосинте Бальсас перенесли в горы и стали там возделывать, либо сначала растение окультурили в долинах, а потом оно распространилось и на возвышенностях.

За 9000 лет климат и условия окружающей среды значительно изменились, и виды должны были соответственно приспосабливаться. Однако, с учетом новых данных генетического анализа и информации о том, какой дикорастущий вид является ближайшим родственником кукурузы, археологи были убеждены, что стоит подробнее изучить долину реки Бальсас. Поэтому они начали прочесывать район в поисках следов древнего земледелия. Необходимо было найти признаки, которые позволили бы четко разграничить дикорастущие и культурные подвиды.

В начале роста теосинте довольно трудно отличить от его культурного родственника, поэтому прополка кукурузных полей – поистине неблагодарное занятие. Но по мере созревания внешний вид теосинте меняется. Каждое растение имеет форму куста с ветвящимися стеблями, в то время как у кукурузы вырастает единственный высокий стебель. Початки у теосинте простые, маленького размера, с неровным рядом из десятка зерен, прикрепленных к центральному стержню. По сравнению с ними початки культурной кукурузы крупные, набитые сотнями зерен. Сами зерна у теосинте небольшие, и каждое заключено в жесткую оболочку (капсулу), тогда как зерна кукурузы крупные и без твердой оболочки. Более того, как и у пшеницы однозернянки, зерна теосинте осыпаются при вызревании, а зерна кукурузы остаются надежно прикрепленными к центральному стержню. Генетики смогли определить несколько генов, мутации в которых привели к существующим различиям между теосинте и кукурузой по таким признакам, как ветвление стебля, размер зерен, наличие твердой оболочки и осыпание зерна. Все это, конечно, прекрасно, но степень сохранности растительных останков в низменностях тропических широт оставляет желать лучшего, и археологи не надеялись отыскать целые растения, целые стержни кукурузного початка или даже целые зерна. Вместо этого они обращали внимание на более мелкие части растений: фитолиты и крахмальные зерна. Фитолиты богаты кремнием и потому очень устойчивы к разрушению, а это означает, что даже в тропическом климате они могут сохраняться в течение долгого времени. И, к счастью ученых, и фитолиты, и крахмальные зерна кукурузы и теосинте значительно отличаются друг от друга.

Первые микроскопические следы древней кукурузы обнаружились в отложениях осадочной породы на дне озер долины реки Бальсас. После этого археологи раскопали четыре доисторических скальных убежища в этом районе и в одном из них, под названием Шиуатоштла, были найдены ценные первые свидетельства существования кукурузы. На каменных орудиях из этой пещеры – в слое возрастом 8700 лет – в трещинах и неровностях были обнаружены характерные зерна кукурузного крахмала. Кроме этого, на орудиях, а также в образцах осадочной породы с внутренней поверхности пещеры, были и фитолиты кукурузы.

По фитолитам удалось узнать дополнительные подробности о том, как древние мексиканцы употребляли кукурузу. В частности, ранее ученые предполагали, что кукурузу могли выращивать из-за ее стеблей. Жесткая защитная оболочка зерен теосинте портила их вкус, а вот сахарную мякоть стебля вполне можно было употреблять в пищу или даже использовать для приготовления ферментированного напитка – что-то вроде рома из теосинте. Фитолиты, содержащиеся в стебле и стержне початка кукурузы, отличаются друг от друга, и при изучении образцов из пещеры Шиуатоштла ученые обнаружили множество фитолитов из стержней, а вот фитолиты из стеблей отсутствовали. Получается, первых местных земледельцев привлекало прежде всего зерно кукурузы, по крайней мере в данном районе. Более того, зерна, по всей видимости, уже подверглись генетическим изменениям, связанным с введением растения в культуру, и избавились от жесткой оболочки, поскольку фитолитов из таких оболочек обнаружено не было. Другие археологические памятники на территории Панамы, возрастом от 6000 до 7000 лет (4000–5000 годы до н.э.) представляют похожую картину: люди использовали в пищу початки, а не стебли. Возможно, охотники-собиратели сначала действительно ели сахарные стебли, а не зерна, а после выведения культуры, когда растение уже несколько изменилось, переключились на початки. Но также возможно, что употреблять в пищу зерна теосинте не составляло такой уж трудности. В размоченном или перемолотом виде они вполне съедобны, и некоторые мексиканские фермеры и по сей день используют зерна теосинте на корм скоту.

Эта находка – следы древней кукурузы в сезонном тропическом лесу в мексиканских низменностях – имеет большое значение. Теперь ученым известно, что кукурузу стали выращивать на два с половиной тысячелетия раньше, чем появились те свидетельства, которые используют для обоснования теории о том, что данное растение было введено в культуру в горных районах. Новая версия происхождения кукурузы также более логична: теосинте Бальсас, ее ближайший дикорастущий родственник, в естественной среде встречается в низинах, а не на склонах гор.

Но после всех изысканий остается важнейший вопрос. Начиная с 1493 года эта культура американского происхождения молниеносно распространилась по свету, поселившись в самых разных климатических условиях, даже в самых негостеприимных уголках планеты. Мировой успех кукурузе обеспечила ее исключительная изменчивость, но откуда появилось это изумительное многообразие, если у этого растения был единственный источник происхождения – в низинах юго-западной части Мексики?

Сильное и заметное разнообразие

В книге «Изменения домашних животных и культурных растений», изданной в 1848 году, через девять лет после «Происхождения видов», Чарлз Дарвин писал об американском происхождении, древности и удивительном разнообразии кукурузы:

Маис, несомненно, американского происхождения, и туземцы культивировали его на всем континенте, от Новой Англии до Чили. Его культура должна быть весьма древней… я нашел на перувианском берегу початки маиса вместе с восемнадцатью видами современных морских моллюсков в береговых отложениях, которые были подняты по меньшей мере на 85 футов над уровнем моря. В соответствии с его древней культурой возникли многочисленные американские разновидности[26].

Дарвину не было известно о близком родстве кукурузы с однолетним мексиканским теосинте, а именно с подвидом, произрастающим в долине реки Бальсас. «Исходная форма, – утверждал ученый, – еще не найдена в диком состоянии». Но при этом далее Дарвин приводит историю о молодом индейце, который рассказал французскому ботанику Огюстену де Сент-Илеру о растении, удивительно напоминающем кукурузу, но с покрытыми шелухой семенами, которое «растет дико в сырых лесах его родины».

На Дарвина произвело сильное впечатление и заинтересовало то, что кукуруза изменилась так «сильно и заметно». Он полагал, что отличия между разновидностями растения сформировались по мере его распространения в северных широтах, поскольку «приспособленность к климату передается по наследству». Дарвин описывал эксперименты ботаника Иоганна Мецгера, пытавшегося выращивать в Германии различные американские сорта кукурузы – с прекрасным результатом.

Мецгеру удалось вырастить кукурузу из семян, привезенных из тропического района Америки. Вот что Дарвин сообщал о результатах опыта:

За первый год получились растения в двенадцать футов ростом, и вполне вызрело несколько семян; у нижних семян початка первоначальная форма сохранилась в точности, верхние же семена слегка изменились. Во втором поколении растения были ростом от девяти до десяти футов, и семена вызрели лучше; углубление на внешней стороне зерна почти исчезло, а первоначальный красивый белый цвет стал менее ярким. Некоторые семена стали даже желтыми, и по своей, теперь округленной форме они оказались ближе к обыкновенному европейскому маису. В третьем поколении сходство с первоначальной, весьма характерной американской формой почти утратилось. В шестом поколении эта кукуруза стала совершенно сходной с европейским сортом, описанным под названием второй подразновидности пятой расы.

Перед нами свидетельство удивительно скорого преображения. Слишком скорого, чтобы его причиной можно было бы считать генетические изменения в растениях. Скорее речь идет о физиологической адаптации или – простите за научный термин – фенотипической пластичности. Это понятие отражает скрытый потенциал организмов – управляемый все же генами – приспосабливаться в течение жизни к различным условиям среды. У взрослых организмов такая способность физиологически или анатомически адаптироваться обычно ограничена. Но организмы, выращенные и развивавшиеся с самого рождения в условиях, отличных от тех, в которых жили их родители, могут значительно от них отличаться внешне и функционировать по-другому.

Труды Дарвина гениальны во многих отношениях. Он прекрасно выстраивает доказательства и иллюстрирует общие идеи очень подробными примерами, зачастую из собственного опыта, как в случае с теми початками маиса, что он нашел на перуанском берегу, на высоте 85 футов (26 м) над уровнем моря. Иногда он сначала приводит свои рассуждения, а затем представляет доказательства, поддерживающие ту или иную теорию. Но порой текст словно отражает напряженную мыслительную работу. Дарвин проявляет бесконечное любопытство и с энтузиазмом берется за всю новую информацию. Что касается тропической кукурузы, выращенной в Германии Мецгером, Дарвина в значительно меньшей степени удивляют изменения стебля и скорости вызревания семян растения, чем преображение самих этих семян. Ученый признается: «…гораздо удивительнее, что такому быстрому и сильному изменению подверглись также и семена».

Но далее он почти вступает в полемику с самим собой:

Но поскольку цветки со своим продуктом – семенами – образуются вследствие метаморфоза стебля и листьев, постольку вероятно, что всякое изменение этих последних органов может вследствие корреляции распространяться и на органы размножения.

Другими словами, цветы – и их семена – формируются из тканей стебля и листьев. Поэтому если стебель и листья видоизменяются под воздействием климата, то, в конце концов, неудивительно, что настолько же меняются и семена. В этом фрагменте Дарвин приближается к пониманию того, что сегодня для нас открывает генетика. В живом организме разные органы не всегда контролируются отдельными генами, вовсе нет. Взаимосвязь между ДНК, с одной стороны, и формой и функционированием целого организма – с другой значительно сложнее, чем нам кажется. Мутация отдельного гена может вызвать обширные изменения во всем организме, будь то человек, собака или кукуруза.

Размышляя о поразительных изменениях, которые наблюдаются у тропической кукурузы буквально через пару поколений при ее выращивании в менее благоприятном климате в Германии, Дарвин, можно сказать, вплотную подходит к не так давно сформулированной идее о фенотипической пластичности. Нам известно, что для этого не требуются мутации – то есть то, что называется «настоящими» эволюционными изменениями. Достаточно слегка изменить способ «прочтения» организмом своей ДНК – экспрессию генов. Даже в отсутствие мутаций фенотипическая пластичность может стать источником новых признаков организма. И несмотря на это, большая часть исследований процесса одомашнивания диких видов растений и животных сосредоточена исключительно на изучении мутаций генов, и ученые иногда забывают о том, насколько может меняться фенотип без изменений генетического кода. Тропическая кукуруза Мецгера, выращенная в умеренном климате, представляет собой великолепный пример того, насколько подвержен изменениям фенотип. Более того, недавно новое исследование показало еще более высокую степень пластичности кукурузы, чем Мецгеру когда-то удалось продемонстрировать у американской разновидности растения.

Долорес Пиперно работает археоботаником в Смитсоновском музее в Вашингтоне, округ Колумбия. Она возглавила исследование, в результате которого удалось обнаружить фитолиты кукурузы в пещере Шиуатоштла в долине реки Бальсас. Но, помимо изучения древних останков давно вымерших растений, исследовательница также проводила эксперименты с современными сортами кукурузы. Под руководством Долорес Пиперно команда ученых из Смитсоновского института тропических исследований в Панаме занялась в 2009–2012 годах изучением роли фенотипической пластичности как фактора, способствовавшего возникновению высокой степени изменчивости кукурузы после введения в культуру. В рамках эксперимента древний предок культурной кукурузы Zea mays parviglumis был выращен в теплицах в разных климатических условиях. В одном случае ученые воссоздали климат конца ледникового периода, примерно 16 000-11 000 лет назад. В другой теплице с современным климатом высадили контрольную группу растений. Когда кукуруза выросла и созрела в обеих теплицах, ученые были потрясены результатом.

В контрольной теплице с современным климатом все растения внешне походили на теосинте: ветвистые стебли с побегами, несущими как метелки (мужские соцветия), так и женские соцветия. Зерна в початках вызревали не все сразу, а поэтапно. А вот в теплице с климатом ледникового периода картина сложилась совершенно иная. Большинство растений все еще напоминали теосинте, но зато некоторые, примерно каждое пятое растение, стали очень похожи на кукурузу. У них сформировался единственный неветвящийся стебель. Прямо к главному стеблю прикреплялись женские соцветия, из которых позже формировались початки с одновременно созревающими зернами.

Ученых всегда удивляло, что такое растение, как теосинте, было выбрано для разведения ранними земледельцами. Но если некоторые экземпляры теосинте в конце ледникового периода были более похожи на современную кукурузу – початки расположены близко к стеблю и легко срываются, а зерна в них вызревают одновременно, – тогда этот выбор не покажется таким уж странным.

Но самое интересное произошло, когда ученые собрали семена растений, так похожих на кукурузу и выращенных в условиях ледникового периода, и посеяли их вновь, создав на этот раз условия, воспроизводящие климат Земли после оледенения, в самом начале голоцена, около 10 000 лет назад. Половина растений по-прежнему больше походила на кукурузу, чем на теосинте. Это означает, что ранние земледельцы довольно быстро получили растения с желаемым «кукурузным» фенотипом. Нам известно, что в процессе окультуривания кукурузы у растения происходили и генетические изменения, но, по всей видимости, значительную роль здесь сыграла и фенотипическая пластичность. Эта впечатляющая пластичность может отражать приспособленность к постоянно меняющимся условиям: вероятно, именно в таких условиях существовали предки этого растения, которые были вынуждены быстро адаптироваться к новым условиям произрастания. Если мы хотим понять, как человек одомашнил животных и растения, мы не должны больше закрывать глаза на феномен фенотипической пластичности, а также на значительную роль, которую сегодня играют окружающая среда и экология.

Таким образом, изменяя свой внешний вид под воздействием меняющихся условий среды и селекции со стороны человека, кукуруза распространилась из родных тропических лесов Мексики в горные районы, а также к северу и к югу, по мере того как росло значение земледелия. Постепенное распространение этого растения по Американским континентам позволило ему приспособиться к различным условиям произрастания: стать не только обитателем низин, но и высокогорной культурой, выживать не только в тропическом, но и в умеренном климате.

Фенотипическая пластичность и новые генные мутации представляют собой два важнейших источника новых признаков организма, объясняющие «сильное и заметное» разнообразие кукурузы. Но еще одна особенность помогла этому растению развить свою уникальную способность моментально приспосабливаться к новой среде обитания, и она досталась кукурузе от дикорастущих родственников. Когда первая культурная кукуруза распространилась из низин на склоны мексиканских гор, она скрещивалась с обитавшим в горах подвидом теосинте Zea mays mexicana. Генетические исследования показали, что около 20 % генома высокогорная кукуруза получила от этой разновидности теосинте. Так же как и культурный ячмень, которому устойчивость к засухе передалась по наследству от дикорастущих родственников в Сирийской пустыне, кукуруза извлекла максимальную пользу, приобретая часть важной генетической информации в результате скрещивания с родственными местными растениями.

По всей вероятности, из Мексики кукуруза попала через нагорья и низменности в Гватемалу и дальше на юг. Около 7500 лет назад эта культура добралась до Южной Америки. Около 4700 лет назад кукурузу уже выращивали в низинах Бразилии, а 4000 лет назад она появилась в Андах. Из северной части Южной Америки эта культура распространилась дальше на север, на территорию Тринидада и Тобаго, и на другие острова Карибского моря. Завоевание Североамериканского континента началось более 2000 лет назад и далось ей не так быстро, но затем буквально за несколько веков кукуруза прошла путь из юго-восточной части материка до северо-востока, на территорию современной Канады. И на каждом этапе этого долгого путешествия кукуруза менялась.

К тому времени как в Америку прибыли европейцы, в Западном полушарии сформировалось уже великое множество сортов кукурузы, которая произрастала от Мексики до северо-востока Америки, от побережья Карибского моря и бразильских речных долин до высоких Анд. Когда Колумб ступил на неизведанный берег, кукуруза – во всех разновидностях – уже была обладающим высокой вариабельностью, высокоадаптированным культурным растением, готовым быстро покорить весь земной шар.

5. Картофель

Solanum tuberosum

Грубый башмак точно нажимал на ребро

Лопаты. Черенок в колено упирал как рычаг.

Он ботвы выворачивал, глубоко всаживал штык,

Чтобы выбросить клубни; и мы подбирали их,

Радуясь этой холодной тяжести на ладони.

Шеймас Хини. Копающие (перевод Г. Кружкова)

Древний картофель

Крошечный обрывок серого, смятого, похожего на тонкую кожу материала – такой крошечный, что почти умещается на кончике пальца. Ничего удивительного. Если вы обнаружите такой в саду за домом, то, вероятно, решите, что это кусочек мусора. Скорее всего, он улетел с компостной кучи. (Настолько же незначительная вещь, как и осколок камня, который выкопал из своей норы омар.) И тем не менее перед вами очень ценный элемент археологического материала.

Этот небольшой черный клочок органического материала был найден во время раскопок археологического памятника Монте-Верде на юге Чили, которые начались в 1980-х годах. Монте-Верде – одно из самых древних точно датированных человеческих поселений в обеих Америках, возрастом около 14 600 лет. Данное поселение – почти современник натуфийских памятников в Леванте, однако значительное отличие между ними состоит в том, что на Ближнем Востоке люди тогда обитали уже несколько десятков тысячелетий. А в Монте-Верде они поселились относительно недавно.

Я побывала в Монте-Верде в 2008 году вместе с геологом Марио Пиньо, участвовавшим в раскопках. Приехав в это важнейшее историческое место, мы увидели поле с овцами, пасущимися на замшелых берегах стремительного ручья Чинчихуапи. От Англии нас отделяло огромное расстояние, но я вполне могла представить, что нахожусь на прогулке в Озерном крае – знакомое ощущение деревенской идиллии. Без помощи Марио я бы, конечно, с трудом нашла местоположение древней стоянки – раскопки были завершены, и участок уже полностью слился с окружающим пейзажем. Боюсь, сама бы я даже не заметила здесь никаких следов.

«Этот памятник, как часто бывает, нашли по счастливой случайности, – поведал мне Марио. – Местные жители расширяли русло ручья. Когда они вытаскивали мягкую породу и вырезали новое русло, то нашли гигантские кости и решили их оставить. Два студента университета, приехавшие в эти места, увезли кости в Вальдивию.

Это был подарок судьбы. Кости оказались останками животных ледникового периода, вымерших около 11 000 лет назад. Находка подтолкнула ученых из Университета Вальдивии продолжить исследование местности. Сначала памятник рассматривался исключительно как палеонтологический, с сохранившимися останками животных периода плейстоцена, однако обнаружение каменных орудий и других артефактов подогрело интерес ученых. Здесь определенно жили люди, и очень давно.

Влажная, богатая торфом почва позволила органическим останкам прекрасно сохраниться. То, что быстро бы сгнило в большинстве памятников, в Монте-Верде осталось нетронутым, как будто это место заключили во временную капсулу. Археологи стали находить остатки деревянных столбов, воткнутых в землю, и вскоре стало четко просматриваться основание здания – некоего подобия хижины. Строение было крупным, около 20 м в длину. В земле вокруг хижины были найдены темные обрывки прочного органического материала – шкуры животного, которая закрывала жилище сверху. Кроме того, археологи обнаружили следы костровых ям и очагов – наполненных углями – как внутри, так и снаружи периметра здания. Степень сохранности всех артефактов впечатляла. Нашли даже идеально сохранившийся в иле четкий след детской ноги. Примерно в 30 м от первой постройки ученые откопали еще одну, поменьше, полную останков растений и животных, включая разрубленные кости мастодонта и разжеванные и выплюнутые комки водорослей.

Складывалось впечатление, что поселение было заброшено людьми и сразу после этого быстро исчезло с поверхности Земли: вероятно, местность превратилась в болото, и после ухода людей все быстро заросло тростником. Постепенно скапливались слои торфа, запечатывая археологический памятник и сохраняя органические останки, лежавшие здесь в забвении, пока местным жителям не понадобилось расширить ручей.

Благодаря прекрасной сохранности найденных артефактов археологам представилась редкая возможность изучить полный набор животных и растений, служивших пищей обитавшим здесь охотникам-собирателям. Обитатели Монте-Верде питались мясом вымерших сегодня зверей, включая слоноподобных гомфотериев и древних лам, а также большим числом растений – всего ученые определили сорок шесть видов. Среди растений были четыре вида съедобных водорослей – некоторые в виде разжеванных комков, – которые могли также применяться в медицинских целях. И среди растительных останков как раз и были найдены эти крошечные, непривлекательные, напоминающие кожу обрывки – сморщенные остатки кожуры древнего дикого картофеля – Solanum maglia. Всего ученые извлекли девять таких фрагментов из небольших очагов и ямок для приготовления пищи внутри хижин. Анализ зерен крахмала, оставшихся на внутренней поверхности кожуры, подтвердил предположение ученых. Это самое древнее свидетельство использования картофеля человеком, получается, уже 14 600 лет назад нашим предкам пришлись по вкусу эти скромные клубни. При раскопке памятника также были найдены деревянные палки-копалки, предназначенные для извлечения картофеля из-под земли.

«Мы обнаружили продукты на все четыре времени года», – пояснил Марио. В таком случае речь идет не просто о сезонном лагере – люди жили здесь постоянно. Этот факт очень любопытен, поскольку считается, что почти все древние племена были кочевыми, они разбивали временный лагерь, потом сворачивали его и снова отправлялись в путь. Чуть более поздняя мегалитическая стоянка Стар-Карр поставила под сомнение предположения ученых об образе жизни племен в Англии. Монте-Верде, в свою очередь, дает возможность увидеть, как в действительности обстояли дела в Южной Америке. Не стоит рассчитывать на существование одной, универсальной модели для любого периода в прошлом – да, в принципе, и в настоящем, – равно как и недооценивать степень развития наших предков. В некоторых регионах кочевой образ жизни предоставлял определенные преимущества. В других климат и ресурсы позволяли оседлым племенам достойно существовать. Поведение человека изменяется, подчиняясь условиям среды обитания.

Из-за ранней датировки стоянка Монте-Верде стала предметом споров. В ХХ веке преобладала гипотеза, согласно которой первые жители Америк появились на севере континента около 13 000 лет назад, и у них был особый набор каменных орудий, известных как орудия типа кловис, получивших название в честь памятника в Нью-Мексико, где в 1930-х годах были найдены характерные каменные наконечники для копий. Однако почтенный возраст Монте-Верде определенно не вписывается в эту теорию.

В 1997 году археолог Том Диллехей, возглавлявший раскопки на Монте-Верде, настолько устал от критиков – заявлявших, что датировка памятника просто не может быть правильной, – что пригласил группу выдающихся коллег посетить раскопки, чтобы своими глазами увидеть добытые артефакты и сделать выводы. Все согласились, что речь действительно идет об археологическом памятнике и что нет никаких оснований сомневаться в результатах радиоуглеродного анализа, датировавшего памятник временем до появления культуры кловис.

Сегодня Монте-Верде – лишь один из нескольких памятников эпохи до кловис, в которых сохранились веские доказательства того, что люди обитали в Северной и Южной Америках намного раньше, чем предполагалось в соответствии с гипотезой «сначала был кловис». До сих пор принято считать, что первые переселенцы добрались до Америки через Берингийский перешеек из Северо-Восточной Азии. На Северном Юконе были обнаружены несколько очень древних стоянок, свидетельствующих о присутствии человека в этих широтах еще до наступления максимума последнего ледникового периода, то есть 20 000 лет назад. Однако затем большую часть Северной Америки сковал ледник, и колонизация остальной части Североамериканского континента и Южной Америки прекратилась до начала таяния ледника. Памятники старше эпохи кловис в Северной и Южной Америках указывают, что колонизация возобновилась вскоре после последнего ледникового максимума, около 17 000 лет назад. И хотя в тот момент большая часть Северной Америки все еще находилась под толщей ледника, анализ окружающей среды демонстрирует, что северная часть Тихоокеанского побережья могла уже достаточно оттаять, чтобы люди сумели этим путем перебраться в Северную и Южную Америки. С побережья они двинулись на юг, и им как раз хватило бы времени, чтобы добраться до Чили около 14 600 лет назад.

Но сколько времени потребовалось ранним охотникам-собирателям в Южной Америке, чтобы обнаружить эти маленькие вкусные комочки, спрятанные под слоем земли? Осмелюсь предположить, что совсем немного.

Может показаться, что выкапывание клубней из земли – удивительно изобретательный способ добывать себе пропитание. Фрукты и орехи, растущие на деревьях, или даже водоросли, что можно собирать с камней на пляже, представляются более очевидными источниками пищи. С другой стороны, заточить палку и тыкать ею землю в поисках скрытых под ней плодов – такое поведение сначала кажется либо невероятно странным и отчаянным, либо, наоборот, – гениальным ходом.

И тем не менее наши предки поступали таким образом в течение даже не тысяч, а, вероятно, миллионов лет.

Подземное сокровище

Среди современных животных самые близкие родственники человека – шимпанзе и гориллы. Оба этих вида человекообразных обезьян обитают в лесу и предпочитают питаться спелыми фруктами, однако, когда пищи мало, они переходят на листья и сердцевину стеблей растений. Вполне вероятно, что приблизительно 6–7 миллионов лет назад подобного рациона придерживался и общий предок человека и шимпанзе. Но затем предки людей и шимпанзе разошлись. Высшие приматы, принадлежащие к нашей собственной ветви эволюционного древа, известны как гоминины; для них характерно ходить на двух ногах, кроме того, у них более крупный по размеру мозг, по сравнению с их предшественниками. Сегодня мы – единственные представители некогда кустистой ветви гоминин. Ученым известно около двадцати видов гоминин, и все они, за исключением нас, вымерли. Первые следы гоминин, появляющиеся в палеонтологической летописи, указывают не только на приспособленность скелета к прямохождению, но и на изменения в строении зубов: у гоминин более крупные моляры с более толстым слоем эмали. У других видов приматов размер и форма зубов в большей степени связаны не с предпочтительным ежедневным рационом, а с типом пищи, на которую животные переходят в трудные времена. В связи с этим можно предположить, что изменение зубов у гоминин также отражает изменения запасных источников пищи. В тот период великие густые леса Африки начали редеть. Ландшафт становился все более разнообразным, и наши предки, по-видимому, стали осваивать открытые пространства.

Между экосистемой саванны и леса существует ряд очевидных различий, однако самое главное из них кроется под землей. В саванне значительно выше доля растений с подземными органами накопления питательных веществ, например ризомами, клубнелуковицами, луковицами и клубнями. Сравнив современную саванну на севере Танзании с дождевыми лесами Центральноафриканской Республики, экологи обнаружили огромную разницу в плотности распределения клубней и других подземных запасающих органов: если на каждый квадратный километр саванны их приходится 40 000 кг, то на каждый квадратный километр леса – каких-то 100 кг. Использовали ли наши предки эти невероятно богатые пищевые ресурсы в условиях расширения лугов в Африке? Тому, кто добывал из-под земли клубень, доставался настоящий концентрат энергии, только вот достать его было не так уж и просто. Возможно, такая пища людям была не по вкусу, но в трудные времена выбирать не приходится. Вполне вероятно, что более крупные и прочные зубы наших предков представляют собой адаптацию к новому виду резервных источников пропитания.

Современные охотники-собиратели активно употребляют в пищу корни, клубни и луковицы растений. Мне повезло лично увидеть, как представители одного из таких современных народов – хадза – научились извлекать выгоду из этого источника пищи. В 2010 году вместе с антропологом Алиссой Криттенден я отправилась в экспедицию, чтобы познакомиться с группой хадза, обитающей в отдаленной части Танзании.

Прилетев в аэропорт Килиманджаро, я отправилась дальше на внедорожнике. Первая половина пути – около трех часов – была несложной, по заасфальтированной дороге, проходящей мимо деревушек. Но с того момента, как мы внезапно свернули налево на грунтовую дорогу, и в течение следующих трех часов меня нещадно трясло в «лендкрузере», который наш водитель Петро умело вел по изрезанной колеями дороге, вниз по текучим песчаным дюнам и вверх по крутым откосам, пока мы не добрались до озера Эяси – гигантской соляной равнины почти без признаков воды. Мы спустились к берегу, где машина застряла в грязи, странно накренившись. Тут уж мы ничего не могли поделать – колеса внедорожника крепко и безнадежно застряли в грязи.

День клонился к вечеру, быстро смеркалось. Поскольку нас не привлекала мысль провести ночь в машине, мы связались с головным отрядом нашей экспедиции, который уже добрался до места и разбил лагерь. Нас приехали вызволять на другом внедорожнике, который вытянул нашу машину на лебедке.

До лагеря оказалось недалеко, и там меня встретила Алисса, антрополог, многие годы живущая вместе с туземным племенем охотников-собирателей и изучающая их быт. Наш палаточный сафари-лагерь был разбит по соседству с лагерем хадза, под сенью деревьев. Я думала, что все уже улеглись спать, но Алисса сказала, что хадза не терпится встретиться со мной. В сгущающейся темноте мы отправились к ним в лагерь, и Алисса представила меня группе человек из двадцати, с каждым из которых мы обменялись рукопожатиями и приветствиями – мтана. На женщинах были платья и канги из яркой узорчатой материи, на головах – расшитые бусинами повязки. Некоторые мужчины были одеты в футболки и шорты, на других не было ничего, кроме набедренных повязок и ожерелий из черных, красных и белых бусин. Волосы у всех членов племени были коротко острижены. Я раздала небольшие подарки, которые привезла по совету Алиссы: пакетики с бусинами для женщин, а для мужчин – стальные гвозди, из которых делают наконечники стрел. Племя встретило меня с удивительным теплом и радушием – как друга своего друга.

Мне показалось, что за несколько дней, проведенных с хадза, я очень многое узнала об их образе жизни, хотя на самом деле это было лишь поверхностное знакомство. Мне невероятно повезло, что моим проводником стала Алисса, ее глубокие познания воистину не знают пределов. Мне довелось наблюдать, как мужчины и мальчики хадза чинят луки и стрелы, прежде чем отправиться на охоту. Также я увидела, причем с довольно близкого расстояния, как мужчина подставляет себя жалам разъяренных пчел, чтобы собрать мед из висящего на дереве улья. Стоило ему вернуться в лагерь, как его тут же обступили женщины и дети, требующие кусочков сот. Я поговорила с женщинами хадза – через двух переводчиков – о материнстве и воспитании детей. И вместе с женщинами я отправилась собирать пропитание в дикой местности. Их интересовала конкретная цель – клубни.

Однажды мы с Алиссой сопровождали женщин во время такой вылазки. За нами увязались дети: малышей матери несли на груди в перевязи из простого куска ткани, ребятишки постарше бежали вприпрыжку рядом, самые старшие – резвились и прыгали. Мы прошли больше полутора километров к югу от лагеря, останавливаясь по пути поесть ягод. В конце концов мы пришли к густой роще. Женщины и дети исчезли внутри зарослей: отправились выкапывать клубни вьющихся растений. Клубни, называемые «эква», оказались совершенно не такими, как я их себе представляла: скорее похожими на вздутые корневища, чем на картофель, который растет у меня на огороде. Я тоже забралась в чащу с одной из женщин, по имени Набиль – она была на последнем сроке беременности, однако это ее не остановило. Набиль показала мне, как выкапывать клубни с помощью заостренной палки, я попробовала – и вправду замечательный инструмент. Разбив земляную корку острием и подцепив эква, дальше можно было легко вытащить клубень руками. Время от времени Набиль приостанавливалась и, достав нож, затачивала палку. Вскоре мы добрались до самых корней этих кустарников. Высвободив кусок корня из земли, Набиль снова бралась за нож, чтобы отрезать кусок, и сразу принималась его есть. Куски клубней достигали около 20 см в длину и около 3 см в толщину. Женщина прокусывала внешнюю, похожую на кору оболочку, затем делала ножом на корне неглубокий надрез, чтобы можно было оторвать зубами полоску клубня, которую она складывала и пережевывала. Мне Набиль тоже предложила попробовать. Вкус клубня меня приятно удивил: когда кусаешь, хрустит как сельдерей, хотя вкус совершенно отличается. Мякоть оказалась довольно волокнистой, пряной и сочной.

Помимо поедания сырых корней сразу после выкапывания, каждая женщина собрала по крупной охапке в заплечную сумку и отнесла в лагерь. Там вновь разожгли костры и на тлеющих углях зажарили корни. Меня угостили и этим блюдом. На этот раз кожица с клубня снималась легко, а мякоть под ней оказалась еще нежнее и вкуснее. По вкусу клубень несколько напоминал жареные каштаны.

Всего несколько дней, проведенных в компании хадза, открыли мне глаза на их – и мой собственный – образ жизни, и выразить это ощущение словами непросто. Я вернулась домой с новым взглядом на нашу современную культуру: от наших попыток сочетать работу и семью до продуктов, которые мы едим. Конечно, легко смотреть на все другие культуры прошлого и настоящего через розовые очки, и все же я чувствовала, что мы, «люди Запада», могли бы многое позаимствовать из традиционного уклада жизни. Пусть там не все идеально, но в центре всего стоит семья и сообщество, там нет работы – и нет безработицы. У каждого человека свое место в обществе, и даже дети принимают участие в общественной жизни. При этом никто не считает, что рождение детей может негативно сказаться на положении женщины в обществе.

Возвращаясь к еде: меня удивило их отношение к меду. Мужчин, приносивших домой мед, ждали с бо́льшим нетерпением, чем охотников, приносивших мясо. Человеку всегда хотелось сладенького, и эта привычка приводит к нежелательным последствиям, только если сахар становится слишком легкодоступен, как это происходит в Великобритании. Что касается разнообразия рациона, хадза употребляют в пищу значительно больше различных продуктов, чем я изначально предполагала, но больше всего меня поразило, насколько важную роль в их питании играют клубни.

Корни и клубни на самом деле продукты довольно низкого качества: их энергетическая ценность не идет ни в какое сравнение с фруктами и семенами, медом и мясом. Тем не менее подземные части растений – надежный источник пищи. Антропологи интересовались пищевыми предпочтениями хадза – первое место у них занимает мед, самый высококалорийный продукт. Клубни же всегда на последнем месте. Мясо, ягоды и плоды баобаба распределяются между двумя полюсами. Но, несмотря на небольшую любовь к клубням, именно они составляют большую часть рациона хадза, по той простой причине, что их всегда вдоволь. Оценивая состав продуктов, которые члены племени приносят в лагерь, антропологи заметили, что их соотношение варьируется в зависимости от времени года, а также отличаются у племен, обитающих в разных районах. При этом клубни, как оказалось, играют роль как основного продукта, потребляемого круглый год, так и запасного – в периоды, когда остальные виды пропитания добывать сложнее.

Тот факт, что большинство охотников-собирателей в тропических широтах выкапывают из земли корни и клубни и употребляют их в пищу, позволяет предположить, что люди используют эту стратегию добычи пищи уже давно, возможно, столько, сколько люди современного типа живут на Земле. Получается, около 200 000 лет. Но прочная эмаль и крупный размер зубов у первых гоминин наводит на мысль о том, что у этого поведения – простите за каламбур – еще более древние корни. Простая палка-копалка могла обеспечить нашим предкам существенное преимущество в борьбе за выживание на африканских равнинах. Однако все это не более чем догадки. Гипотезы, конечно, интересные, вот только необходимо их проверить. Сможем ли мы добыть еще более убедительные доказательства того, что наши предки питались клубнями растений?

Ответ на этот вопрос – в определенной степени – положительный. Усовершенствованные технологии анализа окаменелостей позволяют нам теперь не только строить гипотезы на основе размера и формы костей, но и подробнее изучать их химический состав. А поскольку все ткани в нашем организме в конечном счете сложены из молекул, которые мы потребляем с пищей, возможно, ключ к рациону древних гоминин кроется именно в костных останках.

Отдельные химические элементы существуют в природе в несколько отличающихся друг от друга формах, которые называются изотопами. Некоторые изотопы стабильны, другие, радиоактивные, нестабильны. Так, в природе встречается три формы углерода. Самая редкая – нестабильный радиоактивный изотоп углерода (14 С), и именно он играет большую роль в археологии, поскольку используется в радиоуглеродном датировании. Большая часть углерода в природе существует в форме изотопа 12С, в ядре которого шесть нейтронов и шесть протонов. Но встречается также и более тяжелый изотоп – тоже стабильный – с одним дополнительным нейтроном, 13 С.

В процессе фотосинтеза растения используют энергию солнечного света для поглощения углекислого газа из атмосферы и последующего превращения углерода в молекулы сахара. Существует несколько путей фотосинтеза, немного отличающихся цепочкой химических реакций. Так, при фотосинтезе у деревьев и кустарников на первом этапе синтеза углеводов в основном образуется молекула с тремя атомами углерода. Ученые догадались назвать такие растения С3-растениями. Зато у некоторых видов злаков и осоковых процесс фотосинтеза происходит слегка иначе, и в результате начальных реакций синтеза углеводов образуется молекула с четырьмя атомами углерода. Думаю, вы уже догадались. Такие растения называют С4-растениями.

С4-фотосинтез не просто более эффективен в части использования молекул воды – полезная адаптация для обитателей засушливых регионов, – растение больше поглощает более тяжелый стабильный изотоп 13С. В связи с этим С4-растения достаточно богаты стабильным тяжелым углеродом. Если животное потребляет большое количество С4-растений, включая, например, корневища и «клубни» осоковых, то его организм, в том числе кости, обогащается изотопом 13С.

Антропологи нашли полезное применение разнице между С3-растениями и С4-растениями. В рационе шимпанзе преобладают лиственные С3-растения, поэтому в костях особей этого вида не обнаруживается повышенное содержание изотопа 13С. Наши древние предки гоминины, примерно 4,5 миллиона лет назад, вероятно, тоже придерживались подобной диеты из С3-растений. В период от 4 до 1 миллиона лет назад климат постоянно менялся, но ландшафты, в которых обитали наши предки, становились все более сухими и все больше покрывались травой. Около 3,5 миллиона лет назад, насколько нам известно, они питались как С3-растениями, так и С4-растениями, и, возможно, к последним относились растения с богатыми крахмалом корнями и клубнями. Поедание этой скрытой под землей, но повсеместно распространенной пищи, вероятно, позволяло древним человеческим популяциям расти и процветать в новых условиях, включая изменчивую и непредсказуемую среду обитания.

Затем, 2,5 миллиона лет назад, среди гоминин произошел раскол. Некоторые виды – по любопытному совпадению, как раз те, у кого были особенно прочные зубы и челюсти, – перешли исключительно на С4-растения (траву, семена, корневища осоки, в зависимости от сезона). В то же время другие виды гоминин, включая первых представителей нашего с вами рода Homo, продолжали сочетать в рационе С 3-растения и С4-растения.

Несмотря на то что часто утверждают, будто бы именно регулярное употребление мяса обеспечило достаточный объем энергии для развития у наших предков более крупного мозга, некоторые исследователи недавно предложили обратить внимание на роль растительной пищи – и особенно богатых крахмалом частей растений, к примеру клубней. Предположительно, два ключевых события – одно связано с развитием культуры, второе – с изменениями в геноме – помогли перейти к использованию заключенной в крахмале энергии. Событием, связанным с развитием культуры, стало появление термической обработки пищи, с изменением в геноме – увеличение количества копий гена, кодирующего фермент слюны, расщепляющий крахмал. Известно, что мультипликация этого гена произошла чуть менее миллиона лет назад. Амилаза слюны лучше воздействует на термически обработанный, а не на сырой крахмал, поэтому увеличение числа копий гена могло произойти сразу после того, как человек научился готовить пищу. Согласно археологическим данным, люди стали использовать огонь 1,6 миллиона лет назад, а возраст самых старых подтвержденных следов очагов составляет около 780 000 лет. Сочетание нового способа обработки пищи и большого количества амилазы слюны могло обеспечить достаточное поступление энергии – в виде готовой к использованию глюкозы – для увеличения размеров человеческого мозга. И конечно, подобное приспособление к богатой крахмалом пище развилось и у собак. Хотя у собак амилаза в слюне отсутствует, у них этот расщепляющий крахмал фермент вырабатывается поджелудочной железой, и многие собаки обладают множеством копий гена панкреатической амилазы.

Насколько нам известно, более чем 3 миллиона лет наши предки изготавливали и использовали каменные орудия. Их можно было применять для разделывания животной и растительной пищи. В археологических памятниках не хватает одного элемента – органических останков. Поэтому мы не знаем, когда именно наши предки стали использовать палки-копалки. Но как только человек изобрел это простое орудие, он смог добывать подземное сокровище – надежный продукт, который для многих охотников-собирателей впоследствии станет базовым, запасным источником пропитания.

Одно ясно – к моменту поселения людей в Монте-Верде их предки уже давно привыкли питаться корнями и клубнями, добытыми с помощью палок-копалок. Употребление в пищу дикого картофеля – лишь более позднее местное проявление этого древнего поведения.

Но когда – и где – картофель перестали просто собирать и стали выращивать как пищевую культуру?

Пещера трех окон и загадка без ответа

Чилийский дикий картофель, Solanum maglia, – это красивое растение с белыми цветками и мелкими красноватыми клубнями менее 4 см в диаметре, предпочитающее в качестве мест обитания влажные ущелья и края низменных болот неподалеку от побережья в Центральном Чили. Наименование вида происходит из языка мапуче, коренного народа Центрального Чили, называющего картофель malla. Чарлз Дарвин впервые увидел эти растения в 1835 году, во время путешествия на борту «Бигля». Ученому было известно, что исследователь Александр Гумбольдт уже описывал этот дикорастущий вид и считал его предком культурного картофеля. Дарвин сделал заметку в дневнике:

Дикий картофель растет на этих островах в изобилии на песчаной, ракушечной почве близ морского берега. Самое высокое из этих растений имело 4 фута (122 см) в высоту. Клубни были большей частью мелки, хотя я нашел один овальной формы, в два дюйма (5 см) диаметром; они во всех отношениях походили на английский картофель и даже имели тот же запах, но при варке сильно сморщивались и становились водянистыми и безвкусными, совершенно лишенными горького привкуса. Картофель этот, несомненно, местного происхождения…[27]

Культурный картофель, Solanum tuberosum, выращиваемый по всему Чили и за его пределами, очень похож на своего дикорастущего родственника. Настолько, что даже Дарвин принял найденный им образец Solanum tuberosum за Solanum maglia. Однако современные микроскопы значительно упрощают идентификацию видов: именно зерна крахмала с обратной стороны обрывков картофельной кожуры, найденной в Монте-Верде, подсказали ученым, что речь идет об останках клубней дикорастущего Solanum maglia.

Работавшие на раскопках в Монте-Верде археологи и сами попробовали дикий картофель. Откопав клубень, они варили его с полчаса, а затем съели. Надо сказать, это было смелое решение. Некоторые исследователи считали, что клубни дикорастущего картофеля будут слишком горчить. Они обычно отличаются повышенным содержанием гликоалкалоидов, например соланина, что является частью природного защитного механизма растения против инфекций и насекомых – и, как полагают некоторые, от употребления в пищу человеком. Помимо того что гликоалкалоиды придают картофелю горечь, в высокой концентрации они токсичны. В связи с этим многие предполагали, что в дикорастущем картофеле уровень содержания гликоалкалоидов может оказаться таким высоким, что даже вареные клубни будут ядовиты для человека.

Тем не менее археологи с Монте-Верде – как и Чарлз Дарвин – не только не отравились в результате эксперимента, но даже и не заметили в мини-картофелинах никакой горечи. Хотя у некоторых видов дикорастущего картофеля, встречающихся чуть севернее, в Центральных Андах, клубни действительно горькие, дикий чилийский картофель очень приятен на вкус. И, как сообщили археологи, и сегодня местные жители центральных районов Чили с радостью его едят.

Но действительно ли Solanum maglia – предок культурного картофеля, который мы сегодня употребляем в пищу? Этот вопрос порождает – или, по крайней мере, порождал в прошлом – серьезные споры. И, как и в случае с многими другими видами, сначала стоит задать себе следующий вопрос: говорим ли мы о единственном центре доместикации культуры или о многочисленных источниках?

В мире существуют сотни типов картофеля, и ботаники немало спорили о том, как распределить их по разновидностям и видам. Некоторые растения представляют собой межвидовые гибриды, что только усложняет задачу. В разных классификациях выделяют иногда до 235 видов картофеля, но недавние исследования, включая генетический анализ, показали, что все разновидности картофеля можно объединить в 107 дикорастущих видов и 4 культурных вида.

Некоторые более древние разновидности, или местные сорта, картофеля выращивают высоко в Андах – на высоте до 3500 м над уровнем моря – от западной части Венесуэлы до северных областей Аргентины и до низменностей на юге центральной части Чили. Эти местные сорта принадлежат к четырем видам. Первый вид, Solanum tuberosum, включает в себя две группы четко разграничиваемых культурных сортов, или два подвида – андийскую группу и чилийскую группу[28].

В начале XX века русские ботаники предполагали, что существовало два основных центра происхождения культурного картофеля: в горах, на Альтиплано, у берегов озера Титикака, и в низинах на юге Чили. Однако затем английские ботаники предложили другую версию: единственный источник происхождения картофеля в Андах, откуда культура распространилась в южном направлении, к побережью Чили, где и приспособилась к местной среде обитания. Факты, казалось, подтверждали эту теорию, высоко в Андах встречается значительно больше видов, которые могли дать начало Solanum tuberosum, чем в Чили.

Самые ранние свидетельства существования культурного картофеля были обнаружены в Андах, в пещере под названием Куэва-Трэс-Вентанас (Пещера трех окон), что расположена на перуанских нагорьях, на высоте почти 4000 м над уровнем моря. В пещере были найдены самые старые в мире мумии, возрастом 8000-10 000 лет, однако следы картофеля были заключены в более позднем слое, возрастом около 6000 лет. Посредством опытов ученые установили, что картофель андийского типа легко можно было превратить в некое подобие чилийского типа. На данном этапе гипотеза о происхождении культурного картофеля из единственного источника высоко в Андах рассматривалась как наиболее вероятная.

Но к 1990-м годам появилась новая версия: некоторые утверждали, что чилийские сорта картофеля сформировались в результате скрещивания картофеля андийского типа с местным дикорастущим видом в Чили. Этим местным видом считали Solanum magliа, как раз тот вид дикорастущего картофеля, который употребляли в пищу обитатели Монте-Верде. Однако число дикорастущих видов картофеля огромно, и поэтому генетическая история картофеля такая запутанная. И тем не менее посреди всего этого хаоса, кажется, начинает вырисовываться логичная гипотеза. По всей видимости, правы были отчасти и русские, и английские ботаники. Согласно новейшим данным археологии и генетики, дикорастущий картофель впервые был введен в культуру неподалеку от озера Титикака, приблизительно 8000–4000 лет назад, почти одновременно с одомашниванием ламы. Но генетический анализ также доказывает, что чилийские сорта культурного картофеля – это гибриды, а значит, андийский культурный подвид действительно скрещивался с дикорастущим видом картофеля. Получается, у истока культурного картофеля стоит более чем один вид, и тогда простой вопрос о происхождении культуры (слишком простой для сложной, многоуровневой, запутанной биологической науки) приобретает несколько иное значение. Что перед нами: несколько отдельных центров доместикации и отдельные разновидности культуры, которые позже объединяются посредством скрещивания в несколько культурных сортов? Или же речь идет о единственном центре происхождения культуры, об изолированном месте, откуда культурный картофель затем распространялся, скрещиваясь по пути с другими видами? С точки зрения генетики ответ на этот вопрос, пожалуй, не так уж и важен. Как бы то ни было, гены картофеля и с высокогорий, и из низин оказались в чилийских сортах культурного картофеля. Но с человеческой точки зрения, данный вопрос очень важен, поскольку он затрагивает развитие культуры и инноваций. Можно ли утверждать, что идея выращивания картофеля появилась и прижилась лишь однажды? Действительно ли она зародилась в Андах, а потом достигла сначала подножия гор, а затем и чилийского побережья? Или же, с того самого момента, когда охотники-собиратели стали употреблять картофель в пищу, растение было обречено стать культурным, что и произошло, вероятно, в двух отдельных местах, а может быть, и более? Версия о едином источнике происхождения наиболее вероятна, но мне кажется, что у нас пока нет необходимых инструментов и доказательств, чтобы однозначно ответить на этот вопрос. Предстоит еще немало работы, прежде чем мы разгадаем эту тайну.

Богиня картофеля, гора и океан

Как бы то ни было, после введения в культуру польза дикого картофеля для человека значительно возросла. Наиболее разительное отличие домашнего картофеля от дикого – размер клубней и длина столонов – тонких горизонтальных побегов, которые дают начало новым растениям. У дикорастущих видов столоны очень длинные, что позволяет молодым растениям развиваться на большом расстоянии от родителей; при этом клубни дикого картофеля мелкие. После введения в культуру укоротились столоны, а клубни стали крупнее; обе эти особенности сделали картофель менее приспособленным для жизни в дикой природе, зато упростили сбор урожая. Данное изменение сходно с появлением жесткой оси у пшеничных колосьев: серьезный недостаток для дикорастущего вида и благословение для растения, живущего бок о бок с людьми. Помимо прочего, у культурного картофеля значительно снижено содержание гликоалкалоидов, из-за которых клубни некоторых диких видов так горьки и даже ядовиты.

Постепенно картофель приобретал все большее значение для перуанцев, и цивилизации Анд быстро развивались. К I веку картофель занял прочное положение в качестве основной пищевой культуры. Империя инков, сформировавшаяся в XII веке и протянувшаяся от Эквадора до Сантьяго, жила благодаря этим подземным плодам. У инков даже была богиня картофеля, дородная Аксомама. Кроме того, они выращивали столько разновидностей картофеля, что пришлось придумать имена для каждой из них: от жутковатого «катари папа», змеиного картофеля, до плохо чистящегося «качан хуакачи», или «картофеля, от которого плачет невестка».

За пару тысячелетий до того, как веселые марсиане приучили британцев к картофельному пюре быстрого приготовления[29], древние обитатели Анд уже использовали подобный способ сохранения урожая картофеля. Им повезло жить фактически в морозильнике, по крайней мере после захода солнца. Ночью картофель выкладывали на землю, чтобы клубни промерзли. За день они оттаивали, и затем их топтали ногами, чтобы выжать лишнюю влагу. После этого картофель снова подвергали заморозке. После трех-четырех дней таких процедур он превращался в чуньо, то есть сублимированный картофель. Помимо дегидратации, такая обработка способствовала выводу гликоалкалоидов из клубней, что делало их менее горькими по сравнению со свежим картофелем. Несмотря на то что в ходе окультуривания – вероятно, даже еще до начала культивации – самые невкусные сорта картофеля были отсеяны, некоторые сохранили характерную горечь. Другой способ избавиться от нее – приправлять картофель глиной, которая связывает гликоалколоиды. Некоторые племена аймара, обитатели берегов озера Титикака, до сих пор предпочитают употреблять клубни картофеля таким образом. Но еще важнее то, что изготовление чуньо позволило хранить картофель в течение длительного времени, иногда нескольких лет. В то время как элиты земледельческих обществ Плодородного полумесяца богатели благодаря полным закромам пшеницы и тучным стадам, правители инков гордились обширными запасами сушеного картофеля. Чуньо стал настоящей валютой, им платили налоги крестьяне и получали вознаграждение за труд наемные работники.

К моменту открытия Западного полушария европейцами культурный картофель уже выращивали по всей Южной Америке, от высокогорных плато в Андах до чилийских низменностей. Когда испанцы вторглись на Южноамериканский континент, они также познали важность чуньо. Высоко в боливийских Андах, на высоте 4000 м над уровнем моря, они нашли гору, полную серебра, и назвали ее Черро-Рико, или «Богатая гора». Здесь инки веками добывали благородный металл, и испанские колонизаторы не могли упустить такую возможность. Сокровища, о которых мечтал Колумб, были совсем рядом, только руку протянуть. Из гор рекой потекло серебро, и у подножия их сформировался городок Потоси. Он стал местом, где располагался монетный двор испанских колоний, и в XVI веке 60 % мирового серебра добывали именно здесь. Сначала испанцы отправляли на рудники местное население – некоторых насильно, других – за вознаграждение, но, как оказалось, работа эта была опасной, и выдерживали шахтеры недолго. В XVII веке количество доступной рабочей силы значительно сократилось, и владельцы серебряных приисков переключились на рабов, которых десятками тысяч завозили из Африки. Кормили их как раз чуньо. Так заключенная в клубнях картофеля энергия преобразовывалась в бесконечный поток серебра, который испанцы пустили на европейские рынки.

Попав в Европу, серебро Анд стало воплощением мечты о Новом Свете – несметные богатства там действительно были. Но за эти сокровища, добытые в глубинах Богатой горы, приходилось платить ценой жизни и благополучия тысяч людей. И на этом проблемы не заканчивались. Приток серебра в Европу привел к инфляции и дестабилизации экономики европейских государств. А тем временем в Восточное полушарие добрался и продукт питания, на котором держалась добыча серебра в Южной Америке. Старый Свет познакомился с картофелем.

Но какой же из близкородственных подвидов Solanum tuberosum – родом из высокогорий Анд или с чилийских низменностей – первым попал в Европу? Ожидаемо на эту роль выдвигались обе группы сортов. Внешне они отличаются друг от друга очень мало: у чилийского картофеля листья шире, чем у андийского. Но здесь важную роль сыграла способность приживаться в других географических и климатических условиях, и дело здесь не в высоте и температуре, а в резкой смене широты.

Эволюция картофеля родом из Анд, с территории современной Колумбии, проходила в местности, достаточно близкой к экватору, а значит, эти сорта стали привычны к 12-часовому световому дню. Переезд в широты с более четко выраженными временами года дался бы этому сорту нелегко. И причиной этого были бы не столько короткие зимние дни, сколько длинные летние. При избытке света у картофеля замедляется формирование клубней. Но чилийские сорта, которые выращивали вдали от экватора, уже адаптировались к достаточно длинному световому дню летом.

Специалисты по физиологии растений выявили факторы, влияющие на клубнеобразование у картофеля. Листья этого растения определяют наличие солнечных лучей и длину светового дня и посылают химические сигналы, которые определяют развитие корней и клубней. Некоторые из таких химических сигналов удалось установить. В молекулярной биологии (и в астрономии) существует феномен: первым обнаруженным соединениям (или небесным телам) дают совершенно гениальные названия. А затем фантазия ученых иссякает, и открытые позже молекулы (и звезды) вместо имени получают сочетание букв – обычно это сокращение, отсылающее к длинным названиям составных элементов, – и цифр. Так, в процессе клубнеобразования задействован ряд участников от фитохрома В, гиббереллинов и жасмоната до miR172, POTH1 и StSP6A. К вероятному облегчению читателя, я не собираюсь всю оставшуюся главу посвятить описанию этого процесса и современному пониманию его молекулярных основ. (Возможно, конечно, некоторых это огорчит – приношу свои извинения, но данная книга все же о другом.) Достаточно будет сказать, что физиология клубнеобразования удивительно сложна. Таким образом, перед человеком встает знакомая дилемма: как изменить часть или несколько частей огромного механизма, не нарушая всего процесса? И какова вероятность появления именно такой случайной мутации, которая бы дала картофелю возможность произрастать и в умеренных широтах?

Даже несмотря на все накопленные человечеством знания об эволюции, все это еще кажется неразрешимой головоломкой. Тем не менее у загадки есть ответ, он должен быть, ведь мы знаем, что картофелю это удалось. Также нам известно, что небольшие изменения в определенных генах могут кардинально изменять роли ключевых участников биохимических процессов. Гены, имеющие такую важную, основополагающую функцию, часто называют мастер-регуляторными генами. Кодируемые ими белки – регуляторные факторы, действуют как молекулярные переключатели: они включают и выключают те или иные гены, или более тонко контролируют уровень их экспрессии. Поэтому существует вероятность того, что небольшое изменение в одном из генов, кодирующем один из таких важных молекулярных переключателей, приведет к значительным и множественным эффектам. Несмотря на то что на генетическом уровне процесс эволюции идет за счет небольших изменений, некоторые из них могут оказывать очень глубокое влияние на фенотип – строение и функции организма, и эволюция совершает неожиданный скачок.

Среди регуляторных факторов – молекулярных переключателей, контролирующих процесс образования клубней у картофеля, – есть как раз подходящий кандидат, а значит, и здесь крошечное изменение могло привести к выраженным изменениям в физиологии. Важной частью разгадки является и та изменчивость, что уже наблюдается в популяциях. Ведь вид – это не один организм или один геном. Он представляет собой сумму всех элементов, которые сами по себе разнообразны. По мере распространения культурного картофеля в южных широтах Южной Америки, где день летом длиннее, формирование клубней у некоторых растений происходило лучше, чем у других. Именно у этих растений появлялось преимущество при переезде в более умеренный климат. Естественный отбор отсеивал остальных.

Учитывая такую приспособленность к определенной широте, логично предположить, что у картофеля из Чили было больше шансов выжить в Европе, чем у экваториальных сортов с севера Анд. В 1929 году русские ботаники высказали именно такое мнение о родине выращиваемого в Старом Свете картофеля. Однако британские исследователи были уверены, что картофель попал в Европу из Анд. Исторические источники указывают на то, что это растение было завезено из Нового Света, когда испанцы еще только начинали колонизацию Чили, но прошло уже почти полвека с начала завоевания стран в северной части Анд: Колумбии, Эквадора, Боливии и Перу.

Многие ботаники были уверены, что лишь одна из этих гипотез соответствует реальности. Последние 60–70 лет преобладала теория о происхождении европейского картофеля из Северных Анд. В частности, ее подкреплял тот факт, что и у древних разновидностей картофеля с Канарских островов и из Индии были обнаружены андийские корни.

Затем в дело вмешались генетики и – как часто происходит – перевернули все с ног на голову. У картофеля с Канарских островов обнаружились и чилийские, и андийские предки. При этом у индийского картофеля четко прослеживалось чилийское происхождение.

Это открытие пробудило любопытство генетиков, и они решили изучить картофель, выращиваемый на Европейском континенте, проанализировав исторические образцы из гербариев с 1700 по 1910 год. Им удалось установить, что большая часть картофеля XVIII века с Европейского континента происходила от андийской разновидности растения. Вероятно, она быстро приспособилась к длинному световому дню в летний период. По-видимому, причиной этого стала адаптация, вызванная новой мутацией отдельного гена-регулятора, которая привела к множественным эффектам. Точнее, эта была не такая уж и новая мутация, ведь среди завезенного из Нового Света андийского картофеля уже могли быть сорта, привыкшие к длинному дню, ведь нам известно, что они время от времени встречаются среди растений этой разновидности. Поэтому возможно, что приспособиться к жизни в умеренных широтах оказалось не так уж и сложно, как предполагали ученые.

Но на этом история не закончилась. В образцах европейского картофеля, собранных после 1811 года, генетики нашли следы чилийского подвида этого растения. Ранее некоторые исследователи уже высказывали предположение о том, что сорта из Чили завозились в Европу с 1845 года, после того, как из-за массового заболевания растений андийский картофель, уже выращиваемый в Старом Свете, стал вымирать. Данная гипотеза всегда вызывала сомнения ученых, поскольку чилийский картофель не славится устойчивостью к болезням. Тем не менее, какова бы ни была причина появления чилийской группы сортов картофеля в Европе в XIX веке, она очень быстро приобрела большую популярность. Несмотря на то что первым в Восточном полушарии появился картофель родом из Анд, у его чилийского собрата, по всей вероятности, обнаружилось врожденное преимущество, возможно появившееся благодаря произрастанию в условиях долгого светового дня, и именно ДНК чилийского картофеля преобладает в культивируемых сегодня сортах.

Монахи-кармелиты и картофельный букет

Что касается истории появления картофеля в Европе, вы, вероятно, уверены в том, что его, как и кукурузу, привез из Нового Света Колумб. Однако это не так. Хоть сразу после открытия Америки Колумб и другие путешественники и привезли из плаваний многие съедобные растения, картофель среди них отсутствовал. Это связано с тем, что картофель выращивали в западной части Южной Америки, на территории, простиравшейся от горных хребтов до чилийских низменностей, а до высокогорных районов Анд испанцы добрались лишь в 1530-х годах, через сорок с лишним лет после того, как Колумб впервые пересек Атлантику. Первое письменное упоминание картофеля относится к 1536 году, когда испанские исследователи встретили это растение в долине реки Магдалена в Колумбии.

Ситуация осложняется тем, что момент первого появления картофеля в Европе не был документально зафиксирован. По-видимому, тому, кто получил клубни по эту сторону Атлантического океана, они показались недостойными упоминания. Хотя, возможно, все было как раз наоборот, просто невероятная новость о прибытии картошки затерялась в истории. Помимо прочего, не обошлось и без лингвистической путаницы: сладкий картофель (Ipomoea batatas) по-испански называется batata, а Solanum tuberosum – patata. Как бы то ни было, первое упоминание именно картофеля в испанской литературе датируется 1552 годом. Вскоре после этого новое растение попадает и в хроники Канарских островов. При этом первое документальное подтверждение появления картофеля – именно как заморского продукта, а не как культуры – в Старом Свете относится к 1567 году: новый овощ был привезен с Гран-Канарии в Антверпен.

(Прошу простить мне небольшое отступление от темы. Между бельгийцами и французами не прекращается спор о том, кто из них на самом деле изобрел картошку фри. Обе страны претендуют на роль изобретателя, при этом Бельгия жалуется на «гастрономическую гегемонию Франции» и плохо знающих географию американских солдат, из-за которых и произошла путаница. Согласно непроверенным источникам среди журналистов, первое документальное упоминание данного способа приготовления картофеля относится к концу XVII века и подтверждает бельгийское происхождение блюда. Кроме этого, первое письменное упоминание появления картофеля на европейской земле и есть то самое свидетельство прибытия груза с новым продуктом в Антверпен. Невозможно предположить, как именно бельгийцы употребляли картофельные клубни. Но мне приятно представлять, как 450 лет назад кто-то в Антверпене просто вот так придумал блюдо, которое стало национальным. По крайней мере, до тех пор, пока его не стащили французы.)

Шестью годами позже первого появления картофеля в Европе появилось вполне достоверное свидетельство его выращивания, найденное в Испании. В счетах кармелитского госпиталя де ла Сангре, Севилья, за 1573 год указано, что на последнюю четверть года был закуплен картофель. Это дает основание предполагать, что его выращивали в регионе как сезонный овощ. Также данное упоминание позволяет предположить, что картофель вызревал осенью, в период, когда световой день короткий, что идеально подошло бы андийской разновидности растения. Как и кукуруза с побережья Карибского моря, картофель из тропической зоны (вне зависимости от конкретной широты произрастания), по всей видимости, достаточно легко прижился на юге Европы, в средиземноморском климате.

Вскоре после того, как картофель укоренился в Испании, он появился и в Италии, куда овощ привезли монахи-кармелиты. И, подобно кукурузе, экзотическое растение начало свое путешествие по ботаническим садам Европы, а в конце XVI века попало в гербарии. Швейцарский ботаник Каспар Баугин (Боэн) подарил картофелю его латинское название – Solanum tuberosum, «подземная опухоль». Английский ботаник Джон Джерард – тот самый, что полагал, будто одна из разновидностей кукурузы родом из Турции, – так же ошибался в происхождении картофеля. Он был уверен, что в Европу данное растение завезли из Виргинии, и соответственно назвал его Battata virginiana. Так и родилась легенда о том, что сэр Уолтер Рэли привез необычный овощ из своей колонии в Новом Свете. Согласно другой легенде, из Виргинии в Англию картофель попал благодаря сэру Фрэнсису Дрейку, но и это предположение лишено всяких оснований.

Попав в Европу и распространившись в Старом Свете благодаря усилиям европейской элиты, включая представителей католической церкви, картофель быстро завоевал признание среди итальянских крестьян, которые к началу XVII века активно употребляли клубни в пищу наряду с морковью и репой, а также использовали их на корм свиньям. Картофель тем временем продолжил свой путь на восток и к концу века уже добрался до Китая. Помимо этого, в Западном полушарии, по мере роста территорий Испанской колониальной империи в северном направлении, картофель стали выращивать и на западном побережье Северной Америки. Картофель привозили с собой купцы и мигранты из Великобритании, перебравшиеся на другую сторону Атлантического океана. Уже в 1685 году Уильям Пенн сообщал о том, что картофель прекрасно растет в Пенсильвании.

Однако в Европе круг почитателей нового продукта питания долгое время ограничивался жителями южных стран. Причиной позднего появления картофеля на севере Старого Света, по-видимому, были глубокие и несколько странные предубеждения. Картофель, вероятно, из-за своих необычных, неровных клубней, напоминающих уродливые конечности, ассоциировался с проказой. Также подозрение вызывал тот факт, что этот овощ не упоминался в Библии. Сходство картофеля с белладонной пугало, и, вероятно, не без оснований. Ведь когда картофель зеленеет и начинает прорастать, он может содержать опасные для здоровья концентрации соланина. Именно поэтому так важно хранить клубни в темноте. Понимание того, как правильно хранить картошку, было крайне важно, чтобы избежать отравления. Помимо прочего, с употреблением картофеля связывали метеоризм и усиление сексуального влечения, желательно, конечно, не одновременно. Также во многих странах люди не желали есть картошку, поскольку первоначально она предназначалась на корм скоту. Так, когда в 1770 году голодающим жителям Неаполя отправили целый корабль картофеля, они отказались его принять.

Однако, кроме запретов и предубеждений, могла существовать и более банальная причина долгого привыкания к картофелю в Северной Европе. С чисто практической точки зрения было непросто включить эту культуру в трехгодичный севооборот, принятый в Европе со времен Римской империи. Отдельным фермерам было неудобно переделывать под картофель одну из борозд на общем поле, которое они возделывали вместе с односельчанами.

Однако в конце концов культурные барьеры, сдерживавшие распространение картофеля, пусть и не обрушились мгновенно, но стали постепенно осыпаться. Благодаря необычному сочетанию политических и религиозных преобразований новый овощ наконец вышел за пределы Южной Европы и стал завоевывать север и восток Старого Света. В конце XVII века гугенотов и другие протестантские сообщества изгнали из Франции, и они переселились в другие страны, принеся с собой знания в самых различных областях: от умения работать с серебром и акушерского дела до выращивания картофеля. В середине XVIII века, после Семилетней войны, европейцам открылось новое преимущество картофеля: в отличие от злаков, спрятанный под землей картофель не погибал на выжженных и вытоптанных полях. Оказавшись в прусском плену, Антуан Огюстен Пармантье, фармацевт во французской армии, вынужден был питаться картошкой в заключении. Хоть он ранее и встречал картофель исключительно в качестве фуража для скота, Пармантье не отказался от такого блюда, а, наоборот, был восхищен питательностью тюремного рациона. Вернувшись во Францию в 1763 году, он начал рьяную пропаганду картофеля. Он устраивал званые обеды, меню которых было основано на картошке, и дарил букеты цветов картофеля Людовику XVI и Марии-Антуанетте. Но окончательно скромные клубни завоевали себе место во французской кухне в результате череды неурожаев, революции и голода. Сегодня прогрессивные начинания Пармантье увековечены в названиях множества французских блюд, каждое из которых включает в себя картофель в той или иной его форме. Могилу ученого на одном из парижских кладбищ и сейчас окружают столь любимые им растения.

Благодаря усилиям Пармантье во Франции и других почитателей картофеля, включая короля Пруссии Фридриха Великого и русскую императрицу Екатерину Великую, этот овощ вырвался из монастырских стен и ботанических садов в поля на севере Среднеевропейской и Восточно-Европейской равнин. Постепенно картофель начал вытеснять традиционные продукты питания, служившие основой ежедневного рациона и запасаемые на черный день, такие как репа и брюква, и, таким образом, стал хорошей альтернативой культуре питания, полностью зависящей от урожая злаковых, что позволило улучшить продовольственную безопасность. Импорт картофеля и кукурузы из Нового Света способствовал увеличению запасов продовольствия, что привело к значительному росту численности населения Европы: за сто лет, с 1750 по 1850 год, оно увеличилось почти вдвое, со 140 до 270 миллионов. Картофель, древнее топливо империи инков, теперь служил мощным локомотивом экономики Центральной и Северной Европы, источником энергии для растущего населения и основой процессов урбанизации и индустриализации. Топливом для паровых машин промышленной революции стал уголь, а пищей для рабочих стал картофель – дешевый и испытанный продукт, которого было много. Баланс политических сил в Европе начал смещаться из теплых и солнечных южных стран на север, с его холодной и серой природой. Подъем европейских сверхдержав XVIII и XIX веков был обеспечен многими сложными факторами, но определенную роль сыграло и распространение картофеля. Не обошлись без него и трагедии века XX, когда картошка кормила армии. В частности, во время Второй мировой войны в паек солдат входил картофель, приготовленный по древнему андийскому рецепту, а именно сухие картофельные хлопья.

Так картофель сыграл свою роль в истории, пока росли и рушились империи, пока армии побеждали и терпели поражение. Но и само растение не осталось неизменным. В XIX и XX веках появилось множество новых сортов картофеля, ведь он, как и другие культуры, подвергся жесткой селекции. Когда-то испанские рабовладельцы с помощью картошки обеспечили себе доступ к серебру Потоси, и вот наконец овощ родом из Нового Света стал цениться как настоящее сокровище. Фермеры, культивировавшие картофель, становились невероятно богаты. Один новый сорт картофеля, выведенный в начале XX века, даже был назван «Эльдорадо». Одновременно американское сокровище оказалось проклятием.

Пир и голод

Картофель стал еще одним основным продуктом питания европейцев, помимо зерна, повысив таким образом продовольственную безопасность – в определенной степени. Трудности возникли, когда страны оказались в слишком сильной зависимости от данной культуры, что было во многом связано со способом ее распространения. Когда подвел и картофель, Европе пришлось очень туго.

Если вам вздумается выращивать картофель на огороде, достаточно будет купить семенной картофель. Название, однако, может ввести в заблуждение. Конечно, это настоящий картофель, только ни о каких семенах речь не идет. Растения, которые развиваются из маленьких семенных клубней, представляют собой копии родительских организмов, выращенных под строгим контролем для сохранения чистоты родословной и сокращения вероятности скрещивания между различными сортами. Картофель – цветковое растение – у него, кстати, весьма симпатичные сиреневые пятилепестковые цветочки, – а основная функция цветов – половое размножение. Когда насекомые собирают с цветов питательные вещества в виде нектара, они приносят пыльцу с других растений. Пыльца в растительном мире играет роль спермы: в ней содержится половинный набор хромосом, мужская ДНК другого или даже того же самого растения. Отличительная особенность этой ДНК заключается в том, что она слегка «перемешалась» при создании пыльцы; такой же процесс происходит и при формировании яйцеклетки растения. Первичные клетки, из которых образуются гаметы, – пыльца и яйцеклетка – содержат хромосомные пары. Во время мейоза – особого процесса деления клеток, в результате которого формируются гаметы, – хромосомы каждой пары обмениваются генами. (Именно в этот момент может произойти дупликация – вспомните о множественном гене амилазы у собак.) Ген одной хромосомы может несколько отличаться от соответствующего гена в другой хромосоме. Только одна хромосома из каждой пары оказывается в пыльцевом зерне или в яйцеклетке лишь с одним из вариантов генов, полученным в результате рекомбинации от одной или другой хромосомы из первоначальной пары, – такие перекомбинированные хромосомы уже отличаются от родительских.

При слиянии пыльцевого зерна и яйцеклетки хромосомы, полученные от каждого из родительских растений, образуют пары – создается совершенно новая комбинация вариантов генов, или аллелей. Половое размножение способствует появлению новых черт и служит источником изменчивости. Но картофель также совершенно естественно размножается вегетативным способом. Именно для этого, с эволюционной точки зрения, растению и нужны клубни. Они служат вовсе не для употребления в пищу человеком (или любым другим животным), а для создания новых копий родительского растения.

Для того чтобы вырастить новый урожай картошки на следующий год, можно собрать семена, однако это не самый эффективный способ создания нового поколения растений. Гораздо проще отложить несколько маленьких клубней на посадочный материал. Помимо этого, использование семян вносит элемент неожиданности в каждый новый урожай, ведь половое размножение обеспечивает изменчивость, которая нежелательна, если необходимо сохранить конкретные характеристики растения. Использование семенного картофеля исключает такие неожиданности, ведь растения, которые вы вырастите, – совсем не новое поколение. Напротив, они являются точными копиями родительских растений. В этом и состоит суть вегетативного размножения: каждое новое растение представляет собой клон предыдущего.

На первый взгляд это неплохой вариант, если вам нужна культура с конкретными характеристиками, которые во что бы то ни стало нужно сохранить. С другой стороны, устранение изменчивости чревато опасными последствиями. Недаром множество растений и животных размножаются именно половым путем – этот способ работает. Повышение изменчивости с каждым новым поколением создает возможность для появления новых вариантов, которые могут оказаться успешными, особенно в условиях изменяющейся среды. Таким образом, изменчивость – одна из естественных гарантий выживания вида в будущем. Ведь среда обитания – это не просто физические условия жизни организма, у нее есть и биологический аспект, поскольку она включает в себя все остальные биологические элементы, с которыми может взаимодействовать животное или растение. Многие подобные биологические факторы представляют угрозу для организма: к ним относятся вирусы, бактерии, патогенные грибы, а также другие растения и животные. И эти потенциальные враги постоянно совершенствуют методы нападения и обхода защиты, которая развилась у конкретного организма под угрозой. Иными словами – настоящая гонка вооружений, в которой судьба обороняющейся стороны, не улучшающей свои методы обороны, предрешена.

Таким образом, если выращивать картофель из семенных клубней и в дальнейшем откладывать часть нового урожая на посадочный материал, эволюционное развитие растения прекратится. Возможно, вам удастся защитить урожай от других угрожающих ему растений-конкурентов – достаточно будет легкой прополки. Может быть, даже получится уберечь картофель от животных, которых привлекут листья или клубни (хотя от жуков бывает очень сложно избавиться). Но самая серьезная и непреодолимая угроза таится в крошечных патогенах, разглядеть которые невооруженным глазом человек не способен: это вирусы, бактерии и патогенные грибы. Не сомневайтесь: злодеи-патогены не будут ждать. Они разработают новые, мощные и коварные способы добраться до вашей драгоценной картошки. И в конце концов им это удастся. Если у растений наблюдается достаточно высокая изменчивость, то есть вероятность того, что некоторые особи окажутся стойкими и переживут нападение вредителей. Но если изменчивость почти отсутствует, то воздействие патогена может быть губительным. В результате может погибнуть весь урожай – причем не урожай отдельного фермера, а всей страны. Именно это и произошло в Ирландии в 1840-х годах.

Если в других странах северо-запада Европы переход к картофелю был постепенным, то Ирландия выбрала иной путь. После того как в 1640 году английские иммигранты привезли в страну новую культуру, местные фермеры с энтузиазмом взялись ее выращивать. Ирландские фермеры поняли, что могут выращивать картофель для себя, на более бедных почвах, поскольку все плодородные пашни были заняты под зерно для землевладельцев, находящихся в Англии. Картофель, который появился в Ирландии в середине XVII века, скорее всего, еще относился к андийской разновидности. Может показаться странным, что он смог быстро приспособиться к северным широтам. Однако климат в Ирландии был настолько мягким (в сентябре там было так же тепло, как в июне), что картофель можно было выращивать до самой поздней осени. Таким образом, растения, чьи предки привычны к короткому световому дню экваториальных широт, давали прекрасный урожай в умеренном климате Ирландии ближе к осеннему равноденствию.

К началу XIX века большая часть выращиваемого в Ирландии зерна по-прежнему экспортировалась в Англию, а местные крестьяне питались в основном картошкой. Но фермеры этого зеленого, влажного острова не могли хранить урожай. Они выращивали картофель, ели его и сажали снова. Генетическое разнообразие ирландского картофеля было совсем небольшим. Фермеры выращивали лишь один сорт картофеля, «Лампер». Это был национальный эксперимент по выращиванию клоновой монокультуры – и он был обречен на провал.

Летом 1845 года на берегах Ирландии появился патогенный гриб Phytophthora infestans. Возможно, его споры прибыли на корабле из Нового Света. Ирландский картофель не был устойчив к новому патогену. С невероятной скоростью болезнь поражала растения, поскольку ветер переносил споры гриба с поля на поле; листья и стебли картофеля чернели, подземные клубни превращались в кашу; в воздухе стоял гнилостный дух. Картофельная чума вновь поразила страну в 1846 и в 1848 годах. Тогда пострадала значительная часть урожая по всей Европе, но именно в Ирландии последствия оказались наиболее трагическими.

С вопиющим равнодушием к страданиям ирландских фермеров англичане продолжали вывозить из страны весь урожай зерновых. Биологическую катастрофу усугубила социальная несправедливость. Ирландским фермерам и их семьям больше нечем было питаться; начался голод, страну поразила эпидемия сыпного тифа и холеры. Трагедия, вызванная болезнью картофеля, получила название Ирландского картофельного голода, или An Gorta Mór. Люди толпами покидали остров; в результате голода начался мощный исход ирландцев, уезжавших на запад, на другой берег Атлантики. Тем, кто добрался до Северной Америки, повезло. В самой Ирландии за три года погибли миллион человек. До сих пор население Ирландии не может сравниться с тем, что было до голода и массовой эмиграции: всего 5 миллионов человек, по сравнению с более чем 8 миллионами в 1840-х годах.

Сегодня нам стоит извлечь уроки из этой страшной трагедии. Контролируя характеристики культивируемых растений и разводимых животных, человек добивается соответствия продуктов питания своим предпочтениям. Это позволяет регулировать соотношения спроса и предложения, а также строить планы на будущее. Но человеку приходится платить за это цену – порой огромную, – когда его действия препятствуют эволюции одомашненных видов, особенно с точки зрения их устойчивости к патогенным организмам.

Кажется парадоксальным, что действия людей приводят к такой уязвимости животных и растений, притом что весь процесс развития сельского хозяйства связан с управлением потенциальными рисками. Образ жизни охотника-собирателя представляется значительно менее безопасным, чем существование фермера: первый полагается лишь на природу, в то время как второй контролирует свой урожай и откладывает всю оставшуюся пищу про запас на трудные времена и, кроме того, способен превращать ее излишки в богатство и власть. Тем не менее контроль человека над природой значительно меньший – и еще более иллюзорный, – чем нам представляется. Человек попытался вмешаться в биологические процессы, приостановить развитие жизни, притом что вся суть природы заключается в изменении. Ограничивая эволюцию домашних видов, мы делаем их крайне уязвимыми.

Кроме того, нам не помешало бы поучиться у охотников-собирателей приспособляемости. Пусть они и использовали картофель как резервный источник пропитания, но никогда не полагались лишь на несколько видов пищи. Конечно, я не предлагаю всем нам стать охотниками-собирателями. При сегодняшней численности населения планеты этот вариант неприемлем. Развитие сельского хозяйства способствовало росту населения, и в то же время мы в какой-то степени оказались загнаны в ловушку на этом этапе культурного прогресса. В своем роде это тоже парадокс. Несмотря на то что мы можем выбирать из стольких видов растений и животных, мы резко ограничили число возможных вариантов. С одной стороны, кажется, что Колумбов обмен стал новым источником разнообразия по обе стороны Атлантики, однако в мировом масштабе люди стали зависеть от очень небольшого количества растений и животных. С другой стороны, разнообразие этих немногих одомашненных видов может быть опасно ограничено. Так, генетическое разнообразие культурного картофеля, выращиваемого вдали от его родины в Андах, сегодня крайне мало.

Один андийский фермер может выращивать более дюжины разных сортов картофеля. Эти растения будут отличаться по внешнему виду, по цвету и форме цветков и клубней, а также процессом роста и развития. Каждый сорт эволюционирует, чтобы приспособиться к конкретной экологической нише высоко в горах, где условия существования значительно варьируются даже на небольших расстояниях. При этом промышленное сельское хозяйство, напротив, стремится сосредоточить внимание на все меньшем числе сортов, и огромные площади отдаются под разведение монокультуры. И это не просто монокультура, а клоновая монокультура. Таким образом, разводимые человеком сорта изначально очень уязвимы.

Майкл Поллан, занявший свою собственную экологическую нишу между описанием живого мира и философией природы, утверждает, что «западному человеку [андийские] фермы представляются неорганизованными и хаотичными… не знакомыми с привычной нам умиротворяющей упорядоченностью искусственно созданного пейзажа». И тем не менее именно эти фермы, где различные сорта культурного картофеля могут довольно свободно скрещиваться с дикорастущими соседями и где многообразие служит защитой от болезней и засухи, тем самым увеличивая шансы отдельных сортов на выживание, представляют собой более здравый подход к земледелию, чем современная промышленная монокультура. Пусть и ненамеренно, андийские земледельцы добились значительных успехов в развитии и сохранении генетического разнообразия выращиваемых ими культур.

В течение многих столетий, а может быть, и тысячелетий фермеры сталкивались с проблемами близкородственного скрещивания. Пусть создание популяции животных или растений с очень малой изменчивостью и удовлетворяет современным культурным нравам и потребностям покупателей супермаркетов, но также делает подобные организмы особенно чувствительными к болезням. Редкие сорта и породы представляют собой ценную коллекцию более широкого генетического разнообразия, и именно поэтому так важно сохранять их, по крайней мере в случае с растениями, собирать и хранить их семена. Сохранение разнообразия генетических ресурсов – как в дикой природе, так и в виде искусственных собраний, таких как банки семян, – возможно, является лучшим способом обеспечить выживание приручённых нами видов. Где-то в этой огромной коллекции есть особая стойкость к заболеваниям, которые, возможно, еще не представляют четкой угрозы, а также способность к развитию новых желаемых характеристик.

Но существует и другой способ придать культурному виду новые, защитные или просто полезные признаки. Ведь есть селекционное разведение, но это долгий процесс, который не всегда дает желаемый результат. Однако в течение многих столетий селекция была единственным доступным человеку инструментом, и, несомненно, она помогла нам добиться впечатляющих изменений у культивируемых растений и домашних животных. Новейшие технологии подарили нам возможность придавать организмам любые необходимые свойства посредством изменения самих генов. Можно создать генно-модифицированные растения, которые будут устойчивы к определенному патогену. Так, в середине 1990-х годов фермеры в Северной Америке проводили опыты по выращиванию созданного с помощью генной инженерии картофеля сорта New Leaf («Новый лист»), способного выделять особый токсин, отпугивающий колорадских жуков. Это был «трансгенный» картофель: ген другого организма, в данном случае бактерии, был введен в геном растения.

Генетические модификации могут действительно стать важным оружием в арсенале человечества, однако они не должны заменять потребность в сохранении генетического разнообразия. В конце концов, генная инженерия никогда не сможет остановить «гонку вооружений» между культурными растениями и патогенами, ведь эволюция тоже не стоит на месте. Более того, генная инженерия до сих пор остается предметом противоречий. Она позволяет вносить изменения в генетический код, с непредсказуемыми последствиями. Но одновременно возможны манипуляции, предполагающие перенос генетической информации от одного вида к другому, с нарушением границ между биологическими видами. И это не единственный случай нарушения биологического «правила». При селекции фермер фактически выбирает среди имеющихся генетических вариантов, он не создает их с чистого листа. Как писал Дарвин в «Происхождении видов», изменчивость не вызывается самим человеком (глава 15). Но именно этим и занимается генная инженерия. Поэтому многие высказывают опасения относительно возможных – и пока неизвестных – долгосрочных последствий нарушения межвидовых границ. В частности, опасения вызывает вероятность «проникновения» новых генов в геномы дикорастущих видов. Более того, подозрительными кажутся и интересы крупных корпораций, поддерживающих развитие данной технологии.

В конце концов картофель New Leaf так и не стал популярным. Генно-модифицированные овощи оказались дорогими и требовали сложного севооборота для снижения вероятности того, что у жуков разовьется устойчивость к картофельному токсину, тем временем на рынке появился новый эффективный пестицид. Именно влияние рынка, а не этические соображения положили конец данному эксперименту менее чем через десять лет после его начала.

Однако, пожалуй, пока еще рано полностью отказываться от модифицированных с помощью генной инженерии организмов. Ведь существует и другой способ применения новейших технологий для придания желаемых характеристик одомашненным видам, а именно поиск нужного варианта определенного гена, который уже существует в генофонде вида, и его распространение во всей селекционной популяции. В данном случае речь не идет о перемещении гена за границы биологического вида, это знакомый нам метод селекции, только в сокращенном варианте. Меня заинтересовало, как именно такое «редактирование генов» выглядит на практике, поэтому я обратилась в Рослинский институт недалеко от Эдинбурга, чтобы встретиться с учеными-генетиками и их подопечными.

6. Куры

Gallus gallus domesticus

Курица – всего лишь средство, при помощи которого яйцо производит на свет другое яйцо[30].

Сэмюэл Батлер

«Курица завтрашнего дня»

В настоящее время мировая популяция кур стабильно превосходит человеческое население как минимум в три раза. Курица – самая распространенная птица на планете; около 60 миллиардов этих пернатых разводят и забивают ежегодно для того, чтобы мы с вами могли удовлетворять голод. Куры стали одним из важнейших сельскохозяйственных животных современности. Но так было не всегда. На самом деле мировое господство эта птица завоевала лишь недавно, зато очень быстро. А началось все с американской кампании 1945 года по поиску курицы будущего.

Идея этого соревнования заключалась в том, чтобы обратить внимание птицеводов, занимающихся разведением кур, на производство мяса, а не только яиц, конкретно была поставлена задача найти самую упитанную несушку в Соединенных Штатах Америки. Спонсор кампании, сеть магазинов A &P Foodstores, лидер в розничной торговле птицей, снял в 1948 году рекламный ролик под оригинальным названием «Курица завтрашнего дня».

В начале ролика под жалобную мелодию гобоя крупным планом показан ящик с пушистыми цыплятами. Постепенно музыка затихает, и в кадре появляются две женщины в белых рубашках; они осторожно берут в руки милых, крошечных пищащих цыплят и пересаживают их из одного ящика в другой. «Знаете ли вы, что птица – третья по объему производства сельскохозяйственная культура[31], приносящая стране три миллиарда долларов?» – вопрошает из-за кадра типично американский рекламный голос. Насыщенный информацией текст зачитывал не кто иной, как режиссер и ведущий Лоуэлл Томас – голос кинохроник 20th Century Fox до 1952 года.

Затем мы видим других женщин, на этот раз они перекладывают яйца в лотки. «Селекционеры добились отличных результатов по увеличению яйценоскости средней курицы. Сегодня курица откладывает в среднем около 154 яиц в год. Но некоторые особи производят более 300 яиц ежегодно». Неплохое достижение, но есть куда стремиться. «Однако в связи с тем, что основной упор делается на производстве яиц, куриное мясо до сих пор остается побочным продуктом птицеводства», – продолжает закадровый голос. Перед зрителем появляются двое мужчин в белых халатах, осматривающих тощие цыплячьи тушки и вешающих их обратно на крюки вверх тормашками. Птицеводство пережило расцвет в период войны, сообщает диктор, таким образом заполнив нишу на рынке, вызванную дефицитом и введением ограничений на продажу красного мяса. Производители птицы были обеспокоены поддержанием спроса после окончания войны, поэтому сеть A &P Foodstores – изначально известная как «Большая Атлантическая и Тихоокеанская чайная компания» (The Great Atlantic and Pacific Tea Company) – решила заполнить образовавшуюся на рынке пустоту и организовала национальный конкурс. Требования спонсоров были весьма четкими: «Здоровая курица с более полными ножками, крупными бедрами и толстым слоем белого мяса». Была даже создана восковая модель желаемой победительницы. С учетом выдвинутых требований идеальная курица была более похожа на индюшку.

В продолжение ролика демонстрируется сам всенародный конкурс, хотя воспринимать происходящее на экране серьезно удается с большим трудом, во многом из-за музыкального аккомпанемента – марша «Колокол свободы», который позднее был позаимствован Монти Пайтоном. Наступает черед эмбриологии кур; мы видим, как эмбрионы цыплят развиваются внутри яиц, при этом на каждой стадии фрагмент скорлупы яйца удален, чтобы камера могла наблюдать за процессом.

И снова к лоткам, полным целых яиц; голос за кадром поясняет, что все финалисты национального конкурса прошли через стадии инкубации, вылупились и выращивались в одних и тех же условиях. На экране пятеро мужчин в костюмах, специалисты по птицеводству, исследуют цыплят, по-видимому, они довольны результатом. Затем перед зрителем появляется стройная брюнетка в красивой белой блузке с жемчужным ожерельем на шее. У нее на губах яркая помада. В руках у девушки два цыпленка, которых она прижимает к щеке и улыбается. «Милые цыпочки? Еще бы!» – бодро комментирует диктор. Шуточка удалась. С облегчением мы возвращаемся к людям в костюмах, которым предстоит «непосильная задача» – надеть крылометки бесчисленным цыплятам.

Перед зрителем проносятся все двенадцать недель жизни цыплят, которые за это время превращаются в крупных, красивых птиц, коричневых, пестрых, серых или снежно-белых. Их рассаживают по ящикам для перевозки, затем помещают в клетки… и вдруг вместо живых птиц перед нами лишь подвешенные на крюках тушки, готовые к оценке. «По двенадцать птиц из каждой экспериментальной группы были отобраны для показа, – поясняет закадровый голос. – Остальные отправились на убой». Снова на экране женщины, они надевают цыплячьи тушки на некое подобие вешалок. Присутствует здесь и один мужчина – он осматривает тушки. И вот финальное зрелище: несколько образцовых петушков в клетках и украшенные мишурой коробки с цыплячьими тушками. Но за пределами павильона происходит нечто потрясающее: покрытая белым мехом колесница, с американскими флагами по бокам, а в ней восседает женщина в белом платье, с короной на голове. Это Нэнси Макги, представленная как «дополнительный элемент развлекательной программы», сегодня она – Королева «Курицы завтрашнего дня от Del Marva».

Но Нэнси лишь ненадолго отвлекает внимание публики от настоящих чемпионов. Это небольшое поголовье, выведенное Чарлзом и Кеннетом Вэнтрессами, которые скрестили петухов породы красный корниш с курами породы нью-гэмпшир. Сочетание оказалось выигрышным, и братья Вэнтресс стали первыми как по весу птицы, так и эффективности превращения корма в живой вес (и последующего его превращения в большую прибыль). И это еще только начало. Цель ролика – не просто представить результаты, а объявить о новом национальном состязании, которое пройдет в 1951 году. И вновь появляются мужчины в костюмах, радующиеся прекрасной новости. Завершает представление закадровый голос, утверждающий, что «даже сегодня домохозяек радуют улучшенные цыплята мясного типа», – и вот перед зрителем в ряд предстают домохозяйки, которые прямо руками едят жирные жареные куриные ножки и довольно улыбаются.

Ролик этот, конечно, был снят в совершенно иные времена. В том мире серьезную работу выполняли исключительно мужчины, а женщины либо прижимали к щекам пушистых цыпляток и играли роль украшения, либо занимались скучной, рутинной работой. Сами цыплята тогда были тощими, а производители тем временем мечтали о птице, которую мы едим сегодня: быстро растущих, упитанных цыплятах-гигантах с белоснежным мясом. Единственное, что не изменилось с тех пор, – это подход. С самого начала разведение цыплят-бройлеров было настоящим бизнесом – не случайно в рекламном ролике птицу называли «сельскохозяйственной культурой». Гены цыплят, победивших в конкурсе 1948 года, сегодня присутствуют практически у всех выращиваемых на мясо кур.

Победителей конкурса, петухов породы красный корниш, скрестили с белыми курами породы леггорн, которые стали первыми в категории породистой домашней птицы. Появившаяся в результате порода Арбор Айкрес приобрела невероятный успех. Создатель породы, крошечное хозяйство, производившее в основном фрукты и овощи и предлагающее птицу как дополнительный товар, стало основным поставщиком у продавцов цыплят-бройлеров в США. В 1964 году ферму купил Нельсон Рокфеллер, который вывел производство бройлеров на мировой уровень. Половина поголовья кур в Китае происходит от птиц Арбор Айкрес, это потомки кур-победителей. Это кажется странным, и трудно поверить, как быстро и значительно разведение изменило кур.

Превращение производства курятины в гигантскую глобальную индустрию стало возможным не только благодаря селекции в невиданных прежде масштабах, но и крайне строгим правилам разведения птицы. Сегодня разведение и выращивание кур на фермах – два полностью отделенные друг от друга процесса. Это достигается благодаря тому, что яйца высиживает не курица, а их помещают в инкубатор. Таким образом, птицеводы выращивают кур, причем часто в огромных количествах, но они не имеют никакого отношения к их селекционному разведению. Этим занимаются селекционеры, и в настоящий момент во главе этого рынка стоят всего две крупные транснациональные компании: Aviagen и Cobb-Vantress.

Эти два гиганта держат под строжайшим контролем свои поголовья породистых племенных птиц. Из третьего поколения потомков этих защищенных породистых кур создается «родительское поголовье», птицы из которого продаются производителям бройлеров, где и происходит скрещивание особей из разных линий. Полученные таким образом цыплята отправляются на фермы по выращиванию, и даже органическое мясо птицы свободного содержания на самом деле получают от таких промышленных селекционеров, хотя существуют и небольшие компании-селекционеры, специализирующиеся на медленном выращивании цыплят для традиционного рынка и рынка органической продукции. В отличие от этой птицы жизнь большинства обычных цыплят коротка – их забивают уже на шестой неделе от роду. Получается, что курица, которую мы едим, – это не более чем перекормленные цыплята-переростки. Хрящевая ткань на концах их костей даже еще не начала замещаться костной тканью. Как ни удивительно, у одной курицы-прабабушки из породистого поголовья может быть около трех миллионов потомков-бройлеров, ни один из которых не доживает до зрелого возраста.

Помимо строгого контроля фенотипа породистых цыплят – отслеживание их траекторий роста, вес, потребление корма, – селекционеры птицы теперь используют методы геномики для усовершенствования технологий селекции. Помимо этого, достижения генетики позволяют не просто определять генотип кур и выявлять наиболее успешные генетические варианты, но и подвергать птиц генетическим модификациям. Пока на коммерческом уровне это не практикуется – только пока. Тем не менее подобные технологии изучаются в исследовательских институтах. Уже сегодня существуют инструменты редактирования ДНК кур и других сельскохозяйственных животных и птиц, позволяющие удалять нежелательные фрагменты ДНК и заменять их на гены, кодирующие полезные признаки. Добиться успешного функционирования данной технологии оказалось очень непросто. Теперь начинается новый этап гонки – поиск способов применения этого метода для улучшения характеристик поголовья. Всего в семи минутах езды от красивейшей Рослинской капеллы в Шотландии, возведенной в XV столетии и увековеченной в «Коде да Винчи» Дэна Брауна, расположен Рослинский институт, и именно там идет работа по изучению нового типа родословной, нового кода. В округ Мидлотиан я и отправилась, чтобы встретиться с теми, кто пытается взломать этот новый код.

Исследователи из Рослина

Рослинский институт представляет собой череду очень современных зданий, некоторые из них сконструированы для содержания цыплят, чтобы добиться максимального результата, а другие – для размещения ученых, чтобы получить от них наибольшую отдачу. Все исследования здесь направлены на улучшение качеств кур, и для этого используется не только метод селективного разведения. В течение последнего тысячелетия селекция уже помогла чудесным образом преобразить кур, особенно удивительны ее достижения последних примерно шестидесяти лет. Но теперь у человека есть возможность работать непосредственно с генетическим кодом организма, по сравнению с этим новым подходом селекция выглядит безнадежно устаревшей. Процесс одомашнивания идет до сих пор, и сейчас он движется именно в этом новом направлении.

Новые методы генной модификации сулят человечеству золотые горы. С их помощью сельское хозяйство будущего могло бы стать значительно более эффективным, устойчивым и равноправным. Но нас все еще сдерживает страх. Одно дело селекция, но прямое вмешательство в геном – использование ферментов для модификации ДНК – кажется слишком большим шагом вперед, все равно что перейти Рубикон – назад не вернешься.

Я сама инстинктивно чувствую в этом что-то неправильное. Научная фантастика научила меня – даже меня! – опасаться генетически измененных организмов. Писатель и журналист Уилл Селф мастерски описывал их неприятную, тревожащую непохожесть на обычных существ. В романе «Книга Дэйва» (Book of Dave) у него появляются генно-модифицированные свиноподобные существа «мото», которые представляют собой одновременно питомцев и домашний скот. Они разумны и умеют говорить, хоть и на ломаном языке, и тем не менее их забивают и едят. Эти мото ставят под вопрос наше с вами представление о животных, разводимых для употребления в пищу. Получается, наше вкусовое наслаждение гораздо важнее их жизни. У меня эта идея вызвала слишком сильное неприятие – в течение восемнадцати лет я была полной вегетарианкой. Сейчас я понемногу ем рыбу, подавляя чувство вины, но остальные виды животной плоти для меня все еще неприемлемы.

Мысленно мы проводим границу между собой и другими животными – как же иначе их есть? Вам ведь никогда не приходила в голову идея съесть другого человека (я надеюсь). При этом большинство людей не имеют ничего против разведения домашнего скота, который забивают и мясо употребляют в пищу. А что насчет изменения этих существ? Кажется, этот аспект также не вызывает возражений, если используется метод селекции. Если говорить о растениях, то нас даже не смущает применение радиации или мутагенных химических веществ для искусственного получения мутаций, которые потом используются в селекции для выведения новых сортов сельскохозяйственных культур. И если описанные манипуляции кажутся вам необычными или опасными, то знайте, что они практикуются с 1930-х годов. С тех пор получено и введено в культуру более 3200 типов растений, созданных с помощью индуцированного мутагенеза. Более того, некоторые из них сегодня культивируются и продаются под знаком органической продукции. Так, большая часть арахиса в Аргентине была выведена на основе растений, мутировавших под воздействием радиации. То же самое верно по отношению к большей части риса, выращиваемого в Австралии. Рис-мутант культивируют и в Китае, Индии и Пакистане. Мутантные ячмень и овес широко распространены в Европе. В Великобритании в производстве пива и виски используется ячмень сорта Golden Promise, мутант, созданный в результате воздействия гамма-лучей. Для человека радиация, сформировавшая особенности этих разновидностей растений, не несет никакой опасности: она уже выполнила свою функцию, изменив ДНК их предков и придав им новые полезные признаки.

Такие растения, несомненно, являются генно-модифицированными. Так почему же изменение генов с помощью такого незатейливого инструмента, как гамма-излучение, считается приемлемым, в то время как применение ферментов (значительно более точное и контролируемое) с той же целью предстает как опасная процедура? Международное агентство по атомной энергии настаивает на том, чтобы разделить понятия «радиационной селекции» и биологической, генетической модификации. Первый метод представлен как ускоренный вариант спонтанной мутации, которая происходит в организме и является основой изменчивости, жизненной силой самой эволюции. Но, раз уж мы используем радиацию для модификации ДНК растений и называем это «радиационной селекцией», тем более логичным мне кажется называть биологический вариант этого процесса – более точное и направленное воздействие на организм – «ферментативной селекцией».

Именно поэтому мне так хотелось попасть в Рослинский институт и побеседовать с исследователями, узнав их мнение относительно генной инженерии, а также поговорить о новейших методах, применяемых в данной области. Ведь они пионеры, они работают на научном фронте. Они лучше, чем кто бы то ни было, разбираются в науке, равно как и в путанице, возникающей из-за особенностей человеческого восприятия, предубеждений и здравых опасений. Кроме того, эти ученые знают все о генах курицы – первого домашнего животного, геном которого был полностью расшифрован, произошло это в 2004 году. Адам Балик рассказал мне о генетических технологиях и возможности их применения, Хелен Сэнг поведала о научной отрасли в целом и о кипящих вокруг нее страстях, а Майк Макгру представил удивительные инновации, а также поделился своим видением того, как эта технология работает на пользу мира.

Меня встретил Адам и проводил в свой залитый светом кабинет на втором этаже здания с фасадом из стали, стекла и меди, в котором базируются рослинские ученые. Стены помещения украшали плакаты, изображающие стадии эмбрионального развития цыпленка. Мы сели за стол, и Адам показал мне серию изображений на мониторах, занимавших большую часть его рабочего места. Я увидела острова ярко-зеленого цвета на темном фоне. Это были фотографии, сделанные при помощи микроскопа и изображающие развивающийся куриный эмбрион. Мы рассматривали фотографию его шеи, и зеленые области соответствовали определенному типу ткани – лимфоидной ткани, той самой, из которой состоят и наши с вами лимфоузлы. На самом деле обычно эта ткань не светится зеленым, но Адам модифицировал эмбрион, вставив в геном цыпленка репортерный ген, кодирующий флуоресцентный белок, вызывающий зеленое свечение в местах развития лимфоидной ткани.

Данное изменение в ДНК эмбриона Адам внес традиционным методом: эта технология применяется для модификации генов кур уже по крайней мере лет двенадцать. Фактически всю работу выполнили вирусы. Многие вирусы действуют за счет внедрения своей ДНК в геном организма носителя, и данным механизмом можно воспользоваться, чтобы ввести в клетку другого организма необходимый ген. Такие вирусные векторы изначально были разработаны для использования в генной терапии человека, но они отлично действуют и для кур. Несмотря на то что в основном направить вирус именно к определенному месту в геноме невозможно, сами вирусы достаточно точно определяют участки для внедрения генов там, где этот ген будет читаться клеткой, или экспрессироваться.

Адам использовал этот проверенный на практике метод, чтобы заставить лимфоидные клетки куриных эмбрионов светиться. Сначала он определил белок, который обычно продуцируется этими клетками и который отсутствует в других типах клеток, а затем нашел «переключатель», то есть регуляторную последовательность, расположенную непосредственно перед геном, кодирующим данный белок. После этого Адам сконструировал новый фрагмент ДНК, состоящий из найденного «переключателя» и заранее выделенного у медузы гена, кодирующего зеленый флуоресцентный белок. Используя вирусный вектор, Адам мог поместить созданную им структуру – переключатель и ген медузы – в куриный эмбрион. Тогда во всех клетках лимфоидной ткани при «включении» гена, кодирующего нормальный белок, также активировался ген, кодирующий флуоресцентный белок. Генетически модифицированный эмбрион окрашивался соответствующим образом, давая исследователям возможность видеть точное расположение лимфоидной ткани в ультрафиолетовом свете под микроскопом.

«Это не просто картинки. Благодаря этим фотографиям мы можем вести определенные подсчеты», – объяснил Адам. Снимки указывают точное месторасположение в эмбрионе развивающейся лимфоидной ткани, связанной с иммунной системой. Адам исследовал развитие иммунной системы цыпленка, и эти невероятные кадры служили ключом к пониманию того, как формируются клетки и ткани данной системы организма. Так ученые могут видеть, как создаются защитные механизмы птичьего организма: это все равно что отмечать на старинной карте укрепления, пытаясь понять, каков будет ход битвы. Иммунная система птиц совершенно не похожа на иммунную систему млекопитающих – настолько, что ученые задаются вопросом: как птицы смогли выжить, не имея тех средств защиты, что развились у млекопитающих?

«Практически все, что нам удалось узнать о млекопитающих, говорит о том, что птицы просто не должны существовать, – признался Адам, – но они живут в той же самой среде и справляются с теми же самыми патогенами своими способами». Зачастую путь науки заключается именно в том, чтобы отмечать подобные различия и пытаться понять их причину. Лимфатические узлы играют важнейшую роль в организме млекопитающих, в том числе человека. У птиц есть скопления лимфоидной ткани, но по степени дифференциации они далеки от лимфатических узлов, и тем не менее пернатые прекрасно живут без них. Любопытная загадка. Лимфатические узлы имеют довольно сложное строение. Почему же они развились у млекопитающих и отсутствуют у птиц? Если нам удастся понять, как птицы противостоят инфекциям с помощью своей необычной иммунной системы, то мы будем больше знать и о работе защитных механизмов организма человека.

Помимо прочего, генетическая модификация позволила ученым проследить процесс развития эмбриона с беспрецедентной точностью, и, без всякого сомнения, это важный инструмент в рамках подобных фундаментальных исследований. Но что насчет применения данной технологии за пределами лаборатории, по отношению к курам, выращиваемым на мясо? Исследователи из Рослинского института изучили проблему и под этим углом, предложив использовать сочетание «причуд» эмбрионального развития с удивительно точной новой технологией редактирования генов.

Для распространения определенного варианта гена в поголовье кур необходимо поместить этот ген в клетки, из которых потом образуются гаметы (гаметы – это яйцеклетки и сперматозоиды). Такие клетки, расположенные в половых железах кур (и людей), называются первичными половыми клетками. По сути, речь идет о бессмертных клетках, которые постоянно делятся, и часть их «потомков» превращается в яйцеклетки или сперматозоиды, в зависимости от пола животного, а часть остаются первичными половыми клетками, готовыми продолжать деление, производя все новые яйцеклетки и сперматозоиды и заменяя родительские клетки. Обычный способ, благодаря которому необходимый ген оказывается в первичных половых клетках, – это селективное разведение, косвенный путь, успех которого зависит от чистой случайности. Определяют кур, обладающих необходимым признаком, скрещивают их, и ученым остается лишь надеяться, что ген, отвечающий за интересующий их признак, находится в гаметах и передастся некоторым особям нового поколения. Распространение признака во всем поголовье требует нескольких поколений. Но представьте, что этот процесс можно было бы ускорить, снабдив все яйцеклетки курицы или все сперматозоиды петуха нужным геном, – тогда можно быть уверенным, что после скрещивания у всех потомков будет иметься этот ген и проявится желаемый признак. Именно это и позволяет сделать новая технология редактирования генов. И, по счастливой случайности, изъять первичные половые клетки из куриного эмбриона для их последующего изменения достаточно просто.

Куры вызывают у эмбриологов глубокий интерес еще со времен Аристотеля, который три недели наблюдал за развитием цыплят в яйце. Можно удалить часть скорлупы, чтобы следить за процессом роста эмбриона – и даже взаимодействовать с ним, – не причиняя ему вреда. Цыпленок развивается с одной стороны яйца – с его строением, полагаю, все мы знакомы. До того как яйцо покрывается белком, а затем скорлупой, оно представляет собой желтый сгусток, в котором большую часть пространства занимает крупный желток.

Куриное яйцо после овуляции достигает 2,5 см в диаметре, а человеческая яйцеклетка – всего 0,14 мм. На самом деле, по сравнению с другими клетками нашего организма, это очень крупная клетка. В ней содержится достаточное количество цитоплазмы – внутренней среды клетки, – чтобы обеспечить развитие эмбриона после оплодотворения. Оплодотворенная человеческая яйцеклетка делится, превращаясь в шар из клеток, при этом ее размер не меняется. А вот неоплодотворенное куриное яйцо огромного размера. Его диаметр примерно соответствует диаметру желтка в яйце, которое мы едим, и большая часть неоплодотворенного яйца из него и состоит. Это одна крупная клетка, напичканная питательными веществами желтка для обеспечения развития эмбриона, и совсем-совсем крошечное количество цитоплазмы на одном конце – все это можно разглядеть за завтраком, если захотите. В цитоплазме находится ядро с хромосомами – генетическим материалом, который новый организм получит от матери. Отцовский генетический материал в яйцеклетку доставляет сперматозоид. И вот тогда-то и начинается самое интересное. Если оплодотворенные яйцеклетки млекопитающих делятся медленно – первое клеточное деление (на две клетки) происходит примерно через двадцать четыре часа после оплодотворения, то оплодотворенное куриное яйцо так долго не ждет. К моменту, когда курица откладывает яйца, то есть примерно через двадцать четыре часа после оплодотворения, в яйце уже сформировался зародышевый диск (бластодиск), из почти 20 000 клеток. Если сразу же вскрыть скорлупу яйца, легко заметить этот белый диск на поверхности желтка. Если отложенное оплодотворенное яйцо содержится в тепле, зародышевый диск – те самые 20 000 клеток – продолжает расти, делиться и формировать куриный эмбрион.

Всего через четыре дня после откладывания яйца зародышевый диск уже «свернулся» в трубку, формируя тело будущего цыпленка. В нем отчетливо виден развивающийся глаз, и сердце эмбриона уже бьется. (Для сравнения, человеческий эмбрион достигает сходной стадии развития лишь через полные четыре недели с момента зачатия.) К этому времени вокруг эмбриона цыпленка также сформировалась сеть кровеносных сосудов, оплетающая наружную поверхность желтка. Если посмотреть на четырехдневное оплодотворенное яйцо, которое высиживает курица, на свет, эти сосуды прекрасно видны, они расходятся как тонкая красная паутинка из центрального красного сгустка – это и есть зародыш. Если проделать в скорлупе крошечное отверстие и вставить тонкую иглу в один из кровеносных сосудов эмбриона, то можно взять минимальный образец крови. В нем содержатся первые кровяные клетки, а также некоторые стволовые клетки, имеющие ключевое значение. Это и есть те самые первичные половые клетки, которые в конце концов окажутся в половой железе развивающегося цыпленка и будут готовы производить яйцеклетки или сперматозоиды, в зависимости от пола особи.

Майк Макгру берет анализы крови у эмбрионов на еще более ранней стадии развития, когда тем всего два с половиной дня от роду. На этом этапе развития в крошечном образце крови содержится сто первичных половых клеток. Далее он проделывает следующую операцию: в течение нескольких месяцев выращивает культуру этих клеток вне эмбриона. Это дает исследователю возможность редактировать гены, используя новый метод для точной модификации, вырезая участки ДНК и вставляя на их место новые.

После внесения всех необходимых изменений первичные половые клетки снова вводятся в куриный эмбрион, который также подвергся генетическим манипуляциям и не производит собственные половые клетки. Как ни странно, далее процесс развития протекает нормально: генетически модифицированные первичные половые клетки перемещаются в яичники или семенники развивающегося цыпленка. Когда он вылупляется и вырастает в курочку или петушка, то его организм производит яйцеклетки или сперматозоиды с измененной ДНК.

Инструмент, позволяющий генетикам вносить точные изменения в геном, носит название CRISPR – это новейший механизм в неонеолитическом наборе инструментов, доступном специалистам в области генной инженерии. Значительно усовершенствованная методика по сравнению с традиционной технологией вирусных векторов, хотя и этот новый инструмент тоже позаимствован у природы и был открыт в результате многолетних обширных исследований способов ведения непрекращающейся войны между вирусами и бактериями.

Некоторые бактерии научились весьма хитроумно отражать вирусные атаки, сформировав систему, обеспечивающую их иммунитет к вирусам. Когда такие бактерии подвергаются нападению вирусов, они копируют участок генетического кода вируса в свой собственный геном. Подобное поведение кажется неразумным – так содействовать вирусу, – но это вовсе не так. Таким образом бактерии «запоминают» патоген и успешно отражают его нападение в будущем. Участок ДНК вируса в геноме бактерии окружается странными повторяющимися участками собственной ДНК бактерии, служащими своего рода закладками для бактерии. Эти закладки известны как CRISPR, от английской аббревиатуры, которая обозначает «группы коротких палиндромных повторов, разделенных регулярными промежутками» (Clustered Regularly interspaced Short Palindromic Repeats). При заражении бактерии вирусом ее клетка ищет нужную закладку и прочитывает короткий участок вирусной ДНК, а именно копирует ее последовательность в несколько иной молекуле, РНК (название расшифровывается как рибонуклеиновая кислота, а ДНК – как дезоксирибонуклеиновая кислота). Эта копия, направляющая РНК (гид-РНК), связывается с ферментом бактериальной клетки, разрезающим ДНК, как молекулярные ножницы. Гид-РНК «наводится на цель», связывается с ДНК атакующего патогена, и тогда фермент разрезает ее, нейтрализуя вирус. Таким образом, если вам необходимо сделать разрез в ДНК в строго определенном месте, будет достаточно обозначить цель, создав соответствующую направляющую РНК, а затем связать ее с ферментом-«ножницами», чтобы сделать разрез в ДНК в нужном месте. При этом разрезов можно сделать столько, сколько вы захотите, и на любом участке ДНК.

Возможностей применения этого инновационного инструмента – бесчисленное множество. С помощью новой технологии редактирования генов можно вырезать отдельные гены с гораздо большей точностью, чем раньше, для создания модифицированного эмбриона. По мере развития эмбриона станет понятна функция удаленного гена, поскольку ученые своими глазами увидят, что происходит в его отсутствие. Лучшее представление о развитии эмбриона позволит нам в будущем лучше справляться с болезнями, причем не только у птиц, но и у позвоночных в целом, включая людей. Помимо этого, технология CRISPR имеет потенциальное терапевтическое применение – для удаления поврежденных участков ДНК из живых организмов. Она уже была протестирована в лаборатории для удаления вызывающих рак участков вирусных ДНК из человеческих клеток. На самом деле эта технология настолько точна, что позволяет извлечь одну пару оснований – практически только одну нуклеотидную «буковку» хромосомы – из генома. Но метод CRISPR полезен не только для полного удаления участков ДНК, они также могут быть вырезаны и вставлены в другое место. Клеткам никогда не нравится вмешательство в их ДНК. В результате активируются молекулярные процессы, направленные на устранение повреждений. Обычно для восстановления поврежденного участка ДНК клетка «смотрит» на другую хромосому из пары. Однако клетке можно предложить для копирования сконструированный фрагмент ДНК. Такой вариант использования CRISPR тоже был опробован в лабораториях: дрожжи перепрограммировали на производство биотоплива; были модифицированы некоторые сорта культурных растений; созданы разновидности комаров, устойчивые к малярии. Американская ассоциация содействия развитию науки назвала этот новый инструмент редактирования генов научным прорывом 2015 года. Данная область науки быстро развивается, возможности применения технологии необычайно велики, но возникает слишком много этических вопросов. Более сорока лет Хелен Сэнг изучает развитие позвоночных и применяет методы модификации генома. Она по-прежнему занимается вопросами эмбрионального развития, но часть ее научной деятельности была посвящена изучению модификации кур с помощью генной инженерии для производства полезных белков, которые у них обычно отсутствуют. Хелен проводила эксперименты с куриными яйцами и человеческим интерфероном – белком, который синтезируется в организме человека, но также используется в качестве лекарства для борьбы с вирусными инфекциями. В белке куриного яйца содержится белок овальбумин. Если выделить регуляторную последовательность-«переключатель» для овальбумина и соединить ее с геном интерферона человека, а потом поместить полученную структуру в организм курицы, то он будет вырабатывать как овальбумин, так и интерферон. Таким образом, можно использовать генетическую модификацию кур, чтобы упростить изучение процесса развития, – как поступал Адам с зеленым флуоресцентным белком в лимфоидных клетках, а также можно заставить организм курицы производить полезные для человека белки, которые будут содержаться в яйцах, например интерферон.

Тем не менее в последнее время предметом исследований Хелен в Рослинском институте стали способы изменения птицы, которую мы употребляем в пищу. Ей хотелось заниматься чем-то, имеющим непосредственную пользу в повседневной жизни, например развитием у кур устойчивости к заболеваниям. Хелен вдохновила возможность применения технологии CRISPR для быстрого достижения конкретных результатов. Она рассказала мне о том, как мог бы работать этот инструмент. Для начала необходимо проверить сопротивляемость птиц различным заболеваниям – например, птичьему гриппу – и определить гены, кодирующие данную особенность. Нуклеотидная последовательность этого гена может отличаться от последовательности такого же гена у другой особи лишь несколькими нуклеотидами, но даже такие минимальные различия играют огромную роль. Идентифицировав нужный ген, можно с помощью технологии CRISPR вырезать соответствующий участок генома у другой птицы и заменить его на ген, отвечающий за проявление полезного признака. Таким образом, происходит распространение определенного генетического варианта, уже существующего у кур, на все поголовье, без необходимости прибегать к трудоемкому процессу селекции. Но есть, конечно, и другая возможность: помимо введения варианта гена, выделенного у другой особи того же вида, этот метод может применяться для заимствования генов у другого вида. «Мы можем перемещать генетическую информацию туда, куда пожелаем», – объяснила Хелен, которую также восхищает потенциал нового генетического инструмента. «Мне кажется, именно эта возможность вызывает наибольшие опасения, именно идея перемещения генетической информации за границы вида», – поделилась я. «Но ведь в любом случае речь идет о ДНК, – ответила Хелен, – и нам известно, что она перемещается; так, у человека есть кое-что от других видов». Это действительно так, в частности, в нашей ДНК присутствуют фрагменты генома вирусов, которые так любят оставлять свои генетические следы в чужих геномах.

Что интересно, помимо простого переноса встречающихся в природе генов от одного вида к другому, сегодня специалисты могут конструировать совершенно новые, искусственные гены. Как бы невероятно это ни выглядело, данная технология уже приносит плоды у кур, если можно так выразиться. «Если вам многое известно о птичьем гриппе, то вы можете разработать новые способы борьбы с ним», – пояснила Хелен. Генетики уже активно исследуют данную возможность и создают с нуля искусственные гены, спроектированные особым образом, чтобы нарушить процесс репликации вируса. В частности, один из наиболее многообещающих генов заставляет клетки организма курицы производить крошечную молекулу РНК, досаждающую вирусу, однако эксперименты, проведенные Хелен, показали, что это не дает абсолютной устойчивости к заболеванию, а значит, предстоит еще долгая работа в лаборатории, прежде чем появятся генетически модифицированные, устойчивые к гриппу куры. Однако после посещения Рослинского института смею вас заверить, что работа в данном направлении идет активно и результат уже не за горами.

Изучение возможностей генной инженерии для получения таких важных биологических характеристик, как сопротивляемость заболеваниям, может способствовать признанию обществом технологий генетической модификации домашних животных и культурных растений. Хелен высказала предположение о том, что сам метод CRISPR поможет успокоить некоторые страхи. Точность данного инструмента дает возможность вставить ген в такой участок ДНК, что он не вызовет нарушений в работе клетки (такие места генетики называют «надежные гавани»), при этом максимально увеличив вероятность прочтения, или экспрессии, вставленного гена. При традиционном способе модификации с использованием вирусного вектора невозможно предсказать, где будет встроен ген, хотя, конечно, это становится понятно после его внедрения. Зато технология CRISPR обеспечивает точное размещение гена в нужном участке ДНК.

Хелен много говорила о восприятии генно-модифицированных организмов в обществе. Она убеждена, что в этом вопросе инициативу перехватили определенные группы лоббистов, имеющие свои интересы, и что широкая общественность даже не имеет возможности выбора: признавать новую технологию или нет. «Сейчас ГМО нельзя выбрать. Вы не можете пойти в супермаркет и купить генетически модифицированную курицу. Генетически модифицированные продукты не продаются. Странно, что данная технология полностью исключена на рынке, вместо того чтобы дать людям самим сделать выбор».

Хелен призналась, что, когда она только начала работать в этой области науки и рассказывала людям, чем она занимается, реакция в основном была положительная. «Мне говорили, что это очень здорово, что это отличная идея. Но как только речь заходит о еде, ту же самую идею все готовы предать анафеме!» Я поинтересовалась, не думает ли Хелен, что все началось в 1980-х годах с неудачной попытки биотехнологической корпорации Monsanto ввести, несмотря на возражения некоторых, генно-модифицированную сою в Европе, и Хелен согласилась с тем, что это событие сыграло важную роль. Каким-то образом дискуссия о генетически модифицированных продуктах стала неразрывно связана с опасениями относительно доминирующей роли крупных транснациональных компаний. Хелен поддерживает эти опасения. «Меня как члена организации “Друзья Земли” беспокоят многие проблемы, в частности происхождение продуктов питания, – заявила, к моему удивлению, Хелен, – но я считаю, что неправильно сосредоточивать все внимание на генетической модификации. Эта технология может быть очень полезна для нас. И нужно найти способ воплотить ее полезный потенциал, а также дать людям возможность самим сделать выбор. Сегодня понятие «генетическая модификация» прочно ассоциируется с агрессивным крупным бизнесом, хотя на самом деле это такая же технология, как другие».

Помимо того что объединение ГМО и крупного бизнеса в нашем сознании мешает понять, как на самом деле общество относится к технологии генной инженерии, по мнению Хелен, такая ситуация отвлекает наше внимание от реальных проблем, связанных с будущим производства продовольствия. «Все меньшее число очень крупных компаний контролируют процесс производства продуктов питания. И это не научная, а политическая и экономическая проблема, – поделилась Хелен. – Найти решение не так просто. Ведь нужно признать, что современная промышленность очень эффективна. Нам нужно кормить растущее население Земли. Но также важно обсуждать многие деликатные вопросы: как продолжать использовать эффективные методы, не разрушая окружающую среду и возвращая финансовую прибыль обществу?» В определенной степени опасения, связанные с ГМО и, как следствие, чрезвычайно жесткие ограничения по применению генетической модификации только усугубляют проблему. Расходы на обеспечение соответствия требованиям регуляторов настолько высоки, что становятся серьезным сдерживающим фактором. Только крупные транснациональные корпорации могут позволить себе инвестировать в создание ГМО, в результате инновации оказываются ограничены и концентрируются в руках небольшого числа крупных компаний.

Я задала Хелен еще один сложный вопрос: что, по ее мнению, произойдет в течение следующего десятилетия? Может ли измениться наше отношение к ГМО? Хелен ответила положительно. У молодых людей идея генетической модификации определенно не вызывает сильного отторжения. «Но при этом в США сейчас наблюдается обратное движение», – отметила Хелен. Действительно, в некоторых американских штатах были сделаны попытки ввести более строгие правила по размещению информации на этикетках продуктов с ГМО – невиданная прежде мера. Идея отмечать продукты как «генетически модифицированные» сама по себе странная, особенно если в эту категорию собираются включать только те, что получены в результате модификаций с использованием ферментов, исключая модификации, вызванные облучением организмов. Употребление продуктов с ГМО не представляет опасности для здоровья человека, пусть некоторым и не по душе метод их производства. Более того, в чем смысл этикетки «ГМО»? Чтобы быть хоть немного полезной, она должна содержать как минимум описание генетической модификации и ее возможных последствий. «Но, с другой стороны, если потребители хотят знать, они имеют на это право, – признает Хелен. – Здесь нет простого решения».

Мы поговорили и о «золотом рисе» – генетически модифицированном сорте риса с повышенным содержанием витамина А, восполняющем нехватку питательных веществ, – который вызвал такую неоднозначную реакцию общественности. Некоторые видят в этом исследовании настоящий филантропический проект и верят, что новый продукт действительно поможет снизить дефицит витамина А, особенно в ряде беднейших стран мира. Другие же воспринимают это как простую рекламу, в которую вложилась индустрия генной инженерии, чтобы затем использовать ее как средство убеждения – вот оно, настоящее лицо ГМО, и это только первый шаг их далеко идущих планов. Абсолютно оправданным представляется недоверие к мотивации крупных компаний, которые пытаются увеличить объемы потребления производимых ими гербицидов за счет продажи генетически модифицированных культур. Но, пожалуй, стоит больше доверять тем, кто стремится помочь бедным фермерам и населению, например с помощью Bt-баклажана, устойчивого к заболеваниям, созданного полностью на некоммерческой основе. «Если мы хотим видеть эффективное и устойчивое производство продуктов питания, то не должны отвергать новые технологии, которые помогают добиться этой цели», – подвела итог Хелен.

Пожалуй, в данном случае слишком просто играть роль циничного критика. Очень жаль, что новая технология не была разработана сначала университетами и некоммерческими организациями. Я уверена, что тогда не было бы такой негативной реакции и такого падения доверия. Но репутация технологии генетической модификации уже запятнана из-за связей с крупным бизнесом и его сомнительными целями. Теперь трудно отделаться от этого восприятия, даже несмотря на то что исследования теперь проводятся в исследовательских институтах при университетах с государственным финансированием.

Майк Макгру из Рослинского института убежден, что наилучшее применение технологии редактирования генов, если она когда-нибудь сможет выйти за пределы лабораторий в реальный мир, связано с возможностью повысить устойчивость сельскохозяйственных животных к заболеваниям, особенно в развивающихся странах. «Мы работали с Фондом Билла Гейтса в Африке, – поведал мне Майк с нескрываемой гордостью. – Любой способ повысить выживаемость и улучшить здоровье кур, которых разводят для производства и которые откладывают яйца в далеких от идеальных климатических условиях, принесет человечеству огромную пользу». Но Майка интересует не только возможность применения новой технологии для совершенствования коммерческого птицеводства, особенно в Африке, но и ее возможное использование в популяциях птиц в дикой природе.

«Важнее всего, по-моему, сохранение биоразнообразия. Возьмите, к примеру, гавайскую цветочницу. Человек привез на Гавайские острова птичью малярию, против которой у этой птицы нет иммунитета, поскольку она никогда не сталкивалась с таким заболеванием». Все птицы, обитавшие на небольшой высоте, погибли. Остались лишь те, которые живут высоко в горах, где малярийные комары не выдерживают холода. Однако сегодня, в связи с глобальным потеплением и ростом температур, комары стали залетать и высоко в горы, и цветочницы снова оказались под угрозой исчезновения. «Представьте теперь, что мы бы знали, какие гены отвечают за устойчивость к птичьей малярии, – мечтал Майк. – Можно ли было бы отловить диких птиц, отредактировать их гены, а затем выпустить на волю? Тогда бы у них развился иммунитет к заболеванию и число цветочниц увеличилось бы в разы. Только представьте себе такое!»

Майку понятна неприязнь общества к ГМО, когда речь идет о продуктах питания в развитых странах. «С другой стороны, если бы можно было сделать что-то полезное для всего человечества, для планеты – а у этой технологии множество различных применений, – тогда, мне кажется, люди начали бы воспринимать такую технологию с одобрением». В голосе Майка звучал настоящий энтузиазм, но ни капли самодовольства. «Нужно просвещать людей, – заявил он. – Я говорю не о ложных новостях в интернете и в газетах. Многие полагают, что ДНК – это сама суть, душа животного, а мы эту душу меняем. Но как только станет ясно, что такое ДНК на самом деле и в чем заключается технология генетической модификации, то люди перестанут бояться». И тем не менее слабо верится в то, что первые генетически модифицированные цыплята появятся в индустрии бройлеров. Коммерческие компании слишком внимательно прислушиваются к мнению лоббистов. Американское Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов рьяно взялось за маркировку любых генетических модификаций – даже изменений единственной пары нуклеотидов – теперь все они подчиняются тем же жестким требованиям, что и новые лекарства, поэтому вряд ли данная технология получит серьезное развитие в США. Так где же, с точки зрения Майка, генетически модифицированные куры впервые будут включены в пищевую цепочку человека? «В Китае, – заявил Майк. – В этом я не сомневаюсь. У них ведутся масштабные исследования в области генетики. И широко распространен птичий грипп». Будь во мне азарт спорщицы, я бы тоже поставила на Китай. Я убеждена, что предположение Майка подтвердится. Может, и не в 2018 году, но очень, очень скоро.

Что было вначале?

Мы можем только догадываться, где именно впервые в продаже появятся генетически модифицированные цыплята, геном которых подвергся прямому редактированию. Тем не менее уже несколько веков человек осуществляет опосредованное вмешательство в геном курицы – но когда и где все это началось? Ответив на этот вопрос, мы решим дилемму, которая оказалась не под силу самым выдающимся философам человечества. Это загадка, способная запутать любого и заставить его кружить бесконечно по лабиринту размышлений, неизбежно приводящих думающего к сумасшествию.

Что было вначале – яйцо или курица?

И вот вам разгадка. Специалисты по эволюционной биологии нашли ответ на этот мучительный вопрос. Ведь до появления домашней курицы была дикая джунглевая курица, которая тоже откладывала яйца. То же самое делали и ее предки, жившие еще во времена динозавров, и даже раньше того. Поэтому, несомненно, яйцо появилось первым.

Но даже решив эту многовековую загадку, мы все еще не знаем, откуда именно произошли куры. В 1990-х годах ученые были убеждены в том, что у всех кур единый источник происхождения, а именно – единый предок, банкивская джунглевая курица (как и предполагал Дарвин, который снова оказался прав), одомашнили которую в определенном районе на юге или юго-востоке Азии. Генетическое разнообразие современных нам кур наиболее высоко именно в этом регионе, в то время как в Китае, Европе и Африке оно значительно ниже. Некоторые исследователи указывают более точные обстоятельства рождения этой домашней птицы – долина реки Инд, около 4500–4000 лет назад (2500–2000 годы до н.э.), в бронзовом веке. Упоминания «птицы из Мелуххи» на дощечках с клинописью, найденных в Месопотамии и датируемых 2000 годом до н.э., могут как раз являться упоминаниями курицы; само название «Мелухха» предположительно употреблялось в древности по отношению к долине Инда. Несмотря на это, некоторые ученые все же полагают, что родина домашней курицы находилась дальше на востоке. Сегодня несколько отдельных подвидов банкивской джунглевой курицы еще обитают в лесах, протянувшихся через Южную и Юго-Восточную Азию, от Индии, Шри-Ланки и Бангладеш до Таиланда, Мьянмы, Вьетнама, Индонезии и юга Китая.

Знакомая история, не правда ли? Мы уже можем предсказать ее продолжение. В результате более обширных генетических исследований появилась информация, заставившая переписать теорию происхождения курицы: теперь речь идет о нескольких географических центрах происхождения, расположенных в Южной и Юго-Восточной Азии. Но существование нескольких центров одомашнивания не противоречит утверждению о едином источнике происхождения – возможно, представляющем собой относительно обширную территорию – с последующим распространением и активным скрещиванием с дикими видами. В геномах современных пород домашних кур содержатся участки ДНК древних предков, полученные в результате скрещивания с близкородственными пернатыми, включая другие подвиды банкивской джунглевой курицы, а также с другими видами, такими как серая джунглевая курица и цейлонская джунглевая курица.

Стройную систему нарушил опубликованный в 2014 году фрагмент исследования китайских генетиков. Они выдвинули удивительное предположение, заявив, что кур одомашнили 8000 лет назад на Великой Китайской равнине. Эта гипотеза противоречила результатам предыдущих исследований происхождения кур – полетели пух и перья! Большинство ученых были настроены скептически, и тому было несколько причин. Во-первых, 10 000 лет назад климат Великой Китайской равнины был малоподходящим для обитания тропической джунглевой курицы, общепризнанного предка домашней курицы. Во-вторых, идентификация костных останков, найденных в археологических памятниках на территории равнины, вызывала сомнения. Некоторые кости, приписываемые курам, могли быть останками фазанов. Еще одна группа костей была определена совершенно ошибочно: останки не принадлежали ни одному из видов птиц – это были собачьи кости. Таким образом, эта невероятная на первый взгляд теория оказалась абсолютно не подкреплена настолько же невероятными, но неопровержимыми доказательствами. В результате роль родины домашних кур осталась за Южной и Юго-Восточной Азией. Именно оттуда куры отправились покорять мир.

Тихоокеанские куры

За тысячу миль от родины домашних кур эти пернатые оказались втянуты в спор о колонизации Северной и Южной Америк человеком. Предпосылка здесь следующая: раз история кур так тесно связана с историей человеческой цивилизации, то, проникнув в события жизни далеких предков этих домашних птиц, мы сможем пролить свет на историю самих людей. Восстановление путей миграции человека, которые привели к колонизации островов Тихого океана, оказалось непростой задачей. Тихоокеанские острова были заселены сравнительно недавно, в течение последних 3500 лет, однако многочисленные волны переселенцев сделали след очень запутанным. Обнаружить свидетельства древних путешествий так же трудно, как найти следы в песке. Представьте, что летним вечером вы стоите на популярном британском пляже; последние семьи отдыхающих уже складывают зонтики, полотенца, ведерки с лопатками и собираются домой. Если начертить на песке все следы, оставленные за день посетителями пляжа, смогли бы вы понять, что происходило здесь в течение дня? Определили бы, сколько человек здесь побывало, с какой стороны они пришли на пляж, когда примерно они здесь появились? Это почти непосильная задача.

Восстанавливать ход древних миграций людей еще сложнее. Несмотря на это, с помощью данных археологии и генетики цель представляется достижимой. Ведь люди прибыли на далекие острова Океании не в одиночку, они привезли с собой многие виды живых существ: некоторые намеренно, другие – менее осознанно, но все они могут предоставить нам информацию. Генетики предприняли попытку проследить за тем, как человек заселил острова, разбросанные в Тихом океане, раскрывая молекулярные тайны, которые хранят такие разные виды, как бутылочная тыква, батат, свиньи, собаки, крысы – и куры.

Острова Ближней Океании, в юго-западной части Тихого океана, человек колонизировал в период плейстоцена, около 30 000 лет назад. Однако Дальняя Океания, включая группы островов, также известные как Микронезия и Полинезия [32], оставалась незаселенной до самого неолита. Именно тогда произошло последнее переселение человека на полностью необитаемые земли. Согласно предположениям археологов и лингвистов, колонизация происходила в два этапа: первый этап начался около 3500 лет назад, на острова приехали земледельцы с этой волной миграции связано появление характерной керамики и культуры Лапита; а около 2000 лет назад прибыла вторая волна переселенцев. Однако куры не вписывались в эту двухэтапную модель. Изучив митохондриальную ДНК современных и древних кур, генетики обнаружили четко различимую генетическую «подпись», которая свидетельствует о единовременном доисторическом появлении домашних кур на островах Полинезии. Картина предельно ясна: была линия кур-«прародителей», от которой произошли все остальные, присутствующие на тихоокеанских островах. Построенные на основе анализа митохондриальной ДНК родословные кур, обитавших на территории, протянувшейся от архипелага Соломоновы острова и островов Санта-Крус на западе до островов государства Вануату (Новые Гебриды) и Маркизских островов на востоке, указывают на то, что этот вид был завезен сюда доисторическими земледельцами, прибывшими на острова в Тихом океане вместе с домашней птицей. В течение некоторого времени исследования переселения людей давали основание предполагать, что имела место лишь одна волна миграции, но недавний анализ геномов древних обитателей островов предоставил новые доказательства справедливости двухэтапной модели переселения, составленной на основе распределения материальной культуры и языков среди островов Полинезии. Получается, куры снова водили людей за нос – далеко не в первый раз.

В течение некоторого времени представлялось, что волна переселения земледельцев – с домашними курами – на восток могла достичь противоположного берега Тихого океана. На наличие такой связи указывало присутствие определенного типа митохондриальной ДНК как у кур с Рапануи (остров Пасхи) и из Южной Америки. Это было любопытное и противоречивое открытие, поскольку оно давало основание предположить, что задолго до Колумба островитяне из Тихого океана встречались с жителями Северной и Южной Америк. Однако новейшие исследования, в рамках которых были проведены тщательные проверки, исключающие возможность загрязнения образцов, не подтвердили прежнюю гипотезу. Оказалось, что ДНК кур с Рапануи и из Южной Америки значительно отличаются друг от друга. В частности, последние являются потомками европейских кур, что поддерживает теорию (гораздо менее противоречивую) о том, что эта домашняя птица была завезена из Старого Света в Новый после Великих географических открытий. Тем не менее это утверждение не означает, что ранний контакт между жителями островов Тихого океана и Южной Америки невозможен, в конце концов, батат попал на острова Полинезии из Южной Америки задолго до того, как европейцы открыли Новый Свет. Более того, в геноме современных обитателей острова Пасхи были найдены следы смешения с американскими индейцами в период с 1280 по 1405 год, тогда как нога европейца не ступала на остров Пасхи до 1722 года. Однако все доказательства ограничиваются косвенными уликами: для подтверждения этой гипотезы свидетельства скрещивания необходимо найти в ДНК останков доколумбовой эпохи либо из Северной или Южной Америки, либо из Полинезии. А этого пока сделать не удается.

Генетика предоставляет важный набор данных, дополняющий и уточняющий информацию, которую мы получаем из археологических, лингвистических и исторических источников, но не отвергающий ее. Каждый источник знаний позволяет нам представить древность под определенным углом. Но когда мы рассматриваем доисторические времена с такой точки зрения, смотрим на прошлое через широкоугольный объектив, то часто мы забываем, что речь идет о таких же людях, как мы с вами, о тех же животных и растениях, что существуют сейчас. Это не просто виды, а индивидуальности. Наука имеет огромный потенциал – она способна находить ответы на наши вопросы, но иногда я остро чувствую холодность ее абстрактного подхода. Конечно, именно посредством научных изысканий мы накапливаем знания, но, возможно, порой мы теряем из виду личное, сокровенное, теряем ощущение момента.

Что касается истории человечества – можно представить, как древние земледельцы путешествуют по Тихому океану и поселяются на островах бок о бок с охотниками-собирателями. Несомненно, они обмениваются друг с другом знаниями. Так, охотники-собиратели рассказывают о местных растениях и животных: где их можно найти, какие можно употреблять в пищу. Земледельцы тоже делятся ценными сведениями – и продуктами своего домашнего хозяйства. Вероятно, отношения их не всегда были настолько дружелюбными, но постепенно охотники-собиратели перенимали образ жизни земледельцев, начинали возделывать некоторые культуры и разводить животных. Со временем, возможно несознательно, они стали участниками неолитической революции.

Ранние пташки Запада

Расселение людей, распространение домашнего скота, а также распространение знаний – основные события, характеризующие начало неолита в Европе. Но куры остались в стороне от этих событий, поскольку эта птица была одомашнена слишком поздно. К моменту появления в Европе домашних кур уже забрезжил бронзовый век. К 2000 году до н.э. куры добрались из долины Инда до Ирана. С Ближнего Востока они могли распространиться далее по побережью в Грецию и оттуда через Эгейское море – в Италию. К началу бронзового века уже была хорошо развита морская торговля – тогда миром правили микенские, минойские и финикийские мореплаватели. Все Средиземное море бороздили торговые суда, нагруженные товаром. Также существует возможность распространения кур с Ближнего Востока на север, через скифские степи и далее на запад, в Центральную Европу. Кроме того, можно предположить, что некоторые породы этой домашней птицы стартовали еще восточнее: из Китая по северному пути и через юг России они проникли в Европу.

Отдельные исследователи предполагали, что различия между курами с севера и с юга Европы как раз отражают эти два пути интродукции[33] домашнего вида. Но не стоит забывать, что история этой домашней птицы чрезвычайно запутанна и тесно связана с историей человечества. Именно поэтому так трудно проследить первые случаи появления кур в Европе. С момента прибытия пернатых первопроходцев куры подвергались естественному и искусственному отбору, их поголовья вымирали от заболеваний и замещались новыми, отдельных птиц завозили из дальних регионов. В конце XIX века селекционеры отбирали особей кур, стремясь вывести конкретные признаки, и создавали гибридов, все более усложняя генетическую историю европейских кур. Несмотря ни на что, распутать этот клубок все еще возможно – ведь история сохранилась, она записана в ДНК живущих сегодня птиц.

Обширное исследование кур из Нидерландов – включая шестнадцать декоративных пород, а также коммерческие породы – дало удивительные результаты. Оказалось, что митохондриальные ДНК большинства обследованных кур образуют кластер с митохондриальными ДНК их собратьев с Ближнего Востока и из Индии. Именно Индийский субконтинент, вероятно, является географической родиной данного кластера материнских митохондриальных ДНК. Однако у ряда пород митохондриальная ДНК более соответствовала ДНК кур с Дальнего Востока – из Китая и Японии. Вторая группа включала в себя три голландские декоративные породы: Лакенфельдер, мохноногая бентамка и Бреда, – а также коммерческие породы кур-несушек из США. Очень соблазнительна мысль о том, что гены дальневосточных кур в митохондриальных ДНК этих пород указывают на то, что первые куры попали в Европу северным путем. Тем не менее данная группа восточных пород, которые даже не считаются близкородственными, скорее всего, возникла в родословной кур сравнительно недавно. Вероятно, эти случайные следы восточноазиатских предков появились не так давно и не относятся к первой волне прибытия кур в Европу в бронзовом веке; они, по всей видимости, связаны с экзотическими птицами, завезенными селекционерами значительно позже, в XIX веке. До настоящего момента генетические исследования так и не подтвердили теорию о северном пути миграции кур в Европу. Основной поток пернатых переселенцев проходил через побережье Средиземного моря.

Первое свидетельство существования кур в Британии относится к концу 1-го тысячелетия до н.э., к железному веку, однако популярностью в этой северо-западной части Европы куры обязаны римлянам. Именно эти пернатые лучше всего представлены в романо-британских археологических памятниках. И все-таки имеющиеся доказательства очень малочисленны, в особенности по сравнению с костными останками млекопитающих: свиней, овец и крупного рогатого скота. Кости птиц достаточно хрупкие, и хищники легко раскалывают их на мелкие кусочки, поэтому даже удивительно, что вообще нашлись какие бы то ни было останки. В деревенских поселениях, вдали от центров власти и римского влияния, следов обитания кур очень мало. Однако они встречаются в большем количестве при археологических раскопках мест, которые затронула романизация: в городах, виллах и укреплениях. Учитывая незначительную вероятность сохранения куриных костей, такие останки указывают, что куры – и куриные яйца – служили важным продуктом питания в Римской Британии, по крайней мере, для высших слоев общества. По всей видимости, разведение домашних кур практиковалось и в более северных районах, за пределами территории римского влияния. На острове Саут-Уист, Внешние Гебриды, было найдено небольшое количество куриных костных останков, датируемых железным веком, хотя более многочисленные свидетельства распространения этой домашней птицы, не испугавшейся холодного климата Гебрид, появляются только в более позднюю эпоху викингов.

Конечно, соблазнительно предположить, что, раз находят останки домашних кур, значит, люди употребляли в пищу куриное мясо и яйца, однако не стоит торопиться с выводами. Например, существует теория о том, что первоначальное распространение на Ближнем Востоке, а затем и в Европе куры получили не благодаря мясу и яйцам, а их участию в петушиных боях. Изображения дерущихся петухов появляются на печатях и керамике из Египта, Палестины и Израиля, датируемых VII веком до н.э. Этот вид спорта был популярен в Древней Греции и, по всей видимости, был унаследован и Римской империей. В археологических коллекциях куриных костей из голландского Велзена, а также из Йорка, Дорчестера и Силчестера в Великобритании удивительно высока доля петушиных останков. Более того, в Силчестере и Бэлдоке были найдены искусственные петушиные шпоры, однако существует предположение, что бритты увлекались петушиными боями еще до прихода римлян. Юлий Цезарь в «Записках о Галльской войне» упоминает о том, что у бриттов «есть… кур… считается грехом, однако их держат для забавы»[34].

Предположение о том, что распространение кур в Европе могло быть вызвано чем-либо другим, кроме потребления их мяса, подтверждается еще несколькими группами данных. Прежде всего, в период Средневековья куры были относительно небольших размеров, что может указывать на то, что разводили их не для мяса. Вероятно, курочек держали для яиц, а петухов – для боев. Есть этому и письменные подтверждения: гусь и фазан значительно чаще появлялись в средневековых меню, чем их популярные сегодня собратья.

Домашние куры полностью преобразились в ХХ веке, благодаря систематической селекции, мощный старт которой дал конкурс «Курица завтрашнего дня». Но и до данного события домашние несушки уже начали прибавлять в весе и становились все менее похожи на своего предка – банкивскую джунглевую курицу. Всего за последние несколько лет ученым удалось определить конкретные участки генома, которые подверглись изменениям и, по всей видимости, связаны с увеличением размеров птиц. Помимо этого, исследователи установили, когда именно произошли эти модификации. Изучение современных кур со всей планеты показало, что у всех представителей вида имеются две копии определенного варианта гена, связанного с регуляцией метаболизма. Данный ген кодирует белок-рецептор ТТГ (тиреотропного гормона). Именно эта версия гена, которой обладают все современные куры, и делает их упитанными. Вероятно, данный вариант гена также был связан с первоначальным одомашниванием кур – он имеет такое же значение, как более крупные зерна культурных пшеницы или кукурузы. Несмотря на это предположение, этот ген в ДНК кур появился лишь тысячу лет назад. В Средние века он неожиданно получил большое распространение, и тогда появился у всего куриного поголовья.

Такое внезапное распространение гена, отвечающего за упитанность, совпадает с таким же резким и значительным увеличением числа куриных костей в европейских археологических памятниках X века, с 5 % примерно до 15 % всех животных останков. По всей вероятности, эти события связаны с религиозными и культурными изменениями в жизни Европы – в частности, с Клюнийской реформой, – результатом которых стал запрет на употребление в пищу мяса четвероногих животных в период поста – а пост мог занимать до трети года, – при этом можно было есть двуногих существ, а также яйца и рыбу. Тогда вдруг проснулся интерес к более упитанной птице, и в дело вступила магия искусственного отбора, которая и привела к распространению определенного варианта гена, отвечающего за метаболизм, среди европейских кур. Свою роль сыграла, вероятно, и урбанизация: несмотря на то что горожане сильно зависели от деревенской сельскохозяйственной продукции, они также могли держать некоторых животных, например коз, свиней и кур, у себя на заднем дворе.

Помимо метаболизма, гормоны оказывают влияние на поведение животных; они ответственны и за чрезвычайно важную особенность поведения домашних кур, а именно – за полное отсутствие материнского инстинкта. На первый взгляд такая черта должна помешать выживанию вида, и в дикой природе так оно, несомненно, и было бы. У курицы, бросающей только что отложенные яйца, было бы мало шансов передать свои гены следующему поколению, но именно это и важно для человека в домашней курице. Наседка, упорно высиживающая яйца и не откладывающая новые, никогда не станет лучшей несушкой. Так, предок домашней курицы, банкивская джунглевая курица, откладывает менее десяти яиц в год, а лучшие современные куры-несушки – до 300 яиц. Это возможно исключительно благодаря тому, что у домашних кур инстинкт высиживания яиц со временем пропал. Первые предпосылки возникли после появления искусственных инкубаторов. Самые первые подобные приспособления были изобретены еще в Древнем Египте. Но генетические изменения, связанные с исчезновением материнского инстинкта у домашних кур, по-видимому, произошли совсем недавно. Потеря инстинкта насиживания сравнима с появлением неосыпающихся колосьев у пшеницы и початков у кукурузы: черта, несовместимая с жизнью в дикой природе, но очень полезная для культурных видов.

Ученых заинтересовали генетические основы такого изменения поведения. Они сравнили геномы двух пород кур, значительно отличающихся по степени выраженности материнского инстинкта: белых леггорнов, известных своей поразительной яйценоскостью и отсутствием инстинкта насиживания и шелковых кур, которые самостоятельно высиживают яйца. Исследователи обнаружили два участка генома, крайне отличающиеся у двух пород, один из них – в пятой хромосоме, другой – в восьмой. Оба этих участка оказались опять же связаны с регуляцией секреции тиреоидных гормонов, а в пятой хромосоме находится ген рецептора ТТГ. Тысячу лет назад определенные изменения в этом гене распространились в популяции домашних кур, и сегодня присутствуют и у несушек, которых разводят для производства яиц, и у бройлеров, разводимых на мясо. Однако другие изменения в гене рецептора ТТГ могли произойти позднее, что объясняет разницу между поведением несушек и материнским инстинктом современных пород белых леггорнов и шелковых кур соответственно. По всей видимости, модификация системы регуляции секреции тиреоидных гормонов у кур помогла убить двух зайцев – точнее, птиц, – иными словами, одно изменение на генетическом уровне привело к изменению двух фенотипических признаков. Это еще один пример того, как отбор по одному признаку может влиять и на другие – так и этот ген оказывает влияние и на упитанность, и на инстинкт насиживания у домашних кур.

Эти относительно недавние изменения в геноме, строении и поведении домашней птицы еще раз подчеркивают: одомашнивание – это не отдельное конкретное событие, а непрерывный процесс. В таком случае развитие технологии редактирования генов стоит рассматривать как возможность добиваться появления полезных признаков еще быстрее, чем это делалось в Х веке, по указу папы римского.

7. Рис

Oryza sativa

Весною посадит он зернышки по одному,

А осень вернет их обильнее в тысячи раз…

Где Моря Четыре, – земли невозделанной нет,

А всё к земледельцу приходит голодная смерть!

Ли Шэнь. Печалюсь о крестьянине (перевод Л. Эйдлина)

Накормить мир

Если сегодня вы приедете в Луншэн, что в провинции Гуанси[35] на юго-западе Китая, то увидите пейзаж, созданный трудом земледельцев, которые до сих пор живут здесь согласно традициям, существовавшим сто лет назад. От берегов реки, змеящейся по дну долины, устремляются вверх крутые склоны, и каждый из них изборожден террасами. Эти петляющие, ступенчатые рисовые поля напоминают живое существо: огромного дремлющего змея. Горный хребет Луншэн действительно имеет извивающуюся форму, а террасы по его склонам похожи на чешую. Само название Луншэн означает «Драконий хребет».

Несколько лет назад я посетила эти рисовые террасы и познакомилась там с местным фермером Ляо Чжунпу, чья семья уже много поколений возделывает в этих местах рис. Было начало лета, и мы с Ляо поднялись по склону с корзинами, полными рисовых проростков, чтобы посадить новые растения на свежевспаханных террасах. Ниже по склону крестьяне готовили новые террасы к посеву. Распахивание этих узких, петляющих участков земли не под силу крупной современной технике, зато запряженный одним быком плуг проходит их с легкостью.

Ляо научил меня, что делать: берешь одновременно три-четыре проростка и вдавливаешь их во влажную, податливую землю под слоем воды. Молодые растения риса напоминали простую траву – конечно, это и есть трава. Как и пшеница, рис относится к семейству злаков, или мятликовых, и, как и пшеница, растущий рис выглядит не очень аппетитно, но тем не менее он смог занять положение одной из важнейших злаковых культур, кормящих многочисленное население планеты. Приблизительно одну пятую часть всех потребляемых в мире калорий и одну восьмую часть всего белка обеспечивает рис. На планете ежегодно производится около 740 миллионов тонн риса, который произрастает на всех континентах, за исключением Антарктиды, и, хотя этот злак как основной продукт приобретает все большее значение и в Африке к югу от Сахары, и в Латинской Америке, около 90 % всего риса в мире производит и потребляет Азия. Для более чем 3,5 миллиарда человек на планете рис – жизненно важный базовый продукт питания; в странах с низким и средне-низким уровнем дохода рис – ключевая продовольственная культура. Беднейшие 20 % населения тропических широт получают больше белков из риса, чем из бобов, мяса или молока.

Во многих странах с низким уровнем дохода населению постоянно угрожает недоедание. Миллиард людей в мире голодают, еще два миллиарда страдают от так называемого «скрытого голода», который выражается в нехватке жизненно важных микроэлементов и витаминов. Чаще всего наблюдается дефицит йода, железа, а также витамина А, или ретинола.

Недостаток витамина А в организме снижает сопротивляемость инфекциям. Зачастую недоедание и инфекционные заболевания взаимосвязанны. При недоедании наблюдается более тяжелое течение болезни, и наоборот, заболевания усугубляют недоедание. Это настоящий замкнутый круг: истощенный организм легко становится жертвой инфекций, инфекционные заболевания подавляют аппетит и влияют на всасывание питательных веществ в кишечнике, в результате защита организма ослабевает. Помимо опасного союза с инфекцией, нехватка витамина А – одна из главных причин детской слепоты, которую можно предотвратить и жертвами которой ежегодно становятся около полумиллиона детей. Половина из них умирают в течение года после потери зрения. Витамин А содержится в продуктах животного происхождения, таких как мясо, молоко и яйца. Там, где данные продукты питания не всегда доступны, высока вероятность увеличения случаев дефицита витамина А. Бета-каротин (провитамин А) содержится в некоторых растениях, включая зеленые овощи, а также оранжевые фрукты и овощи, но превращение провитамина в витамин А в человеческом организме – не очень эффективный процесс. Для того чтобы обеспечить потребность в витамине, необходимо потреблять значительные объемы данных продуктов, чего большая часть населения бедных стран не может себе позволить.

Стратегии здравоохранения, направленные на снижение дефицита витамина А, включают рекомендации по изменению рациона питания, стимулирование выращивания богатых каротиноидами продуктов – например, листовых овощей, манго и папайи – и обеспечение детей и кормящих матерей пищевыми добавками, содержащими важный витамин. Еще один способ – повысить концентрацию витамина в продуктах, активно потребляемых населением, но небогатых витамином А. Например, в странах с высоким уровнем дохода витамином А часто обогащают хлопья для завтрака и маргарин. Однако в странах с более низким доходом этот метод малоэффективен, поскольку у беднейших слоев населения редко бывает возможность приобретать продукты с такими добавками.

Но есть и еще один способ добавить витамин А в базовые продукты питания, связанный не с переработкой сырья, а со стимулированием растений к более активному производству витамина А или хотя бы провитамина. Именно этого позволяет добиться генетическая модификация, и рис, играющий роль продовольственной культуры мирового значения, оказался идеальным кандидатом для эксперимента.

В 2000 году в статье в журнале Science сообщалось о создании – после восьми лет трудов ученых – генетически модифицированного риса, способного самостоятельно производить бета-каротин. Через четыре года в США начались полевые испытания новой культуры, за ними последовали и другие – на Филиппинах и в Бангладеш. Параллельно проводившиеся исследования подтвердили, что этот продукт безопасен для употребления в пищу и что маленькая чашка такого риса обеспечивает половину дневной потребности человека в провитамине А.

Несмотря на это, с самого начала «золотой рис» оказался в центре горячих споров. Оппозицию возглавил Гринпис, выразивший опасения относительно использования «золотого риса» в рамках мероприятия по склонению общественного мнения в пользу поддержки генной инженерии: якобы эта кажущаяся гуманитарной инициатива была первым шагом к введению более прибыльных ГМО. Представители организации заявляли, что «золотой рис» – «заведомо ошибочный подход, угрожающий отвлечь внимание общественности от реальных решений проблемы», при этом имеющий непредсказуемые последствия с точки зрения экологии и продовольственной безопасности.

В 2005 году руководитель проекта по разработке «золотого риса» Дж. Э. Майер резко ответил на критику со стороны Гринписа. Он выразил свое огорчение тем, что новая версия «золотого риса», производящего в двадцать три раза больше бета-каротина, чем растение-прототип, по-прежнему вызывала протесты и неприязнь защитников окружающей среды. Он также обвинил Гринпис в игнорировании очевидных фактов и враждебном отношении к биотехнологиям. Майер видел в работниках Гринписа и их сторонниках новых луддитов, пытающихся противостоять новой агропромышленной революции. Он писал:

Никто не смог привести пример ситуации, когда обогащенный провитамином А «золотой рис» мог бы нанести вред окружающей среде или здоровью человека. Таким образом, у лагеря противников остается один-единственный аргумент – вероятный риск технологии как таковой, происходящий из неизмеримых и четко не выраженных угроз. Тем не менее существует и реальная угроза: угроза широкого распространения дефицита витамина А, из-за которого по всему миру погибают миллионы детей и взрослых.

Критики «золотого риса» высказали опасение относительно того, что действующие программы витаминизации и обогащения продуктов могут быть сорваны из-за менее успешного мероприятия. Майер ответил, что данное заявление игнорирует потенциал применения генетически модифицированного риса в качестве устойчивого и недорогого решения проблемы нехватки витамина А. Помимо этого, по словам Майера, противники проекта отказываются признавать неэффективность существующих программ, которые не охватывают отдаленные деревенские районы, где ситуация наиболее критическая. Руководитель проекта также выдвинул этические аргументы против своих критиков: можно ли морально оправдать противостояние решению, способному оказать несомненное положительное влияние на здоровье жителей беднейших уголков нашей планеты? Он высказал свое удивление тем, что правительства – в частности, правительства стран Европейского союза – могут основывать свои действия на таких, по его мнению, слабых доказательствах и накладывать на потенциально полезное предложение строгие ограничения, рискующие помешать завершению проекта.

С тех пор «золотой рис» стал эмблемой защитников бедных и потенциала ГМО, да и сама индустрия биотехнологий теперь стремится доказать, что она экологически безопасна. Однако некоторые по-прежнему подозревают, что разработчики ГМО, которые пытаются представить себя как устойчивое, современное и заботящееся о людях производство, на самом деле олицетворяют толпу бесконечно эгоистичных корпораций, жадно набивающих собственные карманы. Достаточно того, что однажды доверие людей было обмануто. Общество разделилось на лагеря еще до того, как появился на свет сам «золотой рис».

Создание чудовища

Лидер отрасли биотехнологий, компания Monsanto стала источником противоречивых сообщений о роли генетически модифицированных культур в мировом сельском хозяйстве. В 1990 году ведущий ученый Monsanto Говард Шнейдерман опубликовал работу о технологии модификации генов, в которой приводил ее многочисленные преимущества, но также предупреждал, что ГМО – не панацея от всех проблем и не универсальное решение для удовлетворения сельскохозяйственных нужд всех стран мира, настаивая на том, что технология не должна быть использована для того, чтобы заставить фермеров перейти к монокультуре и товарной культуре. Тем не менее компания-гигант Monsanto преследовала собственные цели, действуя настойчиво и продуманно. В частности, основное ее внимание было обращено на выведение нескольких стандартизированных разновидностей хлопка и кукурузы, устойчивых к сорнякам и насекомым, причем эти новые сорта специально разрабатывались под товарную монокультуру.

Антрополог Доминик Гловер проследил это расхождение между прогрессивным научным видением и корпоративной практикой с того самого момента, как Monsanto стала признанным гигантом в области биотехнологий. В 1970-е годы деятельность корпорации была сосредоточена на производстве химических продуктов из нефтяного сырья, в том числе и использовавшихся в сельском хозяйстве. Со временем данное предприятие стало рискованным. Ведь прибыль зависела от цены на нефть и не была гарантирована даже в лучшие времена. Зеленая революция вывела сельское хозяйство на новый уровень, появились новые разновидности злаков, новые системы ирригации, новые пестициды и синтетические удобрения, позволившие увеличить производство вдвое в период с 1961 по 1985 год. Однако после нескольких десятилетий поток инноваций начал иссякать, и находить новые агрохимикаты, более эффективные, чем уже существующие на рынке, становилось все труднее.

Проблемы у Monsanto начались, когда обнаружилось, что некоторые из производимых ими химикатов – включая диоксины и полихлорированные бифенилы (ПХБ) – оказывают негативное воздействие как на здоровье человека, так и на окружающую среду. Началась волна судебных исков, над будущим компании нависла угроза. Чтобы выжить, Monsanto оставалось полагаться на один-единственный гербицид – мировой бестселлер «Раундап», он же глифосат. Данный продукт пользовался огромным успехом, но долго полагаться на него не приходилось, поскольку патент на продукт имел ограниченный срок действия. Компании стоило задуматься о расширении ассортимента.

В 1973 году Стэнли Коэн и Герберт Бойер создали первый трансгенный организм (с ДНК, взятой от другого вида): они вырезали участок генетического кода одной бактерии и вставили его в геном другой. Оказалось, что биотехнология – в особенности модификация генов – многообещающая отрасль, в которую стоит вложиться. Итак, Monsanto упразднила подразделения по производству химикатов и пластика и преобразилась в пионера биотехнологий. Первым опытом в области коммерческих генно-модифицированных культур стала соя Roundup Ready, устойчивая к глифосату – то есть к «Раундапу» (что существенно активировало продажи самого гербицида). Достаточно засеять поля генетически модифицированной соей и залить их «Раундапом» – и о сорняках можно забыть, при этом посевы злака не будут затронуты. В 1994 году устойчивая к глифосату соя была допущена для сельскохозяйственного применения в США. А в 1996 году Monsanto решила представить свой продукт на европейском рынке. И выбрала для этого самый неподходящий момент.

Методы промышленного сельского хозяйства и подход правительства вызывали очень серьезные подозрения. Десятью годами ранее британский скот поразила эпидемия губкообразной энцефалопатии крупного рогатого скота (ГЭКРС), также известной как коровье бешенство. Коровы, ставшие жертвой этой ужасной и неизлечимой болезни, начинали – после долгого инкубационного периода – запинаться и спотыкаться, становились агрессивными и умирали. Эпидемия продлилась с 1986 по 1998 год.

В конце концов был найден источник болезни – телятам давали белковые добавки (мясокостную муку), содержавшие мясо овец, больных скрейпи[36]. За этим последовал запрет на мясокостную муку в качестве пищи для скота; миллионы голов были отправлены на убой. Однако к тому моменту сотни тысяч животных, вероятно зараженных страшной болезнью, уже попали в пищевую цепочку человека. Опасались, что могут последовать случаи заражения людей после употребления такого мяса, но британское правительство поспешило заверить население страны в отсутствии какой-либо угрозы. В 1990 году министр сельского хозяйства Джон Гаммер, желая продемонстрировать безопасность британской говядины, вместе со своей четырехлетней дочерью Корделией публично съел гамбургер. Но вскоре после этого появились первые случаи недомогания среди населения, сильно напоминавшие человеческую форму губкообразной энцефалопатии: больные начинали спотыкаться, появлялась дрожь, в конце концов люди впадали в кому и умирали. Мозг умерших пациентов становился пористым и губкообразным – совсем как у коров с ГЭКРС. Дополнительные исследования подтвердили связь между ГЭКРС и вариантом заболевания, встречавшимся у людей, – он известен как вариант болезни Крейтцфельдта – Якоба, английская аббревиатура vCJD. Несмотря на небольшое число жертв этого заболевания по сравнению с другими (пик эпидемии пришелся на 2000 год, когда от него умерло 28 человек), в способе распространения болезни Крейтцфельдта – Якоба было что-то особенно ужасное.

В 1996 году британское правительство в конце концов признало возможный риск для здоровья в связи с потреблением мяса животных, зараженных ГЭКРС, но к тому времени общество уже потеряло всякое доверие к технологиям промышленного сельского хозяйства и действиям правительства. Именно в этот момент на сцене появляется Monsanto. Власти Евросоюза одобрили ввоз генно-модифицированной сои, тем не менее британские потребители отнеслись к продукту с недоверием. Таблоиды учуяли сенсацию и подлили масла в огонь. В 1998 году The Telegraph опубликовала статью принца Чарлза «Семена катастрофы», в которой автор предупреждал о том, что, перемещая гены между различными видами, «человек посягает на то, что принадлежит Богу, и ему одному». Гринпис также запустил несколько крупных кампаний против ГМО. Боязнь генетически модифицированных организмов постепенно охватила все общество. Их представляли чудовищными творениями вышедшей из-под контроля науки, а СМИ даже придумали ГМО прозвище – «франкенпродукты». В супермаркетах по всему Евросоюзу стали запрещать продажу товаров с ГМО.

В ответ Monsanto выступила с собственной рекламной кампанией, настойчиво пропагандирующей потенциал использования ГМО в гуманитарных целях, под громким лозунгом «Тревога о голодающих будущих поколениях не накормит их. Это сделает биотехнология». В 1999 году директор Monsanto Боб Шапиро выступил на Четвертой ежегодной бизнес-конференции Гринписа. Он заявил, что стремится к диалогу, а не к спору. По мнению Шапиро, его компания действительно была виновата, и вина ее заключалась в слишком сильной уверенности в потенциале полезного применения технологии генетической модификации. Выступление директора Monsanto слишком уж напоминало неискреннее извинение. Он настойчиво подчеркивал возможные преимущества использования биотехнологии – сокращение потребления воды, эрозии почв и выбросов углекислого газа, – но для многих эти слова были не более чем пустым звуком, ведь ГМО, который компания хотела поставлять в Европу, представлял собой сою, устойчивую к гербицидам. И тогда, насколько продуктивным ни оказалось бы новое растение, данный проект воспринимался как попытка Monsanto продавать еще большие объемы своего бестселлера-гербицида. Говорят, что даже Робб Фрэйли, один из ведущих ученых компании Monsanto, жаловался: «Если единственное, чего мы можем добиться, – это рост продаж этого дурацкого гербицида, то нам не место в этой сфере». Однако в реальности действия компании абсолютно не соответствовали ее заявлениям.

На той же конференции Питер Мелчет, исполнительный директор Гринписа в Соединенном Королевстве, заявил, что «общественность внимательно изучила предложение и отказалась от него. Люди все меньше доверяют большой науке и крупному бизнесу». Он также предположил, что, в соответствии с ценностями цивилизованного общества и уважения к живой природе, вслед за Европой от ГМО откажутся и другие регионы мира. И он оказался прав. Оппозиция ГМО скоро нашла поддержку по всему земному шару. В 1999 году аналитики из Deutsche Bank объявили о «конце ГМО».

В 2006 году, в ответ на иски со стороны США, Канады и Аргентины, Всемирная торговая организация объявила о том, что мораторий, наложенный де-факто странами Европейского союза на продукты, содержащие ГМО, представляет собой незаконную меру и что риск здоровью населения при употреблении ГМО не подтвержден научными исследованиями. Однако правительства стран были не единственными, кто препятствовал торговле ГМО: потребители и супермаркеты продолжали политику сопротивления. Эпидемия ГЭКРС пробудила в европейцах боязнь рисков, в особенности связанных с крупным бизнесом.

Компания Monsanto, никогда не отличавшаяся безупречной репутацией, стала воплощением дьявола. Поищите в интернете сообщения с тэгом #monsantoevil, чтобы составить хотя бы общее представление о ненависти и недоверии общества по отношению к гиганту биотехнологий. С этим образом «суперзлодея» неразрывно связано восприятие самой технологии генетической модификации, а также тех «семян катастрофы», которые готовы сеять лишь абсолютно самодовольные люди. По всей видимости, неудачный выпуск на рынок сои, устойчивой к гербицидам, в сочетании с общим недоверием к большой науке и крупному бизнесу, создал серьезные препятствия для распространения технологии.

Есть что-то колкое и ироничное в выступлении Шапиро на конференции Гринписа в самом конце прошлого тысячелетия. Глава Monsanto упомянул тогда, что будущее за диалогом, а не за горячими спорами. Возможно, если бы корпорация пошла по обозначенному пути с самого начала своей исследовательской программы в области биотехнологий – вступая в реальный диалог и поддерживая двусторонний обмен мнениями с фермерами и потребителями, – то история приняла бы совершенно иной оборот. Однако в Monsanto были так уверены в пользе генетической модификации – главный научный сотрудник компании даже называл ее «величайшим научным и технологическим открытием человечества», – что им казалось достаточным убедить в своей правоте всех остальных. Руководство Monsanto, по-видимому, предполагало, что их технологии будут с готовностью и безропотно приняты мировой общественностью – и резкая реакция Европы на генно-модифицированные продукты в конце 1990-х годов стала настоящей неожиданностью для корпорации.

Поскольку после данного инцидента путь на европейский рынок был закрыт, Monsanto нужно было срочно найти новых покупателей, и компания обратила еще более пристальное внимание на развивающиеся страны. Она скупала биотехнологические компании и компании – производители семян в странах третьего мира, публично обещала предоставить помощь бедным фермерам и позаботиться об охране окружающей среды, основала программу поддержки мелких фермерских хозяйств и неограниченно вливала деньги в исследования эффектов от использования генно-модифицированных культур в бедных странах. Со стороны легко заявлять о том, что все эти мероприятия были не более чем частью кампании по формированию благоприятного общественного мнения, направленной на подрыв позиций противников технологии, но руководство Monsanto прикрывалось стремлением помочь беднякам до неудачного эксперимента в Европе. И пусть это кажется нелогичным, но шквал критики пошел Monsanto на пользу, заставив корпоративное руководство прислушаться к самым ярым оппонентам – ученым из штата компании – и сделать шаг в сторону гуманитарной миссии корпорации. Легко быть циником, но существует реальная возможность того, что применение генетической модификации в определенных областях может – как рассказывал Майк Макгру из Рослинского института – дать нам шанс помочь беднейшим обществам мира.

Обещая поддерживать бедных фермеров, Monsanto в то же время щедро делилась своей интеллектуальной собственностью. Компания с готовностью предоставляла информацию и технологии ученым из государственного сектора, которые работали с геномом риса, создавая тот самый знаменитый «золотой рис».

«Золотому рису» – золотое будущее?

Первый вариант «золотого риса», разработанный исследовательской группой под руководством доктора Инго Потрикуса из Швейцарской высшей технической школы и доктора Петера Бейера из Фрайбургского университета в Германии, был представлен публике в 1999 году. «Золотой рис» удостоился чести попасть на обложку журнала Time в 2000 году, но даже десять лет спустя он так и не стал доступен фермерам. Зато место наиболее популярной генетически модифицированной культуры в те времена заняла устойчивая к гербициду соя, а также устойчивые к гербициду и к насекомым сорта кукурузы; все эти растения – товарные культуры, производимые в промышленных масштабах. Тем временем работа над созданием генно-модифицированного риса специально для бедного населения продвигалась значительно медленнее.

Генетикам, разрабатывавшим оригинальный вариант «золотого риса», удалось успешно пересадить два гена – ген нарцисса и ген бактерии – в ДНК риса, чтобы заставить растение самостоятельно производить бета-каротин. В 2005 году, в результате дальнейшей генетической модификации (исследование проводилось основным соперником Monsanto, швейцарским агрохимическим и биотехнологическим гигантом Syngenta), ген нарцисса был заменен геном кукурузы. Получившийся «золотой рис» второго поколения производил бета-каротин в еще больших количествах, чем его предшественник.

Создатели «золотого риса» решили внедрять новые гены в геном подвида риса Oryza sativa japonica, в то время как в Азии в основном выращивается рис подвида Oryza sativa indica. Для переноса «золотого» признака от генно-модифицированного сорта japonica в подвид indica были применены традиционные методы селекции. После полевых испытаний в США в 2004 и 2005 годах испытания в малом масштабе были проведены и в Азии в 2008 году, а в 2013-м за ними последовали более обширные эксперименты. В Индии эксперты в области сельского хозяйства продолжают работу по выведению необходимого признака в популярных индийских сортах риса. Но, несмотря на все усилия, по состоянию на 2016 год семена «золотого риса» все еще не поступили в распоряжение фермеров. Превращение столь многообещающих результатов лабораторных исследований в реальную культуру оказалось значительно более трудоемким процессом, чем изначально предполагалось. Одним из основных препятствий явилось снижение урожайности риса, которому в результате селекции был «привит» «золотой» признак. Но сторонники «золотого риса» также с готовностью обвиняют в медленном прогрессе противников ГМО, при этом нет сомнений в том, что разработка новой культуры задерживается в результате прямых и опосредованных действий каждой из сторон спора. Так, опытные посевы риса на Филиппинах были уничтожены, и сделали это не фермеры, а активисты.

Как мы уже поняли, в определенной степени неприязнь к генетически модифицированным культурам – включая «золотой рис» – связана с недоверием к большой науке и крупному бизнесу, а также убежденностью в неспособности властей распознавать риски и защищать здоровье граждан и окружающую среду. Высказываются разного рода опасения: от снижения продовольственной безопасности до экологических последствий и попадания фермеров в зависимость. Первое опасение можно сразу развеять: нет доказательств, что потребление продуктов с ГМО представляет какую-либо угрозу здоровью человека.

Зато второй из перечисленных рисков очень и очень реален. Существует высокая вероятность «загрязнения» дикорастущих видов генами модифицированных с помощью генетической инженерии культур, и экологические последствия такого смешения предсказать сложно. Так, в Мексике большую обеспокоенность вызывает попадание трансгенов[37] из генно-модифицированной кукурузы в старые местные сорта растения. В Китае, где и были выращены первые генетически модифицированные культуры, очень успешным оказался новый сорт хлопка, устойчивый к воздействию насекомых. Однако, скорее всего, произошло это исключительно из-за пренебрежения к нормативным ограничениям, поэтому признак, характерный для генно-модифицированного сорта, появился у местных существующих сортов незаметно. А как только технология попадает в свободное плавание, отменить ее действие уже невозможно.

Наше отношение к проблеме попадания генов генно-модифицированных организмов в дикую природу во многом зависит от того, как воспринимается генетическая модификация: как продолжение традиционных методов селекции, которым сопутствует гибридизация, всегда происходившая между введенными в культуру растениями и их дикими сородичами; или же генетическая модификация получает статус совершенно нового явления? Сторонники данной технологии обычно придерживаются первой точки зрения, преуменьшая опасения насчет межвидового переноса генов, настаивая на том, что генетическая модификация – естественный шаг вперед для селекции растений. Многие проводят аналогию: точно так же появившиеся после промышленной революции текстильные мануфактуры стали продолжением традиционных методов прядения и ткачества. И тем не менее другие высокотехнологичные способы выведения новых культур – например, радиационная селекция – не вызывают такого резкого неприятия общества.

Противники генетической модификации уверены в том, что технология в корне меняет сложившуюся на сегодня ситуацию, кардинальным образом меняет отношения между человеком, видами, которые он приручил, и остальным миром живой природы. Несомненно, обе стороны в чем-то правы. Генетическая модификация действительно изменила правила игры, или, по крайней мере, серьезно нарушила принятые в селекции растений правила. Но в конце концов сельское хозяйство, а до его появления также охота и собирательство всегда оказывали влияние на окружающий человека мир. При этом предсказать долгосрочные последствия использования новой технологии почти невозможно. В этом всегда заключается проблема инноваций и, вероятно, одна из основных причин того, что правительства разных стран не спешат разрешать применение генно-модифицированных культур, принимая дополнительные меры предосторожности.

Наконец, третья проблема – продовольственная независимость бедных обществ – также представляется достаточно серьезной. Несмотря на то что ученые, политики и журналисты часто рекламируют генетическую модификацию как технологию «на пользу бедным», доказательства реального положительного влияния на сообщества в развивающихся странах пока весьма немногочисленны. Большая часть трансгенных культур сегодня разрабатывается и применяется лишь в современных хозяйствах в развитых странах. Все проведенные исследования демонстрируют, что генетически модифицированные культуры действительно оказывают благоприятный эффект на ситуацию в бедных странах – но, как говорят, дьявол в деталях. Если генетически модифицированная культура выращивается в развивающейся стране, это совершенно не значит, что ее выращивают бедные фермеры в маленьких хозяйствах. Так, в Аргентине большинство генно-модифицированных культур – это товарные культуры, и производятся они на крупных, хорошо оборудованных предприятиях, а потому приносят больший доход их владельцам, чем пользу местному обществу.

Несмотря на это, в некоторых регионах генетически модифицированные культуры набирают популярность. Несмотря на реальные и предполагаемые риски, как только снимаются ограничения, генно-модифицированные культуры удивительно быстро получают повсеместное распространение. Например, в 2001 году в ЮАР разрешили разведение генно-модифицированной белой кукурузы, и менее чем через десять лет уже более 70 % всей выращиваемой кукурузы относилось к генетически модифицированным сортам. В Индии с 2002 года фермеры получили право сажать генетически модифицированный, устойчивый к насекомым хлопок, и двенадцать лет спустя 90 % выращиваемого в стране хлопка составлял генно-модифицированный сорт. В 2003 году правительство Бразилии легализовало культивацию генно-модифицированной сои, и через восемь лет на ее долю приходилось более 80 % от всего урожая сои в стране. Так же быстро генетически модифицированные культуры прижились и в других государствах: желтая кукуруза на Филиппинах, папайя в Китае и хлопок в Буркина-Фасо. Если удастся устранить проблему низкой урожайности новых сортов, если они будут экономически выгодными, то «золотой рис» ждет светлое будущее. И все-таки есть одно отличие этого нового сорта риса от других успешных экспериментов по разведению генетически модифицированных культур, способное поставить крест на его судьбе: рис – культура продовольственная.

Риски и преимущества новых сортов воспринимаются совсем иначе в случае промышленных культур – например, кукурузы, идущей на корм животным, или хлопку, используемому для изготовления текстиля, – нежели в случае продовольственных. Удивительно, что, несмотря на фактический мораторий, наложенный Европой на использование ГМО в продуктах питания человека, реализованный на уровне правительств, дистрибьюторов и потребителей, огромное количество генетически модифицированных кукурузы и сои производится на корм домашним животным. Около 90 % всего фуража в Европе содержит ГМО и экспортируется из Северной и Южной Америк. Более того, несмотря на то что содержание ГМО в продуктах питания человека по правилам должно быть отражено на этикетке товара, подобные требования отсутствуют в отношении продуктов животного происхождения, даже если животные употребляли генетически модифицированные продукты.

Когда речь заходит о продовольственных культурах, необоснованное беспокойство о здоровье человека часто перевешивает возможные преимущества этих культур для фермеров и экономики. Так, в 2002 году правительство Индии разрешило выращивание генетически модифицированного, устойчивого к насекомым хлопка, а в 2009 году запретило посадки генетически модифицированного, устойчивого к насекомым баклажана, известного как Bt-баклажан. Изменения в геноме у этого баклажана были абсолютно такими же, как и у хлопка, – вызванные внедрением одного бактериального гена. Он кодировал токсичное для личинок насекомых вещество, и противники Bt-баклажана – без каких-либо научных обоснований – выразили свою обеспокоенность тем, что это вещество также может быть токсично для организма человека. Несмотря на протесты со стороны ученых, как индийских, так и со всего мира, министр экологии Индии настоял на своем решении и запретил Bt-баклажан. Получается довольно запутанная история. Тем не менее обстоятельства ее всегда разные. Все зависит от страны, культуры, а также от изменения политических, социальных и экономических условий. Так, в 2013 году в Бангладеш разрешили выращивать тот самый Bt-баклажан. Пока результаты данного нововведения представляются многообещающими: сократилось применение пестицидов и повысился урожай. Но споры пока не утихают.

Согласно исследованиям, потребители могут изменить свое мнение, если будут лучше знакомы с преимуществами генетически модифицированных культур. В Новой Зеландии, Швеции, Бельгии, Германии, Франции и Великобритании были проведены эксперименты, в рамках которых на придорожных лотках покупателям предлагали обычные фрукты, фрукты органического происхождения и генетически модифицированные фрукты, не обработанные химикатами методом распыления; люди с готовностью покупали генетически модифицированные плоды, при условии конкурентной цены. А если генетически модифицированные фрукты предлагались как не обработанные пестицидами, при этом стоили дешевле органической продукции, то они завоевывали расположение покупателей.

Таким образом, оказывается, существуют несомненные преимущества (с точки зрения урожайности, экономии и здоровья человека) введения в сельскохозяйственный оборот генно-модифицированных культур, таких как Bt-баклажан и «золотой рис», однако должны быть тщательно взвешены и существующие риски: трансгены неизбежно попадут в дикую природу, помимо этого могут быть определенные социальные последствия. Но те, кто в полный голос критикует генетически модифицированные культуры, – в основном жители более богатых стран мира – должны также внимательно проанализировать, как их протест может отразиться на возможности фермеров из бедных стран самостоятельно принять решение относительно выращивания генетически модифицированных культур. Как утверждали политологи Рональд Херринг и Роберт Паарлберг: «Фермеры большинства развивающихся стран не смогут выращивать [эти] новые сорта продовольственных культур, пока потребители в богатых странах не изменят свое отношение к ГМО. Таким образом, не первый раз в истории вкусы богачей определяют экономическое положение бедняков».

Неудачная попытка Monsanto привезти в Европу генно-модифицированную сою, когда еще не улегся скандал с эпидемией ГЭКРС, сыграла роль громоотвода и вызвала крайне негативное отношение к технологии генетической модификации, как и предсказывал Питер Мелчет. С тех пор прошло почти два десятилетия, и мы только начинаем понимать, каковы могут быть реальные последствия выращивания генетически модифицированных культур. Лишь время определит дальнейшую судьбу «золотого риса». Вероятно, в ближайшем будущем он станет доступен фермерам, и его обещанные качества – низкая цена и эффективное восполнение дефицита витамина А, – как и надеялись создатели инновационной культуры, будут проверены на практике.

Тогда мы наконец узнаем, стоил ли «золотой рис» стольких лет ожидания.

Скромное происхождение мировой культуры

Сегодня рис можно встретить повсюду. Если задаться целью восполнить дефицит витаминов, от которого страдает весь мир, то лучшего кандидата для генетической модификации не найти, и именно поэтому рис оказался в центре споров относительно ГМО. Более того, сама история происхождения культурного риса полна противоречий.

Существует два вида культурного риса. Один из них, Oryza glaberrima, или африканский рис, выращивается в небольшом районе Западной Африки и иногда встречается в Южной Америке. Второй вид, Oryza sativa, азиатский рис, распространен на значительно большей территории. Он включает в себя два подвида, Oryza sativa japonica и Oryza sativa indica. Подвид japonica, с клейкими, короткими зернами, произрастает в основном на высокогорьях и культивируется на сухих полях. В отличие от него indica – подвид с неклейкими, длинными зернами – предпочитает низины, залитые водой поля, такие как затопленные террасы Ляо Чжунпу. Если indica встречается почти исключительно в тропиках, то у japonica есть разновидности, произрастающие в тропических и умеренных широтах. Оба подвида риса довольно тесно связаны с дикорастущим рисом, Oryza rufipogon. Можно ли тогда утверждать, что от него и произошли культурные виды? Или же у них совершенно разное происхождение?

Дикий предок риса, Oryza rufipogon, представляет собой болотное растение, распространенное на обширных территориях Азии – от востока Индии, через юго-восток Азии – включая Вьетнам, Таиланд, Малайзию и Индонезию – до юга и востока Китая. Тем не менее археологические и ботанические данные позволяют выделить на этой территории особый район, который и принято считать родиной культурного риса, и расположен он в самом Китае. Здесь также были введены в культуру соя, фасоль лучистая, могар, цитрусовые, дыни, огурцы, миндаль, манго и чай. Самые ранние археологические свидетельства существования культурных растений – а рис как раз одним из первых был введен в культуру – относятся к периоду около 10 000 лет назад.

В 2000 году генетики собрали вместе все данные по происхождению риса; археологические свидетельства и генетические маркеры указывали на единственный источник происхождения Oryza sativa indica, расположенный в Южном Китае, в то время как подвид Oryza sativa japonica, как считалось, появился позднее как адаптация к высокогорной местности. Однако с такой теорией согласились не все. Некоторые ученые настаивали на том, что indica и japonica слишком отличаются друг от друга, чтобы такие отличия могли появиться в результате эволюции за такой короткий промежуток времени, и предполагали, что эти два подвида риса были введены в культуру независимо друг от друга. Более поздние исследования подтвердили правильность этой модели двух источников, но с небольшой натяжкой: в некоторых участках геномы двух подвидов были больше похожи друг на друга, чем должны были быть. И именно эти участки были связаны с основными признаками культурного риса, включающими меньшее осыпание колосьев, склонность к вертикальному росту, сокращение числа боковых побегов, а также изменение цвета оболочки зерна с черного на белый. Если бы indica и japonica произошли бы от совершенно не связанных друг с другом подвидов дикорастущего риса, эти гены не должны быть одинаковыми.

История исследований происхождения риса развивалась по знакомому нам сценарию: первые генетические исследования, сосредоточенные лишь на нескольких генетических маркерах, в результате – предположение о единственном источнике; более обширные генетические исследования, указывающие на наличие нескольких отдельных источников происхождения в разных регионах; и, наконец, открытие различных участков генома, противоречащих имеющейся исторической информации.

В 2012 году китайские генетики снова обратились к данному вопросу и опубликовали результаты своего исследования в журнале Nature. Речь шла о полном исследовании геномов ряда дикорастущих и культурных сортов риса. Ученые установили, что определенные участки генома, особенно связанные с признаками культурного риса, указывали на недавнее расхождение разновидностей и, соответственно, – на единый центр происхождения культурного вида. Однако впоследствии другие участки генома открыли более глубокие слои истории и подтвердили гипотезу о нескольких источниках происхождения. Именно сходство сортов с многими разновидностями дикого риса, встречающимися в различных географических условиях, позволило ученым найти ключ к разгадке. По пятидесяти пяти позициям, связанным с признаками культурного риса, геномы и indica, и japonica оказались ближе всего к геномам определенной группы разновидностей дикорастущего риса из Южного Китая: предки этого дикого риса являлись и предками культурного риса. Но если рассматривать геном в целом, то japonica по-прежнему была наиболее близка к южнокитайскому дикорастущему рису, а вот indica скорее походила на разновидности дикого риса с юго-востока и юга Азии. Такое распределение представляется логичным, если основываться на том, что рис был введен в культуру на юге Китая, поскольку далее подвид japonica распространился далеко на запад, скрещиваясь с местными дикорастущими разновидностями риса. Конечно, рис распространялся не сам по себе – как и на Ближнем Востоке, в ту пору в Китае начался период неолита, вызвавший быстрый рост населения и побудивший земледельцев сняться с места. В Y-хромосоме современных тибетцев до сих пор сохранился след волны переселения, достигшей их краев 10 000-7000 лет назад. В конце концов культурный рис подвида japonica, прибывший с востока, встретился с уже практически введенной в культуру indica. Получается, как и в случае с кукурузой, мы имеем здесь дело с единым центром происхождения с последующим распространением и скрещиванием с другими дикорастущими разновидностями или другими не до конца окультуренными растениями по мере перемещения.

Размышляя о происхождении риса, я невольно представляла себе небольшие группки совершенно непривлекательных проростков – несколько стебельков-травинок с корешками, – которые Ляо Чжунпу давал мне сажать на его узких, петляющих, залитых водой рисовых полях. Как же этот вид злаков смог приобрести такое важное значение в жизни человека? Как и в случае с пшеницей, да и с кукурузой, с трудом можно объяснить, почему зерна дикого риса начали употреблять в пищу. До того как рис был введен в культуру, до того как у него развилась важная черта – неосыпающиеся колосья, до того как увеличился объем рисового зерна и урожайность культуры, это скромное растение с горстью мелких твердых зернышек, по-моему, мало подходило на роль продукта питания.

Частично ответ на этот вопрос кроется в сложных диетических предпочтениях древних людей и в затянувшемся процессе окультуривания. Хоть сейчас рис и является ключевой продовольственной культурой, сначала этому злаку не придавали большого значения. Гораздо важнее для людей был, к примеру, могар, введенный в культуру еще 10 000 лет назад, – его распространение, по всей видимости, предупредило распространение риса. В определенной степени при внимательном изучении могара введение в культуру риса представляется еще более удивительным. Дикая разновидность могара, не говоря уж о его культурном собрате, может похвастаться увесистым колосом – способным, как мне кажется, привлечь охотника-собирателя. Понять, почему люди решили выращивать рис, значительно труднее. Но путь риса от ничтожной дикой травки до базового продукта питания был довольно долог. В начале своего существования как культуры рис составлял лишь небольшую часть растений, которые собирали и употребляли в пищу жители юга Китая. Древние земледельцы Восточной Азии возделывали целый ряд культур, включая те, у которых образуются богатые крахмалом корнеплоды и клубни, такие как ямс и таро, а также несъедобные растения, например тыкву горлянку и джут. Помимо этого, как демонстрирует археологический памятник Цзяху возрастом 8000 лет, расположенный недалеко от берегов реки Хуанхэ на территории современной провинции Хэнань, древние жители этих мест употребляли в пищу многие дикие виды растений и животных, например лотосы, китайский водяной орех (водяной каштан) и рыбу. В их рацион, однако, входил и рис, роль которого постепенно росла.

Что касается определения точного места выращивания первого культурного риса, тут археологи и генетики в основном сходятся во мнении – но лишь в основном. И генетические, и археологические следы ведут обратно на юг Китая. Однако юг Китая – достаточно большой по площади регион. Китайские генетики, которые первыми опубликовали теорию единого источника происхождения культурного риса с последующим распространением и межвидовыми скрещиваниями, указали на среднюю часть долины реки Чжуцзян, в современной провинции Гуанси, как родину культурного риса. Возможно, ощущение безвременья или, по крайней мере, бесконечности времени, охватывающего каждого, кто приезжает на знаменитые рисовые поля в Луншэн, нечто большее, чем романтическое понятие. (Мне стало интересно, не является ли Ляо Чжунпу прямым потомком тех ранних земледельцев, разводивших рис. На самом деле с большой долей вероятности это действительно так, и большая часть населения Китая тоже их потомки – таковы уж наши разветвленные родословные, если проследить связи поколений в глубину веков.)

Проблема с идентификацией долины реки Чжуцзян как родины культурного риса на основе данных генетического анализа состоит в том, что данная теория противоречит найденным археологическим свидетельствам: старейшие следы культурного риса были обнаружены на берегах реки Янцзы, дальше на север. В низовьях этой реки, примерно 12 000-10 000 лет назад, по всей видимости, стали более активно собирать дикорастущий рис, по сравнению с его периодическим использованием в предшествующий период. В пещерах и каменных убежищах в долине Янцзы были найдены плиты для измельчения зерен и рисовая шелуха, возраст которых, по оценкам, более 10 000 лет. Затем шелуха, напоминающая шелуху зерен дикорастущего риса, была также обнаружена в керамических сосудах эпохи неолита в археологическом памятнике в Шаншань в провинции Чжэцзян; по-видимому, шелуху добавляли в глину для придания ей прочности. Возраст керамики около 10 000 лет. На колосках риса из соседнего памятника Хуси возрастом 9000 лет видны четкие признаки неосыпающихся зерен – одного из важнейших признаков культурного риса. Постепенное введение риса в культуру, начавшееся приблизительно 10 000 лет назад, также прослеживается при анализе фитолитов риса, которые у дикорастущей и культурной разновидности различаются. В нескольких археологических памятниках в долине Янцзы в слоях возрастом 8000 лет уже появляются свидетельства существования культурного риса, что видно из самой формы зерен. Позже, примерно 7000 лет назад, пропорции разновидностей изменяются, и культурный рис по количеству начинает превосходить дикорастущий.

Конечно, по-прежнему остается вероятность того, что более ранние находки с реки Янцзы – не более чем артефакт, что там ученые искали следы риса тщательнее, дольше или же им просто больше повезло найти их в данном районе и что более древние памятники в долине реки Чжуцзян еще только предстоит открыть. Именно поэтому группа археологов решила не ограничиваться конкретным числом памятников, а изучить вопрос более подробно, создав компьютерные модели распространения риса на основании наибольшего возможного объема археологических данных со всей Азии. По этим моделям также можно было предсказать источник происхождения культурного риса – вероятнее, даже два источника – на территории от среднего до нижнего течения Янцзы. И, несмотря на мою романтическую привязанность к чудесным пейзажам Луншэна, я бы сейчас тоже поддержала кандидатуру Янцзы.

Зима близко

Важное значение сыграл момент начала окультуривания риса. В тот период на другом конце Азии человек также начал возделывать растущие в регионе дикие злаки: рожь, ячмень, овес и пшеницу. Примерно 11 000 – 8000 лет назад на территории Плодородного полумесяца эти зерновые стали базовыми продуктами питания людей – и превратились из дикорастущих злаков в культурные виды – так же, как на Дальнем Востоке были окультурены просо и рис.

Слишком удивительное совпадение, не правда ли: у двух групп охотников-собирателей на противоположных концах Азии обнаружилась невиданная прежде склонность к дикорастущим злакам, которые они потребляют в пищу все в бо́льших количествах, а затем даже начинают возделывать их самостоятельно. Несомненно, существует определенная связь между этими одинаковыми изменениями в поведении человека, некий фактор, присутствующий как на территории Плодородного полумесяца, так и в долине реки Янцзы, которые разделяет почти 6500 км. Этот таинственный фактор, скорее всего, – изменение климата.

В течение последнего ледникового максимума, в условиях холодного и сухого климата, среда произрастания дикого риса, вероятно, была ограничена влажными уголками в тропических широтах Восточной Азии. По мере начавшегося 15 000 лет назад потепления климата территория обитания дикорастущего риса, должно быть, расширилась – в частности, благодаря значительному увеличению концентрации углекислого газа в атмосфере Земли. Густые заросли диких злаков, гнущихся под тяжестью зерен, явились для охотников-собирателей по всей Азии надежным и доступным источником пропитания. В благоприятных погодных условиях дикорастущий рис – а также просо – вероятно, были более перспективны, нежели кажется сегодня. Возможно, как и в случае с кукурузой, некоторые растения по характеристикам более походили на те, что позднее будут разводиться как культура, – это растения с более крупными зернами и менее ветвящимися стеблями, они уже были более привлекательны в качестве источника пищи, и с них было легче собирать урожай.

Однако 12 900 лет назад начался период позднего дриаса – холод и засуха длились более тысячи лет. В условиях сокращения источников пищи люди могли сделать попытку взять их под свой контроль и начать выращивать дикие злаки, от которых они стали так сильно зависеть. Резкий рост населения незадолго до позднего дриаса привел к еще более серьезному дефициту ресурсов в условиях неблагоприятного климата. Для пшеницы в Западной Азии и риса в Восточной, а также, вероятно, для кукурузы в Мезоамерике[38] поздний дриас стал решающим фактором, заставившим судьбы этих растений и человека связаться, сформировав союз, который продлится еще не одно столетие и тысячелетие. Злаки, представлявшие собой более надежный источник пропитания, стали играть все большую роль в жизни людей, пока не превратились в базовый продукт питания. Следующим шагом стала культивация этих злаков.

Представленная выше история, пожалуй, совсем не похожа на привычный нам взгляд на историю человечества. Вместо череды блестящих побед, основанных исключительно на изобретательности и находчивости человека, – бесконечная цепь неудач и разочарований, случайностей и следования за интуицией. Людям пришлось переживать трудные времена, кардинально менять свой образ жизни, приспосабливаться и привыкать к постоянно меняющимся обстоятельствам. Обстоятельства, приведшие к тому, что злаки стали нашим основным продуктом питания, а затем были введены в культуру на противоположных концах Азии, становятся более понятны, если рассматривать их не как свободный выбор человека, а как необходимость в условиях климатического кризиса.

Но даже если причиной для перехода к культивации злаков на западе и востоке Азии каким-то образом и послужило изменение климата, то материальная культура в период неолита на каждом из концов континента развивалась по-разному. На западе появление земледелия предшествовало изобретению керамики, и затяжная эпоха «докерамического неолита» началась 12 000 лет назад и закончилась приблизительно 8000 лет назад. В Восточной Азии, напротив, первой возникла керамика, и ее следы появляются в археологических памятниках значительно раньше первых свидетельств существования земледелия. Вместо докерамического неолита – донеолитическая керамика. А даты отодвигаются все дальше и дальше в прошлое.

Керамику высокоразвитой культуры дзёмон японских охотников-собирателей, существовавшей почти 13 000 лет назад, долгое время считали самым ранним образцом керамики в мире. Однако за последние десять лет в Азии были обнаружены свидетельства еще более древних традиций изготовления керамики. В ряде памятников на востоке России и в Сибири были найдены керамические фрагменты возрастом от 14 000 до 16 000 лет. Изучение осколков горшков и связанных с ними останков, найденных в пещере в Даосянь на юге Китая, указало на еще более раннюю, невероятную датировку – 18 000-15 000 лет назад. Данное исследование было опубликовано в 2009 году. А потом дату появления керамики снова пришлось передвинуть. В 2012 году в журнале Science была представлена новая находка: осколки керамики в пещере Сяньжэньдун в провинции Цзянси, возраст которых оценивается в 20 000 лет, это как раз период последнего ледникового максимума. Получается, что в Китае керамика возникла за 10 000 лет до появления земледелия. Но для чего же тогда использовались глиняные горшки? Помимо осколков, в пещере были найдены кости оленей и диких кабанов, а также фитолиты риса. По всей вероятности, еще тогда, во времена ледникового периода, охотники-собиратели употребляли в пищу зерна дикого риса, а также другие продукты растительного и животного происхождения. Анализ остатков пищи на глиняных черепках пока еще не был произведен, однако черные подпалины на внешней поверхности осколков горшка дают основание предположить, что сосуд нагревали на огне. Пусть нам и неизвестно, что у охотников-собирателей из Цзянси было на ужин, можно с уверенностью утверждать, что они готовили что-то в глиняной посуде. Археологи, изучившие эти древние фрагменты керамики, упоминают возможность увеличения энергетической ценности после тепловой обработки крахмалосодержащих продуктов и мяса. Однако мне кажется, что порой, концентрируя все внимание на подобных абстрактных рассуждениях, мы упускаем из виду более простые объяснения. Каким же наслаждением, верно, было съесть горячий ужин тогда, в эпоху ледникового периода, после трудного и холодного дня, проведенного за охотой и собирательством.

Учеными было доказано, что в других случаях древние глиняные сосуды служили для хранения и приготовления пищи (помните, как придумали сыр?), а также для брожения алкогольных напитков. Технология изготовления керамики в Китае была разработана раньше, чем появилось земледелие, и, вполне возможно, она даже помогла сориентировать людей в нужном направлении – в сторону усложнения, стратификации сообщества и более оседлого образа жизни. Подробности у этой истории могут быть различными, но здесь опять же привычное представление о том, что именно земледелие привело к усложнению структуры человеческого общества, переворачивается с ног на голову. Но не стоит торопиться с выводами, ведь оседлые сообщества и земледелие появляются через очень долгое время после первых свидетельств существования керамики в Китае. Эти два события отделяет друг от друга не одно тысячелетие.

И все же после анализа находки в пещере Сяньжэньдун традиционный комплекс характерных черт неолита, куда входят керамика, оседлость и земледелие, теряет свою обоснованность. К тому моменту люди живут в поселениях, пример – неолитическая стоянка Шаншань, где были найдены глиняные черепки со следами рисовой шелухи, уже произошел переход к оседлому образу жизни и помимо собирательства человек занялся земледелием. Но горшечники из Сяньжэньдун, обитавшие здесь 20 000 лет назад, были простыми кочевниками, жившими охотой и собирательством.

Распространение риса

Шаншань и другие ранние памятники неолита на территории Китая – возрастом около 9000 лет (7000 г. до н.э.) – дают нам возможность увидеть новый уклад жизни, который в дальнейшем полностью преобразит людей, окружающий их пейзаж и сам рис. Такие древние поселения состояли из групп прямоугольных в плане домов, некоторые из которых достигали 14 м в длину. Тогда люди все еще пользовались устаревшими орудиями каменного века – в основном кусками, отколотыми от каменных глыб, – но одновременно у них уже было тесло, чтобы рыхлить землю, топоры, чтобы срубать деревья, и каменные ступы для стирания зерен в муку. Помимо этого, жители таких поселений использовали глиняную посуду для хранения и приготовления пищи. И пусть большая часть из них по-прежнему промышляла охотой, собирательством и рыбной ловлей, рис приобретал все большее значение в их жизни.

Уже 6000 лет назад на широком пространстве, ограниченном рекой Янцзы на юге и рекой Хуанхэ на севере, человек возделывал рис и просо. Позже рис стали сажать и на юге; следы обширных рисовых полей, существовавших 5000–4000 лет назад, были обнаружены в долине реки Чжуцзян. Оттуда культура выращивания риса распространилась на север Китая, в Корею и в Японию. Первые посадки риса появились в Японии примерно 4000 лет назад – именно тогда в керамике культуры дзёмон обнаруживаются отпечатки рисовых зерен. Вероятно, рис был в те времена незначимой культурой, которую выращивали в небольших количествах вместе с другими, более важными культурами, такими как просо и бобы – но мы-то знаем, что час славы риса еще не настал. Ведь теперь сложно представить себе японскую кухню без этого ингредиента.

Существуют также ранние свидетельства употребления в пищу риса на севере Индии – именно в связи с этими данными археологи выдвинули предположение о наличии в этом регионе отдельного центра доместикации данного злака. Обуглившиеся рисовые зернышки из памятника Лахурадева в долине Ганга предположительно относятся к 6000 году до н.э. (8000 лет назад) – но теперь оказалось, что речь идет о дикорастущем рисе. Отличить один от другого не так-то просто, но зерна дикорастущей разновидности злака обычно имеют круглый с гладкими краями след опадания в месте, где они крепились к стеблю, в то время как на зернах культурного риса обыкновенно заметен неровный след прикрепления в форме почки. Уже 4000 лет назад полностью введенный в культуру рис имел отличительную особенность: определенную форму колосков, и колоски именно такой формы были найдены в неолитическом памятнике Махагара на северо-востоке Индии. У этих колосков, несомненно, уже пропала тенденция к осыпанию. Кстати, именно в это время в регионе появляется подвид культурного риса, распространявшийся с востока, – japonica, – со своим «комплектом» генов. Примерно тогда же на севере Индии появляются и другие культуры родом из Восточной Азии, например абрикосы, персики и конопля, а также каменные ножи для сбора урожая, похожие на те, которые нашли на более древних стоянках в Китае. Археологи предполагают, что новые виды прибыли в Индию по торговым путям – предшественникам Великого шелкового пути, – связывающим культуры Восточной и Южной Азии.

Существует мнение, что прибывшая с востока japonica была скрещена с ранними индийскими сортами риса, которые еще не обладали полным набором признаков, характерных для культурных сортов. А затем в результате скрещивания культурного подвида и местных протокультур появились новые разновидности злаков, сочетавшие полезные признаки культурного риса с местными адаптациями к климату – так и получился рис Oryza sativa indica. Однако недавние исследования археологических памятников на северо-западе Индии поставили предыдущие предположения ученых о последовательности событий под сомнение. В памятниках Мадсудпур I и VII, возраст которых составляет 4500 лет, 10 % зерен найденного риса оказались зернами культурного риса. На первый взгляд, для проявления признаков культурного злака, принесенных japonica с востока, пока слишком рано. Археологи заявили, что это открытие позволяет рассматривать возможность существования на севере Индии независимого, хоть и более позднего центра доместикации риса. Тем не менее данная гипотеза противоречит данным генетических исследований. Аллели генов современного культурного риса подвида indica, связанных с неосыпающимся колосом, а также с белым цветом шелухи и большим размером зерен, унаследованы исключительно от подвида japonica.

В данном случае есть два возможных варианта. Либо древний подвид Oryza sativa indica уже сформировался к тому времени, и аллели генов, отвечающих за признаки, характерные для культурного риса, были позднее замещены аллелями подвида japonica, дав ту «генетическую подпись», которая наблюдается у современного риса. Либо – и это наиболее вероятный вариант – Oryza sativa japonica появилась в этом регионе чуть раньше, чем 4000 лет назад. Единственный способ разрешить данное противоречие – проанализировать сохранившуюся древнюю ДНК (если таковая имеется) рисовых зерен из Мадсудпура.

Спор этот также основывается на важном различии между культивацией и введением в культуру. Первая предполагает непосредственную работу людей с растениями – посев, уход, сбор урожая. А введение в культуру описывает изменения генотипа и фенотипа, которые происходят в рамках определенного вида под давлением отбора, осуществляемого – осознанно или неосознанно – людьми, взаимодействующими с видом. Таким образом, даже если рис с севера Индии до встречи с пришельцами с востока и не был культурным растением, Северная Индия все равно может считаться независимым центром земледелия. То же самое верно и в отношении других культур: существуют надежные доказательства того, что местные виды растений, например маш и некоторые мелкозернистые злаки, возделывались в долине Ганга задолго до того, как сюда добрались культурные растения из других регионов. С чего бы ни началась культивация риса в Индии, к началу 1-го тысячелетия до н.э. его возделывали уже на всей территории субконтинента.

По сравнению с Азией происхождение культурного риса в Западной Африке таких горячих споров не вызывает. В этом регионе 3000 лет назад (1000 год до н.э.) существовал совершенно изолированный центр земледелия, где появился культурный рис, у которого был совершенно иной дикорастущий предок. В Западной Африке неолит начался с появления крупного рогатого скота, овец и коз; постепенно пастухи осели на месте и стали возделывать злаки, такие как рис, сорго и африканское просо, а также ямс. Ранние земледельцы с берегов реки Нигер выращивали вид риса Oryza barthii, от которого потом и вывели вид культурного риса Oryza glaberrima, или африканский рис. Анализ полного генома этого вида риса показывает, что он происходит из единственного, относительно изолированного источника, а не из нескольких отдельных центров доместикации. Данные исследования открыли еще одну удивительную особенность процесса введения этого злака в культуру. Генетики тщательно изучали геномы дикорастущего и культурного африканского риса в поисках участков, на которые повлиял искусственный отбор и, предположительно, связанных с теми фенотипическими признаками, по которым этот отбор проводился. Ученым хотелось сравнить эти признаки и кодирующие их гены с признаками, по которым отбирался азиатский культурный рис. Для этого исследовали гомологичные (одинаковые) гены у каждого вида: оказалось, что они очень похожи и унаследованы от одного общего предка африканского и азиатского риса задолго до введения злака в культуру. Кроме того, генетики обнаружили в нескольких генах значительные изменения, связанные с признаками культурного риса, включая белый цвет шелухи, осыпаемость зерен и цветение. При этом проявление подобных изменений среди культурных сортов риса варьировалось. Так, в определенном гене, отвечающем за осыпаемость зерен риса с колоса, у африканского риса отсутствовал участок, который был у дикорастущего предка злака. А длина соответствующего гена азиатского риса была больше, чем у дикой азиатской разновидности злака. Удивительно, что и то и другое изменения генетического кода – удаление его части (делеция) у африканского риса и вставка дополнительного фрагмента (инсерция) у азиатского риса – произвели идентичный эффект. Оба измененных гена были связаны со снижением осыпаемости колосьев. Подводя итог, можно заключить, что и африканские, и азиатские земледельцы отбирали растения по одним и тем же признакам, и давление искусственного отбора привело к структурно различным, но функционально одинаковым изменениям в гомологичных генах. Это послужило прекрасным подтверждением не только того, что ранние земледельцы в Азии и в Африке отбирали злаки по сходным критериям, но и того, что африканский рис был введен в культуру абсолютно независимо. В отличие от подвида Oryza sativa indica, который получил «культурные» аллели генов от подвида Oryza sativa japonica, африканский культурный рис, Oryza glaberrima, обладает своими, совершенно отличающимися генами, кодирующими признаки, характерные для выращиваемого в культуре растения.

Мокрые ноги и сухие поля

Многие растения не переносят заболоченной почвы; другие же прекрасно растут на затопленных полях. Рис относится ко второй группе, и эту его особенность человек открыл еще в эпоху неолита. Первые свидетельства выращивания риса на заливных полях относятся к району в нижнем течении реки Янцзы, где были найдены древние системы ирригации, датируемые 3-м тысячелетием до н.э. Помимо этого, данный факт подтверждается и ботаническими данными: исследуя древние отложения осадочных пород в неолитическом памятнике Балиган, расположенном на притоке реки Янцзы, ученые обнаружили семена болотных сорняков, а также спикулы губок и диатомеи – крошечные водоросли с кремнеземным панцирем, – что указывает на обильное орошение полей на этом участке примерно от 5000 до 4000 лет назад. Данная практика получила распространение, и многие археологи убеждены, что появление первых заливных рисовых полей в Корее и Японии около 2800 лет назад связано с миграцией туда ранних земледельцев.

Заливные поля имели несколько важнейших преимуществ – отсутствие сорняков и увеличение урожайности риса. Но как люди впервые до этого додумались? Думаю, это открытие было совершено, как и большинство других, по чистой случайности. Вероятно, в один особенно дождливый год поля затопило – земледельцы наверняка были в отчаянии… но урожай, как ни странно, вышел отличным. Как только секрет риса был раскрыт, новая практика быстро распространилась. Тогда в письменных источниках, а также в археологических памятниках начинают появляться упоминания о культуре риса. Так, в «Шицзин», предположительно написанной в VIII веке до н.э., содержится упоминание рисовых полей, орошаемых водой, отведенной из реки Шэньсы. Во II веке до н.э. китайский историк Сыма Цянь описывал поля долины Янцзы, которые «вспахивали огнем и мотыжили водой», вероятно, это отсылка к распространенной практике выжигания земли для подготовки ее под посев, с последующим созданием заливных полей, чтобы бороться с сорняками.

Вне зависимости от того, на заливных или на обычных полях возделывался рис, этот злак, несомненно, доказывал свою пользу и быстро набирал популярность. Здесь опять же легко попасть в знакомый капкан теоретических рассуждений, подходя ко всему слишком абстрактно. Ведь люди стали употреблять рис в пищу не потому, что в нем содержится большое число калорий, белков и других питательных веществ. Нет сомнений, они полюбили рис за его вкус. Лично я люблю смотреть кулинарные телепередачи, узнавать новые кулинарные особенности различных культур мира. И я уверена, что не стоит недооценивать наших предков из неолита – у них тоже была своя кухня. Вероятно, им также нравилось подбирать сочетания ингредиентов, создавая новые, более вкусные блюда. Несомненно, они не преминули бы включить в свой рацион какой-нибудь новый продукт. И если он приходился им по душе, замечательно. В этом-то и заключается секрет любого успешного союза – сочетание привлекательности и пользы.

К началу 1-го тысячелетия до н.э. в тропических широтах Юго-Восточной Азии уже выращивался рис подвида Oryza sativa japonica, а позже к нему добавился и подвид Oryza sativa indica. В течение второй половины тысячелетия культурный рис распространился на запад сухопутными дорогами. Торговцы и армии Персидской империи, и, позднее, империи Александра Македонского, способствовали появлению риса в Восточном Средиземноморье. Так, в пирамидах были найдены обугленные зернышки риса.

Тем не менее история появления риса в Европе – в частности, в Испании – остается туманной и противоречивой. Попал ли этот злак в Европу через северное побережье Средиземного моря? Или более коротким путем – через то же море, но из Северной Африки? Некоторые утверждают, что в Валенсии рис выращивали еще в I веке н.э. Другие же предполагают, что рис – а также шафран, корицу и мускатный орех – в Европу привезли мавры (выходцы из Северной Африки, известной в Римской империи как Мавритания) намного позже, в VII веке. В конце концов, испанское название риса arroz происходит от арабского al arruz.

Каким бы образом этот злак ни попал в Испанию, в остальных странах Западной Европы он считался пищей для младенцев. Несмотря на это, испанцы активно взялись за разведение новой культуры, признав ее кулинарное значение и положив злак в основу одного из наиболее известных национальных блюд – паэльи. Из Испании рис распространился на территорию Португалии и Италии, в период с XIII по XV век. Сегодня Испания – второй в мире производитель риса.

После открытия Колумбом Америки культурный рис стал частью трансатлантического обмена видами, отправившись из Старого Света в Новый. Для жителей тропических стран Латинской Америки рис сегодня является важнейшим источником калорий после сахара. Сочетание риса с бобами стало настолько легендарным, настолько характерным, в частности, для карибской кухни – несмотря на то что этот регион совсем недавно познакомился с рисом. Такая комбинация появилась здесь несколько сотен лет назад и получила название «первого блюда глобализации». Тем не менее основная идея – сочетание семян злаков с бобами – имеет древние корни, еще до появления земледелия. Помимо того что два ингредиента дополняют вкус и текстуру друг друга, это сочетание имеет и более важное значение: они компенсируют недостатки друг друга. Вместе эти два продукта обеспечивают полный набор белков, содержащих все необходимые организму человека незаменимые аминокислоты (аминокислоты – это кирпичики, из которых складываются белки), поступающие исключительно извне.

В каждом центре доместикации – включая Восточную Азию, Плодородный полумесяц, Западную Африку, Мезоамерику и Анды – древние земледельцы ввели в культуру по крайней мере один местный вид злаков и один местный вид бобовых. Сегодня потомки этих культур-основателей знакомых нам видов злаков и овощей кормят большую часть населения мира. На территории Плодородного полумесяца первые земледельцы выращивали чечевицу, горох, нут и вику чечевицевидную, а также пшеницу двузернянку, однозернянку и ячмень. В долине реки Янцзы наши предки возделывали соевые бобы и фасоль лучистую, а также рис и просо. В отдельном центре развития земледелия в Западной Африке к югу от Сахары примерно 5000–3000 лет назад были введены в культуру и выращивались гиацинтовые бобы и вигна (коровий горох), а также африканское просо, дагусса и сорго. В Северной и Южной Америках земледельцы сеяли фасоль обыкновенную (также известную как стручковая фасоль и иногда ошибочно называемую французской фасолью), фасоль луновидную и кукурузу.

Затем произошел великий трансатлантический обмен выращиваемыми культурами между Старым и Новым Светом; последовавшие за ним века рабовладения в Америке оставили свой след в сельском хозяйстве. Испанские поселенцы привезли в Западное полушарие рис, чтобы выращивать его как резервную культуру. До их приезда коренные жители собирали и ели зерна местного дикорастущего риса, но привозной азиатский рис оказался мягче и вкуснее. Его сажали во влажных низинах, где нельзя было вырастить кукурузу. Со временем рис, сначала бывший пришельцем, занял положение одной из базовых продовольственных культур в Латинской Америке и странах Карибского бассейна. К XVIII веку его уже выращивали в значительных объемах в Южной Каролине, в основном на экспорт.

Африканские рабы привезли с родины сорго и африканский рис, Oryza glaberrima, в Новый Свет, однако именно азиатский рис, Oryza sativa, более урожайный, чем его африканский собрат, стал преобладающей культурой. Таким образом, знаменитый карибский рис с бобами – поистине интернациональное блюдо, в котором азиатский рис обычно сочетается с голубиным горохом, Cajanus cajan, изначально введенным в культуру в Индии и позже попавшим в Северную и Южную Америки через Африку. У этого простого на первый взгляд блюда поразительно древняя история: от древних земледельцев в долине реки Янцзы и в Индии до знакомства Европы с Новым Светом и трансатлантической торговли рабами. В нем отражаются все самые положительные и трагические моменты процесса глобализации и взаимодействия человеческих сообществ.

Колонизация Африки европейцами не прошла бесследно для местных культур. Около 5000 лет назад португальские колонизаторы привезли в Западную Африку азиатский рис, Oryza sativa, который со временем в основном вытеснил местный африканский вид риса благодаря более высокой урожайности. Сегодня африканский рис выращивается в очень небольших количествах как резервная культура, но для многих он по-прежнему сохраняет особое значение, например, народ диола в Сенегале использует этот рис в ритуалах. Но, несмотря на то что по некоторым критериям азиатский рис превосходит африканский, по другим он сильно отстает. Он не так эффективно противостоит сорнякам и очень зависит от влаги, поэтому не очень подходит для африканского климата. По мере роста населения континента производство стало выбиваться из темпа. Так, в 1960-х годах в Африке к югу от Сахары производилось больше риса, чем необходимо, но к 2006 году производство злака едва покрывало 40 % потребности населения континента в рисе.

В 1990-х селекционеры растений задались целью разработать новые сорта риса, более подходящие для климатических особенностей Африки, для чего скрестили африканский и азиатский рис. Задача заключалась в сочетании высокой урожайности риса Oryza sativa и устойчивости к засухам риса Oryza glaberrima. Проект получил название «Новый рис для Африки» («New Rice for Africa», NERICA). Гибрид, который желали получить специалисты по разведению риса, было не так просто создать, ведь для этого нужно было скрестить два самостоятельных и значительно отличающихся друг от друга вида. Естественное скрещивание азиатского и африканского риса невозможно. Поэтому ученые прибегли к аналогу метода ЭКО для растений. Полученные в результате зародыши гибрида требовали внимательного ухода и выращивались как культура ткани в лаборатории. Зато эксперимент оказался удачным: на свет появились тысячи новых гибридных сортов злака, которые уже сегодня выращиваются в Гвинее, Нигерии, Мали, Бенине, Кот-д’Ивуаре и Уганде. Результаты – по крайней мере, те, о которых сообщается официально, – выглядят многообещающими: урожайность гибридов выше по сравнению с родительскими формами, они обогащены белками и более устойчивы к засухе, чем азиатские сорта риса. Но есть у проекта NERICA и свои противники – те, кто видят в новой культуре очередной пример навязывания бедным фермерам определенного решения, причем без каких-либо гарантий. Снова звучат знакомые опасения: распространение монокультуры и снижение значения местных семенных культур, а также несоответствие результатов проекта заявленным.

Итак, гибридный рис NERICA возвращает нас к «золотому рису», с которого все начиналось, и снова перед нами стоят те же самые философские возражения против генетической модификации. В течение долгого времени создание гибридов посредством скрещивания различных видов считалось приемлемым в сельском хозяйстве, а перемещение отдельных генов или их групп от вида к виду, нарушая границы между ними, вызывает обеспокоенность.

Рис NERICA в очередной раз обращает наше внимание на то, насколько важно сохранять природное разнообразие: пусть отдельные виды и сорта более успешны, они рискуют вытеснить все остальные. Человечество осознает опасность ограничения сельского хозяйства одним сортом, как это произошло в случае с ирландским картофелем Лампер, с его подверженностью заболеваниям и последовавшим голодом. Разнообразие введенных в культуру и одомашненных видов, а также их диких сородичей – это огромное «хранилище» изменчивости, адаптаций, доказавших свою пользу в различных местах в различные эпохи, для одомашненных и диких видов. Существующие культуры могут быть усовершенствованы, и этот живой архив представляет прекрасную возможность добиться улучшения их признаков с помощью традиционных методов селекции или новейших технологий, таких как редактирование генов. Помимо прочего, по мере изменения климата и окружающей среды будут изменяться и потребности самого человека. В связи с этим определенные разновидности растений, не представляющие интереса сегодня, вполне могут стать героями будущего – если к тому времени они все еще будут существовать.

Но рис NERICA также напоминает нам о том, что каким бы благородным ни было намерение и какие бы технологии ни применялись для развития сельского хозяйства, ученые и фермеры должны действовать сообща. Способность новейших сельскохозяйственных технологий изменять и спасать жизни людей будет признана лишь тогда, когда появятся конкретные проекты – не попытки решить абстрактные проблемы, а реальное стремление помочь тем, кто возделывает землю. В течение долгих тысячелетий такие люди, как Ляо Чжунпу и его предки, подготавливали землю, высаживали рассаду, собирали урожай и разделяли дары земли в своих сообществах. Они не просто «потребители», но и движущая сила инноваций. Мы не просто морально обязаны включить этих земледельцев в проекты развития – на самом деле они помогут нам принимать правильные решения. Ведь именно эти люди уже тысячи лет занимаются введением в культуру и селекцией растений.

8. Лошади

Equus caballus

Мы слились с тобой, я твой был, ты – мой, вдали горизонт пропадал,

Там северный ветер, о мой резвый конь, твою темную гриву ласкал…

Уильям Генри Драммонд. Конница Стратконы

Un caballo llamado Zorrita[39]

Зоррита стала моим спутником всего на три дня, но и за это короткое время мы стали очень близки. Хоть судьба и свела нас случайно, почти сразу между нами возникло взаимопонимание. За проведенный вместе короткий срок я успела сильно привязаться к Зоррите. Она стала мне верным другом. Но, когда мы прощались, я понимала, что, вероятно, никогда ее больше не увижу.

В первый день между нами еще держался определенный языковой барьер, но я быстро поняла, как общаться с Зорритой, и она прекрасно понимала все мои желания. Вдвоем мы пересекали долины, переходили реки и поднимались в горы. Всю дорогу она надежно несла меня, следуя указанному мной направлению, но выбирая наиболее безопасную тропу среди колючего кустарника и крутых каменистых горных хребтов.

Встретились мы с Зорритой в конюшне на ранчо Серро-Гидо в долине Лас-Чинас, недалеко от горного хребта Торрес-дель-Пайне на юге Чили. С лошадью меня познакомил гаучо по имени Луис. На нем были свободные черные льняные брюки, высокие кожаные сапоги, красная рубаха и коричневая кожаная куртка. Голову гаучо покрывала черная шляпа с красным шнуром, длинные растрепанные черные волосы спускались на спину. Обросшее щетиной лицо и руки Луиса были загорелыми и обветренными. Я прикинула, что ему должно быть около пятидесяти, а может, и меньше. Несомненно, этот человек проводил большую часть своей жизни на свежем воздухе, занимаясь лошадьми. Луис почти не говорил по-английски – а я совсем не знаю испанского, – но каким-то образом он смог спросить, ездила ли я когда-то верхом, и я ответила: да, немного. Луис объяснил, что Зоррита – необыкновенная лошадь. Она – чемпион. Садясь в седло, я ощущала одновременно приятное волнение и страх.

Я привыкла к английскому стилю верховой езды, когда вы обеими руками держитесь за поводья, ваши ноги надежно закреплены в стременах, а при галопе вы слегка приподнимаетесь в седле. Западный стиль езды совершенно иной: вожжи нужно сжимать одной рукой, упираясь в стремена лишь пальцами ног, и при галопе сидеть плотно в седле. Мне повезло опробовать этот подход раньше, но это было несколько лет тому назад, и я, если честно, все еще не чувствовала себя уверенно, сидя на лошади таким образом. Я довольно быстро пообвыклась, но самое замечательное было то, что Зоррита, кажется, мгновенно почувствовала нового седока. Буквально через пару минут она моментально понимала все мои желания относительно направления и скорости движения. Мы покинули ранчо и отправились в вытянутую долину, за которой вздымались заснеженные горные вершины. Через час прогулки шагом и рысью Луис подъехал поближе.

«Bien?»[40] – поинтересовался он. «Muy bien»[41], – ответила я. «Gall-op?»[42] – продолжил гаучо, и не успела я ответить, как он пришпорил свою лошадь, и мне ничего не оставалось делать, как последовать его примеру. Зоррите не терпелось перейти на галоп с того самого момента, как мы покинули конюшню, – и вот мы уже летели вниз по склону долины, и копыта лошадей гулко ударялись о землю. Это было совершенно потрясающе!

Через три часа езды мы добрались до места назначения и разбили лагерь у реки. Тогда мы с чилийским палеонтологом Марсело Леппе охотились за останками динозавров. Его участок располагался выше в горах над нами – туда мы и направились на следующий день. Первая часть подъема оказалась крутой, однако земля была покрыта травой и мхом. По мере того как мы продвигались все выше, растительность постепенно исчезала, и приходилось идти вверх по все более отвесному, пыльному и каменистому склону. Он уходил вверх под углом почти 45°. Я следила за Луисом, который поднимался передо мной. Его лошадь неустойчиво держалась на голой каменной поверхности. Мы с Зорритой шли следом. Сначала моя лошадь ступала несколько неуверенно, как будто пробуя копытами прочность склона. Она двигалась по выбранной ею самой узкой тропке. Какие-либо проторенные дорожки здесь начисто отсутствовали. Из-под копыт Зорриты сорвались и укатились за обрыв несколько камней. Я заставила себя не смотреть в сторону их падения. Затем мы повернули за угол и оказались на более покатом склоне, вновь покрытым травой. Оказалось, что это ложная вершина, и нам пришлось подниматься еще выше, чтобы добраться до места, где нашли окаменелости, ближе к настоящему пику, но самая опасная и обрывистая часть пути была уже позади. Я вздохнула с облегчением. В тот момент я поняла, что большую часть этого сложного подъема я старалась сдерживать дыхание.

Добравшись до места, мы провели несколько часов за работой, собрав множество поверхностных образцов, оголившихся после схода зимнего снежного покрова, ускоренного ветром, бросавшим нам в лицо горсти песка, пока мы искали древние останки. Я нашла часть позвонка гадрозавра, утконосого динозавра, обитавшего здесь 68 миллионов лет назад, и несколько фрагментов чилийской араукарии, настолько хорошо сохранившиеся, что до сих пор просматривались волокна и кольца древесины.

Настало время возвращаться обратно в лагерь, пока совсем не стемнело. Спуск оказался еще более пугающим, чем путь наверх. На этот раз не смотреть вниз было невозможно. Я привстала в стременах и тут же опустилась обратно в седло. Если бы Зоррита оступилась, то мы бы обе полетели до самого подножия склона. Можно было, конечно, спешиться и спускаться самостоятельно, но я доверилась лошади – и она доставила меня вниз целой и невредимой.

Какое удивительное партнерство с другим живым существом! Оно стало возможным благодаря тому, что в течение многих веков люди и лошади узнавали друг друга ближе, учились сотрудничать и развивали доверительные отношения. По-видимому, важную роль здесь сыграла и естественная предрасположенность лошадей – какое-то глубинное чувство, позволившее им, как и собакам, заключить такой межвидовой союз. Лошади – от природы общительные существа. Каждый раз, когда мы останавливались на привал, Зоррита стремилась расположиться рядом с другими лошадьми. Когда нужно было снова отправляться в путь, она подгоняла других, подталкивая их головой в бока и шею, тыкаясь мордой им в нос. И лошади отвечали взаимностью. Пару лошадей мы оставили на привязи в лагере. По возвращении, едва завидев их у подножия горы, Зоррита издала радостное ржание. Лошади заржали в ответ. Они, несомненно, были очень рады встрече.

Каждый вечер гаучо уводили лошадей обратно в конюшню и возвращали их в лагерь в долине утром. Однажды вечером мы услышали, что им удалось отловить одну из диких лошадей, los baguales по-испански, которые свободно паслись в долине Лас-Чинас. В последний день мы свернули лагерь и отправились верхом к перевалу. В загоне я спешилась и, привязав Зорриту к ограде, прошептала ей на ухо нежное прощание, поглаживая ее по шее. Она стояла и спокойно ждала, пока вернутся все участники экспедиции и все лошади будут привязаны в ряд вдоль забора.

Дикий жеребец стоял в углу, привязанный в стороне от остальных, с простой веревочной уздечкой. У него были невероятно длинные и красивые вороные хвост и грива. Конь выглядел скорее любопытствующим, чем напуганным, но его жизнь на воле подходила к концу. Люди приручат его дикую натуру. Я была уверена, что жеребец станет настоящим украшением конюшни. К тому же здесь ему не грозят пумы, да и сена всегда вдоволь. И все же мне было несколько жаль его.

Когда я ушла и за мной закрылась калитка загона, у Зорриты случился потрясающий приступ гнева. Хочется думать, что он был вызван моим отъездом. Лошадь встала на дыбы с такой силой, что выдернула из земли столбик изгороди. Началась форменная суматоха, лошади ржали и брыкались, но гаучо быстро забежали в загон, поймали и успокоили лошадей. К счастью, Зоррита не поранила себя, и вскоре ее гнев прошел. Она была хорошо прирученной лошадью, но в ее груди по-прежнему билось дикое сердце.

Лошади в Новом Свете

Дикие лошади Чили, кажется, неразрывно связаны с дикой местностью и представляют собой такую же неотъемлемую часть этого дикого, естественного ландшафта, как и гуанако, пумы, броненосцы и кондоры. Несмотря на это, предки los baguales, которых гаучо отлавливают в долине Лас-Чинас, вероятно, появились здесь всего несколько сотен лет назад. В течение тысячелетий до прибытия в Новый Свет испанских и португальских завоевателей ни в Северной, ни в Южной Америке не было лошадей. Предками los baguales были домашние лошади, поэтому и сами los baguales – не дикие кони, а одичавшие.

И тем не менее если погрузиться еще глубже в прошлое, то мы обнаружим, что в Западном полушарии обитало большое количество лошадей и более ранних существ, похожих на лошадей. Более того, родиной этой группы животных и многих других ее ответвлений считается именно Северная Америка. Эволюционная история лошадей и им подобных включает период удивительного расцвета и разрастания древнего генеалогического древа, а также последующее исчезновение многих его ветвей до тех пор, пока не остался лишь отблеск былого разнообразия – это современные нам лошади.

Лошади относятся к отряду непарнокопытных. Название не связано с тем, что у этих животных странные пальцы, просто на каждой конечности у них только один палец – нечетное число. В данный отряд (Perissodactyla) входят также носороги и тапиры, но у них – по три пальца. Возраст древнейших ископаемых останков семейства лошадиные (Equidae), к которому принадлежат современные лошади, насчитывает около 55 миллионов лет; первыми представителями семейства были эогиппусы или гиракотерии – существа размером с собаку, обитавшие в Северной Америке. У этих древних представителей лошадиных на ногах все еще было больше пальцев, а именно по три на передних конечностях и по четыре – на задних. Однако со временем все пальцы были утрачены, пока не остался один. Большое количество найденных ископаемых останков позволяет проследить процесс постепенной потери пальцев – это классический пример эволюционного изменения анатомии, увековеченный в учебниках биологии.

Когда уровень океана был низким, древние подобные лошадям животные могли покинуть территорию Северной Америки и перейти по Берингийскому перешейку в Евразию. Так около 52 миллионов лет назад произошло ограниченное расселение мелких, питающихся листьями лошадиных из Америки в Азию – но потомки этих первопроходцев позже вымерли. Бурный расцвет лошадиных начинается в миоцене, геологической эпохе, длившейся в период с 23 до 5 миллионов лет назад. Тогда Северную Америку заполонили похожие на лошадей животные всевозможных форм и размеров; некоторые из них питались листьями деревьев и кустарников, другие – травой, и все они были быстроногими. Согласно палеонтологической летописи, пять миллионов лет назад семейство лошадиных состояло из более чем десятка отдельных родов – групп видов – животных, подобных лошадям, включая трехпалых Merychippus, одну из первых однопалых лошадей Pliohippus, Astrohippus и Dinohippus (предок современной лошади), и многих других. Впоследствии некоторые роды, например Sinohippus и Hipparion, пересекли Берингийский перешеек и обосновались в Азии.

В начале миоцена Северная и Южная Америки были отделены друг от друга частью океана, Центральноамериканским проливом (Центральноамериканский водный путь). В середине миоцена в результате деятельности вулканов на дне этого пролива сформировалась россыпь островов между Северной и Южной Америками. Вокруг новых островов стали накапливаться осадочные породы до тех пора, пока не появился Панамский перешеек. Поднятие данного сухопутного моста позволило растениям и животным из Северной Америки проникнуть в Южную, и наоборот. Наиболее активный период подобных миграций имел место около 3 миллионов лет назад и стал известен как «Великий межамериканский обмен». В рамках этого обмена в Южную Америку попали лошади. Первым на юг перебрался гиппидион – род, не сохранившийся до наших дней. Внешне эти существа представляли собой неуклюжих лошадей с короткими ногами. Миллион лет назад к гиппидиону в Южной Америке присоединились настоящие лошади, Equus caballus, вид, к которому относятся современные домашние лошади.

В истории семейства лошадиных периоды жесткого сокращения разнообразия перемежались с эпохами бурного расцвета. Из всех разнообразных родов, существовавших в миоцене, до наших дней дошел лишь один – Equus; к этому роду принадлежат все живущие сегодня похожие на лошадь животные: от домашних лошадей (представителей вида caballus) до ослов (одомашненных потомков африканского дикого осла) и зебр. Генетикам удалось извлечь и секвенировать ДНК из лошадиной кости, сохранившейся в слое вечной мерзлоты на Юконе, возрастом около 700 000 лет, – до настоящего времени это самый древний геном. На основании существующих различий между этим древним геномом и геномами современных лошадей ученые сделали вывод о том, что род Equus появился приблизительно 4–4,5 миллиона лет назад. Затем, около 3 миллионов лет назад, он разделился на две группы, в первую из которых вошли лошади, а во вторую – ослы и зебры.

Позднее, около 2 миллионов лет назад, предки современных ослов и зебр распространились из Америки в Азию, откуда они добрались до Европы и до Африки. Чуть меньше 700 000 лет назад предки современных домашних лошадей также пересекли Берингийский перешеек и расселились из Северной Америки на северо-восток Азии. Достаточно быстро этот вид распространился по всей Евразии. Останки двух видов семейства лошадиных – осла и древней лошади – возрастом не менее 450 000 лет были обнаружены в Пэйкфилде, памятнике среднего плейстоцена в графстве Суффолк, еще одни останки, возрастом 500 000 лет, нашли в Боксгроув в графстве Суссекс.

Род Equus, появившийся в Северной Америке, а затем распространившийся в Южную Америку и в Старый Свет, постепенно вымер у себя на родине. Около 30 000 лет назад, когда ледник спустился на Северную Америку, эндемичные «быстроногие» лошади исчезли из этих широт. В Южной Америке гиппидионы и настоящие лошади выдержали дольше, до конца последнего ледникового максимума. Если бы я могла отправиться в долину Лас-Чинас примерно 15 000 лет назад, то, вероятно, встретила бы этих поистине диких лошадей, возможно, даже виды из обоих родов – Hippidion и Equus. Однако их дни уже были сочтены. Ведь бороться этим животным приходилось не только с климатом.

Приблизительно в момент пика последнего ледникового периода, когда уровень океана был низким, охотники-люди имели возможность перейти по Берингийскому перешейку на самый север Североамериканского континента. Разрубленные лошадиные кости были найдены на Юконе, в пещерах Блуфиш (Блуфиш-Кейв); их возраст оценивается в 24 000 лет. Но доступ дальше на юг охотникам преграждал ледник. Наконец 17 000 лет назад ледник начал подтаивать с краев, освободив достаточный проход для древних колонизаторов, переселившихся из Берингии и северо-восточной части Северной Америки на другие части континента. По всей Северной Америке и в части Южной находят следы человеческого присутствия 14 000 лет назад. И охотники эти, надо сказать, пришли не с пустыми руками – они были прекрасно вооружены.

Иногда лошадиные останки находят в археологических памятниках Северной Америки, связанных с проживанием или деятельностью человека. Так, в Уоллис-Бич на реке Сент-Мери в юго-западной части канадского штата Альберта в результате ветровой эрозии удачно обнажились древние отложения, датируемые самым концом ледникового периода. В слое вековой грязи сохранились отпечатки и дорожки следов вымерших американских млекопитающих – определенно речь шла о популярной охотничьей тропе. Помимо следов не существующих более животных, были обнаружены и костные останки лошади, овцебыка (мускусного быка), вымершего бизона и оленя карибу, или северного оленя. На некоторых лошадиных и верблюжьих костях имелись четкие признаки разрубов. На стоянке были также найдены предметы, созданные руками человека, например обломки камней, вероятно служившие орудиями для разделывания туш. Всего в памятнике Уоллис-Бич было выделено восемь отдельных участков со следами, указывающими на разделывание добычи.

Археологи предположили, что эти находки относятся, в сущности, к одному и тому же периоду: возможно, туши разделывали на разных участках в течение одного и того же года, одного сезона, вероятно, даже одной охоты. Но действительно ли это свидетельства охоты, или же палеоиндейцы питались остатками туш животных, убитых другими хищниками? Никаких орудий охоты в местах разделки туш обнаружено не было, зато неподалеку были найдены несколько заостренных каменных наконечников для копий. При исследовании ученые смогли установить, что на двух наконечниках присутствовали следы белка лошади.

Эти заостренные камни – красиво, старательно наточенные наконечники для копий – относятся к типу кловис. До настоящего момента самая ранняя подтвержденная датировка культуры кловис в Северной Америке – 13 000 лет назад. Наконечники из Уоллис-Бич датировать точно не представлялось возможным – отсутствовал необходимый контекст. Найдены они были недалеко от места разделки туш, возраст которого был оценен в 13 300 лет. Таким образом, есть два возможных варианта: либо наконечники со следами белка лошади свидетельствуют о том, что здесь в более поздние времена, не ранее чем 13 000 лет назад, люди культуры кловис охотились на лошадей; либо культура кловис появилась на один-два века раньше, чем предполагалось. Вероятно, так и не будет найден ответ на вопрос, представляют ли находки из Уоллис-Бич свидетельства как минимум двух отдельных событий, между которыми прошло несколько столетий, либо только одно событие. Тем не менее найденные наконечники, несомненно, являются неопровержимыми уликами – эквивалент дымящегося в руке убийцы пистолета для детективов каменного века – того, что древние жители Северной Америки охотились на лошадей.

Возраст самых поздних останков представителей рода Hippidion, найденных в Патагонии, оценивается в 11 000 лет. Настоящие лошади могли продержаться дольше как в Северной, так и в Южной Америке, но их судьба была предрешена. Последние свидетельства обитания настоящих лошадей в Северной Америке дошли до нас не в виде костных останков, а в виде ДНК, сохранившейся в отложениях осадочной породы на Аляске, – ее возраст составляет 10 500 лет. До сих пор продолжается спор о том, климат или люди стали причиной гибели последних коренных американских лошадей. Человек поселился в Америке на несколько тысяч лет раньше, чем исчезли последние лошади. Поэтому глупо предполагать, что древние охотники прочесывали весь континент с безумной целью уничтожения всех животных данного вида. Одновременно можно с уверенностью утверждать, что люди охотились на лошадей, пусть даже и нерегулярно, и это, несомненно, ускорило процесс вымирания уже сократившейся популяции. И хотя основную роль, вероятно, все-таки сыграли климат и изменение окружающей среды, люди, в определенной степени, могли способствовать исчезновению американских лошадей.

К началу XIX века память о древних лошадях в Америке полностью стерлась. Повсеместно лошади считались существами, завезенными из Старого Света испанскими завоевателями. Но в один прекрасный день, 10 октября 1833 года, у побережья Санта-Фе появился исследователь-натуралист, прибывший на корабле из Великобритании для изучения и фиксирования особенностей геологии и всевозможных ископаемых останков, найденных им в этих местах. Он как раз рассматривал останки вымершего гигантского броненосца, когда наткнулся в том же самом слое красноватой осадочной породы на нечто, напоминающее лошадиный зуб. Конечно, находка несколько отличалась от зубов современных лошадей, однако, без всякого сомнения, этот зуб принадлежал существу, похожему на лошадь.

Исследователь-натуралист – а это был не кто иной, как Чарлз Дарвин, – в своих записях размышлял о том, мог ли данный зуб быть вымыт водой из более позднего слоя, и пришел к заключению, что это маловероятно. Зуб был очень древним. Ведь Дарвин обнаружил первое свидетельство существования древних коренных американских лошадей.

Вернувшись из путешествия, Дарвин описал находки в «Дневнике изысканий по естественной истории и геологии стран, посещенных во время кругосветного плавания корабля ее величества “Бигль”» – книге, которую позже назвали «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле “Бигль”». Позднее ученый также вернулся к найденному лошадиному зубу в «Происхождении видов»: «Когда я нашел… зуб лошади, заключенный в отложениях вместе с остатками мастодонта, мегатерия, токсодона и других вымерших чудовищ… это удивило меня в высшей степени».

Выдающийся анатом XIX века Ричард Оуэн (позже ставший – как мне кажется справедливым отметить – заклятым врагом Дарвина) также описал окаменелости, найденные им во время путешествия на «Бигле». Изучив зуб из Аргентины, он вынужден был признать правоту Дарвина. Он писал, что зуб «…найденный в красной глинистой почве пампасов в Бахада-де-Санта-Фе… весьма сходен по цвету и состоянию с останками мастодонта и токсодона, найденными в том же месте, что у меня не остается сомнений относительно существования в одну эпоху с этими существами лошади, которой этот зуб принадлежал». Далее ученый признает, с некоторой неохотой: «Данное свидетельство прежнего существования рода, который в Южной Америке вымер и был вторично завезен на этот континент, определенно не относится к наименее любопытным плодам палеонтологических трудов господина Дарвина».

И действительно, плод этот был любопытнейшим. Неудивительно, что Дарвин был удивлен им «в высшей степени». Это было настоящее открытие: оказалось, что, когда на заре XVI века испанцы привезли лошадей в Новый Свет, они повторно завезли (реинтродуцировали) род, который уже существовал в Северной и Южной Америках в течение нескольких тысячелетий и родиной которого на самом деле и являются эти континенты. Дарвин также использовал пример найденного лошадиного зуба при объяснении процесса вымирания в «Происхождении видов», в качестве доказательства того, что однажды Южная Америка была населена лошадьми, которые затем исчезли – задолго до того, как Колумб открыл европейцам Новый Свет.

Лошади в Старом Свете

Пока в Западном полушарии популяции лошадей редели и постепенно полностью вымирали, их родственники – лошади, ослы и зебры, – поселившиеся в Старом Свете, смогли выжить. И когда над американскими сородичами этих млекопитающих уже нависла угроза исчезновения, по всей Северной Сибири и Европе паслись табуны диких лошадей.

Удивительно, что в плейстоцене в Северной и Южной Америках лошади вымерли, однако выжили в Евразии. В обоих полушариях на них оказывали воздействие одни и те же факторы: изменение климата и древние охотники. Более того, в Евразии острое охотничье копье человека уносило жизнь лошадей значительно более долгое время, чем на Американских континентах. Наш с вами вид, Homo sapiens, появившийся в Африке около 200 000 лет назад, заселил Европу и Сибирь не позднее чем 40 000 лет назад. Но задолго до этого, сотни тысяч лет назад, на лошадей охотились сообщества древних людей. Так, найденная в Боксгроув, графство Суссекс, лошадиная лопатка возрастом 500 000 лет, со следами раны от копья, наглядно доказывает, что древние люди – вероятно, вид Homo heidelbergensis, или гейдельбергский человек, – также охотились на лошадей. В период последнего ледникового максимума популяция лошадей в Европе должна была резко сократиться из-за холода и смертоносных копий охотников палеолита.

Обитатели Западной Европы времен ледникового периода были прекрасно знакомы с лошадьми, и сюжеты с этими животными появляются в наскальных рисунках – древних изображениях, которые откроются изумленному человеческому обществу лишь несколько тысячелетий спустя. В знаменитой пещере Ласко, недалеко от городка Монтиньяк, что расположен в долине реки Везер, на юго-западе Франции, мелкие, дородные лошадки вместе с быками и оленями несутся по стенам пещеры. Предполагается, что эти рисунки были созданы около 17 000 лет назад. Но мое любимое изображение древних лошадей – из пещеры Пеш-Мерль, в 100 км к югу от Ласко. Рисунки внутри этой пещеры, вероятно, еще более древние, их возраст оценивается в 25 000 лет. Мне одной из немногих повезло попасть в Пеш-Мерль в 2008 году, и я описала мои впечатления от увиденного:

Каменная лестница вела вниз, к несколько неуместно покрашенной белой краской двери, через которую я вошла в глубокую, расположенную в склоне известняковую пещеру. Я прошла через великолепные залы с огромными сталагмитами и сталактитами – некоторые из них, встретившись между потолком и полом, сформировали массивные столбы. Пещера открывалась в высокую и широкую полость, затейливо украшенную натечными образованиями. ‹…›

…Слева от меня, на необыкновенно гладком участке стены, были изображены черные силуэты двух пятнистых лошадей. Лошади смотрели в противоположные стороны, задние части их туловищ частично перекрывались, а черные пятна располагались и на лошадях, и вокруг них, создавая фон и словно маскируя животных. Несколько пятен на животе левой лошади и на боку правой были нарисованы красной охрой. Я обратила внимание на странные очертания пласта породы на стене, его левый край выглядел почти как голова лошади. Как будто при создании великолепных животных художник воспользовался предложенной природой формой каменного холста и лишь позволил ей направлять свою руку.

Изображение лошадей было скорее стилизованным, чем реалистичным. У них были длинные изогнутые шеи, маленькие головы, округлые туловища и тонкие ноги. Так автор представлял себе настоящих лошадей или мифических созданий?[43]

Что бы ни изображали эти рисунки – настоящих животных, лошадей-духов или даже богов-лошадей, – можно не сомневаться в том, что охотники-собиратели эпохи неолита не просто имели представление о внешности лошадей, но и были знакомы со вкусом их плоти. На многих стоянках ледникового периода находят разрубленные останки лошадей. На самом деле именно лошади – а также бизоны – встречаются в археологических находках чаще останков других крупных млекопитающих. Лошадиные кости были обнаружены приблизительно в 60 % археологических памятников конца ледникового периода в Европе и Сибири.

После пика ледникового периода климат стал мягче, и территория, где могли обитать лошади, увеличилась, поскольку появились новые пастбища – и тем не менее численность популяции продолжала сокращаться. По всей видимости, постоянное воздействие на евразийских лошадей оказывал именно древний человек. Не стоит забывать, что именно в ту пору у сибирских и европейских охотников появляется верный спутник – собака.

Планета продолжала согреваться, и окружающая среда претерпевала изменения: сократилась площадь лугов, и Европу все больше покрывали леса. Этот процесс резко оборвался в позднем дриасе с наступлением похолодания, моментально превратившего европейские леса в ледяную тундру, но через некоторое время тепло вернулось. Уже 12 000 лет назад лугов ледникового периода, известных как «мамонтова степь», на территории Европы почти не осталось – как, впрочем, и самих мамонтов. Луга сменились лесами, в основном березовыми на севере и сосновыми – на юге. Приблизительно 10 000 лет назад низменности Центральной Европы начали занимать более густые смешанные леса, в которых преобладал дуб. Теплолюбивые лесные обитатели, такие как олень и бурый медведь, внезапно очутились в своей стихии и, покинув свои убежища на юге, переместились на север. Однако лошади столкнулись с резким сокращением ареала, и 8000 лет назад последние особи в Центральной Европе вымерли. Тем не менее до середины голоцена еще существовали обширные зоны с более благоприятными условиями. Это были бескрайние луга Иберийского полуострова и евразийские степи, простирающиеся от Северного Причерноморья (причерноморские и прикаспийские степи), через территорию России и Казахстана до Монголии и Маньчжурии. На лугах были обильные пастбища и одновременно – множество хищников.

Даже в Европе, по всей видимости, сохранились отдельные рефугиумы – участки с благоприятными климатическими условиями, – где могли выжить небольшие популяции лошадей. В более чем 200 археологических памятниках, возрастом от 12 000 до 6000 лет, на территории, протянувшейся от Великобритании и Скандинавии до Польши, сохранились останки диких лошадей. Данный факт позволяет предполагать, что – несмотря на то что новые леса оказались слишком густыми для таких животных, как мамонты и гигантские олени, оказавшихся потом под угрозой вымирания, – в Европе было достаточно рощ, где могли пастись лошади, хотя их популяции были немногочисленны и фрагментированы. В результате лесных пожаров – частого явления в сосновых борах – формировались поляны. Регулярные паводки не давали лесу подступать близко к берегам крупных рек, вдоль течения которых образовывались заливные луга, где могли свободно пастись крупные травоядные.

Помимо прочего, еще один фактор способствовал созданию благоприятных условий для обитания диких лошадей. В археологических памятниках по всей Европе в слоях возрастом приблизительно 7500 лет (5500 год до н.э.) заметно увеличивается количество костных останков лошадей. Такой рост числа непарнокопытных, скорее всего, вызван появлением нового образа жизни в Европе – земледелия, ознаменовавшего наступление неолита. Когда первые земледельцы начали валить лес, освобождая место под посевы и разведение крупного рогатого скота и овец, они, сами того не понимая, создавали новое пространство для обитания диких лошадей.

При этом для видов, которые уже заключили союз с человеком и стали жить бок о бок с ним, положительный эффект изменений мог быть еще более значительным и ощутимым. Конец ледникового периода – это период великих экологических потрясений. Тогда, примерно 15 000-10 000 лет назад, вымерли многие крупные млекопитающие, включая таких легендарных гигантов, как мамонты и мастодонты. Особенно тяжко пришлось хищникам, неожиданно лишившимся добычи. Так, около 14 000 лет назад из Евразии исчез пещерный лев, а 13 000 лет назад вымер американский лев. Саблезубые кошки продержались в Новом Свете чуть дольше, но и они пропали 11 000 лет назад. Популяция волков выжила, но понесла серьезные потери, хотя, конечно, одна из групп добилась невиданного успеха: некоторые волки стали охотиться вместе с людьми и постепенно превратились в собак. По приблизительным оценкам, сегодня во всем мире обитает свыше 500 миллионов собак и около 300 000 волков. Получается, современные домашние собаки по численности более чем в 1500 раз превосходят своих диких собратьев. И, хотя никто пока не пытался оценить, сколько в мире осталось банкивских джунглевых кур, нет сомнения в том, что их число не может сравниться с числом домашних кур – сегодня их на планете не менее 20 миллиардов, то есть примерно по три курицы на человека. Что касается крупного рогатого скота – диких туров, конечно, в природе уже не осталось, но численность крупного рогатого скота оценивается в полтора миллиарда голов.

Дикие лошади тогда тоже оказались в рискованном положении. Сокращение ареала и охота людей сказались на размерах популяции. И пусть расчистка лесов человеком в период неолита и создала новые места для обитания и привела к временному росту популяций – это было не более чем временное облегчение, и численность лошадей неуклонно сокращалась. В ХХ веке популяция Equus ferus – ближайшего дикого родственника домашних лошадей – сократилась до ничтожных размеров. Последняя дикая лошадь Пржевальского, Equus przewalskii, была замечена в Монголии в 1960-х годах. Но затем вид был восстановлен, и сегодня на воле находятся около 300 особей, еще 1800 содержатся в неволе. Какой удивительный поворот судьбы – и очередной неожиданный и красноречивый пример влияния деятельности человека на живую природу: оказалось, что дикие лошади, а также лоси, олени, кабаны, медведи, журавли, лебеди и орлы процветают в зоне отчуждения вокруг Чернобыльской АЭС. Положительный эффект от исчезновения из данного района людей, по-видимому, превосходит негативный эффект радиационного воздействия.

Но, конечно, не все лошади оставались дикими. Смею предположить, что многие из вас никогда не видели дикую лошадь, однако хорошо знакомы с ее одомашненными сородичами. Возможно, вам даже доводилось ездить верхом на лошади. Вспомните, пока вы заносили ногу в стремя и устраивались в седле, лошадь просто покорно стояла и ждала? Скорее всего, так и было.

Я бы не назвала Зорриту кроткой лошадью, и тем не менее она была вполне рада седоку. По крайней мере, не пыталась меня сбросить. А теперь представьте, что я попыталась оседлать того дикого коня? Он бы такое отношение точно не стерпел – точно так же, как и его дикие предки. Как бы нас ни восхищало сближение человека и волка, основанное на уверенности в том, что они не будут применять силу и пускать в ход свои острые зубы, еще более невероятной кажется способность доверить свою жизнь огромному, быстроногому животному, которое легко может встать на дыбы, рвануть вперед или просто сбросить седока, нанеся ему тяжелые повреждения.

Объездка

Представьте, что вы поймали дикую лошадь – первый раз в жизни. Еще никому и никогда не удавалось это сделать. Вы приводите кусающееся и брыкающееся животное домой. Привязываете его. Кормите. Ваши родные решили, что вы сошли с ума. Они требуют, чтобы вы забили животное – в конце концов, его мясом можно питаться несколько недель. Но вы хотите сохранить жизнь этому дикому живому существу. Вам нравится лошадь. И тогда у вас появляется новая идея. Остальные смотрят на вас как на сумасшедшего.

Вы ждете, пока дикая лошадь привыкнет к вашему присутствию. С каждым разом вы приближаетесь еще на шаг-другой. Вот она позволяет вам гладить себя по гриве, по шее. И вот однажды вы хватаетесь за ее гриву и вспрыгиваете лошади на спину. Животное недовольно. Оно дергает веревку, которой вы его привязали. Взбрыкивает, пытаясь сбросить вас со спины. Но вы только крепче прижимаетесь к лошади и обнимаете ее за шею. Вы цепляетесь изо всех сил. Когда лошадь немного успокоилась, вы выпрямляетесь, ослабив хватку вокруг шеи животного. Вместо этого вы крепко держитесь за лошадиную гриву.

Проходит несколько мгновений; лошадь сопит, но не пытается вас сбросить, и тогда вы протягиваете руку к веревке на ее шее. И аккуратно ослабляете узел. Веревка падает на землю, и животное понимает, что оно свободно. А вы – не более чем помеха. Лошадь разворачивается, вдавливая копыта во влажную землю и – БЕЖИТ. Она выбрасывает ноги вперед, и слышно, как она дышит в такт галопу. Вы держитесь изо всех сил. Вы летите, и умираете, и рождаетесь одновременно, вы сливаетесь с ветром и дикой природой, с пейзажем и небесами. Вы вцепляетесь в гриву лошади еще крепче. Вы подлетаете вверх и снова опускаетесь на лошадиную спину, от дикого галопа у вас перехватывает дыхание. Животное делает резкие развороты, пытаясь сбросить вас на землю. Но вы не сдаетесь. Лошадь скачет, скачет и скачет. Вы уже очень далеко от дома.

Наконец лошадь выбивается из сил. Фыркает и забрасывает назад голову, забрызгивая вас соплями. Теперь она идет легким галопом, ее бока и шея влажные от пота. Вы по-прежнему вцепились руками в ее гриву. Лошадь переходит на рысь, потом на шаг и останавливается. Вы оба стоите и переводите дыхание. Галоп был изнурительным, ужасающим и… возбуждающим.

Отдохнув, вы выпрямляете спину. Легонько тянете за лошадиную гриву. Вам хочется, чтобы животное развернулось. И лошадь разворачивается. Теперь вы стоите лицом в том направлении, куда вам нужно двигаться. Где-то там лагерь – вниз по долине, налево от того холма. Может быть, лошадь согласится отвезти вас обратно?

Вы слегка переносите вес своего тела вперед. Лошадь делает первый шаг. Вы гладите ее гриву. Затем снова наклоняетесь вперед, сжимая ступнями лошадиные бока. Лошадь переходит на рысцу. Вы стараетесь не слишком сильно сжимать ее шею. Если чуть отклониться назад, то можно тянуть гриву животного направо или налево, направляя его. У вас установилась удивительная связь с этим диким существом. Вы плюхаетесь в реку и переходите верхом вброд на другой берег, затем вверх, вокруг холма – и вот уже виден лагерь, хижины и дымок костров, змейкой поднимающийся ввысь. Что скажут остальные, когда увидят вас на спине этого великолепного животного? Вы покорили его – почувствовали его мощь – так, как невозможно сделать на охоте, когда вы убиваете и едите мясо животных. Вам открылась внутренняя сила лошади. Теперь вы – словно бог среди людей. И вот они бегут вам навстречу: ваши сестры и братья, ваши родители, дяди и тети, двоюродные братья и друзья.

Вот вы уже почти в лагере. Лошадь замедляет ход – обычно она сторонится людей. Вы подбадриваете ее. Теперь животное повинуется вашим желаниям.

Одна из местных собак подбегает к лошади и обнюхивает ее ноги. Лошадь встает на дыбы. Вы стараетесь удержаться верхом. Лошадь пятится, брыкается и мечется из стороны в сторону. Вы слетаете с ее спины и, перевернувшись в воздухе, падаете навзничь. От падения у вас перехватило дыхание. Вы лежите на земле и отчаянно хватаете ртом воздух. Но все вроде в порядке. Ребрам больно, но скоро повреждение заживет и боль исчезнет. Переведя дух, вы подносите к груди левую руку. Ваши пальцы все еще сжимают клок черной, жесткой как проволока конской гривы. У вас получилось прокатиться верхом. Пусть лошадь сбежала, вы всегда будете помнить этот дикий галоп.

После вашего первого успеха всем друзьям тоже не терпится попробовать. Это превращается в своего рода игру. Кто осмелится поймать лошадь и прокатиться на ней? Невероятное дурачество. Занятие для молодежи. Но вскоре вы с группой молодых ребят не просто катаетесь на лошадях, но и ухаживаете за ними. Все вместе вы – новая сила, с которой остальным приходится считаться. Своенравные юнцы – и новая элита.

Много лет спустя, когда лошади уже будут жить бок о бок с людьми, вы, один из старейшин племени, будете рассказывать всем эту историю. Когда-то все они были дикими, эти звери, что сегодня стали нашими союзниками. И вы были первым человеком, решившимся на невозможное – прокатиться на дикой лошади. Вы развеяли ее дикие чары. И пусть первая лошадь вырвалась от вас на свободу, пусть вы сломали ребра при падении, вы доказали людям, что такое возможно. С тех пор так многое изменилось в вашем образе жизни. Лошади приобрели большое значение для человека: они служили источником мяса и молока, но их использовали также в качестве транспорта, для торговли и грабительских набегов, они помогли людям освоить более широкие территории – теперь вы можете поддерживать связь с далекими племенами, о которых раньше слышали только в легендах. Все то, что казалось невероятным еще во времена вашего детства, стало частью ежедневной жизни, как будто так всегда и было. Теперь вы можете легко проехать 50–60 км за день, чтобы повидаться с родственниками. Вы можете легко преодолеть еще большее расстояние до соседнего племени, чтобы украсть их медь и скот.

Ваши дети с малолетства ездят на лошадях, как будто для них это совершенно естественное занятие. Сегодня, спустя каких-то два десятка лет после той первой, возбуждающей поездки верхом, не только ваше племя, но и другие племена разводят лошадей. Идея распространилась со скоростью пламени. Вы преподнесли лошадей в подарок трем вождям, заручившись их дружбой и поддержкой. Девушки из вашего племени, выходя замуж, забирают с собой лошадей в качестве приданого. По всей степи люди познакомились с лошадьми поближе, и связь между ними со временем окрепла. Сначала ловили и объезжали диких животных, а теперь от прирученных кобыл каждый год рождаются новые жеребята.

Первые верховые лошади

На самом деле никому не известно, как и зачем человек впервые приручил лошадь, однако археология предоставляет нам ряд подсказок. С точки зрения географии одомашнивание лошадей произошло в степях – именно там эти травоядные животные по-прежнему процветали, когда большую часть Европы уже заполонили густые леса. В степях Евразии люди и лошади жили бок о бок десятки тысяч лет. Примерно пять с половиной тысяч лет назад отношения между двумя видами – долгое время остававшимися отношениями охотника и добычи – начали изменяться, и судьба вида Equus caballus тесно переплелась с того момента с историей развития человечества.

Значительную информацию можно получить из «бытового мусора» в археологических памятниках. Изучив состав этого мусора, можно получить точное представление о том, что именно люди ели. В европейских памятниках мезолита и неолита лошадиные кости составляют лишь небольшой процент всех животных останков. А вот в археологических памятниках в зоне степей лошадиных костей очень много – почти 40 %. В этих регионах сильно зависели от употребления лошадиного мяса – и поэтому были гораздо лучше знакомы с лошадьми – задолго до того, как стали отлавливать и приручать этих животных.

Лошадь была одомашнена значительно позже крупного рогатого скота. Примерно 7000 лет назад (к 5000 г. до н.э.) пастухи со стадами домашнего скота появились в причерноморских и прикаспийских степях. Собиратели, обитавшие по течению Днепра, что несет свои воды к северному побережью Черного моря, устанавливали контакты с земледельцами, которые расселялись на север и восток, вместе со своим домашним хозяйством: крупным рогатым скотом, свиньями, овцами и козами.

Но даже погонщики скота могли продолжать охотиться на лошадей, вместо того чтобы приручать их. Антрополог Дэвид Энтони предположил, что особую роль здесь мог сыграть ледяной климат. Ни коровы, ни овцы не могут успешно добывать себе пропитание под снегом, особенно при образовании корки наста. Они даже не способны разбить лед, чтобы добраться до воды. А вот лошади умело пользуются для этого копытами. Они отлично приспособлены к жизни на холодных лугах. По мнению Энтони, в результате резкого похолодания в период примерно 6200–5800 лет назад крупный рогатый скот мог столкнуться с трудностями в течение суровых зим, возможно, именно это и подтолкнуло погонщиков скота к отлавливанию и приручению лошадей – обитателей степи. Также возможно, что идея одомашнивания лошадей естественным образом возникла у людей, привыкших охотиться на лошадей. Вероятно, именно те, кто веками охотился на диких скакунов – и знал их, как никто другой, – первыми стали отлавливать и объезжать диких лошадей, чтобы охотиться верхом на их диких сородичей. Но и это предположение кажется слишком сложным, слишком продуманным. Несомненно, первыми на спине лошади прокатились подростки, совершавшие на спор невероятные, безумные и отчаянные поступки.

В начале неолита большая часть населения севера современного Казахстана по-прежнему промышляла охотой и собирательством и жила на временных стоянках. Обитатели степи охотились на целый ряд диких животных, от лошадей и короткорогих бизонов до сайгаков и благородных оленей. Однако в 1980-х годах во время раскопок в селе Ботай обнаружилось, что примерно 5700 лет назад древние люди стали охотиться почти исключительно на лошадей. Приблизительно в то же время представители ботайской культуры, названной так в честь села, где велись раскопки, перешли к полуоседлому образу жизни: они определенно были не просто кочевниками, следовавшими за табунами диких лошадей. Ботайцы были гораздо сильнее привязаны к одному месту.

Большая часть костей животных, найденных в Ботае и сходных памятниках, датируемых 4-м тысячелетием до н.э., принадлежит лошадям. Совершенно ясно, что ботайцы очень часто употребляли конское мясо в пищу. На основании имеющихся данных можно также предположить, что охотники не просто отлавливали целые табуны лошадей, но и приносили туши обратно в поселение. Это ключевой элемент мозаики: лошадей не убивали и не разделывали на месте, как это делали обитатели Уоллис-Бич, а приводили домой. Археологи утверждали, что ботайцы отправлялись на охоту верхом, а также использовали лошадей в качестве транспорта. Однако по мере появления новых данных трактовка находок из Ботая и других памятников изменилась. Среди предметов, обнаруженных археологами, всего несколько наконечников для копий, зато много орудий, по-видимому служивших для выделки кожи: костяные предметы с характерными следами микроскопического износа. Эта информация навела ученых на мысль о том, что ботайцы не просто охотились на лошадей, но и содержали их и ездили верхом. Археологи пошли дальше и проанализировали имеющиеся свидетельства, чтобы проверить свою гипотезу.

Несмотря на то что форма костей различных видов лошади, в том числе домашней и дикой, отличается незначительно, считается, что наиболее характерной частью скелета являются пястная и плюсневая кости конечностей. Итак, археологи сравнили форму пястных костей, найденных в Ботае, с подобными останками из других памятников и с другой датировкой. Они заключили, что кости из Ботая более узкие и сходны с костями из более поздних памятников, в которых определенно находились останки домашних лошадей. Более того, своей «стройностью» они напоминали пястные и плюсневые кости современных монгольских скакунов.

Затем ученые изучили и зубы ботайских лошадей и сделали удивительное открытие. Они обнаружили стертую полоску на переднем крае одного из премоляров: эмаль зуба была полностью истерта, до самого дентина. Если вы когда-либо заглядывали коню в рот (главное, чтобы он был не дареный), то наверняка обратили внимание на расстояние между передними и задними зубами животного, называемое диастемой. Единственное, что могло вызвать такой износ зуба у ботайской лошади, – некий предмет, регулярно помещаемый в диастему, на которой тоже имелись следы истирания. На двух других зубах ученые также отметили менее выраженные признаки износа. С помощью радиоуглеродного датирования возраст первого, сильно изношенного зуба был оценен в 4700 лет. Помимо прочего, на поверхности четырех исследованных нижних челюстей были отмечены костные наросты в диастеме, как раз там, где у лошади располагались бы удила.

Наконец, археологи не обошли стороной и фрагменты керамики, найденные в Ботае. Проанализировав наслоения на внутренней поверхности осколков горшков для приготовления пищи, ученые нашли не только следы конского жира, но и жиров из кобыльего молока. Конечно, и охотники на диких коней тоже время от времени пробовали кобылье молоко, например, когда заваливали кормящую кобылу, но остатки молока на черепках глиняной посуды указывают на более регулярное его потребление. Вдали от центра одомашнивания овец, коз и коров и производства молочных продуктов, расположенного на территории Плодородного полумесяца, обитатели евразийских степей изобрели свой вариант молочного животноводства. Это был настоящий образ жизни, и экономика, основанная на производстве конского мяса и кобыльего молока, еще долго преобладала в Казахстане – и существует и по сей день. Алтайские скотоводы унаследовали этот древний жизненный уклад, и ферментированное кобылье молоко, известное как кумыс, и сегодня пользуется популярностью у народов евразийских степей.

Все три отдельные линии доказательств – кости конечностей, выраженные следы истирания зубов и употребление кобыльего молока – указывают на одно обстоятельство. Ботайцы древнего Казахстана отлавливали, доили и разводили лошадей уже в 4-м тысячелетии до н.э. Но это не означает начало какого-либо процесса. Здесь речь идет о том, что археологи называют «terminus ante quem»[44], а именно – к этому моменту времени процесс одомашнивания лошади уже завершился.

Истирание челюсти ботайских лошадей указывает на их знакомство с упряжью – возможно, уздечки использовались для перегона животных, но скорее всего – для езды верхом. Свидетельства существования самой ботайской культуры еще более ранние, чем это конкретное доказательство разведения домашних лошадей, возраст культуры оценивается в 5500 лет. При этом, вероятно, езда верхом появилась еще раньше. В причерноморских и прикаспийских степях в погребениях возрастом 6500 лет находят скелеты лошадей, а также костные останки коров и овец. Между этими животными определенно существует некая символическая связь. Поэтому археологи предположили, что лошади могли использоваться еще в те давние времена для выпаса других животных.

Новые свидетельства были обнаружены в дельте Дуная, на территории современных Румынии и Украины, где были найдены каменные булавы в форме лошадиных голов и курганы – погребения, типичные для степных культур, – возрастом 6200 лет. Это однозначно указывает на то, что наездники степей постепенно переселялись на юг. Внутри курганов вместе с усопшими помещали ожерелья из ракушек и бусы из зубов, а также топоры, крученые гривны и спиральные браслеты, сделанные из нового материала, который получали от торговцев из старых европейских городов на Дунае, – меди. Наступил энеолит, медный век, и этот сияющий металл стал символом престижа. С первыми миграциями степных народов связано не только распространение лошадей, но и появление нового языка – протоиндоевропейского, который дал начало группе анатолийских языков.

Итак, вероятнее всего, лошадей начали приручать и использовать для верховой езды за тысячу лет до появления ботайской культуры – в 5-м тысячелетии до н. э. К 4-му тысячелетию до н.э. – 5500–5000 лет назад, – как свидетельствуют данные археологических раскопок, лошади появляются в районе Кавказа, горной местности, протянувшейся между Черным и Каспийским морями, к югу от степной полосы. То же самое происходит и в дельте Дуная, к западу от Черного моря. Уже в слоях возрастом 5000 лет костные останки лошадей в некоторых памятниках Центральной Германии составляют 20 % всех останков животных. Связь предельно ясна: верховая езда и домашние лошади быстро распространялись. Появились эти два феномена и к югу от Кавказа. Останки лошадей чаще находят в Месопотамии в археологических памятниках, датируемых после 3300 г. до н.э. (5300 лет назад), как раз когда начинался расцвет шумерской цивилизации.

Верховая езда не только способствовала разведению лошадей, но и позволяла более эффективно пасти других животных. Пеший пастух с хорошей собакой в помощниках мог в одиночку пасти 200 овец. А верхом с той же самой собакой можно управлять стадом из 500 голов – причем на значительно большей территории. Расширение владений, несомненно, приводило к конфликтам между пастухами. Тогда важное значение приобрела практика заключения союзов и подношения подарков. Увеличение числа медных и золотых украшений в археологической летописи указывает на то, что люди стремились к получению статуса и демонстрации своего богатства, которых у них раньше просто не было. Однако за это пришлось заплатить определенную цену: именно в тот период появляются каменные булавы, некоторые из них – в форме лошадиных голов. По всей видимости, верховая езда и ведение войны были тесно связаны друг с другом, даже в те древние времена. Хотя настоящая конница появилась только в железном веке, приблизительно 3000 лет назад, набеги на лошадях – для кражи скота у других племен – и связанная с ними междоусобная борьба, вероятно, начались, как только человек впервые оседлал лошадь.

К концу 4-го тысячелетия до н.э. степные пастухи снова перешли к кочевому образу жизни. За улучшением климата в первые века нового тысячелетия последовало резкое его ухудшение. Теперь для получения достаточного количества корма огромным стадам нужны были более обширные пастбища. По всей вероятности, этот фактор способствовал появлению нового образа жизни, новой культуры. Пастухи больше не могли оставаться полуоседлыми, как ботайцы, они должны были следовать за стадами и табунами. Решение было найдено: повозки. Эти дома на колесах впервые появились в степи около 5000 лет назад. Датировка эта очень точная. Как же археологам удалось прийти к такому заключению, если учесть, что данное средство передвижения почти не оставляет следов на земле? Колеи обычно не сохраняются в течение тысячелетий (а там, где удается их найти, отличить след колеса от следа полозьев почти невозможно).

Разгадка зарыта в могилах древнего степного народа. Они возводили курганы и под этими могильными холмами погребали наиболее почитаемых членов племени – в основном мужчин – вместе с повозками. Эти невероятные погребения, представляющие собой ямы, куда помещались тела усопших и разобранные на части повозки, находят на всей территории причерноморских и прикаспийских степей, датируются они 3000–2200 годами до н.э. Данный погребальный обряд дал название самой культуре – ямная, – хотя ее представители никогда об этом не догадывались.

Само колесо, вероятно, было изобретено не в степи. Предположительно идея повозок на колесах пришла туда либо с запада, из Европы, либо с юга, из Месопотамии. Самое раннее изображение транспортного средства на колесах было найдено в Польше и датируется примерно 3500 годом до н.э., а глиняная модель повозки из Турции – 3400 годом до н.э. Используя запряженные быками крытые повозки в качестве дома, пастухи могли свободно перемещаться по просторам степи, следуя за своими бесчисленными стадами и табунами. И конечно, они по-прежнему ездили верхом. Археологи предположили, что, в соответствии со сменой сезонов, весну и лето древние пастухи проводили в открытой степи, а зимовали в речных долинах. Важным было наличие в долинах лесов – источников дерева на дрова и починку повозок. Несмотря на то что культура наездников, использовавших повозки и сооружавших курганы, охватила все причерноморские и прикаспийские степи, в различных регионах разводили разных животных и употребляли в пищу разные растения. На востоке, за Доном, в основном пасли овец и коз, крупного рогатого скота и лошадей было не так много, что позволяло людям быть очень мобильными. Помимо ягнятины и козлятины, они питались собранными в степи клубнями и семенами мари, растения, родственного киноа. В западной степи, напротив, племена вели более оседлый образ жизни; они пасли коров и свиней и выращивали некоторые злаки.

Но, как и более ранние кочевники-наездники в 5-м тысячелетии до н.э., ямники не остались в степи. Приблизительно к 3000 году до н.э. они начали движение на запад, через Нижнедунайскую низменность к Альфёльду[45]. Степные скотоводы распространялись и на восток, где они встретились с древними китайскими земледельцами. Прирученные человеком животные и растения с запада были завезены и на восток. Возможно, так же в Китае узнали о способах обработки меди. После заката ямной культуры последующие обитатели степи также расселялись на запад и на восток. В течение пяти тысяч лет повторялась знакомая схема, а последняя волна миграции в XIII веке вошла в историю и известна как монгольское нашествие.

Доисторические миграции степных кочевников оказывали очень разное влияние на существовавшие на востоке и на западе человеческие общества. Так, в Китае кочевники смешивались с местным оседлым населением, а вот на западе они захватывали земли других кочевников-скотоводов и вызывали эффект домино, заставляя эти племена перемещаться дальше на запад.

Распространение ямной культуры в Европе имело широкие последствия, и отголоски ее влияния чувствуются до сих пор. Генетики и специалисты по сравнительной анатомии используют сходства и различия между современными и, при возможности, между древними организмами для построения филогенетического древа – родословной, отражающей эволюционные изменения. Лингвисты проводят подобную операцию для языков, посредством сравнительной грамматики и лексикологии. Многие древние и современные языки, от английского до урду, от санскрита до древнегреческого, составляют единую группу и принадлежат к индоевропейской языковой семье. Лингвистам удалось проследить эволюцию звуков далеко в прошлое и получить набор звуков, наиболее близкий к индоевропейскому праязыку, состоящий из приблизительно полутора тысяч отдельных звуков. Проверить, действительно ли речь идет о следах древнего языков, непросто, но более поздние археологические находки открыли ученым неизвестные прежде слова хеттского и микенского языков, которые совпадают с предположениями лингвистов, таким образом делая их языковую реконструкцию частично обоснованной.

Фрагменты протоиндоевропейского языка включают слова, обозначающие выдру, волка и благородного оленя, а также пчелу и мед, скот, овцу, свинью, собаку и лошадь. Иными словами, эти языковые корни определенно появились после начала эпохи неолита, поскольку у носителей древнего языка имелись названия для домашних животных. Однако остается неясным, относилось ли слово «лошадь» к домашней лошади. Ответить на этот вопрос позволяют дополнительные факты. В реконструированном протоиндоевропейском языке также есть названия для колеса, оси и повозки. По всей видимости, ямники – степные кочевники, ездившие верхом и передвигавшиеся на повозках, – действительно говорили на языке, который стал основой для всех индоевропейских языков, на которых мы с вами сегодня говорим, как в Европе, так и в Западной и Южной Азии. Как замечательно представлять, что в тех словах, которые мы используем сегодня, до сих пор звучит отголосок древних степных культур.

Близкие родственники и варианты истории

Попытки раскрыть историю происхождения домашней лошади оказались – как вам теперь нетрудно догадаться – весьма непростой задачей. Как и в случае с волком и первыми собаками, турами и первым домашним рогатым скотом, трудно установить различия между костными останками диких и домашних лошадей. Ведь пястные и плюсневые кости, найденные в Ботае, почти не отличались от костей диких животных. И действительно, в общем скелеты всех видов, входящих в род Equus, очень похожи друг на друга. Если поставить рядом скелеты зебры и осла, будет трудно определить, какой кому принадлежит. Но и в этом случае на помощь ученым пришла генетика. Прежде чем делать догадки относительно происхождения домашней лошади, нужно убедиться, что мы четко понимаем различия между существующими сегодня видами рода Equus. Не так давно наукой было доказано, что разница между некоторыми из них значительно меньше, чем мы всегда думали.

Приходится признать, что в прошлом специалисты по систематике слишком рьяно взялись за разделение рода Equus на отдельные виды. Генетические исследования позволяют предположить, что отдельные популяции, которые традиционно относились к разным видам, на самом деле состоят в значительно более близком родстве. Например, саванная зебра и вымершая квагга обычно считаются отдельными видами, преимущественно на основании различий по экстерьеру. Однако современные генетики заявляют, что это один и тот же вид. Еще пример: вымершие «быстроногие лошади», обитавшие в Америке, по большей части – настоящие лошади, предки современных домашних лошадей. Но, несмотря на то что родословная лошадей становится менее разветвленной и выявляются более близкие генетические связи, чем предполагалось ранее, одно остается несомненным: домашние лошади, Equus caballus, а также их дикие предки и братья, Equus Ferus, – очень близкие родственники единственного на сегодняшний день по-настоящему дикого вида лошадей, обитающих в степях Средней Азии, а именно – Equus przewalskii, лошади Пржевальского. У этих невысоких, но коренастых лошадок песочная или рыжая шерсть, светлые морды и брюхо, жесткая коричневая грива и полоса, тянущаяся вдоль всей спины.

Благодаря генетическому анализу стало возможным восстановить семейную историю настоящих лошадей и частично датировать ее. Древние предки домашней лошади оформились в отдельный вид приблизительно 45 000 лет назад, отделившись от предков лошади Пржевальского, задолго до одомашнивания. Но, несмотря на это расхождение, между видами по-прежнему случались скрещивания и происходил взаимообмен генами, что четко отражено в современных геномах. Большая часть скрещиваний имела место давно, до пика последнего ледникового максимума 20 000 лет назад. После окончания ледникового периода время от времени гены лошади Пржевальского все еще «попадали» в геном предков домашней лошади, в том числе и после ее одомашнивания. Значительно позже, в начале XII века направление потока генов меняется: от домашней лошади к лошади Пржевальского. Этот последний случай «вливания» генов домашней лошади в геном лошади Пржевальского соответствует началу разведения и содержания в неволе лошадей Пржевальского.

У этих двух популяций лошадей поистине удивительная способность к межвидовому скрещиванию. Они значительно отличаются друг от друга – и морфологически, и генетически – и потому считаются двумя отдельными видами. Более того, у этих животных разное число хромосом, что часто рассматривается как непреодолимое препятствие для скрещивания. У домашних лошадей 64 хромосомы (32 пары), а у лошадей Пржевальского – 66 (33 пары). При формировании яйцеклеток и сперматозоидов у млекопитающих эти клетки получают половину набора хромосом, имеющегося в остальных клетках организма. При оплодотворении генетический материал яйцеклетки и сперматозоида объединяется, и снова создается полный набор хромосом. Каждая хромосома яйцеклетки должна образовать пару с соответствующей хромосомой сперматозоида, прежде чем оплодотворенная яйцеклетка сможет начать делиться и формировать эмбрион. При спаривании домашней лошади с лошадью Пржевальского в оплодотворенном яйце будет один набор из тридцати двух хромосом и один набор – из тридцати трех. Но каким-то образом (даже генетики до конца не понимают как) хромосомы все-таки находят себе пары, поскольку в противном случае рождение жизнеспособного потомства было бы невозможно. А следы скрещивания в геномах современных домашних лошадей и лошадей Пржевальского демонстрируют, что в результате такого спаривания не просто рождались жизнеспособные жеребята, но они были способны к производству потомства.

Несомненно, всем известны межвидовые гибриды лошадиных рода Equus. Например, лошак – гибрид жеребца и ослицы. А мул, наоборот, – кобылы и осла. Несмотря на то что и лошаки, и мулы обычно бесплодны, иногда они могут давать потомство. Это также довольно удивительно, если учесть, что у ослов тридцать одна пара хромосом, а у лошадей – тридцать две. Но в геномах различных видов лошадиных найдены следы и более невероятных случаев скрещивания: между сомалийским диким ослом (тридцать одна пара хромосом) и зеброй Греви (двадцать три пары хромосом). Подобные случаи ставят под сомнение сложившиеся научные взгляды на некоторые биологические процессы. Границы между видами, оказывается, гораздо более проницаемы, чем принято было считать до появления геномики. Получается, что даже различие в числе хромосом не может служить настоящим препятствием к успешному размножению, как полагали ученые.

Помимо поиска ответа на вопросы относительно межвидового скрещивания, генетика позволяет проследить изменение размеров древних популяций животных с течением времени. Популяции предка домашней лошади, Equus Ferus, и предка лошади Пржевальского значительно сократились в конце плейстоцена и начале голоцена, приблизительно 10 000-20 000 лет назад. Численность животных продолжала сокращаться до самого момента одомашнивания, примерно 5000 лет назад. После этого домашней лошади, Equus caballus, было гарантировано счастливое будущее. Однако в то время как популяции домашних лошадей непрерывно росли и распространялись по миру, их дикие собратья оказались под угрозой исчезновения.

Близкий дикий родственник домашней лошади, Equus ferus, также известный как тарпан, – с характерной песочно-серой окраской шерсти, светлым брюхом, черными ногами и короткой гривой – окончательно вымер в 1909 году. Численность лошади Пржевальского также стремительно сокращалась. Эти редкие и очень робкие лошади были впервые замечены русским исследователем Николаем Михайловичем Пржевальским во время путешествия в среднеазиатскую степь в 1879 году. К тому времени популяция этого вида уже сократилась, и лишь немногочисленные стада лошадей Пржевальского паслись в степях Монголии и Внутренней Монголии. Перед отъездом на родину Пржевальский получил в подарок шкуру и череп застреленной лошади этого вида, которые он, как и положено, отвез в Санкт-Петербург. В столице останки исследовал зоолог И. С. Поляков, который в 1881 году опубликовал описание необычной лошади. Поляков определил, что останки монгольского животного достаточно отличаются от домашней лошади, чтобы наука признала его новым видом, и назвал этот вид монгольских диких лошадей в честь открывшего их русского ученого. Лошадьми Пржевальского моментально заинтересовались коллекционеры, в Монголию снаряжались многочисленные экспедиции для отлова особей для зоопарков, что привело к еще большему сокращению популяции. Последней пойманной лошадью Пржевальского была кобыла по кличке Орлица, которая попала в неволю еще жеребенком. В дикой природе этот вид встречался все реже и реже. Иногда признание нового вида сильно вредит этому самому виду. Экспедиции для пополнения коллекций зоопарка неизбежно привели к гибели определенной части животных и рассеиванию популяции.

Последний раз лошадь Пржевальского видели в 1969 году в Джунгарии, на юго-западе Монголии. Вид вымер в дикой природе, но сохранился в зоопарках, причем достаточно долго, чтобы дать потомство. В 1980-1990-х годах была сделана попытка вернуть лошадей Пржевальского в дикую природу, используя потомков всего четырнадцати особей, включая Орлицу. Эксперимент увенчался успехом. В 1960–1996 годах лошадь Пржевальского считалась «вымершей в дикой природе», но к 2008 году она снова вернулась к жизни, пусть это было и небольшое число особей, «находящихся на грани полного исчезновения». С тех пор численность вида несколько увеличилась: в 2011 году он перешел в категорию просто «вымирающих видов», что означает, что на воле живут не менее пятидесяти взрослых особей.

По оценкам, сегодня несколько сотен лошадей Пржевальского обитают на воле. Небольшой размер популяции означает, что вид все еще уязвим для разных неблагоприятных факторов, таких как болезни и суровые зимы, но люди помогают ему выживать. В заповеднике Каламайли в китайском Синьцзяне[46], где лошадь Пржевальского была выпущена на волю в 2001 году, каждую зиму животных собирают в загон, чтобы давать им дополнительный корм и защищать от конкуренции с домашними лошадьми. К 2014 году только в одной этой группе выпущенных в дикую природу лошадей Пржевальского насчитывалось 124 особи – ее признали самым успешным опытом реинтродукции в Китае.

Популяция лошадей, живущих в неволе, также достаточно велика – 1800 особей в зоопарках мира – и продолжает расти. Реинтродукция в основном проводилась на территории Китая и Монголии, в регионе, где в последний раз видели диких особей вида до вымирания. Помимо этого, лошадей Пржевальского выпускали на волю в заповедниках и национальных парках Узбекистана, Украины, Венгрии и Франции.

История этих диких лошадей – альтернативный вариант развития их одомашненных родственников, Equus caballus. Что бы произошло, если бы и этот вид никогда не был приручен? Несомненно, история человечества приняла бы совершенно другой оборот, но по-иному бы сложилась и судьба самих животных. Для наших предков, охотников-собирателей времен палеолита, лошади служили важным источником мяса, и конечно же, они бы полностью были истреблены древними охотниками, если бы человек не обнаружил, что лошадь может оказаться полезной и в другом: перевозить ездоков через бескрайнюю степь и носить рыцарей в бою, тянуть повозки, кареты и лафеты или демонстрировать статус и престиж определенных слоев общества. Реинтродукция лошадей Пржевальского в дикую природу – настоящая история успеха – победа участников этого проекта, – но мировая популяция этих лошадей, живущих как на воле, так и в неволе, не превышает пары тысяч особей. Для сравнения численность домашних лошадей на планете доходит до 60 миллионов. Есть опасения относительно сокращения генетического разнообразия лошадей, а также исчезновения определенных пород, но судьба вида Equus caballus гораздо легче, чем судьба его диких собратьев.

Леопардовые пятна и лошадиные лица

Вероятно, вопрос происхождения домашнего вида, рассматриваемого в данной главе, представляется вам уже решенным. Тем не менее, несмотря на то что ранние археологические свидетельства однозначно указывают на зону причерноморских и прикаспийских степей, это не означает, что все современные лошади происходят из единственного источника. Вполне вероятно, что существовали и более поздние самостоятельные центры доместикации. В конце концов, в Евразии лошади обитали на большой территории, и существовало множество других мест, где лошади и люди тысячи лет были соседями. В рамках мультирегиональной модели предполагается, что отдельные табуны лошадей позднее слились в одну разношерстную популяцию домашних лошадей, по-прежнему отражавшую их региональные различия и разные источники происхождения. Как и в случае с собаками, очевидное многообразие современных пород лошадей может указывать на несколько изолированных центров одомашнивания. В частности, в прошлом эта идея подкреплялась сходством, отмечаемым между некоторыми домашними породами и местными дикими пони. Изучение морфологических характеристик – формы и размера костей – позволяет установить значительное сходство между эксмурским пони, пони потток из Страны Басков и вымершим тарпаном. Некоторые также утверждают, что волшебно красивые полудикие лошади камаргу – прямые потомки древних истинно диких лошадей солютре[47], увековеченных в наскальных рисунках ледникового периода. Однако гены указывают на другое развитие событий – гораздо более удивительное.

В 2001 году была опубликована часть исследования, основанная на анализе специфического участка митохондриальной ДНК из образцов, полученных от тридцати семи разных лошадей – оказалось, что этот участок ДНК отличался поразительной вариабельностью. Но что отражала эта вариабельность: эти линии отдалились друг от друга до или после одомашнивания? Если до, то можно говорить о нескольких источниках происхождения современной лошади. Если после, то источник происхождения только один. В поисках ответа на этот вопрос ученые проанализировали митохондриальную ДНК осла, отличающуюся от ДНК лошади на 16 %. Они предположили, что разделение ослов и лошадей на два отдельных вида произошло в период от четырех (согласно оценке по данным генетических исследований) до двух миллионов лет назад (на основании данных палеонтологической летописи). Так ученые получили своего рода калибровочную кривую: можно ожидать, что за 1 миллион лет различия в нуклеотидной последовательности составят от 4 % (при условии разделения на виды 4 миллиона лет назад) до 8 % (если эти виды сформировались всего 2 миллиона лет назад). Далее эту скорость изменения применили к митохондриальной ДНК современных лошадей, различия в которой составляют 2,6 %. По подсчетам получалось, что дивергенция линий современных лошадей происходила в период между 630 000 и 320 000 лет назад. Даже если взять нижний порог, то генетическое разнообразие должно было сформироваться задолго до одомашнивания лошади, произошедшего около 6000 лет назад. Генетики предположили, что диких лошадей люди отлавливали на обширной территории и употребляли их мясо в пищу, а также использовали животных в качестве транспорта. Затем, по мере исчезновения диких популяций, домашние лошади приобрели большее значение и их скрещивали, результатом чего и стало генетическое разнообразие современных лошадей. Ученые сравнили истории одомашнивания лошадей, собак, коров, овец и коз. Прежде всего остальные виды были одомашнены человеком значительно раньше (этот факт до сих пор не был опровергнут) и имели ограниченный источник происхождения, из которого впоследствии распространились. А вот одомашнивание лошади, по всей вероятности, происходило множество раз, и во многих случаях речь шла именно о распространении идеи одомашнивания лошадей, а не о расселении самих животных.

Но это все история кобыл. А что насчет жеребцов? Оказывается, что с ними все совершенно иначе. Антрополог Дэвид Энтони в отношении лошадей употребляет термин «генетическая шизофрения». Наследуемая по материнской линии митохондриальная ДНК этих животных дает основания полагать, что в родословной современных домашних лошадей было множество различных диких кобыл. Генетическое разнообразие митохондриальной ДНК лошадей очень высоко – и крайне необычно по сравнению с другими одомашненными видами. При этом наследуемая по мужской линии Y-хромосома хранит информацию о весьма ограниченном числе диких предков-жеребцов.

Несоответствие данных, полученных при анализе митохондриальной ДНК и Y-хромосом, может быть – в определенной степени – объяснено естественными особенностями размножения лошадей. Лошади Пржевальского, как и цимаррон, владеют гаремами самок. По всей видимости, это естественное состояние лошадиного сообщества: оно признает полигинию (многоженство) – один доминантный жеребец стоит во главе табуна, состоящего из кобыл и жеребят. Молодые самцы покидают табун и несколько лет живут холостяцкой группой, пока не соберут свой собственный гарем: либо украв кобыл у других жеребцов, либо отбив у них целый табун. Таким образом, генетика современных лошадей может отражать особенности социального и репродуктивного поведения, естественного для этих животных.

Однако этого недостаточно для объяснения такого резкого контраста между характером изменчивости, наблюдаемой в линиях митохондриальной ДНК и Y-хромосомах. Можно сказать, он однозначно указывает на то, что человек чаще одомашнивал кобыл, чем жеребцов. Мне это предположение кажется более разумным. Жеребцы от природы обладают вздорным характером, они своенравны и даже опасны. Вероятно, было непросто найти самца дикой лошади, который не впадал бы в ярость, не пытался бы вас сбросить или лягнуть копытом в голову. Кобылы по природе более послушны. Если вы пастух и хотите отловить и приручить дикую лошадь, то у вас гораздо больше шансов на успех, если вы поймаете самку. Неудивительно поэтому, что исторически люди отловили и одомашнили большее число кобыл, чем жеребцов. Но, хоть самок приручить было и легче, все-таки для разведения нужен был хотя бы один самец. Такова уж биология.

Однако при изучении ДНК современных лошадей легко понять, что некие части мозаики отсутствуют. Нам неизвестно, где и когда конкретные линии включались в стада одомашненных лошадей, не знаем мы и того, какая доля разнообразия была со временем утрачена. Древняя ДНК, полученная из костных останков, позволяет узнать некоторые подробности истории. К концу ледникового периода на территории, протянувшейся от Аляски до Пиренеев, обитала большая, генетически связанная популяция лошадей. Примерно 10 000 лет назад американские лошади вымерли, а популяция животных в евразийских степях оказалась отрезана от сородичей на Иберийском полуострове. Последние генетические исследования также демонстрируют, что со временем было утрачено генетическое разнообразие Y-хромосомы, поэтому создается ложное впечатление, что за всю историю были одомашнены буквально несколько жеребцов.

Древняя и современная ДНК лошадей подтверждает, что одомашнивание началось на западе евразийской степной зоны в медном веке, но также демонстрирует, что по мере расселения домашних лошадей по Европе и Азии наследуемая по материнской линии митохондриальная ДНК диких лошадей многократно попадает в стада домашних животных. В железном веке, а затем и в Средние века люди отлавливали и одомашнивали больше диких кобыл, «добавляя» их гены в популяции уже одомашненных лошадей.

Так, митохондриальные ДНК, обнаруженные у нескольких линий древних, еще не прирученных иберийских лошадей – отделенных от остальных популяций Европы Пиренеями, – попали в геном домашних животных и до сих пор присутствуют у некоторых иберийских пород, например у марисменьо, лузитанских лошадей и тяжелоупряжных лошадей. И именно испанцы снова привезли этих лошадей в Южную Америку. Неудивительно, что у южноамериканских пород, таких как аргентинская креольская и пуэрто-риканская Пасо Фино, в геноме имеются фрагменты ДНК древних лошадей Иберийского полуострова. Но те же генетические «черты» были обнаружены и у некоторых французских и арабских лошадей, что, возможно, отражает торговые связи Иберии и Франции и близкие отношения Испании с Северной Африкой. А вот в Китае большая часть линий митохондриальных ДНК указывает на то, что домашние лошади попали в Восточную Азию с запада, а потом дополнились линиями из местных диких популяций.

В свете новых данных картина кардинальным образом изменилась: вместо множественных отдельных центров одомашнивания ученые склоняются к тому, что родина домашней лошади – в степях, откуда она распространилась в другие регионы; при этом в стада домашних лошадей в течение всей истории регулярно попадали кобылы из диких табунов. Получается, что дело не только в распространении новой технологии и идеи одомашнивания – расселялись по планете и сами лошади.

Как и в случае с другими одомашненными видами, на этом история лошадей не останавливается. Селективное разведение способствовало развитию определенных признаков и подавлению других. Как и собаки, коровы и куры, лошади последние два столетия подвергаются строгому искусственному отбору со стороны селекционеров, результатом которого и стало разнообразие известных нам сегодня пород. Но селекция происходила и в далеком прошлом. Невысоких лошадей, быстрых и ловких, обычно запрягали в легкие колесницы – изобретение бронзового века, в то время как скифы в железном веке разводили более крупных животных, отбирая некоторых особей за их силу, а других – за быстроту бега. Кони средней массы хорошо подходили для военного дела – тянули повозки, а позже и орудия. К Средневековью тягловые лошади превратились в крупных животных: их вес доходил до 900 кг.

Некоторые признаки, присутствующие у современных пород, когда-то уже существовали у древних лошадей. Взять к примеру животных, скачущих по стенам пещеры Ласко, – возможно, их коричнево-черная масть – естественная. С другой стороны, считается, что пятнистость лошадей из пещеры Пеш-Мерль – выдумка художника, вероятно символической или даже психоделической природы, поскольку абстрактные пятна продолжаются и за пределами контура животного, на фоне. Однако пятнистая окраска лошадей из Пеш-Мерль очень близко напоминает «леопардовый» рисунок некоторых современных пород, таких как Кнабструппер, Аппалуза и Норикер. Генетическая основа таких «леопардовых пятен» хорошо известна – за подобный окрас отвечает особый вариант, или аллель, гена LP (leopard complex, LP), в 1-й хромосоме лошади. Генетики исследовали ДНК тридцати одной разновидности неприрученных древних лошадей из Европы и Азии с целью попробовать проследить этот вариант гена. Аллель гена LP не встречался ни у одной из азиатских лошадей, зато присутствовал у четырех из десяти проанализированных европейских пород. И хотя при изучении лошадей из пещеры Пеш-Мерль, несомненно, стоит сделать поправку на фантазию художника – слишком уж у этих животных маленькие головы и длинные и тонкие ноги, – но пятнистый окрас вполне мог быть срисован с реальных лошадей ледникового периода, что называется, написан с натуры. Помимо прочего, именно такая масть, по всей видимости, была особенно по душе первым селекционерам лошадей: ген LP встречается, например, у шести из десяти лошадей из археологического памятника времен бронзового века на западе Турции.

Ученые предположили, что якутские лошади, обитающие на севере Сибири, могли скрещиваться с местными дикими лошадьми, благодаря чему приобрели важнейшие физиологические и анатомические характеристики, позволяющие этим животным выживать в условиях субарктического климата. Это очень компактные лошадки, с короткими ногами и очень мохнатой шерстью. Однако, как ни любопытно, генетические исследования не выявили связи между современными и древними якутскими лошадьми. Современные разновидности появились в Якутии в XIII веке и удивительно быстро приспособились к суровому климату. Такие быстрые изменения в генах, отвечающих за рост шерстяного покрова, метаболизм и сужение кровеносных сосудов (для уменьшения теплопотери с поверхности тела), были залогом выживания этих лошадей. Если рассматривать домашних лошадей в целом, то другие гены, «сохранившие» свидетельства действия положительного отбора в прошлом, похоже, связаны с изменениями скелета, системы кровообращения, мозга и – поведения.

Есть целый ряд интереснейших особенностей поведения лошадей, о которых владельцы лошадей могли знать или, по крайней мере, догадываться уже давно и природу которых наука только начинает открывать. Имеющиеся данные указывают на то, что кошки и собаки способны понимать человеческие эмоции, выражаемые как вербальным, так и невербальным способом. Собаки, например, имеют представление о том, как выглядит лицо счастливого человека. Известно, что и лошади могут принимать разные выражения «лица», а также распознавать эмоции на «лицах» своих собратьев. В рамках недавнего исследования лошадям показывали фотографии людей со злыми, хмурыми и счастливыми лицами. Частота сердцебиения животных увеличивалась, когда они смотрели на злые лица, по сравнению с улыбающимися. Если это означает, что лошади умеют считывать эмоции человека, то этому есть ряд объяснений. Возможно, благодаря своей способности распознавать эмоции других лошадей по их мордам после одомашнивания лошади начали применять ту же самую тактику по отношению к людям. А может быть, эта способность развивается индивидуально у каждой лошади в течение жизни животного, которое учится понимать настроение человека по другим элементам его поведения, связывая, таким образом, например, злобное лицо с выражением злости. Эта особенность, вероятно, вызвана природной предрасположенностью лошадей к интерпретации эмоций по внешним признакам, которую современные лошади унаследовали от своих диких предков.

Еще одно недавнее, тщательно спланированное исследование продемонстрировало, что лошади не просто интерпретируют поведение человека, но и пытаются влиять на него: некоторые выразительные движения лошадей действительно выглядят как средство осознанной коммуникации. Так, в ходе эксперимента было замечено, что лошади вытягивали шею, указывая головой на ведро с кормом, который они хотели съесть, но не могли до него дотянуться. Тогда животные смотрели на человека – участника эксперимента, – потом «указывали» на ведро и снова переносили взгляд на человека. При этом, как только человек уходил, животные прекращали «жестикулировать». А если человек приближался, то они «жестикулировали» быстрее. Помимо этого, лошади кивали и мотали головой, чтобы привлечь внимание. Это дает основания предполагать, что лошади не просто стремятся к общению, но признают в людях возможных «собеседников». Маловероятно, что эти способности развились у животных за те несколько тысяч лет, что прошли с момента их одомашнивания, но при этом также трудно представить, чтобы они были врожденными. Скорее всего, у лошадей имеется предрасположенность к обучению такому типу поведения в процессе общения с другими представителями своего вида – а с некоторых пор еще и с людьми – в своем социальном кругу. Получается, речь идет не о врожденном поведении, а о врожденной склонности к развитию определенного типа поведения. Будучи от природы общительными, как и собаки, лошади естественным образом объединяются с другими социальными существами. Еще в медном веке в причерноморских и прикаспийских степях лошади стали верными союзниками охотников-собирателей, которые и стали первыми наездниками. Вскоре лошади стали постоянными спутниками людей, но перевозили они не только всадников. История следующего прирученного человеком вида, который мы рассмотрим, началась в седельных сумках путешественников, двигавшихся через степи по будущему Великому шелковому пути. Сумки эти были набиты плодами, призванными утолить голод в долгой дороге, – яблоками.

9. Яблоки

Malus domestica

Восейл! Восейл! Весь город веселится,

Хлеба всем вдоволь, и эль будет литься,

Чаша у нас из светлой липы,

Из нее за ваше здоровье выпьем.

Глостерширский восейл

Восейл

Конец января, холодный зимний вечер в северном Сомерсете. В одном из садов собирается набольшая группа людей. Голые сучья садовых деревьев устремляются в ночное небо. Под ногами уже хрустит ледок. Все, и молодые, и постарше, тепло одеты, закутаны в шарфы, шерстяные шапки натянуты на уши. От их дыхания на морозе образуется пар. У детей в руках инструменты. Их сложно назвать «музыкальными» инструментами – это всякого рода штуки, издающие шум: маракас, тамбурины, жестяные банки, наполненные пластиковыми крышками, нитки с нанизанными на них металлическими крышками, натянутые на рогатку, – импровизированные трещотки. У одного из взрослых даже есть труба. Толпа приходит в движение и вытягивается в процессию, которая змейкой ползет между деревьями, качаясь, звеня и бряцая. Грохот стоит невероятный!

Так мы будим яблони и отпугиваем злых духов, чтобы следующей осенью был хороший урожай. Процессия останавливается, и один из мужчин прочищает горло, чтобы запеть восейл[48]. У меня люди, распевающие песни на улице, всегда вызывали резкую неприязнь. Петь на публике – позерство. То же самое, что смотреть спектакль, который чьи-то дети придумали и тут же поставили. Уйти нельзя, да и смеяться неприлично. И вот приходится сидеть до конца, изобразив на лице подбадривающую улыбку, а затем поздравлять юных актеров, не давая ни капле иронии просочиться в интонацию. Но здесь, в этом саду, мой ледяной цинизм слегка оттаивает. У поющего красивый голос, выдающий человека в возрасте; он полностью погружается в песню. Мне кажется, что мы скользим сквозь время, возрождая, вторя эхом чему-то из прошедших столетий.

Затем всей гурьбой возвращаемся домой. Мы стягиваем шапки и разматываем шарфы. Завязываются дружеские беседы – с нас спали чары, и мы снова вернулись в настоящее. Но все-таки каждый должен взять стакан пряного сидра и поднять его за здоровье присутствующих – очередное эхо из прошлого. Традиция восейла зародилась еще в Средневековье, однако корни ее уходят еще глубже в древние времена. Это языческий ритуал, призванный умилостивить духов деревьев и обеспечить хороший урожай. Первое письменное упоминание восейла относится к 1585 году, когда в графстве Кент молодых людей отблагодарили за исполнение восейлов в садах. В XVII веке писатель и антиквар Джон Обри записал традицию, распространенную в юго-западной части Англии: люди ходили по садам с чашей восейла и «поливали и благословляли» деревья. В XVIII веке появилось множество песен и стихов для восейла. А в XIX веке традиция резко оборвалась. В ХХ веке ее восстанавливали, с переменным успехом. Лучше всего восейл сохранился в уэльских и английских графствах по берегам реки Северн. Восейл, который устраивают мои друзья в своем саду, – современный отголосок древней традиции, теперь возрожденной.

Название «восейл» происходит от древнескандинавского ves heil, что означает пожелание «будь здоров». Вернувшись из сада в дом, мы пьем за здоровье друг друга горячий пряный сидр и отмечаем начало нового года, надеясь на то, что для наших друзей он будет удачным и что будет хороший урожай яблок. В яблоках есть нечто типично английское. Восейл прославляет и подчеркивает нашу первобытную связь с деревьями и их плодами. Но яблоки – как и все другие одомашненные виды, описанные в этой книге, – впервые появились вовсе не на островах на северо-западе Европы. Настоящая родина яблок находится более чем в 5500 км от Британских островов.

На склонах Небесных гор

Мы с вами уже были здесь – по крайней мере, совсем недалеко. Регион Джунгария получил свое название в честь древнего монгольского ханства, а сейчас большая его часть входит в состав китайской провинции Синьцзян, зажатой между Казахстаном на западе и Монголией на востоке. Но восточный край древней Джунгарии относится к Монголии, и именно здесь в 1969 году в последний раз видели на воле лошадь Пржевальского, прежде чем этот вид вымер в дикой природе. На юге Джунгария ограничена горными хребтами Тянь-Шаня. Горная цепь тянется дальше на запад и образует высокогорье, на котором находится современная Киргизия (Кыргызстан), на севере граничащая с Казахстаном, а на юго-востоке – с китайским Синьцзяном.

Плодородный оазис посреди степи и пустыни. «Тянь-Шань» в переводе означает «небесные горы», и это чистая правда. Ботаник Барри Джунипер так описывает их красоту: «Тянь-Шань, с его зубчатыми, сверкающими, покрытыми снегом пиками, с его поросшими густыми лесами склонами, с его высокогорными пастбищами, защищенными от ветра и весной пестрящими цветущими луковичными растениями и фруктовыми деревьями, осенью дающими щедрый урожай, – это вершина благословенного, древнего горного царства».

В 1790 году немецкий ботаник Иоганн Сиверс принял участие в русской экспедиции на юг Сибири и в Китай с целью отыскать определенные виды лекарственного ревеня. Однако ученый был не настолько увлечен своей задачей, чтобы совсем не обращать внимания на другие растения, которые встречались ему по пути. На склонах Тянь-Шаня, на юго-востоке современного Казахстана, Сиверс обнаружил рощи огромных яблоневых деревьев с необыкновенно крупными и разноцветными плодами: зелеными, желтыми, красными и багровыми. Речь шла не о смешанных лиственных лесах, в которых порой растут дикие яблони: здесь яблоки преобладали над всеми другими видами. Более того, они совершенно не походили на карликовые, обрезанные яблони, что растут сегодня в наших с вами садах, нет, эти деревья достигали почти 20 м в высоту. Очень скоро по возвращении из экспедиции Сиверс умирает, в возрасте всего тридцати трех лет, и не успевает описать свою невероятную находку, однако позже его имя будет увековечено в названии сорта яблок, который он первым обнаружил на склонах Небесных гор Средней Азии, Malus sieversii, или яблоня Сиверса.

В начале XIX века ботаники и селекционеры пытались разобраться в запутанных ветвях генеалогического древа рода Malus. Казалось, о крупных яблоках со склонов Тянь-Шаня на время совсем забыли. Тогда преобладала идея о том, что культурные сорта яблонь произошли от европейских диких яблонь, таких как Malus sylvestris, или «лесная яблоня», Malus dasyphylla, западноевропейская «райская яблоня», и Malus praecox, или «примитивная яблоня», известная как низкая яблоня.

В 1929 году, через тринадцать лет после персидской экспедиции на поиски родины пшеницы, Николай Вавилов, снискавший славу лучшего в мире «охотника за растениями», отправился по следам Иоганна Сиверса. Он поехал на юго-восток Казахстана, который тогда уже поглотила расширяющаяся Российская империя. Там, недалеко от города Алматы, у подножия Тянь-Шаня, он изучал дикие яблоневые рощи. Сегодня Алматы – крупнейший город Казахстана, с населением почти два миллиона человек, но до сих пор его название хранит связь с яблоками. Название города, звучащее на русском как «Алма-Ата», означает «отец яблок». Первое письменное упоминание города, относящееся к XIII веку, содержит название «Алмату», предположительно переводящееся как «яблочная гора».

Николай Вавилов писал: «Вокруг города на большом расстоянии по склонам гор тянутся заросли диких яблонь, составляющих здесь целые лесные массивы»[49]. Ученого поразило сходство плодов некоторых из этих диких деревьев с культурными сортами фрукта. Эти дикие яблоки резко отличались от европейских дичков, мелких и кислых, напротив, они были сочными, наливными. «Некоторые формы в лесу настолько хороши по качеству и размеру плода, что они могут быть просто перенесены в сад»[50], – восхищался Николай Иванович. Данный факт весьма удивителен, особенно если учесть степень отличия домашних видов от своих диких предшественников. Представьте себе разницу между кукурузой и теосинте, или между дикорастущей и культурной пшеницей. Поиски дикого предка культурного вида зачастую требуют от ученых поистине детективных способностей – но только не в случае яблок. Совершенно очевидным представлялось, что эти дикорастущие виды из Центральной Азии состояли в очень близком родстве и имели общих предшественников с культурными яблонями, что растут в наших садах. Николай Вавилов был убежден, что регион вокруг Алматы был географической родиной яблонь, центром их окультуривания. «Можно было воочию убедиться, – признавался ученый, – что здесь мы находимся в замечательном очаге происхождения культурной яблони»[51].

Несмотря на это, к концу XX века некоторые ботаники по-прежнему считали именно европейскую дикую яблоню, Malus sylvestris, предком современных садовых яблонь. Другие высказывали сомнения по этому вопросу. В 1993 году садовод Фил Форслайн, сотрудник Департамента сельского хозяйства США, отправился в леса Юго-Восточного Казахстана. Объединив свои усилия с усилиями местных ученых, он начал ботаническое исследование, куда входила дегустация плодов с последующей оценкой их вкусов по шкале от «орехового» до анисового и от сладкого до кислого. Помимо этого Форслайн хотел собрать семена максимального числа разновидностей с целью создания архива «зародышевой плазмы», который можно было бы использовать для совершенствования культур в будущем. После завершения эксперимента Форслайн и его команда вернулись в США и привезли с собой более 18 000 семян яблони.

Как ранее Вавилов и Сиверс, Форслайн был потрясен сходством между некоторыми дикорастущими яблонями и сортами садовых яблок. Но была еще одна причина считать территорию вокруг Алматы прародиной культурных яблок, а именно невероятное разнообразие растущих в регионе яблонь. Николай Иванович Вавилов пришел к заключению, что разнообразие может дать подсказку относительно географического происхождения вида. Как мы уже видели, наибольшее разнообразие обычно наблюдается ближе к источнику происхождения вида, где различия накапливались в течение наибольшего периода времени. А ведь яблони с крупными плодами росли и эволюционировали в лесах Тянь-Шаня не менее 3 миллионов лет.

Malus sieversii во многих отношениях необычное плодовое дерево. У других разновидностей диких яблонь, часто объединяемых под общим названием «дичок», плоды обычно мелкие и кислые. Существует даже спор относительно происхождения английского названия для диких яблок, crabapples, его шотландский вариант scrabbe дает основания предположить, что это существительное могло образоваться от скандинавского термина «дикое яблоко», но часть crab также может означать «кислый». Дикие яблони обычно растут поодиночке либо небольшими группками. Совсем не похоже на густые яблоневые леса Malus sieversii на Тянь-Шане. Еще одна странная особенность этого вида заключается в его удивительной изменчивости: по форме отдельных деревьев, по оттенку цветов, по форме, размеру и вкусу плодов. Причиной такого разнообразия может быть длительное обитание этого вида здесь, в лесах Казахстана, но также и большая склонность Malus sieversii к изменчивости, по сравнению с другими видами Malus. Так, дикие европейские яблони отличаются строгим консерватизмом.

Крупноплодные дикие яблони из Средней Азии, по-видимому, появились в результате эволюции более древних предшественников с более мелкими плодами, которые распространились по Азии еще до того, как взмыли в небо вершины Тянь-Шаня. После роста горной цепи образовался островок с подходящими условиями – уникальная природная среда – для произрастания изолированной популяции яблонь посреди негостеприимных пустынь. Регулярные оледенения в плейстоцене, вызвавшие резкие изменения климата по всей планете, вероятно, снова и снова приводили к фрагментации ареалов растений. Можно предположить, что склонность диких яблонь к чрезмерной изменчивости – в частности, к резкому отличию потомков от родителей – развилась как полезная адаптация к постоянным колебаниям условий произрастания.

Среднеазиатские дикие яблони – близкие родственники сибирской ягодной яблони, Malus baccata, мелкими красными плодами которой любят полакомиться птицы; пернатые распространяют семена растения – после того как семечки пройдут через их пищеварительную систему. Скорее всего, семена предка Malus sieversii также разносили птицы. Однако потом способ распространения изменился. Судя по крупному размеру плодов, распространению семян растения способствовал совсем другой тип животных, вероятно млекопитающие. Возможно, первые крупные яблоки появились именно для того, чтобы привлечь внимание и удовлетворить вкус медведей. (Это, конечно, слишком упрощенное представление: появление крупных плодов у яблонь связано с действием механизма, лежащего в основе эволюции, – естественного отбора. Из всего разнообразия фруктов медведи предпочитали более крупные, и у деревьев с такими плодами появилось эволюционное преимущество, а значит, они смогли передать больше своих генов следующим поколениям яблонь.) Со временем одна разновидность яблонь с мелкими плодами превратилась в новый крупноплодный вид, который неизменно привлекал косолапых. Мелкие яблоки нравились им меньше; более того, у деревьев с мелкими плодами было меньше шансов оставить большое потомство, поскольку часть таких плодов не переваривается птицами. Семечки, остававшиеся в яблоках, не могут прорасти. Как бы противоречиво ни звучало данное утверждение, здесь мы имеем дело с защитным механизмом, не позволяющим новым растениям появляться под родительскими деревьями, во избежание конкуренции между ними. При употреблении животными в пищу более крупных яблок обнажаются семена, а это важный шаг к их дальнейшему прорастанию. Если яблочное семечко не будет размолото зубами животного, то оно не переварится. Когда семечко попадет в окружающую среду, то может вырасти в новое дерево, порой на значительном расстоянии от родительского растения. Непереваренное семечко падает в кучу удобрений – навоза на лесной подстилке. Но упасть на лесную подстилку – пусть и удобренную медвежьим навозом – не самое лучшее начало роста. К счастью, на помощь приходят другие лесные животные, закапывающие яблочные семечки: так, дикий кабан отлично копает и рыхлит землю, увеличивая вероятность прорастания упавших в нее семян.

И все же, хотя бурые медведи (и кабаны), несомненно, прекрасно выполняли свою функцию распространителей яблочных семечек по лесам Средней Азии, расселение яблонь по всей Азии и Европе, а вскоре и по всему миру началось именно благодаря людям – и их лошадям.

Археология яблок

Древние охотники и собиратели, кочевавшие по степям Средней Азии, оставили после себя очень немногочисленные и слабые следы. Их существование подтверждают фрагменты костей животных, найденные в ряде памятников, благодаря чему мы знаем, что эти люди в основном охотились на лошадей, ослов и туров. На самом Тянь-Шане имеются свидетельства присутствия человека как до, так и после пика последнего ледникового периода. По мере нагревания планеты развивались технологии. Так, изменились способы охоты: об этом говорят каменные артефакты, возрастом приблизительно 12 000 лет; среди них есть «микро»-лезвия, которые, несомненно, вставлялись в основания дротиков или гарпунов, иначе их невозможно было использовать. Затем произошел переход от охоты к кочевому скотоводству – после появления крупного рогатого скота и лошадей, то есть примерно 7000 лет назад, ближе к началу медного века. Уже около 5000 лет назад, в 3-м тысячелетии до н.э., начался бронзовый век в евразийских степях, а исследования показали, что тогда на территории современного Казахстана, на востоке, уже возделывались злаковые культуры. Из зерновых были доступны пшеница и ячмень, привезенные с запада, и просо с востока. Люди, выращивающие эти растения в горах, по-прежнему были скотоводами-кочевниками, но они определенно возвращались на те же самые сезонные стоянки, чтобы сеять, жать и обмолачивать зерно. Цепочка памятников бронзового века, протянувшихся от берегов реки Хуанхэ на востоке через Тянь-Шань до Гиндукуша, демонстрирует активный обмен идеями между востоком и западом в доисторический период по так называемому «внутреннему азиатскому горному коридору». Ко 2-му тысячелетию до н.э. пастухи переселились в высокогорные долины Тянь-Шаня и привели с собой овец, коз и лошадей, принесли пшеницу и ячмень.

Вполне вероятно, что пастушеский образ жизни на Тянь-Шане – и в горах Алтая на северо-востоке от него – ввели представители ямной культуры. Вопрос о том, произошло ли это в результате культурного обмена – распространения идей от одного общества к другому – или реального переселения скотоводов на восток, остается открытым. Первые следы человеческих поселений в районе Алматы относятся к бронзовому веку, около 4000 лет назад (2000 год до н.э.). Как и ямники, жители Алматы в бронзовом веке возводили курганы для усопших. Благодаря своему расположению прямо в центре горного коридора Средней Азии, Алматы быстро становится важной остановкой торгового пути, соединяющего Китай на востоке и Дунай на западе – позже этот путь станет известен как Великий шелковый путь.

Пшеница и ячмень были завезены в Среднюю Азию с запада, просо – с востока. Пришло время и жителям этого региона преподнести подарок остальному миру. Люди и лошади, проходившие по будущему Великому шелковому пути, через рощи диких яблонь, способствовали появлению новых фруктов у себя на родине: яблоками путники набивали седельные сумки или просто съедали их. В конце концов, плод яблони предназначен для распространения семян растения. Не случайно эти фрукты так вкусны, все это для того, чтобы мы помогали яблоням расселяться. Людям – да и лошадям – яблоки полюбились не меньше, чем бурым медведям. Более того, лошади работали за двоих – и за медведя, и за кабана, – освобождая яблочные семечки от плена фруктовой плоти и помогая им попадать в кучки навоза, а также закапывая упавшие семена в землю своими копытами.

Так было положено начало расселению яблонь в виде свободноопыляемых, естественным способом высаженных сеянцев – в сущности, все еще диких, но имеющих своих двуногих и четвероногих помощников. По мере распространения нового фрукта возникла необходимость дать ему название. В индоевропейских языках есть два корня со значением «яблоко», один из них – abol, другой – malo, но при этом вполне вероятно, что оба они происходят от одного протоиндоевропейского слова samlu. Предположительно кочевники, населявшие евразийские степи в бронзовом и железном веках, называли яблоки amarna или amalna. Легко представить, как они позже превратились в древнегреческое melon и латинское malum. Более того, продвигаясь на запад, корень сменил один из своих согласных звуков: m превратилось в b. (На самом деле этот переход не такой уж и неожиданный, как кажется на первый взгляд. Попробуйте произносить звук mmm, затем постепенно переходите к mmmb и, наконец, оставьте только b. Видите, как просто? Звуки m, b и p имеют сходный способ образования: чтобы произнести их, нужно сжать и разжать губы.) Древнее название яблока постепенно проникало в различные языки и диалекты, постоянно изменяясь, но до сих пор украинское яблуко, польское jablko и русское яблоко сохраняют дальнее родство с немецким Apfel, валлийским avall, корнским avel. Мифический остров Авалон[52] на самом деле – Остров Яблок. Какими бы запутанными путями ни дошло до нас это слово, все его варианты уходят корнями в Среднюю Азию, как и сами яблоки, и лошади, которые первыми перевезли их в другие регионы.

Однако не всегда названия яблока применялись правильно по отношению к данному фрукту. Так, самое известное в истории яблоко, плод из райского сада, вероятно, вовсе не было яблоком. Несколько странно делать подобные заявления относительно мифического понятия, служащего умелым приемом рассказчика. Но изначально в священном тексте упоминался совсем другой фрукт. Плод, что рос в саду Эдем и был съеден первой женщиной по наущению змея, носил название tappuah. Это слово на древнееврейском не означает яблоко. Более того, лишь недавно селекционерами были выведены сорта яблонь, способные плодоносить в жарком и сухом климате Палестины, где, вероятно, и родилась эта история. Ученые по-прежнему спорят, что за фрукт мог скрываться под названием tappuah. Это мог быть апельсин, помело, абрикос или гранат – но практически наверняка не яблоко.

В гомеровской Одиссее, написанной приблизительно в VIII веке до н.э., также содержится упоминание яблок, что росли в саду царя Алкиноя, на мифическом острове Схерия:

Множество в этом саду деревьев росло плодоносных -

Груш, гранатных деревьев, с плодами блестящими яблонь,

Сладкие фиги дающих смоковниц и маслин роскошных[53].

Но и эти яблоки – как и все остальные, фигурирующие в древнегреческих мифах, например яблоко, которое Парис вручает Афродите, или плоды, спеющие в садах Гесперид, – могут оказаться любыми другими фруктами. Греческое название melon, несмотря на общий корень с названиями в других индоевропейских языках, имеет достаточно общее значение – это может быть любой круглый мясистый фрукт (даже дыня![54]).

Не только ранние названия яблок так обманчивы. Добравшись до Месопотамии, новый фрукт и сам проявил свою хитрую натуру. К тому моменту, когда 4000 лет назад на Ближнем Востоке впервые появилось растение, наиболее близкое к садовой яблоне, обитатели региона уже несколько тысяч лет занимались земледелием. Они обладали знаниями о природных процессах и могли контролировать их – но только до тех пор, пока дело не касалось плодовых деревьев. При этом фрукты и орехи играли важную роль в рационе земледельцев – только вот выращивать их было слишком трудно. В отличие от злаковых и бобовых древесные растения от природы гораздо более склонны к изменчивости. У яблони, как и у человека, два набора хромосом. При этом яблони не способны к самоопылению. Их называют «крайне гетерозиготными», что означает, что один и тот же вариант определенного гена очень редко повторяется в одной паре хромосом. В этом яблони немного «похожи» на людей. Наша гетерозиготность (какое удивительно поэтическое звучание для биологического термина!) означает, что дети в основном будут отличаться от родителей. Подобным образом плодовые деревья – в частности, яблони – не «выдерживают породу» – неприятная новость для садоводов, стремящихся вывести деревья, обладающие каким-либо специфическим признаком. Таким образом, плоды потомков яблони с чудесными, сладкими фруктами практически наверняка окажутся непереносимо кислыми: как писал натуралист Генри Дэвид Торо, «настолько кислыми, что даже у белки свело бы зубы». Но древние агрономы все-таки изыскали способ сохранять сортовые признаки яблок. Они придумали, как зафиксировать определенные черты ценной разновидности яблонь и передать их другим деревьям. В 4-м тысячелетии до н.э. садоводы изобрели клонирование.

Некоторые растения клонировать особенно легко – у них к этому природная склонность. Любое растение, которое размножается с помощью надземных или подземных побегов, создавая свою маленькую копию на некотором расстоянии от родительского растения, на самом деле размножается клонированием. Если отделить корни старого и нового растения, то молодая особь будет прекрасно жить сама по себе. Моя шиповниковая изгородь (Rosa rugosa) отлично разрастается именно с помощью клонирования. Не сомневаюсь, дай я ей волю, и она тут же заполонила бы все свободное пространство своими побегами, и мой сад превратился бы в густые заросли шиповника. Мне приходится приструнивать растение, отрезая все новые побеги с мощными молодыми корешками. Но, если в определенный момент мне захочется иметь больше кустов шиповника, достаточно будет не выбрасывать срезанные побеги, а прикопать их в землю в любом месте – и они с радостью укоренятся и пойдут в рост. Именно эту природную способность некоторых растений к бесполому размножению древние агрономы использовали в собственных целях. Они обнаружили, что можно клонировать инжир, виноград, гранаты и оливу из черенков, а финиковая пальма, к примеру, хорошо росла из отделенных корневых отпрысков[55]. Но груши, сливы и яблони оказались не такими податливыми. При выращивании из семян они не сохраняли сортовые признаки, а черенки очень плохо приживались, особенно в засушливых низменностях Ближнего Востока. Множество данных подтверждают, что дикие и одичавшие яблони распространяются за счет размножения вегетативным способом – корневыми отпрысками или ветками, которые были частично присыпаны землей и укоренились (отводками), – однако домашние яблони с трудом поддаются такому размножению.

Вероятно, однажды кто-то обратил внимание на способность деревьев срастаться вместе. Возможно, человек узнал об этом еще в далеком прошлом. Так, можно сделать навес из тонких растущих деревьев, согнув их ветви, чтобы образовался каркас, как у юрты. Даже если использовать для этой цели срезанную лозу, она все равно может укорениться и начать расти – особенно если взять ивовые или фиговые прутья, – и со временем ветки срастутся друг с другом в местах соприкосновения. Заметив эту особенность, вероятно, увидев однажды два сросшихся дерева в живой природе, логично задаться вопросом: а если отрезать ветку от одного дерева и привязать ее к другому дереву, они срастутся? И это сработало. За несколько тысячелетий до первой пересадки сердца от одного человека другому наши предки нашли способ пересаживать плодоносящие ветви одного дерева на укоренившийся ствол другого.

Этот метод размножения называется «прививка», и с его помощью можно создать сотни клонов от одного «родительского» дерева (в строгом смысле термина – это не совсем родители, а братья-близнецы). У этого метода есть свои преимущества. Когда вы сажаете зерно, необходимо ждать долгие годы, прежде чем из него вырастет новое дерево и начнет цвести и плодоносить. Зато при пересаживании взрослой ветви, или привоя, даже на молодой подвой новое растение очень скоро сможет давать плоды – таким образом, можно перескочить через стадию незрелости растения. Более того, к подвою в любой момент можно прививать новые сорта. Правильный выбор подвоя влияет на размер дерева, так, можно вырастить карликовое дерево из сорта, который сам по себе сформировал бы огромное дерево. Некоторые подвои дают определенные дополнительные преимущества, которые могут отсутствовать у желаемого сорта, например быть устойчивыми к болезням и засухе. Еще одно применение прививки – спасение болеющего дерева. Если корни растения заражены патогенами или на стволе треснула кора, то вы можете окружить его саженцами, которые сольются с деревом на более высоком уровне, снабжая его ветви водой и питательными веществами прямо из земли, как при шунтировании.

Несмотря на то что прививка деревьев кажется очень продвинутой технологией, вполне вероятно, что к началу 2-го тысячелетия до н.э., когда на Ближнем Востоке появились яблони, она уже давно практиковалась на других видах растений. Подтверждение данной догадки – в отрывке клинописного текста на шумерской глиняной табличке, датируемой приблизительно 1800 годом до н.э. и найденной при раскопках дворца в Мари, на территории современной Сирии. В этом древнем тексте речь идет о побегах виноградной лозы, которые принесли во дворец, чтобы пересадить. Принято толковать эту надпись как упоминание о прививке, хотя не совсем ясно, не срезались ли побеги винограда просто для дальнейшего прикапывания. Виноград действительно легко укореняется, поэтому предположение достаточно логично. Тем не менее на других глиняных табличках из Мари есть четкие сведения о поставке яблок во дворец. Значит, правители Мари определенно были знакомы с яблоками, даже если эти фрукты не выращивали и не прививали самостоятельно.

Есть еще один текст, точнее, набор текстов, с чуть более поздней датировкой, которые, вероятно, могут предоставить более достоверную информацию о прививании растений. Еврейская Библия, или Танах, представляет собой сборник преданий и притч, написанных и собранных воедино в течение тысячи лет между 1400 и 400 годами до н.э., то есть охватывающих последние несколько столетий бронзового века и железный век. Несмотря на отсутствие прямой отсылки к прививке, в нескольких притчах, где рассказывается о том, как культурный виноград превратился обратно в дикий, описан именно этот процесс. Высока вероятность того, что персы – чья империя простиралась от Восточного Средиземноморья до Индии и Западной Азии – использовали технику прививки в своих садах, однако прямые упоминания о такой практике отсутствуют.

Самое раннее описание прививки деревьев, не вызывающее сомнений, содержится в древнегреческой литературе. Так звучит отрывок из одного из трактатов Гиппократа, написанного в конце V века до н.э.: «…те деревья, что происходят от глазка других, не приносят плода, похожего на те деревья, на которые они пересажены»[56]. В Италии римляне разводили в садах сладкие яблоки, а также вишни, персики, абрикосы и апельсины. Ко времени признания могущества и власти Римской империи во всей Европе появляется значительное количество упоминаний о прививках деревьев. И именно греки, а затем римляне способствовали распространению яблонь и фруктовых садов, а также технологии прививки по всему континенту через налаженную сеть торговых связей, колоний и империй. На красивейшем мозаичном панно III века в Сен-Ромен-ан-Галь на юге Франции изображена смена времен года в саду: от посадки, прививки и обрезки плодовых деревьев до сбора урожая и изготовления сидра. Для римлян разведение яблонь было признаком цивилизации. В III веке Тацит писал, что германцы употребляют в пищу agrestia poma – крестьянские, деревенские или дикие яблоки, в то время как более цивилизованные граждане империи – выращенные, культурные, изысканные плоды. Однако вместе с распространением римской цивилизации по Европе стали расселяться и садовые яблони. По крайней мере, вероятно, именно такое впечатление хотели создать римляне. Ведь существует вероятность того, что в Великобритании и Ирландии садовые яблоки появились значительно раньше римских завоевателей. Во время раскопок в форте Хоги, городища конца бронзового века в графстве Арма Северной Ирландии, археологи обнаружили нечто, похожее на огромное яблоко, возрастом 3000 лет. Находка наделала немало шума, правда, потом обнаружилось, что это гриб-дождевик. Трехтысячелетний гриб-дождевик!

В связи с этим на данный момент прямые доказательства существования яблок в этой северо-западной части Европы в доримский период пока отсутствуют. Однако это не такое уж и невероятное предположение – еще до появления цивилизаций в классическом смысле этого слова Европа была покрыта сетью торговых путей. Например, часть олова для изготовления бронзы вполне могла поступать из Корнуолла. По всей Испании, Франции и Великобритании сохранились кельтские топонимы – появившиеся еще в железном веке, если не раньше, – указывающие на присутствие яблок в Европе до формирования Римской империи. От испанской Авилы до французских Аваллона, Авай и Авлюи и неуловимого мифического острова Авалон, или Ynys Avallach, расположенного где-то в Великобритании, – все эти яблочные названия могут указывать на еще более древние связи с первыми яблоневыми садами Казахстана. Но это по-прежнему не более чем догадка. Ведь все эти топонимы могут с такой же легкостью быть связаны с местными, дикими яблоками.

К моменту появления римлян в Британии, Ирландии, Франции и Испании местные жители этих территорий, скорее всего, уже давно употребляли в пищу местные яблоки-дички, точно так же, как это делали в Германии. В яме в Девоне археологи обнаружили набор грузил для ткацкого станка из обожженной глины и невероятно хорошо сохранившуюся коллекцию яблочных семечек, хвостиков и даже целые дикие яблоки, датируемые началом неолита – почти 6000 лет назад. Помимо этого, дикие яблоки, нанизанные на нитку, были найдены в гробнице царицы Пуаби в Уре в Месопотамии, возраст которой оценивается в 4500 лет. Но следы яблок находили и в более древних археологических памятниках Шотландии, относящихся к мезолиту. Более того, в археологическом памятнике верхнего палеолита Дольни-Вестонице, что на территории Чехии, были найдены остатки диких яблок возрастом более 25 000 лет. В связи с этим логично предположить, что наши предки употребляли дикие яблоки в пищу с самого момента появления на земле людей и яблок. И если дикие яблоки, по-видимому, составляли важный элемент рациона человека эпохи палеолита, им находили и другое применение: их использовали в медицине и для изготовления сидра. И конечно, эти фрукты по-прежнему используются в своей дикой форме. Например, их сажают в садах для привлечения пчел на культурные яблони. Дички готовят и подают вместе с мясом либо делают из них соусы и варенье – и разумеется, сидр. Наконец, эти мелкие яблочки просто очень красивы. Помимо четырех «цивилизованных» яблонь у меня в саду растет и небольшая agrestia poma – дикая яблонька с розовым цветом и желтыми плодами.

Распространение сладких, сочных садовых яблок с Ближнего Востока в Европе в бронзовом и железном веках – проходившее, в частности, под эгидой Римской империи – может по праву считаться первым значимым расселением нового вида. После падения Римской империи яблоневые сады оказались заброшены. Однако плодовые деревья сохранились в монастырях Западной Европы, откуда снова начали завоевание на волне расширения влияния цистерцианского ордена в XII веке. В 1998 году на острове Бардси была обнаружена одна-единственная яблоня с красно-золотыми плодами – вероятно, последний отголосок монастырских садов; сегодня этот сорт снова культивируется. В Восточной Европе яблони пережили крах Византийской империи в VIII веке и заботливо и умело выращивались пришедшими на византийские земли мусульманами. В XVI, XVII и XVIII веках произошло второе значительное расселение яблонь: европейские колонизаторы привезли культуру в Новый Свет, Южную Африку, Австралию, Новую Зеландию и Тасманию. Когда Чарлз Дарвин посетил Чили в 1835 году, он увидел порт Вальдивия утопающим в яблоневом цвете. Более того, Тасмания скоро приобрела известность как «Яблочный остров» – антипод Авалона.

Результатом второй волны распространения яблонь стало появление большого числа новых сортов, приспособленных к различным условиям обитания в умеренных широтах. В Северной Америке успех вида зависел от «возвращения в дикую природу». Яблони выращивались из семян, и начинал действовать естественный отбор, отбраковывавший растения, неспособные выжить в новом для них климате с его суровыми зимами. После такой фильтрации возникли новые сорта, при этом, несомненно, происходило скрещивание культурных сортов с местными дикими разновидностями, у которых сорта «заимствовали» полезные адаптации. Яблоня смогла преобразиться, чтобы соответствовать своей новой среде обитания. Именно в результате этого глобального распространения яблонь и повторной выбраковки растений в результате действия отбора на сеянцы в XIX веке начали появляться знакомые нам сегодня сорта. Так, сорт яблок Мекинтош (тезка компьютера Apple Macintosh) был выведен в 1811 году в Канаде; Ренет Оранжевый Кокса появился в Бакингемшире в 1830 году; сорт Эгремонт Рассет – в Суссексе в 1872 году, Грэнни Смит – в Австралии в 1868 году. В XX веке селекционеры стали действовать более направленно, точно и жестко. Невероятное разнообразие яблок сократилось всего до нескольких известных наименований, которые «монополизировали» мировой рынок яблок. Но, несмотря на это, появлялись и новые сорта, некоторые из которых приобрели ошеломительный успех: Голден Делишес был выведен в Западной Виргинии в 1914 году, Амброзия – в Канаде в 1980-х годах; в Новой Зеландии: Бребурн в 1952-м, Гала в 1970-х годах и Джаз в 2007 году.

И пусть человек взял под контроль разнообразие современных сортов садовых яблок, оно все равно поражает воображение, особенно в сравнении с другими видами. Ботанические экспедиции конца XX – начала XXI века подтвердили гипотезу Николая Вавилова после его посещения алматинских садов в 1929 году: все разнообразие современных сортов культурных яблок происходит из этих древних яблоневых садов Казахстана.

Генетические откровения

Сходство форм деревьев и их цветов и плодов, а также письменные исторические свидетельства единогласно указывают: именно у подножия гор Тянь-Шаня и находится родина садовых яблонь, Malus domestica. Проведенные в 1990-х годах исследования митохондриальной ДНК – а также ДНК хлоропластов, которая также наследуется по материнской линии, – подтвердили, что азиатская дикая яблоня, Malus sieversii, была предком современной окультуренной яблони. Конечно, вероятность скрещивания с другими дикорастущими видами яблонь всегда рассматривалась как возможный фактор, повлиявший на становление вида садовых яблонь, однако генетики открыли непрерывную и чистую родословную, у истоков которой однозначно стоят дикие яблони Казахстана. По всей видимости, ДНК яблок, которые все мы с вами употребляем в пищу, – в основном это ДНК вида Malus sieversii. С учетом того, что дикорастущие виды яблонь обладали исключительной изменчивостью в дикой природе, вполне вероятно, что высокая степень изменчивости, наблюдаемая у садовых яблонь, в основном «появилась» из этого единственного источника. Некоторые ботаники пошли дальше и даже отнесли садовые и среднеазиатские яблони к одному виду – Malus pumila.

Однако в 2012 году были опубликованы результаты нового исследования сортов яблок под руководством французского генетика Амандин Корниль, которое продемонстрировало совершенно иную картину. В рамках нового анализа было рассмотрено множество сортов яблонь, от китайских до испанских, и более полные образцы ДНК, чем в предыдущих исследованиях, в которых обнаружилась удивительно выраженная степень изменчивости. Несмотря на то что большинство одомашненных видов обладают лишь небольшой долей разнообразия диких родственников, садовые яблони настолько же разнообразны, как и большая часть дикорастущих видов Malus. Но только когда Корниль и ее коллеги решили получше разобраться в этом вопросе с изменчивостью и провели тщательное сравнение между садовыми и дикорастущими видами яблонь, они открыли тайну этого фрукта. Генетики смогли установить, что культурные сорта яблок действительно ведут свой род от диких яблок Казахстана – но не только от них. Оказалось, что культурные яблони скрещивались с дикими по мере распространения культурного вида вдоль Великого шелкового пути. Таким образом, культурные яблони появились не мгновенно в одной географической области: они скрещивались с ближайшими дикорастущими родственниками и эволюционировали в течение тысячелетий. В течение всей истории развития садовых яблонь – и несмотря на использование метода прививки для размножения путем клонирования и ограничения генетической изменчивости популяций яблонь – вид постоянно улучшался посредством искусственного отбора людьми наиболее красивых яблок из всех, созданных в результате естественного, свободного опыления. Дикие сородичи садовых яблонь всегда имели возможность добавить свои гены в генофонд. И это случалось абсолютно естественным образом, без какого-либо вмешательства со стороны людей.

Обнаружение следов скрещивания с дикими яблонями не просто дополняет историю этого окультуренного вида, но и кардинальным образом меняет ее направление. Прародителем садовых яблонь по-прежнему считается вид Malus sieversii, и, по оценкам, культурные яблони появились в период между 10 000 и 4000 лет назад. Однако влияние других дикорастущих видов яблонь, в частности европейских Malus sylvestris, сыграло значительную роль. Исследование показало, что наши современные садовые яблоки генетически более сходны с европейскими дичками, чем с яблоками из Средней Азии.

Это невероятное откровение, но оно созвучно недавним открытиям, сделанным при изучении множества других видов, включая древесные культурные растения, такие как виноград и оливы. Более того, история яблок очень напоминает историю кукурузы: культурный вид Zea mays имеет больше сходства с дикорастущими высокогорными разновидностями, чем с собственным предком – теосинте из низменностей.

В прошлом некоторые ботаники высказывали предположение, что яблоки для сидра были выведены посредством скрещивания с дикими яблонями для придания сорту своеобразной вязкости, горчинки. Исследование Корниль продемонстрировало, что случаи скрещивания, несомненно, имели место, однако различий между обычными яблоками и яблоками для сидра обнаружено не было. В обоих сортах одинаковая доля генов Malus sylvestris. Точнее, в сладких десертных яблоках их даже больше. Генетики уже начали изучать, какое практическое значение имеют эти различные источники наследуемых признаков культурных сортов, их ДНК. Гены, отвечающие за качество плодов, были унаследованы от прародителя, Malus sieversii, и сохранились в геноме. Напротив, гены местных дикорастущих видов «обеспечили» яблони необходимыми адаптациями к новой среде обитания, в которую они переселялись, покинув родные рощи в предгорьях Тянь-Шаня.

В 2012 году исследование Корниль доказало, что существует поток генов и в обратном направлении: от садовых яблонь к диким. Таким образом, введение этого вида в культуру оказало влияние и на эволюцию тех видов яблонь, что продолжали оставаться дикорастущими (точно так же, как в случае с волками и лошадьми). Данное свидетельство двунаправленного обмена генетическим материалом появилось настолько недавно, что агрономы и биологи – специалисты по охране живой природы все еще пытаются вместе осознать последствия такого открытия. Что насчет диких яблонь – не угрожает ли им опасность проникновения в геном генов культурных сортов? Такой обмен ДНК – далеко не новое явление, оно происходит, вероятно, с самого начала одомашнивания видов. Легко делать поспешные выводы, заявляя, что любая интрогрессия генов культурных видов в дикие разрушительна и нежелательна. Напротив, в некоторых случаях такая миграция генов культурных растений может иметь положительный эффект. Необходимо заняться поисками ответа на данный вопрос, чтобы придать нужное направление нашим усилиям по сохранению и защите диких видов. С моральной точки зрения кажется правильным пытаться предотвратить влияние на дикие виды, это своего рода альтруизм, но люди могут быть также реально заинтересованы в такой заботе о здоровье дикой природы. Генетические исследования современных сортов яблок демонстрируют, что некоторые из них состоят в опасно близком родстве: они фактически двоюродные, а иногда и родные братья. Этот факт увеличивает риск серьезных генетических заболеваний, поскольку в такой ситуации выше вероятность сочетания редких вариантов генов. По сравнению с другими видами изменчивость современных сортов яблок очень велика – не обнаружено следов прохождения популяции через «бутылочное горлышко» доместикации – но за всеобщим разнообразием также кроются еще более пугающие проблемы. Производство яблок основано на технологии клонирования. И пусть между клонами различных сортов сохраняются генетические различия, внутри сорта при клонировании они совершенно отсутствуют. На нашей планете растет несколько миллионов окультуренных яблонь, но на самом деле они представляют собой клоны всего лишь нескольких сотен отдельных растений. Некоторые из них – это привои, другие – подвои. В такой ситуации яблони становятся очень уязвимыми к изменению условий среды обитания, например к появлению новых патогенов или изменению климата.

В таких обстоятельствах еще важнее поддерживать и сохранять генетическое разнообразие дикорастущих яблонь – возможно, нам придется воспользоваться этим ресурсом для сохранения наших культурных сортов. Дикие яблони также могут помочь нам справиться с некоторыми наиболее распространенными проблемами, с которыми уже столкнулись агрономы. Например, при посещении диких яблоневых рощ в Казахстане ботаники обратили внимание, что некоторые деревья обходят стороной некроз и парша – по всей видимости, растения развили устойчивость к этим заболеваниям. Более того, некоторые яблони растут в невероятно засушливом климате – у них есть устойчивость к засухе, которая так пригодилась бы культурным сортам. Также понятно, что все, что происходит в лаборатории, должно подкрепляться полевыми исследованиями. Нам по-прежнему нужны Вавиловы, Форслайны и Джуниперы, которые бы изучали древние памятники, отдаленные уголки и собирали бы ценные образцы. Там, в дикой природе, вероятно, существуют генетические ресурсы для решения проблем, с которыми сталкиваются сегодня садоводы, а также тех, о которых нам еще только предстоит узнать.

Генетика позволяет пролить свет на древнее происхождение многих видов живых существ. В этом нам помогают данные археологии и истории, но иногда найденный след только уводит нас дальше от ответа. Свидетельств всегда оказывается недостаточно. Исследование современной и древней ДНК дает нам возможность заполнить некоторые пробелы и взглянуть на прошлое под иным углом. Так как секвенировать полный геном становится все проще и быстрее, ученые совершают все больше неожиданных открытий в истории одомашненных человеком видов: от поразительно древнего происхождения домашних собак до удивительно ранних следов культурной пшеницы в Великобритании; от определения теосинте из долины реки Бальсас в качестве прародителя современной кукурузы до проникновения в тайну садовых яблок. Но впереди нас еще ждут новые откровения, на этот раз об очень знакомом нам виде – Homo sapiens.

10. Люди

Homo sapiens

Многие исторические вопросы могут быть поняты во взаимодействии человека, животного и растения[57].

Николай Вавилов

Грандиозный древнейший обезьяноподобный прогнатичный агриоблемматичный платикнемичный мезоцефал, дикий Homo calpicus профессора Буска

В 1848 году во время горнодобывающих работ в карьере Форбса на северном склоне Гибралтарской скалы британские шахтеры обнаружили череп. Он был представлен на встрече местного Научного общества Гибралтара, однако никто не мог понять, кому принадлежит этот странный образец с массивными надбровными дугами и зияющими глазницами. Поэтому его просто оставили пылиться на полке.

Восемь лет спустя в другой каменоломне, на этот раз в Германии, также был найден череп, а также кости. Останки были обнаружены в гроте Фельдгофер в долине Неандерталь неподалеку от Дюссельдорфа. При расчистке шлама из пещер перед началом добычи камня рабочие увидели кости, которые они приняли за часть скелета пещерного медведя, – однако местный учитель узнал в находке человеческие кости и забрал их на изучение. Профессор Франц Йозеф Майер из Университета Бонна предположил, что костные останки могли принадлежать умершему от рахита монгольскому солдату-дезертиру, который скорчился в агонии, с чем и связаны тяжелые надбровные дуги. Но позже профессор Герман Шаафгаузен из того же самого университета высказал идею о том, что в черепе и костях из Фельдгофера нет никаких патологических изменений. Поскольку останки были найдены недалеко от костей вымерших видов животных, Шаафгаузен пришел к заключению, что этот человек – очень древний житель Европы. В 1861 году лондонский анатом Джордж Буск перевел работу Шаафгаузена по останкам из грота Фельдгофер – он согласился с тем, что череп, вероятно, принадлежал древнему человеку, и попросил предоставить ему дополнительные материалы для исследования. На следующий год череп из карьера Форбса тщательно упаковали и отправили в Лондон.

В 1864 году Буск опубликовал свой отчет о «Древнейшем обезьяноподобном человеке из Гибралтара», который, по утверждению ученого, напоминает «знаменитый» череп из грота Фельдгофер. Буск считал, что в обоих случаях речь шла не о случайных останках, а о представителях утерянного племени, которое однажды населяло всю территорию «от Рейна до Геркулесовых столбов». В тот же год с «удивительным черепом с Гибралтара» познакомился и Дарвин, который воздержался от высказывания дополнительных предположений. А вот друг Буска Хью Фальконер в письме от 27 июня предложил ученому название для нового образца:

Мой дорогой Буск,

хочу представить тебе название, которое я подобрал для древнейшего питекоидного черепа: Homo var. calpicus, от Кальпе, древнего названия Гибралтарской скалы. Что скажешь?

…Подходите, дамы и господа, не стесняйтесь! Подходите, и вы увидите грандиозного древнейшего обезьяноподобного прогнатичного агриоблемматичного платикнемичного мезоцефала, дикого Homo calpicus из Гибралтара[58]…

Твой Х. Фальконер

Однако Буск не проявил расторопность. И всего через несколько месяцев после публикации «Древнейшего обезьяноподобного человека» до слепка черепа из грота Фельдгофер добрался геолог Уильям Кинг из Королевского колледжа Голуэй. Ученый определил, что перед ним череп древнего человека, но не просто архаичный тип Homo sapiens, и решил, что особенности строения черепа дают основания для присвоения этому древнему человеку нового видового названия. Кинг предложил назвать этот вид Homo neanderthalensis, в честь немецкой долины, где тот был найден. Таким образом, именно Кинг, а не Буск и даже не Фальконер, первым дал название виду древнего человека, и это имя, конечно, прижилось.

После этого Буск продолжил заниматься изучением вымерших гиен и пещерных медведей. Фальконер умер в 1865 году. А череп из карьера Форбса снова оказался на полке, на этот раз – в Королевской коллегии хирургов. Если бы тогда, в 1864 году, события сложились несколько иначе – например, если бы Буск проявил меньшую осторожность, – вероятно, мы сегодня говорили бы о кальпиканцах, а не о неандертальцах.

После того первого открытия и признания того, что когда-то существовали и другие виды людей, стали объявляться все новые и новые останки, некоторые из них – в совершенно неожиданных местах, и все новые и новые имена добавлялись к ветвям нашего генеалогического древа, на котором собраны все древние виды, которые имеют больше сходства с нами, людьми, чем с другими высшими приматами; это древо гоминин. На настоящий момент насчитывают более двадцати видов гоминин, включая восемь видов, существовавших за последние два миллиона лет и достаточно близко связанных с нами, поэтому их относят к тому же роду, что и нас, – Homo – люди.

Неандертальцы, первыми получившее название, по-прежнему остаются в центре споров относительно происхождения человека. На настоящий момент уже найдено несколько тысяч костных останков из более чем семидесяти различных стоянок. Более того, еще в сотнях стоянок были обнаружены типичные каменные орудия неандертальцев. В течение долгого времени этот вид считался нашим самым близким родственником. Поведение неандертальцев было сходным с поведением людей современного типа, живших в то же время: они откалывали куски камней, чтобы изготавливать из них скребки и ножи, они хоронили своих усопших, собирали ракушки, использовали красители и умели оставлять пометки на стенах пещер. Эти другие люди, «утраченное» племя, тысячи лет жили на планете вместе с современными людьми. Но потом они исчезли. Нам не дает покоя вопрос: встречались ли мы когда-либо? Были ли неандертальцы еще одним предком человека или, скорее, его двоюродными братьями, тупиковой ветвью эволюции?

Многие годы палеоантропологи и археологи спорят о судьбе неандертальцев, в частности о том, происходило ли когда-либо смешение современных людей и неандертальцев. У некоторых найденных скелетов присутствуют признаки скрещивания, например, классические черты неандертальца находят у скелета, по всем остальным признакам несомненно принадлежащего современному человеку. Но многим ученым таких доказательств недостаточно. Ответа на этот вопрос пришлось ждать до тех пор, пока не появились современные технологии, которые помогают нам найти ключ к разгадке. Новая технология позволяет нам извлекать и расшифровывать последовательность ДНК древних останков. И вероятно, теперь мы наконец сможем ответить на вопрос: действительно ли наши предки, Homo sapiens, скрещивались с представителями Homo neanderthalensis? Неужели мы – гибриды?

Распутывая историю происхождения человека

Мы хорошо знакомы с историей исследований происхождения человека. Все началось с попыток изучить живущих на всей планете людей: так, в XIX веке ученые спорили о том, можно ли разделить человечество на отдельные расы или даже виды, и если да, то разное ли у них происхождение. Когда обнаружили древние окаменелые останки ранних типов людей и предшественников человека, начиная с описанных выше черепов из Германии и с Гибралтара и включая вскоре открытые еще более старые кости из Африки, необходимо было вписать новые данные в историю происхождения человека. В ХХ веке начался серьезный спор: имеют ли современные люди, Homo sapiens, различные источники происхождения – в Африке, в Европе и в Азии – или единственный?

Согласно предложенной мультирегиональной модели, человек появился в результате эволюции более древнего вида на обширной географической территории, причем разбросанные по континентам древние популяции каким-то образом сохраняли единство признаков за счет переноса генов. Напротив, гипотеза африканского происхождения человека предполагает следующее: становление Homo sapiens происходило в более обособленной области, а потом наш вид расселился по всему Старому Свету и в конце концов добрался до Нового Света.

В 1971 году Крис Стрингер, целеустремленный двадцатидвухлетний студент, отправился через всю Европу на своем стареньком автомобиле «моррис-минор», посещая все музеи, хранящие в коллекции древние черепа. С собой у молодого человека были инструменты для измерения: транспортиры и штангенциркули. Он обратился с письмом во все заведения, в которых, как он знал, имелись черепа, и даже получил от некоторых ответы. Но Стрингер поехал и туда, где его просьбу проигнорировали, не желая упустить ни единого шанса и надеясь, что все-таки будет принят по приезде. За все путешествие Стрингер преодолел более 8000 км и смог произвести измерения окаменелых черепов, найденных при раскопках в Бельгии, Германии, на территории, принадлежавшей на тот момент Чехословакии, а также в Австрии, Югославии, Греции, Франции, Италии и Марокко. После этого Стрингер вернулся в Бристоль со всеми собранными данными, которые он обрабатывал с помощью продвинутого статистического метода – многомерного (многофакторного) анализа, – позволявшего сопоставлять измерения по нескольким параметрам одновременно. Стрингер поставил перед собой задачу сравнить черепа неандертальцев и первых людей современного типа – кроманьонцев, – живших около 30 000 лет назад. Ученый надеялся найти ответ на волнующий всех вопрос: произошли ли кроманьонцы от неандертальцев или же они представляют самостоятельный вид?

Сравнив размеры всех осмотренных им черепов, Стрингер заключил, что неандертальцы, несомненно, составляли отдельную, независимую ветвь родословного древа человека и, скорее всего, их эволюция проходила в Европе. Что касается кроманьонцев, они, напротив, определенно принадлежали к Homo sapiens, современному человеку, и появились в Европе внезапно, а становление этого вида проходило вне европейской территории. Некоторые ученые уже высказывали предположения о том, что современные люди могли скрещиваться с неандертальцами либо на Ближнем Востоке, либо в Европе, однако Крис не нашел подтверждений скрещивания между двумя видами, изучая останки.

Стрингер пролил свет на некоторые ключевые вопросы о происхождении человека – этой теме он посвятил свою докторскую диссертацию, однако он не мог установить на основании изученных окаменелостей, откуда пришли современные люди и где этот вид возник и развивался. В 1974 году Стрингеру представилась возможность изучить череп из эфиопского археологического памятника Омо (слои формации Кибиш), найденный экспедицией Ричарда Лики в 1967 году. В то время возраст черепа оценивался приблизительно в 130 000 лет. Многие ученые тогда полагали, что Homo sapiens оформился как вид всего 60 000 лет назад. Но когда Крис изучил череп из Омо (формация Кибиш), то обнаружил, что он не похож на древнего человека. Из-за тонких надбровных дуг и куполообразной, округлой черепной коробки образец выглядел современным и вполне годился в предки европейским кроманьонцам. В свою очередь, такая ранняя датировка давала основания предполагать, что наш вид появился в Африке.

В течение следующего десятилетия появились новые доказательства единого африканского происхождения нашего с вами вида. К 1987 году к спору подключилась генетика: в уважаемом научном журнале Nature появилась революционная статья. Три генетика из Калифорнийского университета в Беркли – Марк Стоункинг, Ребекка Канн и Аллан Уилсон – изучили митохондриальную ДНК 147 людей со всего мира и использовали полученные данные для построения филогенетического дерева. Корни этого дерева находились в Африке. В последующие десятилетия данные генетических исследований продолжали накапливаться, включая информацию о целых геномах большого числа живущих по всему миру людей, и все указывали на африканское происхождение человека. На этом континенте наблюдалось наибольшее – около 85 % – генетическое разнообразие – что на самом деле служит верным признаком настоящей родины вида. Помимо этого, в результате исследования изменилась датировка черепа из Омо (формация Кибиш), который «постарел» почти до 200 000 лет. На основании различий в геномах современного человека, включая живущих ныне людей и наших древних предков, генетики предложили более раннюю дату расхождения видов – около 260 000 лет назад. А летом 2017 года произошло еще одно открытие: возраст человеческих останков из Джебель-Ирхуд в Марокко был оценен в 280 000–350 000 лет. На этой стоянке было обнаружено несколько черепов, сочетающих примитивные и сапиентные черты: при архаичной форме черепов, низких и длинных, лица были небольшие и в верхней части уплощенные – признак, характерный для человека современного типа.

За сорок лет, прошедших с момента открытия черепа из Омо (формация Кибиш) Ричардом Лики, и тридцать лет, отделяющих нас от проведения первых исследований митохондриальной ДНК человека для определения его происхождения сложилась следующая картина: становление вида Homo sapiens происходило в Африке и частично за ее пределами, хотя и не на такой обширной территории, как предполагала первоначальная мультирегиональная теория происхождения современного человека, считавшая родиной вида весь Старый Свет. Затем, примерно 100 000 лет назад, люди современного типа начали расселяться по всей планете. Из Африки люди расселились сначала в Аравии, а затем по побережью Индийского океана и примерно 60 000 лет назад добрались до Австралии. Около 50 000-40 000 лет назад современный человек мигрировал на запад, в Европу.

Однако наши предки были не первыми людьми, обитавшими в Европе и Азии. Homo erectus, Homo antecessor, Homo heidelbergensis и Homo neanderthalensis жили там в течение сотен тысяч лет до появления предков современного человека. Однако эти древние виды вымерли до появления Homo sapiens. Все, кроме неандертальцев. Пусть их популяция и сократилась, серьезно пострадав в результате двух резких изменений климата перед наступлением пика последнего ледникового периода, но они смогли выжить – их следы пропадают из палеонтологической летописи только 30 000-40 000 лет назад.

В 1990-х и начале 2000-х годов не утихали споры относительно вероятности скрещивания современного человека и неандертальца. Некоторые палеоантропологи, с опорой на ряд археологических находок, настаивали на гибридизации, однако большинство экспертов в данной области не спешили менять свое мнение. Несмотря на то что тщательная датировка окаменелостей указывала на то, что современные люди и неандертальцы сосуществовали во времени и пространстве, на Ближнем Востоке и в Европе, вероятно, в течение нескольких тысяч лет, по всей видимости, эти две популяции жили обособленно. Пожалуй, даже слишком обособленно. Митохондриальная ДНК, полученная из окаменелых останков неандертальцев, значительно отличалась от митохондриальной ДНК современного человека – по оценкам, они разошлись полмиллиона лет назад. Ранние исследования ядерной ДНК из хромосом неандертальцев подтвердили такую датировку существования последнего общего предка современного человека и этих архаических европейцев. После расхождения популяции, по-видимому, более не смешивались.

Затем, в 2010 году, группа ученых из Института эволюционной антропологии Общества Макса Планка в Лейпциге сообщили о невероятном открытии. Они извлекли ДНК из фрагментов кости неандертальца возрастом более 40 000 лет, найденной в Хорватии, и проанализировали ее. На этот раз ученые обратили особое внимание на ядерный геном. Они смогли сопоставить полученный предварительный вариант расшифрованного генома неандертальца с геномами ныне живущих современных людей. В результате выяснилось, что некоторые живущие сегодня люди – в основном представители евразийской группы – имели больше сходства с неандертальцами, чем люди с большей долей африканских корней. Наиболее вероятное объяснение кроется в том, что предки некоторых людей все-таки скрещивались с неандертальцами. Данное предположение было сравнимо со взрывом бомбы. Множество ученых опубликовали опровержения данной теории. Однако чем больше образцов древней ДНК извлекали из окаменелых останков и сравнивали с ДНК живущих ныне людей, тем труднее становилось отрицать очевидное. Точно так же, как рис japonica скрещивался с предшественником риса indica по мере своего продвижения на запад, как удивительно сочные яблоки из Казахстана скрещивались с европейскими яблоками-дичками во время распространения по Европе, так же и предки современного человека скрещивались с местными представителями рода человеческого в Европе и на западе Азии – с неандертальцами.

Появление новых инструментов генетики – методов анализа ДНК, содержащейся в митохондриях (и хлоропластах, в случае растений), а также в самих хромосомах, – с одной стороны расширило, а с другой – сузило наше видение прошлого. По крайней мере, ранние исследования произвели именно второй эффект. Как митохондриальная ДНК, так и ДНК хлоропластов открыли нам прямую и узкую дорогу в прошлое: каждый из указанных видов ДНК наследуется только по материнской линии, и пусть даже их анализ порой предоставляет интересные результаты, речь идет об одном-единственном генетическом маркере. В связи с этим всегда существует опасение, что реконструированная таким образом картина прошлого будет неполной. Ведь все выводы ученых основываются на информации из ДНК, составляющей лишь малую часть всей ДНК клетки. Необходимо проследить эволюцию каждого гена, и более того, участков ДНК внутри и между генами, которые влияют на их прочтение, или экспрессию, и только тогда мы сможем действительно оценить богатство исторической информации, заключенной в этой невероятной биомолекулярной библиотеке. Сама история генетического анализа во многом предопределила ход эволюции наших представлений о происхождении многих видов, включая наш собственный.

Вот что нам известно сейчас (хотя некоторые предположения изменятся при появлении новых данных): наш вид появился, вероятно, на обширной, но связанной территории – в Африке (и даже, может быть, части Западной Азии). Несмотря на то что, вероятно, были и более ранние миграции, массовое расселение человека началось примерно 100 000-50 000 лет назад, в результате люди колонизировали всю планету. Наши предки, несомненно, скрещивались с другими архаичными человеческими видами и популяциями. Таким образом, хотя теория о недавнем африканском происхождении современного человека и подтвердилась, ее границы стали несколько размытыми.

Но это только общие черты. Подробности еще более удивительны.

Вполне вероятно, что у нашего вида отсутствует четко определенный центр происхождения; возможно, Homo sapiens появился в разных областях по всему континенту – чем-то похоже на теорию мультирегионального происхождения, только в уменьшенном масштабе. Вспомним пшеницу: сначала полагали, что пшеница однозернянка и пшеница двузернянка были введены в культуру в горах Караджадаг на юго-востоке Турции, а затем родиной этих видов стали считать весь Ближний Восток. Подобным образом, предполагаемая родина современного человека сначала ограничивалась определенной территорией в Африке, а потом расширилась, включив в себя весь Африканский материк и, возможно, даже захватив часть Азии. Существуют гипотезы о происхождении человека в Восточной, Центральной или Южной Африке, и каждая из них подкрепляется соответствующими доказательствами из области геномики и палеонтологии. Но, возможно, делать выбор между этими регионами нет необходимости. Появление признаков человека современного типа, возможно, носило мозаичный характер, а затем эти признаки распространились в популяциях – связанных переносом генов – на территории Африки и за ее пределами. В африканской ДНК содержатся отголоски запутанной истории человека, следы древних миграций по всей Африке к югу от Сахары; глубоких расхождений между популяциями и их смешивания. В течение десятков тысяч лет ареал Homo sapiens ограничивался Африкой – но затем численность людей увеличилась, и они стали расселяться в других регионах.

Последние, наиболее полные исследования всего генома подтверждают гипотезу одной «Великой миграции» человека из Африки, происходившей между 100 000 и 50 000 лет назад и приведшей к распространению людей по всему земному шару. Покинув Африку, первые переселенцы разделились на две группы: одни отправились на восток, вдоль побережья Индийского океана и достигли Юго-Восточной Азии и Австралии. Другая волна миграции покатилась на север и запад, в Западную Азию и Европу. Те, кто отправился на восток, вероятно, встретились с современным человеком, чьи предки когда-то сами переселились из Африки в результате более ранней миграции и осели на территории, простирающейся до самой Австралии и Папуа, однако палеонтологическая летопись в Южной и Юго-Восточной Азии так бедна, что не представляется возможным исключить существование подобной очень ранней волны миграции.

Дата скрещивания современного человека с неандертальцем, коренным европейским долгожителем, оценивается как 65 000-50 000 лет назад: вскоре после того, как началось расселение нашего вида из Африки. У людей, не имеющих африканских корней, небольшая доля ДНК неандертальцев – в среднем не более 2 %, при этом у людей африканского происхождения гены неандертальцев практически полностью отсутствуют. Я проходила ДНК-тест, и, по его результатам, я на 2,7 % неандерталец. Получается, я не «чистый» представитель Homo sapiens. (На самом деле таких людей нет. Сама идея «чистоты» видов и подвидов – не более чем иллюзия, возможно, пережиток XIX века, который наконец смогла разоблачить современная генетика.) В геноме выходцев из Восточной Азии чуть больше ДНК неандертальцев, чем у жителей Западной Азии и европейцев. Этому есть целый ряд объяснений. Предки выходцев из Восточной Азии – после отделения от жителей Западной Азии – могли более активно скрещиваться с неандертальцами. Также известно, что в отношении ДНК неандертальца после ее появления в геноме современного человека слабо действовал отрицательный отбор. В связи с этим вполне вероятно, что изначально у предков как восточной, так и западной популяции людей было одинаковое содержание генов неандертальцев, а затем, под действием естественного отбора, большая часть этих генов исчезла из генома выходцев из западной части Евразии. Наконец, более низкое содержание ДНК неандертальцев у людей на западе может быть проявлением «эффекта растворения», вероятно в результате скрещивания с популяциями, в которых гены неандертальцев отсутствовали, например с выходцами из Северной Африки.

Однако близкие связи у наших предков были не только с неандертальцами. В геномах современных людей из Восточной Азии, Австралии и с островов Меланезии в юго-западной части Тихого океана обнаружились следы скрещивания с еще одной архаичной популяцией. В геноме выходцев из Меланезии присутствует от 3 до 6 % ДНК предка другого типа, останки которого дошли до нас лишь в виде кости пальца и нескольких зубов, найденных в Денисовой пещере в Сибири. Об этом человеке так мало данных в палеонтологической летописи, что мы даже не знаем, как он выглядел. Однако на основании анализа ДНК, извлеченной из найденных фрагмента кости и зубов, можно заключить, что он не относился ни к виду современного человека, ни к неандертальцам. К сожалению, информации недостаточно даже для того, чтобы дать этому виду собственное имя, поэтому его называют просто денисовский человек. Скрещивания между денисовцами и современными людьми, вероятно, происходили в Азии, еще до колонизации Австралии и островов Тихого океана. Помимо этого, имеются свидетельства скрещивания с другим архаичным видом в Африке, который пока не идентифицирован. «Воспоминания» об этих древних людях хранятся в геноме современных выходцев из Африки, несмотря на то что пока еще не найдены окаменелости, которые были бы связаны с такими «молекулярными призраками».

Геномика – наука, занимающаяся изучением целых геномов, а не только молекул ДНК, заключенных в митохондриях, или отдельных генов, расположенных в хромосомах, – пролила свет на богатую и сложную историю, о которой еще десять лет назад мы не имели ни малейшего понятия. Наши предки поддерживали тесные отношения с целым рядом других людей – достаточно отличающихся от нас, чтобы считаться отдельными видами, – и скрещивались с ними. Как американский антрополог Джон Хокс писал в своем блоге: «Удивительно, но теперь у нас есть доказательства скрещивания [современного человека] со всеми видами гоминин, ДНК которых мы смогли изучить, а также с некоторыми, чья ДНК у нас отсутствует». Генетик и писатель Адам Резерфорд, всегда отличавшийся острым слогом, описал романтические похождения наших предков, в результате которых появилось современное человечество, как «полнейший разврат длиной в миллион лет». Люди всегда были – как метко подчеркивает Резерфорд – «озабоченными и легкими на подъем».

Помимо информации о происхождении Homo sapiens, о первичной колонизации Евразии, а также невероятных откровений о скрещиваниях наших предков с другими видами людей, геномы также содержат следы более поздних событий доисторического периода. Глубоко в ДНК спрятаны «воспоминания» о бесчисленных путешествиях и экспедициях пионеров и первопроходцев, чьи имена давно забыты. Пусть наше прошлое – много раз переписанная и переправленная рукопись, генетикам наконец удалось извлечь некоторые детали из этого архива.

В геномах европейцев сохранились «отголоски» трех крупных волн миграции. Первая из них соответствует переселенцам эпохи палеолита, при этом самые ранние ее представители, которые 40 000 лет назад добрались до Великобритании на самом западе Европы, практически не оставили генетического следа. Эта популяция людей вымерла во время последнего ледникового максимума. Но после того, как ледник сошел, выжившие группы из южных рефугиумов на Средиземном море повторно заселили север. Эти охотники-собиратели, в основном все еще ведущие кочевой образ жизни, начали понемногу переходить к оседлости по мере улучшения климатических условий, что подтверждают памятники мезолита, например Стар-Карр в Йоркшире. Вскоре к этим людям присоединились переселенцы второй волны, с совершенно иным образом жизни. Это были земледельцы из Центральной Анатолии, которые неравномерно распространились по Европе, куда прибыли, вероятно, по морю; 7000 лет назад они появились на территории Иберийского полуострова, а 6000 лет назад достигли берегов Скандинавии и Великобритании – через 2000 лет после пшеницы, оставившей свой «генетический след» на дне пролива Те-Солент. Согласно генетическим исследованиям, пришельцы не вытеснили местные популяции охотников-собирателей, а присоединились к ним. Наступила эпоха неолита. Кое-где охотники-собиратели быстро перешли к оседлому образу жизни и земледелию. В других регионах, например в Иберии, наряду с занятием земледелием люди продолжали охотиться. Около 5000 лет назад, в начале бронзового века, в Европу пришла третья волна переселенцев, которые говорили на других языках и привели с собой лошадей: в Европе распространялась ямная культура. Если у вас преимущественно европейские корни, то, вероятно, и в вашем геноме, несмотря на число сменившихся поколений и «разбавление» другими генами, присутствуют необычные фрагменты ДНК этих древних наездников и скотоводов – сохранившаяся маленькая «часть» ямной культуры. К сожалению, этот факт не гарантирует вам врожденного умения обходиться с лошадьми или ездить верхом – этому все равно придется научиться!

Пастухи-наездники из степей двинулись и на восток, вытеснив популяции охотников-собирателей Южной Сибири. Еще одно переселение с запада на восток на территории Азии произошло приблизительно 3000 лет назад. Заглянув в далекое прошлое, генетики смогли ответить на некоторые вопросы о колонизации Америки. Когда уровень вод Мирового океана был низким, северо-восток Азии был соединен с Северной Америкой Берингийским перешейком. Именно по нему и прошли ранние переселенцы и достигли Юкона до наступления пика последнего ледникового периода. Там они и застряли до тех пор, пока огромный ледник, сковавший Северную Америку, не начал оттаивать по краям около 17 000 лет назад. После этого люди смогли двинуться дальше на юг, вероятно на лодках, расселяясь вдоль Тихоокеанского побережья, и добрались до Чили 14 600 лет назад, о чем свидетельствует древняя стоянка в Монте-Верде. Все эти данные появились у нас благодаря археологам, однако не все в данной истории так уж гладко. К примеру, черепа некоторых ранних обитателей Америки имеют морфологические признаки полинезийской, японской и даже европейской популяций людей. В связи с этим было выдвинуто предположение о ранней миграции в Америку с последующим замещением этих популяций переселенцами из северо-западной Азии и Берингии. Однако изучение образцов ДНК, извлеченных из этих останков, показало наибольшее совпадение с ДНК коренных американцев, а на втором месте оказалась ДНК жителей Сибири и Восточной Азии. Так была наконец отвергнута идея замещения местных популяций: первые переселенцы попали в Америку по Берингийскому перешейку с северо-востока Азии и распространились по обоим континентам, с севера на юг. Тем не менее присутствуют следы более поздних миграций на Крайнем Севере: обитатели приполярных широт расселялись на восток, с северо-востока Азии на ледяные просторы Северной Америки и в Гренландию. Сначала происходила миграция палеоэскимосов приблизительно 5000–4000 лет назад, за ней последовало переселение иннуитов около 4000–3000 лет назад.

Геномы современных жителей Африки также содержат свидетельства значительных перемещений населения – миграций и расселения на новых территориях. Так, примерно 7000 лет назад суданские пастухи отправились в Центральную и Западную Африку; 5000 лет назад эфиопские скотоводы и земледельцы расселились в Кении и Танзании; 4000 лет назад также началась крупная миграция: земледельцы из Нигерии и Камеруна, говорившие на языке банту, направились на юг. По мере переселения они вытеснили местных охотников-собирателей, заставив их уйти на периферию, где до сих пор можно встретить последние племена охотников-собирателей, например бушменов в Намибии, которые постепенно вымирают.

Солнечный свет, горные вершины и микробы

По мере расселения людей по всей планете, из-за постоянных изменений климата древние колонизаторы сталкивались с невиданными прежде трудностями. Наши предки по-разному приспосабливались к новой среде обитания. Некоторые адаптации были физиологическими – приспособления, развивающиеся в течение жизни людей, другие же были связаны с перестройкой генов – настоящий материал для эволюции. Сочетание обоих типов адаптаций позволяло человеку выживать и процветать в сложнейших условиях. Чем дальше на север отправлялись наши предки, тем с более переменчивой средой они сталкивались, поскольку в высоких широтах отчетливо видна смена сезонов. Летом дни были долгими, а зимой – короткими, и ценный солнечный свет был редкостью. Для нашего с вами организма свет солнца действительно представляет большую ценность. В погожие дни у нас не только поднимается настроение, а меняется метаболизм: как только мы оказываемся на солнце, наша кожа начинает активно вырабатывать витамин D. Точнее, в коже производное холестерина начинает превращаться в витамин D, а затем печень и почки завершают процесс, добавляя водород и кислород для активации витамина.

Важность витамина D для человеческого организма открылась ученым в начале XX века, когда исследователи пытались выявить причины и найти лечение болезни, вызывавшей повреждение костей у детей, – рахита. Несомненно, индустриализация Европы была важнейшим шагом вперед с точки зрения технологий и изменила жизнь многих людей к лучшему, однако она также стоила многим жизни. Перенаселенные города, работа на фабриках, затянутое смогом небо – все это оставило неизгладимый след на здоровье детей промышленной революции. У них был нарушен рост и мягкие молодые кости часто деформировались. Рахит вызывал серьезные опасения, однако причины его возникновения оставались неизвестными до 1918 года, когда британский врач Мелланби выяснил опытным путем, что у собак заболевание появляется, если их держать в помещении и кормить кашей, при этом заболевание можно было вылечить, давая животным рыбий жир. В следующем году немецкий исследователь Гульдчинский обнаружил, что облучение страдающих рахитом детей ультрафиолетом позволяло избавиться от заболевания. Появились и другие исследования, подтверждающие, что рахит можно предотвратить при употреблении различных продуктов – растительного масла, яиц, молока, – облученных ультрафиолетом. Сами того не подозревая, ученые превращали холестерин и растительные стеролы в провитамин D. Когда наконец была открыта химическая природа данного вещества, химики смогли начать синтез витамина D: тогда и появилось лекарство от рахита. Его создатель, немецкий химик А. Виндаус, в 1928 году получил Нобелевскую премию за свое открытие.

Тем не менее по-прежнему оставалось неясным, каким образом витамин D оказывает такое волшебное влияние на кости. В течение последующих десятилетий XX века все исследования в основном были направлены на изучение процесса циркуляции данного витамина в организме человека. Оказалось, что витамин D действует как гормон: сразу после активации в почках он с кровотоком попадает в кишечник и передает сигнал: «Нужен кальций!» Но витамин D также выполняет множество других функций; к 1980-м годам было установлено, что помимо влияния на метаболизм кальция и процесс формирования костей он также играет важную роль в иммунной системе. Недостаток витамина D повышает риск развития аутоиммунных заболеваний (когда армии вашей иммунной системы открывают огонь по «своим» или даже поднимают бунт), включая диабет, заболевания сердца и некоторые виды рака. Для нормального функционирования организму требуется совсем незначительная доза витамина D, примерно 30 нанограммов на миллилитр крови. Хотя некоторое количество витамина D человек получает с пищей, около 90 % всего витамина D вырабатывается в коже при попадании на нее солнечных лучей.

Несомненно, солнечный свет, в частности входящие в его состав ультрафиолетовые лучи, потенциально опасны для здоровья. В коже человека содержится несколько компонентов, действующих как естественная защита от солнца, один из них – пигмент меланин. Если вы проводите на солнце больше времени, чем обычно, в вашей коже вырабатывается больше меланина – так появляется загар. Причем такой механизм действует не только у людей со светлой кожей, более смуглые тоже загорают. Первые современные люди, переселившиеся в Евразию, скорее всего, имели темный тон кожи, отлично подходивший для их родной среды обитания. В солнечном климате большое количество меланина в коже помогает избежать солнечных ожогов, поэтому логично, что естественный отбор действовал в пользу более темного цвета кожи в экваториальных широтах. В то же время в тропиках через этот барьер проникает достаточное количество ультрафиолетового излучения, чтобы в коже происходил фотохимический синтез витамина D. Однако в менее солнечном климате темный тон кожи будет слишком эффективно препятствовать поглощению ультрафиолета, так что организм не сможет производить витамин в необходимом объеме. Дефицит витамина D приводит к серьезным последствиям, от неправильного функционирования иммунной системы до рахита, поэтому будет действовать естественный отбор: в северных широтах люди с более светлым тоном кожи получают важное преимущество для выживания и воспроизведения себе подобных, а значит, более велика вероятность, что они передадут свои гены потомству. Таким образом, любая случайная мутация, влияющая на производство меланина и обеспечивающая более светлый тон кожи, должна распространяться в популяции. По всей видимости, именно это и происходило. Чем дальше на север – тем бледнее цвет кожи у местных жителей. Как обитатели севера Европы, так и их соседи с севера Азии прошли через этот процесс адаптации к меньшему количеству солнечного света – однако за счет разных мутаций. Классический случай конвергентной эволюции: один и тот же результат достигается разными способами.

«Гипотеза витамина D», согласно которой бледный цвет кожи развился в результате приспособления к дефициту солнечного света в северных широтах, представляется весьма логичной. Тот факт, что сегодня у темнокожих людей, живущих в Великобритании и Северной Америке, чаще наблюдается дефицит витамина D, чем у светлокожих жителей тех же регионов, подтверждает данное предположение. Однако стройная теория была разрушена после тщательного измерения уровня содержания витамина D в организме живущих ныне людей. Исследования, в которых изучали зависимость концентрации витамина от количества поглощенных солнечных лучей, показали удивительные и неожиданные результаты. Как и предполагалось, чем больше времени человек проводит на солнце, тем выше содержание у него витамина D (до некоторых пределов). Ношение покрывающей кожу одежды ожидаемо вызывало снижение концентрации данного вещества в кровотоке. А вот при нанесении тонкого слоя солнцезащитного крема, предотвращающего ожоги, интенсивность синтеза витамина D не уменьшалась. То же самое происходило и в случае более темного тона кожи. Как ни странно, у темнокожих и светлокожих участников эксперимента, подвергавшихся одинаковому воздействию солнечного света, не наблюдалось различий в выработке витамина D.

Данное исследование позволяет заключить, что у темнокожих людей витамин D вырабатывается так же эффективно, как и у светлокожих. На первый взгляд, это открытие может обрушить все наши теории об эволюции цвета кожи человека. Но нужно найти объяснение нескольким любопытным наблюдениям: по мере продвижения на север цвет кожи коренного населения действительно становится более бледным, а люди с темной кожей на самом деле больше страдают от недостатка витамина D в северных странах.

Первый факт заставляет нас задаться вопросом о том, как происходят эволюционные изменения, а они не всегда связаны с полезной мутацией генов. Иногда подобные изменения вызываются практически нейтральными с точки зрения естественного отбора мутациями, которые распространяются в популяции в результате процесса, который называется дрейфом генов. По сути своей, это процесс, основанный на случайности. Возможно, по мере миграции наших предков на север сильное давление отбора по такому признаку, как темная кожа – защищающая от солнечных ожогов и рака кожи, – постепенно ослабевало. В таком случае мутации, вызывавшие более светлый тон кожи, больше не отбраковывались и могли распространиться благодаря дрейфу генов. Помимо прочего, не наблюдается равномерного изменения цвета кожи в сторону более светлого оттенка при движении от экватора на север, бледный тон кожи появился – и, вероятно, довольно поздно – лишь у популяций на самом севере Европы и Азии. Остальную часть Европы и Азии населяют люди, чей цвет кожи никак не связан с географической широтой. Еще один недостаток «гипотезы витамина D» заключается в том, что не так уж много костных останков, относящихся к периоду до промышленной революции, имеют признаки рахита.

Но что насчет темнокожих людей, которые сегодня живут, например, в Великобритании и США, и проблемы дефицита витамина D? Ответить на данный вопрос помогло исследование, в рамках которого участники должны были заполнить подробную анкету о том, чем они занимаются в солнечную погоду. Оказалось, что светлокожие респонденты бегут на улицу, лишь стоит показаться солнцу, в то время как темнокожие люди предпочитают оставаться дома. В регионах, где много солнца, вероятно, это неплохая стратегия, однако на севере, где солнце появляется реже и светит меньше, лучше всего не упускать ни единого солнечного дня, особенно в зимний период. Первые современные люди – охотники-собиратели времен палеолита – неизбежно проводили большую часть времени на улице (точнее, снаружи хижины), и делали это каждый день круглый год. В таком случае более темный тон кожи действительно может представлять собой адаптацию к интенсивному воздействию солнца в экваториальных широтах, однако противоположный вариант – более светлая кожа как приспособление к северным широтам – не выдерживает критики. Тем не менее в метаболизме витамина D происходят и менее очевидные изменения, которые как раз и могут отражать адаптацию к более северному климату. В геноме жителей северной части Европы имеются мутации, способствующие повышению уровня провитамина D в организме, в то время как у людей с более темной кожей есть мутации, вызывающие улучшение поглощения и переноса витамина D внутри организма. В который раз более простая, лежащая на поверхности теория уступила место сложному обоснованию реальности, благодаря привлечению данных эпидемиологии и генетики. Тем более что в последнее время история адаптации человека к обитанию в различных широтах стала более интересной и менее очевидной, менее черно-белой, так сказать.

Переселение из одной географической широты в другую, похоже, сопряжено с определенными изменениями метаболизма, миграция в более высотные районы представляет значительно большую сложность. Способность некоторых людей адаптироваться к пониженному содержанию кислорода в воздухе на большой высоте связана с особым вариантом гена EPAS1. Этот ген связан с изменением концентрации гемоглобина, что прекрасно подходит для жизни в условиях с небольшим содержанием кислорода в воздухе, помимо этого также развивается более густая сеть кровеносных сосудов. Существуют явные признаки, что у коренных жителей Тибета вариант гена EPAS1 подвергается положительному отбору, однако происхождение этого «тибетского» варианта долгое время оставалось загадкой. С одной стороны, это не мог быть уже существовавший вариант гена, который неожиданно начал действовать, когда люди переместились в высокогорные районы, с другой стороны, его также нельзя назвать случайной мутацией. Откуда же он появился? Этот вариант гена отсутствовал у всех людей, предоставивших образцы своей ДНК для завершившегося в 2015 году масштабного международного проекта «1000 геномов», кроме двух китайцев. Зато специфический вариант EPAS1 имелся у денисовского человека. Получается, что этот вариант гена был унаследован современными тибетцами именно от денисовского человека и бережно сохранился в результате действия положительного отбора. Как древние культурные яблоки, которые приобрели полезные новые адаптации в результате скрещивания с дикими яблоками, наши с вами предки получили часть «местной» генетической информации.

Один из наиболее серьезных вызовов, связанных с новой или меняющейся средой обитания, – наличие новых патогенов. Человек постоянно ведет битву с микробами, и история этой эволюционной гонки вооружений «записана» в наших геномах. Некоторые варианты генов попали в геном современного человека от его предков, неандертальцев или денисовского человека, по-видимому обеспечив защиту от специфических инфекций в конкретное время и в конкретных местах.

Унаследованный от неандертальцев ген, отвечающий за борьбу с вирусными инфекциями, встречается у каждого двадцатого европейца, при этом он есть более чем у половины современного населения Папуа, где, по-видимому, шел строгий отбор по этому гену. Другие связанные с иммунной системой гены также достались нам от неандертальцев и также отбирались в некоторых популяциях строже, чем в других. Именно такие закономерности позволяют оценить важность случая в процессе эволюции: вариант гена, обеспечивающий организму некоторую устойчивость к конкретному патогену, станет важным – и по такому гену будет идти положительный отбор, – только если популяции подвергнутся действию этого патогена. В противном же случае этот вариант гена просто исчезнет или, по крайней мере, снизится его частота в популяции.

В человеческом геноме присутствует целая группа связанных генов, важная роль которых состоит в том, чтобы помогать организму распознавать вторжения извне и производить контратаку. Данные гены также задействованы в механизме, обеспечивающем распознавание собственных клеток – распознавание «своего»: они кодируют белки, которые прикрепляются на поверхности клеток организма как флажки, чтобы иммунная система не приняла их за чужеродные патогены. Эти гены называются главным комплексом гистосовместимости (HLA)[59]; по оценкам, более половины таких генов в геноме современных выходцев из Евразии были унаследованы от неандертальцев или денисовского человека.

Несмотря на все преимущества, наследование генов от архаичных предков имеет определенные недостатки. Некоторые аллели генов, в разное время в прошлом обеспечивавшие полезные функции, сегодня вызывают негативные эффекты. Например, определенные варианты генов HLA могут вызывать предрасположенность к развитию аутоиммунных заболеваний. Это происходит в результате ошибки, возникающей при выполнении этими генами своей роли в распознавании «своего»: иммунной системе флажок кажется странным, подозрительно незнакомым, и она начинает атаковать клетки собственного организма. Ген HLA-В*51, унаследованный нами от неандертальцев, связан с повышенным риском развития воспалительного процесса, известного как болезнь Бехчета, вызывающего появление язв в полости рта и на гениталиях, а также воспаление глаз, которое может в конечном счете привести к слепоте. В Великобритании это заболевание встречается редко, а вот в Турции им страдает один человек из 250. Это заболевание также носит название болезни «шелкового пути», однако истоки его, по-видимому, более древние, чем история торговли тканями. За несколько тысячелетий до того, как пути, известные нам сегодня как Великий шелковый путь, стали использоваться для торговли, они уже служили важными дорогами для миграции и расселения людей. Возможно, именно в районе этих коридоров через Среднюю Азию и происходили встречи и скрещивания людей современного типа с неандертальцами.

Существует особый вариант связанного с метаболизмом жиров гена, который преобладает среди населения Мексики, хотя унаследован, по всей видимости, от неандертальцев. Вероятно, в прошлом, в связи с особым рационом, обладание этим аллелем гена давало некоторое преимущество, однако сегодня, когда люди питаются другими продуктами, повышается риск развития диабета. Другие варианты генов, которые достались нам от «утерянных племен», связаны с различиями в цвете глаз и кожи. Так, семь из десяти современных европейцев обладают особым геном, доставшимся от неандертальцев, связанным с веснушками. Есть еще ряд унаследованных от древних популяций генов, роль которых в геноме современного человека не выяснена. С другой стороны, очевидно, что значительная часть древних генов была «вычищена» естественным отбором, скорее всего потому, что они вели к снижению фертильности.

Скрещивание с утерянными племенами означало, что наши предки получали доступ к богатейшему ресурсу генетической изменчивости и приобретали полезные адаптации к местным условиям среды, в том числе к имевшимся патогенам. Это важное и относительно новое представление о механизме эволюционных изменений: появление и распространение нового варианта гена может быть вызвано случайной мутацией, или же старая мутация может внезапно оказаться полезной; однако новые аллели также могут появиться в результате скрещивания с представителями другой близкородственной популяции. От яблок до людей все живые существа – гибриды, и подтверждение тому – в наших геномах.

Тем не менее не только близкородственные виды, с которыми скрещивались наши предки, оказали влияние на то, какими стали современные люди. Современный человек нашел союзников среди других видов – включая животных и растения, – и с девятью из них мы познакомились в этой книге. Сблизившись с ними, приручив их – или дав им возможность «приручиться», – мы круто изменили историю человечества, и порой это сложно полностью осознать. Влияние неолитической революции сказывается многие века и тысячелетия.

Неолитическая революция

Эту историю мы можем оценить по достоинству только благодаря человеческой способности оглядываться назад, а также благодаря обширным и полным данным, которые нам предоставляют география, археология, история и генетика. Одно дело – отслеживать по карте события и процессы в масштабе континентов и тысячелетий, а другое – пытаться вникнуть в личные переживания и моменты повседневной жизни наших предков. Но в то же время мы, кажется, почти достигли точки встречи: обугленные зерна, полированные каменные серпы, следы молока на глиняных осколках, ДНК из костей древних волков и эхо слова «яблоко» в древнейшем языке – все эти открытия поражают нас богатством новых деталей.

Так же как мы уточняем историю происхождения видов, добавляя новые подробности и усложняя ее на основании новых данных, точно так же история неолита становится все более непростой. Вместо прямолинейного, предсказуемого движения к прогрессу, по инициативе человека, история – а также новые союзы и технологии, развивающиеся вместе с ней, – выбрала куда более извилистую тропинку. С ростом человеческих популяций наступление неолита – перехода от кочевничества, охоты и собирательства к земледелию и оседлому образу жизни – стало неизбежным. Однако конкретная последовательность событий зависела от региона и также от внешних факторов, сыгравших важную роль в этом процессе. Как только ослабла хватка ледника, во многих точках земного шара начало независимо развиваться земледелие. Во всех случаях появление нового образа жизни шло с переменным успехом, а затем идея, технология и новые одомашненные виды хлынули по всему миру, обещая накормить растущее население планеты.

Практически одновременное появление сельского хозяйства в Западной и Восточной Азии около 11 000 лет назад не может быть простым совпадением: глобальные изменения климата влияли на людей – и злаки, – обитавших в тысячах километров друг от друга. Увеличение содержания углекислого газа в атмосфере, которое началось 15 000 лет назад, привело к повышению урожайности растений, и вот в распоряжении человека появились богатые поля дикорастущих злаков – только пойти и собрать. Затем последовало глобальное похолодание позднего дриаса (12 900-11 700 лет назад). Тогда охотники все чаще стали возвращаться домой с пустыми руками. Сократилось количество доступных человеку фруктов и ягод. Охотникам-собирателям пришлось перейти на подножный корм, включая трудно добываемые, но богатые энергией зерна злаков: овса, ячменя, ржи и пшеницы на западе, сорго, итальянского проса и риса на востоке. Технологии для повышения эффективности сбора и перемалывания этих твердых зерен в муку, например натуфийские серпы и каменные ступки, появились задолго до рождения сельского хозяйства и одомашнивания первых видов. К моменту, когда климат начал улучшаться, эта зависимость человека от злаков превратилась в зачатки земледелия.

Эти ранние центры одомашнивания имели огромное значение. «Колыбель земледелия» в Месопотамии стала родиной культур западного евразийского неолита. Именно на плодородных землях, раскинувшихся между Тигром и Евфратом, были выращены первые культуры: горох, чечевица, фасоль, вика чечевицевидная, нут, лен, ячмень, полба и пшеница однозернянка. С берегов рек Хуанхэ и Янцзы распространились культурные просо, рис и соевые бобы. Однако было и множество других мест введения в культуру различных растений. В конце позднего дриаса люди из южной половины Африки мигрировали на север и поселились в зеленой и плодородной Сахаре. Это были охотники-собиратели, которые существовали за счет сбора плодов, клубней и злаков и охоты. Уже 12 000 лет назад они использовали каменные ступки для измельчения зерна, и культивация сорго и африканского проса могла начаться приблизительно в этот период. Однако 5500 лет назад земледелие в Сахаре было уничтожено, когда перемещение муссонов на юг превратило некогда плодородные земли Сахары в бесплодную пустыню. Около 9000 лет назад на острове Новая Гвинея ввели в культуру сахарный тростник, примерно тогда же в Мезоамерике теосинте превратился в кукурузу.

Чем тщательнее искать, тем больше центров одомашнивания можно найти. Чего стоит один Плодородный полумесяц – но на самом деле он отвлекает наше внимание от других, не менее важных источников неолита. Когда-то Николай Вавилов выделил семь центров одомашнивания. Джаред Даймонд предложил увеличить число до девяти-десяти. Согласно недавним исследованиям, их уже двадцать четыре. Одомашнивание видов происходило множество раз в различных местах. Значительное число регионов, где это происходило, были высокогорными – на это указывал еще Николай Вавилов. Именно в горных районах особенно велико разнообразие, поскольку с высотой постоянно изменяются условия обитания. Для одомашнивания необходимо сочетание двух факторов: соответствие потребностям человека и совпадение во времени. Одновременное существование видов, которые положительно реагировали на вмешательство человека, и людей, открытых новому образу жизни, – именно эта выигрышная комбинация привела к формированию прочной привязанности. В большинстве случаев сознательное решение с какой-либо стороны отсутствовало.

Термин «искусственный отбор», может быть, и подразумевает намеренное, сознательное действие, но это не обязательно происходит именно так. Несмотря на то что современные программы селективного разведения действительно представляют собой тщательно спланированные вмешательства и весьма изобретательный отбор, так было далеко не всегда, особенно на заре одомашнивания. Пшеницу, что росла вокруг площадок для обмолота зерна, никто не сеял, но именно эти всходы стали предвестниками первых полей. Разделение на естественный и искусственный отбор, пожалуй, несколько… искусственно. Ведь человек не единственный влиял на эволюцию других видов. В конце концов, наше с вами существование стало возможным благодаря этой взаимозависимости видов. Возможно, посредством изучения геномов нам удастся понять, какое влияние мы оказали, но все-таки пчелы влияли на эволюцию цветов, так же как мы – на эволюцию собак, лошадей, коров, риса, пшеницы и яблок. И пусть насекомые об этом не подозревают и не ищут ответы, как мы, тем не менее они также сыграли роль в этом процессе. Получается, процесс, носящий название «искусственный отбор» с тех самых пор, как Дарвин впервые использовал этот термин в доказательстве своей теории, на самом деле не более чем естественный отбор посредством вмешательства человека.

Во многих случаях одомашнивание могло начаться совершенно случайно: два вида случайно пересеклись, начали взаимодействовать и постепенно сближались, пока их эволюционные пути не переплелись между собой. Мы так привыкли воображать себя хозяевами природы, а другие виды – покорными слугами или даже нашими рабами. Но отношения человека с каждым из видов растений и животных начинались по-разному, незаметно и органично развивались до состояния симбиоза и коэволюции (совместной эволюции). Однако первый шаг к сближению и дальнейшему партнерству редко был осознанным. Антропологи и археологи описали три различных пути одомашнивания человеком диких животных, причем всегда речь идет не о моментальном событии, а о продолжительном, растянутом эволюционном процессе. Первый случай: животное выбирает человека как новый источник ресурсов. По мере сближения дикие виды начинают развиваться вместе с людьми, становясь ручными задолго до того, как человек приступает к селекции, – как, например, при выведении пород собак в течение последних нескольких веков. Именно этим способом был сформирован союз человека с собаками и курами. Второй путь – доместикация добычи. Но даже в таком случае человек не имел намерения приручить животных – только получить контроль над важным ресурсом. Так мы приручили крупных и среднего размера травоядных: овец, коз и крупный рогатый скот – сначала они были просто добычей охотника, потом их начали укрощать как диких животных и, наконец, их стали разводить как домашний скот. И третий способ, самый «намеренный»: человек отлавливал животных для их одомашнивания. В этом случае животных рассматривали не только как источник мяса, но и как пригодных для выполнения других функций, лошади, прирученные для верховой езды, – отличный тому пример.

Но даже когда осознанное стремление человека уже имело значение, например, когда фермеры и животноводы стали отбирать животных по определенным признакам, отбраковывая нежелательные, деятельность людей по одомашниванию видов не имела никаких долгосрочных целей. Это признавал сам Чарлз Дарвин. По словам ученого, хотя «выдающиеся животноводы пытаются путем методического отбора, преследующего определенную цель, произвести новую расу или подпороду», интерес других ограничивается следующим поколением, без «желания или надежды на то, что порода будет все время улучшаться». Тем не менее по прошествии десятилетий и столетий такие решения приведут к «бессознательному отбору» определенной разновидности или сорта. Дарвин предполагал, что даже «дикари» или «варвары» (и пусть современного читателя не пугает вопиющее отсутствие политкорректности в высказываниях ученого) могут изменять животных, несмотря на еще меньшую осознанность своих действий, просто спасая наиболее привлекательных для них животных от употребления в пищу в голодные времена.

Окончательный удар по самомнению владык природы наносит осознание того, насколько небольшое количество видов человеку удалось приручить. Многие, как ярко выразился писатель Майкл Поллан, «решили воздержаться» от сближения с человеком. Для того чтобы стать хорошим союзником людей, вид должен был обладать определенными характеристиками, которые – когда представится случай – могли стать предпосылками к одомашниванию. Если бы не любопытство волка, не покорность кобылы, не появление твердой оси неосыпающегося колоса у злаков, не сочность мякоти диких яблок из Средней Азии – то не было бы у нас, вероятно, ни собак, ни лошадей, ни пшеницы, ни садовых яблок.

И тем не менее одомашнивание человеком других видов имело далеко идущие – глобальные – последствия. Принцип взаимозависимости человека и других видов, лежащий в основе неолита, превратился в идею, стал частью человеческой культуры, которая, доказав свою эффективность, неизбежно получила широчайшее распространение. Завязав определенные отношения с некоторыми растениями и животными, наши предки смогли повести эти виды за собой, попутно изменяя среду обитания соответственно их нуждам. Стратегия оказалась чрезвычайно эффективной, несмотря на то что появилась она благодаря простому стечению обстоятельств.

Сегодня все меньшая часть населения Земли практикует охоту и собирательство. Среди прочих – небольшое число крошечных популяций охотников-собирателей в Африке, например бушмены в Намибии и хадза в Танзании. Живут эти люди в весьма негостеприимном полупустынном климате – там, где бесполезен труд земледельца. Они до сих пор сопротивляются неолитической революции, но их образ жизни находится под угрозой и, вероятно, исчезнет до конца этого века.

Коэволюция и ход истории

История человечества сложилась бы совершенно иначе, если бы виды, с которыми мы взаимодействуем, были бы иными: если бы их с трудом можно было поймать и приручить или же они бы вовсе не существовали. Иногда мы смотрим на историю и предысторию так, как будто и правда являемся хозяевами собственной судьбы и вмешательство посторонних сил почти не играет роли в нашей жизни. Но история ни одного вида не может быть рассказана без упоминания других. Каждый вид существует в рамках экосистемы – все мы взаимосвязаны и взаимозависимы. Более того, во все отношения, сложившиеся в ходе наших переплетающихся историй развития, вмешивался случай.

Союзы, которые за тысячелетия своего существования на Земле человек заключил с другими видами, изменили судьбу человечества так, как не смели бы даже предположить ни первые земледельцы, ни первые охотники с собаками, ни первые наездники. Выращивание злаков обеспечило все человечество энергией и белками, необходимыми для роста популяций, причем в значительно большей степени, чем это могли бы сделать все дикорастущие продукты питания, добываемые охотниками-собирателями.

Пшеница, введенная в культуру на Ближнем Востоке, стала «топливом» для резкого роста населения планеты, что привело к массовым миграциям, во время которых земледельцы неолита расселились по всей Европе. Овцы, козы и крупный рогатый скот, одомашненные ранними пастухами, стали надежным источником белков и энергии – своего рода «ходячие кладовые». Взяв себе в союзники растения, служившие в основном запасным источником продовольствия, а также с бывшей добычей, охотники-собиратели смогли защититься от непредвиденных последствий резких изменений климата. Имея более стабильный источник энергии и белков, ведя оседлый образ жизни, люди смогли заводить большие семьи. На первый взгляд это история невероятного успеха, однако у неолитической революции была и оборотная сторона: отныне люди были связаны необходимостью постоянного тяжелого труда, что не могло не сказаться на здоровье отдельных женщин, мужчин и детей.

Археологический памятник Чаталхёюк, в котором представлены культурные слои за тысячелетний период, между 7100 и 6000 гг. до. н.э. (9100–8000 лет назад), расположенный в Центральной Анатолии, предоставляет нам удивительную картину жизни в момент перемен. Первые земледельческие сообщества Чаталхёюка жили в близко поставленных домах из сырцового кирпича в поселении с большим количеством обитателей. Началось все с нескольких семей, а затем деревушка значительно выросла в размерах. Земледельцы выращивали в основном пшеницу, а также ячмень, горох и чечевицу, в хозяйстве содержали овец, коз и нескольких коров; помимо этого, жители деревни охотились на туров, диких кабанов, оленей и птиц, а также собирали дикие растения. Поля, принадлежащие сельчанам, находились на расстоянии нескольких километров к югу от поселения, также имелись обширные территории для охоты и выпаса животных. В Чаталхёюке были обнаружены костные останки более 600 человек, и они многое могут нам рассказать. Среди останков – большое число детских скелетов, включая большое количество костей новорожденных. Можно поспешно заключить, что здесь была высока детская и младенческая смертность, однако данная закономерность, скорее всего, отражает в первую очередь необычно высокую рождаемость. Составив статистику по периодам, ученые установили, что рождаемость, вероятно, повысилась при переходе от собирательства к ранней форме земледелия и снова – при интенсификации сельского хозяйства. Соответствующими темпами увеличивалось число домов в деревне. Анализ изотопов азота в костях детей показал, что младенцев достаточно рано отнимали от груди, примерно в возрасте полутора лет. Более короткий период грудного вскармливания в подобных популяциях связан с сокращением перерыва между рождением детей – верный признак резкого роста населения.

Но не все было так прекрасно. Чаталхёюк также свидетельствует о повышении уровня физиологического стресса и проблемах со здоровьем обитателей, которые отсутствовали у более ранних сообществ охотников-собирателей. Рацион, основанный на злаках, обеспечивает большое количество энергии, но не всегда гарантирует наличие полного комплекта «строительных материалов» для организма, таких как белки, а также необходимых витаминов. При этом, если в других памятниках находят свидетельства снижения темпов роста, в Чаталхёюке такого не наблюдается. Однако есть многочисленные доказательства низкого уровня физиологического стресса, включая костные инфекции, зато высокое распространение случаев разрушения зубов, что, вероятно, связано с обилием крахмала в рационе.

Сегодня, в промышленном сельском хозяйстве, большая часть тяжелого труда переложена с человека на технику. Зато теперь мы привязаны к системам производства пищевых продуктов, где зерновые, служившие резервным источником питания для наших предков, занимавшихся охотой и собирательством, стали основным продуктом – точно так же, как в Чаталхёюке. Глобальные продовольственные сети позволяют нам получить доступ к другим источникам жизненно важных витаминов (более того, с помощью редактирования генов мы даже можем заставить зерновые производить необходимые вещества). При этом мы все еще страдаем от проблем с зубами, и этими проблемами мы обязаны неолитической революции. Один из главных виновников – сладкий продукт из кукурузы, а именно кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы. В этом продукте, кажется, сосредоточены все преимущества и недостатки неолитического наследия: это потрясающий источник энергии и одновременно серьезная угроза для здоровья человека, которую мы только начинаем осознавать. Сама кукуруза сыграла значительную роль в истории человечества. Благодаря ей развивались цивилизации инков и ацтеков; после открытия Колумбом (и, возможно, Джоном Каботом) Америки кукуруза приобрела мировое значение. Сегодня кукуруза занимает первое место по весу производимых культур. Она кормит человеческое общество, но, помимо этого, в четыре раза большее количество кукурузы выращивается на фураж домашним животным, и еще примерно такое же количество используется в качестве биотоплива.

Пожалуй, влияние одомашненных видов на нашу с вами судьбу в рамках общей истории легче всего оценить, представив, где бы мы оказались, если бы не их помощь. Данный подход напоминает метод, которым современные генетики пользуются для определения функции конкретного гена – направленное выключение гена (нокаут гена). Конечно, мы не можем так же протестировать наши гипотезы, но мысленный эксперимент может дать нам некоторое представление о том, насколько иным был бы наш мир без наших видов-союзников.

Что бы было с нами сегодня без культурных злаков? Неолит прошел бы совершенно по-другому. Несомненно, одного пастбищного животноводства было бы недостаточно, чтобы накормить растущее население, которое вскоре начало расселяться с территории Ближнего Востока по всей Европе, вместе с домашним скотом. В таком случае появились ли бы когда-нибудь ранние цивилизации – шумерская на Ближнем Востоке, цивилизации рек Хуанхэ и Янцзы на Дальнем Востоке, майя в Мезоамерике? Возможно, но абсолютно по-иному, хотя цивилизация кочевников-наездников Великой степи доказывает, что развитие цивилизации возможно и при активном передвижении. В мире без зерновых оставались ли бы мы до сих пор кочевниками, живущими в юртах, а не в домах? Или же пустующее место заняли бы богатые крахмалом клубни, например картофель? Оценивая вероятные последствия отсутствия каждого одомашненного нами вида, становится все труднее вообразить себе мир без этих растений и животных, с которыми человек так сблизился и от которых он стал так сильно зависеть.

А что насчет яблок? Не думаю, что есть цивилизация, которая без них не смогла бы выжить, хотя это один из очень немногих фруктов, которые можно хранить всю зиму, и отсутствие яблок в качестве резервного продукта питания, несомненно, могло иметь определенные последствия. Сидр мы все-таки могли бы делать, поскольку для его производства можно использовать дикие яблоки, что и делается. Но зато не было бы замечательных мифов, одним из «героев» которых является яблоко.

Если бы собаки не помогали современному человеку в Европе и Северной Азии охотиться, то люди бы сильнее ощутили на себе последствия холодного пика последнего ледникового периода, что имел место 20 000 лет назад. Если бы волкодавы не способствовали истреблению последних волков, то эти хищники все еще обитали бы в лесах Великобритании и Ирландии. А может быть, не будь беспощадного и эффективного союза древнего охотника с собакой, до наших дней дожили бы и какие-нибудь другие представители древней европейской мегафауны ледникового периода. Если бы не собаки, сегодня на севере Сибири можно было бы, пожалуй, встретить небольшое стадо мамонтов.

Куры, как нам известно, не торопились стать частью жизни человека – их одомашнили лишь в бронзовом веке, – но зато потом они моментально стали самой значимой домашней птицей на планете. Если бы не домашние куры, то никогда бы не было Королевы «Курица завтрашнего дня от Del Marva». Не было бы петушиных боев, французской сборной по футболу пришлось бы придумать себе другой символ, и кухням всех народов мира пришлось бы обходиться без куриного мяса и куриных яиц. Существует, конечно, и другая домашняя птица, но ни один из этих видов не смог затмить кур. Но все, конечно, еще может измениться – достаточно объявить конкурс «Утка завтрашнего дня».

Вообразить историю человечества без лошадей крайне трудно. С самого момента приручения домашние лошади приобрели большое экономическое значение, позволив скотоводам в разы увеличить территорию выпаса скота в степи. Выросла бы так численность населения у степных народов и смогли бы они распространиться на восток и на запад, не будь у них лошадей? Маловероятно.

Помимо этого, лошади имели большое значение в доисторической Европе. Ведь именно из степи на восточных окраинах Европы появились наездники, говорящие на языке, давшем начало группе современных языков. Но родной язык новых народов – не единственный их вклад; с появлением степных кочевников Европа узнала о культуре захоронений в курганах и деревянных гробницах, распространенных в Сибири, а также в причерноморских и прикаспийских степях. Позаимствовав восточную идею, жители Средиземноморского побережья в бронзовом веке стали хоронить – как мы в этом убедились – своих правителей в могильных холмах, заполненных предметами роскоши для загробной жизни. В таких захоронениях богачей часто находят части конской упряжи, а иногда и скелеты самих лошадей. Культ лошади – неразрывным образом связанный со статусом человека в обществе – продолжил развиваться и в железном веке, и даже сегодня до нас доходят его отголоски.

Помимо прочего, лошади также использовались как тягловые животные. Первые средства передвижения на колесах, вероятно, были придуманы в степи, например, именно там приблизительно в 2000 году до н.э. появились колесницы. Далее идея распространилась на восток в Китай и на запад в Европу. Как только человек научился сражаться, сидя верхом на лошади, коренным образом изменился способ ведения войн, произошло это во 2-м тысячелетии до н.э., и до Первой мировой войны конница играла решающую роль в сражениях. Мировая история конфликтов была бы совершенно иной, не приручи человек лошадь. Крупный рогатый скот отлично подходит для тяги, но не для конницы.

Сегодня в большинстве сфер жизни лошадь уже давно заменила машина, работающая на паровом двигателе (или двигателе внутреннего сгорания), но эти животные по-прежнему ценятся за свою скорость, мощь и красоту. До сих пор лошади в нашем преставлении связаны с высоким статусом. Конный спорт всегда был развлечением аристократов.

Исчезновение из истории человечества крупного рогатого скота, кажется, не оказало бы столь заметного влияния, однако коровы и быки имеют для человека огромное значение не только как источник мяса и молока, но и для использования в качестве транспорта и сельскохозяйственной силы – именно скот испокон веков тянул телеги и плуг. Более того, крупный рогатый скот стал нашим союзником еще в начале неолита, задолго до приручения лошадей. С другой стороны, как и лошади, домашний скот приобрел особое значение для человеческой культуры не только в качестве тягловых животных и источника пропитания. После вымирания большей части мегафауны в конце ледникового периода эти массивные существа заняли особое место в мифологии. Даже став домашними, они служили воплощением силы, мощи и опасности. Культ быков на Крите вдохновил миф о Минотавре. Мистическая религия, основанная на поклонении Митре, убившему огромного быка, дошла до самой Великобритании вместе с римлянами. Так, резное изображение Митры украшает один из камней вала Адриана. Однако коровы и быки не только получили особое место в нашей мифологии, они также повлияли на нашу ДНК.

Молоко и гены

Несмотря на то что в эпоху неолита коров в основном выращивали на мясо – вспомните загадку об уменьшающейся корове, – с 7-го тысячелетия до н.э. люди также начинают употреблять в пищу коровье молоко. Молоко – потрясающий продукт: оно содержит целый ряд жизненно важных питательных веществ, включая углеводы в виде лактозы, жиры и белки, а также витамины и минералы, такие как кальций, магний, фосфор, калий, селен и цинк. Тем не менее это необычная пища для взрослых млекопитающих. Большинство взрослых млекопитающих не усваивают молоко. У самок млекопитающих молоко вырабатывается для вскармливания малышей, и мы, как млекопитающие, всегда обладали способностью усваивать молоко в детстве, поскольку молоко матери было нашим единственным источником питания после рождения. Однако способность переваривать молоко, и в частности молочный сахар, лактозу, обычно исчезает по мере взросления у всех млекопитающих, включая нас с вами. Ген, кодирующий необходимый для переваривания лактозы фермент, лактазу, просто выключается. И тем не менее большинство жителей Европы спокойно продолжают пить молоко и во взрослом возрасте.

Одомашнивание крупного рогатого скота (а также овец и коз) отразилось не только на нашей истории и культуре, но и на нашей биологии. Когда человек начал разводить домашних животных для получения молока, он сам изменил свою среду обитания. Несомненно, под влиянием человека изменилась и ДНК коров – в результате того самого естественного отбора посредством вмешательства человека, который мы обычно называем искусственным отбором, – но, употребляя молоко в пищу, мы в конце концов также изменили характер действия естественного отбора на нас с вами. В то время как человек был занят переделыванием видов в соответствии со своими потребностями, вкусами и желаниями, те же самые виды переделали самого человека.

Для наших предков употребление в пищу сырого молока могло обернуться множеством проблем: у большинства взрослых, решивших его попробовать, возникали бы вздутие живота, колики и диарея. Все дело в неспособности переваривать лактозу, которая в этом случае остается в кишечнике, где сбраживается бактериями – оттуда и все неприятные проявления со стороны желудочно-кишечного тракта. Данную проблему можно обойти – достаточно уменьшить содержание лактозы в молоке. Для этого можно подвергнуть его ферментации или сделать из него твердый сыр, что также позволяет, в обоих случаях, сохранить молоко на более продолжительный срок.

Как доказали Ричард Эвершед и его команда, проанализировав молочные жиры с осколков глиняной посуды, найденных в Польше, фермеры неолита уже в 6-м тысячелетии до н.э. умели изготавливать сыр, вероятно из коровьего молока. Молоко кобылы содержит намного больше лактозы, чем коровье, но изобретение ферментированных молочных напитков сделало этот продукт безопасным для потребления любого человека. Скорее всего, кумыс, популярный в Великой степи – слабоалкогольное «молочное пиво», которое пьют и сегодня, – был также изобретен очень давно.

Тем не менее некоторые люди приобрели способность употреблять и переваривать молоко без каких-либо проблем даже по прошествии ранних месяцев жизни, когда материнское молоко служит единственным питанием для младенца. Мы переносим лактозу и во взрослом возрасте, так как наш организм, благодаря наличию определенного аллеля, или варианта, гена продолжает вырабатывать лактазу. Европейский вариант гена, связанный с сохранением способности вырабатывать лактазу (лактазной персистенцией), появился приблизительно 9000 лет назад. В Центральной Европе у ранних неолитических популяций этот аллель отсутствовал, 4000 лет назад он встречался довольно редко, зато сегодня до 98 % взрослых жителей Северо-Западной Европы переносят лактозу. Это дает основания предполагать, что наши предки переживали времена засухи и голода, когда способность переваривать молоко – не просто ферментированные, долго хранящиеся молочные продукты – могла быть единственным ключом к выживанию. Негативный эффект от употребления сырого молока для желудочно-кишечного тракта был хорошо знаком людям с непереносимостью лактозы еще в I веке до н.э.; римский ученый Варрон упоминал о слабительном свойстве (если таковое было необходимо) кобыльего молока, за ним, по степени эффективности, шли ослиное молоко, коровье молоко и, наконец, козье. По всей видимости, еще два тысячелетия назад переносимость лактозы встречалась далеко не у всех жителей Италии. И хотя сейчас эта черта имеется практически у всех жителей Западной Европы, в Казахстане, например, она наблюдается всего у 25–30 % жителей.

У потомков древних африканских скотоводов, занимавшихся молочным животноводством, также есть данная адаптация, и соответствующий вариант гена появился в Африке около 5000 лет назад, после чего распространился. Такая датировка точно совпадает с археологическими свидетельствами появления и распространения домашнего скота. А вот большинство жителей Восточной Азии, где отсутствует традиция разведения животных для снабжения хозяйств молоком, напротив, не способны переваривать свежее молоко без каких-либо побочных явлений со стороны желудочно-кишечного тракта.

Сохранение способности вырабатывать лактазу в организме взрослого человека – один из неоспоримых примеров недавней адаптации и эволюционного изменения генома человека, помимо многочисленных изменений, связанных с устойчивостью к заболеваниям. Несмотря на то что многих современных людей привлекает «палеолитическая» диета, физиология наших предков не осталась прежней, когда неолитическая революция кардинально изменила образ жизни древнего человека. Таким образом, не только человек изменил одомашненные им виды, но и они, в свою очередь, изменили человека. У каждого такого союза людей с другими биологическими видами своя история. Некоторые из них родились случайно, например, благодаря тому, что яблочные семечки попадали в навоз и из них вырастали деревья. В других случаях процесс инициировал один дикий вид: так, некоторые волки могли вступить в общение с людьми, а затем постепенно превратиться в собак. Также возможны случаи более осознанного действия со стороны самого человека, как, к примеру, при отлове и приручении лошадей и скота. Но вне зависимости от того, кто сделал первый шаг, каждый союз со временем превратился в симбиотическое экологическое партнерство – настоящий опыт совместной эволюции. Одомашнивание – всегда двусторонний процесс.

Но существует еще одна любопытная связь между нами и прирученными нами животными. Как ни странно, у человека также наблюдаются некоторые специфические признаки, которые появились у животных при одомашнивании. В частности, как и у собак и беляевских серебристо-черных лисиц, по сравнению с нашими предками у нас челюсти и зубы меньшего размера, лицо стало более плоским, уменьшились проявления агрессии среди особей мужского пола. Этот набор связанных характеристик в науке получил название «синдрома одомашнивания».

Вид, который приручил сам себя

Люди – на редкость общительные и толерантные создания. Иногда в это слабо верится, особенно когда мы видим дурное поведение наших сородичей в интернете, в политике, да и в повседневной жизни. Более того, преступность, насилие и войны, кажется, выставляют нас как неисправимо конфликтный вид. Но история демонстрирует, что современный человек в среднем менее склонен к насилию, чем люди прошлого века и предыдущих эпох. Мы постепенно учимся жить вместе более мирно, хотя пока еще далеки от совершенства.

Сравнение нашего вида с ближайшими родственниками среди существующих сегодня видов, шимпанзе и бонобо, будет, несомненно, в нашу пользу. Другие человекообразные обезьяны конфликтуют в больших социальных группах, а встреча с незнакомым им представителем собственного вида естественно вызывает страх и стресс. Каким-то образом человеку удается большую часть времени жить бок о бок с большим числом других людей, спокойно реагировать на встречи с незнакомцами и поддерживать высокоразвитое сотрудничество для реализации совместных проектов. И в самом деле, потрясающий успех человека как вида, а также развитие невероятно богатой совместной культуры стали возможными именно благодаря способности людей к кооперации и взаимопомощи. И для того, чтобы этого добиться, нам пришлось… приручить себя.

Наш вид появился в Африке по меньшей мере 200 000 лет назад. Вероятно, способность к символическому поведению, включая искусство и речь как средства коммуникации, была у Homo sapiens с самого начала, а может быть, и за сотни тысяч лет до образования отдельного вида, у общего предка современного человека и неандертальца. После ряда случайных проявлений символического поведения, зафиксированных в археологической летописи (в виде странной продырявленной ракушки и странного кусочка растертой охры), около 50 000 лет назад эта особенность проявляется очень ярко и широко. Начиная с этого периода человек производит разнообразные типы предметов и создает настолько большое число произведений искусства, что часть его дошла и до наших дней – в виде резных животных и фигурок из кости, а также наскальных росписей. Антропологические исследования распространения культуры на территории Тасмании и Океании помогают понять, что именно пробудило творческий потенциал человека. Если удастся провести сравнение, то можно предположить, что культура ледникового периода достигла своего расцвета, когда популяции людей стали достаточно крупными, смогли передвигаться и поддерживать связи с другими представителями вида, чтобы обеспечить распространение, укоренение и развитие идей.

При этом увеличение численности для любого вида чревато проблемами. Чем больше людей – тем больше ртов, а значит – ожесточеннее борьба за ресурсы. Некоторые утверждают, что появление «современного поведения человека», с его сложной культурной основой, было возможно только при условии высокого уровня терпимости в обществе. Когда мы не так сильно боимся других, менее враждебны и открываемся навстречу друг другу, тогда мы можем учиться.

Искоренение склонности к агрессии в результате отбора приводит к значительным изменениям в поведении всех животных, от серебристо-черных лисиц до мышей. Как можно предположить, животные становятся заметно более дружелюбными. Однако одновременно с изменениями поведения, связанными с гормонами, также происходят и морфологические изменения, в частности изменяется форма головы и лица. Ручные серебристо-черные лисицы, помимо белых пятен на меху, отличаются более мелкими клыками и менее крупным черепом с укороченной мордой. Ручные взрослые особи похожи на дикий молодняк.

За последние 200 000 лет череп человека также претерпел изменения: он стал менее тяжелым, уменьшились надбровные дуги, стали более тонкими кости, а также сократилась разница в размере клыков у женщин и мужчин. Та же закономерность наблюдается и у серебристо-черных лисиц и других прирученных видов. Вероятно, подобные изменения вызваны снижением уровня гормона тестостерона, который влияет на поведение и на рост костей. Тестостерон оказывает специфическое воздействие на разных этапах развития организма. У тех, кто в утробе матери подвергался воздействию относительно высоких концентраций тестостерона, обычно меньшего размера лоб, более широкое лицо и выдающийся подбородок. У мужчин с повышенным уровнем тестостерона в период полового созревания лица более вытянутые и более выражены надбровные дуги. Мужчины с таким очень «мужественным» лицом воспринимаются как более доминантные особи.

При изучении древних окаменелостей современного человека ученые обратили внимание на то, что у наших древних предков в основном намного более выраженные надбровные дуги, чем у представителей нашего вида в более поздний период. Но можно ли более точно установить, когда именно проявились эти изменения? Найти ответ на этот вопрос вызвалась команда специалистов по эволюционной антропологии из США, которые измерили и сопоставили образцы черепов: некоторые возрастом от 200 000 до 90 000 лет, другие не старше 80 000 лет и, наконец, большое число экземпляров возрастом не более 10 000 лет. Было обнаружено, что наиболее выражены надбровные дуги у черепов возрастом более 90 000 лет по сравнению с более поздними образцами. Высота лица также была больше у более древних представителей вида. Процесс «феминизации» человеческого лица продолжился в эпоху голоцена. Возможно, что такие изменения черт лица зависели от изменения уровня тестостерона. Если это так, то более изящные и «женственные» формы черепа – как у женщин, так и мужчин – могли быть побочным продуктом отбора по признаку социальной терпимости по мере увеличения численности популяций. Представить, как действовал отбор, достаточно легко. Эволюция, как блестяще сформулировал генетик Стив Джонс, представляет собой «экзамен из двух заданий». Недостаточно просто выживать, необходимо также воспроизводить себе подобных – передавать свои гены следующему поколению. Если вы – изгой, то сдать или даже попытаться сдать вторую часть экзамена вам может быть не по силам. Поэтому если у мужчин со сниженным уровнем агрессии было больше шансов иметь потомство, то такой признак быстро распространился бы в популяции. По мере развития человеческого общества, когда наши предки стали жить в более тесном соседстве, они стали больше полагаться на общество в вопросах выживания: получается, мы, даже не подозревая, одомашнили самих себя.

Есть еще одна общая черта между одомашненными животными и человеком, и в нас она доведена до предела. Мы очень медленно развиваемся. Люди дольше, чем потомство какого-либо дикого вида, остаются малышами, по-щенячьи беспомощными. Малыши и молодняк обычно более доверчивые, более дружелюбные, более игривые и больше учатся, чем взрослые. Представьте себе различные случаи, когда человеку удавалось мириться с присутствием диких животных или даже отлавливать их, чтобы в дальнейшем они не просто привыкли к людям, но и готовы были с ними сотрудничать, – в таком случае гораздо логичнее выбирать молодых особей, будь то щенки, телята и жеребята. И если предположить, что в последующих поколениях именно те животные, которые медленнее развивались и дольше оставались восприимчивы к влиянию человека, имели больше шансов продолжить союз с людьми, то становится понятно, каким образом одомашнивание видов – без явного намерения – «заставляло» животных дольше оставаться молодыми.

«Одомашнив» самих себя, мы изменили то, как на нас действует естественный отбор: преимущество стало отдаваться тем, кто дольше не старел, по крайней мере с точки зрения поведения. На первый взгляд это несложное превращение. Ранее некоторые гипотезы опирались на представления о неотении: в некотором роде остановленное развитие, позволяющее взрослым организмам оставаться более похожими на детей, как физически, так и в отношении поведения. Более подробный биологический анализ, в частности генетический, исключает данную теорию. Все далеко не так просто. «Детскость», конечно, играет определенную роль, но только ею все не ограничивается. Сегодня мы только начинаем понимать взаимосвязи между нашими генами, гормонами и окружающей средой, в том числе другими видами. И тем не менее, возможно, все изменения, составляющие «синдром одомашнивания», – поведенческие, физиологические и анатомические – в различных одомашненных видах что-то объединяет. Это «что-то» – определенная популяция клеток эмбриона, которые в дальнейшем дают начало различным клеткам и тканям организма, от клеток надпочечников до синтезирующих пигмент клеток кожи, частей лицевого скелета и даже зубов. Различные варианты развития этих эмбриональных клеток, которые называются клетками нервного гребня, практически идеально совпадают со всеми признаками синдрома одомашнивания. Если нужно предсказать, какие последствия вызовет дефект одного-двух генов в клетках нервного гребня, логичнее всего предположить, что это повлияет на определенные гормоны и черты поведения, форму лица и размер зубов, а также вызовет любопытные изменения в пигментации кожи. Пока это только гипотеза, однако многообещающая: предсказания, сделанные с ее помощью, могут быть проверены опытным путем. У эмбрионов одомашненных животных должно быть меньшее число клеток нервного гребня. И если удастся выявить мутации, связанные с одомашниванием, которые затрагивают клетки нервного гребня, то можно будет объяснить сам синдром одомашнивания – а также почему у разных млекопитающих под влиянием одомашнивания проявляются сходные изменения. Время и новые исследования покажут, справедливы ли догадки ученых.

Философ XVIII века Жан-Жак Руссо считал цивилизованного человека в некоторой степени «дегенератом»: бледная, вялая тень благородно-дикого предка. Однако философы-гуманисты рассматривали «одомашнивание» как положительное явление, которое отдаляет человека от первоначального состояния дикаря. Вопрос о самоодомашнивании человека стали интерпретировать с политической и моральной точек зрения. Такое злоупотребление идеями биологии всегда имело место, но у эволюции отсутствует нравственная сторона. То, что происходит, происходит потому, что естественный отбор оставляет те адаптации, которые полезны именно в этот момент именно в этих природных условиях, и отсеивает остальные. То, что было хорошо для наших предков, сегодня может быть не так уж полезно для нас. С моральной точки зрения наши предки были не лучше и не хуже нас. Люди научились лучше сосуществовать в обществе просто потому, что это практично, а не из высших нравственных принципов. Мы же не будем утверждать, что собака морально превосходит волка, корова – тура, а культурная пшеница – родственные ей дикие злаки.

Физические изменения, постепенно происходившие с людьми, которые, похоже, отражают тенденции к снижению агрессии и увеличению толерантности, соответствуют тому, что мы наблюдаем у домашних животных, но также согласуются с различиями, существующими между дикими видами. Например, бонобо – родственники шимпанзе, однако они менее агрессивны и более игривы. Помимо этого, они развиваются медленнее, чем шимпанзе: малыши бонобо менее пугливы и более зависимы от матери. У бонобо разница в форме черепа и размере клыков у особей мужского и женского пола меньше, чем у шимпанзе. Данные анатомические изменения, вероятно, появились как случайные, побочные эффекты отбора по признаку общительности, как это наблюдалось у серебристо-черных лисиц. По всей видимости, процесс, подобный «самоодомашниванию», – весьма распространенное явление в эволюции млекопитающих, по крайней мере тогда, когда бо́льшая социальная терпимость способствует «эволюционному успеху».

Хотя некоторые философы считали, что «самоодомашнивание» человека в некоторой степени представляет собой отход от общих правил эволюции, и в частности естественного отбора, наличие сходного набора характеристик у других – неодомашненных животных – указывает на обратное. Естественный отбор все еще активно действует, даже когда это положительный отбор по просоциальному, неагрессивному и кооперативному поведению. И вновь человек – не исключение, хотя нам так часто хочется им быть. Приходится играть по общим правилам.

Что касается одомашненных нами животных, возможно, нам просто очень повезло: мы использовали природный потенциал, приручив эти виды, обеспечив себе надежных союзников. Этот потенциал к приручению может быть сильнее выражен у одних животных по сравнению с другими, в зависимости от того, как развивалось сообщество этих животных и как складывались их взаимоотношения с представителями других видов: вероятно, поэтому оказалось проще одомашнить волка, чем росомаху, лошадь, чем зебру. Что касается человека – мы всегда были готовы к самоодомашниванию. Человекообразные обезьяны – существа социальные. Люди успешнее жили в тесных сообществах, в которых становились еще более общительными. Остановить этот процесс было нельзя. И быть юными, по-щенячьи игривыми и по-детски доверчивыми нам удается лучше, чем кому-либо. С наступлением неолита, когда появилась возможность прокормить растущие человеческие популяции, наши предки сформировали новую среду обитания, в которой они процветали. По мере увеличения населения, когда люди стали жить в еще более тесном соседстве, отбор по признаку социальной терпимости должен был ужесточиться. Обитатели Чаталхёюка жили буквально на головах друг у друга, в небольшой цитадели с домами из сырцового кирпича. Сегодня мы можем жить в огромных, густонаселенных городах исключительно благодаря этой терпимости, благодаря тому, что мы сами себя приручили. Но, конечно, мы изменили не только нашу среду обитания.

Наследие неолита

Человек оказывает колоссальное воздействие на физическую среду, не только локально, но и в мировом масштабе. Обычно считается, что антропогенное – вызванное деятельностью человека – изменение климата началось во время промышленной революции XVIII–XIX веков. С тех пор мы без остановки сжигаем ископаемое топливо во всевозрастающих объемах, что приводит к росту концентрации углекислого газа в атмосфере и нагреванию планеты. Но на самом деле человек начал влиять на климат на планете значительно раньше – еще в эпоху неолита. Керны антарктического льда прекрасно отражают изменение содержания углекислого газа и метана в атмосфере, и за последние 400 000 лет колебания концентраций этих газов в основном соответствовали естественным циклам. Однако затем картина изменилась: 8000 лет назад в отношении углекислого газа и 5000 лет назад – метана. Концентрация этих газов стала увеличиваться, хотя должна была бы падать. Этот период совпадает с началом неолита в Западной и Восточной Азии, а также с распространением и интенсификацией сельского хозяйства. Переход от охоты и собирательства к скотоводству и земледелию оказал значительное влияние на окружающую среду: леса вырубались для распашки полей, и в атмосферу попадало огромное количество углекислого газа. Возможно, именно это затормозило наступление ледника, который уже начал спускаться в Северное полушарие. В период относительной климатической стабильности росли и процветали цивилизации. Но сейчас, несомненно, мы зашли слишком далеко – человек не просто влияет на климат планеты, но постоянно испытывает его на прочность, не понимая до конца отдаленных последствий собственных действий. Представьте теперь, если несколько тысяч человек, вооруженных каменными орудиями, смогли ненамеренно вызвать достаточное потепление климата, чтобы отодвинуть наступление ледникового периода, то какой урон могут нанести планете более семи миллиардов человек?

Антропогенное изменение климата представляет очевидную и актуальную угрозу, причем не только для нас, но и для других видов. Но помимо растущей необходимости сократить выбросы углекислого газа, перед человечеством стоит еще одна задача – накормить все население Земли. А ее население не перестает расти. До наступления неолита на планете обитали несколько миллионов человек, не более. Появление сельского хозяйства способствовало резкому росту населения, и уже тысячу лет назад на планете было 300 000 миллионов людей. А к 1800 году численность людей увеличилась до миллиарда.

В течение XX века население планеты стремительно выросло с 1,6 до 6 миллиардов. Производство продовольственных товаров оказалось недостаточным, и на помощь пришла Зеленая революция. С 1965 по 1985 год средний урожай зерна увеличился более чем на 50 %. Наибольший темп демографического роста был отмечен в 1960-х годах, сейчас он пошел на спад, и, по прогнозам, к середине XXI века рост остановится и население планеты составит 9 миллиардов. Это значит, что к 2050 году нам нужно иметь возможность накормить на миллиард ртов больше. Этой мысли вполне достаточно, чтобы вызвать легкую мальтузианскую панику.

Похоже, назрела необходимость новой Зеленой революции, но проблема в том, что и в первом случае она оказалась не лучшим решением: за повышение производительности пришлось заплатить немалую цену. Честно говоря, сегодня сельское хозяйство еще более энергозатратно и зависит от ископаемого топлива больше, чем до этой не такой уж «зеленой революции». Примерно треть всех мировых выбросов углекислого газа приходится именно на сельское хозяйство, причина – вырубка тропических лесов, выбросы метана, образующегося в результате жизнедеятельности домашнего скота, а также выделяемого микробами на заливных рисовых полях, и оксид азота, накапливающийся в почве из-за применения удобрений. И это далеко не полный список проблем: удорожание семян и растущий упор на монокультуры и товарные культуры угрожает мелким фермерам. Более того, интенсивное применение агрохимикатов наносит урон дикой природе и здоровью человека. Изменение в способах обработки почвы и использование пестицидов сократило популяции насекомых в десятки раз. Ущерб окружающей среде и здоровью человека от загрязнения азотом из удобрений превышает, по некоторым оценкам, доходы от сельского хозяйства. Но, что крайне важно, увеличив темпы производства, Зеленая революция так и не решила проблему голода. Тут-то и начинается невероятная путаница, и уже не отличить общественные интересы от политических, ведь человечество уже производит достаточно продуктов питания, чтобы накормить всех, но не в тех регионах, где это жизненно необходимо, или по несправедливой цене. Международная торговля продовольственными товарами приносит прибыль постоянно расширяющимся и набирающим мощь корпорациям, но не может обеспечить едой тех, кто в ней так нуждается. В последнее время значительно выросла площадь земель, переданных под сельскохозяйственные угодья, но они в основном используются, чтобы производить мясо, растительное масло, сахар, какао и кофе для богатых стран. Помимо прочего, мы просто выбрасываем невероятное количество еды – до трети от всего объема произведенной продукции. А в то же самое время беднейшие люди планеты – как в развивающихся, так и в развитых странах – по-прежнему не имеют доступа к нужным питательным веществам. Иными словами, мировая продовольственная система нуждается в серьезном пересмотре, если мы все еще надеемся прокормить весь земной шар.

Причем маловероятно, что решение глобальной проблемы голода состоит в увеличении масштабного коммерческого производства – компании и так уже производят больше, чем мы потребляем. Около 90 % всех хозяйств мира – менее 2 гектаров по площади, поэтому поддержка мелких фермерских хозяйств для улучшения их производительности имеет огромное значение для обеспечения продовольственной безопасности. Если мы продолжим гнаться лишь за большим урожаем, то столкнемся с дополнительными проблемами: резким повышением затрат на электроэнергию, увеличением выбросов углекислого газа, уничтожением ареалов видов и сокращением биоразнообразия, загрязнением источников воды. Экологи заявляют, что лучший способ добиться прогресса в этой области – не интенсификация сельского хозяйства и не активное использование агрохимикатов, а применение устойчивых «агроэкологических» методов, способствующих сохранению качества почв и воды, а также размножению опылителей, которых мы старательно травим. Пчелы нужны нам, и гораздо больше, чем мы – им.

Использование генетической модификации может частично решить проблему. На примере «золотого риса» мы убедились в том, что базовый продукт питания может стать ценнейшим источником жизненно важного витамина. Сейчас мы обладаем инструментами для создания культур, способных лучше поглощать питательные вещества из почвы, а также эффективно противостоять засухе и болезням. Возможно, скоро мы сможем также разводить устойчивых к гриппу кур и свиней. Награда за труды генетиков многообещающая: еще один шаг к продовольственной безопасности, но эта технология по-прежнему остается предметом горячих споров.

Пересадка частей одного организма другому – включая трансплантацию органов людям – всегда вызывала ужас. В прошлом даже прививка плодовых деревьев встречала некоторые этические возражения. Библейский закон, представленный в Талмуде (III в. до н.э.), однозначно запрещает скрещивать различные виды деревьев: «Яблоня и “хазрарь”, персики и миндаль, зизиф и жостер, хотя и похожи друг на друга, однако составляют взаимно килаим»[60]. Помимо этого, существовал запрет на скрещивание разных животных. Судя по всему, еще в древности люди обеспокоились возможными последствиями нарушения границ видов и кое-где не позволяли даже прививать растения. В XVI веке ботаник Жан Рюэль называл прививку insitione adulteries, то есть «навязанная неверность». А Джонни Эпплсид Чепман[61] – известный тем, что перевез целые лодки, нагруженные яблочными семечками, чтобы основать яблочные питомники на территории фронтира[62] в Северной Америке начала XIX века, – также восставал против такой практики. Ему часто приписывают следующие слова: «Таким образом можно улучшить яблоки, но это только человеческая хитрость, и обрезать так деревья – грех. Правильнее будет выбирать хорошие семена и сеять их в добрую почву, Бог один может улучшить яблоки». Отголоски этих сомнений прошлого мы находим в позиции нынешних противников генетической модификации, которая по сути своей представляет собой прививку, только на молекулярном уровне.

Довольно легко попасть в ловушку представлений о том, что виды растений и животных неизменны и неприкосновенны. В течение своего короткого века человеку не удается заметить, как со временем один вид эволюционирует в другой, что только укрепляет уверенность в правильности этой теории. Но виды конечно же не неизменны. Этому нас учит эволюция: палеонтологическая летопись, строение живущих ныне организмов и их ДНК наглядно это демонстрируют. Помимо этого, иногда мы можем наблюдать изменения, происходящие в течение нашей недолгой жизни или даже за более короткий срок. Так, бактерии размножаются и эволюционируют с огромной скоростью. Появление и распространение устойчивости к воздействию антибиотиков у бактерий – яркий пример быстрого, недавнего – и вызывающего огромную тревогу – эволюционного изменения. Однако эволюционные изменения «в реальном времени» можно наблюдать и у животных, особенно там, где кардинальным образом изменилась среда обитания, а также по результатам селекционного разведения. Эксперименты, подобные тем, что Д. К. Беляев ставил с приручением лисиц, демонстрируют, насколько быстрыми могут быть эти изменения. Вспомним и Чарлза Дарвина, который в «Происхождении видов» описывал изменчивость и вариации под влиянием одомашнивания как раз потому, что это служило доказательством существования изменчивости видов, с которой каждый был знаком. Представив результаты действия искусственного отбора, Дарвин далее мог перейти к рассказу о том, как удивительные природные процессы могут достичь такого же эффекта, как вмешательство человека, – как мог действовать естественный отбор, чтобы создать все многообразие жизни на планете.

Каждый вид постоянно изменяется. Даже в отсутствие новых мутаций частота встречаемости конкретного гена в популяции не остается постоянной благодаря дрейфу генов и естественному отбору, а также за счет включения в геном ДНК других видов. Это сложное взаимодействие между представителями вида и их средой обитания, при этом некоторые преуспевают больше, чем другие. При появлении мутаций открываются дополнительные возможности, хотя мутации – далеко не единственный источник новизны. Так, половое размножение, при котором происходит перетасовка ДНК (при формировании гамет), а также создание новых комбинаций генов при сочетании отцовских и материнских хромосом в оплодотворенной яйцеклетке, также служит источником изменчивости – на основе уже существующего генетического материала. Помимо прочего, определенное давление оказывает меняющаяся среда обитания. Ведь среда не ограничивается физическими условиями существования, она также имеет биологическую характеристику, поскольку включает в себя все остальные виды, с которыми взаимодействует организм.

Посредством изменения биологической и физической среды обитания видов человек в течение столетий оказывал влияние на одомашненные им виды. Мы способствовали их перемещению по планете. Мы выбирали им партнеров для спаривания. Мы защищали их от хищников и обеспечивали им достаточный корм. Мы значительно изменили их ДНК, но все способы, применявшиеся нами ранее (за исключением радиационного излучения), предполагали опосредованное вмешательство в геном. В отличие от них технология редактирования генов позволяет изменять нужные гены напрямую.

Открывшаяся человечеству недавно гибридная природа такого значительного числа видов, включая нас с вами – и наших прирученных союзников, – стала настоящим откровением. Даже генетиков удивило, насколько проницаемы «границы видов». Несомненно, данная информация позволяет рассматривать вопрос об этичности «пересадки» генов от одного вида другому в новом контексте.

И действительно, в рядах Зеленого движения, по-видимому, намечается переход от полного неприятия генетической модификации к рассмотрению возможности использования технологии как полезного и «экологичного» инструмента. Так, Тони Джунипер, специалист по охране окружающей среды и бывший директор «Друзей Земли», публично признал потенциал генетической модификации. В марте 2017 года в эфире программы «Today»[63] на канале BBC Radio 4 он осторожно высказался в поддержку данной технологии, упомянув потенциал метода редактирования генов для «ускорения процесса селективного разведения», способствующего распространению полезных аллелей генов внутри вида. Но Джунипер не отвергал вероятность и потенциальную пользу создания трансгенных организмов путем межвидовых «пересадок» генов. «Можно извлекать гены у диких родственников культурных растений, – рассказал Джунипер, – и… переносить в культурные сорта, используя их более продуктивно… для разрешения различных проблем, вызванных изменением климата, разрушением почвы и недостатком влаги». Некоторые даже стали говорить об «органических ГМО». Это будет невероятный поворот судьбы, если именно генетическая модификация станет частью новой, поистине Зеленой революции.

Однако этические соображения, связанные с генетической модификацией, не ограничиваются одними лишь потенциальными биологическими проблемами. Остаются вопросы: кто применяет данную технологию и кто получает от этого прибыль? Также присутствуют определенные опасения относительно потери продовольственной независимости и навязывания новой технологии тем, кто в ней не заинтересован или не нуждается. С одной стороны, устойчивый к насекомым-вредителям Bt-баклажан и обогащенный витаминами «золотой рис» могут стать настоящей подмогой бедным мелким фермерам. Если препятствовать их доступу к новым возможностям – особенно без учета мнения самих фермеров и их сообществ, – то это просто приведет к сохранению статус-кво: богатые страны Северного полушария будут по-прежнему единственными, кто получит выгоду от применения новых технологий. В таком случае более справедливо дать бедным фермерам возможность самим сделать выбор, лишь ознакомив их со всеми за и против.

Генетики из Рослинского института – исследовательская работа которых связана с редактированием генов кур – не заинтересованы в том, чтобы убеждать кого-то принять новую технологию, но им хочется, чтобы общественность была хорошо проинформирована и могла самостоятельно принимать ответственные решения. Эти люди совсем не стремятся представить генетическую модификацию как панацею от всех проблем, они не делают из новой технологии культа. Мне кажется, именно в этом и состоит важное отличие университетской науки и технологии, по сравнению с исследованиями, спонсируемыми частными компаниями. В университетах нет места корыстным интересам. Здесь большая часть ученых посвящают себя науке, поскольку считают, что их работа идет на пользу человечеству; они всегда самокритичны, скромны и не склонны к преувеличению своих достоинств, даже когда спонсоры открыто предлагают им это делать. Я уверена, что такая ситуация невероятно раздражает всех руководителей высших учебных заведений, которые обладают предпринимательским складом ума и более заинтересованы в получении прибыли, но именно такое отношение к науке нам необходимо. Финансируемые государством ученые не должны стремиться к увеличению доходов. Они должны иметь возможность следовать свободно за своим любопытством и исследовать возможности, способные принести пользу всему человечеству.

Ни один из генетиков, с которыми мне довелось пообщаться, не пытался убедить меня, что генетическая модификация – универсальное решение всех проблем, тем не менее они видят в этой технологии потенциал для полезного применения и готовы работать вместе с фермерами из развивающихся стран, чтобы вместе открыть этот потенциал. Майк Макгру из Рослинского института с энтузиазмом рассказывал о возможности применения редактирования генов для сохранения видов, но он так же взволнованно отзывался об одном из своих проектов в Африке, спонсируемом Фондом Билла и Мелинды Гейтс и направленном на улучшение поголовья кур в сложных условиях среды. Майк также выразил свое убеждение в том, что технология генетической модификации не должна разрабатываться в тайне, напротив, при таких исследованиях необходимо активно взаимодействовать с обществом. Он поведал мне еще об одном своем проекте: попытке сделать молочных коров устойчивыми к паразитическому заболеванию трипаносомозу, распространенному в Африке, посредством пересаживания корове гена другого животного. «Нужно заранее объяснять людям, что мы собираемся делать, чтобы понять, согласны ли они… нельзя просто навязывать собственные ценности другим культурам».

Самая большая проблема, связанная с новой технологией, – это продовольственная независимость. Ведь сельское хозяйство – это не просто производство продуктов питания, но также источник власти и доходов, и все они сконцентрированы на севере. Существует риск, что новые генно-модифицированные сорта – при всей их урожайности, крепости и устойчивости к заболеваниям – только укрепят то неравенство, что уже существует в мировой продовольственной системе, а мелкие фермеры снова останутся у разбитого корыта. Первое поколение генно-модифицированных культур, например соя Roundup Ready, устойчивая к воздействию гербицида «Раундап», не представляло значительного интереса для бедных стран, однако второе поколение, в отсутствие должного контроля, может отобрать у небогатых фермеров всего мира власть и возможность принимать решения.

Традиционно – по крайней мере, в соответствии с традициями последних нескольких сотен лет – фермеры считались конечными пользователями знаний, а не их создателями. Совсем не так было в начале неолита, да и сегодня в реальности, на поле ситуация совсем иная, будь то рисовые террасы Луншэна или сады и луга Англии. Фермеры не перестают быть изобретателями, они постоянно пробуют новые возможности на практике, и именно они лучше, чем кто бы то ни было, знают свою землю. Исследовательские проекты с участием фермеров с самого начала приносят доход, и фермеры, в свою очередь, гораздо больше заинтересованы в применении тех инноваций, в разработке которых они сами принимали участие. Специалисты по развитию предполагают, что сама система требует коренного пересмотра: инициатива должна поступать с низов и поддерживаться на государственном и международном уровнях, а не навязываться сверху политиками, торговыми соглашениями и правилами, как это делается сейчас.

Подводя итог, мы имеем дело с очень сложной, запутанной, неоднозначной проблемой. Человечество должно придумать способ производить достаточное количество еды там, где это необходимо, адаптируясь к изменению климата и стараясь не ухудшить ситуацию, при этом не забывая о сохранении экосистем и улучшении условий жизни бедных фермеров. Какие бы решения мы ни выбрали, необходимо искать комплексный подход к ситуации. Нам нужна интегрированная, всеобъемлющая стратегия, позволяющая тщательно просчитывать доходы и расходы как на местном, так и на глобальном уровне. Если мы хотим научиться принимать разумные решения ради себя, ради тех, кого мы приручили, и ради диких видов, то нам придется отказаться от противопоставлений и догм. Нельзя рассматривать данный вопрос однобоко: ЛИБО промышленное интенсивное сельское хозяйство, ЛИБО экологически безопасное мелкое производство; ЛИБО использование агрохимикатов, ЛИБО органическое земледелие; ЛИБО создание новых, генетически модифицированных сортов и пород, ЛИБО сохранение существующих. И в каждом случае решение будет свое.

Итак, существует и мировое производство продовольствия, и продовольственная безопасность. Если бы не одно но: проблема остается без решения. Слишком много людей в мире умирают от голода. Нам нужно быстро найти выход из сложившейся ситуации. И если эта задача кажется вам недостаточно серьезной – то как насчет всей остальной жизни на нашей планете? Как насчет видов, которые мы не приручили, – что скажете о дикой природе? Ведь реальное наследие неолита в масштабах планеты заключается не в том, что мы, люди, теперь умеем выживать и процветать, а в том, как эта революция повлияла на остальные виды живой природы – те, которые мы не одомашнили.

Дикая природа

Помню, как десять лет назад мы пролетали на Малайзией, и я с болью и ужасом наблюдала с высоты, каковы масштабы вырубки леса. Холмы и долины теперь были совершенно очищены от покрова древнего тропического леса, а следы бульдозеров образовывали странные рельефные рисунки, похожие на розовые отпечатки огромных пальцев. Там, где земля снова зеленела, растения были собраны в аккуратные ряды – саженцы масличной пальмы. Монокультура занимала обширное пространство, заполняя его правильными узорами рекламно-зеленого цвета. Малайзиец, с которым мы делали съемку, был связан с производством пальмового масла, и я осторожно поделилась с ним своими переживаниями. «Но ведь сами уже давно истребили все леса у себя на островах, – ответил он. – Не вам нас учить».

В настоящий момент человечество использует ресурсы биосферы практически до предела. Около 40 % суши занято пахотными землями, и, по мере роста населения и спроса на продукты питания, сколько еще земли пойдет под сельскохозяйственные нужды, под распашку или для выпаса бесчисленных стад домашнего скота? Возможно ли производить необходимое нам количество пищи, сохраняя при этом биологическое разнообразие и поистине дикую природу?

Домашний скот – в особенности крупные млекопитающие, такие как коровы, овцы и буйволы, – это тяжелое бремя для нашей планеты. На ней живет 7 миллиардов человек и около 20 миллиардов голов скота. Сегодня мы отдаем до трети всех возделываемых культур на корм скоту. Все больший объем урожая зерновых превращается в фураж для животных – странная тенденция, в связи с которой потребность нашей пищевой промышленности в электроэнергии только растет. Можно, конечно, перестать есть мясо. По крайней мере, отказаться от говядины зернового откорма и выбирать говядину травяного откорма или же перейти на курятину, для производства которой требуется меньше затрат электроэнергии. Таким образом, благодаря подобным изменениям можно было бы сделать продовольственную систему более эффективной – без дополнительной интенсификации производства и без дополнительных затрат электроэнергии и химикатов. Но, может быть, лучше задуматься, целесообразно ли вообще продолжать разводить домашний скот? Стоит ли нам, как предлагается в докладе Программы ООН по окружающей среде, всем стать вегетарианцами?

Домашний скот обвиняют – и справедливо – в целом ряде экологических проблем, однако не всегда домашние животные наносят ущерб окружающей среде. Иногда скотоводство помогает добывать ресурсы из земель, непригодных для земледелия, таким образом, для выпаса животных не используются плодородные пахотные территории. С другой стороны, выпас скота может привести к катастрофическим последствиям. Писатель и активный защитник окружающей среды Джордж Монбио потрясающе точно охарактеризовал состояние пастбищных земель Великобритании как «потерпевшие овцекрушение». Но не всегда последствия скотоводства так разрушительны, достаточно производить выпас животных правильно, чтобы сохранять такие экосистемы, как луга, открытыми. Из-за утраты значительной части мегафауны плейстоцена в конце ледникового периода наш домашний скот занял место этих гигантов и теперь, поедая и вытаптывая траву, помогает поддерживать сообщества тех животных и растений, которые предпочитают более открытую среду обитания. В системах смешанного сельского хозяйства скот также способствует возвращению в кругооборот извлеченных из почвы питательных веществ за счет удобрения навозом. И, что крайне важно, домашний скот снабжает человечество белком и другими питательными веществами, потребность в которых одни растения обеспечить не способны, особенно в развивающихся странах. Вторичные продукты, например кожа и шерсть, также имеют большое значение, более того, домашний скот по-прежнему используют в качестве тягловой силы и транспорта в регионах с более низким уровнем механизации сельского хозяйства. Наконец, не стоит забывать про обязательства, которые отражены в «древнем договоре» между людьми и одомашненными ими животными; культурную ценность этого союза сложно измерить, однако она ярко отражена в наших легендах и мифах, которые так близки и понятны каждому.

Нам нужно более внимательно следить за тем, как домашние животные вписываются в концепцию сельского хозяйства будущего. Это ключевой вопрос для всего человеческого общества, и он требует серьезного размышления о значимости, которую для нас имеют те или иные факторы: например, снижение объемов выбросов углекислого газа либо улучшение состояния почв или сохранение открытых ландшафтов. Промышленные системы могут быть высокоэффективными, но они подразумевают огромные расстояния «от поля до стола» для животных кормов, а также вызывают дополнительные вопросы относительно благополучия самих животных. Канадский почвовед и биолог Генри Янцен предлагает рассматривать отдельно каждый район, взвешивая все за и против и спрашивая себя: «Как сюда вписывается домашний скот?» Иногда придется ответить: никак. Но иногда разведение овец, коз или коров – наших древних союзников – на определенной территории может приносить значительную пользу, и люди смогут минимизировать экологический стресс, при этом не отказываясь от преимуществ, которые нам предлагают наши парнокопытные друзья. Разведение скота непосредственно на земле способно оказаться более выгодным как для самих животных, так и для экосистем, с которыми они взаимодействуют.

Но сколько именно места мы можем позволить себе отдать под фермы? Ответ на этот вопрос зависит в основном от того, хотим ли сделать сельскохозяйственное производство максимально продуктивным и одновременно гуманным или же стремимся при организации своей деятельности прежде всего учесть интересы окружающей среды. Применение интенсивного, экономного подхода означает смирение с потерей всех тех диких видов, что населяют наши поля, зато, сфокусировав усилия на продуктивности сельского хозяйства, мы смогли бы сохранить большую часть дикой природы нетронутой. На первый взгляд такая стратегия представляется разумной: если мы оградим все сельскохозяйственные земли забором и постараемся внутри его пределов добиться максимальной продуктивности, то мы оставим огромное пространство для дикой природы. Однако экологи утверждают, что в реальном мире это неосуществимо. Дикие виды невозможно запереть в естественной среде в изолированных зонах. Дикая природа – от пчел до птиц и медведей – обычно лучше себя чувствует в системе связанных охраняемых ландшафтов, в полуестественной среде обитания или на управляемых территориях. Так, в Великобритании на биоразнообразие серьезно повлияла интенсификация сельского хозяйства, начатая в 1960-х годах. Необходимы экологически безопасные хозяйства, которые также играют роль связующего звена, поскольку традиционная живая изгородь, отделяющая ферму от внешнего мира, формирует необходимые коридоры, связывающие между собой участки дикой природы. Органическое земледелие, на которое сегодня приходится всего лишь 1 % всего сельского хозяйства мира, способствует сохранению биоразнообразия дикой природы, при этом может по эффективности сравниться с традиционными методами земледелия и приносить гораздо большую выгоду. Данный вариант представляется наиболее привлекательным, однако для того, чтобы обеспечить продовольственную и экологическую безопасность, придется применять целый ряд различных методов, в зависимости от места. Сегодня по-прежнему продолжаются споры между сторонниками совместного землепользования и экономного землепользования. Выбирать только «или… или» бесполезно, поскольку экосистемы имеют значительно более сложное строение. И снова мы сталкиваемся с вопросом, ответ на который нужно искать на местном уровне, внимательно изучая сообщества животных и растений, оценивая в каждом случае возможности и трудности.

Помимо этого, экономика требует от нас немедленно обеспечить защиту диким видам и их среде обитания – от этого зависит само будущее сельского хозяйства. Каждый раз в процессе одомашнивания человек экспериментировал с генетическим разнообразием, существовавшим у предков будущих домашних видов. В ДНК прирученных нами видов часто хранятся следы прохождения популяций через «бутылочное горлышко», иногда сопряженного с первичным одомашниванием, но также связанного с действием селекции, в течение последних нескольких веков сосредоточенной на выведении разновидностей, которые мы выращиваем сегодня. Зеленая революция еще больше сократила границы разнообразия, сузив внимание селекционеров до небольшого набора наиболее продуктивных пород и сортов. И это, казалось бы, разумное решение на самом деле представляет серьезную угрозу всем существующим системам производства продовольствия. Гарантированное будущее любой экосистемы, любого вида заключается в имеющемся разнообразии и изменчивости. Это доказывает сама история жизни на Земле. Если мы будем слишком сильно ограничивать виды, то мы значительно уменьшим их способность адаптироваться к будущим переменам: появлению новых патогенов, а также изменению физической среды обитания. Ирландский картофельный голод ярко продемонстрировал, насколько разрушительными последствиями может обернуться такой подход. Дикие родственники одомашненных нами животных и растений – настоящий кладезь генетической и фенотипической изменчивости. Изучение процесса доместикации, знакомство с дикими родственниками наших одомашненных видов – не просто любопытное занятие с точки зрения истории и теории. Эти знания и эти дикие виды очень важны для современных программ разведения растений и животных, а также для будущего тех, кого мы уже сделали своими союзниками. И мы должны сохранить доступ к этой сокровищнице дикой природы, хотя бы руководствуясь собственными эгоистическими причинами. То, что хорошо для диких видов, – хорошо и для нас. Ведь мы играем в одну игру: эволюция и выживание. Наша собственная судьба неразрывно связана с судьбами других видов.

На генетическом уровне диким растениям и животным угрожает присутствие наших домашних видов. Различия между дикими и домашними видами, естественным и антропогенным ландшафтом слишком размыты. Гены одомашненных видов уже проникли – и всегда проникали – из наших садов в дикую природу. И мы до конца не представляем, чем может обернуться для диких видов такая интрогрессия генов одомашненных видов. Возможно, их отбракует естественный отбор – может быть, это даже уже произошло; но если эти новые гены окажутся полезными, то они закрепятся в диких геномах. Недавние исследования продемонстрировали, что ДНК многих популярных сортов яблок уже присутствуют в геномах диких яблок. Это может в дальнейшем существенно повлиять на эволюцию последних – а также, вероятно, сократить потенциал их применения для улучшения культурных сортов. И даже самое строгое регулирование не способно помешать ДНК генно-модифицированных организмов «просочиться» в геномы диких видов.

Тесная генетическая связь между нашими домашними видами и их дикими родственниками напоминает нам о том, в какой сложной системе взаимоотношений мы с вами существуем. Одомашненные нами растения и животные не «покинули природу» – они все еще ее неотъемлемая часть. И к нам это тоже относится. Несмотря на то что человек оказывает глубочайшее и широчайшее влияние на жизнь всей планеты, он по-прежнему представляет собой не более чем биологический феномен. По-хорошему, признание того, что мы тоже являемся частичкой природы, должно бы заставить нас серьезнее относиться к последствиям нашей деятельности для природы в целом и для других видов живых существ. Мы никогда не сможем существовать в изоляции от жизни других, однако нам по силам направить свое влияние в более положительное русло. И беспокойство за будущее сельского хозяйства – не единственная причина для защиты окружающей среды. Ведь мы прекрасно понимаем, какую угрозу биоразнообразию мы представляем как вид. На нас лежит моральное обязательство попытаться найти баланс между фундаментальной потребностью кормить и одевать человечество и необходимостью защищать наших соседей по планете, причем не только одомашненные виды, но и тех, кого мы не приручили.

Человек превратился в мощный эволюционный фактор планетарного масштаба; он способен создавать новые ландшафты, менять климат, взаимодействовать с другими видами в процессе коэволюции и способствовать глобальному распространению этих «привилегированных» растений и животных. В результате подобной деятельности – как и в результате естественного отбора посредством вмешательства человека – геномы одомашненных видов изменились после скрещивания с близкородственными дикими видами. Пусть яблоки до сих пор хранят память о своих азиатских предках в волшебных садах на склонах Тянь-Шаня, но генетически они больше сходны с европейскими яблоками-дичками. То же самое можно сказать и о свиньях, которые были одомашнены в Анатолии, но на начальных этапах распространения в Европе скрещивались с дикими кабанами, так что теперь «подпись» их митохондриальной ДНК – это «подпись» местных диких видов свиней. Подобным образом, пересекая степь с востока на запад, лошади обогащали свой геном материалом диких родственников. У коммерческих пород кур желтые лапы – эта особенность досталась птицам от серой джунглевой курицы, с которой их предки пересекались на юге Азии. Такие особенности происхождения, распространения и скрещивания создали на редкость сложные переплетения в родословных каждого из одомашненных видов, так что теперь ученым приходится долго ломать головы над разгадками. Попадание в геном одомашненных видов генов диких видов часто заставляет предполагать множественные источники происхождения. Но генетика тоже не стоит на месте: с переходом от анализа митохондриальной ДНК к полной расшифровке генома и с появлением возможности извлекать древние ДНК из найденных костных останков перед нами начала прорисовываться по-настоящему сложная и поразительная картина. Оказывается, и Николай Вавилов, и Чарлз Дарвин были правы. Как Вавилов и предсказывал, по-видимому, большинство одомашненных видов действительно имеют единственные обособленные географические центры происхождения. Но и Дарвин не ошибался, когда настаивал на вероятности того, что у каждого вида было множество различных предков, но не из-за наличия нескольких центров одомашнивания, а из-за гибридизации, происходившей во время расселения видов по планете. Даже у крупного рогатого скота, у которого, как предполагалось, должен был быть второй центр одомашнивания, родина зебу, скорее всего, был единственный первичный центр доместикации на Ближнем Востоке. Собаки, в отношении которых все также предполагали два источника происхождения в двух далеко отстоящих друг от друга евразийских центрах одомашнивания, вероятнее всего, оформились как домашний вид в одном месте. А вот свиньи, возможно, и составляют исключение из правил, поскольку имеющиеся данные указывают на два разных центра их доместикации на западе и на востоке Евразии.

Сегодня мы понимаем процесс одомашнивания значительно лучше, чем каких-то десять лет назад. Тогда границы, проведенные человеком между прирученными и дикими видами, были слишком прочными и непроницаемыми. Но, погружаясь в историю наших союзников, мы сумели пролить свет и на собственное происхождение. Мы, как и они, – гибриды. Перемещаясь по планете и осваивая новые ландшафты, мы скрещивались со своими «дикими» родственниками точно так же, как это делали лошади, коровы, куры, яблоки, пшеница и рис.

Теперь люди живут по всей планете – вместе с одомашненными ими видами они добились мирового господства. Очевидно, что эволюционный успех этих растений и животных во многом зависел от нас, в то время как успех других растений, которые мы не сеяли и не прививали, и животных, которых не разводили и не приручали, зависит исключительно от их способности выживать в мире, который значительным образом изменило наше присутствие, а также присутствие наших союзников. И мы должны помогать не только тем, кого приручили. Нам необходимо беречь неприрученную дикую природу – и сейчас эта задача важна, как никогда. Нельзя продолжать жить с убеждением, что мы можем существовать независимо от остальной природы; напротив, нужно учиться жить вместе с ней. По всей видимости, перед нами в этом веке стоит новая задача – научиться принимать свои взаимоотношения с другими, чтобы процветать в дикой природе, а не бороться с ней постоянно.

Я заканчиваю книгу – за окном на яблонях в моем саду появляются первые листочки. В этом году я довольно сильно подстригла деревья, обрезав много веток, чтобы было побольше яблок, а еще – чтобы они выглядели поопрятнее. После обрезки каждого дерева я отхожу, чтобы посмотреть на результат со стороны – как художник, пишущий картину, – проверяя уравновешенность композиции, прежде чем «откусить» следующую веточку. Все цветы осыпались, и на их месте образовались мелкие, круглые и твердые плоды. В течение нескольких месяцев, пока не уйдет летнее тепло, они будут наливаться соком, прежде чем их можно будет есть. Внизу, под деревьями, по краю аккуратно выкошенного газона – примулы склоняют к земле свои лимонно-желтые головки. Жужжат одинокие пчелы. Несколько черных бычков на поле за садом тянутся через ограду, чтобы пожевать побеги вьюнка. Крупный пестрый дятел возится в кроне одной из яблонь, простукивая клювом кору в поисках вкуснейших личинок. Вот они, границы между диким и домашним, ручным и неприрученным. Но в конце концов важно одно – этот сложный, но такой прекрасный мир.

Благодарности

Я невероятно, безумно благодарна множеству коллег и друзей, которые поделились своими знаниями, прочли черновой вариант этой книги и предложили свои идеи, мысли и поправки. Спасибо Адаму Балику, Хелен Сэнг и Майку Макгру из Рослинского института Эдинбурга за помощь с курами и генетикой; Иване Камильери за краткий урок испанского, который среди прочего открыл для меня тайну имени чудесной Зорриты![64]; Коллину Гроувзу, почетному профессору Австралийского национального университета, за его бесконечные знания по эволюции; Лоренсу Херсту из Университета Бата за сокровища генетики и внимательное прочтение рукописи (что скажете насчет пармезана из кобыльего молока?); Нику и Миранде Крестовникофф за прекрасные вечера за восейлом; Грегеру Ларсону из Университета Оксфорда (настоящему гуру одомашнивания!), Ифе Маклайсэт из Дублинского университета за помощь в обнаружении мутаций; Марку Паллену из Университета Восточной Англии и Робину Аллаби из Уорикского университета за помощь с окаменелостями; Адаму Резерфорду за разрешение проблем, своевременные предупреждения и, конечно, за доброжелательные насмешки; Крису Стрингеру и Йену Барнсу из Музея естественной истории за ответы на огромное число вопросов на фестивале наук в Челтнеме; Брайану Тернеру из Бирмингемского университета за удивительное внимание к самым мелким, буквально молекулярным подробностям и Кэтрин Уокер за свежайшую информацию. Все ошибки и недочеты в этой книге – моя, и только моя, вина.

Также выражаю благодарность моему самому замечательному редактору в издательстве Hatchinson Саре Ригби и моему невероятно внимательному корректору Саре Джейн Фордер. Спасибо моему литературному редактору Луиджи Бономи за постоянную поддержку и ободрение, спасибо всей чудесной команде Jo Sarsby Management, которые организуют турне для моей книги.

И еще спасибо Дэйву. Я знаю, ты твердо убежден, что все это было твоей задумкой, но это не так. Ну ладно, может быть – только совсем чуть-чуть.

Библиография

Собаки

Arendt, M. et al. (2016), ‘Diet adaptation in dog reflects spread of prehistoric agriculture’, Heredity, 117: 301–306.

Botigue, L. R. et al. (2016), ‘Ancient European dog genomes reveal continuity since the early Neolithic’, BioRxiv, doi.org/10.1101/068189.

Drake, A. G. et al. (2015), ‘3D morphometric analysis of fossil canid skulls contradicts the suggested domestication of dogs during the late Paleolithic’, Scientific Reports, 5: 8299.

Druzhkova, A. S. et al. (2013), ‘Ancient DNA analysis affirms the canid from Altai as a primitive dog’, PLOS ONE, 8: e57754.

Fan, Z. et al. (2016), ‘Worldwide patterns of genomic variation and admixture in gray wolves’, Genome Research, 26: 1-11.

Frantz, L. A. F. et al. (2016), ‘Genomic and archaeological evidence suggests a dual origin of domestic dogs’, Science, 352: 1228–1231.

Freedman, A. H. et al. (2014), ‘Genome sequencing highlights the dynamic early history of dogs’, PLOS Genetics, 10: e1004016.

Freedman, A. H. et al. (2016), ‘Demographically-based evaluation of genomic regions under selection in domestic dogs’, PLOS Genetics, 12: e1005851.

Geist, V. (2008), ‘When do wolves become dangerous to humans?’ www.wisconsinwolffacts.com/forms/geist_2008.pdf

Germonpre, M. et al. (2009), ‘Fossil dogs and wolves from Palaeolithic sites in Belgium, the Ukraine and Russia: osteometry, ancient DNA and stable isotopes’, Journal of Archaeological Science, 36: 473–490.

Hindrikson, M. et al. (2012), ‘Bucking the trend in wolf-dog hybridisation: first evidence from Europe of hybridisation between female dogs and male wolves’, PLOS ONE, 7: e46465.

Janssens, L. et al. (2016), ‘The morphology of the mandibular coronoid process does not indicate that Canis lupus chanco is the progenitor to dogs’, Zoomorphology, 135: 269–277.

Lindblad-Toh, K. et al. (2005), ‘Genome sequence, comparative analysis and haplotype structure of the domestic dog’, Nature, 438: 803–819.

Miklosi, A. & Topal, J. (2013), ‘What does it take to become “best friends”? Evolutionary changes in canine social competence’, Trends in Cognitive Sciences, 17: 287–294.

Morey, D. F. & Jeger, R. (2015), ‘Palaeolithic dogs: why sustained domestication then?’, Journal of Archaeological Science, 3: 420–428.

Ovodov, N. D. (2011), ‘A 33,000-year-old incipient dog from the Altai Mountains of Siberia: evidence of the earliest domestication disrupted by the last glacial maximum’. PLOS ONE6 (7): e22821.

Parker, H. G. et al. (2017), ‘Genomic analyses reveal the influence of geographic origin, migration and hybridization on modern dog breed development’, Cell Reports, 19: 697–708.

Reiter, T., Jagoda, E. & Capellini, T. D. (2016), ‘Dietary variation and evolution of gene copy number among dog breeds’, PLOS ONE, 11: e0148899.

Skoglund, P. et al. (2015), ‘Ancient wolf genome reveals an early divergence of domestic dog ancestors and admixture into high-latitude breeds’, Current Biology, 25: 1515–1519.

Thalmann, O. et al. (2013), ‘Complete mitochondrial genomes of ancient canids suggest a European origin of domestic dogs’, Science, 342: 871–874.

Trut, L. et al. (2009), ‘Animal evolution during domestication: the domesticated fox as a model’, Bioessays, 31: 349–360.

Пшеница

Allaby, R. G. (2015), ‘Barley domestication: the end of a central dogma?’, Genome Biology, 16: 176.

Brown, T. A. et al. (2008), ‘The complex origins of domesticated crops in the Fertile Crescent’, Trends in Ecology and Evolution, 24: 103–109.

Comai, L. (2005), ‘The advantages and disadvantages of being polyploid’, Nature Reviews Genetics, 6: 836–846.

Conneller, C. et al. (2013), ‘Substantial settlement in the European early Mesolithic: new research at Star Carr’, Antiquity, 86: 1004–1020.

Cunniff, J., Charles, M., Jones, G. & Osborne, C. P. (2010), ‘Was low atmospheric CO2 a limiting factor in the origin of agriculture?’, Environmental Archaeology, 15: 113–123.

Dickson, J. H. et al. (2000), ‘The omnivorous Tyrolean Iceman: colon contents (meat, cereals, pollen, moss and whipworm) and stable isotope analysis’, Phil. Trans. R. Soc. Lond. B, 355: 1843–1849.

Dietrich, O. et al. (2012), ‘The role of cult and feasting in the emergence of Neolithic communities. New evidence from Gobekli Tepe, south-eastern Turkey’, Antiquity, 86: 674–695.

Eitam, D. et al. (2015), ‘Experimental barley flour production in 12,500-year-old rock-cut mortars in south-western Asia’, PLOS ONE, 10: e0133306.

Fischer, A. (2003), ‘Exchange: artefacts, people and ideas on the move in Mesolithic Europe’, in Mesolithic on the Move, Larsson, L. et al. (eds) Oxbow Books, London.

Fuller, D. Q., Willcox, G. & Allaby, R. G. (2012), ‘Early agricultural pathways: moving outside the “core area” hypothesis in south-west Asia’, Journal of Experimental Botany, 63: 617–633.

Golan, G. et al. (2015), ‘Genetic evidence for differential selection of grain and embryo weight during wheat evolution under domestication’, Journal of Experimental Botany, 66: 5703–5711.

Killian, B. et al. (2007), ‘Molecular diversity at 18 loci in 321 wild and domesticate lines reveal no reduction of nucleotide diversity during Triticum monococcum (einkorn) domestication: implications for the origin of agriculture’, Molecular Biology and Evolution, 24: 2657–2668.

Maritime Archaeological Trust (Bouldnor Cliff): http://www.maritimearchaeologytrust.org/bouldnor

Momber, G. et al. (2011), ‘The Big Dig/Cover Story: Bouldnor Cliff’, British Archaeology, 121.

Pallen, M. (2015), ‘The story behind the paper: sedimentary DNA from a submerged site reveals wheat in the British Isles’ The Microbial Underground: https://blogs.warwick.ac.uk/microbialunderground/entry/the_story_ behind/

Zvelebil, M. (2006), ‘Mobility, contact and exchange in the Baltic Sea basin 6000–2000 BC’, Journal of Anthropological Archaeology, 25: 178–192.

Крупный рогатый скот

Ajmone-Marsan, P. et al. (2010), ‘On the origin of cattle: how aurochs became cattle and colonised the world’, Evolutionary Anthropology, 19: 148–157.

Greenfield, H. J. & Arnold, E. R. (2015), ‘“Go(a)t milk?” New perspectives on the zooarchaeological evidence for the earliest intensification of dairying in south-eastern Europe’, World Archaeology, 47: 792–818.

Manning, K. et al. (2015), ‘Size reduction in early European domestic cattle relates to intensification of Neolithic herding strategies’, PLOS ONE, 10: e0141873.

Meadows, W. C. (ed.), Through Indian Sign Language: The Fort Sill Ledgers of Hugh Lenox Scott and Iseeo, 1889–1897, University of Oklahoma Press, Oklahoma 2015.

Prummel, W. & Niekus, M. J. L. Th (2011), ‘Late Mesolithic hunting of a small female aurochs in the valley of the River Tjonger (the Netherlands) in the light of Mesolithic aurochs hunting in NW Europe’, Journal of Archaeological Science, 38: 1456–1467.

Roberts, Gordon: http://formby-footprints.co.uk/index.html

Salque, M. et al. (2013), ‘Earliest evidence for cheese-making in the sixth millennium BC in northern Europe’, Nature, 493: 522–525.

Singer, M.-H.S. & Gilbert, M. T. P. (2016), ‘The draft genome of extinct European aurochs and its implications for de-extinction’, Open Quaternary, 2: 1–9.

Taberlet, P. et al. (2011), ‘Conservation genetics of cattle, sheep and goats’, Comptes Rendus Biologies, 334: 247–254.

Upadhyay, M. R. et al. (2017), ‘Genetic origin, admixture and populations history of aurochs (Bos primigenius) and primitive European cattle’, Heredity, 118: 169–176.

Warinner, C. et al. (2014), ‘Direct evidence of milk consumption from ancient human dental calculus’, Scientific Reports, 4: 7104.

Кукуруза

Brandolini, A. & Brandolini, A. (2009), ‘Maize introduction, evolution and diffusion in Italy’, Maydica, 54: 233–242.

Desjardins, A. E. & McCarthy, S. A. (2004), ‘Milho, makka and yu mai: early journeys of Zea mays to Asia’: http://www.nal.usda.gov/research/maize/index.shtml

Doebley, J. (2004), ‘The genetics of maize evolution’, Annual Reviews of Genetics, 38: 37–59.

Gerard, J. & Johnson, T. (1633), The Herball or Generall Historie of Plantes, translated by Ollivander, H. & Thomas, H., Velluminous Press, London 2008.

Jones, E. (2006), ‘The Matthew of Bristol and the financiers of John Cabot’s 1497 voyage to North America’, English Historical Review, 121: 778–795.

Jones, E. T. (2008), ‘Alwyn Ruddock: “John Cabot and the Discovery of America”’, Historical Research, 81: 224–254.

Matsuoka, Y. et al. (2002), ‘A single domestication for maize shown by multilocus microsatellite genotyping’, PNAS, 99: 6080–6084.

Mir, C. et al. (2013), ‘Out of America: tracing the genetic footprints of the global diffusion of maize’, Theoretical and Applied Genetics, 126: 2671–2682.

Piperno, D. R. et al. (2009), ‘Starch grain and phytolith evidence for early ninth millennium BP maize from the Central Balsas River Valley, Mexico’, PNAS, 106: 5019–5024.

Piperno, D. R. (2015), ‘Teosinte before domestication: experimental study of growth and phenotypic variability in late Pleistocene and early Holocene environments’, Quaternary International, 363: 65–77.

Rebourg, C. et al. (2003), ‘Maize introduction into Europe: the history reviewed in the light of molecular data’, Theoretical and Applied Genetics, 106: 895–903.

Tenaillon, M. I. & Charcosset, A. (2011), ‘A European perspective on maize history’, Comptes Rendus Biologies, 334: 221–228.

van Heerwarden, J. et al. (2011), ‘Genetic signals of origin, spread and introgression in a large sample of maize landraces’, PNAS, 108: 1088–1092.

Картофель

Ames, M. & Spooner, D. M. (2008), ‘DNA from herbarium specimens settles a controversy about the origins of the European potato’, American Journal of Botany, 95: 252–257.

De Jong, H. (2016), ‘Impact of the potato on society’, American Journal of Potato Research, 93: 415–429.

Dillehay, T. D. et al. (2008), ‘Monte Verde: seaweed, food, medicine and the peopling of South America’, Science, 320: 784–786.

Hardy et al. (2015), ‘The importance of dietary carbohydrate in human evolution’, Quarterly Review of Biology, 90: 251–268.

Marlowe, F. W. & Berbescue, J. C. (2009), ‘Tubers as fallback foods and their impact on Hadza hunter-gatherers’, American Journal of Physical Anthropology, 40: 751–758.

Sponheimer, M. et al. (2013), ‘Isotopic evidence of early hominin diets’, PNAS, 110: 10513-10518.

Spooner, D. et al. (2012), ‘The enigma of Solanum maglia in the origin of the Chilean cultivated potato, Solanum tuberosum Chilotanum group’, Economic Botany, 66: 12–21.

Spooner, D. M. et al. (2014), ‘Systematics, diversity, genetics and evolution of wild and cultivated potatoes’, Botanical Review, 80: 283–383.

Ugent, D. et al. (1987), ‘Potato remains from a late Pleistocene settlement in south-central Chile’, Economic Botany, 41: 17–27.

van der Plank, J. E. (1946), ‘Origin of the first European potatoes and their reaction to length of day’, Nature, 3990: 157: 503–505.

Wann, L. S. et al. (2015), ‘The Tres Ventanas mummies of Peru’, Anatomical Record, 298: 1026–1035.

Куры

Basheer, A. et al. (2015), ‘Genetic loci inherited from hens lacking maternal behaviour both inhibit and paradoxically promote this behaviour’, Genet Sel Evol, 47: 100.

Best, J. & Mulville, J. (2014), ‘A bird in the hand: data collation and novel analysis of avian remains from South Uist, Outer Hebrides’, International Journal of Osteoarchaeology, 24: 384–396.

Bhuiyan, M. S. A. et al. (2013), ‘Genetic diversity and maternal origin of Bangladeshi chicken’, Molecular Biology and Reproduction, 40: 4123–4128.

Dana, N. et al. (2010), ‘East Asian contributions to Dutch traditional and western commercial chickens inferred from mtDNA analysis’, Animal Genetics, 42: 125–133.

Dunn, I. et al. (2013), ‘Decreased expression of the satiety signal receptor CCKAR is responsible for increased growth and body weight during the domestication of chickens’, Am J Physiol Endocrinol Metab, 304: E909-E921.

Loog, L. et al. (2017), ‘Inferring allele frequency trajectories from ancient DNA indicates that selection on a chicken gene coincided with changes in medieval husbandry practices’, Molecular Biology & Evolution, msx142.

Maltby, M. (1997), ‘Domestic fowl on Romano-British sites: inter-site comparisons of abundance’, International Journal of Osteoarchaeology, 7: 402–414.

Peters, J. et al. (2015), ‘Questioning new answers regarding Holocene chicken domestication in China’, PNAS, 112: e2415.

Peters, J. et al. (2016), ‘Holocene cultural history of red jungle fowl (Gallus gallus) and its domestic descendant in East Asia’, Quaternary Science Review, 142: 102–119.

Sykes, N. (2012), ‘A social perspective on the introduction of exotic animals: the case of the chicken’, World Archaeology, 44: 158–169.

Thomson, V. A. et al. (2014), ‘Using ancient DNA to study the origins and dispersal of ancestral Polynesian chickens across the Pacific’, PNAS, 111: 4826–4831.

Рис

Bates, J. et al. (2016), ‘Approaching rice domestication in South Asia: new evidence from Indus settlements in northern India’, Journal of Archaeological Science, 78: 193–201.

Berleant, R. (2012), ‘Beans, peas and rice in the Eastern Caribbean’, in Rice and Beans: A Unique Dish in a Hundred Places, 81-100. Berg, Oxford.

Choi, J. Y. et al. (2017), ‘The rice paradox: multiple origins but single domestication in Asian rice’, Molecular Biology & Evolution, 34: 969–979.

Cohen, D. J. et al. (2016), ‘The emergence of pottery in China: recent dating of two early pottery cave sites in South China’, Quaternary International, 441: 36–48.

Crowther, A. et al. (2016), ‘Ancient crops provide first archaeological signature of the westward Austronesian expansion’, PNAS, 113: 6635–6640.

Dash, S. K. et al. (2016), ‘High beta-carotene rice in Asia: techniques and implications’, Biofortification of Food Crops, 26: 359–374.

Fuller, D. Q. et al. (2010), ‘Consilience of genetics and archaeobotany in the entangled history of rice’, Archaeol Anthropol Sci, 2: 115–131.

Glover, D. (2010), ‘The corporate shaping of GM crops as a technology for the poor’, Journal of Peasant Studies, 37: 67–90.

Gross, B. L. & Zhao, Z. (2014), ‘Archaeological and genetic insights into the origins of domesticated rice’, PNAS, 111: 6190–6197.

Herring, R. & Paarlberg, R. (2016), ‘The political economy of biotechnology’, Annu. Rev. Resour. Econ., 8: 397–416.

Londo, J. P. et al. (2006), ‘Phylogeography of Asian wild rice, Oryza rufipogon, reveals multiple independent domestications of cultivated rice, Oryza sativa’, PNAS, 103: 9578–9583.

Mayer, J. E. (2005), ‘The Golden Rice controversy: useless science or unfounded criticism?’, Bioscience, 55: 726, 727.

Stone, G. D. (2010), ‘The anthropology of genetically modified crops’, Annual Reviews in Anthropology, 39: 381–400.

Wang, M. et al. (2014), ‘The genome sequence of African rice (Oryza glaberrima) and evidence for independent domestication’, Nature Genetics, 9: 982–988.

WHO (2009), Global prevalence of vitamin A deficiency in populations at risk 1995–2005: Geneva, World Health Organization.

Wu, X. et al. (2012), ‘Early pottery at 20,000 years ago in Xianrendong Cave, China’, Science, 336: 1696–1700.

Yang, X. et al. (2016), ‘New radiocarbon evidence on early rice consumption and farming in south China’, The Holocene, 1–7.

Zheng, Y. et al. (2016), ‘Rice domestication revealed by reduced shattering of archaeological rice from the Lower Yangtze Valley’, Nature Scientific Reports, 6: 28136.

Лошади

Bourgeon, L. et al. (2017), ‘Earliest human presence in North America dated to the last glacial maximum: new radiocarbon dates from Bluefish Caves, Canada’, PLOS ONE, 12: e0169486.

Cieslak, M. et al. (2010), ‘Origin and history of mitochondrial DNA lineages in domestic horses’, PLOS ONE, 5: e15311.

Jonsson, H. et al. (2014), ‘Speciation with gene flow in equids despite extensive chromosomal plasticity’, PNAS, 111: 18655-18660.

Kooyman, B. et al. (2001), ‘Identification of horse exploitation by Clovis hunters based on protein analysis’, American Antiquity, 66: 686–691.

Librado, P. et al. (2015), ‘Tracking the origins of Yakutian horses and the genetic basis for their fast adaptation to subarctic environments’, PNAS, E6889-E6897.

Librado, P. et al. (2016), ‘The evolutionary origin and genetic make-up of domestic horses’, Genetics, 204: 423–434.

Librado, P. et al. (2017), ‘Ancient genomic changes associated with domestication of the horse’, Science, 356: 442–445.

Malavasi, R. & Huber, L. (2016), ‘Evidence of heterospecific referential communication from domestic horses (Equus caballus) to humans’, Animal Cognition, 19: 899–909.

McFadden, B. J. (2005), ‘Fossil horses – evidence for evolution’, Science, 307: 1728–1730.

Morey, D. F. & Jeger, R. (2016), ‘From wolf to dog: late Pleistocene ecological dynamics, altered trophic strategies, and shifting human perceptions’, Historical Biology, DOI: 10.1080/08912963.2016.1262854

Orlando, L. et al. (2008), ‘Ancient DNA clarifies the evolutionary history of American late Pleistocene equids’, Journal of Molecular Evolution, 66: 533–538.

Orlando, L. et al. (2009), ‘Revising the recent evolutionary history of equids using ancient DNA’, PNAS, 106: 21754-21759.

Orlando, L. (2015), ‘Equids’, Current Biology, 25: R965-R979.

Outram, A. K. et al. (2009), ‘The earliest horse harnessing and milking’, Science, 323: 1332–1335.

Owen, R. (1840), ‘Fossil Mammalia’, in Darwin, D. R. (ed.), Zoology of the voyage of H.M.S. Beagle, under the command of Captain Fitzroy, during the years 1832 to 1836, 1(4): 81-111.

Pruvost, M. et al. (2011), ‘Genotypes of predomestic horses match phenotypes painted in Palaeolithic works of cave art’, PNAS, 108: 18626-18630.

Smith, A. V. et al. (2016), ‘Functionally relevant responses to human facial expressions of emotion in the domestic horse (Equus caballus)’, Biology Letters, 12: 20150907.

Sommer, R. S. et al. (2011), ‘Holocene survival of the wild horse in Europe: a matter of open landscape?’, Journal of Quaternary Science, 26: 805–812.

Vila, C. et al. (2001), ‘Widespread origins of domestic horse lineages’, Science, 291: 474–477.

Vilstrup, J. T. et al. (2013), ‘Mitochondrial phylogenomics of modern and ancient equids’, PLOS ONE, 8: e55950.

Waters, M. R. et al. (2015), ‘Late Pleistocene horse and camel hunting at the southern margin of the ice-free corridor: reassessing the age of Wally’s Beach, Canada’, PNAS, 112: 4263–4267.

Wendle, J. (2016), ‘Animals rule Chernobyl 30 years after nuclear disaster’, National Geographic, 18 April 2016.

Xia, C. et al. (2014), ‘Reintroduction of Przewalski’s horse (Equus ferus przewalskii) in Xinjiang, China: the status and experience’, Biological Conservation, 177: 142–147.

Yang, Y. et al. (2017), ‘The origin of Chinese domestic horses revealed with novel mtDNA variants’, Animal Science Journal, 88: 19–26.

Яблоки

Adams, S. (1994), ‘Roots: returning to the apple’s birthplace’, Agricultural Research, November 1994: 18–21.

Coart, E et al. (2006), ‘Chloroplast diversity in the genus Malus: new insights into the relationship between the European wild apple (Malus sylvestris (L.) Mill.) and the domesticated apple (Malus domestica Borkh.), Molecular Ecology, 15: 2171–2182.

Cornille, A. et al. (2012), ‘New insight into the history of domesticated apple: secondary contribution of the European wild apple to the genome of cultivated varieties’, PLOS Genetics, 8: e1002703.

Cornille, A. et al. (2014), ‘The domestication and evolutionary ecology of apples’, Trends in Genetics, 30: 57–65.

Harris, S. A., Robinson, J. P. & Juniper, B. E. (2002), ‘Genetic clues to the origin of the apple’, Trends in Genetics, 18: 426–430.

Homer, The Odyssey, translated by Robert Fagles, Penguin: London, 1996.

Juniper, B. E. & Mabberley, D. J., The Story of the Apple, Timber Press: Portland, Oregon, 2006.

Khan, M. A. et al. (2014), ‘Fruit quality traits have played critical roles in domestication of the apple’.The Plant Genome, 7: 1-18.

Motuzaite Matuzeviciute, G. et al. (2017), ‘Ecology and subsistence at the Mesolithic and Bronze Age site of Aigyrzhal-2, Naryn Valley, Kyrgyzstan’, Quaternary International, 437: 35–49.

Mudge, K. et al. (2009), ‘A history of grafting’, Horticultural Reviews, 35: 437–493.

Spengler, R. et al. (2014), ‘Early agriculture and crop transmission among Bronze Age mobile pastoralists of central Asia’, Proc. R. Soc. B, 281: 20133382.

Volk, G. M. et al. (2015), ‘The vulnerability of US apple (Malus) genetic resources’, Genetic Resources in Crop Evolution, 62: 765–794.

Люди

Abi-Rached, L. et al. (2011), ‘The shaping of modern human immune systems by multiregional admixture with archaic humans’, Science, 334: 89–94.

Benton, T. (2016), ‘The many faces of food security’, International Affairs, 6: 1505–1515.

Bogh, M. K. B. et al. (2010), ‘Vitamin D production after UVB exposure depends on baseline vitamin D and total cholesterol but not on skin pigmentation’, Journal of Investigative Dermatology, 130: 546–553.

Brune, M. (2007), ‘On human self-domestication, psychiatry and eugenics’, Philosophy, Ethics and Humanities in Medicine, 2: 21.

Cieri, R. L. et al. (2014), ‘Craniofacial feminization, social tolerance and the origins of behavioural modernity’, Current Anthropology, 55: 419–443.

Elias, P. M., Williams, M. L. & Bikle, D. D. (2016), ‘The vitamin D hypothesis: dead or alive?’, American Journal of Physical Anthropology, 161: 756–757.

Fan, S. et al. (2016), ‘Going global by adapting local: a review of recent human adaptation’, Science, 354: 54–58.

Gibbons, A. (2014), ‘How we tamed ourselves – and became modern’, Science, 346: 405–406.

Hare, B., Wobber, V. & Wrangham, R. (2012), ‘The self-domestication hypothesis: evolution of bonobo psychology is due to selection against aggression’, Animal Behaviour, 83: 573–585.

Hertwich, E. G. et al. (2010), Assessing the environmental impacts of consumption and production, UNEP International Panel for Sustainable Resource Management.

Hublin, J.– J., et al. (2017) New fossils from Jebel Irhoud, Morocco and the pan-African origin of Homo sapiens. Nature, 546: 289–292.

Janzen, H. H. (2011), ‘What place for livestock on a re-greening earth?’, Animal Feed Science and Technology, 166–167; 783–796.

Jones, S., Almost Like a Whale, Black Swan: London, 2000.

Larsen, C. S. et al. (2015), ‘Bioarchaeology of Neolithic Catalhoyuk: lives and lifestyles of an early farming society in transition’, Journal of World Prehistory, 28: 27–68.

Larson, G. & Burger, J. (2013), ‘A population genetics view of animal domestication’, Trends in Genetics, 29: 197–205.

Larson, G. & Fuller, D. Q. (2014), ‘The evolution of animal domestication’, Annu. Rev. Ecol. Evol. Syst., 45: 115–136.

Macmillan, T. & Benton, T. G. (2014), ‘Engage farmers in research’, Nature, 509: 25–27.

Nair-Shalliker, V. et al. (2013), ‘Personal sun exposure and serum 25-hydroxy vitamin D concentrations’, Photochemistry and Photobiology, 89: 208–214.

Nielsen, R. et al. (2017), ‘Tracing the peopling of the world through genomics’, Nature, 541: 302–310.

Racimo, F. et al. (2015), ‘Evidence for archaic adaptive introgression in humans’, Nature Reviews: Genetics, 16: 359–371.

Reganold, J. P. & Wachter, J. M. (2016), ‘Organic agriculture in the twenty-first century’, Nature Plants, 2: 1–8.

Rowley-Conwy, P. (2011), ‘Westward Ho! The spread of agriculture from central Europe to the Atlantic’, Current Anthropology, 52: S431-S451.

Ruddiman, W. F. (2005), ‘How did humans first alter global climate?’, Scientific American, 292: 46–53.

Schlebusch, C. M., et al. (2017) Ancient genomes from southern Africa pushes modern human divergence beyond 260,000 years ago. BioRxiv DOI:10.1101/145409

Stringer, C. & Galway-Witham, J. (2017) On the origin of our species. Nature, 546: 212–214.

Tscharntke, T. et al. (2012), ‘Global food security, biodiversity conservation and the future of agricultural intensification’, Biological Conservation, 151: 53–59.

Wallace, G. R., Roberts, A. M., Smith, R. L. & Moots, R. J. (2015), ‘A Darwinian view of Behcet’s disease’, Investigative Ophthalmology and Visual Science, 56: 1717.

Whitfield, S. et al. (2015), ‘Sustainability spaces for complex agri-food systems’, Food Security, 7: 1291–1297.

Примечания

1

Здесь и далее цит. в пер. К. Чуковского.

2

Дарвин  Ч. Происхождение видов. – Здесь и далее цит. в пер. К. А. Тимирязева.

3

«Эффект бутылочного горлышка» – флуктуация частот генов в период прохождения крупной (многочисленной) популяцией через стадию сжатия, то есть резкого уменьшения численности. Затем эта популяция снова увеличивается в размере с измененным генным пулом и обычно с уменьшенной изменчивостью вследствие генетического дрейфа (Картель Н. А. Генетика – Genetics: Энциклопедический словарь. Минск: Беларус. навука, 2011). – Прим. ред.

4

Верхний хищный зуб – премоляр Р4, нижний – моляр М1. – Прим. ред.

5

Клад, или клада (от греч. klados – ветвь) – в эволюционном учении ряд видов, представляющих отдельную ветвь на филогенетическом дереве (Картель Н. А. Указ. соч.). – Прим. ред.

6

Критмум – многолетнее растение из семейства зонтичных, растет на песчаных берегах морей, на приморских каменистых склонах и на скалах (Ботанический атлас. М., 1963. С. 202); све́да, шведка (Suaeda) – род растений семейства маревых. Однолетние и многолетние травы, кустарники, полукустарники, обычно с мясистыми, мелкими (до 1 см) цельными листьями. Обитают на засоленных местах, мокрых солончаках, берегах морей и соленых озер (Рязанова Л. В. Сведа // Большая Российская энциклопедия. М., 2015. Т. 29. С. 510). – Прим. ред.

7

Секвенирование ДНК – процедура определения последовательности нуклеотидов в молекуле ДНК. Метод дробовика – получение случайной массированной выборки клонированных фрагментов ДНК организма (то есть «дробление» генома на случайные фрагменты), на основе которых создается его геномная библиотека; полученные последовательности используют для секвенирования генома (Тарантул В. З. Толковый биотехнологический словарь. Русско-английский. М.: Языки славянских культур, 2009). – Прим. ред.

8

Вавилов Н. И. Учение о происхождении культурных растений после Дарвина // Вавилов Н. И. Избранные произведения в двух томах. Л.: Наука, 1967. Т. 1. С. 306.

9

Вавилов Н. И. О восточных центрах происхождения культурных растений // Новый Восток. 1924. № 6. С. 291.

10

Вавилов Н. И. Центры происхождения культурных растений // Вавилов Н. И. Избранные произведения в двух томах. Т.1. С. 196.

11

Вавилов Н. И. О восточных центрах происхождения культурных растений. С. 305.

12

Вавилов Н. И. Центры происхождения культурных растений. С. 109.

13

Вавилов Н. И. Центры происхождения культурных растений. С. 110.

14

Вади (араб.) – сухие эрозионные долины в пустынях Аравийского полуострова и Северной Африки. Иногда достигают в длину сотен километров, часто имеют крутые склоны. Заполняются водой обычно только после сильных ливней. Многие вади считаются реликтовыми долинами рек, существовавших в условиях более влажного климата, чем современный (Географический энциклопедический словарь. Понятия и термины. М.: Советская энциклопедия, 1988). – Прим. ред.

15

Телль – араб. «холм»; как правило, искусственное возвышение, возникшее в ходе длительных периодов заселения этого места, неоднократного возведения новых строений на остатках более древних (Шмидт К. Они строили первые храмы. Таинственное святилище охотников каменного века. Археологические открытия в Гёбекли Тепе. СПб.: Алетейя, 2011. С. 268). – Прим. ред.

16

Цит. по: Дева озера // Британские легенды и сказки. Сказки ирландские и валлийские / Пер. Н. Шерешевской. М.: Гендальф, 1993.

17

National Trust – организация по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест. – Прим. ред.

18

Гай Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне. – Здесь и далее цит. в пер. М. М. Покровского.

19

Интрогрессия – включение отдельных генов одного вида живых организмов в генофонд другого вида при межвидовой гибридизации. – Прим. ред.

20

Острова пряностей – бывшее название Молуккских островов. – Прим. ред.

21

Мартин Бехайм. – Прим. ред.

22

Остров Гаити. – Прим. ред.

23

Под этим именем в Испании известен Пьетро Мартире д’Ангьера – итальянский гуманист, историк (Ведюшкин В. А. Мартире Дангьера // Большая Российская энциклопедия. М., 2011. Т. 19. С. 230, 231). – Прим. ред.

24

Виргиния: от virgo – дева (лат.). Речь идет о Елизавете I, которая не выходила замуж. – Прим. пер.

25

Классификация, принятая в Великобритании, США и Австралии (Doebley). Согласно классификации, принятой в России, кукурузу и теосинте относят к разным родам: кукуруза – род Zea, включает один вид Zea mays L. (Черепанов, 1995), теосинте – род Euchlaena. – Прим. ред.

26

Здесь и далее цит. по: Дарвин Ч. Сочинения / Пер. с англ. Т. 4: Изменения домашних животных и культурных растений / Ред. Е. Н. Павловский. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951.

27

Дарвин Ч. Путешествие натуралиста вокруг света на корабле «Бигль». – Здесь и далее цит. в пер. С. Л. Соболя.

28

Систематика картофеля по Дж. Хоксу. Согласно другой классификации (С. М. Букасов), андийский и чилийский картофель выделяют в самостоятельные виды Solanum andigenum и Solanum tuberosum. – Прим. ред.

29

В 1970-х гг. компания Cadbury выпустила рекламу своего картофельного пюре быстрого приготовления Smash Potatoes, в которой роботы-марсиане смеялись над сложной процедурой изготовления домашнего пюре, а сами использовали сухую картофельную смесь. – Прим. пер.

30

Цит. по: Душенко К. В. Большой словарь цитат и крылатых выражений. М.: Эксмо, 2011.

31

Выражение «сельскохозяйственная культура» использовано здесь не в строгом смысле в соответствии с замыслом авторов рекламного ролика. – Прим. ред.

32

Ближняя Океания – Новая Гвинея, Соломоновы острова и архипелаг Бисмарка. Дальняя Океания – острова и группы островов Меланезии к югу и востоку от Соломоновых островов, включая Новые Гебриды, Новую Каледонию и Фиджи, и группы островов Микронезии и Полинезии. Термины предложены антропологами Роджером Грином и Эндрю Поли. – Прим. ред.

33

Интродукция – переселение отдельных видов за пределы естественного ареала в места, где они раньше не обитали. – Прим. ред.

34

Гай Юлий Цезарь. Указ. соч.

35

Гуанси-Чжуанский автономный район. – Прим. ред.

36

Скрейпи (почесуха) овец – нейродегенеративное заболевание. ГЭКРС, скрейпи овец и болезнь Крейтцфельдта – Якоба у человека относятся к заболеваниям, вызываемым прионами – низкомолекулярными белками, устойчивыми к инактивирующим воздействиям. – Прим. ред.

37

Трансген – чужеродная рекомбинантная ДНК (ген), искусственно введенная в зародышевую клетку и присутствующая как новый ген в геноме формирующегося после развития из этой клетки взрослого трансгенного организма (Тарантул В. З. Толковый словарь по молекулярной и клеточной биотехнологии. Русско-английский. М.: Языки славянской культуры, 2016. Т. 2). – Прим. ред.

38

Мезоамерика (Месоамерика) – историко-культурный регион на юге Северной Америки и в прилегающих областях (Большая Российская энциклопедия. М., 2011. Т. 19. С. 581). – Прим. ред.

39

Лошадь по имени Зоррита (исп.).

40

Хорошо? (исп.)

41

Очень хорошо (исп.).

42

Галопом? (искаж.)

43

Робертс Э. Невероятная одиссея человека: История о том, как мы заселили планету / Перевод О. Стафиновой. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2018.

44

Не позднее…; самая поздняя возможная дата (лат.).

45

Альфёльд – часть Среднедунайской низменности в Венгрии. – Прим. ред.

46

Синьцзян-Уйгурский автономный район. – Прим. ред.

47

Солютре́ – период позднего палеолита (радиоуглеродные даты 21–18 тыс. лет назад) и каменная индустрия (археологическая культура) на территории Франции и Испании и Испании. Назван по стоянке в департаменте Сонна и Луара (Франция), открытой в 1866 г. (Гаврилов К. Н. Солютре // Большая Российская энциклопедия. М., 2015. Т. 30. С. 681). – Прим. ред.

48

В современном английском языке восейлом (wassail) называют не только напиток, но и обряд, который является аналогом колядования у славян. – Прим. ред.

49

Вавилов Н. И. Пять континентов. М.: Мысль, 1987. С. 65.

50

Там же.

51

Вавилов Н. И. Пять континентов. М.: Мысль, 1987. С. 65.

52

Авалон – мифический остров, на котором, по преданиям, похоронен король Артур, по другим версиям, он продолжает жить там вместе со своей сестрой феей Морганой. – Прим. пер.

53

Гомер. Одиссея. Песнь VII / Пер. с др. – греч. В. В. Вересаева.

54

Ср.: melon – дыня (англ.).

55

Корневые отпрыски – надземные побеги, развившиеся из придаточных почек, расположенных на корнях (Баландин С. А. Корнеотпрысковые растения // Большая Российская энциклопедия. М., 2010. Т. 15. С. 332). – Прим. ред.

56

Гиппократ. О природе ребенка // Гиппократ. Избранные книги / Пер. с др. – греч. В. И. Руднева. М.; Л.: Биомедгиз, 1936. С. 250.

57

Вавилов Н. И. Роль советской науки в изучении проблемы происхождения домашних животных (речь акад. Н. И. Вавилова на открытии конференции) // Проблема происхождения домашних животных: труды совещания по происхождению домашних животных, состоявшегося при Лаборатории генетики АН СССР, 23–25 марта 1932 г. С. 6.

58

Прогнатичный (от греч. πρό – движение вперед, γνάθος – челюсть) – обладающий прогнатизмом, то есть лицевой отдел черепа в подносовой области выступает вперед. Агриоблемматичный – от греч. άγριος – дикий, первобытный и βλέµµα – взгляд, взор. Фальконер полагал, что у обезьяноподобного человека обязательно был очень свирепый вид, поэтому он решил, что термин, состоящий из двух греческих слов, удачно отражает сочетание свирепости взгляда с грубыми, звероподобными чертами лица (Keith A. The early history of the Gibraltar cranium. Nature. 1911; 87 (2184): 314). Платикнемичный (от греч. πλατύς – широкий, плоский, κνήµη – большая берцовая кость) – обладающий сплющенными с боков большеберцовыми костями голени. – Прим. ред.

59

У человека главный комплекс гистосовместимости обозначается HLA, поскольку молекулы гликопротеинов (human leukocyte antigenes, человеческие лейкоцитарные антигены), кодируемые этими генами, впервые были обнаружены на лейкоцитах; комплекс расположен в коротком плече 6-й хромосомы. – Прим. ред.

60

Талмуд. Мишна и Тосефта. Критический перевод Н. Переферковича. Изд. 2-е, исправленное и дополненное. СПб., Изд. П. П. Сойкина, 1902. Т. 1. Кн. 1 и 2. С. 142. (Килаим – запрет на смешение различных растений и животных; зизиф, зизифус, и жостер – растения из семейства Крушиновые. «Хазрарь», вероятно, представляет собой разновидность диких яблок. – Прим. пер.)

61

Джонни Эпплсид, или Джонни Яблочное Семечко – Джонатан Чепмен (1774–1845) – житель США, чей образ позже стал фольклорным. Свое прозвище получил за то, что, по легенде, именно он первым стал сажать в Америке яблони. – Прим. пер.

62

Фронтир (от англ. frontier – граница, рубеж) – историческая зона освоения западных территорий США. – Прим. ред.

63

Сегодня (англ.).

64

Zorrita – лисичка (исп.).

Content

Элис Робертс
Приручение. 10 биологических видов, изменивших мир

Введение

Происхождение домашних видов

1. Собаки Canis familiaris

Волки в лесу

В далекие холодные времена

В поисках собачьей родины

Первая встреча

Дружелюбные лисы и таинственные законы

Разделение на породы

2. Пшеница Triticum

Призрак в земле

Омар совершает археологическое открытие

Смелые изыскания Вавилова

Полумесяц и серп

Здесь, там или повсюду

О холоде и храмах

От Леванта до Те-Солента

3. Крупный рогатый скот Bos taurus

Загадка длиннорогого зверя

Следы с пляжа Формби

Охота на туров

Молоко антилопы и нечищеные зубы

Глиняные черепки и пастухи

Кости и гены

Загадка уменьшающейся коровы

На копытах

Возрождение туров

4. Кукуруза Zea mays mays

Ворота в Новый Свет

Кукуруза в Старом Свете

Каботы и «Мэтью»

Генетические путешествия

Американские корни

Сильное и заметное разнообразие

5. Картофель Solanum tuberosum

Древний картофель

Подземное сокровище

Пещера трех окон и загадка без ответа

Богиня картофеля, гора и океан

Монахи-кармелиты и картофельный букет

Пир и голод

6. Куры Gallus gallus domesticus

«Курица завтрашнего дня»

Исследователи из Рослина

Что было вначале?

Что было вначале – яйцо или курица?

Тихоокеанские куры

Ранние пташки Запада

7. Рис Oryza sativa

Накормить мир

Создание чудовища

«Золотому рису» – золотое будущее?

Скромное происхождение мировой культуры

Зима близко

Распространение риса

Мокрые ноги и сухие поля

8. Лошади Equus caballus

Un caballo llamado Zorrita

Лошади в Новом Свете

Лошади в Старом Свете

Объездка

Первые верховые лошади

Близкие родственники и варианты истории

Леопардовые пятна и лошадиные лица

9. Яблоки Malus domestica

Восейл

На склонах Небесных гор

Археология яблок

Генетические откровения

10. Люди Homo sapiens

Грандиозный древнейший обезьяноподобный прогнатичный агриоблемматичный платикнемичный мезоцефал, дикий Homo calpicus профессора Буска

Распутывая историю происхождения человека

Солнечный свет, горные вершины и микробы

Неолитическая революция

Коэволюция и ход истории

Молоко и гены

Вид, который приручил сам себя

Наследие неолита

Дикая природа

Благодарности

Библиография

Примечания