Константин Седов

Клоуны водного цирка

Глава 1

Кролик атаковал. Бесстрашно, целеустремленно. Стальной взгляд был направлен вперед и сворачивать большеухий не собирался. Раз, второй, третий он прыгал вперед, бился головой об стену, но ничуть не смущенный неудачей прыгал снова. Суставы слегка поскрипывали, лапы звонко стучали по деревянному полу, громче только металлический лоб колошматил стену.

Этот стук и разбудил Йохана. Говорят, стариков мучает бессонница. В таком случае признавать себя стариком Йохан отказывался. Он ужасно не хотел вставать. Снилось что-то приятное, он куда-то ехал. И даже не в карете, а в огромной трясучей повозке, где было множество народу. Все молодые, как и он. Ехали то ли на ярмарку в Бюрг-Схёр, то ли еще куда. Но куда-то, где хорошо и не болят по утрам спина и колени. Ему часто снился этот сон. Что он просто едет, во сне больше ничего и не происходило, но все равно это был чертовский приятный сон.

Йохан потянулся, перевернулся на другой бок и хотел еще немного поваляться, потом вспомнил какой сегодня день и сон улетучился. Но вставать все равно не хотелось.

Лежа в кровати, по многолетней привычке, стал составлять в голове план. Сначала приготовить внучке завтрак. Пшено в кладовой, молоко и масло в кладовой погреба. И примерно через час придет курьер. Принесет деньги. Чувство времени у Йохана было развито идеально. Лучший часовой мастер в мире, сам свободно обходился без часов. Более того, ежечасный звон часов на городской башне раздражал. Несмотря на то, что он сам эти часы создал. Однажды они стали бить на полторы секунды позже, что он мгновенно прочувствовал и бросив все дела направился в ратушу. Благо от цирка было недалеко, где он вновь и вновь отлаживал Механизм. Оттолкнув у дверей идиота крейгклинга в его нелепом в широкую полоску наряде, он направился наверх, поминутно останавливаясь на каждом пролете, чтобы отдышаться и выругаться. Слышно было, как внизу, второй крейгклинг объясняет опешившему от такой наглости молодому напарнику о том, кто это такой. Механик. Великий.

Неисправность Йохан устранил, но так устал, что еще долго сидел рядом с зубчатыми колесами, отдыхая после тяжелого подъема. Он и встал только потому, что час уже был на исходе и скоро куранты начали бы бить в непосредственной от него близости. А ко всем своим болячкам еще и оглохнуть ему не хотелось.

Старость. Когда-то просто слово, выражавшее, что-то далекое и неправдоподобное, после сорока быстрыми прыжками стало жадно пожирать остаток времени. И всегда один. Жену любил, опекал, всячески заботился. Похоронил ее еще в Дербрюггене. Умерла, когда рожала Сильвию. Некоторые после этого начинают ненавидеть своих детей, но для Йохана подобное было немыслимо. Маленькая Сильвия была смыслом его жизни и все, что делал, делал только ради нее. Он и сюда-то поехал, потому что на родине в который раз началась война. В королевстве Фраккар искренне не понимали, что значит вольные города? Раз города, значит должны быть под ними. Вот и всё. И в который раз за последние триста лет продолжилась вялотекущая, но, по сути, бесконечная война.

Когда от князя пришло приглашение на работу в Баэмунд, он взял подросшую Сильвию и не без некоторых колебаний, отплыл сюда, на юг. Немного боялся, что южане окажутся слишком уж непохожими на его сородичей и ему будет трудно найти с ними общий язык. Зря боялся. Южан здесь почти не было. Скоро сто лет, как саррейцы во время своего броска к островам Аскадосского моря уничтожили местное управление, местную культуру, и если на то пошло, и большую часть местных жителей. На Баэмунде царили те же нравы, что и на Севере. Даже, пожалуй, более фривольные. Ему не нравилось, как смотрели на Сильвию местные баннереты. Нахально, пристально, грубо. Йохан боялся за нее во всех отношениях. Боялся, что с ней произойдет что-то плохое, кто-то обидит, или упадет на улице и сломает ногу… или руку, или упадет дома на лестнице, или… Боялся. Он привык жить вдвоем с женой, после ее смерти привык жить вдвоем с Сильвией. Поэтому, когда она однажды сказала, что хочет привести в дом и познакомить с ним какого-то молодого человека, он сначала не понял, о чем речь? Какого молодого человека? Сильвия была для него девочкой и в каком-то другом качестве он ее не воспринимал. Но девочка выросла, по уши влюбилась в какого-то военного и уже не представляла своей жизни без него.

Когда она все же привела его в дом (не мог же Йохан ей этого запретить) знакомиться, то, разумеется, военный ему не понравился. Мальчишка. Глупый. Пожалуй, откровенно тупой. С лихим налетом самоуверенной наглости, которая, как подозревал Йохан, и стала причиной обожания Сильвии. Прекрасно понимая, что переубедить девочку в таком возрасте невозможно, он даже пытаться не стал. Так он сделает этого болвана для нее еще более ценным. Хотя мог приказать ей. Но он не представлял себя что-то ей приказывающим. И хоть Сильвия была образованной, в свое время, Йохан сделал все для этого, а мальчишка-военный откровенный неуч, она после своего затворничества, видела в нем идеал мужчины.

Они поженились. Йохан так толком и не сумел понять, жалела о своем выборе Сильвия позже или нет? Её мужа убили менее чем через год после свадьбы, во время «героического морского сражения с погаными малагарцами». Под «героическим сражением» Йохан подозревал, подразумевался обычный пиратский налет на один из островов султаната.

Баэмунд и еще несколько соседних островных княжеств были основаны шайкой…, то есть благородным отрядом авантюри… искателей приключений состоявшим в основном, из вторых сыновей северных эдельманов. Явившись, век назад, с далекого Севера они прочно обжили острова, основательно поубавив в них местного населения, и так же прочно их укрепили. Сосуществование с султанатом мирным не было. Дело было не в различных мировоззрениях, а в малагарских торговых путях, которые проходили неподалеку. Не грабить их баннереты Баэмунда, как и соседних новоявленных княжеств, просто не могли. Морские стычки были делом постоянным и давно привычным. Собственно, это и было основой существования пяти островных княжеств. Здесь все учились воевать, ставить паруса, командовать кораблями в бою.

Жила Сильвия с мужем в своем доме, который Йохан даже не купил, а попросил князя выделить таковой для дочери с мужем. Репутация его, как механика была настолько значима, что князь Тарант выполнил просьбу сразу и без каких бы то ни было условий. Впрочем, не только в репутации дело. Йохан к тому времени, как раз закончил часы на городской башне и вдобавок влюбил в себя все семейство князя. Дети были в восторге от хитрых игрушек, что он для них сделал, а жена князя рада, что дети в восторге. Кстати, у младшего из них скоро день рождения, надо будет вернуться к работе над механическим пони. Сам князь испытывал к Йохану что-то вроде благоговения. Но дело тут не в игрушках, что подарил Механик его детям. Все дело в Цирке. Возвысился Баэмунд над остальными четырьмя княжествами именно благодаря ему. Цирк. Сегодня именно тот день.

Пока муж был в походе, Сильвия всегда жила у него. Не оставаться же ей одной в пустом доме? Служанки не в счет. Сам Йохан обходился без прислуги, привыкший к самостоятельности во всем. Даже кашу вот для внучки сам готовит.

Когда пришло известие о гибели благоверного, Сильвия была на последнем месяце. В этом ли причина или над Йоханом и его женщинами висело проклятье, неизвестно, но Сильвия умерла при родах.

Йохан стоял перед дверью, за которой лежала его мертвая дочь, держал в руках крохотный пищащий сверток и думал, что это в его жизни уже было. Он так уже стоял перед похожей дверью еще там в Дербрюггене. Как и тогда было безумно больно, непонятно, а вместо сердца ощущалась огромная дыра. И опять он один на один с маленькой девочкой в руках.

Кролик с грохотом продолжал бой со стенкой. Йохан встал, вышел из комнаты и перехватив прыгающую железяку в очередном прыжке, повернул выключатель. Наверное, штифт соскочил или Лотта ночью играла, а потом не выключила.

Вернулся в комнату, оделся, засунув тощие жилистые ноги в шлепки, спустился вниз. Вытащил из кладовой молоко, масло, пшено, развел огонь. Через три четверти часа посыльный принесет деньги. После этого надо будет пойти в Цирк, проверять Механизм. Вроде все отлажено идеально, но Механизм штука сложная и требовала постоянного ухода. Сложная, огромная. Йохан потратил больше пятнадцать лет, чтобы его создать. Теперь большая часть времени уходила на отлаживание. Он не без некоторой гордости думал, что вот этой своей игрушкой поднял экономику Баэмунда не меньше, чем грабежи торговых путей. Каждый сезон Цирк собирал зрителей с пяти княжеств. Слава пошла дальше и посмотреть на представления приходили гости с материка. Приплывали по делам, но на Арену шли целенаправленно, зная куда идут. Наслышаны.

Йохан поежился. Юг. Казалось бы, не должно быть холодно, но его часто пробирала дрожь. То ли сырость, хотя от моря дом стоял далеко, то ли возраст. А может и то, и то. А может из-за Цирка. Там тоже воды полно.

Огонь только разгорался, когда раздался стук в дверь. Рано. Он ждал посыльного не раньше, чем через полчаса. Тяжелую дубовую дверь с витиеватым орнаментом открывал с недовольным видом.

Посыльный оказался юнцом, неуловимо напомнившим мужа Сильвии. Не внешне, а общей самоуверенностью в движениях. То есть не понравился Йохану сразу. Богатые доспехи, гросс-мессер на боку. Небольшая походная сумка, с другой стороны, смотрелась нелепо. Позади посыльного два крейкглинга. Тоже хорошо экипированные.

— Рано.

— Что?

— Я говорю, ты пришел рано.

Толстые дугообразные губы расплылись в улыбке.

— Так ведь рано не поздно.

Странный парень. Слишком уж дерзок. Даже по меркам местных баннеретов. Тем более для посыльного. Йохан взглянул на него еще раз. Высокий, под доспехами проглядывает богатая одежда, пронзительные глаза над крупным носом.

— Любое время ценность. Мое особенно. Мое время, я бы сказал, по-настоящему драгоценно. И я его распределяю по жизни дозировано и очень точно. Поэтому если жду курьера в девять часов, то и прийти он должен в девять.

— Я бы еще понял ваш выговор, если бы опоздал…

— Это не имеет значения. У меня расписание и курьеру в нем определено свое место.

Глаза посыльного сверкнули, голова задралась вверх.

— Я Тибо айт Досандо. Не просто посыльный.

— Бонифаций айт Досандо, я так понимаю твой родственник?

— Это мой отец — отвечал Тибо гордо.

— Понятно. Но для меня ты просто посыльный.

— Это почему?!

— Ты ведь мне деньги принес, верно?

— Верно.

— Вот поэтому. И мне неважно кто их принес — князь или сын одного из сенешалей Баэмунда. Принес деньги, значит посыльный.

Йохан протянул руку.

Тибо смотрел на него исподлобья, достал из сумки кошель.

— Очень уж вы смелый для простого механика.

— Я не простой механик — ответил Йохан, взял деньги и закрыл дверь.

Отойти не успел. В дверь опять постучались. Сильно, требовательно.

Йохан поморщился. Вернулся, открыл дверь.

— Что еще?

Тибо стоял набычившись, играя желваками.

— Вас не удивило, что в качестве посыльного к вам пришел не обычный курьер?

— Я уже ответил на этот вопрос.

— И я не привык, что передо мной закрывают двери.

— Мне закрыть ее еще несколько раз?

— Зачем это?

— Чтобы ты привык.

Ноздри баннерета раздулись. Он открыл рот и хотел сказать что-то гневное…

Сзади загрохотали металлические лапы. Кролик прыгал по коридору. Судя по округлившимся глазам Тибо, игрушка только что проскочила в дверном проеме за спиной Йохана. Значит все-таки штифт слетает. И при затянутой пружине…

— Здорово!!! — выдохнул Тибо. Я о ваших игрушках только слышал. Ни разу не видел. Честно!

Пацан. Двадцатилетний бугай с бычьей шеей. Увешан железом с ног до головы, но при этом мальчишка.

— Я, почему сам пришел-то? Я вас попросить хотел! — теперь голос почти умоляющий.

Йохан вздохнул и посторонился, пропуская сына сенешаля в дом. Придется быть вежливым.

Тибо шагнул с крыльца, махнув сопровождающим, чтобы остались во дворе. Те прислонились к ограде, увитой виноградом и с любопытством, озирались.

— Что у вас? — Йохан не хотел идти вглубь дома. Это подразумевало бы, что он приглашает этого Тибо за собой. А ему нечего там делать. Поэтому он указал гостю на стул, а сам вышел в коридор. Кролик теперь атаковал дверь в столовую. Перед уходом надо будет штифт поправить, а то он ночью Лотте спать не даст.

Вернулся в комнату. Тибо предложения сесть не принял. Вытянув голову, пытался рассмотреть, кролика в руках Йохана.

— А далеко он прыгает? А правда, что он еще барабанить может? А где барабан тогда? Его кормить надо? А чем? Он тоже железо ест?

Баэмунд может гордиться своими рыцарями. Воистину славный муж.

— Барабанит другой. Этот прыгает. И кормить его не ничем не надо. Это механизм.

— А можно… — Тибо замялся.

— Что?

— Можно на НЕЁ посмотреть?! — глаза загорелись.

— Нет, — отвечал Йохан коротко и спокойно.

— Но почему?!

— ЕЁ я делал не для того, чтобы показывать на публике.

— Но вы же показывали ее на приеме у князя! — голос у мальчишки был воистину обиженный, — мне отец рассказывал. Да все потом об этом говорили.

— Так-то князь. Да и ему показывал только потому, что перед этим упомянул, над чем работаю и он, заинтересовавшись, позже спросил меня о результате.

— Тогда зачем вы ее создавали?!

Йохан чуть улыбнулся. Слегка приподнял уголок рта.

— А вы хорошее слово подобрали молодой человек. Именно, что создавал. Не конструировал, не собирал. Создавал. А вот зачем? Наверное, потому что мог. Когда чувствуешь в себе силы именно, что создать, то глупо тратить эти силы на мелочи.

— То есть вам нравиться ваша работа?

— Если бы не нравилась, какой смысл вообще работать?

— Так если нравится, и если считаете, что делаете что-то интересное и красивое, то почему бы не показать это тому, кто оценит? По-человечески похвастаться?

— Некоторые вещи создаешь для кого-то, а некоторые для себя. А кому надо я показал.

Тибо сидел с недовольным и теперь обиженным видом. Он не привык к отказам и шел сюда ради того, чтобы посмотреть на то, что считал чудом. Вроде не плохой парень и кажется не такой уж и дурак.

Йохан наклонил голову.

— Хотите посмотреть на лебедя?

Тибо вскочил, загремев всем имевшимся на нем оружием:

— Да! Конечно!

Иозеф повел его во внутренний двор.

— Но я вас потороплю. Я не шутил, когда говорил, что у меня мало времени.

Внутренний двор был не тесный, но был завален тем, что любой другой назвал бы хламом. Любой, но не механик. Неприлично крупных размеров шестерни, втулки, блоки и еще куча различных металлических деталей, человеку постороннему совершенно непонятных. Посреди всего этого, в центре дворика располагался небольшой пруд. Рукотворный, аккуратный. Вдоль берега плавал лебедь. Тибо с жадностью уставился на него. Смотрел недолго прежде, чем Йохан заметил, как глаза баннерета недоверчиво сощурились. Лебедь доплыл до берега и оттолкнувшись от него поплыл в другую сторону. Доплыв до середины пруда, вытянул шею вверх и расправив крылья захлопал ими в воздухе. Затряс головой и вернувшись в прежнее положение поплыл дальше. Тибо повернулся к Йохану и обвиняющее произнес:

— Это…

— … настоящий лебедь! — понимающе кивнул Йохан.

— Да! — растеряно закончил мысль Тибо, — вы на него…

— …железные накладки нацепили — Йохан кивал головой.

— Ну да! Я же вижу!

— Видите? — уточнил Йохан.

— Ну да! — повторил Тибо. Голос был полон возмущения.

Йохан подобрал у пруда багор с крюком на конце, ухватил им лебедя за шею и раскидывая по воде жухлые листья, притянул птицу к себе. Взяв на руки, щелкнул у лебедя под крылом и протянул птицу баннерету.

Тот взял с опаской и несколько секунд разглядывал птицу, держа на вытянутых руках. Выключенный лебедь уронил голову, не подавая признаков жизни.

Тибо поднес его к глазам и продолжил разглядывать. Приподнял крыло и охнул. Под крылом были видны многочисленные шестеренки, стальные прутики непонятного назначения, кружки, прикрепленные винтиками к этим прутикам, еще что-то.

Тибо встряхнул лебедя, испуганно посмотрел на Йохана, мол — ничего не сломал? Механик только усмехнулся, затем взял у баннерета из рук лебедя, опять чем-то щелкнул. Лебедь «ожил», подняв голову.

— А как он плавает? Это же железо!

— В умелых руках и железо способно плавать. Если знать как. А у меня руки, смею вас заверить достаточно умелые.

Йохан щелкнул еще раз. Железная птица расправила крылья. Тончайшие металлические перышки заблестели в лучах утреннего солнца. Лебедь захлопал крыльями, и прямо с рук Йохана взлетел.

Металлическая конструкция изящно совершила идеально ровный круг над домом и вернулась на руку Йохану.

Тибо стоял недвижимый, не сводя глаз не с птицы, а с Йохана.

— Вы колдун, — тихо произнес он.

— Ох, сколько раз я это слышал, давно привык.

— Никто. Слышите? Никто не способен создавать летающих существ кроме Господа бога.

Йохан вернул лебедя обратно в пруд. Птица тут же поплыла вдоль берега, как и минуту назад.

Старик, глядя в глаза баннерету, вопросительно поднял указательный палец вверх, как бы уточняя о ком речь.

Тибо, по-прежнему не сводил с него глаз и коротко кивнул.

— С Ним у меня что-то вроде соглашения. Он не вмешивается в дела моих созданий, а я не вмешиваюсь в его дела.

— Это богохульство.

— Ага. Оно самое.

— Не понимаю, как это возможно?

— Вы про птицу или про богохульство? Впрочем, неважно. Вам и не надо понимать. Каждому свое.

— Не понимаю — вновь повторил Тибо.

— Вот видите, на вас лебедь такое впечатление произвел, а вы еще на НЕЁ хотели посмотреть.

— Как? Как можно добиться такого мастерства? — покачал головой баннерет. Его начало «отпускать».

— Вы недавно спрашивали меня о любви к своему делу. Вот именно благодаря этой любви и можно. — Йохан повернул голову в сторону окна Лотты. — Меня с детства привлекали механизмы. Даже самые простейшие. В трехлетнем возрасте — это мне матушка рассказывала, — мы были с ней на ярмарке в Бюрг-Схёре. Так, по ее словам, я как вкопанный, остановился около подъемного крана и наблюдал за его работой. За людьми, которые крутили барабан или лучше сказать, бегали внутри колеса. Я сам этого и не помню. Матушка рассказывала. Зато помню, как став чуть старше, бегал к кузнецу на другой конец деревни и все рассматривал, что он делает. Потом стал ему помогать, сыновей у него не было. Погибли на войне. А потом там же, рядом с кузницей, благодаря этой самой войне, поставили мастерскую осадных машин. Я иногда ночевать домой не приходил, так мне все это было интересно. — Неожиданно для себя Йохан разговорился. Этот баннерет не такой уж и дурак. Способен и выслушать и возможно, понять.

Тибо действительно внимательно слушал, затем понимающе кивнул:

— Здорово. А я в детстве больше всего любил на утюг плевать.

— Что? — растерянно переспросил Йохан.

— На утюг плевать. У нас в доме прислуга все время что-то гладила внизу. Постельное белье, одежду, еще что-то. Мне нравилось, когда раскаленный утюг из печи вытащат, подбежать и плюнуть. Капли, так смешно разлетались. С шипением!

Йохан несколько мгновений молча изучал Тибо, потом повернулся и направился к дому.

— Мы сильно задержались, а у меня сегодня важный день.

— Да! И вот еще по этому поводу. Скоро начнется сезон, — Тибо шел за ним, — и мне бы хотелось попасть на открытие.

— И что вам помешает? — Йохан впустил баннерета в дом, — вы же сын сенешаля, мне казалось, у вас не должно быть проблем с посещением Цирка. И почему только открытие? Кто может помешать вам, смотреть шоу в течение всего сезона?

— Вот сенешаль и может.

— Вы провинились перед отцом? — Йохан провел гостя через этаж и подводил к выходной двери.

— Да. Мы тут с друзьями праздновали успешное окончание похода. С малагарцами дрались недавно. Захватили корабль. Богатый. Груз ладно, но еще и пленника взяли важного. За него дадут такой выкуп, что… впрочем, вам это не нужно.

— Это точно, — согласился Йохан подойдя к двери.

— Когда отмечали успешный поход, разумеется, выпили в той таверне в конце Кожевенной улицы, название никак не запомню. Потом я сцепился с одним… — Тибо остановился и покрутил ладонью в воздухе, — в общем гадом одним. Мы дрались на мечах, как и полагается и ему еще повезло, что жив остался.

— Вполне разумное и совершенно естественное времяпрепровождение для баннерета Баэмунда. — Йохан взялся за ручку двери. — Не понимаю, что вызвало гнев вашего батюшки?

— Да это-то понятно — Тибо досадливо отмахнулся, — гад этот оказался каким-то купцом, с которым отец дела ведет. Причем дела серьезные. Короче!

— Да, будьте любезны, покороче было бы замечательно — Йохан приоткрыл дверь.

Тибо не замечая прозрачного намека продолжил:

— Отец сказал, на следующее представление меня не пустит.

— Могу понять его гнев. Он уже в возрасте и понимает, что определенные связи, тем более торговые, нередко являются основой благосостояния семьи. И их разрыв может эти основы серьезно подорвать. Молодые этого, как правило, не осознают, — Йохан несколько раз нажал на ручку приоткрытой двери.

— Но вот если приглашение на Игру будет от вас, то отец наверняка возражать не будет. — Тибо вышел за порог.

— Да, скорее всего не станет, — согласился Йохан.

Тибо остановился на крыльце.

— Так мне можно будет на представление попасть?

— Нет, — ответил Йохан и закрыл дверь.

— Ваше Благородие, вы не поверите, мы только что над домом лебедя видели. Я и не знал, что они здесь водятся! — услышал Йохан голос одного из крейклингов, последующий звук оплеухи, вместе с требованием заткнутся.

Он сидел и смотрел как завтракает Лотта. Девочка умостилась на высоком для нее стуле, качала ногами, вертела головой и все время норовила скормить ложку каши кролику. Йохан давно объяснил ей, что это невозможно, но не слишком убедил и своих попыток внучка не оставляла. Пять лет. Возраст, когда надо капризничать. Йохан вспомнил себя в ее годы. Себя, братьев. Мать с трудом прокармливала их троих. Еще была сестра, но видимо на женщинах его семейства проклятье. Аннек умерла от какой-то болезни не успев пробыть в этом мире и года. Йохан ее и не помнил толком. Помнил, что все время плакала, а ему все время есть хотелось. Такая вот каша на молоке был редким чудом, подарком судьбы. Отца почти не помнил. Погиб на войне. На той самой, что длилась беспрерывно.

В дверь постучали. Девять тридцать. Марселетт. Сватью Йохан не любил, как и всех родственников зятя. Но она была бабушкой Лотты. Когда умерла Сильвия, то Марселетт, в тот же день, притворно, как показалось, Йохану поохав, хотела забрать себе новорожденную внучку, вслух рассуждая, как ее назвать. Полная, низкорослая, с широким курносым носом она больше походила на жену мясника или пекаря, чем жену эдельмана, потомка саррейских мореплавателей. Манеры ближе к крестьянским. Разговаривала громко, визгливо и каждую свою фразу начинала с претензии к кому-то. Когда они только познакомились и Марселетт впервые увидев Йохана, подбоченилась, кивнула себе под нос, мол, — «Что еще ожидать? Ремесленник и его дочка». Разговаривала надменно. Каждая фраза подчеркивала ее теперешнее несчастное положение, что она, аристократка вынуждена мириться с тем, что ее сыночек отныне будет мужем дочери простого горожанина. Уже на помолвке она чуть ли не в лицо называла Йохана выскочкой. Йохан не обращал на нее ни малейшего внимания, что она не могла не заметить. Побагровев, «тонко» намекнула, что теперь, в его новом возвысившемся положении, мог бы послушать людей, которые способны научить его и добавить ума его дочери.

Вот этого он уже стерпеть не мог. Нападки на себя он легко не сносил, не обращал внимания на дуру. Умный человек не обращает внимания на тявкающую на него мелкую шавку, но то, что она посмела обидеть Сильвию, меняло дело.

Спокойно, ни разу не повысив голоса, четкими и рублеными фразами, Йохан объяснил фру Марселетт, что в отличие от ее великовозрастного идиота, не способного ни к чему кроме махания мечом и рыгать пьяным у трактира, Сильвия прекрасно владеет семью свободными искусствами, имеет степень магистра квадривиума, в совершенстве освоила гармонику и имеет научную работу по арифметике. Не каждый день такая благочестивая и благоразумная дева обращает внимание на остолопа, чье умственное развитие остановилось в возрасте десяти лет и глядя на его матушку, понятно почему.

Тишина после его слов стояла в зале такая, что гости расслышали, как в соседнем зале повар уронил на каменный пол половник и, кто-то из прислуги упал в обморок.

Марселетт стояла, широко раскрыв глаза и рот. С ней так еще никогда не разговаривали. Впрочем, на Йохана с не меньшим изумлением смотрели все в зале. Гостей было много, и не только из-за высокого положения семьи жениха, хотя не таким уж оно и высоким было, каким видимо хотелось Марселетт, просто обычные баннереты. Но помолвка это повод собраться, посплетничать, поэтому народу было много.

Марселетт с выпученными глазами и открытым ртом напоминала рыбу-ежа. Затем, ища поддержки, обернулась к сидящему за столом мужу. Крепкий, коротко стриженый как ландскнехт, с обветрившимся лицом Руппрехт белыми глазами смотрел на жену и ничего не говорил. Тогда Марселетт сжав губы, сверкнула глазами и молча отошла. Странности продолжились, когда гости, вернувшись к своим делам, перестали пялиться на Йохана, механик поймал тот же недвижимый взгляд будущего свата. Руппрехт подмигнул и показал Йохану большой палец. Йохан потом поймал еще несколько любопытствующих взглядов от гостей. Изумленных, озадаченных и откровенно злобных.

Зато дочь смотрела… до сих пор помнит ее взгляд. Кто еще за нее заступится? Отец.

Но остолопа она любила. Девочка.

Сват Руппрехт казался не столько странным, сколько отстраненным. Все, о чем он говорил — это война и тяжелая, но необходимая роль, которую боги отвели северянам, а саррейцам особенно, в просвещении варварских народов.

В такие моменты с него слетала обычная хмурая надменность, говорил жестко, но горячо. Абсолютная, непробиваемая уверенность в превосходстве северян над всеми остальными была для него, чем-то естественным.

Йохан знал такой тип людей и спорить с ним не собирался. Переубедить невозможно, только нарвешься на разгоряченную отповедь. Лишенную аргументов, но предельно эмоциональную. Йохан знал, как завоевывался Баэмунд, или точнее Акка-Арсла, как прежде назывался остров. Кроваво, разбойно и с предельной жестокостью. Малагарский султанат уже тогда начинал загибаться и оказать серьезного сопротивления не мог. Большинство сил отнимала еще одна бесконечная война на юге. Лет за шестьдесят до указанных событий династия Ур-Маккадов влезла в какую-то, только ей понятную драку на далеком и почти неизвестном для Севера юго-востоке, где завязла в собственной нескончаемой войне. И без того погрязший в роскоши и интригах султанат именно тогда дал серьезную трещину. Северяне, в основном из мелких княжеств и прежде изводили малагарцев частыми набегами, а почувствовав слабость, организовали большой поход. Младшие сыновья, лишенные прав наследования, а также многочисленные авантюристы, а то и откровенные разбойники захватили все острова западного побережья Набинаджа. Местных жителей почти полностью вырезали. Улицы островных городков были залиты кровью. Потом пошли дальше, высадившись на сам полуостров вплотную подойдя к Хафуру. Территорию захватили несущественную, да и острова были мелкие, но близкие к городу. Второму по величине городу султаната. Крупнейший торговый порт не только региона, но и всего известного мира.

Вернувшиеся из Тагаронги, то ли с победой, то ли с поражением, войска султаната легко выбили северян с полуострова. Мстя за резню на Акка-Арсле и остальных островах, савасчулар-огы поубивали всех, до кого могли дотянутся. Малочисленных пленных повесили прямо на сколоченных плотах и пустили по морскому течению в сторону захваченных северянами островов. Но вот сами острова оказались для малагарцев уже недоступными. Обороняли их, привычные к морскому делу северяне, умело и жестко. Флот султаната был изрядно потрепан последним походом к Чыын-а-Бингу. Мало того, что малочисленный, он еще и состоял в основном из больших, громоздких, по северным меркам кораблей, предназначенных в основном для перевозок. Боевых галер было мало, и те оказались неприспособленными к морским сражениям с захватчиками. Грозные век назад, они оказались бессильны перед маневренностью парусного вооружения барков, шхун и бригантин.

Агрессивные переселенцы из Вальшайона, Эсселдейка, Лауэрталя, Брен-Валле, Сарреи, Грессен-Плата, Пре-ла-Мера, из Бюрг-Схёра, в предместьях которого родился Йохан, еще нескольких вольных городов и княжеств Севера, укрепились на островах серьезно, а основным источником дохода сделали торговлю и грабежи кораблей идущих в Хафур и из него. Последнее преобладало над торговлей. Все пять островных княжеств, включая Баэмунд, существовали так уже почти сто лет и ничего с тех пор не изменилось. Хотя торговать стали больше. А теперь еще и Цирк.

Руппрехт не то, что бы нравился Йохану, но его он считал более-менее терпимым из всей родни покойного зятя. Сидит себе человек, горячо разговаривает, не требует ответов, даже кивать не надо. Единственно раздражала привычка бывшего квартирмейстера, садясь за стол, класть по правую руку абордажный катласс. В трактирах это было нормально, но он так садился на всех приемах, в том числе и княжеских. Много пил. Но пьяным Йохан его ни разу не видел. После того случая с Марселетт, должен был возненавидеть Йохана, но не только не разозлился, а помнится подмигнул. Впрочем, думается Марселетт с ее нравом базарной хабалки достала даже старого вояку.

Сама Марселетт после того случая с Йоханом больше не разговаривала. Но пару раз Йохан ловил и ее взгляды. Тоже странные, но никак не мог определить их значение. Задумчивые, но не злые. На свадьбе Сильвии его посадили не в самый конец стола, как он был уверен, а в первой десятке гостей. Рядом с новобрачными. Как потом узнал, по личному указанию Марселетт. Впрочем, женщин он никогда не понимал, да и задачи себе таковой не ставил. Столкнулись характерами они с ней еще раз лишь однажды. Когда сразу после смерти Сильвии она, горестно причитая о смерти бедной девочки, стала размышлять, как назовет внучку и как ее теперь воспитывать. Она, как сейчас вспоминал Йохан, действительно сожалела о смерти Сильвии, но тогда Йохану в ее голосе послышалась фальшь. Впрочем, объективным быть не мог. Мир опять болезненно сжался до нескольких шагов до ложа, где лежала его мертвая дочь и еще до нескольких, что он сделал по направлению к повитухе. Взяв из ее рук девочку, он прижал внучку к себе и под изумленными взглядами, к которым уже начал привыкать, вышел. За ним побежали, та же Марселетт вопила, как резаная, кто-то крутился под ногами. Он прошел через весь город, принес новорожденную к себе в дом, куда впервые приехал с малолетней Сильвией. Всю дорогу до дома за ним бежали. Кричали все время. Что-то про обычаи, и что нельзя новорожденную куда-то нести. Нельзя не обмыв еще что-то делать, нельзя показывать… еще что-то. Он не слушал. Марселетт громогласно призывала проклятия на его голову, требовала срочно послать за мужем, за стражей. Вздорная баба. Хотя и ее понять можно. Месяца не прошло после смерти сына.

Повитуха, какие-то многочисленные старые тетки, которых всегда полно на свадьбах и похоронах. Пришли за ним в его дом. Он сел на стул и держа внучку на руках, молча смотрел в одну точку. Они продолжали причитать и кудахтать, но попытаться взять из его рук девочку никто не рискнул. В тот же день, в дом пришла повитуха, принесли какие-то вещи, пеленки, стучали у очага горшками, гремели ухватами. Привели огромную грудастую бабу, которой, не спрашивая его, отвели комнату для жилья. Йохан не возражал и отдал девочку только ей. Кормилица ловко перехватила внучку и ласково приговаривая что-то, сняла кружевной фартук, расстегнула желтое льняное платье, стала кормить.

— Лотта — тихо произнес Йохан.

В комнате стало тихо. Кормилица, вблизи оказавшаяся совсем молодой, удивленно ответила низким голосом:

— Я Нинон, ваша милость.

— Девочку зовут Шаролотта.

— Как скажете фрайхерр…

— Не называй меня так. Я не дворянин. Я механик.

Марселетт приходила ровно в девять тридцать почти каждый день. Первое время опаздывала, пока Йохан вежливо не попросил ее приходить вовремя. Она опять ничего не ответила, но больше никогда не опаздывала. Собственно, по сути, они так ни разу и не разговаривали. Пара фраз там здесь, пара колкостей там. Йохан почти все время проводил в Цирке. А сегодня ему необходимо было быть там обязательно. Начало сезона. Марселетт оставалась с Лоттой.

Йохан затянул себя в праздничный жакет с прорезями в колокольчиках-рукавах и вышел на улицу. За годы проживания Йохан успел по-своему полюбить Баэмунд. Его нынешний облик ничуть не походил на прежний провинциальный южный городок, где преобладали бамбуковые хижины, а глинобитный дом считался верхом роскоши. Саррейцы отстроили новый город похожим на свои северные. Эта часть Аскадосского моря была усеяна мелкими островками, как рыжее лицо веснушками. И до сих пор, не все из них толком исследованы. Те, что ближе к материку почти полностью состояли из травянистых болот. Новоявленные островитяне освоили производство кирпичей из местной глины и княжества преобразились. Они больше не походили на провинциальные убогие малагарские селения. В небо устремились трех-четырехэтажные дома с частыми окнами и острыми многоскатными крышами. Улицы мостили грубым камнем, на площадях появились фонтаны. С Севера выписывались мастера — архитекторы, каменщики, плотники, маляры. За ними плыли кузнецы, ткачи, гончары и, разумеется, механики. Тот же Руппрехт, если бы вдруг вздумал поговорить на эту тему, наверняка упомянул бы, что северная цивилизация облагородила местный дикарский пейзаж. Хотя, по мнению Йохана дело было не в преобладании одной культуры над другой, а в централизации. Остров стал столицей. По рассказам очевидцев, что Кахарибер, что Хафур города мало того, что огромные, но и с каменной развитой многоэтажной архитектурой.

Баэмунд разросся и занимал весь остров. Городские стены омывались морской водой. Но идти до Цирка было недалеко. Дом Йохана стоял в центральной части города. Арена чуть дальше, ближе к порту, но пешком все равно недалеко. Йохан вежливо здоровался в ответ прохожим. Его узнавали многие.

Он подошел к Цирку, поднял голову. Стены уходили вверх. Большая вместительность сделал круглое здание одним из самых высоких в городе. Йохан прошел через широкую арку центрального входа, кивнул стоявшим у входа низко поклонившимся крейклингам и поднялся в Ложу.

Внутри уже были люди.

— Неужели я опоздал? — поднял брови вверх Йохан. — До этого момента, я не считал это возможным.

— Что вы?!! — Князь Тарант Пятый, широко раскинув руки, лично шел ему навстречу, грузно поднявшись с глубокого кресла. Это мы с херром Фабрисом пришли чуть раньше. Мне стало скучно во дворце, да и не смог я вынести томительного ожидания. Ждал этого дня с начала закрытия прошлого сезона.

Фабрис вставать не стал, но приветственно поднял чашу. От обнимавшего Йохана князя уже изрядно попахивало виным духом. Теперь понятно, что они здесь делают.

С утра?

— Валери, ты думаю, помнишь. — Князь показал на скучающую девушку, с ногами забравшуюся на стоящую в углу софу.

Йохан учтиво поклонился.

Валери, взмахнув рассыпанной по плечам, копной золотистых волос, скорчила рожицу и вполне себе приветливо кивнула в ответ.

Странная она. Любовница князя была уже и не такой уж молодой. Давно за двадцать. И не сказать, что сногсшибательная красотка, но князя держала крепко. И Йохан понимал почему. Валери была из того типа женщин, в которых влюбляешься сразу, что говорится с первого взгляда, и навсегда. И дело не во внешности. Древние называли это словом — харизма. Вот в Валери этой женской харизмы было столько, что могла одним взглядом уложить наповал. Она и сейчас стрельнула взглядом по Йохану. Не специально, просто бросила взгляд. Для Йохана в этой жизни была всего одна женщина и он похоронил ее еще на Севере, да и старый он уже, а все равно, по коже будто пробежали быстрые мурашки.

— Слышали новость? Сагульский Гранд Маркиз Луиш де Бракалэейда обещает награду в сто тысяч золотых за поимку Эрика Бешеного. Представляете! Сто тысяч!! За всю историю разбоя, что морского, что земного, никто и никогда не давал таких денег за поимку преступника!

— Неплохо — отозвался Фабрис. И за что разбойнику такая честь?

— Говорят, он убил сына Гранд Маркиза. Артур де Бракалэейда был в морском походе. И именно в охоте за Бешеным.

— Неудачно значит, в поход сходил, — усмехнулся Фабрис.

— Странно. — Князь оторвался от кубка, — я слышал про смерть мальчишки Артура, но также слышал, что и Эрика Бешеного убили в той же схватке.

— Так и было, но Гранд-Маркиз потребовал, чтобы ему показали тело пирата, и вот с этим вышла проблема. Всех деталей я не знаю, но награда объявлена. Сейчас столько народу ищут этого Эрика!

— О! Умоляю! Прошу! Только не говорите, что вы начали без меня? — В дверях появился еще один посетитель. Высокий, скуластый, аккуратно подстриженные усы и бородка. Блеснула серьга в ухе. Нахальный взгляд. Одет в модный фиолетовый пурпуэн. Широкополая шляпа с пером. На боку длинный тонкий меч.

— О! Меня обычно умоляют по-другому. Но умоляют часто. Здравствуйте Арман, — Валери не меняя позы, протянула обе руки навстречу вошедшему. Но тот снял шляпу и сначала учтиво поклонился князю, затем Йохану с Фабрисом и лишь потом подошел к девушке. Взявшись за протянутые руки, он, глядя девушке в глаза громко и шумно вздохнул.

— Чему вы вздыхаете? — Валери кокетливо заморгала ресницами.

— Неправильно задан вопрос — покачал головой Арман.

— Хорошо. О чем вы вздыхаете?

— И снова неточно, хоть и гораздо ближе.

— Хорошо. Такие загадки я люблю. Тогда быть может — о ком вы вздыхаете?

Арман приподнял бровь, чуть наклонился к Валери и отпустив ее руки, выпрямился.

— Господа, я явился по первому зову. Что случилось? Прибыл гонец со срочным требованием явиться в цирк. Меня посетила страшная мысль, что отборочные представления начали раньше времени, что меня изумило, так как именно я отвечаю за подготовку артистов. «Не могли же они начать без меня?!», — с ужасом подумал я и бросив все, примчался сюда.

— Селестина случилась, — буркнул князь, подливая себе вина.

— Селестина?

— Моя жена.

— Я знаю, кто это. И с большим уважением отношусь к этой прекрасной и благочестивой женщине. Я не понял, как она могла случиться?

— Скажем так — поссорились. И больше я не хочу об этом говорить, — князь залпом выпил вина. Взгляд потяжелел. — А пить один не люблю, поэтому всех и позвал.

— Фабрис вино нормально пить не умеет. Он его, рассматривает, нюхает, потом лизнет пробку и, закатив глаза, стонет.

— Это значит, что как раз я его пить и умею. Я ценитель вина, а не рядовой потребитель, — отозвался Фабрис. — У меня уникальная коллекция бутылок и кувшинов. Есть даже Каор с имперской печатью. Разлили в Таэле, но специально для имперского стола.

— Вы не ответили на вопрос? Извольте дать объяснение своим вздохам! — Валери была настроена игриво и обращалась к Арману.

— Валери, думаю, вы догадываетесь о причинах моих воздыханий, равно, как и невозможности ответить на ваш вопрос. — Арман снова притворно вздохнул.

Князь, уперев руки в толстые бока, в своей светло-желтой тунике казался величественной пивной бочкой, насмешливо наблюдающей за ситуацией.

— Ах, это из-за Таранта? — Валери улыбнулась. — Он тиран.

— Да. Ты права. Я тиран, — князь говорил размерено и непонятно, серьезно или поддерживает игривость ситуации, — и помни об этом. Видишь, Арману хватает ума помнить, поэтому дальше шуточек он и не идет. Ведь не идет же? — Князь еще налил вина и нарочито невозмутимо посмотрел на Армана.

— Ваша Светлость, как вы могли подумать? — Арман учтиво согнулся в глубоком поклоне.

— Фу, Тарант, ты пьян. — Валери поморщилась.

— И снова ты права. Умная женщина. Надеюсь, ею и останешься, — князь, прихлебывая вино, тяжелым взглядом смерил застывшего в поклоне Армана. — Да, распрямись уже. Я умею распознавать шутки. А зол по другой причине, о которой, как уже сказал, говорить не хочу. Что за меч у тебя? Эсток?

Арман выпрямился и вытащил меч из ножен.

— Нет. Вчера забрал у кузнеца. Выкован по моему персональному заказу. Я не знаю, как его обозначить, но нечто подобное используют рейтары в Кальсгау. Они называют его «райчвиат», но мой еще тоньше… Я, когда поднимался, слышал, вы что-то говорили про Эрика Бешеного?

Князь принял меч, взвесил в руке, покрутил кистью. Йохан, впервые видевший князя с оружием, отметил про себя, что оружие в руках Таранта выглядит неуклюже.

— Не обращай внимания. Сплетни. — Князь поднес крестовину к глазам. — Какая гарда необычная — Сколько дужек. И легкий совсем. Доспех таким пробить трудно.

— Он не предназначен для пробивания доспехов. Во всяком случае, тяжелых. На улочках Баэмунда их не носят. А уж на арене тем более. И да — он похож на эсток — предназначен больше колоть, а не рубить.

— При чем здесь арена? — князь вернул оружие — не ты же ней выступаешь. Ты надзиратель.

— Мне больше нравится слово «смотритель», — Арман вложил клинок в ножны.

— Смотритель. Ну да. У нас же не висельники, не пленники, не узники какие-нибудь, а артисты! Тогда уж тебе больше подошло бы ведущий… хотя нет, ведущий, в таком случае, у нас Фабрис. А ты у нас тогда…

Князь снова взял чашу и повернулся к Фабрису.

— А ты чего молчишь? Как называют в обычных цирках ведущих?

— Ваша Светлость, вы сами меня позвали вино пить. Сижу, пью. Это лучше делать молча, особенно мне. Я на представлениях выговорюсь. Ведущего в цирке называют шпрехшталмейстер, но ни мне, ни Арману это не подходит.

— Почему же?

— Очень уж у нас цирк особенный. А если искать определение Арману, то скорее всего он ланиста.

— И все же «смотритель» подходит больше — вежливо улыбнулся Арман. Он повернулся к Йохану.

— Я и сейчас считаю себя вам обязанным. За эти замечательные механизмы, что вы создали. Собственно, за весь Цирк. По сути, я нашел свое призвание.

— Я и сейчас считаю, что вы слишком много внимания уделяете этим, по сути, простым механизмам, но не спорить же мне, — Йохан поднял руки. — Они выполняют простейшие функции, которые может создать любой механик средней руки. Мои лишь более масштабны. Основу этих представлений или точнее, успех этих представлений, это большей частью заслуга маэстро Фабриса. Его организаторского таланта и замечательной дрессировке его питомцев. А я? — Йохан пожал плечами — Я не создал ничего выдающегося. Поверьте — у меня есть намного более интересные работы, многие из которых вы видели.

— Как и все гении, вы скромны — кивнул князь и опять обратился к Фабрису:

— Кстати, о питомцах, раз уж мы все здесь, давай-ка посмотрим.

— Конечно, ваша Светлость, да и пора начинать потихоньку.

— Ну и зубы у них.

— А мне лапы всегда странными казались. И не лапы, но и не плавники. Не пойми что.

— Скоро и артистов увидим. Они бедолаги еще не понимают, что таковыми являются.

— Сегодня первое представление. Отбор.

— Самый интересный всегда финал.

— Это для вас мужчин, самое интересное финал. Женщинам всегда и во всем, больше всего нравится начало.

— Валери вы великолепны. Сумели высказать свое «фи» мужчинам на таком отвлеченном примере.

— Остановимся на том, что я великолепна. Остальные слова были лишними. Тарант, прекрати столько пить.

Глава 2

Обзор был невелик. Или трещины на сером камне или часть моря, заигрывающего с взъерошенной галькой. Курти смотрел на рыбака. Длинный, тощий, до черноты загорелый тот стоял у края деревянной набережной и забрасывал в воду удочку. Разглядеть рыбака так подробно было несложно, он был голый по пояс. Жарко. Курти никогда раньше такого не испытывал. Прежде ему бывало только холодно. Рыбак уже третий раз возбужденно тащил удочку из воды и третий раз разочаровано качал головой. Странно он рыбачил. Слишком быстро подсекал, так рыба на крючок нормально не насадится. И место странное. В Елове у пирса ничего не ловится. Вода грязная. Может здесь рыба другая?

Над головой летали чайки, Курти поднял голову и заслонил лицо рукой. Солнце било в глаза. Ни повернуться, ни отвернуться Курти не мог. Узкую клетку после выгрузки приставили к каменной стене. Казарма или сарай. Его продержали в клетке все плавание и только сейчас, у замка загремел ключами надсмотрщик.

— Пошел, — Курти выволокли наружу. По наивности сделал первый шаг в сторону, но ему на шею тут же накинули веревочную петлю и той же веревкой ловко связали руки за спиной.

— Стой здесь.

Так «пошел» или «стой»? Курти осторожно скосил глаза в сторону. Какой огромный порт. Намного больше, чем в Елове. Кораблей сколько! А людей!!

Толпа начиналась чуть выше по склону холма, куда убегала лестница. Странно одетые люди сновали по каменной улочке огражденной полукруглой ажурной оградой с завитками и не обращали на то, что происходит внизу, никакого внимания. Курти перевел взгляд с людей на дома. Похожие он уже видел в Арнери. Большие, в четыре-пять этажей.

— Чего встал?! — надсмотрщик толкнул его в спину.

Нет, этот парень не знает, чего хочет.

Курти врезался носом в спину какого-то бугая перед ним. Того вытащили из похожей клетки чуть раньше. Их таких было уже несколько и теперь накинув петли и связав руки, строили в колону по одному.

Бугай хмуро оглянулся, но ничего не сказал.

— Выгружай! Осторожнее!! Это для княжеского стола, медузу тебе в глотку!!!

Совсем рядом разгружали корабль. Грузчики не обращали на них никакого внимания. Зато не сводили глаз стражники в разноцветной, в широкую вертикальную полоску форме. Форма могла бы показаться нелепой, но в руках у стражников были протазаны, на боку фламберги. И жесткие выражения лиц, смешными не казались. Стражники оцепили эту часть причала плотной цепочкой.

Курти разглядывал плюмажи на их шлемах. Хотелось покрутить головой, чтобы разглядеть город, но мешала петля на шее. Он не имел ни малейшего понятия, где он и что происходит?

Бугай впереди что-то сказал. Над головой Курти орали чайки, и он не расслышал.

— А? — переспросил он.

Бугай снова оглянулся, смерил его взглядом. Курти удивился, как тот вертит головой. И веревка ведь не мешает. И это при такой бычьей шее.

— Я не тебе. Пытаюсь понять — где мы? — бугай говорил странно, шипя и не выговаривая некоторые согласные.

— И где?

Бугай не хотел с ним разговаривать и отвернулся. С кем тогда до этого говорил, если Курти ему не годится в собеседники? Бугай тем временем продолжал разговор с самим собой:

— Звезд ночью толком не видел, все кусками. Но кажется это Пять княжеств, — здоровяк сильно шепелявил.

— А-а-а, — с умным видом произнес Курти. Название ему ничего не говорило.

— Но вот что мы здесь делаем? Рынка рабов здесь раньше не было. Это надо в соседний Хафур идти. Перевалочный что ли? Но они вроде воюют, — продолжал разговор сам с собой бугай. На Курти не смотрел.

Курти неприятно резануло слух слово «рабов», но тут он отвлекся на странный шум. В нескольких ярдах от них тянулась дорога. То есть, видимо это была дорога. Неглубокая одинарная колея в земле, хоть и неширокая, была вымощена изнутри ровным, отполированным камнем. Тянулась в туннель под холмом, на котором возвышались опрятные домики. Вот из этого туннеля и раздавался странный шум. Курти проследил путь странной дороги взглядом. И увидел, как из туннеля выкатывается что-то. И это что-то грохотало. Пленники, которых выуживали из клеток, и которых становилось все больше, одновременно обернулись на шум и одновременно подались назад к краю причала.

Широкая, сколоченная из толстых досок четырехугольная рама, с ножками, как у стола, выехала из туннеля. Ножки заканчивались небольшими деревянными колесами, катившимися по бокам от дороги. Еще одно огромное колесо замыкало конструкцию и плотно сидело в колее дороги, как в желобе. Тележку накрывал выпуклый медный кожух, из-под которого и доносился грохот. На самом верху располагалась скамейка, где сидел пестро разодетый возница в шляпе с длинным пером. Он сосредоточенно держался за торчащий из конструкции рычаг. За тележкой катилась прицепленная закрытая повозка с решетками.

Малый толкнул рычаг вперед, раздался скрип, тележка остановилась. Возница спрыгнул с нее, отцепил от повозки и подошел к надсмотрщику.

— Можно грузить, но мне колесницу развернуть надо. Своих не дашь?

— Они не для этого.

— Я знаю для чего они.

— Тогда знаешь и ответ на свой вопрос. И развязывать я их не рискну. Сбежит кто, а мне отвечать.

— Тогда из крейклингов кто-нибудь.

— Это их и спрашивай, но сразу скажу, откажут.

— Тогда ты помоги.

— Еще чего! Сам свою тарахтелку разворачивай.

— Она не моя, она казенная. А я на службе князя. Так вот, когда меня спросят, почему я не привез невольников вовремя, я честно скажу, что из-за того, что их надзиратель отказался помочь.

Собеседник возмущенно посмотрел на возницу, но тот лишь пожал плечами. Надзиратель выругался сквозь зубы и направился к Курти. Остановился, смерил взглядом бугая перед ним и начал его развязывать.

— Сейчас поможешь этому типу развернуть его тачку. Не рыпайся и не пытайся бежать. Все равно не получиться, крейлинги бежать не дадут, а вот покалечить, а то и убит могут. Не умирай раньше времени. Тачку не бойся, она просто громкая, а то, что сама, без лошади ездит, так это не колдовство, это наука! — Последнее слово надзиратель произнес торжественно и со значением.

Бугай потер запястья, насмешливо взглянул на него.

— Хорошо, что сказал, а то меня аж трясло от страха.

— Борзый ты для раба.

Бугай нехорошо посмотрел на надзирателя. Под этим взглядом тот попятился, тут же взял себя в руки.

— Иди, давай.

Возница вместе со здоровяком поволокли самодвижущуюся тележку к обратной стороне фургона. Точнее тащил здоровяк, а возница свой край поддерживал.

— Где мы? Что за место? — Курти расслышал, как бугай спросил возницу.

Тот, сцепляя повозки насмешливо ответил:

— Странно, обычно про колесницу спрашивают. Как она сама ездит? Кто внутри сидит?

— Все спрашивают про то, что им интереснее всего. Мне интересно, где мы?

— Болтливый ты для раба.

— Ага. Еще и борзый. Мне уже сказали.

На причале было уже около сотни невольников. Один из надзирателей пересчитал их и, подойдя к крытой повозке, открыл обнаружившуюся в боку дверь.

— По одному, — и кивнул в проем.

Толпа стала потихоньку «вливаться» в фургон.

Курти вошел одним из первых. Точнее не вошел, а его втолкнули, когда он разглядывал возницу, доставшего из тележки длинный гнутый прут, воткнувшего в бок тележки и с треском завертевшего им. Курти опять врезался в того же бугая, только что помогавшего разворачивать колесницу.

Тот недовольно взглянул на него.

— Да что с тобой?

Что отвечать Курти не знал, к тому же его внимание отвлекла странная пара. Странная потому, что это двое уже находились в повозке. Пристегнутые цепями к поручню они сидели на полу и на новых пассажиров не взглянули.

Зато надзиратель, стоявший у входа, приветливо кивнул:

— Привет старые знакомцы. По второму кругу, я так понимаю?! — и заржал.

Старые знакомцы ничего не ответили. Только один поднял голову и посмотрел на спрашивающего. Странно. Курти показалось, что прежде, чем опустить голову он задержал взгляд на нем. На Курти.

Люди набились в повозку, как сельдь в бочку. Дверь захлопнулась. Заскрипел засов. Было слышно, как трещит возница прутом.

Все молчали. Потом фургон наполнился осторожными голосами:

— А где мы?

— Не знаю. Странно как-то. Это не рынок.

— Куда нас везут?

— Что это за штука? Как она едет?

— Нет, а все же куда нас?

Треск сменился на уже знакомый грохот. Фургон двинулся с места.

Бугай, в которого Курти врезался, сделал шаг к прикованной парочке.

— Где мы?

Ему не ответили. Они даже не пошевелились. Только мелко раскачивались в такт движения повозки. Курти не понравились их глаза. Как у приговоренных.

Зычный голос гаркнул:

— Да успокойтесь вы. Дальше виселицы не увезут. Привезут — поглядим.

Прокричавший это мужик был высокий, уже немолодой, лет тридцать, наверное. Резкие, угловатые черты лица, но хомячьи щеки. Разговаривал насмешливо, сквозь зубы. На пол-лица татуировка. По щеке-паутине в сторону бритой макушки карабкается паук. Мужик цепким взглядом разглядывал всех в вагоне.

Курти схватил за плечо один из «старых знакомцев». Тот самый, что задержал на нем взгляд.

— Слушай парень. Почти наверняка тебя спросят: «Футы или фунты?». Так вот, — отвечай «футы». Тогда у тебя шанс есть. А с «фунтами», все! Ты не жилец. — И гремя кандалами вернулся обратно к стене.

Курти растеряно смотрел на него и лишь, когда тот обратно сел, спросил:

— А?!

Но больше тот ничего не говорил.

Ехали недолго. Повозка остановилась, все замерли. Опять загремело железным. Какое-то время ничего не происходило, потом откуда-то сверху и слева хриплый голос пролаял:

— Последняя партия. Сколько их?

Люди в повозке повернули головы к источнику звука.

— Не знаю, контролер на пристани считал, но он доложиться пошел Фабрису, — ответили ему справа.

Толпа повернула голову туда.

— А по списку? Они же с корабля.

— Так и список у контролера.

— И как мне их теперь распределять?

— Да подожди пару минут. Какая разница? До конца недели, сам знаешь, половина не доживет.

Курти, вместе со всеми вертел головой. На последней фразе застыл.

Дверь открылась, но за ней никого не было. Пленники в недоумении смотрели в проем. Тележка остановилась внутри помещения. Широкий коридор из белого камня уходил вправо.

— Так и будете стоять?! Вперед по проходу! — донеслось из глубин коридора.

Пленники осторожно, озираясь, сначала по одному, затем гурьбой двинулись по коридору. Выход преграждал фургон. Юг, жара, повозка была как раскаленная, а каменный пол почему-то холодный. Аркообразный коридор тянулся около ста футов и заканчивался закрытой красной дверью на всю стену. Невольники, заполнив эту часть коридора, остановились перед дверью, не зная, что делать дальше.

Красная дверь резко приоткрылась и так полуоткрытой и замерла. Оттуда выпрыгнул мальчонка в колпаке с бубенчиками. С вытаращенными глазами он прыгнул в расступившуюся толпу и пританцовывая прокричал низким, с хрипотцой голосом:

— Здорово твари!!! Вы у нас сегодня на закуску!!! Рвать! Жрать! Рвать! Жр-р-р-р-рать! — Потом замер, губы вытянулись в глумливую улыбочку под огромным носом и Курти разглядел, что это не мальчишка, а карлик. Карлика, тем временем, затрясло, как в падучей и он продолжил танцевать, крича:

— Рвать! Рвать! Рвать! Рвать будут. — Он начал грязно, с завываниями ругаться.

Дверь полностью открылась, вышло несколько стражников все в той же в широкую полоску форме. Последним вышел франт в фиолетовом платье, в широкополой шляпе с длинным мечом на боку. В ухе блеснула серьга.

— Кто Хальдора выпустил? — вздохнул он.

— Да никто, Ваше Благородие. За ним же пригляду нет.

— Уведи и пошли кого-нибудь в фургон, там Джус и Карел прикованные, пусть тоже сюда идут.

— Слушаюсь.

— Классная шляпа.

Курти с изумлением посмотрел на сказавшего это, уже знакомого, бугая. Как и все. Как и франт в шляпе.

— Рад, что тебе нравится шепелявый. Хотя я больше рад твоему настрою. Твои задор и наглость тебе пригодятся.

— Если нравится моя наглость, то я могу тебе еще и в морду дать — кивнул здоровяк, — ты вообще в восторге будешь.

Но эти слова франта расстроили. Он кивнул одному из стражников и тот двинул древком алебарды наглецу под дых. Тот с удивительной для такого амбала проворностью, дернулся, пытаясь отскочить, но помешала толпа и он, согнувшись, скорчился на полу.

— Здравствуйте артисты, — продолжил тем временем франт и расплылся в неспешной улыбке, глядя на реакцию. — Вы не ослышались. Теперь вы действительно артисты. Вам выпала редкая честь…

— Рва-а-а-а-ать!!! — вопль карлика донесся откуда-то издалека.

Франт поморщился и закрыл ногой дверь.

— Вам выпала редкая честь выступать в удивительном и единственном в своем роде Цирке! И это не просто цирк. Это Водный Цирк!

Франт улыбнулся тонкими губами и продолжил:

— Нам с вами важно найти взаимопонимание. Я хочу, чтобы вы понимали, где вы находитесь и что вам предстоит… нет, не так — он качнул головой, — чего от вас ждут люди? Ждет публика. Да, вы люди подневольные. Но, поверьте, как и большая часть обычных артистов. А у нас представления куда ярче.

Толпа невольников молча смотрела на него. Никто ничего не понимал.

— Мечта каждого артиста — прославиться, — франт в шляпе вошел во вкус, — прославиться, сделать свое выступление незабываемым. Так, вот — у вас будет такая возможность.

Франт улыбнулся и прижал руку к груди:

— Обещаю — каждое ваше выступление будет, если и не незабываемым, то запоминающимся! — Улыбка стала шире, — во всяком случае, для вас. А теперь за мной.

Дверь перед ним предусмотрительно распахнули, франт скрылся в проеме.

— Пошли, пошли, бегом! — закричал один из стражников.

Толпу стали подгонять сзади невесть откуда взявшиеся за их спинами новые стражники. Крайних толкали древками алебард. Толпа, вслед за франтом вливалась в широкий проем двери. Бугай встал с каменного пола и с шипением втянул воздух сквозь зубы.

— Какой обидчивый, — покачал он головой. И опять непонятно, к кому обращался?

Курти вслед за всеми вошел в огромный зал. В лицо дыхнуло прохладой. Толпа невольников оказалась на большом, но невысоком балконе. Посредине балкона стоял круглый мраморный стол. Под балконом лениво плескался бассейн, занимавший большую часть зала. Конец бассейна уходил куда-то за дальнюю стену. Начинался бассейн не в помещении, а где-то за ним и стена служила скорее перегородкой, чем частью зала. По краям бассейна шло ограждение из красного мрамора. Из его прожилок вырастали чугунные ажурные решетки. Красивые, но массивные.

— Меня недавно спрашивали, кому бы я соответствовал в обычном цирке? Варианты были разные, но мне больше всего нравится слово «смотритель». Итак, я ваш смотритель Арман Пикар, — франт стоял у края балкона, упираясь спиной в ограждение и настроен был благодушно.

— Плавать надеюсь, все умеют? Хотя это не так уж и важно. Не все представления, напрямую связаны с плаванием. Но вода присутствует в каждом. А теперь я познакомлю вас с еще одними участниками ваших будущих триумфов… О-о-о… кого я вижу?! — от устремил взгляд куда всем за спины.

Все обернулись. Стражники ввели на балкон тех двоих, что были прикованы в тележке.

— Не поверите, скучал… — и тут же вновь к толпе. — Нет, нет. Знакомить я вас буду не с ними. Здесь есть другие, не менее важные участники. Причем прямо здесь. Они уже в этом зале, — и снова начал улыбаться. Стражники заухмылялись вслед за ним.

— Вот тебя мелкий как зовут?

Курти не сразу понял, что обращаются к нему. Смотритель Арман, подошел к нему и приобняв за плечи повел его к балконному ограждению.

— Посмотри вниз. Всех касается!

Курти посмотрел. Вода была прозрачная и он увидел.

Внизу плавало несколько тварей. Про акул Курти слышал, но сам не видел. Не водились они около Еловы. Но описаний от моряков слышал предостаточно, чтобы понять — внизу не акулы.

Сизое удлиненное тело. Семь-восемь футов в длину. Неярко выраженная форма головы и подобие толстой шеи, чего у рыб не бывает. Короткие, толстые лапы. Нижние почти не различимы, верхние чуть крупнее. Треугольный плавник на спине и поперечный хвостовой. Одна из тварей повернулась белесым брюхом вверх и Курти разглядел огромные зубы в вытянутой приоткрытой пасти.

— Парень, ты на меня не обижайся, судьба у тебя такая. По идее, мы должны были подготовить свиную тушу, чтобы продемонстрировать их возможности, но не успели.

У Курти, что-то оборвалось внутри.

— Сегодня день суматошный, — продолжал Арман, крепко обнимая его за плечи, — а без демонстрации нельзя. А ты мелкий…

— Нас кормить когда будут?

Хватка Армана обмякла. Он удивленно обернулся.

— Что?

Один из заключенных, невысокий и пухлый, с начинающейся лысиной среди курчавых рыжих волос, чуть заискивающе повторил:

— А нас кормить когда будут?

Арман поднял брови и произнес:

— Вот начало сезона в этот раз. Все суматошно, наспех. Кого только не покупают. Ты как сюда попал-то? Ты кто?

Он отпустил Курти и направился к толстяку.

Курти ухватился за ограждения балкона, не сводя глаз с бассейна. Ноги были ватные.

— Пит Андрес ваше Сиятельство. Камералист я. Казначеем был при купце Хилде айт Янсене. Он сказал, что я проворовался, но честное слово…

— Да плевать мне. Хотя с закупщиками я все же поговорю. Им даются совершенно ясные указания, какого типа рабы нужны, но все равно вот такие вот проскакивают. Камералисты.

Арман подошел к толстяку и теперь приобнял уже его.

— Рабы? Мы же артистами будем, вы сказали, — толстяк говорил все так же растерянно.

— Ой, чудо ты мое. Ты мне прям, понравился, честное слово. Ты до сих пор ничего не понял. То есть не как все, — которые хотя бы осознают свое положение, но не догадываются лишь о деталях, а не понял вообще ничего.

Арман подвел Пита к краю балкона и лениво протянул руку одному из стражников. Тот вложил ему в руку нож.

— Вы вниз так и не посмотрели? А зря. Там есть на что взглянуть. Стражники стали подталкивать людей к краю балкона. Армана с толстяком взяли в круг, чтобы никто не подошел слишком близко. Арман продолжил:

— Это знакомьтесь, кайкапы.

С этими словами, он поднес нож к шее толстяка.

— Они тоже, в некотором роде артисты. И большую часть времени, выступать вы будете с ними. Привезли их из такого далека, что вы никогда о таких местах и не слышали. Я и сам-то про Тагаронгу узнал только от малагарцев, но это не важно.

Глаза толстяка расширились. Он задергался, переводя испуганный взгляд от бассейна к ножу.

Арман перерезал веревку связывающую шею толстяка и начал резать веревки на его руках.

— Это не даже не для того, чтобы вас напугать. Это для того, чтобы вас мотивировать.

Он повернул толстяка лицом к себе.

— Проголодался, значит. Они тоже. Кого же накормить?

Бывший камералист затрясся.

— Кайкапы абсолютно слепые. У их нет глаз. А с акулами у них есть одно общее — продолжил Арман, поигрывая ножом, — реагируют на кровь. — Он вытянул руку толстяка над бассейном и быстрым движением провел ножом по его ладони.

Густая крупная капля упала вниз. Твари, которых смотритель назвал кайкапами, и лениво плавали кругами в воде, как взбесились, заметавшись по бассейну.

— Я же говорю — голодные. А ты им кажется, понравился. И еще — Арман руку толстяка не отпускал, сочувственно смотря в глаза. — Кайкапы реагируют на любое движение в воде.

Арман отпустил Пита Андреса и отошел. К толстяку подскочили два стражника и свесили его над бассейном вниз головой. Тот закричал и замахал руками.

— Макните.

Стражники спустили толстяка чуть ниже. Тот невольно замолотил руками по воде. Беспорядочно метавшиеся кайкапы замерли и бросились к этой части бассейна.

— Поднимайте.

Стражники стали вытаскивать Пита обратно. Натужно, с кряканьем.

— Тяжелый, ваша светлость.

Одна из тварей выпрыгнула из воды и клацнула зубами перед подвешенной жертвой.

— Это они сонные еще, — кивнул Арман. Если бы прицельно, на звук…

Один из каймапов выпрыгнул и чуть не зацепил стражника державшего Пита. Тот с руганью отпрянул, выпустив ногу толстяка. Второй стражник не удержал тяжелое тело и бывший камералист полетел в воду. Бассейн вскипел.

Кричал Пит Андрес недолго.

Курти по-прежнему стоял около бортика и не моргая смотрел вниз. Там ничего нельзя было разглядеть. Все бешено бурлило. Мелькало что-то сизое, белое, серебристое, а потом все стало красным. Курти в этой мешанине запомнились только зубы.

— Я же говорю, Ваше Благородие — тяжелый он, — развел руками стражник.

— Да черт с ним, — махнул рукой Арман. Главное все увидели. Думаю, мотивации им теперь достаточно, — он снова засмеялся.

— Но самое главное в нашем цирке, даже не эти милые создания. Цирк, это еще и необычные механизмы, созданные мастером, который в силу своей скромности не считает их чем-то невероятным, хотя поверьте — они невероятны. Но с ними вы познакомитесь чуть позже.

С улицы раздался звон часов. Арман выругался.

— Черт, а может и не так и «чуть». Так! Выступать начнете сегодня же. Пожалуй, сейчас же. Публика собирается потихоньку. Из-за наших смуглых малагарских друзей корабль с вами здорово задержался, а сезон начинается уже в полдень. Вечером тоже выступления будут. И не перенести — гости созваны на конкретный день.

Арман поднял голову и громко чеканя слоги выкрикнул:

— Вкратце, чтобы вам было хоть что-то понятно — вы будете выступать в различных состязаниях. Почти всегда это будут соревнования между вами же. Иногда один на один, иногда групповые. Чтобы было интереснее — зрителям, не вам — для соревнования будут использоваться различные механические приспособления. Лишнее говорить, что зрители будут делать ставки. Впрочем, это вас напрямую не касается. Проигравшие отправятся кормить кайкапов. И не потому, что это наказание, просто в этом суть конкурсов. Именно поэтому вас сейчас и мотивировали. — Арман не оборачиваясь, ткнул пальцем назад в сторону бассейна, откуда были слышны всплески. — Соответственно, с течением времени, а продлится все это пару месяцев, вас будет становиться все меньше. Но! — Он поднял вверх палец! — Последнее соревнование будет групповым. И те несколько, кто его выиграет… — он ткнул пальцем вперед. На мраморный стол посреди балкона стражники уже ставили большой ларец с выпуклой крышкой. — Получат вот это — закончил фразу Арман.

Один из стражников окинул крышку шкатулки. По залу и без того светлому от отражающейся от бассейна воды запрыгали яркие блики. Ларец по самую кромку был заполнен золотыми монетами.

— Десять тысяч золотых. Кто и когда из вас хотя бы видел подобную сумму? Не то, что в руках держать. Победители ее получат. Больше только за поимку Эрика Бешеного дают.

Курти заметил, что при этих словах, шепелявый бугай, прежде откровенно скучавший, удивленно поднял голову.

— Деньги мы даем победителям, чтобы они знали, что есть ради чего стараться. И что не обязательно опускать руки, мол, все равно погибать, прекращать игру и тем портить нам представление. Нет. Без надежды человек жить не может. Победите, получите и золото, и свободу. Здорово, правда?!

Смотритель направился к выходу и уже в дверях обернулся:

— Все это повод к философскому размышлению. Уже через пару недель половина из вас разделит судьбу того бедолаги из бассейна. А еще через месяц — половина от оставшейся половины. Но вот думать надо не об этом. Думайте о золоте и свободе. А не о том, какую дикую боль вы будете испытывать, когда вас будут рвать на части. И не об отчаянии, которое будет этому сопутствовать, что вот это вот конец вашей жизни. Не надо! Думайте о золоте!

В дверях он столкнулся с приземистым мужчиной, одетым в черный камзол. Странно бледное для юга лицо было усыпано веснушками. Белоснежные брыжи усиливали бледность.

- Херр Фабрис, — кивнул вошедшему Арман, — они ваши.

— Застращал уже? — усмехнулся бледный.

— Да само вышло. К тому же крейклинги уронили одного.

— Теперь понятно, что за вопли я слышал. Я, грешным делом, подумал, что представление без меня началось.

— Как можно?! — договаривал Арман уже из коридора.

Фабрис ступал по каменному полу осторожно, будто крался. Прозрачные глаза на бледном лице смотрели сквозь толпу.

— Основное, думаю, Арман вам сказал. Но он вообще с юмором и излишне благороден. Уверен, даже того бедолагу, что только что покормил собой моих зверюшек, он спускал, не роняя достоинства и с шуточками. Я другой. Не то, чтобы вас гнобить буду, за меня это уже жизнь сделала, но и церемонится не стану. Не потому, что ненавижу вас. Нет. Я вас не знаю и совершенно к вам равнодушен. Поэтому относиться к вам буду как к товару.

Он безучастно скользил глазами по толпе. Взгляд уперся в шкатулку и Фабрис усмехнулся.

— И последнее. Мало выиграть. Даже после победы вести себя надо с умом. Понимать свое место. А не орать публике в лицо: «получите суки!». И уж тем более не показывать неприличные жесты членам магистрата. Правда, Карел?

Он обращался к тому самому заключенному, что говорил Курти про футы и фунты. Тот стоял, не отрывая глаз от пола.

— Я спрашиваю — правда?! — Фабрис повысил голос.

— Правда, Ваша Милость — торопливо кивнул тот, кого назвали Карлом. Голос у него бы хриплый. Будто заржавевший механизм, которым редко пользуются.

— В Цирке МЫ устанавливаем правила. И тот, кто выигрывает, действительно уходит живой, свободный и с деньгами. Но неуважения мы не допустим. Правила приличия, это тоже правила и тот, кто их нарушает, остается на второй сезон. Правда, Джус? — Фабрис обращался ко второму заключенному бывшему прикованным в фургоне.

— Правда, Ваша Милость — ответил тот.

— Да не переживайте так. Вы же победители. Однажды уже выиграли. Потому что молодцы и играть умеете. В этот раз проще будет. Уже все знаете. Карел, на моей памяти ты так и вовсе лучший игрок. И если бы сдуру не стал оскорблять сенешаля Бонифация айт Досандо, то ушел бы с деньгами, вместе с остальными победителями. Как ты им вслед смотрел, — Фабрис покачал головой. — Не поверишь, жалко тебя стало.

Он замолчал. Глаза устремились в сторону. В зале повисла тишина. Ничего не происходило. Фабрис просто стоял и не мигая смотрел сквозь стены.

Прошло не меньше минуты. Невольники переглядывались. Фабрис кивнул, вытащил белоснежный платок, побрызгал на него из флакона и приложил к носу.

— Начнем.

Глава 3

— Тарант, прошу, прекрати пить. — Валери говорила устало, но настойчиво, — это всегда кончается одинаково, — ты начинаешь всех любить, если начинал пить в хорошем настроении и звереешь если был в плохом, а сегодня ты начал пить откровенно злым.

— И что? — голос у князя был тяжелый. — Значит озверею. Значит так хочу. Не забывай, я тиран, сама об этом сказала.

Йохан сидел в углу ложи и в разговор благоразумно не вмешивался. Механизмы он проверил час назад, сидел в ложе и думал о том, что скорей бы закончился день и он отправится домой. Уже третью неделю он прокручивал в голове варианты, как усовершенствовать ЕЁ танец, и в голове зрела идея. Только для этого надо будет полностью сменить платформу и доработать пальцы ног. И он скучал по Лотте. На спор князя с любовницей он не обращал внимания — и привычно, и неинтересно. Отвлекся он только тогда, когда в Ложу вдруг влетел лакей, подскочил к Таранту, что-то зашептал ему на ухо. Тарант скривился и повернув голову к Валери кивнул ей.

— Опять?! — Валери топнула ножкой. — Когда это кончится?!

— Никогда, — пожал плечами князь.

Валери поднялась с софы и гордо направилась к выходу. Лакей вытаращил глаза, но ни слова не сказав, замотал головой.

— В другую дверь — буркнул Тарант — она уже близко — и потянулся за кувшином.

Валери, сохраняя недовольство на лице, сделала разворот и вышла за предупредительным лакеем. Хотела хлопнуть дверью, но тонкая фанерная дверка потайного выхода лишь слабо стукнула.

Йохан с удивлением наблюдал за сценой, но в Ложу вошла княгиня и все стало на свои места. Йохан встал и учтиво поклонился. Селестина улыбнулась в ответ и подошла к мужу.

— Здравствуй супруг мой. — Когда-то Селестина была красива. Но с возрастом и после рождения троих детей располнела. Впрочем, остатки былой красоты еще проглядывали сквозь свинцовые белила на лице.

— Виделись уже утром. К чему эти приветствия?

— Утром разговор не удался, я решила начать день сначала.

— Вот бы с жизнью так же, — Тарант приложился к кубку.

— Ты князь. Могущественный человек. Тебе ли жаловаться на жизнь? Грешно это.

— Я никогда не жалуюсь. К тому же разве я сказал, что говорю про свою жизнь? — князь сложил руки на груди, не выпуская кубка, и помутневшим взглядом смотрел на жену.

— Не будем о плохом. Я пришла, чтобы не держал ты на меня зла, — княгиня перевела взгляд с кубка в руках князя, на стол, где стояли кувшины.

— Боялась, что я пить буду? Понятно. Что ж вы все так о моем здоровье беспокоитесь?!

— Мы все, это кто? — голос княгини был исключительно спокоен.

Князь понял, что сболтнул лишнее и развел руками, собираясь показать, что все окружающие. Кубок выскользнул из рук и покатился по ковру.

— Сегодня открытие, — голос Селестины, по-прежнему, был спокоен. — Вот-вот начнутся первые игры. Собралось много гостей. Я не думаю, что появляться перед ними пьяным — хорошая идея.

— Мне плевать на гостей, да и встречаться я ни с кем не собираюсь, — князь подошел к столу за другим кубком, — для этого есть Фабрис, он пусть их развлекает.

— Правила учтивости требуют, чтобы ты появился перед гостями. Прошу тебя Тарант, прекрати пить, — теперь голос Селестины был умоляющим.

Тарант налил вина, поднял кубок:

— У меня никто не смеет ничего требовать. Тем более какие-то правила. Я князь Баэмунда и я превыше учтивости. А если я захочу поговорить с гостями, то они все равно будут внимательно меня слушать, — пьяный я или трезвый. Да мне и плевать на то, что они обо мне подумают. Кошке все равно, что про нее думают мыши. — Он залпом осушил кубок и покачнулся.

— Мне надо отойти, — он подмигнул мутным глазом и вышел.

Йохан остался с княгиней один. Чувствовал себя неловко, что говорить не знал. Нагнулся, чтобы достать кубок, который уронил князь.

— А ведь, когда-то он меня любил — вдруг произнесла Селестина.

Йохан выпрямился с кубком в руках. Наверное, что-то надо сказать.

— Любил сильно, — продолжала княгиня. Он залез ко мне ночью на балкон, когда мне еще было четырнадцать, только для того, чтобы подарить цветы. Сумел обмануть охрану. Мой отец не посмотрел бы, что он княжич. Суровый у меня отец был. Если бы поймали того, кто лезет ко мне в спальню ночью — непременно бы кровь пролилась. И Тарант это знал. И все равно полез. Просто подарить цветы. До сих пор их запах помню. Белые розы и лилии.

Йохан крутил в руках кубок не зная, что с ним делать. Поставить на стол? Так это надо встать и подойти к нему, а он, как назло, в углу сидит. Ни пить, ни есть не собирался. А встать — это значит пройти мимо княгини. Почему-то ужасно этого не хотелось. Все-таки надо что-то сказать.

— Он и сейчас вас любит — осторожно произнес Йохан.

Селестина слабо усмехнулась:

— Спасибо, что пытаетесь подбодрить. Но вам-то, откуда знать?

— Так уж сложилось, что знаю, — Йохан сначала произнес и только потом понял, что, наверное, зря.

Селестина повернула к нему голову и вопросительно подняла одну бровь.

— Я никогда не умел правильно вести себя с женщинами, — вздохнул Йохан, — и зря проболтался. Но очень уж вы расстроены.

— Вы что-то знаете?! Прошу вас скажите! Мне сейчас так нужны хорошие новости!

Йохан смущенно пожал плечами.

— Значит розы и лилии?

— Да. А что?

— Князь заказал мне сделать такой цветочный букет. Он механический. И превращается в такую длинную корзину, не помню, как они называются. У цветочниц видел. Не помню… В основе перевернутый округлый конус. Если держать прямо, а другой рукой повернуть вот так — Йохан сделал кистью вращающееся движение, то конус превратится в букет цветов. Механических, конечно, но я сделал похожими на живые, как мог. Тянущиеся из основания стебли, чьи распускающиеся цветки образуют собой полукруглую сферу… не важно, я не смогу правильно рассказать. Я механик, не оратор. Я закончил работу еще неделю назад и передал ее ювелирных дел мастеру Бюжо. Он должен закончить начатое мной. Я просто специалист по механизмам, а вот он…

— Спасибо вам! — Княгиня порывисто обняла его, и кубок вторично полетел на пол.

— Пока не за что — растеряно, ответил Йохан.

Княгиня вышла. Йохан вздохнул и снова поднял кубок. Вообще-то это должен был делать лакей, но его не было, а кубок на полу — это непорядок.

— Вдоль стен построились!

Эрику казалось, что это здание бесконечно. Их уже несколько раз перегоняли из зала в коридор, оттуда в другой зал, теперь в этот. По углам стояли скульптуры мощного бородача с выпученными глазами и топором в руках. Красные стены украшали фрески, изображавшие тропические пейзажи. Одна из стен полукруглая, с частыми окнами, сплошной полосой тянущимися через всю мраморную стену. Само здание было чем-то вроде лабиринта. Большого, шумного, холодного, несмотря на жару за его стенами. И почти везде были бассейны. Конвоиры легко ориентировались в этих бесконечных клетях, а сейчас суматошно носились по залу, выстраивая их вдоль стен.

Один из стражников, как их называли — крейклингами, ткнул Эрика в плечо и придвинул к стене. Точнее попытался, Эрик подумал, что захоти он этого стражника прибить, здесь и сейчас, то шансы были бы неплохими. Если быстро схватить за шею, даже связанными руками, развернуть, а потом коленями подбить сзади, то придушит. Только вот вряд ли остальные будут на это просто смотреть. Эрик внимательно разглядел протазаны в их руках. Наконечники длинные, будто кинжалы. И концы ушек под острием не парадное украшение. Колоть такой штукой милое дело. А вот фламберги длинноваты. В тесном помещении не размахнешься.

Его повторно толкнули к стене и Эрик решил, что лучше подчинится. Строить планы в голове — одно, а вот реализовать их пока не удастся. Теперь по обстоятельствам. Не то, что бы он собирался выиграть эту чертову игру, но пока надо присмотреться. Десять тысяч золотых. Больше только за его голову. Больше — это сколько? И кто назначил? И что, если кто-нибудь из местных узнает, что он и есть Эрик Бешеный? Совсем другая игра начнется. Даже хуже этой.

— Желающие пойти первыми есть?

Этот щеголь Арман не понравился Эрику сразу. И не потому, что он его надзиратель, или как он там себя называет — смотритель. Эрик уже встречал людей подобного типа и мог оценить натуру. Высокомерный позер. Хотя, не без характера. Но характер испорчен. С гнильцой человечишка. Дешевка.

Арман прохаживался вдоль выстроенных вдоль обеих стен вытянутого зала заключенных. Артистов, блин.

— Подумайте, все равно кому-то надо начинать. Спросите себя — почему бы не мне? Сразу и познакомитесь с игрой.

Он остановился возле тощего мальчишки, который сегодня дважды врезался Эрика на пристани.

— О! Я про тебя и подзабыл уже. Нас помнится, прервали.

Арман почти ласково обнял паренька.

— Смотрю на тебя и снова задаюсь себе тем же вопросом, что и полчаса назад. О чем думают закупщики? Им же сказано, какого типа нужны рабы… ой, прости — артисты. Это должны быть крепкие ребята. С наглостью в глазах. Бойцы. Чтобы публике было на что смотреть. Чтобы ребята могли их порадовать зрелищем. Но все равно попадаются камералисты и… Ты, кстати кто?

Паренек ничего ему не ответил, но видно было, как напрягся.

— Да не молчи ты. Или, подожди… может ты немой?

— Зачем все это? — вдруг спросил паренек.

— Ишь ты! А я думал, это я вопросы задаю. Хотя знаешь, хорошо, что спросил. Хм-м. Зачем? А и вправду — зачем все это? — он обращался ко всем окружающим. — Все это вызвано двумя главными человеческими потребностями. Желанием ощущения полноты жизни и страстью к развлечениям.

Арман говорил громко, отчетливо, но вставить усмешку в интонацию смог и сюда.

— Нам нравится смотреть, как вы умираете. Потому что тогда мы чувствуем себя живыми. Даже, пожалуй, не так. Таким как мы, нравится смотреть, как умираете, такие как вы. Тогда, мы чувствуем себя хозяевами жизни. А это главное, к чему стремится человек. Всякая успешная человеческая жизнь на том и строится. Смотреть, как на его утеху умирают неудачники. И мы сумели это совместить — порадовать публику зрелищем и показать, что они не неудачники! Я ответил на твой вопрос, малыш? — Арман продолжал одной рукой обнимать паренька.

Послышался неясный гул. Снаружи, что-то зашумело. Пленники стали крутить головами.

— Еще есть третья причина. Но она менее возвышена, поэтому я и не упомянул наравне с остальными. — Арман не обращал на мерный рокот никакого внимания. — Причина — ставки. Люди любят играть. А, что может быть азартнее, чем игра на жизнь? Вот скажи мелкий — смотритель остановился и заглянул пареньку в лицо. — Прямо сейчас скажи, раз уж тебе открывать игру. Футы или фунты?

Вопрос был непонятный, но паренька он не просто удивил, а привел в изумление. Он оглянулся и поискал глазами в толпе.

Арман его встряхнул.

— Соберись пацан. Игра начинается. И от твоего ответа уже зависят чьи-то деньги. Футы или фунты?

Паренек осторожно выдавил:

— Футы.

— Жаль, — вздохнул смотритель, — я только что крейцер своим проспорил. Я ставил, что первый кого я выберу, назовет фунты.

— А что это значит?

— Значит, что я проиграл деньги. Ты мелкий, чего тупой такой?

— Нет, про футы и фунты.

— А, это. Да ерунда. Ты же помнишь кайкапов?

— Да, — паренек ответил испуганно.

— Так вот у нас на арене, для первого состязания две дорожки в бассейне. Одна короче, другая соответственно длиннее. Артисту предстоит одну из них проплыть. А чтобы было весело, вслед за ним плывет кайкап. Тот, кто говорит «фунты» плывет по более короткой.

— То есть если бы я сказал «фунты»… — парень опять стал искать кого-то глазами в толпе, — то…

— Так и я об этом! Ты бы поплыл по более кроткому пути. Но чтобы было веселее, к тебе бы прицепили двадцать пять фунтов свинцового грузила. Но ты сказал «футы», так что ничего цеплять не будем.

— Это значит…

— Это значит, я деньги проиграл. Все. Больше это ничего не значит. Сейчас я, но уже вместе с публикой, снова поставлю деньги на игру с тобой.

— Вы поставите на меня деньги?

— Нет, я надеюсь, что тебя сожрут. Ты мелкий, вот я против тебя и ставлю. Все. Хватить болтать. Слышишь?

— Что слышу?

— Ну, как же. Там, снаружи. На арене.

— Этот гул?

— Это не гул. Это барабаны. Представление начинается! И начинаешь его ты. Я всегда выбираю для начала самого мелкого и немощного. Это, как знаешь, когда пред тобой тарелка с яблоками и ты сначала съедаешь кислые, чтобы самое сладкое оставить на потом.

Паренек смотрел на него, не мигая, затем спокойно спросил:

— А что такое яблоки?

— Бедолага. Откуда же тебя занесло?

— С севера…

— Да плевать мне! Пошел!!!

Стражники в полосатом подскочили к пареньку и потащили его к двери.

— Все могут посмотреть — Арман царственным жестом указал на стену с окнами.

Толпа сначала осторожно, но потом смелее потянулась и облепила стену.

Эрик подошел вслед за остальными и заглянул в прорезь окна. За совершенно прозрачным стеклом открылся вид на арену.

Эрик увидел торт. Огромный приплюснутый каменный цилиндр, из которого кто-то вырезал узкий треугольный кусок, а начинкой были скамейки и каменные ступени, облицованные красным мрамором. Вдоль ступеней высокие каменные же чаши. Стены украшены барельефами на морскую тему. В центре арена окружностью больше тысячи футов. По периметру узорчатые изразцы синего, серого и зеленого мрамора. Спускающиеся вниз к арене ярусы заполнены людьми в дорогой одежде. От разнообразия и разноцветия шелка, парчи и муслина рябило в глазах. Люди переговаривались, спорили, здоровались друг с другом. Цирк был еще не полностью заполнен. Опоздавшие слабеющим ручейком проходили в здание через частые арки, кружевами оплетающие высотную постройку.

Эрик бывал в театре в Ликеделле, куда его дважды затаскивала Лиза, но то здание было относительно небольшим в три галереи, хотя и считалось местной достопримечательностью. То, что Эрик сейчас видел за окном, было куда более масштабным. Несмотря на величие цирка, его больше всего заинтересовали четыре колоссальных столба стоявших равномерно по краю всей арены. Непосредственно позади них не было зрительских скамеек и обзор они не перекрывали. Странными колоны казались даже не из-за своей громоздкости, а потому что были усажены массивными горизонтальными зубцами. Колоны уходили далеко вверх и Эрик наклонил голову пытаясь разглядеть, где они заканчиваются, но низкое окно не позволило.

Стало тихо. Барабаны, выдававшие нехитрый прилипчивый ритм, замолчали. На возвышавшуюся над оградой арены трибуну вышел Фабрис. Если бы не одежда и бледность Эрик бы его не узнал. Лицо сияло, на губах была искренняя улыбка. Фабрис прикрыл глаза, прижал руки к груди и тут же развел их в стороны, будто собираясь кого-то обнять.

— Здравствуй милая публика. Здравствуй! Скажи, ты скучала? Мы так давно с тобой не виделись. Почти год.

— Я тебя неделю назад у публичного дома видел. На улице Опрокинутой Белошвейки, — крикнул ему кто-то из первых рядов.

Публика засмеялась.

— Я тебя почти каждый день у кабаков вижу, причем трезвым никогда. Вот только сейчас. И ничего, не обращаю внимания, — парировал Фабрис.

— Это оскорбление! Как ты смеешь?! Ты только что при всех, позволил себе назвать меня трезвым?! Ты за это ответишь!

Люди зааплодировали.

— Вот одна из причин, почему я так тебя люблю, милая публика — громко вздохнул Фабрис. — Пьяная, трезвая, распутная, благочестивая, простите, если и сейчас кого-то обидел, любительница азартных игр, но ты моя! И все что я делаю, моя любимая, я делаю для тебя. Я целый год ждал этой встречи! И я надеюсь не разочаровать тебя и сегодня. Сегодня мы начинаем сезон. И первые игры, пусть и лишены того блеска, что ждет нас с тобой в финале, но все же я сделал все что смог. Маэстро Йохан и его великолепные механизмы на твоей службе. Вся эта игра только ради тебя, моя милая публика!

Барабаны вполсилы стали выдавать легкую дробь. Эрик попытался разглядеть откуда доносится музыка, но не смог.

— Сегодня моя милая ты посмотришь на первых артистов и как знать, может, полюбишь кого-то из них. Я не ревнив, нет. Ревность чувство низкое, недостойное. Я бы сказал глупое. Поэтому тот, кто тебе понравится, будет жить. И не потому, что так хочу я. И даже не потому, что так хочешь ты. Просто если он тебе понравился, значит, он выжил. Сегодня ты, моя милая, сможешь вволю наиграться с ними! Разумеется, принимаются ставки.

Фабрис набрал воздуха в грудь и завопил:

— Да будет игра! Первый день сезона Водных игр начался!!!

Невидимый оркестр заиграл бравурную музыку.

— Первый игрок в этом году. Делайте ставки! — Фабрис ткнул в сторону рукой.

— Вон он! — крикнул кто-то из «артистов».

Все повернули головы. В нескольких шагах от них паренька вывели на площадку, тянувшуюся из здания на арену. От остальных его отделяло только стекло. Публика в амфитеатре зааплодировала, засвистела. Эрик обратил внимание, что верхние ряды одеты победнее, да и манеры у них попроще. Но больше удивило, что паренька вывели на пустую площадку. Да еще и высоко над землей, на уровне первых рядов. Перед мальчишкой была только пустая арена. И в чем игра? Где эти «футы»?

Послышался громкий дробный стук. На арену упала тень и устремилась вниз. По двум из столбов скользили циклопические шестерни, опуская продольно вытянутую, в половину арены, мраморную плиту из голубого мрамора, или панель, или… непонятно, что это?

Плита остановилась на площадке перед парнем. По двум другим столбам затрещали шестерни, опуская к панели с двух сторон широкие трубы. Зашумела вода, заполняя резервуар.

— Так это бассейн что ли? — спросил кто-то.

Ему не ответили. Внимание переключилось на новый объект.

По одному из столбов вновь торопливо защелкали шестерни. Спускался стеклянный шар размером с винную бочку, где хранится замковый запас вина. Три человеческих роста, не меньше. Вот только внутри было не вино, а вода и металась одна из тварей, которых им представили как кайкапов. Стеклянный шар походил на произведение искусства. Неизвестно, как его делали, но выглядело, как будто несколько изящных витражей слепили в шар. По всей сфере бежали тонкие узоры. Тонкие настолько, что не скрывали содержимого. А содержимое яростно билось о прозрачные стены, разевая широкую зубастую пасть.

Музыка стихла.

Шар с металлическим щелчком остановился позади паренька. Вода колыхнулась, а тварь прижалась к стеклянной стенке в дюйме от него.

Эрик вспомнил, как еще относительно недавно, сам был в похожей ситуации, когда так же смотрел на волка в клетке вблизи от себя, понимая, что сейчас сойдется с ним один на один.

Подвесной бассейн наполнился, шестерни с тем же дробным стуком утянули трубы куда-то вверх. Опять раздался щелчок. На бортиках по периметру бассейна выскочили шипы в руку длиной.

Парень на площадке перевел взгляд с твари за своей спиной на водную дорожку. Закрыл глаза и сжал зубы.

— Если хочешь, можешь снять одежду. А то кайкапы иногда давятся вашими тряпками. Да и тебе мешать будет.

Арман стоял на закрытом от глаз публики балкончике, недалеко от мальчишки, но невидимый зрителям.

Парень потянул через голову рубаху и стал оглядываться, куда ее положить.

— Да брось, — посоветовал Арман. — Если выживешь, получишь новую. Всяко лучше этой.

Скомканная льняная рубаха полетела ему в лицо.

— На нервах, — оно и понятно, — кивнул Арман. — Нервничает, понимает ответственность. Как-никак сезон открывает. — Рубаху брезгливо откинул носком сапога.

Кто-то из стражников заржал. Арман стоял, прислонившись к стенке лоджии и на парня глядел почти ласково.

Недолгую тишину арены пронзил звук трубы. «Та-тат-тат-та-та-ту-у-у-у-у, ту-ту». Ударили барабаны, выводя бодрый ритм.

— Ставки! Принимаем ставки!! — трибуны повторно ожили.

— Прыгай! — жестко приказал Арман.

Паренек обернулся на шар с кайкапом за спиной.

— За него не беспокойся, пойдет за тобой, когда надо. Прыгай!! Иначе копьем в зад получишь и все равно в воду полетишь!

— Докуда плыть?

— До конца! Видишь перегородка? До нее. Она кайкапа дальше не пустит.

— Как это, не пустит?

— Плыви уже!

— И если доплыву, значит…

— Значит, я опять деньги проиграю, больше это ничего не значит, во всяком случае, серьезного. Пошел!!!

Мальчишка прыгнул в воду и загреб руками по воде.

— А неплохо плывет, — удивился Арман, — даром, что тощий, как скелет.

Плыл паренек отчаянно. Бассейн расположен так, что зрелище было прекрасно видно со всех сторон. Мальчишка уже дважды оглянулся, не сбавляя темпа, но тварь по-прежнему сидела в стеклянном шаре.

Паренек проплыл половину бассейна и остановился. Тяжело дыша и перебирая ногами на одном месте, он оглянулся.

Публика засвистела, заулюлюкала. Что-то кричала ему, друг-другу. Но общий смысл был понятен. «Плыви!».

— Сейчас будет мой любимый момент — произнес Арман.

Паренек снова поплыл. И вдруг странно дернулся, как будто зацепился за что-то. По бортику бассейна, между шипов, мелькнуло что-то блестящее, раздался громкий металлический щелчок. В то же мгновение шар качнулся вперед, ткнулся во внезапно выскочившие из-под площадки ограничители и нависнув над началом водной дорожки, раскрылся.

Вода выплеснула кайкапа из шара и тот тяжело бухнулся в бассейн. Образовавшаяся волна понеслась вперед, подхватила пловца и ускорила его движение. Парень не оглядывался, что произошло позади не видел, но наверняка понял и плыл изо всех сил.

Кайкап сначала крутанулся в воде, сделал несколько рывков в стороны, потом замер, повернулся в сторону пловца и извиваясь поплыл в его сторону.

— Догонит! — выдохнул кто-то из «артистов», — быстрая сволочь!

Кайкап плыл быстрее парня, но тот был уже далеко и до конца оставалось футов пятьдесят, когда кайкап одолел половину бассейна. Бледно-серое тело, извиваясь, стрелой летело сквозь прозрачную воду и догнало парня, когда тот был почти у самой перегородки.

— Все! — выдохнул кто-то.

— Мне почти жаль. Резвый был парниша, — Арман вернулся с балкона и смотрел через окно. Договорил и нахмурился.

Парень замер в воде, когда кайкап приблизился к нему. Зубастая тварь тоже замерла, потом сунулась вперед. Парень, не шевелясь, осторожно наклонился в воде в сторону и кайкап проплыл мимо. Задергался в воде, шевеля плавниками и короткими лапами. Мальчишка не шевелился, но потому стал медленно опускаться.

— Он его не видит!

— Ну да. Я же говорил, они без глаз, только на движение реагируют и на кровь. — В голосе смотрителя звучало удивление. — Такого еще ни разу не было. Сообразительный пацан какой. Но долго он без движения не сможет, утонет.

Мальчишку и вправду тянуло на дно. Кайкап дергался рядом, не понимая, куда делась добыча. Дернулся в сторону парня, но тот уже был почти на дне и кайкап прошел сверху.

— Легкой смерти хочет? Просто утонуть не получится, — хрипло сказал тот кого назвали Карелом, — когда воды в себя втянет, все равно задергается, кайкап его прочует.

Эрик и не видел, что игрок с прошлого сезона стоял рядом.

— Это нас всех так по этому бассейну гнать будут? — спросил он его.

— Кого как. Кому гонки предстоят, кому жмурки, кому качели.

— Какие качели?

— Увидишь… если доживешь… вот черт!!! — Карел смотрел в сторону бассейна.

Эрик повернул голову. Мальчишка, достигнув дна резко оттолкнулся от него в сторону финиша и проскочив под брюхом кайкапа, в два взмаха перескочил-переплыл через перегородку перед зубастой пастью. Кайкап дернулся за ним, но перегородка, щелкнув, подпрыгнула футов на десять, и тупорылая морда ударилась в деревяшку.

Публика на трибунах неистовствовала.

— Опять я деньги на нем потерял, — но огорченным Арман не выглядит. Скорее заинтересованным. — Глядишь, не такой уж плохой сезон в этом году будет. Начало интересное. И у публики уже есть любимчик. Следующий!

Прыгающая перегородка, шумно бурча, задвигалась, сдвинула кайкапа через весь бассейн к началу. Тот пытался ее кусать, но лишь скользил по ровной поверхности зубами. На шар по столбу спустилась насадка с шарниром, превратила шар в хватательный инструмент и тот, нырнув, выхватил кайкапа из воды и уволок обратно наверх. Через минуту спустился новый шар, или тот же самый, но с новой тварью и встал позади нового же игрока. Того же «зубастика» использовать нельзя, объяснил Арман. «Опростоволосился» и публика не потерпит «неудачника». Теперь только в следующем конкурсе.

Арман удивлял Эрика своей словоохотливостью и тем, как спокойно, чуть ли не по-товарищески общался с «артистами». Ему нравилось ощущать себя важной шишкой «снизошедшей» до общения с простолюдинами. На смерть людей он отправлял с шуточками, широко улыбаясь и компанейски комментируя все происходящее.

А смерти были. Про «футы» и «фунты» больше не спрашивали, хватали и тащили из зала на площадку. На арене было уже два бассейна, один почти вполовину короче, но прежде, чем запускать в него «артиста», ему вокруг пояса цепляли пояс с грузом. Шестерни сновали по столбу с невероятной проворностью, подтаскивая то шары с кайкапами, то увозя бассейны с окровавленной водой. Если пловец — «артист» мог удрать от твари, воду не меняли. Количество «удачных» и «неудачных» заплывов совпадало.

Из окон зала была видна азартная суета на трибунах.

Еще Эрик отметил, что за кажущейся легкостью общения Армана с «артистами» стоит продуманная организация. Теперь все «артисты» заполняли зал, а стражники, которых было хоть и меньше, распределились неровными, но правильными кучками ближе к стенам. Руки крепко сжимали древки алебард, взгляды не отрывались от пленников.

— По идее, вас надо было распределять, кого-то сразу в камеру отправить, кого-то готовить к конкурсу, но говорю же, сегодня все наспех. Так что правильно распределять вас будем только завтра, — вдруг, как будто услышав мысли Эрика, произнес Арман. — Сегодня отбор. Самых дохленьких сейчас, а вот ближе к вечеру будет уже представление поинтереснее. «Догонялки» закончатся, начнутся «жмурки».

Эрик уже второй раз слышал про жмурки, но от вопросов воздержался. Не хотелось разговаривать с этим Арманом. Никто из заключенных тоже ничего не спросил. В данный момент они завороженно наблюдали, как стеклянный шар, полный красной воды уносил беснующегося кайкапа наверх. Красные струйки стекали по блестящему на солнце стеклу вниз. На арену выскакивали бойкие ребята в бирюзовых с красным мундирах и золотым шитьем. Бодро терли лужи, а над их головами шестерни подкатывали новые мраморные бассейны.

— Это лишь начало. Так, для затравки. Больше порадовать любителей азартных игр, чем широкую публику. У нас здесь, чем дальше, тем интереснее. Вам предстоят интереснейшие приключения. — Все-таки этот Арман скотина. Первое впечатление о нем, можно считать верным.

За последний час на Арене погибло двенадцать человек. Эрик чего уже не навидался в этой жизни, но полные ужаса глаза этих несчастных врезались в память надолго. Десяти удалось выжить. В этом зале они уже не появлялись. Эрик еще раз окинул взглядом зал. Пленных намного больше, чем стражников. Но не вариант. Ни оружия, ни решимости. Напуганы до предела. Все связаны — петля на шее, соединенная с руками. Какое тут к черту восстание. Во всяком случае, не сейчас.

Эрик отошел от окна и постарался затеряться в толпе. Крейклинги, как их называли, под надзором Армана вытаскивали тех, кто пожиже. Отбор. Эрик дохляком не был, но рисковать не хотелось.

Вечерело. Солнце покрасило стены Арены розовым. Столбы и снующие по ним бассейны, трубы и шары стали четче видны в прохладном воздухе. Последнего игрока вытаскивали из бассейна крейклинги, так как он вцепился в бортик и не сводил глаз с перегородки, отделяющей его от кайкапа.

— Перерыв, — объявил Арман, и повернулся к «артистам». — Эй! Дерзкий и шепелявый. Ты только что рядом стоял. Прячешься что ли? Зря. После перерыва пойдешь знакомиться с ареной. Как и она с тобой. Постарайся ей понравится. Если повезет, то она продлит общение с тобой на какое-то время.

Глава 4

Курти трясло. Он сидел в углу, запустив руки в мокрые волосы уставившись в одну точку перед собой. И это только начало?! Вспомнилось, как тварь прошла у него над головой и затрясло сильнее. Зубы у нее жуткие, но хуже всего был запах. Резкая вонь сырого мяса. Елова вдруг показалась родным, милым домом. С грязным снегом, черным дымом рыбной копоти в сером небе. Мордобоем и голодом. Но зато никто тебя не сожрет.

— Есть будете? Проголодались наверное?

В зале их сидело двенадцать человек. Выживших. Все подняли головы.

— Тех, кто там остался, потом кормить будут. Вы у нас победители сегодня, так, что не отказывайте себе ни в чем. — В комнату вошла молодая женщина. Рыжеволосая, в красном платье, под белым фартуком. На голове треугольный чепец, спускавшийся до плеч. За девушкой вошли несколько подростков в вычурных бирюзовых камзолах. В руках подносы, миски, кувшины. По комнате разнесся теплый съестной запах.

Как после такого можно есть?

— Выбирайте сами что хотите.

Какая приветливая. Курти ее возненавидел. Здесь нельзя быть приветливыми! Это ненормально. Они все враги ему. И есть он не будет.

В ноздри ударил запах жареного. Над столом в центре комнаты поднимался пар. Рот наполнился слюной. Запах был незнакомый, но вкусный. Невероятно вкусный. Ноги подняли его сами. Остальные тоже потянулись к столу.

Казан с тушенным мясом и бобами в центре стола. Рядом жареная треска, печеная форель. Поднос с рубленной капустой и луком. В больших мисках ливерная колбаса, бычьи языки, сыр, галеты, нарезанный хлеб. Кувшины с душистым терпким запахом. Деревянные тарелки, чаши и ложки горкой.

Самый вкусный обед в своей жизни Курти ел в двух шагах от того места, где час назад чуть было сам не стал обедом. Все, конечно, плохо. И впереди только страх с небольшой примесью надежды. Но сейчас рот был набит сочным мясом, хлебом, бобами. Это каждый день так будет?!

— А что всухомятку-то? — вино же вот перед тобой.

Курти исподлобья смотрел на приветливую рыжульку.

— Я не пью — настороженно ответил он и прижав к себе тарелку ушел к другому концу стола.

Темнело. Курти сидел в углу и внимательно следил, сколько на столе осталось еды. Несколько плоских галет он спрятал под только что выданную рубаху, но на стол оглядывался почти ежеминутно. Когда остатки еды стали убирать, нахмурился, прикидывая, не слишком ли мало запас? Но на стол стали выкладывать нарезанную ветчину, странных маленьких розовых раков, свернувшихся калачиком и опять какую-то рыбу, Курти незнакомую. А это для кого? Их же только что кормили. К его изумлению, остальные «артисты» подошли и стали угощаться. Лохматые после воды, все в одинаковых ржавого цвета рубахах с белой нашлепкой на спине, как и у Курти. Никто не отгонял их от стола. Странно. Нельзя же вот так просто еду раздавать. Может еще запасти? Когда поймут, что ошиблись, все это уберут и может завтра кормить уже не будут?

В полутьму комнаты ворвался свет. Не дневной. На арене зажгли огонь.

— А вот и продолжение, — вздохнула рыжулька. — Но вас ребята сегодня уже не тронут.

А чего она не уходит? За ними присматривает что-ли? Так стражников вдоль стен больше, чем «артистов».

Курти осторожно взял со стола рыбину непривычного, почти круглого вида. Чищенная, раскрытая, с горячим розовым мясом. Подошел к окну и стал грызть, надеясь, что отберут не сразу.

Каменные чаши изрыгали нервно дрожащий на ветру огонь. Он рвал темноту, выхватывая лица зрителей.

Уже знакомо затрещали шестеренки, опуская новый бассейн. Или старый, кто его знает, сколько их там? Хотя, именно этот бассейн был новым. Это был не прямоугольник, как прежде. Новый бассейн был круглым.

Окно было на том же уровне, что и бассейн, и происходящее Курти видел отчетливо.

На площадку, где он недавно стоял, вывели того самого бугая, что смешно шепелявил и нахамил смотрителю. На него одели красную тунику без рукавов. Сейчас он потирал запястья рук и внимательно смотрел на приближающийся сверху бассейн.

— А почему их двое? — спросил кто-то.

Все остальные выжившие стояли рядом и смотрели в окно.

— Это «жмурки», — вздохнула рыжулька, — в них играют вдвоем. Втроем, точнее, если считать зубастика, — с горкой грязной посуды она стояла на выходе.

О чем это они? Курти вытянул голову, чтобы рассмотреть внимательней.

На противоположной стороне арены, на такой же площадке стоял другой «артист» в зеленой тунике. Лицо незнакомое.

Незнакомец походил на шепелявого бугая. Телосложение крепкое, глаза злые.

Бассейн застыл между двумя здоровяками. Спустились трубы, зажурчали.

— А в чем смысл? — спросил кто-то.

Никто не ответил и Курти, обернувшись, увидел, что рыжулька вышла. Тревожно перевел взгляд на стол. Еды полно.

Снова запела труба. На трибунах лязгнуло, за огненными чашами раскрылись зеркала в человеческий рост и в бассейн со четырех сторон устремились лучи света.

— Прыгайте. — Армана хорошо слышно.

Шепелявый обернулся и что-то ответил. Слов Курти не разобрал, но судя по выражению лица и кривым губам, смотрителя послали.

За бугаем появились трое крейклингов и Шепелявый получил древками копий в зад и спину. Выругавшись, прыгнул. Его соперник, не дожидаясь копья, прыгнул за ним. Оба озадачено застыли. Бассейн был неглубокий. Воды по пояс. Щелчок и вдоль бассейна выскочили шипы.

— И дальше что? — в этот раз Курти Шепелявого расслышал.

— Интересно, да?! Интригует? — ответил ему Арман. — А теперь многое от вашей догадливости зависит.

Послышался треск шестеренок. Стеклянный шар с кайкапом внутри опустился в воду между парой в бассейне. Оба застыли, не сводя глаз с «зубастика».

На площадках с обеих сторон появились ребята в бирюзовых камзолах. У каждого в руках по трезубцу. Они одновременно бросили их «артистам» в руки.

— Делаем ставки. — Фабрис на трибунах не прекращал общаться с публикой.

Шар раскрылся в воде и поехал обратно наверх.

Бледно-серая тварь вывалилась в воду, метнулась в сторону, потом в другую, замерла и несколько раз ударила хвостом. Брызги окатили замерших «артистов» с трезубцами в руках.

— Уповать на вашу догадливость я, конечно, могу, но уверенности нет. И если хотите, можете с ним подраться. Трезубцы у вас в руках не игрушечные.

Арману никто не отвечал. Оба смотрели на кайкапа, боясь пошевелиться.

— Можете подраться друг с другом, но суть одна. Живым из вас двоих из бассейна выйдет только один. А вот как это будет — решать вам.

Опять затрещали шестерни. Сверху, в футах в десяти от бассейна, зависла перекладина.

— Потом поймете, — улыбнулся Арман.

Ему никто не отвечал. Оба «артиста» по-прежнему боялись пошевелиться.

Нижние трибуны, что находились почти вровень с бассейном, вдруг расцвели.

— Что это? — в который раз спросил Курти.

— Никогда зонтиков не видел? — насмешливо спросил кто-то под ухом.

Уточнять Курти не стал. Красные, синие, желтые, зеленые, разноцветные круги вспыхивали на трибунах вдоль белого мрамора бассейна.

Кайкап сонно успокоившийся, задергался, когда шепелявый наклонив голову, приподнял трезубец в руках. Тварь повернулась в его сторону, и он опять застыл.

Вода обоим «игрокам» доходила до груди и было отчетливо видно, как осторожно те пытаются дышать, боясь лишнего движения. Кайкап подплыл ближе к шепелявому и остановился. Здоровяк не шевелился, уже не дышал и ни разу не моргнул. Несмотря на расстояние, Курти мог бы поклясться, что видит, как побелели костяшки пальцев бугая, сжимавшего копье. Немигающий взгляд следил за приблизившейся тварью.

— Просим уважаемую публику соблюдать правила и ничего не бросать в бассейн. Игра ведется честная и тот, кого уличат в подыгрывании одному из артистов, будет с позором изгнан из Цирка до конца сезона. — Голос Фабриса был единственным звуком на Арене. Публика молчала, сосредоточенно глядя в бассейн.

Кайкап, уже выбравший направление, заинтересовано подплыл к шепелявому еще ближе. Тот, не сводя с него взгляда, медленно поднимал над головой трезубец. Поднимал мучительно осторожно, но мелкое движение воды это вызывало и кайкап его чувствовал, хотя Курти мог поклясться, что кайкап чувствует не движение, а слышит биение сердца «артиста».

Стоявший напротив соперник криво ухмыльнулся и осторожно показал шепелявому неприличный жест. Кайкап почти ткнувшийся в обтянутый красной тканью живот замер.

Соперник в зеленом тоже, так как понял, что шевелился зря.

Шепелявый перевел взгляд на соперника, замершего в позе с поднятой рукой, потом посмотрел на трезубец в своих руках.

Кайкап двинулся вперед и ткнулся в красную тунику шепелявого.

Тот швырнул трезубец в соперника. Копье плашмя и с брызгами шлепнулось об воду возле игрока в зеленом. Тот дернулся в сторону и тут же с криком ужаса выставил перед собой трезубец. Неловко, поспешно, неумело. Несущаяся на него зубастая тварь копье будто и не заметила, вцепившись «артисту» в руку. Брызнула кровь. Жертва замолотила второй рукой по голове кайкапа, но тот, не обращая внимания тянул ее вниз. Мелкий бассейн не позволял уйти глубоко, кайкап уперся в дно и продолжал рывками биться о мрамор.

Раздался треск шестеренок. Перекладина спустилась к бугаю в красном. Тот сразу все понял и ухватился за нее. Шестеренки вынесли его обратно на площадку.

Зубастая тварь отпустив руку проигравшего, прыжком перехватила его за горло и упрямо попыталась уволочь в несуществующую глубину. Тот подавился криком, когда вода хлынула ему в рот. Кайкап скользил брюхом по дну, раскрашивая воду красными полосами. Брызги воды и крови летели во все стороны и Курти понял предназначение зонтиков в первых рядах. Впрочем, публике и так было весело. Люди возбуждено переговаривались, тыча пальцами в бассейн и в шепелявого. Гомонили, смеялись, кто-то подзывал разносчиков-продавцов, покупая пирожки, фрукты, гусиные ножки, напитки.

— Вашу мать!!!

Публика замерла. Голос у бугая был громовой.

— Вы недоумки! Пеньки с глазами! Якорь вам в глотку и кошку в зад! Вам уродам больным вот это вот нравится?!!! — Бугай на площадке ткнул пальцем в сторону бассейна. — Крысы портовые! — Он продолжал шепелявить и кажется, ему даже говорить, точнее, орать, было больно, но его это не останавливало.

В амфитеатре раздался первый хлопок, потом кто-то подхватил. Через минуту публика рукоплескала.

— Теперь мы знаем, что он моряк. — Арман вошел в зал и покрутил головой по сторонам, — у публики уже два любимчика, — он прошел мимо Курти и подмигнул ему после этих слов.

Курти никак не отреагировал и опять повернулся к окну.

Крепкий подзатыльник кинул его лицом в стекло.

— Ты должен был улыбнутся в ответ, — Арман по-прежнему улыбался, но глаза были жесткие и холодные.

Курти напрягся.

— Я не улыбаюсь.

— Да? И почему?

— Не умею. Ни улыбаться, ни плакать.

— О?! Улыбаться не знаю, но вот заставить тебя плакать, у меня думаю получится.

— Уже пытались. Не вышло.

— Ох, ты ж, какой серьезный. Я так думаю, у тебя на севере не знали, как это делать. И поверь, у меня получилось бы. Так, что не провоцируй.

Курти ничего не ответил, лишь смотрел исподлобья.

— Черт с тобой, отложим твой плач на потом, сейчас времени нет. Где Оливия?

— Кто?

— Девушка, которая вам еду принесла.

— Ушла.

Арман повернулся и вышел из зала. Курти потер затылок.

— Уроды и есть! — в зал втолкнули шепелявого бугая. Вталкивали его втроем, еще двое крейклингов шли сзади с протазанами наперевес.

Шепелявый увидел стол, в три шага пересек комнату и схватившись за ближайший кувшин присосался к нему. Кадык заходил вверх-вниз. Оторвался, и мрачно посмотрел на стражников у стены. Те поймали этот взгляд и притянули копья к себе поближе.

За окном вновь запела труба. Некоторые из зеркал, отражающих свет, были разноцветными и белый мрамор нового бассейна играл красками. Преобладал фиолетовый. Огонь перед зеркалами дрожал на ветру, тени метались по светившемуся в ночи бассейну. На площадки вывели новых игроков. Один в красном, другой в зеленом.

Курти стоял у окна до самого конца представления. Отвлекся дважды. Первый раз к столу, когда принесли жаркое из зайца с кусками тыквы, второй, чтобы посмотреть на шепелявого бугая, когда тот спросил у суетившихся парней в бирюзовых камзолах, есть ли еще вино? Когда те ответили, что ему хватит, то грохнул пустой кувшин о стол, так, что все вздрогнули и обернулись. Кувшин не разбился, а Курти подумал, как странно, что на столе столько еды, и такой вкусной, а остальные мало едят, а этот, так и вовсе про вино спрашивает. Рыжулька больше не появлялась, видимо, поэтому и возникла путаница, что им приносят столько закуски. Другого объяснения Курти не видел.

Игры закончились ночью. Еще шесть пар сошлись в этом странном состязании. Кто-то дрался, но чаще парочка стояла в воде боясь пошевелится. Длиться это могло долго, но публика не скучала. Благодаря огню и зеркалам, бассейн был освещен ярче, чем днем и каждое движение было хорошо видно. Публика ловила эти движения и судя по оживленным трибунам ставки в ход шли нешуточные. Один «поединок» закончился тем, что в голову «артисту» прилетела бутылка с трибун. Кайкап, разумеется, сразу вцепился в упавшего в воду игрока. Представление на какое-то время приостановили, пока искали того, кто это сделал. Нашли, выволокли пьяного зрителя, что-то оравшего про ставки и справедливость игры. Или несправедливость, Курти не разобрал. Фабрис громогласно объявил, что ставки на этот поединок аннулируются, и в очередной раз призвал к честности. Курти в это время смотрел не на трибуны, а в бассейн, где кайкап рвал жертву. Но смотрел не на них, а на второго участника. Победитель, про которого все забыли, вцепился в бортик и вперился дикими глазами на зубастую тварь в нескольких футах от него. Боясь, лишний раз пошевелится, он все время оглядывался на зависшую перекладину, потом опять переводил взгляд на кайкапа. Бассейн был уже весь в крови и разобрать какого цвета туника на «победителе» было невозможно. Бедолага хотел в панике вылезти из бассейна, пока кайкап занят и пытался ухватится за шипы вдоль бортика, но только порезался. Перекладина спустилась к нему лишь, когда нарушителя, бросившего в бассейн бутылку, выпроводили из Цирка. Его даже не оштрафовали. Фабрис грозно объявил, что больше нарушителя на трибуны не пустят. Во всяком случае, до конца сезона. Потом пошутил по поводу «мокрого героя». «Забытого, но не побежденного».

В зале «победителей» их стало на шесть человек больше, когда Фабрис объявил о завершении Дня открытия. Зрители потянулись к выходу, обсуждая игру. Каменные чаши потухли. Зеркала закрыли.

Арман больше не появлялся. Выметаться из зала им приказал усатый крейклинг в огромном берете. Пленников повели по очередному бесконечному, слабо освещенному, коридору. Масляные лампы под потолком тускло мигали. На арене и то было ярче. Их вывели на открытую площадку и вели мимо непонятного назначения решеток вмурованных в шершавый камень стен. Здесь ламп не было, только редкие, но яркие факелы в стенах.

— Милый, — вдруг ласково позвал женский голос. Это было настолько странно в этих стенах, что Курти решил, что ослышался.

— Милый, посмотри на меня, — повторил голос и Курти его узнал.

— Это я, Оливия.

Рыжулька стояла за решеткой и прижавшись к ней, не сводила глаз с того самого игрока, чьему сопернику засветили бутылкой, а самого забыли в бассейне.

Он же смотрел на девушку и с безграничным изумлением и ужасом одновременно. Потом опустил глаза. Вся их процессия остановилась, но стражники не возражали и на происходящее пялились с интересом.

— Милый, ты прячешь глаза? Я в них так толком и не взглянула ни разу. Знаешь, я поначалу, так плакала. Думала жизнь кончена. Хотя, что я знала о жизни? Я и сейчас-то знаю не много, а уж тогда.

Тот, к кому она обращалась, так и стоял, опустив голову. Потом умоляюще посмотрел на стражников.

Девушка, не сводя с него взгляда, потянула с головы треугольный чепец. Золотые волосы рассыпалось по плечам.

— Сегодня тяжелый день для тебя Серж, я понимаю, но уж для меня ты мог бы найти пару ласковых слов. В конце концов, я твоя жена. А мы столько не виделись. Больше трех лет Серж.

«Мокрый победитель», которого, как выяснилось, звали Сержем, не поднимая головы, пошел по дорожке, но лишь ткнулся в стоящего впереди.

— Я хотела бы о многом тебя спросить. Как ты жил все это время? Вспоминал ли меня? Я тебя вспоминала часто. Скажи, ты по-прежнему любишь играть?

Серж так ничего ей и не ответил, да и глаза не поднял. Их повели дальше. Никто этого Сержа ни о чем не спрашивал. Если любопытство и было, то его заглушали вопросы более насущные.

И так было темно, а теперь уводили от остатков света зала вниз, где не проглядывало никакого света. Мрачная процессия спускалась по внешней части стен Цирка. Кто здесь коридоры строил?

Курти боялся, что сейчас их заведут в какой-то подвал и запрут в темноте. Собственное умение видеть в потемках не утешало. Все равно страшно.

— Не боитесь, ниже ада не спуститесь, — стражник будто мысли его прочитал. Курти ничего не ответил, зато шепелявый процедил сквозь зубы:

— Кто тебя боится, рыбка-полосатик?

Стражник не обиделся.

— Вино понравилось пить? Поэтому наглый? Не привыкай. Это только победителям. А второй раз ты им вряд ли станешь.

К счастью, не подвал. Их завели в еще один аркообразный коридор, заканчивающийся широкой дверью, и провели внутрь.

Решетки, решетки, решетки. Опять зал, теперь овальный. Но если прежние были богато украшены, то этот был настоящей дырой. С серого, с бурыми разводами потолка, капало. Курти вспомнил свою конуру на чердаке в Елове. Почти тоже самое, только больше. В центре, огороженный двумя рядами решеток, горел костер. Решетки накрывали его плотным куполом и столб огня почти в ярд высотой прыгал между прутьев как рыжий попугай в клетке. Как его разжигали, неизвестно. Второй ряд решеток окружал купол так, что делало доступ к огню невозможным.

Костер был один и горел в самом центре, но зал был хорошо освещен. Свет отражался от воды прижатого к стене бассейна.

Двухъярусные деревянные нары вдоль стен. Из грубых рваных матрасов торчали пучки соломы. Что доски, что солома были мокрые.

В помещении столпились узники, не участвовавшие в игре. Судя по тому, что сгрудились они у входа, привели их только что. Курти удивился, как их оказывается много. Больше сотни.

— Жить будете здесь. Это сегодня с вами кутерьма была, все наспех, а ваше место — вот. Кормежка в полдень и пополудни вечером. Нужник и ведра в углу, метла там же. — Крейклинг в зал не входил, стоял у входа и говорил вполголоса, отвернувшись от них. — И последнее. Вам нельзя друг друга убивать — это наша работа. Надеюсь, поняли?! — усмехнулся в усы и закрыл дверь.

Тихо было почти минуту. Все осторожно оглядывались, делали первые шаги.

— Сюда слушать, бродяги!

В центр зала, к огню вышел тип с татуировкой паутины и паука на щеке, который обещал в фургоне, что «дальше виселицы их не увезут».

— Что за хвира?! Углов нет. Кого на какую шконку определять, не поймешь.

С видом, торжественным и спокойным он прошелся по толпе небрежным взглядом.

— Меня звать Жак. Вам — Батя. Впредь так и обращаться. Тех, кому со мной разговаривать не положено, определим в ходе дальнейшего базара. Шпринка сюда ходи.

Из толпы странной танцующей походкой выдвинулся невысокий человечек, неопределенного возраста и стал рядом с Жаком.

— Сютрель. Ты тоже.

Сютрель был длинный, лысый, с огромными оттопыренными ушами.

— Это бугры. Мне кенты, за вами смотрящие.

Он дал щелбана Сютрелю. Сначала по лысине, затем по уху.

— Будем жить. Мы. Вы. А вот как жить, сразу и определим. Кто честный вор, кто залетный серый, а кто бес и жить ему около ведра.

Курти вспомнил Елову и свои рабочие дни по чистке карманов. Знакомые выражения.

— Место в хвире, значит место в жизни — продолжил Жак-Батя. — Шпринка, Сютрель принимайте. — Он внушительной походкой сделал несколько шагов назад.

— Вот как стоите, так и не дергайтесь, — непонятно сказал Шпринка. — Ко мне подходить по одному. Ты первый — он ткнул пальцем в стоявшего перед ним парня.

Тот, ничего не понимая сделал шаг, осторожно кивнул.

— Меня зовут…

— Да плевать всем, как тебя зовут — голос у Сютреля, повернувшемуся к нему был хрипящий и сдавленный одновременно. — Ты теперь будешь Кудряшка.

— Почему Кудряшка?

— Потому что, я так сказал.

— Но…

— Тихо! Не шебурши. Вон кудряшки какие завитые и сам сладкий. Или если хочешь, Сладким будешь?

— Нет, не…

— Вот и хорошо Кудряшка. Ты кем на воле был?

— Учеником при законнике в Кала Монсе.

— Сюда как попал?

— Ну… — Кудряшка запнулся.

— Гну! Овечку не строй. Говори быстрее.

— Свиток один подписал, а его нельзя бы…

— Вон твоя шконка. — Сютрель ткнул пальцем и повернулся к следующему.

— Черт, а ты че такой гладкий весь? — Он бесцеремонно разглядывал мужика, — ни шрама, ни лысины, ни пятна на роже. Какое тебе погоняло давать? Ну-ка зубы покажи. Вот базлан и зубы на месте все. Ладно носяра у тебя знатный, Шнобель будешь. Кем в той жизни был?

— Это неправильно! — один из заключенных вышел вперед, — так нельзя! Вы кто вообще?

— Тебе че? Визите-билетте дать? Или сам предъявить че хочешь? — Шпринка набычился и нехорошо скривил в улыбке рот. — Если предъяву на главного кидаешь, давай перетрем. Мы тебе быстро объясним кто мы и кто ты.

— Это неправильно, — упрямо повторил пленник, — у нас имена есть.

— Были.

— Что?

— Были у вас имена. Теперь только погоняла. Каждого по имени звать и чести вам много, да и хрен запомнишь.

— А вы почему без кличек? Шпринка, это ведь имя?

— Потому что бугор и больше не тявкай.

— Это непра… — он согнулся от удара в живот.

— Ты теперь будешь Неправильный, — невысокий Шпринка обладал тяжелым ударом. Ухмылка обнажила гнилые сломанные зубы, — вон твое место.

Неправильный ловил ртом воздух на полу.

Шпринка и Сютрель проворно выспрашивали, кто есть кто, давали клички и успели заполнить несколько мест на нарах. Одного определили в «шныри» и приказали мести пол.

Сегодняшние «победители» стояли позади всех, так как пришли последними. Злобный бугай, оравший на зрителей, прошел к огню и рассматривал костер за решеткой.

Очередь заканчивалась и перед Курти стоял только Серж, чью встречу с Оливией они все недавно наблюдали. Сержа окрестили Мокрым и Курти приготовился к разговору.

Шпринка оглянулся на огонь, заприметил бугая и ткнул в него пальцем.

— Ты. Будешь Шепелявый. Масть понятна, твое место во-о-он, — палец переместился в сторону нар в центре, и он обернулся к Курти.

— Так, малец, будешь…

Курти так и не успел узнать, как его будут звать теперь, потому что в этот момент бугай, только что окрещенный Шепелявым, хмыкнул:

— А я тебя тогда, наверное, Шибзиком звать буду.

Шпринка крутанулся на месте и зашипел таким отборным трехэтажным матом, какого Курти в жизни не слышал, хоть и работал в матросском кабаке. Сютрель тоже злобно сверкнул глазами и стал медленно заходить бугаю за спину.

Тот смотрел на беснующегося Шпринку с насмешкой и безо всякого страха.

— Баклан шерстяной, следи за метелкой своей поганой! — закончил Шпринка.

Жак-Батя внимательно следил за развитием ситуации.

— Всегда вам ворам поражался. Вы везде одинаковые, — бугай и это произнес шепелявя, — мелкота и дешевка. И я половины не понимаю из того, что вы говорите. Но всегда и везде, пытаетесь что-то из себя изобразить.

— На кого тянешь шерстяной?! — Шпринка хоть и был в два раза меньше, но пригнув голову наступал на оскорбившего его здоровяка. Дело было не в смелости. Курти видел, что, горячась, Шпринка отвлекает на себя внимание, а Сютрель заходит за спину.

— Туз мышиный, ты че живешь хорошо?! Горе надо? Ну так нашел!

— Или ты лучше будешь сусликом. Вон мелкий, шебутной, а потом может я тебя до Шибзика и повышу, — спокойно продолжал бугай.

Шпринка рванул вперед. То ли злость взяла свое, то ли это план такой был по отвлечению на себя внимания. Скорее последнее, потому что Сютрель, по-прежнему бесшумно, вплотную придвинулся к шепелявому сзади. Сверкнуло лезвие. Курти удивился, где тот его взял, их всех обыскивали.

Бугай, не оборачиваясь стремительно ударил локтем назад и Сютрель взвыв, схватился за разбитый нос. Несущегося на него Шпринку шепелявый прихватил за шею и продолжив его же движение, направил к решеткам, закрывающим костер. Раздался торопливый скрип и Шпринка затряс ногами на полу.

Жак несся как таран. Или как Шпринка, только огромный. Огромный кулак мелькнул в воздухе, но бугай пригнулся, прильнул к «Бате» и обхватив его, с рычанием попытался повалить на пол. Жак обхватил торс противника и раскинул ноги для устойчивости. Шепелявый неожиданно высвободил хватку, стремительно выпрямился и схватив Жака за голову нагнул ее и заехал ему в лицо коленом. Хрустнуло. Жак замычал.

На полу была уже приличная лужа крови. Кого-то порезали? Или это из разбитых носов?

Шепелявый распрямлялся, но вдруг взревел и упал. Над ним стоял кто-то из арестантов с деревянным ведром в руках, которым только что приложил шепелявого.

А это еще кто?

То же проревел и шепелявый, вставая на колено. Ведро снова взмыло в воздух, но опуститься не успело. Шепелявый ухватил нападавшего за ржавого цвета рубаху, в которую они все были одеты и рванул на себя. Затрещала материя, нападавший повалился на бугая, ведро полетело в толпу, которая окружила их широким кольцом, но никто больше не вмешивался.

Шепелявый подмял под себя невесть откуда взявшегося противника и не отпуская рубаху заехал ему в лицо лбом. Вцепившиеся в бугая руки ослабли и поползли вниз.

Сютрель, чьи оттопыренные уши были единственно чистыми пятнами на окровавленном лице, с мычанием вставал, одной рукой держась за сломанный нос, другой шлепая по полу в поисках ножа. Нашел, схватил, встал и сразу рухнул обратно под ударом вскочившего шепелявого. Нож, звеня, полетел в сторону двери. Сютрель больше не вставал. Шепелявый поскользнулся в крови и тоже упал. Вскочил, обернувшись врезал стоявшему сзади него детине со шрамом через все лицо. На пол полетела метла, которую тот держал.

— За что?

— Что значит за что?!! Ты что не с ними?!

Тот, держась за челюсть, замотал башкой:

— Я вроде как шнырь, как они сказали. Уборщик.

— А палка?!

— Это не палка. Это метла.

Шепелявый помолчал, затем развел руками:

— Ты это… извини. Я тебя не сильно?

Тот, тряся головой, пятился в толпу.

— Нет, все в порядке! Хорошо все. Правда.

В тишине слышался только скрип прутьев. Шпринка толчками пытался вынуть голову из решеток, куда его запихнули по шею.

— Че у вас там?! Мля, да короче вытащите меня! Э! Брателлы! Вытащите!

Звякнуло. Все обернулись. У выхода стоял Арман и поднимал с пола нож Сютреля.

— Каждый раз одно и тоже. Убраться не забудьте. Заляпали все.

И давно он здесь?

Арман покрутил в руках нож и покачал головой.

— Как вы их проносить умудряетесь? Никогда не понимал. Хотя вас везде осматривают.

Вышел.

— Меня Николас зовут, — к здоровяку подошел тоже недавно вставший с пола «Неправильный». — Спасибо вам. Это важно. Правда, важно, — он сконфужено пожал плечами.

— Что важно? — бугай, разминая шею, расправлял плечи.

— Имена. Чтобы не оскотинится. Не стать как эти — Неправильный или теперь Николас, кивнул в сторону валявшегося ворья.

— А, ну да. И правда, не по-человечески как-то. По кличкам. У человека имя должно быть. Вот это правильно, — в голосе слышалась насмешка.

— А как вас зовут?

Этот простой вопрос, почему-то поставил бугая в тупик. Он замер, наклонил голову, затем посмотрел в сторону входной двери и хлопнув Николаса по плечу кивнул:

— Шепелявый нормально.

На него ошарашено уставилась вся камера.

Послышался щелчок. Костер стал медленно заваливаться вниз. Потом будто провалился в пол. Еще щелчок и костер медленно вернулся обратно. Светил тускло. Дров убавили.

— А интересно с огнем у них. Да? — Шепелявый завалился на одни из нар и добавил.

— Слышь мужик, раз уж ты тут уборщик и правда уберись, а то вон бардак какой, — и покачал головой, — жаль костер притушили. Никогда не любил в темноте спать.

Полутьма смазала очертания предметов в камере. По стенам металась слабая тень.

— Да че у вас там? Брателлы! Вытащите! Этот костер прям перед глазами прыгает. Жарко.

Глава 5

«Вам никогда не понять моей любви. Я знаю. Знаю, что обречен. Любовь к вам ниспосланная мне свыше кара. Это тяжело. Каждый день видеть вас. Беспрерывно думать о вас, даже когда вы в соседней комнате, но я знаю, что вы там. Понимать, что вы рядом и понимать, что при этом вы безнадежно далеки от меня. Между нами пропасть. Не пропасть земная, но оттого не менее непреодолимая. Ваш отец никогда не позволит нам быть вместе. И я бы молчал и никогда не открылся бы вам, но мое чувство настолько сильно, что я не могу не сказать вам, как люблю вас.

Пламенный взор, как и пламенная речь молодого человека не могли не произвести впечатления на Памелу. Она приложила ладонь ко лбу и воскликнула:

— Ах, прошу вас, молчите! Умоляю. Еще слово и я разрыдаюсь. Вы говорите, что я не понимаю, но это вы не способны понять моего сердца. Если бы вы знали, что я испытываю, но о боже! Нет, я не могу сказать. Отец уже подобрал мне жениха, и ни вы, ни я, ни само провидение не способны…»

Оливия перевернула страницу, кашлянула и продолжила:

«…не способны ничего изменить. Счастье — это подарок небес, который надо заслужить. Ни вам, ни мне никогда не достанется этот подарок. Мы грешны, тем, что любим. А грешникам не видать счастья.

Антуан вскочил и с колен и воскликнул «Что? Так вы любите меня?». Его прекрасные черные глаза сверкнули озаренные надеждой. Памела закрыла лицо руками и сдерживая рыдания произнесла: «Все! Уходите. Вам нельзя оставаться здесь более…»

Оливия снова закашляла.

— Ты простудилась? — спросила княгиня. Она вышивала гобелен, но по лицу было понятно, что удовольствия ей это занятие не доставляет и она вся в повествовании.

— Нет. Першит. Не знаю.

— Ты все время у воды. Хочешь, я скажу Фабрису, чтобы ты больше не работала в Цирке. Будешь только при мне.

— Да нет, Ваша Светлость, мне это не в тягость. Мне там нравится.

— Понимаю. И даже понимаю, что нравится. Точнее — кто. — Княгиня улыбнулась.

— Вы ошибаетесь Ваша Светлость, простите мне мою дерзость, — ответила Оливия.

— Я не так часто вижу Армана, но когда вижу, то всегда рядом ты. Значит, его интересует еще что-то кроме махания мечом. Ладно, не буду спорить. Если скрываешь, значит, есть причины. Любовь редко бывает простой.

— Почему вы считаете, что я его люблю?

— А что еще я должна думать? — удивилась Селестина.

Оливия не ответила. Только вежливо спросила.

— Мне продолжить чтение?

— И да, я давно хотела тебя спросить. А где ты читать научилась?

— Меня учил специальный преподаватель. Он приходил к нам в дом. Учил читать, писать, заодно и арифметике и немного географии. Его звали Ламберт. Он был очень образован, очень вежлив и ужасно стеснителен. Каждый раз, когда обращался ко мне или к другим девочкам то краснел. Ходил к нам три года, почти каждый день и каждый день краснел, когда просил решить пример или написать предложение.

— Тебя? Девочек? Преподаватель? Но ты ведь…

— Он мне казался молодым, и я удивилась, когда узнала, что ему уже за тридцать. Еще он научил меня игре на клавесине. — Оливия смотрела в одну точку, и не заметила удивления княгини.

— Милая девочка, я и не знала. Но теперь я обязана спросить — кто ты? Такое образование дают только в аристократических семьях. Я не могла не отметить твоих манер и высокого уровня образования, но все равно ты меня удивила. Так кто ты?

Девушка пожала плечами:

— Я? Я Оливия. Мои родители погибли, когда мне было три года. Я их совершенно не помню, хотя, наверное, должна была бы. Отец судебный пристав. После войны с Фраккаром мы жили в Вальшайоне. Отец был дружен с графом Лаубе, которому спас на войне жизнь. Потом папа погиб. Они с матушкой возвращались из гостей на западном берегу Вальшайона и паром перевернулся. Потом говорили, что паромщик были пьян, а может из-за ночного тумана. Его Сиятельство Лаубе был человеком благодарным отцу. Он взял меня в дом и воспитывал со своими тремя дочерями. А вот это я помню хорошо. Я жила в их доме, играла вместе с ними. Я лет десять, наверное, не задумывалась, что я ведь не одна из них… — Оливия запнулась. — Потом опять началась война. Граф опять ушел в поход, но в этот раз не вернулся. Может быть именно потому, что теперь рядом не было отца. Хотя отцом, я всегда считала господина графа, — Оливия опять замолчала, глядя в одну точку.

— Бедная девочка, как это грустно. И что было дальше?

— Можно я не буду говорить, — тихо попросила Оливия.

— Разумеется, я не буду настаивать. Я понимаю, что задела какие-то воспоминания и не самые приятные. Скажи, почему… — Селестина осеклась, увидев сжавшуюся Оливию.

— Без отца… — Оливия опять запнулась, — то есть без господина графа, все стало по-другому. Сейчас я думаю, что она вовсе не была плохим человеком, она думала о своих дочерях, а я уже начинала становиться обузой. И ни мне, ни им нельзя было… Потом меня выдали замуж. За совершенно незнакомого человека. Даже приданное за меня дали, хотя это было и необязательно.

— Кто стал твоим мужем?

— Муж помощник нотариуса при муниципалитете Вальшайона. Я раньше и слова-то такого не слышала — нотариус. Их гильдия была на другом конце города. Наверное, я была бы плохой женой. Ни стирать, ни готовить, ни убирать дом я не умела. Тогда не умела. Хотя, что там уметь в пятнадцать лет?

— Почему «была бы»?

— Наш брак длился недолго.

— Насколько недолго?

— Настолько, что сразу после свадьбы, я даже до своего нового дома не успела доехать… — Простите Ваша Светлость, я бы не хотела рассказывать.

— Но это было в Вальшайоне, — княгиня будто не слышала просящих ноток в голосе служанки, — как ты здесь оказалась?

— Баэмунд ведь заселен переселенцами с Севера, — уклончиво ответила Оливия. — Вот и мне он стал домом.

Княгиня вздохнула.

— Ладно, не буду тебя расспрашивать, хотя твоя история меня заинтересовала. У тебя оказывается, муж есть. Или был? Ладно, все. Больше не буду спрашивать. Понимаю. Как я уже сказала, любовь не может быть простой.

— Я не знаю, какой может быть любовь.

— А я вот знаю, — вздохнула Селестина, — точнее знала. Живу воспоминаниями при живом муже. Он или хамит или внимания не обращает. Князь. Мне просто муж. Или скорее непросто. И опять пьет.

— Арман говорит, что это только со стороны, кажется, что быть правителем легко. Мало кто понимает, что это, прежде всего ответственность. За княжество, за людей. Это трудно. Иногда выпить это нормально.

— Иногда? Иногда может и нормально. А мне вчера пришлось просить Фабриса, чтобы он не упоминал князя в приветственной речи. Чтобы Таранту не пришлось показываться на публике. Стыд-то какой! А еще и эта… — княгиня запнулась, — Валери!

Это слово она выплюнула с ненавистью.

— Ведь все всё знают. А ему и плевать. Ему на все плевать.

Оливия наклонила голову.

— Говорят, что в таких случаях надо делать вид, что ничего не происходит. Подобное неизбежно. Мужчины такими были всегда и всегда будут. Тем более мужчины, у которых власть. Так можно сохранить, если не любовь, то хотя бы семью.

— Что ты знаешь о любви? — раздражено бросила графиня.

— Вы правы ваша Светлость. Ничего.

— Скоро полдень. Надо начинать готовиться. Обед должен быть такой, чтобы гости его запомнили и не думали, что у нас тут провинция.

— Все равно будут думать. И чем больше мы будем стараться, тем больше нас будут считать провинциалами. Чем бы мы их не поразили.

— Читай дальше!

Оливия без эмоций раскрыла книгу и продолжила.

«Антуан поднялся с колен. Казалось, его лицо ничего не выражало. Но это впечатление было обманчивым. В его душе шла жестокая борьба и бушевал огонь. Это яркое пламя отражалась в глазах и заметив этот взгляд Памела вздрогнула. Сильнейшее чувство пронзило ее, и она спешно опустила глаза, чтобы Антуан не заметил этого.

— Я люблю вас, — хрипло произнес он, — и на этом свете нет ничего, что было бы сильнее моей любви. Как и нет ничего, что могло бы мне помешать быть с вами».

Селестина тыкала иглой в гобелен, почти не смотря на него. Жадно слушала, приоткрыв рот.

— И что нам делать?

Вопрос поставил Эрика в тупик.

— В смысле? Кому вам? И почему ты меня спрашиваешь? — Какой въедливый этот Николас. Хотя Эрику он запомнился именно, как «Неправильный». Эрик подавил в себе желание так его и назвать, что было бы неправиль… тьфу ты. Пусть будет Николас.

Несмотря на то, что спал вполглаза, справедливо полагая, что Жак с подручными в любой момент могут попытаться свести счеты, Эрик прекрасно выспался. Спать не тянуло, был бодр. Но чувства удовлетворенности не было. Когда дрался, то думать не надо было. А ночью подумал, взвесил свое положение, расстроился. Посчитал народ на нарах, прикинул шансы и понял, что они у него дохлые. Не хочется ему в этот цирк играть. Бежать надо. Но как?

— Вы же теперь главный.

Еще лучше. Эрик окинул взглядом камеру. Слабое утреннее солнце бросало бледные решетчатые тени на грязный пол. Его вчера вроде как мели, но грязный не от сора. Въевшиеся бурые пятна не убрать ни метлой, ни чем бы то ни было. Нары не мокрые, но независимо от времени суток, стылые. Не холодно. Сыро. «Артисты» распределились по деревянным клетям. Многие смотрели на него.

— Делай что хочешь. Я вам не бугор.

— Но вы вчера…

— Не понравилось, как со мной разговаривали.

— Тогда почему…

— Отвали, — рявкнул Эрик.

— Но как вас называть?

— Я же сказал Шепелявый, пойдет. Но ты даже не запоминай. Ко мне не надо обращаться. Ни тебе, ни кому-то еще.

Эрик поймал полный ненависти взгляд. Жак и троица его дружков кучковались в углу и зализывали раны. Все живы, у «Бати» и Сютреля опухшие носы смотрят в стороны. Вояки их них в таком виде не очень. Шпринка один ничего не стоит. Мелкий слишком. Наверняка это понимает, да и как его голову сквозь решетку Эрик просунул, должен запомнить. Как вытаскивали тоже. Вытаскивал уборщик, вместе с последним нападавшим, когда тот встал с пола. Шпринка потеряв весь гонор, тонко верещал и просил, чтобы побыстрее и осторожнее. И интересно, четвертый кто такой? Почему сначала в стороне стоял?

В ближайшее время они не проблема, хотя присматривать за ними надо. Но сейчас главное понять, как отсюда выбраться.

Кормили в полдень. И не так как победителей вчера после игры. Эрик недружелюбно посмотрел на бурую жижу в тарелке, и как ему показалось, жижа посмотрела на него в ответ. Хорошо хоть не подмигнула.

Камера стучала ложками. Овсянка пахла рыбой. Было мало, но голодать не придется. Эрик заставил себя съесть тарелку. Силы понадобятся.

— А ну пошел с моего места!

Эрик на вопли в камере не обращал внимания, но сейчас орали под самым ухом, поэтому обернулся. Орал Джус. Один из оставшихся с прошлого сезона. Вопил на мальца с соседних нар, который «выступал» первым.

Малец, однако, испуганным не казался. Нарочито лениво растягивая слова спросил:

— Твое место? А ты кто?

— Я?! — Джус растерялся.

— Ты. Вот кто ты? И почему считаешь это место своим? Я занял его раньше.

— Я здесь с прошлого сезона.

— Прости, не видел. Сейчас все по новой.

— А ну пошел! — Джус замахнулся.

Парнишка не сдвинулся с места.

— А дальше что? — спросил он с интересом смотря на поднятую руку.

Джус растерялся. Затем лицо исказила гримаса и он ударил. Паренек сдвинулся в сторону и Джус врезал перекладине.

— Да твое место, твое. Не заплачь, — паренек отошел к другим нарам.

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь щенок?!

— Нет. И мне неинтересно.

— Я победитель прошлого сезона!

— Что-то жидкий ты для победителя. А че опять здесь? Зубастики нравятся?

— Да ты…

— Тихо! — приказал Эрик. Джус вопил ему прямо в ухо.

Джус замолчал. Он был тощий, сутулый со злым взглядом и больше походил на писаря, чем на победителя соревнования. Единственно, жилистый.

— Как? — пробурчал, будто услышав его мысли Джус, — жизнь игра. И играть, и жить уметь надо, — он стал рыться в одежде.

Еще и философ.

Эрику пришла в голову идея. Оглядев зал, он высмотрел Карела, второго оставшегося с прошлого сезона. С Джусом разговаривать не хотелось. Неприятный тип.

Подошел к Карелу, сидящему на полу и перед окном.

— Здравствуй уважаемый, мне бы хотелось с тобой поговорить.

— Говори, — пожал плечами тот.

Эрик опустился перед ним на корточки.

— Что нас ждет?

— Ты разве не слышал? Игра. Мы ведь артисты.

— А если серьезно?

— А я серьезно. Иначе, как игрой это и не назвать. Все, как сказали Арман с Фабрисом. Будут конкурсы. Догонялки и жмурки ты уже видел. Они еще будут и не раз. Будут и более масштабные соревнования. Какие — не знаю. Хотя гонки проводят каждый год.

— Что за гонки?

— О! Это зрелище. Артистов, то есть нас с тобой посадят в несколько ма-а-аленьких лодочек и скажут грести веслами. Грести по кругу вдоль зрителей. Впереди будут препятствия. Догадайся, кто будет плыть за нами? Ты с одним из них уже познакомился. Кстати, хорошо придумал трезубец бросить. Раньше такого никто не делал.

— Странно. Это первое, что мне пришло в голову. Что здесь непонятного?

— Ну не знаю. Обычно все замирают. От страха думать не могут. Я по себе сужу.

— Расскажи еще про эти гонки.

— Да все. Что еще говорить? И это только один из конкурсов. Каждый год, что-нибудь новое придумывают. Узнаем. Осталось дожить.

— Кто придумывает?

— Тебе не все равно? Арман, Фабрис, Механик, может сам князь.

— Что за Механик?

— Великий Механик. Это он все механизмы создает. Я сам мало что знаю.

Сзади опять орал Джус. Что-то потерял.

— Механик местная знаменитость, — продолжил Карел, — И в Цирке полно его механизмов и в городе. Тележку, что фургон тащила, ты видел. Про устройства на арене не напоминаю. Их ты тоже видел. И еще увидишь.

— И что? В конце останется всего несколько человек? Всех остальных сожрут?

— Да, — пожал плечами Карел. — Прошлый раз осталось семеро. Была командная игра. Те самые гонки. Все честно. Те, кого не сожрали, взяли золото и отправились по своим делам.

— Куда?

— Какая разница парень? Они вышли на свободу и пошли туда куда хотели пойти! — Карел отвернулся.

— А ты, как я понял…

— Да. Ты правильно понял, — Карел не хотел больше говорить и дал это понять.

— Я вижу, что ты уже не в настроении, и я мог бы уйти, но у меня еще есть вопросы. Но сначала скажи, чем тебе так насолил этот Айсандо или как его там? Сенешаль.

— Бонифаций айт Досандо. Один из советников князя. Он меня купил в Брен-Валле. Привез и продал сюда.

— Для чего?

Карел помолчал. Потом нехотя сказал:

— Я у себя Ривоссе я чемпионом был. Лучше меня в кальчо никто не играл. Мы последние шесть лет все города Лурезии обыграли. Была там девушка. Паолина. Маленькая такая, смешливая. Глаза у нее…, - Карел зажмурился. — Ее отцу и братьям это не понравилось. Кто я? Игрок безродный. Но ее отец встретил меня на площади, пригласил в дом, налил вина, по плечу хлопал, говорил, как у нас все хорошо будет. Я этого вина выпил, очнулся на корабле, что на Север шел. Меня работорговцу продали. И ничего никому не докажешь. В Брен-Валле меня гад Досандо купил и поплыл я обратно на юг. Аж сюда, в Баэмунд.

Карел закусил губу и продолжил:

— Мы, когда плыли, в Ривоссу зашли. Сутки стояли. Я еще тогда Досандо пытался объяснить, что все это ошибка и я не раб. И что вот мой город. Про отца Паолины рассказал, как все было. А Досандо когда с берега вернулся, в трюм спустился и говорит, что все что я про себя говорил — правда. И что игрок я оказывается здесь знаменитый. Я тогда сдуру решил, что он меня отпустит. Пообещал ему все деньги, что он на меня потратил, отработать. Зайдет в следующий раз в Ривоссу, я ему отдам. А он приказал своим меня на палубу вывести, город показал и попросил, чтобы я его запомнил, потому что больше я этот город никогда не увижу. И что такого замечательного игрока, как я, он замечательно продаст. Продал сюда. В Цирк. Я выиграл это гребанное состязание. Прошел весь сезон. Когда выиграл последнюю гонку, только кровь, которой в бассейне было уже больше, чем воды, стряхнул и заорал. Я так обрадовался, что прямо с арены наорал на Досандо, и зад голый показал ему. — Карел криво усмехнулся, — после чего мне и сказали, что я вел себя неправильно, и оставили на этот сезон.

Теперь молчал Эрик. Потом сказал:

— Ривосса? Я бывал у вас. Красивый город.

— Это ты еще не представляешь! Сколько ты там был? День-два? Пока корабль в порту стоял? А ты не знаешь, как там красиво. По вечерам какое море синее, какие девушки на улицах поют. В кварталах, что к скалам прижаты, на виуолах играют. Путешественники сразу на площадь идут. Там ратуша напротив Жемчужной скалы. Высокая, с красной черепицей и круглыми окнами. Еще мой дед их ставил. Жасмин на улицах цветет, апельсины. А в пригороде кусты роз. Там такой запах стоит, — Карел опять закрыл глаза. — И Паолина там.

Эрик наклонил голову:

— А почему ты решил, что я на корабле был? Может я по дороге от Даларцио прибыл?

— Ты? — Карел открыл глаза. — Ты уже забыл, что после того, как из бассейна вылез, орал публике? Если ты не моряк, то я модистка из Квальярино. Если хотел скрыть свое морское прошлое, то теперь уже поздно.

Эрик провел ладонью по неровному камню стены. И правда. Треклятый характер. Надо себя как-то в узде держать.

— А скажи-ка мне дружище Карел, напоследок. Кому-нибудь удавалось сбежать отсюда?

— Нет.

— А кто-нибудь пытался?

— Конкретных попыток не было, а вот таких, как ты, рассуждающих, да прикидывающих, полно. В прошлом году побегов не было, да и про прежние сезоны не слышал. Посмотри, где мы. Каменный мешок и ряды решеток. Охраны всегда рядом полно. И даже если сбежишь, потом что? Баэмунд это остров. Куда отсюда денешься?

— Какого черта! Только что же здесь были, — Джус, по-прежнему что-то искал.

— Что с этим парнем?

— Кто? Ты про Джуса? — он всегда такой был. Про него мне в прошлом сезоне историю рассказывали. История такая, что я с тех пор стараюсь от него подальше держатся.

— Он не выглядит опасным, скорее неприятным.

— А дело не в опасности. — Карел бросил взгляд в сторону Джуса, обыскивающего свои нары. — Он пирожником был в Пре-ла-Мере. Пирожки пек. В том числе и с мясом. Дети его пирожки любили. Все, и богатые, и небогатые. Подкармливал их всегда. Тоже детей любил. Я бы сказал, очень любил. Особенно девочек. И вот девочки вдруг стали пропадать. Сначала внимания никто не обратил. Дело житейское. Пре-ла-Мера большой город. Чего там только не происходит. А потом заметили, что пропадают те девочки, которые около пекарни Джуса Сенье крутились.

Эрик внимательно посмотрел на Джуса.

— Когда подвал пекарни обыскивали, то комнату обнаружили. Он их не сразу на пирожки пускал. Какое-то время они у него жили. Потом новая девочка, потом еще. Им лет по десять-двенадцать было.

— И как такой интересный непочтенный горожанин сюда попал? — скривившись, спросил Эрик. — Почему не четвертование? Последний похожий случай, что я слышал, закончился отсечением руки и костром. Правда, то был старый рыбник. Скряга и доносчик.

— Не знаю, — может, решили, что здесь ему еще хуже будет, чем на костре. Мой совет, не разговаривай с ним. Он склочный нытик. И в карты не садись играть. Это он умеет.

— Как он умудрился победителем оказаться? Ты понятно. Я видел, как в кальчо играют. А он?

— Здесь не только сила и скорость важны. Удача тоже. Везение. А он везучий, я подметил. Хотя и довольно быстрый тоже.

Джус не представлявший, что его в этот самый момент обсуждают, слез с нар, которые только что отвоевал у пацана и стал разглядывать пол. Потом задрал рубаху и стал ее трясти.

— Карты были. Колода целая. В рубахе держал. Никто не видел?

Ему не ответили. Даже не взглянули. Хотя нет. Один насмешливый взгляд в ту сторону Эрик увидел. Тот самый парнишка, которого Джус только что выгнал с места, скользнул по нему глазами и отвернулся. Но рукой при этом провел по груди.

Странный пацан.

— Скоро вечер. Скоро начнется, — невпопад сказал Карел.

— Что начнется?

— Скорее продолжится. Игра.

Эрик отошел от него. В голове крутилась какая-то назойливая мелочь. Понимал, что ничего серьезного, но почему-то не выходило из головы ощущение «надо что-то понять, додумать». И почему-то это связано с неулыбчивым пацаном, который сейчас вполне себе насмешливо рассматривал раздосадованного потерей карт Джуса. В этот момент паренек еще раз провел рукой по груди и Эрик понял, где пропавшая колода.

Вернулся на свое место, легким прыжком запрыгнув на накрытые решетчатой тенью нары. Повернулся к Джусу и коротко приказал:

— А ну, брысь отсюда, вошь.

— Ты чего, ты чего! Э! Это мое место!

— Второй раз повторять не буду, — скучно и не глядя на Джуса, сказал Эрик.

Джус бочком, не сводя с Эрика глаз слез с нар.

— Эй, мелкий, — Эрик ткнул пальцем в пацана, — твое место, — и указал на освободившиеся нары.

— Это ты добрый такой? Не проживешь здесь добротой. — Пацан стоял, прислонившись к серому бортику бассейна.

— Не в тебе дело. Я не к тебе добрый, а к нему злой.

Пацан запрыгнул на нары, ловко повернувшись на месте и откинув голову прислонился к стене, закрыв глаза.

Эрик окинул взглядом камеру. Карел по-прежнему смотрел в окно. Все так же на полу, даже не пытаясь подложить под себя рассыпанную по каменному полу солому. Несколько человек собравшись в кружок, что-то тихо обсуждали, временами вскидывая руки. Молились? Двое расположившись на нарах азартно резались в карты. Остальные стояли вокруг и внимательно наблюдали. К ним подошел Джус, жестикулировал, похоже, пытался выяснить, чьи это карты. Его не слушали и он отошел от игроков. Жак, Шпринка, Сютрель и тот, что напал на Эрика с ведром, сидели в углу и негромко разговаривали. Носы у Жака и у Сютреля сломаны. Вид у всей четверки побитый и жалкий. На лицах и на теле повязки из все той же ткани ржавого цвета. Одежда рванная, но цельная, значит на бинты пустили чьи-то рубахи. То есть их все-таки боятся и авторитет у них есть. Жалкие или нет, но за ними надо приглядывать. Со временем обязательно попробуют восстановить свое лидерство в камере. Со временем. Сколько у них всех, включая Эрика, этого времени?

Эрику показалось, что он услышал свое имя. «Эрик Бешеный». Попытался понять, откуда было сказано, но в общем гаме источник терялся, и он решил, что ему почудилось.

Карел вдруг встал, прищурился, смотря на солнце, и побрел к дальней стене. Там он уселся опять на пол у самых нар. Эрик бы и внимания на это не обратил, но также поступил и Джус. Подошел к окну, посмотрел, прищурился и отошел к той же стене и сел на пол. Между ним и Карелом теперь была двухъярусная кровать.

Эрик встал и тоже подошел к окну. Посмотрел на солнце. Оно равнодушно ослепило его, и он зажмурил глаза, в которых запрыгали цветные пятна.

Продолжая тереть глаза, подошел к Карелу.

— Не наговорился? — спокойно спросил тот.

— Почему ты пересел?

— Тебе то что? — удивился Карел. Наиграно, как показалось Эрику. — Не хочу на одном месте сидеть.

Эрик перевел глаза на Джуса, чья плешивая макушка торчала за рванным матрасом. Наверняка он их слышит.

— Вас, оставшихся с прошлого сезона всего двое в камере. И вот, в один момент, вы, не сговариваясь, пересаживаетесь в самый дальний конец зала. Разговаривать, вижу, не собираетесь. А еще перед этим в окно глазели. Мне стало любопытно.

Карел молчал.

— Я не отстану, — Эрик говорил ровно.

Карел нехотя оглянулся на затылок Джуса и шепотом выругался.

— Да говори же! — Эрик старался голос не повышать.

— Я же говорил, скоро вечер. Скоро игра. Крейклинги зайдут в камеру, заставят всех построиться и потащат нескольких на игру. И не в качестве зрителей, как понимаешь. Почти всегда берут ближайших. У дальней стены шансов больше, что тебя не возьмут сегодня.

— Сколько людей они берут? — спросил Эрик.

— Когда как. Я не знаю, какой конкурс будет и сколько на него людей надо. Обычно одно и то же — догонялки да жмурки. Человек десять-пятнадцать в день. Половина, как правило, не возвращается.

— Но если это целый год длится, то нас здесь не хватит.

— Не год, сезон. Но и не это важно. Думаешь, кроме нас больше никого не будет? Люди все время прибавляются. В прошлом году, еще одну камеру заполняли, так как игроков было полно. Это только начало. Рабов много, скоро пленных малагарцев подтянут.

— А если…

— Ты дальше слушай. Догонялки — жмурки, это в будние дни. А вот по выходным они масштабные представления устраивают. Публика побогаче, билеты дороже. Тут и морские бои разыгрывают и театральные постановки, где актерам, это мы с тобой, изображают героев древних северных сказаний.

— Зачем?

— Даже я понимаю, а ты такой сообразительный не допер? Публике нужно зрелище. Неинтересно, когда умирают просто так. А вот под музыку и в костюмах. На пари, кто умрет первым и как! — Карел откинулся назад, — что я тебе рассказываю? Сам все увидишь. Если доживешь.

Эрик соображал.

— Какой сегодня день недели?

— Понедельник. Открытие всегда в выходные. То есть вчера.

— Значит, сегодня уведут десять или пятнадцать человек?

— Скорее всего. Хотя могут что-нибудь грандиозное замутить. Я не знаю, что у них в голове. Тогда больше. Но вряд ли. Рано.

— Когда крейк… Эрик запнулся, — эти «линги» придут? Точное время.

— Точного времени нет, но примерно через два-три часа.

— Почему так рано? До вечера далеко.

— Не так уж и далеко. Переодеть, подготовить, накормить нормально. Хотя перед встречей с этими тварями ничего в глотку не лезет. Хлеб, сыр и вино. Вино, правда, все пьют…

— Но вечер…

— Вечер, я так сказал. Для понимания. Начинается все еще засветло. Это вчера открытие, поэтому торжественно и поздно. С сегодняшнего дня это обыденное дело. И прибыльное.

— Прибыльное?

— Ставки, парень.

— Ставки, ну да, — Эрик осмысливал услышанное, — итак, у нас около двух часов?

— Ну да. Что ты так встрепенулся? Теперь, когда знаешь, сиди подальше и все.

— Все равно ты рано.

— Могут и через час прийти. Всякое бывало.

— Час, — повторил Эрик.

— Час, — кивнул Карел.

— Час, — низким, с хрипотцой голосом, произнес кто-то сзади. Послышался мелодичный перезвон колокольчиков.

Эрик удивленно оглянулся, Карел тоже наклонил голову, разглядывая говорящего.

Перед ними стоял карлик. Тот самый, который прыгал и ругался у входа в цирк, когда их только привезли. Хальдор, — так, его назвал Арман. Глаза выпучены и пристально, с голодной радостью смотрящие на Эрика. Колпак с бубенцами он держал в руках и мелко пританцовывал. Колокольчики еле слышно позвякивали. С мокрой лысины стекала вода.

— Час! — торжественно повторил карлик и улыбнулся, показав неровные зубы. Эрик смотрел на него, вновь испытывая странное чувство, что что-то не то, но, пока, еще не осознавая, что именно. Эрик обратил внимание на одежду карлика, с которой стекала вода.

Почему он мокрый?

— Если есть немного еды, дай ему, он отстанет, а то может долго за тобой ходить, — Карел говорил буднично, — его вроде здесь не кормят.

Эрик морщил лоб.

— Подожди… Я не помню, чтобы он был в камере прежде. Когда эти ушлепки места распределяли. Я, конечно, не всех помню, но уж такого бы запомнил.

— Час! — радостно и полушепотом, будто сообщая важную тайну, снова повторил Хальдор, не отрывая от Эрика взгляда.

— Его и не было. Из бассейна иногда вылезет и шляется по камере.

— Из бассейна?

— Ну да, видишь мокрый.

— Он что — живет в бассейне? Как там можно жить?

— Нельзя там жить и не живет он там. Все эти бассейны связаны между собой. Никто не знает, где он живет. Кажется при крейклингах. Он для них то танцует, то кривляется. Им смешно, они и прикармливают.

— Бассейны связаны между собой?!

— Да… О-о-о-о… стоп, оживился. Ничего не выйдет.

— Не выйдет?

— Я же вижу, ты уже решил по этому бассейну смыться отсюда. Буквально. Там решетки везде в туннелях. И замки на них. Уже пытались в прошлом году. Без ключа не получится. А отмычку не подобрать. Во-первых, отмычек нет, во-вторых, там не поместится, решетка далеко в туннеле стоит. Только мелкий сможет орудовать, в-третьих, чем-то дышать надо.

— А как тогда он?

— Да ты посмотри на него. Он меньше тебя в четыре раза. К тому же он складной.

— Я не понимаю, что значит складной.

— Да то и значит, — гибкий. Причем такой гибкий, что его складывать можно. Он цирковой раньше был, я слышал. Пока с ума не сошел.

— Почему он сошел с ума?

— А он бывший артист. Выступал в настоящем цирке. Акробатом. Потом сюда как-то попал. И снова стал артистом, уже как мы с тобой. И уже здесь, на каком-то конкурсе, навидался тварей и спятил. Как выжил, не знаю. Но его с тех пор в шуты и определили. Колпак этот. Он ходит, почти не говорит ничего сам. Только повторяет. Вот как сейчас про «час».

— Час, — радостно повторил Хальдор.

— Из своего у него только одно слово, после того конкурса, где он спятил, — Карел одними губами, беззвучно произнес слово.

— Рвать? — переспросил Эрик.

Карел закатил глаза.

— Рвать!!!! — завопил Хальдор. Кричал карлик бешено и самозабвенно.

На них стали оглядываться.

Эрик смотрел на Хальдора внимательно, не обращая внимания на крик. Потом повернулся к Карелу.

— Говоришь, пытались уйти по бассейну, но там решетки. Ты сам пытался или слышал от кого-то?

— Слышал и видел. Да ничего сложного. Нырни, если хочешь и взгляни. Здесь неглубоко. Но поверь, сквозь них не протиснутся.

Эрик все еще пытался сообразить, как можно использовать полученную информацию, не желая расставаться с идеей. На пол упала еще одна тень.

— Я слышал, сказали, что его не кормят? — осторожный голос паренька становился знакомым.

— Отвали, — Эрик командовал привычно и грубо. Не до разговоров сейчас.

Паренек отошел. Но недалеко, обогнув нары подошел к Джусу и повторил вопрос.

— Не знаю и мне плевать. С чего я вообще с тобой разговаривать должен? Щенок, — голос Джуса звучал близко. Значит и их разговор с Карелом он тоже слышал.

— Для чего эти бассейны? — Эрик продолжал спрашивать Карела.

— Не знаю, — пожал плечами тот, — для освещения. Во всем здании так. Я заметил, свет из окон всегда на воду попадает, где бы солнце ни находилось. Но это моя догадка.

— Рвать! — карлик уже не кричал, а тихонько пропел это слово. Он пританцовывал, не сводя с Эрика глаз.

— Возьми, — рядом с ними опять стоял паренек. Он протягивал карлику галету. Надо полагать со стола, что полагался победителям.

Хальдор переключил внимание на парня, осторожно протянул руку к хлебу и просиял, когда тот оказался у него в руках. Тоненько что-то заверещал, и забился в угол между стеной и кроватью. Счастливо грыз, подставив руку лодочкой, чтобы не терять крошки.

— Теперь за пацаном ходить будет, — сказал Карел и откинул голову назад.

— Что за час? О чем мать вашу, толковище?! Впадлу такие терки. Собрались в углу и пургу мете. Гнилой это базар! — новый собеседник говорил жестко, но гнусаво.

Эрик криво усмехнулся и обернулся на Жака.

Глава 6

— Это называется вилки и аристократы на Севере пользуются ею.

— Глупость какая. У человека есть руки. Ты где их взяла?

— Купила. Специально выписала из Грессен-Плата.

— Это сколько же стоило? Серебро?! Спасибо, что не золото.

— Гости должны знать, что мы не дикари.

— Гостям плевать. Они приезжают не за этим. Собственно, они даже едут не к нам. Если бы не маэстро Йохан, то их бы здесь и не было. Как этими штуками пользоваться?

— Накалываешь, поддеваешь и ешь.

— Я и говорю — неудобно. Как костыли при здоровых руках. Моряки, когда руки теряют в бою, крюки себе ставят, но у них выхода другого нет.

— Чтобы не есть грязными руками.

— Мы и не едим грязными руками. Мы их моем перед едой. То есть это специально для чушек придумали?

— Что за выражения?

— Да потому что это дурость! Неудобно!

— Так принято! Так поступают в высшем свете! — последний аргумент был для княгини решающим и непререкаемым доводом.

Тарант вздохнул, бросил на стол вилку, которую разглядывал и потянулся к кубку.

— Тарант, прошу, не сегодня. Умоляю. Не пей!

— У меня голова болит.

— Выпей немного, чтобы голова прошла и больше не надо. Доктора позвать? Он даст порошок или кровь пустит.

— Не надо. Я не люблю докторов и тем более не хочу, чтобы мне пускали кровь. Бесполезны эти шарлатаны. А трезвый я не смогу фамилии гостей запомнить, не то, что выговаривать. Это и не фамилии даже — набор букв, выданный пьяным воображением.

— Потерпи немного. И ты когда переоденешься?

— Переодеваться?

— Ты же не собираешься встречать гостей в этом?

— А это чем плохо?

— Тарант, боже, это домашняя одежда!

— Так я дома!

— Тарант, я не могу, каждый раз объяснять простые вещи!

— Простые для кого?

— Для высшего обще…

— Да чтоб тебя, — взревел князь Тарант V и встав из-за стола, ругаясь направился к выходу.

— Они не оценят этого, они сюда за оружием едут. Им эти манеры до задницы, как и мне! Все, что они будут оценивать, это качество работы Йохана. Они к Великому Механику едут, а не вилы эти рассматривать и мою одежду.

— Вилки.

— Что?

— Не вилы, вилки.

Князь, продолжая ругаться вышел.

— Я с тобой пойду, помогу одежду выбрать.

Князь сменил ругань на стон.

— И повлияй на мастера Йохана, — добавила Селестина не отставая от мужа.

— Как я на него повлияю?

— Он прислал посыльного сказать, что не сможет прийти на обед вовремя. Опоздает на час.

— Если он так сказал, значит и придет в указанное время.

— Но гости будут ждать его.

— Вот и я о том же. Ждать гости будут его, а не вилки и мою одежду.

— Мы уже это обсуждали.

— Да. Только я ничего из этого обсуждения не понял.

— Пусть мастер Йохан прибудет вовремя.

— Если он задерживается, значит что-то серьезное, — мотнул головой князь. Значит, работает над чем-то таким, что не терпит отлагательств.

Селестина замерла с открытым ртом. Кивнула головой:

— Что ж. Ладно.

Тарант осторожно посмотрел на нее, хотел спросить, но не решился.

— Тарант, я не понимаю, почему нам приходится это обсуждать?! Ты князь и есть протокол приема гостей. В конце концов, есть нормы вежливости. И есть горностаевая мантия, предназначенная для этого.

Князь шел, сжав зубы. Селестина не отставала.

Длинные ресницы учащенно хлопали, привыкая к свету после корабельной каюты. Полдень, юг и девушке в меховой накидке было жарко. Скидывать не решалась, не зная, куда ее потом деть. Бонифаций учтиво раскланивался, по многолетней привычке косясь на склады, прикидывая, где чей и высчитывая в уме цены на пеньку, коноплю, сало и меха.

— Куда-куда? Арена? Я думала, нас повезут во дворец.

— О! В чем-то это лучше дворца. Каждый город, когда хочет удивить гостей, показывает им самое лучшее. Дворец у нас, конечно, есть и неплохой, чуть позже вы сможете его оценить, но я, на правах вашего провожатого, просто обязан показать вам Цирк.

— Цирк?! — девушка продолжала удивленно спрашивать, — мы едем в цирк?!

Бонифаций исподтишка окинул ее быстрым взглядом. Совсем молодая. Девчонка. Видимо замуж ее выдали недавно, а с собой, в такую даль, муж потащил, не желая ни на минуту расставаться. Самому под пятьдесят уже. Солидный, с брюшком, а вот на молоденькую потянуло так, что решил жениться.

— Да. Арена, как правило, связана с цирком, — стараясь, чтобы не звучало насмешливо, продолжил Бонифаций, — это не просто цирк фру Нудзансенс. Это очень своеобразный цирк, другого такого нет в мире, и я обещаю вам незабываемое представление. Впрочем, до представления нам предстоит обед.

— А я что-то слышал про этот Цирк, — солидный поправил брюшко и с интересом спросил Бонифация. — Это его создал маэстро Йохан?

— Маэстро Йохан принимал самое непосредственное участие в его создании. Все механизмы разработаны им. Но с присущей ему скромностью он никогда бы не назвал Цирк только своим детищем. Не последнюю роль в успешности представлений играют милые морские питомцы и хорошо подготовленные артисты.

Бонифаций вел учтивую беседу, провожая Лоренса и Софию Нудзансенс к экипажу. Обернулся к остальным гостям, спускавшимся с трапа, чтобы не терять их из вида и дать понять, что он о них помнит.

— Я Бонифаций айт Досандо, сенешаль Баэмунда и управляющий делами князя Таранта Пятого.

— Очень приятно, я Бартаэль Веркопсмет, купец, представитель мэрии и Высшего земельного суда вольного города Эсселдейка, — купец Бартаэль снял берет с широкими ушками и обмахивался. — Это писарь — купец, не оглядываясь, ткнул пухлой рукой назад — зовут Хэнком. — Говорите с ним громче, он глуховат. Жарко у вас.

Хэнк тащил увесистый сундучок, который ему мешал и осторожно озираясь вокруг, спускался по трапу вниз. Судя по зеленому лицу, его тошнило.

За ним, не спеша и насмешливо глядя писарю в спину, спускался последний гость. Закутанный в черный плащ, высокий, костистый, с густыми усами на пол-лица, он потирал руки в дорогих кожаных перчатках.

Бонифаций отметил, что, несмотря на мрачность черного одеяния, на плече гостя сияет широкий красный бант с прикрепленным к нему значком. На золотом кругляше изогнутую фигуру пардуса перекрещивало гусиное перо. Бонифаций вежливо сделал шаг вперед и снова представился.

— Рад видеть вас в Баэмунде, херр… — вопросительная пауза.

— Фрайхерр. Барон фрайхерр Петер айт Эрнстермирх.

— Очень приятно, фрайхерр Питер, — чуть удивленно сказал Бонифаций.

— Не Питер — Петер, — мягко, но непреклонно уточнил высокий господин, — жарко у вас.

«Ты бы еще в шубу нарядился», — мысленно сказал Бонифаций. И не снимая с лица улыбку, вежливо продолжил:

— Необычно видеть эдельмана в посольстве вольного города. Обычно дворяне Севера по ту сторону вольных городов.

— Времена такие, — неопределенно ответил Петер, — к тому же и вы, насколько я слышал, носите титул баннерета, а Баэмунд вольный город.

— Не совсем. Это все же княжество, но вы правы, это не мое дело, да и времена сейчас, действительно… — Бонифаций покрутил в воздухе рукой, — такие.

Бонифаций подвел гостей к колеснице, предупредительно открыл дверь и широким жестом пригласил гостей войти.

— Куда вы нас приглашаете? — озадаченно спросил Лоренс. — Что это?

Его юная жена ничего не спросила, только удивленно подняла брови.

— Это, извольте видеть, самоходная колесница. Изобретение маэстро Йохана, — Бонифаций, как мог, сдерживал самодовольную ухмылку. Знай наших. Вот вам и далекая островная провинция.

— Что значит «самоходная»? — Бартаэль Веркопсмет безуспешно боролся с жарой и отдышкой. — Такого не бывает.

— Это розыгрыш? — барон прищурился и был подчеркнуто спокоен. Но нотки в его голосе Бонифацию не понравились.

— Никакой это не розыгрыш, смею вас уверить. Мы бы и не позволили себе подобной выходки. Это действительно самоходная колесница, и чтобы привести ее в движение нет необходимости в лошадях.

— Тогда зачем там этот малый? — Бартаэль ткнул пальцем в возницу на козлах.

— Он правит… то есть не правит, а ведет…, то есть… О Господи…. Бонифаций мотнул головой. Он рулит повозкой. Там есть руль.

— А едет она тогда как?

— Внутри механизм, — Бонифаций показал на медную коробку, укрепленную на экипаже. — Это изобретение маэстро Йохана, — подчеркнул он.

Гости недоверчиво смотрели на экипаж и на Бонифация. Барон Петер снял шляпу и протер лоб платком. Плащ распахнулся и Бонифаций увидел внушительных размеров меч на боку. Барон рассматривал возницу и тот, нерадостный вниманию, неловко кивнул.

— Ладно, пошли, — пожал плечами Петер, пригладил усы и полез в экипаж.

— А что это за ложбина? — Лоренс показал пальцем под колеса экипажа, — странная колея.

— Это колея для пятого колеса, рулевого — терпеливо объяснил Бонифаций, — именно оно направляет колесницу.

Гости осторожно и с выражением недоверия на лице погрузились в экипаж. Тронулись.

— Странная тряска… Не такая, — на хорошеньком личике Софии смесь любопытства и капризности. Писарь Хэнк высунул голову в окно экипажа.

— Господа, вы не поверите, но там нет лошадей!

— Я тебе мало врезал? Если сломанного носа мало, не стесняйся, скажи. Я всегда найду, что сломать, если меня просят. — Эрик не спеша встал с нар и пристально посмотрел Жаку в глаза.

— Не быкуй, умереть ты успеешь, — Жак, по-прежнему, пытался изображать «батю», говорил нарочито спокойно и уверенно. И то верно, начал бы вопить, угрожать, то его всерьез бы уже не воспринимали. А так выделываться можно долго. И все равно будет ощущение, что человек в себе уверен и знает, что говорит. И что вот скоро и правда, всем покажет!

Эрик еще не решил, дать ли ему в морду и закончить разговор, но стало интересно, чего он вообще подошел? Хотя распухший нос Жака просто напрашивался на повторный удар. Там и бить то не надо. Ткнуть вполсилы и «Батя» завоет и начнет кататься по полу, держась за набухающую кровью повязку.

— Ты очень страшный и очень напугал меня, гундосый, но не по понятиям живешь. Люди сидели, разговаривали, ты подходишь, вмешиваешься. Так не делается.

Жак сверкнул глазами.

— Ты меня будешь понятиям воровским учить?

— Да, буду, — ответил Эрик, — у меня хорошо получается тебя учить.

— Это мы с тобой еще обсудим, а пока от всей хвиры спрашиваю, что за базар про час и что за «ближайшие к выходу»?

Не мог он оттуда слышать! Никак не мог. Но как узнал? И послать его уже не получится. За Жаком собиралась небольшая толпа. В основном любопытствующие. Уборщик, Неправильный, Мокрый Серж, чье «свидание» с женой они недавно наблюдали. Пацан, что дал карлику хлеба. Сютрель, Шпринка, еще кто-то, в том числе Джус. Выцветшие глаза последнего были опущены и мелко дергались, как будто он что-то разглядывал на полу.

Эрик захотел наорать и всех разогнать, но понял, что не получится. Слух пошел и уже никуда не исчезнет. Только обрастет сказочными вымыслами и будет еще хуже. Отсидеться по-тихому не выйдет. Да и Жак тогда начнет вокруг себя недовольных собирать. А этого нельзя допустить.

Нехотя, в двух-трех словах, кивая на Карела, Эрик объяснил ситуацию. Народ загомонил.

Жак вышел в центр камеры и со все той же спокойной уверенностью, гнусаво произнес:

— Короче. Раз знаем, когда дубаки нам вытяжку пришлют, и как они рога пилят, не по масти, а по прописке, разбегаемся на места. Чушки чтоб у входа стояли, буграм и своякам не мешали. Ясно?! Черти у входа, серые между ними, бугры в углу!

— И кто будет решать, кто бугор? — спросил кто-то.

— За тебя курица уже все решено! Не вякай! Дергай к выходу, пока не отгреб! — Сютрель гундосил еще сильнее Жака. Но злобы в голосе не занимать.

— Спокойно, братка. — Жак поднял руку. Терки с сявками не катят. Полоскать впустую не тема. Ща все перетрем.

Он обратился к спрашивавшему.

— Слышишь, ты! Гуф! Пока тебя не месят, стой серый, а то сбичуют. И метлу на привязи держи.

Эрик покачал головой и тихо усмехнулся.

— Переводчика, что ли найти, чтобы понимать их?

— А что непонятного? Гуф, значит недотепа, серый — масть такая. И не бугор и не черт. Посредине. Метлу на привязи держать, значит следить за языком. За тем, что говоришь, в смысле, — хмуро сказал кто-то рядом.

Уже ставший знакомым пацан сидел на краю бассейна и неспешно водил рукой по воде.

Эрик поманил его пальцем. Пацан не сдвинулся с места.

— У тебя с пальцем что-то дядя. Корчит его.

— Я уже говорил, что ты наглый, но я не говорил, что мне нравятся наглые, — веско отметил Эрик.

— Я тебя плохо знаю дядя и знать не хочу. С чего ты решил, что я хочу тебе понравится?

— Вот борзота малолетняя, — покачал головой Эрик, — вы все ворье такие? Каждый раз, когда думаю, почему я вас недолюбливаю, мне достаточно вспомнить разговор с одним из вас.

— Да понял я уже, что ты воров не любишь. Все поняли. И что с того? Я, например пиратов не люблю. Ненавижу. Твари и ублюдки! Но ничего, не треплюсь об этом, — пацан говорил так же угрюмо и очень жестко, не мигая и смотря Эрику прямо в глаза.

— А с чего ты взял, что я пират?

— А с чего ты взял, что я говорю о тебе? Ты сказал, кого ты не любишь, я сказал, кого не люблю я. У нас с тобой разговор просто.

Нахальный малец пожал плечами, плеснул водой себе на лицо и спросил сам:

— А ты-то с чего решил, что я вор?

— Может тебе в морду дать? — задумчиво произнес Эрик.

— Не надо. Промахнешься, суета будет лишняя, да еще и лицо потеряешь с мелким связавшись. Так почему?

— Почему понял, что ты вор? Во-первых, по повадкам, я с вашим братом уже общался и не раз.

— А во-вторых?

— Колода, — пожал плечами Эрик.

— Какая колода? — настороженно спросил парень, вытащив руку из бассейна.

— Та, что ты Джуса увел.

— Не понимаю, о чем ты.

— Понимаешь. Кстати, чего это ты у своего увел? Это крысятничество и этого никто не любит. Ни воры, ни пираты.

— Я так и не понял, о какой колоде ты говоришь, но этот гусь мне в любом случае не свой.

Стол установили в центре зала. Накрытый белой скатертью он казался вытянутым сугробом правильной формы не успевшим растаять в тени навеса посреди черной земли. Как бы не украшали комнату, все равно было видно, что строили его те, кто больше привык строить замки, чем дома. Прямоугольный зал со сдвоенными арочными окнами и высоким потолком, где приглашенный из Сарреи художник соорудил живописный плафон. Стеклянная круглая ярко-синяя мозаика изобиловала белоснежными мускулистыми богами то ли сражающимися, то ли пирующими, то ли сражающимися на пиру.

Под плафоном, на столе против каждого места стояли широкая тарелка и серебряный кубок. По бокам разложены нож и вилка. Как только гости сели, в зал вошли слуги в бирюзовых камзолах поднося каждому кувшины с водой и полотенца. С последними, как выяснилось, гости были незнакомы и предпочитали, после омовения рук элегантно потрясти ими в воздухе.

Княгиня тут же нервным дерганием дала понять слугам, что полотенца надо унести и принялась как можно небрежнее трясти мокрыми руками. Брызги полетели в князя и он, тяжело вздохнув покосился на жбан с краником посреди стола. Сам князь сидел во главе и дотянутся не мог.

— Вот скажите, Бонифаций, — княгиня обернулась к управляющему, — что вы думаете о магнетических флюидах?

Сенешаль Бонифаций айт Досандо замер, перестав разглядывать вилку, которую вертел в руках.

— А? — с растерянным видом спросил он.

— Последние исследования в этой области говорят нам, что каждый человек обладает магнетизмом. Тепловым магнетизмом. Он есть у всех людей без исключения, но различной силы. Именно этим и объясняется притягательность одних людей и неприязнь к другим. То же можно и сказать и про силу духа и воли тех и слабость других.

— Я ничего об этом не знаю. Звучит интересно, хотя и несколько упрощенно, на мой взгляд. Я больше удивлен, что вы решили меня спросить об этом. Я полный профан в области наук.

— Ну и минус вам. Что физика, что космогония такие вещи, что должны привлекать образованных людей.

— Боюсь я и образован не очень.

— И снова минус. Стремиться к образованию надо. Кстати, магнетизм, тепловой или нет напрямую связан с работой мореходной иглы, чтоб вы знали.

— Вы про компас? — с любопытством спросил Лоренс Нудзансенс.

— Да-да, про него, — энергично переключилась на него Селестина, довольная, что сумела привлечь внимание гостя.

— Я что-то такое слышал, но…

— А вы читали Климента айт Тирри? «Эдгар и Эвет»? — здесь же спросила княгиня.

— Нет, но…

— Автор уже немолод, но решил посвятить себя литературному искусству. Это его первая книга. Роман о любви двух молодых людей. Он рыцарь, а она дочь разорившегося дворянина. Вспыхнула любовь, и они поженились. Но именно из-за этой любви он забыл о своем рыцарском долге и посвятив себя целиком возлюбленной, заслужил презрение товарищей. Замечательная речь его возлюбленной упрекающей мужа, что из-за нее он стал домашним и робким.

— Нет, не читал, но, возможно, читала София? — Лоренс повернулся к жене, — она у меня много читает, — а что, там написано про компас?

— При чем здесь компас? — удивилась Селестина.

— Но вы ведь говорили про магнетизм? Физику?

— Боюсь, не понимаю, как их можно связать с литературой, простите, — княгиня вежливо покачала головой.

— Но… — теперь растерянным выглядел Лоренс.

В зал вновь вошли слуги. На блюдах несли мясное рагу, кровяные колбаски в остром соусе, зажаренных целиком павлина и лебедя, жареная камбала с травами. Слуги суетились, разливая горчичный суп.

— Фру Нудзансенс, прошу, посоветуйте мне что-нибудь для чтения, — обратилась княгиня к Софии. Что-нибудь для души. Чтобы душу и согрело, и защемило одновременно.

— Я уточню. Простите, что вмешиваюсь, — Арман, как можно галантнее улыбнулся, — Ее Светлость спрашивает о романах про любовь.

— Другие романы не стоят ни времени, ни даже внимания, — отмахнулась княгиня.

— Отчего же? — покачал головой Лоренс, — хороший рыцарский роман способен и взволновать, и вдохновить.

— Все три слова — «хороший», «рыцарский», «роман» совершенно неуместны в одном предложении, уж простите. Женщинам это неинтересно, а мужчинам не нужно. Вас слова не вдохновляют и книги вам не нужны. Если и напишет писатель роман, который можно назвать «хорошим рыцарским», это значит, что через каждую страницу драка на мечах. Турнир или битва. Так или иначе, это будет одно и то же, просто написано чуть иначе, меняются герои и место действия.

— Простите, но я могу то же самое сказать про любовные романы, — Лоренс вежливо улыбнулся, — через каждую страницу вздохи, душевные волнения и размышления недалекой девицы о любви и смысле жизни. Объект воздыхания, как правило, однообразен в чертах характера из книги в книгу. Все это наивно и глупо.

— Глупо?! — Селестина замерла с открытым ртом, в неподдельном изумлении.

— Ну да. Мне совершенно не хотелось вас задеть, сожалею. Но я вижу лишь посредственные переживания.

— Именно! Переживания! Как вы можете называть их посредственными? Любовь — это то, что движет миром! Вы же не будете это сравнивать с каким-то скучными битвами! Это нельзя сравнивать!

— Вы правы, наверное, нельзя, — учтиво склонил голову Лоренс, — хотя подозреваю, что по разным причинам. К тому же поверьте моему опыту — миром движет не любовь, а деньги и стремление к их накоплению.

— София, прошу вас, поддержите меня — княгиня обратилась к Софии.

София элегантно отодвинула жемчужную нить, спускавшуюся на лицо с эннена и надув пухлые губки, вздохнула.

— Ах, Ваша Светлость, мужчинам нас никогда не понять. И не пытайтесь. Будут говорить или возвышенно или непонятно, но обязательно снисходительно. А движет миром все же любовь. Пусть и к деньгам. — Она повернулась к мужу — Это лишь означает, что мужская любовь менее возвышена.

— Милая, — улыбнулся Лоренс, — неужели ты можешь обвинить меня недостатке любви к тебе? — Он провел рукой по своей груди.

От этого простого жеста Софи вспыхнула, смущенно потупила взор и мило заулыбалась.

Лоренс, заметив интерес остальных, достал из-под камзола небольшой стержень-шкатулку.

— Золотая, — со значением сказал он и поднял шкатулку на свет, чтобы сквозь тончайшие решетки было видно содержимое. — Эту блоху я собственноручно поймал на плече моей маленькой Софии. С тех пор храню у сердца. Регулярно кормлю, — он поднес к шкатулке указательный палец.

— Вот вам и ответ мужчины, — покраснев от удовольствия, — добавила София. — Так или иначе, на первом плане всегда любовь. — Бонифацию показалось, что она бросила при этом быстрый, но меткий взгляд на Армана.

«Понятно, почему Лоренс ее с собой взял, а не рискнул оставить дома», — подумалось сенешалю.

— Браво Лоренс, — зааплодировала княгиня, — вы истинный паладин.

— А я человек приземленный — бухнул вдруг Бартаель, — вилку он держал обратным хватом, как нож и куски мяса не поддевал, а будто казнил, — и соглашусь, что, если уж что миром и правит, так именно деньги. И стоит мир или на торговле, или на войне. Причина и того, и того — всегда деньги. Простите великодушно, но может сразу.

— Что сразу?! — осторожно спросила княгиня.

— Сразу к делу, — Бартаель вытер жирные руки об камзол и надолго приложился к кубку.

— Славно, но сначала все же закончим обед, — Тарант подозвал виночерпия и не обращая внимания на немые жесты жены, протянул кубок. — Маэстро Йохан слегка опоздает и просил извиниться за это, но опоздает совсем ненадолго и подозреваю по единственной причине — он не любит торжества, званные обеды и любые мероприятия подобного толка. Он никогда об этом не говорил, но это видно без слов. После обеда посмотрите на то, что, собственно, и собираетесь купить. Товар вам покажет сам маэстро Йохан, — князь приложился к кубку. А потом мы покажем вам представление, и вы поймете, что такое Цирк и чем он знаменит.

— Мы не говорили, что прибыли купить товар — Бартаэль разделывал лебедя и вилка с насаженными на нее крупными кусками ходила от стола ко рту как заведенная. — Мы прибыли только взглянуть.

— Поспорить, что ли с вами — князь благодушно улыбался, болтая вино в кубке, а по щекам разливался румянец, — раз вы прибыли сюда из самого Эсселдейка, то значит слышали и про уникальность наших машин и про их качество. — Поэтому я готов поспорить с вами, что вы их купите после просмотра, но это было бы нечестно с моей стороны. Как будто отнять у вас деньги, а я и так собираюсь нажиться на сделке.

Жак почесал паука на своей щеке. Татуировка выглядывала из-под повязки, но выглядела уже не угрожающе, а нелепо. Мятый паук на рванной паутине.

— Сидим в самом углу, серых поставим забором, чертей у входа, пусть дубаки их прессуют, — Жак недовольно объяснял здоровяку, не возражавшего, чтоб его называли Шепелявым, но успевшего того же Жака с дружками измочалить за слишком вольное обращение.

Курти спрятал уведенную у Джуса колоду в трещине под бортиком бассейна. Ему самому она не нужна, но, когда Джус на него полез, грех было не спереть, пока уворачивался. Рука сама общипала и нашла карты. Надо было наказать за чванство.

— Вот скажи — ты против, что ли!? Угол от входа почти не виден, с нами и засядешь.

Курти обратил внимание, что, несмотря на раскормленную физиономию прежде вислые щеки Жака, будто впали, кожа вокруг разбитого носа в красных прожилках, но он все еще старался говорить невозмутимо и как мог, поддерживал образ несгибаемого хозяина положения.

— Нет, не против, только в самом углу места мало. С чего ты взял, что ты мне там нужен. Стой передо мной, — досадливо отвечал Шепелявый.

— Ты кто?! Я диф, жиган, вайхбун среди своих, райбер с малолетства. Мне камера дом. Я здесь закон! А ты кто?!! — Жак сузил глаза, и забыв о невозмутимости, почти рычал напирая на бугая.

— И половины не понял, но мне и неинтересно, — пожал плечами Шепелявый. — Я тот, кто тебе морду набил. И мне на ваши законы чихать. Или ты, правда, ждешь, что я тебя вперед пропущу, потому что ты на китовой заднице, по твоим словам, чего-то стоишь?

— Да я…

— Да ты никто. Во всяком случае, здесь и сейчас!

— Ты один, нас четверо.

— Я вчера показал, чего вы четверо стоите. Еще раз попробовать хотите? Так сейчас с вами замеса нормального не будет. Любого из вас пальцем ткни, рассыпитесь. Вы еще от вчерашнего не отошли, — Шепелявый насмешливо щелкнул пальцем по оттопыренному уху Сютреля. Тот дернул головой и ненавидяще уставился на наглого здоровяка.

— Я не про то, — Жак, с трудом сдерживал ярость, пытаясь выглядеть невозмутимым и говорил старательно лениво, будто нехотя, — а про то, что ты один, что ли в углу сидеть собираешься? Там трое поместятся. С двери за нарами этот угол и не видно.

— Один? Нет, — Шепелявый оглянулся и показал на него, Курти и уточнил — вот он со мной, и тот мой — он показал на Карела, внимательно их слушавшего.

— У тебя уже кентовка своя?

— Кто своя? Ну да, — он усмехнулся — кентовка. — Я еще и карлика, туда возьму.

— На кой?

— Хочется.

— А раз кентовка, значит, живешь по воровским законам, правильно?

— Отвали, — Шепелявому начинал надоедать разговор, — я тебе все сказал.

— Сказал, — спокойно кивнул Жак, — значит у нас головняк.

— Чего?

— Проблема, — подсказал Курти.

— Понятно. Не у нас, у тебя.

— Нет, у нас, — Жак кивнул снова. — Раз в хвире рамсы, то их разводить надо по понятиям.

— Разводить?

— Решать, — подсказал Курти, — ему стало интересно, чего этот шепелявый амбал, уже второй раз за него заступается?

— Послушай меня гундосый, — Шепелявый начинал откровенно злится, — НАМ не надо ничего разводить. Я уже все и развел, и решил, и даже успел забыть о тебе с компанией.

— Ты сам только что впрягся за этих двоих, — Жак к чему-то вел, но Курти пока не мог понять к чему. Или троих, хотя карла не канает, его дубаки полоскать не дернут, но твоя кентовка против моей. Это расклад. Ты когти точить и на меня, и на моих можешь, это по меткому кидок, но и ты пойми. Ты не вечный, как и все мы, и ты теперь не один. Я не тебя, так кого-то из них достану. Не Карела, так мелкого. Глотку ночью перегрызу и скажу, что крысы ужинали. А зряшка мне с этой картинки до синяка. Мне тебя главное наказать.

Вид у Шепелявого был такой, что сейчас Жака убьет. Он ничего не говорил и у Курти засосало под ложечкой. Сейчас этот амбал врежет Жаку и его, Курти ночью в отместку придушат. Но почему молчит? И тут он сообразил, что Шепелявый не понял, что ему сказал «Батя».

— Он говорит… — начал Курти.

— Да понял я! — одернул его Шепелявый.

— Страх потерял? — он придвинулся к Жаку вплотную. — И с чего ты взял, что они мне вообще нужны?

— Страх я потерял давно, когда свинью длинную на пустую крутил, а тебе они нужны, я секу, хотя я не догоняю за коим чертом.

— И что ты предлагаешь?

— Рамсы разводить надо. Ставим место в углу на кон. И это будет по понятиям.

— В карты играть? С тобой?! Или твоими приятелями? — Шепелявый рассмеялся, — ну, уж нет.

— Ты меня в шахер-махеры чешешь?!

— Нет, не чешу, но шулером считаю.

— Да я стиры коцаные в руках держал, когда жаба земляная третью ковригу на болоте грызла!!!

— Чего?!!

— Он никогда не играл мечеными картами, — скучно перевел Курти.

— Я тебе на слово верить должен? Нет. Никаких карт не будет.

— А что будет?

— Могу еще раз в морду дать, я же говорил. И я могу делать это каждый раз, если что-то случится с кем-то из моих людей. Каждому из вас. Я даже не буду выяснять, кто именно это сделал. Просто если, например, пацан споткнется на ровном месте и расшибет себе лоб, я буду расшибать лоб каждому из вас.

Жак нарочито ленивой походкой подошел к Шепелявому еще ближе и почти тыча окровавленной повязкой ему в глаз, произнес:

— Твоих людей? Ты пять минут назад имен их не знал.

— Я и сейчас не знаю, как пацана зовут, но это не твое дело и мне надоел этот разговор.

Жак не отходил и продолжал смотреть в глаза здоровяку.

— Ничего, послушай. Ты меня не чухаешь, ты кентовку мою на мысль не схватил, ты не чухаешь ЭТОЙ жизни в хвире. Ты на кулак силен, но ЗДЕСЬ все равно дите. Сколько нам с тобой гнездится, не ты ни я не знаем. Но закон хвиры одинаков. Не я, и не Сютрель со Шпринкой, так кто другой порешат или пацана или кого другого из твоих. Ты же не всех моих знаешь. Кто и сколько? И мы все на Арене можем хвосты склеить, а пацана с Карелом все равно достанут. Это по закону. Нашему закону! И не пугай меня. Ты шкаф — да, об дорогу не убьешь, но и я отступить не могу. И я тебе говорю — ставим место на кон. И это по понятиям! Не хочешь святцы катать, говори, что? Но если в хвире терки, то рамсы решаем на кону. Спор — это игра!

Шепелявый выслушал, так же, не сводя с него глаз, хмыкнул и перевел взгляд.

— Слушай, а это у тебя паук на щеке?

— И чё?

— Ниче. А на другой тогда кто?

— Чего?

— Говорю, у тебя по другой щеке тоже кто-то многоногий ползет.

Глава 7

— Да нет же! Нет! — флюиды содержатся в любом теле и именно они рождают тепло. Человеческое тело, в силу того что оно живое, рождает тепла больше. Мертвое тело, я сейчас про камни, деревья, землю, рождают тепла меньше! — княгиня увлеченно дискутировала.

Лоренс, уже пожалевший, что возразил, сидел со скучающим видом и меланхолично ковырял вилкой в камбале. Бонифаций и Тарант переговаривались вполголоса. Князь больше не пил. Купец Бартаэль Веркопсмет никого из них не слушал и увлеченно приканчивал шестую колбаску. Барон Петер айт Эрнстермирх усмехался в усы, ничего не говоря, но Арман мог бы поклясться, что улыбка предназначена Селестине с Лоренсом. Сам он уже не первый раз ловил краткие любопытные взгляды от Софии, но предпочитал не замечать их. Девушка вполне себе ничего, но у него хватало мозгов понять, что все это могло плохо кончиться.

Он вышел, проверил приготовления к представлению, проверил прочность цепей и потребовал, чтобы их укоротили на несколько звеньев. Опять все наспех. Возвращаясь в зал, в коридоре, в нескольких шагах от двери столкнулся с Валери.

— Ох, Арман, здравствуйте! — Мне бы так не хотелось считать нашу встречу неожиданной. — Валери грациозно сдунула прядь золотых волос с лица и кокетливо улыбнулась, — скажите честно — вы меня преследуете?

Арман осторожно посмотрел на дверь.

— Валери, каждая встреча с вами подарок судьбы. И каждый раз, глядя на вас я будто любуюсь картиной великого живописца, но и мне хотелось бы считать эту встречу случайной. Пожалуйста, скажите, что вы здесь делаете?

Он снова обернулся на дверь.

— Почему вы все время смотрите на дверь? И что за вопросы? Право — это невежливо, когда рядом с вами такая женщина!

Арман окинул ее взглядом. Женщина и правда хоть куда и лет пять-шесть назад он бы разговаривал с ней не о дверях. Да и вообще разговаривал бы мало. Не остановило бы и то, что она любовница князя. В юношеском возрасте это не препятствие, а скорее вызов. Только слаще бы было. Но сейчас он уже не юнец и научился думать. «Что-то часто, я сегодня не поддаюсь соблазнам» — мелькнуло в голове. «Старею видимо». Внимательно окинул взглядом золотые серьги и роскошное платье Валери и отметил, что каждый день такое не одевают. Это праздничный наряд.

Она заметила этот взгляд и чуть подбоченившись двинула плечом.

— Лучше, чем дверь, правда?!

— Правда, хотя рисунки похожи, — исключительно вежливым тоном согласился Арман. — Фриса Валери Бонне, вы понимаете, что не можете войти в эту дверь?

— Это почему? — вскинула голову она, — и не зовите меня полным именем, да еще и с этим банальным «фриса». Это пошло. Я хоть и не замужем, но давно не девочка.

Арману на мгновение показалось, что она сейчас добавит — «тебе ли не знать», что было бы странно, так как дальше флирта у них дело не двинулось. Но интонация была именно такой. Но больше она ничего не сказала, только сверкнула глазами.

— Князь Тарант принимает гостей, — Арман вежливо взял Валери за локоть и повел по коридору в сторону выхода.

— Так я и гость, — удивительно, но она пыталась вырваться.

— Князь принимает званных гостей, — Арман не отпускал ее, — и принимает с женой.

— И что? Я все равно войду! — она яростно вырывалась, голос стал громче.

Арман почти оттащил ее от двери и завернув за угол, впихнул за занавеску прижав к бархату стены.

— Да что с тобой, Валери?!

— Надоело! — она закусила губу, — я же не вечно буду… такой. Молодость, а значит и все это скоро закончится. И дальше что? Кому я потом стану нужна? Бывшая куртизанка князя — это конечно красиво звучит. Но мне даже жить не на что будет. Мне давно надо изменить свое положение.

— Если ты сейчас туда войдешь, то твое положение лучше точно не станет. Тарант же тебе этого и не простит.

— А вот и посмотрим!

— Нет. Смотреть мы не на что не будем — Арман покачал головой, — ты не способна сейчас здраво рассуждать, если всерьез считаешь, что этой выходкой изменишь отношение к себе. Или ты думаешь, что Тарант увидит тебя в обществе…

— Он увидит меня рядом с ней! Пусть сравнивает!

Арман хмыкнул и подозвал двух крейклингов, с любопытством наблюдающих за ними.

— Говорить с тобой сейчас бесполезно, — он обратился к стражникам, — вежливо и осторожно проводите даму в ее покои, — у тебя ведь здесь комната, я знаю.

— Да как ты смеешь?! — ты понимаешь, к кому прикасаешься?! Тарант тебя за это…

— Тарант меня за это поблагодарит, если узнает. Но в твоих же интересах, чтоб не узнал. Все. Иди.

Алебарды мешали крейклингам, и им приходилось держать Валери только одной рукой. Она несколько раз пнула по ноге того, что справа. Он терпел и ухмылялся. Вели ее осторожно, будто несли фарфоровую вазу. Лишь бы синяков на ее руке не оставили. Тарант заметит, спросит. А если к тому времени дурь из ее головы не выветрится, то рассказ ей же и навредит.

Дождался пока упирающуюся красотку выведут из коридора и вернулся к гостям.

— Крытник. Кровь почуял, — Жак сбросил таракана с щеки на пол, — здесь их много.

Эрик посмотрел на мельтешившего по полу таракана и вспомнил. Карты у себя на «Недотроге» он запрещал. В походе это опасно — играют пираты только на деньги. Где деньги, там долги, где долги там поножовщина, а драться в море надо только с противником. Чтобы занять время и дать выход азарту его ребятки придумывали другие способы развлечься. Играли в различные виды орлянки, будь то простая «орел или решка», или в ее подвиды, бросая монеты к стене или подбивая с края стола так, чтобы уметь «уложить» нужной стороной. Эрик как мог, боролся и с этим, но не всегда успешно. Но самой необычной забавой у пиратов была другая.

— Ладно, играем. Скажи у тебя еще в голове такие есть?

— Чё?

— Я спрашиваю, еще тараканы в голове есть? Этот же оттуда вылез. Тебе понадобится.

— Тараканы?

— Выбери пошустрее.

Идею тараканьих бегов Жак принял без особой радости. Бубнил, что не воровское это дело. Эрик заметил, что другого варианта не будет, по простой причине, что играть с ворами в воровские игры это надо быть конченым идиотом, а раз выбирать предоставили ему, то вот он выбор.

Времени оставалось мало. Почти час они потратили на перепалку, хотя большую часть времени сожрала беготня за шустрыми шестиногими тварями. И не потому, что их было мало. Камера изобиловала «крытниками», как называли их Жак с дружками. Они ползали по полу, сновали между нар, облепили один из углов, но вот ловиться, не хотели. Будто чувствуя, что ловят их не для того, чтоб дружески похлопать по хитиновым панцирям, тараканы, шипя, разбегались при приближении «охотников». И пацан к Эрику относился настороженно.

— Что тебе от меня надо, дядя? — подозрительно спросил он.

— Дело есть. Взаимовыгодное.

— Это какое?

— Пригодятся твои навыки.

— Какие навыки? — пацан разыгрывал изумление совершенно искренне.

— Потом поговорим, сейчас поймай таракана пошустрее.

— Но…

— Выиграть в твоих интересах тоже. Чем дальше от входа, тем больше шансов выжить.

Никто из дружков Жака не унизился «ловлей крытников», ни Сютрель, ни Шпринка. Подрядили мелочь, которая терлась возле них. Эту категорию людей Эрик видел во всех сообществах. Ничего из себя не представляли и смыслом своего существования видели возможность ошиваться рядом с вышестоящими. Это поднимало их статус в собственном представлении. Здесь их звали фосками.

Один такой ползал под нарами, что ближе к бассейну. Распластавшись на полу, он умудрялся сохранять важную наружность и старался, чтобы движения не были суетливыми. Сложенной в чашечку ладонью хлопал по полу, но именно из-за этой неторопливости никак не мог поймать нормального размера крытника, загребая в кулак то прошлогоднюю солому, то крошки влажной грязи с пола.

Парочка таких же фосок уже пытались с утра приткнутся к Эрику с серьезно-развязным видом, начиная такие же отвлеченно-серьезные разговоры. Эрик обоих шуганул. Потом видел, как они схожим образом зачислялись в свиту к Жаку.

Паренек, что увел у Джуса колоду, подошел к ловле тараканов творчески. Бегать по камере, хлопая руками по полу и стенам, он не стал. Взял кружку, обмотал ее снаружи тряпкой, смазал стенки внутри кусочком копченной рыбины, который извлек из складок одежды, бросил кусочек на дно и засунув кружку в темное место под нары улегся на кровать сверху. Сунувшегося туда фоску отогнал коротким и емким словцом. Тот недовольно покосился на него, потом перевел взгляд на с интересом наблюдавшего за ситуацией Эрика и отошел.

Хорошо быть здоровым детиной с пудовыми кулаками подумал Эрик и мысленно задался вопросом, что еще прячет паренек в складках одежды? Тот же, выждав минут десять, полез под нары и вытащил кишащую кружку. Выбрал самых здоровых усачей, остальных высыпал коротким движением в сторону.

— Не забудь промыть, прежде чем потом пить из нее, — порекомендовал Эрик.

— Это не моя, — ответил пацан и поставил кружку рядом с нарами Джуса.

— Фрайхерр айт Эрнстермирх, а вы, почему все время молчите? — спросила Селестина барона.

— А о чем говорить? — Петер ответил равнодушно и лениво. — Я соглашусь с херром Веркопсметом, — мы здесь ради дела, а остальное, мне простите, неинтересно, — он отхлебнул вина.

— Если не секрет, что за странный красный бант у вас на одежде? Это кажется, не просто украшение?

— Это не украшение, — барон, поставил кубок на стол, — это принадлежность к братству, — он опять замолчал.

Селестина видя, что продолжать барон не собирается, вновь спросила:

— К какому братству вы изволите принадлежать?

Барон поднял кубок и начал пить.

— Братство святого Мартина — ответил за барона Арман. Это значит, что фрайхерр Питер айт Эрнстермирх является мастером клинка. Фехтмейстером. Одним из немногих, кого признали достойным войти в ряды виртуозов меча.

— Фрайхерр Петер, — барон поставил кубок на стол.

— Что?

— Не Питер. Петер, — поправил барон.

— О. Извините, — ответил Арман.

Наступившую неловкую паузу прервал Бонифаций.

— По поводу дела. Знаю, многие из вас, в курсе произошедшего со мной несчастья, — совершенно неожиданно я лишился своего основного поставщика — мех, смола, зола с дегтем и воск мне более недоступны. Поставщик грозится начать торговать с моими конкурентами.

— Я не в курсе, — удивленно сказал князь. — Ты же монополистом был в Баэмунде. Что случилось?

— Мой бравый сынок, отмечая успешный поход, отпраздновал его окончание в кабаке. За соседним столом сидел Кубош, который привез мне древесину. Тибо, разумеется, не знал, кто это и по какому-то совершенно пустяковому поводу затеял ссору. Тибо его даже не ранил, зацепил слегка, прежде чем их разняли, но Кубош зол теперь на наше семейство до такой степени, что торговать со мной больше не собирается.

— Жаль. Но с походами так бывает, — вдруг вмешался в разговор барон. — А что? Добыча с налета не возместит потери?

— У нас не принято называть это налетом, — осторожно проговорил Бонифаций, — слово «рейд», подходит больше.

— «Налет» или «рейд», сути не меняет. Вы напали на врага, с целью завладеть его имуществом.

— Мы предпочитаем считать, что таким образом возмещаем убытки, что они причинили нам.

— Я и не спорю. Мы с вами путаемся в терминах. И уверен, что по ту сторону пролива малагарцы точно так же считают, что возмещают свои убытки, нападая на вас. Это война, она везде одинакова. Так каковы трофеи?

— К сожалению, не очень. Пожалуй, мы в плюсе, но прибыль лишь слегка превышает затраты, что мы потратили на организацию рейда. Правда есть несколько пленных, возможно, удастся получить за них выкуп.

— А если не удастся? Что будет с пленными?

Бонифаций уклончиво улыбнулся.

— Там видно будет.

— Судьбой пленных вы интересуетесь не просто так? Верно? — с легким вызовом спросила Селестина.

— Да нет. Пожалуй, что именно просто так, — ответил барон.

— Мы слышали про тех пленных из Фраккара!

— Я думаю, все слышали, не только вы, — барон улыбался исключительно добродушно.

— Не понимаю, чему вы улыбаетесь?! Это было бесчеловечно. Вы их убили.

Барон с тем же добродушием продолжил.

— Это тоже был своеобразный «рейд». Только не за добычей. В королевстве Фраккар решили, что перемирие затянулось и в который раз за последние несколько десятилетий попытались захватить и нас, и Бюрг-Схёр, что чуть восточнее. И им почти удалось. Заставы они прошли, как нож сквозь масло. Одним духом и тихо. Готовились. Никто не успел подать сигнал в город об атаке. То, что нас не сумели взять с налета это чудо. Это и не их вина и не наша прозорливость. Обычная случайность. Крестьяне с ярмарки возвращались, там парни молодые были. На Солнцеворот Добрый торопились, чтобы успеть на девок поглядеть. Вперед вырвались и ранним утром шли по восточной стороне Герсии. Речка глубокая, но не широкая. Вот они и углядели, как шлемы на той стороне реки блестят и углядели, что не наши. В город рванули и успели предупредить стражу, пока нападавшие ни мост, ни брод не перешли. Хорошо, что капитан крестьянам поверил, успел закрыть ворота и поставить на стены дозор. Половина из них, кстати, погибла — фраки шли хоть и без осадных орудий, это первая волна была, но их было много. Пока людей на стенах было мало, они успели подтащить лестницы. Да арбалетчики их знаменитые высунутся не давали. Вот, что умеют гады, так это с арбалетами обращаться. Стены стража удержала с трудом. Потом подошли мы из казарм и откинули их. Фраки начали подготовку к осаде. Злые, что не удалось взять нас сразу, они разорили окрестные деревни. С людьми не церемонились. Я сам видел кровавые пятна на реке. Всё мимо башен плыло, и трупы, и бревна с домов, что фраки разобрали, когда осадные машины строить стали. Я жене и дочерям запретил к окнам подходить, у нас дом на самом берегу стоит, хорошо, что внутри города. Так вот, пока фраков было еще не слишком много, мы вышли с южных ворот и зашли им в тыл. Не атаковать их, нет. На это бы у нас не хватило сил. Но мы прошли дальше и стали у дороги, около Бушдира, откуда им должно было прийти подкрепление. Так как нас не ждали, подкрепления шли небольшими партиями. Вот такую партию мы и встретили. Самое интересное, что их и тогда было больше, чем нас, но на нашей стороне был фактор внезапности. Мы почти всех перебили и вот скажите, что нам надо было делать с пленными?

Ему никто не отвечал, все внимательно слушали. Барон кивнул и продолжил:

— До города далеко и провести их туда тихо не получилось бы. Напомню, мы готовились к осаде и лишние рты, к тому же вражеские, нам были ни к чему. А что творили эти гады в пригороде мы хорошо видели, когда шли к Бушдиру. И нами было принято решение по поводу пленных.

— Нами? — спросила княгиня.

— Мной! Мной было принято решение поступить по законам войны. И, уверяю вас. Тем фракам я сделал одолжение. Всё! Их уже не существовало еще до того, как отдал приказ.

— То есть, как их не существовало? В каком смысле?

— В прямом. Это были рыцари Ордена Змея глубин и быть в плену или тем более в рабстве, для них хуже смерти. В этом мире им не было уже места. А мы все сделали на раз-два и по возможности безболезненно. И я поучаствовал. Такие приказы, когда отдаешь, сам в стороне стоять не должен. У меня до вечера руки от крови мокрые были. До воды далеко, а питьевую тратить нельзя было. Кое-как обтерся, но все равно все липкое было — и оружие, и ужин. А вы с малагарцами, как-то иначе поступаете?

— Когда как, — ответил Арман, — хотя такого, чтобы убить уже взятых в плен, не припомню.

— Выкупа ждете? А если отказываются платить? Не могут или не хотят?

— Всегда найдется работа для них. Баэмунд — город, который не прекращает строиться. И островков вокруг еще много. А кто-то развлекает нас.

— Развлекает?! — вот теперь барон был действительно удивлен.

— Да. Фрайхерр айт Досандо наверняка упоминал о Цирке, в котором мы находимся. Это ведь не просто место для приема гостей. Здесь происходит много интересного. Цирк — это место для игр!

— Играем босяки и бродяги!

Здание Цирка может и было относительно новым, но уже успело насквозь отсыреть. Капало с потолка, сочилось даже по решеткам. Вода была везде, и мокрый Хальдор смотрелся в камере как норма. Тем более рядом с бассейном, где возился Николас.

Курти этот «Неправильный» Николас казался слишком уж правильным, как будто вчера родился и все для него были добрыми и честными. Но при всей наивности толк от него был.

Сейчас Николас отбил точным ударом край плитки у бассейна, быстрыми движениями заточил ее о пол и с помощью этого нехитрого инструмента настрогал от нар рейки. Их положили боком на пол и получили несколько дорожек в пять-шесть футов длиной.

Сначала не могли определится, как разыгрывать места. В углу вмещалось человека два-три, в зависимости от габаритов. Жак предлагал разыграть по одному. Чей усач придет первым, тот расположится у самой стены, второй — сразу за ним и так далее. Шепелявый здоровяк хотел, чтобы играли кентовками — и распределить тараканов не на шесть игроков, а на две команды. Жак, Сютрель и Шпринка с одной стороны. Шепелявый, Карел и он, Курти на второй. И в таком же порядке размещаться в углу. То есть хватило бы и двух тараканов. По одному на команду. После короткого спора решили, все же играть каждому за себя. Так вроде справедливее. Хотя Курти был уверен, что дело тут не в справедливости. Жаку наплевать на своих дружков, а при игре по одному, у него больше шансов оказаться ближе к стене. В целом, по сравнению с другими обитателями камеры, у них у всех были неплохие шансы не попасть сегодня на Арену. Но одно дело быть подальше от входа, а другое — совсем невидимым.

— Ну что?! Начали! — Жак громогласно объявил и без того очевидное. — Курти видел, как недовольно посмотрел на него Шепелявый и почувствовал, как он еле сдерживается, чтобы не врезать «Бате».

— Чей первый винта дорежет до костровой решетки, тот садится в куток, чей второй тот пристает за ним и так далее. Крытника можно шугать громко базлом, можно дровами за ним стучать, а вот лапать невмазняк, пусть сам улю дергает, без подгонялова! — продолжил Жак.

Судя по выражению лица Шепелявого, он не все понял и снова размышляет, не дать ли Жаку в морду.

— Таракана можно подгонять криком, можно стучать за ним пальцами, но трогать нельзя, — перевел Курти.

— Начали, — хмуро произнес Шепелявый и поднес сжатые ладони к черте.

«Трасса» специально вела к костру. Местные тараканы теплолюбивые. Огромные, прежде Курти таких не видел, хотя по сравнению с теми мелкими, что видел у себя в Елове, медлительные. Второй ряд решеток, что подводил к костру, не обжигал, только приятно грел. Может не очень приятно для побывавшего вчера между прутьев Шпринки, но тараканам должно было понравиться. В конце каждой дорожки положили по тонкому щипку все той же рыбы, что припрятал Курти. Фоски залезли на верхние нары, наскребли с потолка мел и на широких тараканьих спинах вывели номера.

Николаса, как самого честного назначили «смотрящим», судить игру, хотя его кандидатура вызвала множество нареканий со стороны воров, так как никаким уважением «Неправильный» у них не пользовался. Настоял Шепелявый, заявив, что никакого кандидата от «ворья» он не примет.

Николас махнул рукой, и участники разжали руки.

Тараканы выскочили на дорожку и если кто-то ожидал, что они побегут прямо по трассе, то ничего про эту игру не знал.

Все шестеро усачей оказавшись на дорожке повели себя весьма своевольно.

Таракан Шепелявого начал тыкаться в рейки по бокам от дорожки, сначала в одну, потом в другую. Усач Жака встал на одном месте и осторожно шевелил усами в воздухе. Таракан Шпринки побежал, и резво, но только в другую сторону. Шпринка ругаясь, стал водить перед ним пальцем по полу, чтобы завернуть обратно, но тот упрямо полз в выбранном направлении.

Шепелявый начал стучать пальцем за спиной своего таракана, но тот вместо того, чтоб испугаться и бежать, с интересом обернулся и полез по пальцу вверх. Шепелявый стряхнул его и тот замер, как и таракан Жака.

Тараканы Карела и Сютреля полезли через рейки друг к другу. То ли знакомится, то ли драться и теперь оба арестанта стучали по рейкам, чтобы скинуть тараканов обратно.

А вот таракан Курти побежал. Сразу и в нужном направлении. Камера заголосила, засвистела. Курти просиял. И улыбался до того самого момента, пока таракан не остановился ровно в дюйме от конца трассы. Постоял, развернулся и медленно двинулся назад.

Курти бешено застучал перед ним пальцем. Таракан остановился. Курти убрал палец и тот снова медленно двинулся обратно к старту. Курти застучал опять и тот остановился. И так несколько раз. То ли слишком жарко было у решеток, то ли в одиночестве ему скучно было и тянуло к компании ему подобных. Ему подобные продолжали бесить своих хозяев тем, что двигались куда угодно только не прямо по трассе.

— Да не побегут они на свет, — сказал Мокрый, — от костра тепло — да, но и свет, а его тараканы боятся.

К нему прислушались, закрыли костровые решетки с матрасами. На тараканов это никак не повлияло, они продолжали бестолково крутиться на месте. Затем Николас сунул в костер одну из оставшихся реек, дождался пока она загорится ровно по всей ширине и застучал ею на «старте». Тараканы сначала нехотя затем довольно резво двинулись вперед, подальше от яркого света.

Курти облегченно выдохнул. «Его» таракан не успел вернуться к самому старту и когда все «бегуны» направились к финишу, то его был первый. Единственно столкнулся с тараканом Сютреля, который по-прежнему лез через рейки на соседние дорожки. Сютрель щелкнул по рейке, и тараканы разбежались. Своей победе Курти радовался до тех пор, пока Сютрель не похлопал его по плечу и гнусаво и покровительственно обронил:

— Ничего, повезет в другой раз.

— В смысле? Я же выиграл!

— Да ты чего мелкий?! Мой первым пришел, просто залез на твою дорожку, перепутал ты. Но ничего, бывает, они там все чуть не перемешались. Вот ты малец и запутался. Не парься. Твой не последний все-таки, а предпоследний. Хотя про место в углу, конечно, можешь забыть. — И подмигнул.

Рассказ барона оставил тягостное впечатление, но ненадолго. Внесли десерт, и княгиня стала рассказывать, что это. Дробленый миндаль жарят в патоке (патока, это такая сладкая масса из сахара, важно уточнила княгиня, — тростник добывается здесь же. На островах чуть западнее. У нас там плантации, — это было сказано с еще большей важностью).

Селестина чувствовала себя великолепно и была, как ей казалось, в своей стихии. Арман подумал, что бы с ней было, войди сюда Валери? Гости великодушно позволили себя угостить. Несколько минут за столом слышалось только причмокивание и восторженные возгласы. Угощение понравилось, что воодушевило Селестину и она уже не обращала внимания на Таранта, выпившего под шумок еще кубок.

— А если растереть миндаль или семена подсолнечника и добавить мед, то получится интересное блюдо, которое малагарцы называют халуа, готовится похожим образом, но вкусы разнятся…

— Послушайте, княгиня, — вдруг раздался голос барона, — это все конечно интересно и даже вкусно, — он небрежно стряхнул с вилки темно-золотой комок, — хотя для меня нет ничего лучше зажаренного куска мяса, но поймите нас. Мы плыли сюда, черт знает сколько времени не за тем, чтобы пробовать эти орехи в сахаре или что там? Мы приехали с конкретной целью — нам нужно оружие.

Селестина замерла на полуслове и одарила Петера айт Эрнстермирха ледяным взглядом. Барон наклонил голову и взгляд не отводил.

— А хорошая идея, — подхватил Бонифаций. Он услужливо и примирительно улыбнулся, — нам есть, что показать гостям. Сейчас как раз время посмотреть на произведения маэстро Йохана, к тому же он наверняка освободился уже.

— Произведения? — удивленно спросил Лоренс. — Мы хотели взглянуть на катапульты, требушеты, онагры.

— О них и речь. А еще у нас есть аркабалисты и спрингалды. И все они подходят под определение «произведение», — за сенешаля ответил Арман, пристально смотревший на барона, — и у нас уже был случай, когда гости снисходительно отзывались о товаре, что мы поставляем, а потом извинялись за это.

— Да?! — Барон иронично улыбнулся, — и что послужило причиной извинений? Вы на них так же грозно смотрели, как сейчас на меня?

— Что вы?! — Арман точно передал ту же интонацию, — просто они увидели машины в действии.

— Что ж, показывайте, — Лоренс встал из-за стола.

— Я провожу вас, — князь тоже встал, а Арман останется, — с нажимом сказал Тарант, — ему есть чем заняться, он готовит представление для вас.

— Я, пожалуй, тоже останусь, — София покачала плечиками, — я все равно ничего в машинах не понимаю.

Йохан уже ждал во дворе. Облокотившись на перекладину требушета он поглаживал опорную раму.

— Машина больше, чем я думал, — произнес Лоренс, окидывая взглядом требушет. И странной конструкции. Я таких раньше не видел. Что это? — он ткнул пальцем в бак в подбрюшье требушета.

— Паровой котел, — Йохан, вытер руки о фартук и взяв гаечный ключ, как указку ткнул в пузатое брюхо, — сначала чугунным сделал, но медь подходит лучше, да и легче выходит.

— Что такое паровой котел и кто вы такой? — спросил Лоренс с оттенком брезгливости.

— Простите, моя вина, — Бонифаций светски представил — это маэстро Йохан. Механик. Великий.

— Который не любит, когда его так называют, — кивнул Йохан.

Судя по скептическим лицам гостей, Великого, кто бы он ни был, они представляли себе иначе.

— И что же? Вы сами собираете машины? — спросил Бартаэль, беспрерывно вытирая жирные пальцы о камзол. Смотрел недоверчиво и не столько на механика, сколько на его фартук.

— Конечно. Не все, на это у меня не хватит времени, но осматриваю я, безусловно, каждую. Ведь они собираются по моим чертежам, и я за них в ответе. И отвечая на вопрос вашего спутника, паровой котел — это такой механизм, который с помощью пара создает энергию. Эта энергия усиливает мои машины настолько, что равных им нет.

— Разумеется, — кивнул барон. — Я, как только увидел вас в этом фартуке, и с этой железякой в руках, сразу понял, что равных вам нет.

— Не мне, машинам, — Йохан не замечал сарказма.

— Простите, ошибся. Мне все больше кажется, что наше путешествие — одна большая ошибка. Котел, чугунный или медный сделает орудие тяжелее, и сам требушет, слишком высокий. Противовес тоже чересчур тяжел. И что за колесо? И то, и то, и то будут мешать и при перевозке, и при установке. Я давно занимаюсь обороной городов, знаю, что говорю. Хотя выглядит, конечно, здорово, — большой такой! Это должно нас впечатлить?

— Высокий он потому, что противовесу необходимо больше расстояния до земли. Именно из-за мощности машины. Колесо — это маховик. Но подробности вам не нужны. Давайте, я лучше покажу его в деле, — Йохан подал знак подмастерьям. Те деловито забегали по двору, подтаскивая к машине каменные шары. Набили углем медный пенал, подожгли и вставили в желоб под баком. Зашумело.

— Зачем столько ядер? Вы что собираетесь их все запустить? На это полдня уйдет.

— Да с ядрами незадача, — кивнул Йохан, — маловато, но больше подтащить не получится, места нет, да и часть ядер может сломаться, а это все же рабочий материал.

— Маловато?! Сломаться?! Каждое ядро фунтов двести, я вижу.

Маховик пришел в движение, с шумом набирая обороты.

Тарант стоял чуть в стороне и тихо улыбался.

— Вы пока стену проверьте, — Йохан говорил громче, перекрывая нарастающее шипение.

— Какую стену? — Лоренс уже почти кричал из-за шума.

Йохан не оборачиваясь, ткнул пальцем в другой конец поля, где одиноко высилась ровная каменная полоска.

— До нее почти полторы тысячи футов — изумленно произнес Лоренс. — Никто и никогда не ставит требушеты так далеко. Они так далеко не бьют.

— Не почти, а ровно полторы тысячи футов, у вас отличный глазомер, — одобрительно кивнул Йохан.

Лоренс идти отказался. Но барон, хмуро шевеля усами и увязавшийся за ним Бартаэль, страдая от отдышки, пошли смотреть на стену. Их остановил Бонифаций, усадив на небольшую коляску. Похожая на ту, что везла их из порта, только меньше и открытая. Поле они пересекли за несколько мгновений, где барон и представитель Высшего земельного суда недоверчиво осматривали стену в девять футов толщиной. Когда их привезли обратно, барон подошел к Йохану и ровным голосом сказал:

— Стена крепкая. Я до сих пор не понимаю, что вы хотели этим показать. В то, что вы сумеете сломать ее за сегодняшний день, я не верю, а завтра и послезавтра, пока будет работать требушет, я буду регулярно проверять стену. И я увижу, если ее разобрали. Это не сложно. Разница видна. Чего я еще не понимаю, так это почему требушет стоит так далеко от стены? В чем подвох?

Йохан выслушал, кивнул и снова дал отмашку помощникам. Двое, голых по пояс, парней подскочили к петле требушета и ухнув, положили в нее ядро. Отскочили, и третий помощник дернул рычаг.

Противовес кинулся вниз, выпрямив метательное плечо. Праща швырнула снаряд, и он устремился к стене на конце поля. Ядро было еще в воздухе, когда двадцатитонный противовес безо всякого содействия со стороны подмастерья метнулся обратно вверх. Плечо шмякнуло петлю о землю и в нее сразу же загрузили следующее ядро, которое спустя мгновение ринулось догонять предыдущее. Маховик бешено вращался, котел шипел, а ядра летели и летели. Через минуту рядом с машиной не осталось ни одного ядра, все были разбросаны около разбитой стены, над которой, кружась, опускалось облако каменной пыли.

— Из подвохов только один — место уже пристреляно. И помощников надо несколько, устают быстро, ядра и правда по двести фунтов, вы и здесь правильно определили. Вы действительно разбираетесь в осадном ремесле, — кивнул Йохан, и под частую затихающую стукотню маховика, снова взял гаечный ключ и нырнув под перекладины машины стал проверять крепления.

Представители мэрии и Высшего земельного суда Эсселдейка молчали и не дышали.

— Несколько дней, говорите? И завтра проверите? — учтиво спросил Тарант.

— Сколько? — сипло произнес Бартаэль.

— Что сколько? Ядер сколько? Или времени на зарядку?

— Стоит сколько? — таким же сиплым голосом спросил Лоренс.

— А. Предлагаю вернуться в зал и обсудить детали.

— Это колдовство?

— Нет, механика.

— Такого в мире не существует.

— Всё в этом мире механика, — отозвался Йохан из-за требушета, — главное понять, как работает.

— Фуфло все это. Я говорил, стос шпилять надо было. Карты беса не подгонят, — раздосадовано прогундосил Жак.

Номера на тараканьих спинах были совершенно неразборчивы после того, как крытники падали на спину, терлись друг о друга, о рейки и о щепки в руках их владельцев. Некоторые можно было разобрать, но только не у этих двоих.

— Ботало прикрой сявка или тебе в нюх втереть! — А пацан-то здорово злющий.

— Малявка, хайло захлопни, пока я тебе язык не вырвал. Терка не выросла! Ты мне нахалку не пришьешь, все видели, крытники по вайгам скубали, под балабола катишь! — Сютрель готов ударить. Эрик привстал, чтобы вмешаться, но тут Жак, чей таракан пришел вторым, вмешался в спор:

— Так! Харе! Стопы царапнули! Оба! Ты! Неправильный, буркалы светил? Кто парафинит?

Николас только пожал плечами. Никто толком ничего не видел, игроки смотрели на своих тараканов, а окружающие орали и выдвигали каждый свою версию. Эрику показалось, что таракан пацана был первый, но сказать точно он не мог, к тому же таракан Сютреля и правда, лез на трассы по бокам, вместо того чтобы бежать прямо. Сютрель вроде за таракана не в ответе. Какой попался. И «внешность» у всех тараканов была исключительно однообразная — светлокоричневые, ржавые, почти как роба на обитателях камеры. У всех черное пятно на верхней части спины. Усы и шесть ног. «В лицо» не опознать. А если и опознаешь — не докажешь. Тараканов накрыли кружкой и оставили на полу.

— Волдырь, ты глазастый. Что видел? — продолжал расследование Жак.

— Не, ну чо короче. Там хоп и оп, а кидка не было. Вот ежели чо, щас сразу на кой и на раз, то нишкнуть было бы в масть, без куража дешевого. Но то если хопа поймать, а вот так на кипеж, да перед босяками на прежняк, я и не смогу. Голимого заделать, это же не дурку раскоцать или кучеряво лукать. А куркуля толкать не в падлу…

— Заткнись транда, даже я ни хрена не понял, — Жак почесал паутину на щеке.

— Сютрель, кореш, друг мой, — Эрик говорил почти ласково. Мелькнула в голове мысль и надо было ее проверить. Пацан ему нужен был живым и нельзя было его пускать на игры. Ни сегодня, ни в ближайшие дни. — Скажи Сютрель, мне интересны две вещи — первая, что означает твоя кликуха? Или это имя? Но это можешь мне сказать потом. А сейчас скажи другое. Ты до того, как сюда попасть, чем занимался?

— Тебе то что? Базар не о том сейчас.

— Не скажи, это важно. Ты ведь тоже всех расспрашивал, как только мы всей кодлой в хвиру прописались. И я потом обосную, пока скажи.

— Я босяк с именем, на мне много чего. Кому надо опознает, а докладывать не в масть, я визите-билетте не раздаю!

— Кому надо? Сейчас мне надо. И ответь — ты случаем в карты играть не любишь?

— А чо карты?! А чо карты?! Стирогоном не был, но свет мотаю и святцами скриплю при случае.

— Когда ваши с пацаном крытники пересеклись на дорожке, ты ведь по рейке щелкнул, верно? Чтобы их разделить?

— И чо?

— Да или нет?

— Так, ясно дело!

— И крытника ты не задевал?

— Не задевал. Чо я беса гнать буду? Никогда сплавки не бросал. Все по чесноку, без спуска было!

— Покажи руку.

— Что? Какую руку?

— У тебя их две. Мне покажи ту, которой по рейке щелкнул.

Вся камера слушала с напряженным вниманием. Хоть игроков было мало, но азарт игры и последующие разборки завели всех.

Сютрель, с неохотой протянул руку.

— Не та. Я ж рядом был. Кое-что подметил. Так ты значит, в карты любишь играть?

— Да чё те карты?! Чё те рука?!

Эрик схватил его за другую руку и резко вывернув ее ладонью наружу поднес к свету. Сютрель скривился от боли.

— Это что?

— Где?

— Вот у тебя на пальцах. Белое.

— Да не знаю я. Пусти баклан, больно.

— И опять. Крутые вы ребятки только до того момента, когда с реальными трудностями столкнетесь. А теперь тебе больно. — Эрик отпустил руку.

— Здесь тепло, это да. Но сыро. Мел отсырел и на твоей руке остался. Прилип. Так говоришь крытника не толкал?

Сютрел облизнул губы и ожесточенно проговорил:

— Ты, по любому никто. И здесь и по жизни. Что тебя, что твою кентовку кинуть — святое дело. Тем более щегла шушерного — он кивнул в сторону пацана. — И воровскому закону убытка нет. А ты хоть здоровый и злобный, но никто!

— Кто еще так считает?! — Кровь прилила Эрику к лицу.

Ему никто не ответил.

— Ты парниша, даже не представляешь, насколько я злобный, — приветливо произнес Эрик.

Он нагнулся, поднял с пола кружку и прежде, чем кто-то успел понять, что происходит, высыпал себе в ладонь ее содержимое. Рывком ухватил Сютреля за затылок и притянув к себе, с размаху впихнул копошащуюся массу ему в рот.

— Жри!

Тот выпучил глаза, начал вырываться, но Эрик держал крепко. Сютрель ухватил его за руку, замычал. Послышался хруст. Из уголка рта торчала колючая лапка и молотила Сютреля по губе.

— Жуй, давай, — яростным шепотом сказал Эрик.

Хруст стал сильнее. Сютрель давился, пытался что-то сказать, но не мог. Эрик не отпускал руку, пока тот не проглотил все.

— С остальными о вреде шулерства и хамства поговорим позже. Особенно, твари, о вреде хамства мне. Вреде, для вашего здоровья, непоправимом.

В невидимом от входа тесном углу они не размещались, а вталкивали себя туда. Мелкогабаритному пацану, победителю, было проще. Спиной к нему, полностью перекрыв обзор, сел Жак. За ним, следуя результатам выигрыша, Шпринка, потом Эрик, потом Карел. Сютрелю места не досталось. Отблевавшись тараканами он пытался что-то сказать, но Эрик, еще не остывший от вспышки гнева, врезал ему в челюсть и тот продолжил отплевывался у костра смесью непрожеванных тараканов, крошевом зубов и остатками рвотных масс с кровью.

Сидеть было неудобно всем, даже мелкому пацану, чей нос упирался в спину «Бати». Никто, не жаловался, жизнь дороже, а времени было мало. Стражники должны были прийти с минуты на минуту. Второй день вносил свои порядки в жизнь камеры, один из которых выражался в том, что «артистическое» сообщество замерло, когда часы за окном звонко отбили четыре часа.

Эрик услышал, как пацан сзади позвал Карела. Тот вполголоса откликнулся. Мальчишка спросил:

— Почему ты предупредил меня про футы и фунты?

— Не знаю. Жалко тебя стало. Мелкий совсем, такого обязательно Арман приметил бы на первый раз. Чтобы и артиста крепкого не терять и демонстрацию остальным устроить. А ты малый, хорохорился, но видно, что испуган…

— Это кто испуган?!

— Тихо, — приказал Эрик.

Дверь открылась со сдавленным, похожим на писк, скрежетом. Из-за нар можно было рассмотреть, что стражники вошли небольшой колонной по двое. Вид серьезный и хмурый. Вместо протазанов в руках короткие годендаги, на поясах кинжалы.

— Всем построится!

Первые двое, одетые только в кожаные безрукавки были безоружны, но выделялись ростом. Колонна вклинилась в толпу посреди зала. Рослая парочка сноровисто схватила одного из заключенных и крепко держа, перекинули назад, к остальным стражником. Те не менее ловко набросили на него цепи и приставили лицом к стене. Потом следующего и так далее. Нельзя сказать, чтобы они хватали наугад, но оценивающие взгляды были быстрыми и небрежными. Никто им не сопротивлялся, только мелькало что-то во взгляде. Мелькало и угасало. Зря игроки переживали, что их заметят в углу. Хоть ближнего, хоть дальнего. Стражники хватали только тех, кто был в центре толпы, в которую они вклинились. Отобрав ровно двадцать человек и заковав у стены в цепи, стражники их вывели. Дверь с приятным шорохом закрылась.

— Много сегодня взяли, — сказал Карел вставая, — какую-то особенную дрянь приготовили. Новый сезон, новые аттракционы.

— На дурняк игры. Завтра дубаки новых терпил роги мочить потащят. Опять расход на футляр делать, — говорил Жак раздражено, но по всему доволен, что все закончилось. Подошел к бассейну и стал умываться.

Вот что он сейчас сказал?! Ладно, уже не важно, не вечно же пацана с собой как переводчика таскать. Эрик направился к своему месту. Хотелось нормально вытянуться после угла. Кстати, насчет пацана.

— Все хочу спросить, тебя как зовут-то? — обратился к нему Эрик.

Снова скрипнула дверь. Первым вошел Арман, за ним все те же стражники. Смотритель был раздражен.

— Тут и моя вина, конечно, есть. Знаю, что полагаться на вас нельзя, но все надеюсь, что вы ребята, чему-то научились. Сказал же, берите нормальных. У нас гости сегодня важные, надо удивить и поразить.

— Да мы нормальных взяли, — полуголый амбал на две головы выше Армана робко оправдывался.

— Знаю я ваше «нормально». Первых попавшихся всегда хватаете… О! Вот как раз, — Арман ткнул пальцем в застывших посреди зала Армана и Курти. Эти с фантазией и игру могут сделать. К тому же они уже любимчики. Тащите обоих на арену.

Глава 8

— Приятно осознавать, что вы под впечатлением, — улыбнулся Тарант.

— Признаться, удивлен, — покачал головой барон. — Провинция, откровенное захолустье, и вдруг увидеть такое! Это новое слово в развитии военных машин.

Селестина встала и вышла.

Барон удивлено посмотрел ей вслед. Лоренс с Софией неловко переглянулись, а Бартаэль пасмурно взглянул на спутника.

— Ладно, орехов этих ваших в патоке жареных не надо, а вина давайте, — барон Петер айт Эрнстермирх не понял, почему на него воззрились и постучал кубком по столу, не смотря ни на кубок, ни на стол, ни на окружающих.

Тарант хмуро глянул на него и перевел взгляд на виночерпия. Застывший слуга ждал приказа. Князь коротко кивнул. Вина барону налили.

— Сколько вы намерены взять требушетов?

— Уже и не знаю. Но, наверное, и одного хватит, учитывая его возможности и цену, которую вы за него заломили.

— Цена напрямую и связана с возможностями. Барон, я хотел вас спросить.

— О чем?

— Почему требушет? Это наступательное оружие, а вы собираетесь оборонять город.

— Требушеты можно установить на стену. К тому же не обязательно заряжать ядром. Можно метать массу мелких металлических осколков по наступающей пехоте, можно горшки с горящей нефтью. С такого расстояния мы будем способны достать до лагеря фраков.

— Тогда может вам не требушет нужен? Больше подойдут эйнармы или полиболы. Они идеальны для установки на стену.

— Они тоже относятся к изобретениям маэстро Йохана?

— Нет. Их изобрели давно. Но Великий Механик усовершенствовал их до такой степени, что и они не имеют себе равных по своим техническим данным. Наше захолустье умеет удивлять. Мы уже какое-то время продаем машины и пока недовольных качеством наших товаров не было.

— Вы продаете оружие всем?

— Нет. Малагарцы вряд ли его получат.

— А если обратятся фраки?

— Пока не обращались, — уклончиво ответил Тарант.

— А если? Неужели продадите и им?

— Знаете. Это называется деловые отношения. Или еще проще — дело.

Барон медленно произнес:

— С таким оружием фраки наших стен и не заметят.

Тарант не отвечал, и Петер продолжил:

— Ваше княжество основано выходцами Вольных городов. По сути, кровь от крови, плоть от плоти. И вы способны продать оружие… такое оружие их врагам?

— Барон. Мы достаточно давно стали независимыми, чтобы принимать самостоятельные же решения. Мы провинция, захолустье, как вы выразились, но мы самостоятельное захолустье.

— Но вы знаете про войну?

— Мы знаем про войну. Как и знаем, что идет она уже почти шестьсот лет. И думаю, столько же еще будет идти. Мы способны посочувствовать вам, способны ужаснутся бессмысленности войны и ее жертвам, но, когда к нам обратятся с деловым предложением, мы его рассмотрим. Потому что как я уже сказал, война эта будет идти долго. И войн в этом мире будет много. А нам предстоит жить в этом мире и жить на что-то. А война часть этого мира.

— Вы философ. И страшный человек.

— Отнюдь. Я зрелый человек. А философы это старые нищеброды, не способные заработать себе на жизнь, но убежденные, что эту самую жизнь познали. Убежденные настолько, что поучают других. Хотя их бывает иногда интересно послушать. У меня есть несколько таких при дворе. Держу забавы ради. Что-то читают, что-то пишут. Подрались однажды.

— Значит, все-таки вы к ним прислушиваетесь?

— Нет. Вот этого я как раз не делаю. Я сказал, что их интересно слушать, но не сказал, что полезно.

— Вернемся к королевству Фраккар, — начал Лоренс.

Князь тихо прервал:

— Нас не интересуют дела материка. Поэтому мы не будем говорить о политике. Будем говорить о деньгах. Если вам станет от этого легче, то уточню, что производство военных машин процесс долгий, трудоемкий и очень сложный. Особенно наших машин. Поэтому в ближайшее время вам не следует опасаться, что они появятся у фраккарцев. Нам будет нечего им продать.

— Демонстрация впечатлила не только фрайхерра айт Эрнстермирха, — продолжил разговор Лоренс. — Мы все поражены. Вы упомянули, что у вас есть не только требушеты. Мы хотели бы взглянуть на остальные машины. В действии, разумеется.

— Обязательно. Завтра вас ждет еще одно зрелище, можете мне поверить, — кивнул князь.

— Почему завтра? До вечера далеко, — бухнул Бартаэль.

— На сегодня с делами все. Мы хотим поразить вас еще раз. Но теперь покажем, как умеем развлекать гостей. Скоро начнется представление. Напомню, что мы с вами в Цирке.

— А заказы вы принимаете?

— Заказы? На представление? — удивленно поднял брови князь.

— Да какое представление! Я про ваши машины. Вы говорите, что не можете сделать сразу много. Но заказ вы можете принять?! — Бартаэль по-купечески горячился, будто торговался.

— Конечно, можем, — радушно согласился князь. Затем отвернулся от представителя мэрии и Высшего земельного суда и наклонился через стол к барону:

— И вот еще что. Чем больше у нашей провинции заказов, тем меньше вероятность, что мы сможем построить машины для кого-то другого. Например, для фраккарцев.

Даже здесь сыро. Коридоры Цирка красиво украшены, богато обставлены и по первым впечатлениям, единственное грязное и неуютное место была их камера. Все остальное здание, включая переходы, были произведением архитектурного искусства. Но везде влажно. Всюду бассейны. Они или возвышались посреди комнат или жались по углам, но поблескивали в каждом помещении.

— А для чего везде бассейны? Здесь? В камере?

Один из заключенных спросил Армана. Тот озабочено обернулся:

— Так что? Вам не сказали?

— Нет.

— Надо же. Недоработка. Это, чтоб вы тренировались.

— Это в камере что ли?

— Конечно! Вы же артисты. Должны красиво выступать перед публикой. А без тренировок этого не добиться. А ты что, не тренировался разве?

— Нет. Я не знал.

— Значит, придется тебя обратно возвращать. Не готов ты.

— Правда?!

— Разумеется. Придется тебя вообще отпустить. Не готов ты к выступлениям на арене. Хотя…

— Что?

— Бассейны ведь не только в камере. Здесь тоже. Прямо сейчас и подготовишься. Я засуну тебя в ближайший и ты будешь там плавать пока не отучишься вопросы идиотские задавать.

Их опять водили по зданию, вверх-вниз, как казалось, без системы, но надсмотрщики шли уверено. Спустились в пышущий жаром подвал, где заключенные оробели, когда их встретил плечистый мужик с бородой, в одном только холщовом фартуке на голое тело. Надсмотрщики подвели к нему двух человек из очереди и тот уверенными, быстрыми движениями заковал их попарно. Цепь тонкая, не массивные оковы, но по всему крепкая. И длинная. Расстояние между «напарниками» получилось около четырех футов. Те опасливо косились на пылающий горн и зажмурив глаза вздрагивали при каждом ударе молота.

— Так зачем я тебе? — в грохоте кузницы, Эрик не сразу расслышал, о чем его спрашивают и переспросил.

Они с пареньком стояли в самом конце очереди. Замыкающий процессию крейклинг остался около двери и сосредоточенно пялился в горнило.

— Зачем тебе мои навыки? Хоть я и не понимаю, о чем речь — спросил его еще раз Курти.

— Ты ведь вор, верно? Карманник?

— Правильно ловкач или щипач, можно бабочник или воробей. Шигач или ширмач, если работаешь с байданщиком который понт бьет. Но я человек честный и никогда таким не занимался, — Курти смотрел на него светлыми глазами.

— Тогда откуда все это знаешь?

— Плохая компания. Видел, слушал и для себя решил, что никогда таким заниматься не буду. Потому что это плохо. А я человек честный, — парень даже не моргнул ни разу.

Эрик кивнул, убедился, что никто их не слушает и спросил, стараясь говорить негромко:

— Выбраться отсюда хочешь? Сбежать?

— Нас ведут на арену, где ждут зубастые твари больше человеческого роста. Через два часа мы, скорее всего, мертвы будем. Так, что говори быстрее, что бы там ни было.

— Шансов у нас с тобой половина на половину. Не самые худшие шансы, поверь.

— Предположим, что выживем. Дальше что?

— Дальше, мне нужен ключ, который носит Арман на поясе.

Курти выглядел удивленным.

— Арман, это вон тот? Живчик наглый? Командует тут?

— Он.

— Ты где там ключ высмотрел? У меня глаз наметан и то ничего не увидел.

— У тебя глаз наметан на кошельки, а он ключ не на поясе, а под ним носит. Точнее в нем. Видишь пояс-шарф. Ключ он закатывает в него, потом на себя одевает. Так надежнее. Никто не видит, и вытащить сложнее.

— Если никто не видит, то, как ты разглядел?

— Я не разглядел. Так квартирмейстеры на кораблях ключи носят. Значит и он так же. Ему больше нечего там прятать. При его должности это должен быть ключ.

— Дядя, даже если раздобудем ключ, это ничего не изменит. Камера наша открывается только снаружи.

— Я не говорил, что это ключ от камеры.

— Тогда от чего? — удивленно спросил Курти.

Их обоих пихнули в спину. Крейклинг оторвался от созерцания огня и подтолкнул к кузнецу. Арман поприветствовал:

— Любимцы публики. Шепчутся, секретами мастерства делятся. Не могу же я вас разделить.

Цепь сковала правую руку Курти и левую Эрика.

Это был тот же зал, куда их привели в первый раз. Тропические фрески на красных стенах и скульптуры бородача с топором. На столе нарезанные хлеб, сыр. Вино в тонких длинных кувшинах. К ним тут же пристроились. Арман предупредил, чтобы много не пили.

— Вы нужны расслабленные и веселые, а не пьяные и не способные к игре, — после чего опять куда-то исчез.

Курти пить не стал, а вот хлеб с сыром уплетал с удовольствием. Кроме него почти никто не ел. Он, да еще один из «артистов». И кажется по той же причине — не так часто в жизни удавалось за таким столом побывать. Чтоб и вкусно и главное досыта.

— Так вино и не пьешь? — рыжая опять стояла рядом.

Курти не знал как себя с ней вести, поэтому помотал головой.

— Выпей, не так страшно будет.

— Я не пью, — как и прошлый раз сказал Курти.

— Маленький какой, — сказала она тихо и погладила его по голове.

Курти шарахнулся от этого прикосновения, как от удара и ошеломленно посмотрел на нее. Цепь натянулась, Эрик рывком поправил ее и поинтересовался:

— Он не пьет, я пью. Его порция думаю, мне полагается? — и позвенел цепью.

— Прости, дело не в порциях, а в дозе. Даже такому крепышу не надо пьяным идти туда, — она показала на окно, — твоей бесшабашности и без того с избытком хватит.

— Бесшабашности? — удивленно спросил Эрик, — какое слово книжное. Не знаю, чему удивляться, — слову или тому, что ты мою бесшабашность заметила?

— Много о себе не думай лихач. То, как ты орал на публику после игры, что всем запомнилось и всем понравилось. Особенно самой публике.

— Странная публика. Это не нормально.

— Тебя это удивляет? Нормальные люди на такие зрелища не ходят и уж точно не получают от него удовольствия.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Работаю. И я не публика. А ты пока одеваться начинай.

— Обычно я от женщин обратное слышу, — усмехнулся Эрик.

— Кто бы сомневался, — фыркнула рыжая.

— И тебя очаровал?

— Кто бы сомневался, что ты так скажешь, — закончила мысль Оливия.

— Слушай, а Мокрый и правда, твой муж?

— Кто?

— С которым ты у решетки разговаривала. Его теперь так кличут.

— А что его не спросишь?

— С тобой разговаривать интересней.

— Одевайся, — повторила Оливия, — и протянула странную рубаху. Эрик скинул ржавую робу и натянул обнову. Широкие короткие рукава с разрезом, так что одеваться цепь не мешала. Осмотрел себя. Рубаху будто шил сумасшедший портной, ушедший в пьяный загул. Она была соткана из множества разноцветных лоскутов — оранжевого, малинового, зеленого, красного, ярко-синего. В довершение ко всему на спине и груди были пришиты маленькие стекляшки.

— Для чего это?

— Чтоб блестело, — ответила Оливия и обратилась к Курти:

— Теперь ты.

Паренек, странно смотря на нее, переоделся. Потом спросил:

— Что нас ждет на арене?

— Честно не знаю. Сегодня не должно было всего этого быть. Обычный день, обычные игры. Это все для гостей. Кто-то важный приехал. Хотят удивить. Какая-то новая игра, никто не знает, что там будет.

— Быстрее! Почему еще не все одеты?! — Фабрис, как обычно, бледный и с выражением брезгливости на лице стоял у дверей и рассматривал зал.

— Так, рано херр Нилс, — отозвалась Оливия, — они еще не подкрепились.

— Когда я с тобой разговариваю, — мерно прочеканил Фабрис, — это не значит, что я тебя о чем-то спрашиваю. И я жду не оправдания, и даже не ответа, а жду действий. Шевелись, давай!

— Конечно, херр Нилс, — Оливия закусила губу и наклонила голову.

— Эй, поганка бледная, нельзя ли полегче с девушкой?

Все в зале уставились на Эрика.

— Это ты мне?!! — спросил Фабрис бесцветным голосом.

— Тебе, покойник ходячий.

— Ты понимаешь, что в моей власти приказать тебя выпороть? Здесь и сейчас?

— А ты понимаешь, что угрожаешь поркой человеку, который на смерть идет?

— Так это ты ходячий покойник? — Фабрис достал платок и поднес к носу.

— Никто никого не будет пороть. Во всяком случае, сейчас, — вошел Арман.

— Холоп мне нагрубил, — это нельзя оставлять без наказания, — и я давно хочу тебе сказать, что ты Арман вездесущ. И всегда появляешься в самый интересный момент, нужен ты или нет, но ты всегда в центре события.

— Не поверишь, только что, то же самое князь сказал.

— Это у тебя дар?

— Скорее проклятье, — я человек нелюбопытный, а вот, поди ты, приходится быть всегда в гуще.

— Вот тебе и гуща, прими меры — накажи его, я пойду встречать зрителей.

Фабрис вышел, Оливия сделала несколько быстрых шагов к Арману и зашептала ему на ухо.

— М-да. Что ж. Какой смысл его наказывать тогда? Итак, через часок наказан будет. А не наказан, так что ж. Мы его напугаем, верно! — он погладил Оливию по волосам.

За окном ударили барабаны. Курти вздрогнул, Эрик заметил и спросил:

— Ты чего?

— Страшно, — признался Курти.

— Постарайся выжить, ты мне нужен.

— Ага. Ты мне тоже, — паренек поднял руку с цепью, — так, что и ты постарайся.

Эрик осмотрел зал. Знакомых в камере немного, но из них никто на сегодняшние игры не попал. Сплошь неизвестные лица, хотя вон того в камере видел. Светловолосый парень, поймал взгляд, потер курносый нос и улыбнулся Эрику:

— Привет, я Тим, — и помахал закованной в цепь рукой. Его напарник, чья рука сползла с колена из-за движения, не обратил на это внимания, невидяще смотря перед собой в пол.

Эрик не стал отвечать, приветливый парень только раздражал. А про его напарника подумалось, что он уже не жилец.

«Артисты», все двадцать человек подошли к окнам. За окном танцевали. Бассейн занимал всю площадь арены и изображал пруд или озеро. На зеленых платформах, сделанных в виде листьев кувшинок, танцевали девушки. Так и невидимый из окна оркестр, наигрывал что-то мелодичное, зрители благосклонно, но без энтузиазма хлопали. Танец закончился тем, что девушки прыгнули в воду, сделали несколько танцевальных движений в воде, помахали зрителям и убежали по бортику бассейна в проход. Курти проводил их глазами и подумал, что идут они, наверное, в тот зал, куда его привели после первой игры. Интересно, там тоже сейчас накрытый стол? Или он только для игроков-победителей? Очень захотелось туда. Захотелось того чувства, что все уже закончилось.

На грудь и спину им повесили номера. Эрик и Курти оказались десятыми.

Большая одежда медком висела на Курти.

— Пошли, пошли, пошли! — Крейклинги толкали их тупыми концами годендагов к выходу на арену, где построили в колонну перед дверью.

— Слушаем и запоминаем! — Арман громко вещал из-за их спин, — сейчас каждая пара становится напротив своей дорожки. Дальше, вы просто поднимаетесь по ней вверх.

— Ох, сдается мне, это будет не просто, — сказал курносый Тим, поправил на груди номер «2» и деловито попрыгал на одном месте.

— Дальше все поймете, — продолжал Арман, — цель у вас простая — добраться до самого верха.

— Верха чего? — спросил кто-то.

— Говорю же — увидишь.

— А зубастики будут?

— Зубастики? — переспросил Арман, — насмешливо смотрел на спросившего, — а что, соскучился?

— Нет, я…

— Будут. Специально для тебя! Я перед игрой с ними поговорил, сказал, что ими интересуются. Спрашивают вот. Тебя ведь Матс зовут?

— Нет, Матис.

— Вот точно! Я им так и сказал — Матис про вас спрашивал, а они мне головой покивали, зубами пощелкали, сказали, что обязательно с тобой пообщаются. А то неудобно, человек ими интересуется, невежливо будет не откликнуться. Сказали, обязательно тебя найдут. Так что готовься.

Матис угрюмо посмотрел на Армана и отвернулся. Смотритель, продолжая улыбаться вышел.

— Мне бы меч, — сказал невпопад Эрик. Сказал сам себе, но стоящий перед ним «артист» под четвертым номером обернулся на его слова и оскалился:

— И что? Что бы ты сделал? Поубивал бы всех зубастых? А потом стражников? А потом город бы захватил?! Герой! — выматерился и отвернулся.

Эрик его узнал. Это тот самый, что ударил его ведром по спине, во время драки с шайкой Жака. Скуластый, с острыми чертами лица. Странно, что прежде не заметил. Эрик открыл рот, чтобы ответить, но тут двери открылись и крейклинги вытолкали их на арену.

Сырой запах. Воды, тряпок, травы. Огромный бассейн из зеленого мрамора с тонкой паутиной прожилок. «Артистов» погнали по кругу, разместив в правильном порядке вокруг бассейна. Мокрый камень скользил под ногами. На воде по-прежнему плавали «листья кувшинок». Солнце уходило с неба.

— Это дивный, но опасный мир, — раздался над ареной голос Фабриса. Это мир природы, чистой воды и яркого солнечного света. Это милое озеро, где-то на опушке леса. И живут в нем добрые, честные и трудолюбивые муравьи. Трудяги-насекомые работают весь день, а на закате хотят отдохнуть и испить свежего нектара.

Вода взбурлила и из центра бассейна, бросая волны, поднялся огромный граненый конус на массивном стержне. С него стекала вода, громко трещал механизм, но голос Фабриса, тихий и вкрадчивый в обычной жизни, сейчас торжественно гремел над Цирком и перекрывал любой шум. В том числе и гул заинтригованных зрителей.

Конус вырос, поднялся над трибунами и замер. Зрители и «артисты» задрали головы. Конус раскрылся и превратился в детально изготовленный цветок с десятью лепестками. Широкие лепестки плавно, хоть и со скрипом опустились краями перед бортиком бассейна, и распахнувшаяся конструкция стала в два раза ниже.

«Артисты» смотрели настороженно и ничего не предпринимали, пока Арман не высунулся с балкончика и нарушив целостность «постановки» яростно приказал двигаться вперед.

— По лепестками поднимайтесь недоумки. Вверх!

Только после этих слов стало понятно, что поперечные перекладины на лепестке — это ступени. Они шли в два ряда с торчащими штырями между ними, надо полагать перилами. Десять лепестков-лестниц уходили вверх к центру.

— Слышь, ребята, это даже не соревнование. Кто погибнет, кто выживет, не так важно — важно добраться до центра. Кто окажется на вершине, для того игра закончена — закончил Арман и убрал голову.

Никто из «артистов» не двинулся с места, только настороженно смотрели вверх.

— Жизнь муравья трудна, но интересна, — продолжал Фабрис. Интересна тем, что нектар находится в самом центре высокого цветка.

На бортик выбежали крейклинги и стали бесцеремонно, но скоро и привычно сталкивать «артистов» в воду. По краям было мелко и сброшенные оказались по пояс в холодной воде. Как только последний оказался в ней, по всему периметру бассейна из бортиков с лязгом выскочили частые шипы. Не менее трех футов, заточенный шип, изогнутый как клык, едва не задел спрыгивающего с бортика крейклинга. Тот, ругаясь, убегал с арены.

«Артисты» испугано смотрели на воду. На лепестки никто не взбирался.

— Но жизнь полна опасностей. И чтобы добраться до заветного нектара муравьям придется пройти трудный путь.

— Не люблю я большие цветы, — снова невпопад сказал Шепелявый.

— В озере водятся хищные рыбы, которые любят полакомиться муравьями.

Затрещали шестеренки. По зубчатым колонам вниз устремились четыре стеклянных шара. Внутри метались серебристо-серые тела. Шары коснулись воды и застыли рядом с игроками.

Раздался звук трубы. «Та-тат-тат-та-та-ту-у-у-у-у, ту-ту» пронеслось над головами зрителей. Ударила барабанная дробь. Шары раскрылись, твари плюхнулись в воду.

Артисты, все десять пар кинулись из воды вверх, по раскрытым лепесткам. Музыка стихла.

— Ставки больше не принимаются! — объявил Фабрис с трибун.

Курти и Эрик бежали по вверх лепестку-дорожке. Неясно, что там придумали организаторы, но чем раньше доберутся до вершины, тем быстрее все закончится. Цепь мешала и цеплялась за колья ограды между ними. «Артисты» пробежали почти полпути на всех лепестках, когда вновь прозвучала труба, которую сменила нарастающая барабанная дробь. Барабаны замолкли, на арене воцарилась тишина. Был слышен только топот. Курти тяжело дышал. Не от того, что запыхался. Нет. От волнения. Он боялся, что недостаточно рослый, чтобы бежать наравне со всеми и что сейчас подведет Шепелявого.

Все «артисты» были уже почти на самом верху. Курти с легким торжеством подумал, что они с Шепелявым первые. Он легкий и бежал резво, а мощный Шепелявый не запыхавшись пер как конь-тяжеловоз. Курти увидел поверхность цветка на линии глаз. Покрытый темным лаком древесный узор…

Раздался щелчок и ступени под ногами исчезли.

Они втянулись в лепестки и те стали гладкими, превратившись из лесенки в горку. «Артисты» сбитые с ног покатились вниз, но цепи повисли на «перилах» между ними и двадцать человек распластались по лепесткам, дергая ногами.

Цепь больно вцепилась в левое запястье. Правой рукой Эрик ухватился за край лепестка. Пацан ойкнул и тоже ухватился рукой за свой край.

— Чтобы выиграть, надо, по-прежнему, доберется до верха — громогласно повторил Фабрис.

Эрик схватился левой рукой за стойку на которой повисла цепь.

— Давай пацан, соберись, полезли.

Пацан сжал зубы и старался быть спокойным, но был бледен и смотрел под ноги, где плавали кайкапы.

— Не смотри вниз, — выдохнул Эрик и рывком сорвав цепь с поручня, перебросил ее выше. Держась другой рукой за бортик, подтянулся. Пацан дрожал и не отставал. Лепестки были гладкие, но давали ногам подобие опоры. Остальные пары, тоже с грехом пополам, лезли вверх.

Цепь резала запястья и Эрик как мог, пытался взять на себя большую часть нагрузки. Они пролезли пару футов, когда снова ударила барабанная дробь и хор приятных девичьих голосов пропел:

— Десять!

— Девять!

— Восемь!

— Семь!

— Шесть!

Курти сначала решил, что они пересчитывают пары, но потом понял, что это отсчет. Вот только отсчет чего? Он оглянулся.

— Пять!

— Четыре!

Эрик тоже завертел головой.

— Три!

— Два!

— Один!

«Артисты» застыли, или точнее зависли, беспокойно озираясь.

Барабанная дробь стихла. Прошла бесконечно долгая секунда.

«Перила» клацнули, и вся ограда медленно двинулась вниз. Висевшие на ней цепи потащили игроков вниз. В воду.

«Артисты» хватались за края лепестков, но скорее в отчаянии, чем в серьезной попытке закрепится.

— Держись за края! — выкрикнул Эрик и сдернул цепь со штыря, подняв над головой, как можно выше. Начал подтягиваться, но следующая стойка равнодушно захватила цепь и продолжила движение. Стойки единственное, что удерживало всех от мгновенного соскальзывания в воду.

На соседнем лепестке кто-то попытался встать, поднял повыше цепь и упершись в изогнутые грани лепестка одной ногой, второй отталкивал движущиеся перила. Утянул обратно напарник, не сумевший повторить.

«Перила», судя по всему, были прикреплены к замкнутой цепи и ходили по кругу.

К воде их всех спустило почти одновременно. Игроки лихорадочно работали ногами, скользя по гладкой поверхности лепестков, стараясь оттянуть неизбежное. «Перила» плескались в воде и уже привлекли кайкапов. Зубастые туши крутились возле них и пытались цапнуть за перекладины.

Первыми достигла воды пара под номером шесть. Оба «артиста» упали в бассейн, испуганно вскочили и сразу замерли в нелепых позах. Несмотря на бурный всплеск, кайкапы не обратили на них внимания, пытаясь кусать молотящие воду «перила». Упавшие были от них далеко. Все четыре твари собрались в одном месте и толкаясь, плавали между двух лепестков, бросаясь на звуки и плеск.

Курти и Эрика подтащило к самому краю, брызги летели в лицо. Кайкапы плавали прямо под ними. Эрик все еще пытался перекидывать цепь с поручней, но не особенно успешно. Курти помогал, оглядываясь на тварей.

Еще одна пара упала в воду. Совсем недалеко и два кайкапа ринулись на шум.

— Десять! — опять пронеслось над ареной. Голоса у девчушек звонкие.

— Девять — даже, наверное, приятные, — подумалось Эрику.

— Восемь! — Громко, как кричат. Барабанную дробь заглушают.

— Семь! — Рядом раздался пронзительный крик. Это уже не девушки. Так кричат от боли и страха. Пару, упавшую рядом, рвали на куски две твари. Остальные две привлеченные шумом стремились туда же. Проплыли мимо застывшей в воде пары под номером шесть, упавших первыми и одного задели плавником. Одна тварь проплыла дальше, другая остановилась, заинтересованная.

— Шесть! — зубастая тварь тыкалась в мокрую разноцветную рубашку одного из «артистов», не понимая, что перед ней. Разинула пасть.

— Пять! — С лепестка упала еще пара. Тварь захлопнула пасть и ринулась в ту сторону на шум.

— Четыре! — Второй из пары под номером шесть закатил глаза и стал уходить под воду. Обморок. Тварь развернулась, почувствовав движение.

— Три! — Лишившийся чувств мешком ушел под воду, второй пытаясь устоять на ногах, схватился за цепь. Кайкап вцепился ему в бедро.

— Два! — Кровь кругами расходилась по бассейну. Следующая пара слетела с горки в воду, но кайкапы не обратили на них внимания, занятые жертвами. Курти смотрел себе под ноги. Одно движение поручня и они полетят в окрасившуюся красным воду.

— Один! — закончил отсчет девичий хор. Что еще они придумали?!

Раздался щелчок. Поручни замерли. Второй щелчок и на гладкой поверхности лепестков вскочили ступеньки. Эрик почти падал в воду, балансируя поясницей и задранными ногами на краю, когда невысокий Курти ухватился за замершие перила, схватил его за руку и удержал. Падая Эрик задел голову одной из тварей, оттолкнулся от нее и заскочил обратно. Кайкап не обратил внимания, продолжая терзать жертву.

— Спасибо пацан, — хрипло произнес Эрик и откинулся на ступеньках, чувствуя, как устал, за несколько минут яростной борьбы.

Пара под номером семь, что упала в воду последней, спешно забиралась обратно. К ним на плеск уже плыл один из кайкапов. «Семерка» успели забраться повыше и на зубастика смотрела со страхом и облегчением одновременно. Пятая, шестая и восьмая пары погибли. По бассейну плавали остатки одежды превратившейся из разноцветной в красную. Курти не ответил Эрику, глядя на соседний лепесток, где пара под номером девять бежала наверх, задевая «перила» высоко поднятой цепью.

Эрик вскочил, и они с Курти так же помчались наверх. Побежали почти все артисты. Только пара под вторым номером застряли. Один из них хохотал сидя на самом краю лепестка, а второй дергал цепь, пытаясь заставить напарника двигаться.

— Пошли же! Пошли, давай, — причитал светловолосый Тим и бросив цепь начал тормошить смеющегося. Тот на него не реагировал, продолжая безумно смеяться.

Остальные бежали вверх. Когда пробежали больше половины, опять раздалась барабанная дробь и приятный хор девичьих голосов начал отсчет:

— Десять!

— Девять!

— Если выживу, первым делом этих голосистых стерв найду, — злобно выплюнул Эрик.

Они снова были почти на самом верху, когда отсчет закончился и ступеньки скрылись. В этот раз все были готовы, и никто не упал, схватившись вовремя за перила. «Артисты» полезли вверх, упираясь ногами в гладкую поверхность и неловко балансируя на выгнутом краю лепестка. Перебирая руками за перила, перебрасывая цепь, упорно и коряво продолжали восхождение.

Внизу послышался всплеск. Пара номер два свалились в воду. То ли из-за ступенек, то ли безумный упал в воду и утянул за собой Тима. Странно, но криков не было, хотя смех резко прекратился.

— Десять! — снова начался отчет на арене.

В этот раз раньше. Намного раньше. Они даже не у вершины.

Отсчет закончился, перила с лязгом потащили их вниз.

Пара под номером два еще живы. Тим держал голову своего напарника под водой. Лицо напряжено, руки мелко дрожат. Напарник пытался сопротивляться, но уже слабо. Несмотря на трепыхания, что они производили, зубастики не обращали на них внимания, а вновь хватали зубами шлепающие по воде перекладины. Эту часть устроители до конца не продумали.

Перила подтащили всех «артистов» к краю почти одновременно. Руки у всех ободраны. На ладонях, которыми цеплялись за края лепестка и на запястьях, в которые врезались оковы, проступила кровь.

Как ни упирались игроки, перила спихнули их в воду. Эрик и Курти свалились позже остальных, потому что Эрик на самом краю попытался приподнять Курти повыше, вскочив на грани лепестка, носком другой ноги упираясь в гладкую поверхность. Приподнять паренька он попытался за цепь, но Курти об этом не предупредил, поэтому тот только ударился об движущиеся перила, а затем все же свалился в воду, утянув за собой напарника.

То, что в воде оказались позже остальных, ничуть не помогло. Скорее наоборот. Остальные упали в бассейн практически одновременно, сбив кайкапам ориентир, а новый всплеск прозвучал позже и отдельно. Все четыре твари кинулись к Эрику с Курти.

Они вскочили на ноги и замерли в нелепых позах. Текло с головы, мокрые волосы прилипли к лицу, цепь покачивалась, задевая поверхность воды.

В нее-то и вцепился первый зубастый. Схватил, дернулся назад заставив обоих игроков нагнутся вперед. Нагнулись и замерли, боясь сделать шаг и всколыхнуть воду сильнее. Кайкап дернул еще раз, но в него врезались сзади остальные трое, устроив небольшую заварушку. Зубастый отпустил цепь и огрызнулся.

— Десять! — девчонки опять заголосили.

— Девять! — перерывы между отсчетами становились все короче.

— Восемь! — какие все-таки голоса у них мерзкие!

Тринадцать человек стояли в воде боясь пошевелится.

— Семь! — Даже публика молчала, не сводя глаз с арены.

— Шесть! — Напряжение в воздухе было таким, что его можно было почувствовать.

— Пять! — Кайкапы перестали грызться и кружили по бассейну рядом с игроками. Никто не шелохнулся, но возбужденные зубастики суматошно рыскали по бассейну.

— Четыре! — Наверное, из-за крови, подумал Эрик. Вода в бассейне была густо красной.

— Три! — Зубастики уже забыли, куда только что плыли. Сбиты с толку, дезориентированы. Бесцельно метались на небольшом отрезке бассейна. Двое вернулись к перилам и снова стали хватать их зубами. Тупые твари. Хватали перила того лепестка, с которого свалились Эрик и Курти. Раздвоенный, с заостренными концами хвост бил по воде совсем рядом. Могут задеть кого-нибудь из них.

— Два! — Расстояние между «артистами» и лепестками небольшое. Слева пара номер «один», справа номер «девять». И бортик рядом. Если твари поплывут дальше, наверняка заденут кого-нибудь из игроков.

— Один! — А вот между игроками расстояние внушительное. К тому же три пары «выбыли». Останки «выбывших» плавали по воде. Кайкапы не обращали на них внимания. Неподвижные цели им не интересны.

Перила остановились, на поверхности снова выскочили ступеньки.

Курти скосил глаза. До безопасной лестницы расстояние вытянутой руки. Но на нее еще надо запрыгнуть. Не успеют. Твари на том же расстоянии. И все скопились здесь.

На другом конце бассейна подумали так же. Пара «семь» спешно лезла на ступеньки.

Кайкапы среагировали на движение и метнулись в их сторону. Проскочив рядом с Эриком с размаху ткнулись в пару номер «девять». Те стояли приземисто на согнутых ногах, закрывая собой почти все пространство до бортика. Первый кайкап вцепился одному из них в колено и опрокинул в воду. Следующие трое вцепились в его напарника. Оба кричали. Громко, страшно.

Лепестки перекрывали «артистам» обзор не полностью и что происходило в другой части бассейна, в общих чертах, было видно. Увидев, что твари заняты, на лепестки полезла четвертая пара.

Ни Курти, ни Эрик не видели, что там сзади, в двух шагах от них, так как боялись обернуться и привлечь движением зубастых. Не видели, но для понимания хватало звуков. И в них летели брызги. Красные.

Пара под первым номером, рядом с ними, тоже полезли наверх. Точнее полез один, второй боялся пошевелиться, и напарник несколько раз требовательно дернул цепь и тот, не сводя круглых глаз с кайкапов, быстрыми паническими движениями запрыгнул на ступеньки. И тут же свалился обратно. Скользко. И сам мокрый и кровь скользкая. И цепь мешает. Напарник не успевший залезть, замер. Занятые кайкапы не обратили на них внимания.

Курти медленно повернул голову, стараясь не шевелить туловищем. То, что увидел, заставило его побледнеть еще сильнее, но и показало, что тварям не до них. Глазами указал Эрику на лепесток. Напарник коротко кивнул. Ринулись одновременно.

Слишком близко к зубастым! Тварь почувствовала движение и развернулась. Зубы щелкнули под ногой Эрика и тот, заскочив на лепесток, еле успел отдернуть ее. Обезумевший от крови кайкап выпрыгнул из воды на ступеньки. Слепой, он прыгал наугад и навалившись на Эрика ухватил зубами перекладину перил рядом с его рукой. Эрик дернулся вверх, уткнулся затылком в ступеньку и снова вспомнил волка которого задушил в яме. Так же яростно острые зубы грызли решетку рядом с его лицом, как и эта тварь грызет перила. Воняет как! Коленями начал лупить зубастого в брюхо. Кайкап щелкая зубами скатился с Эрика в воду. Одежду, сволочь, порвал.

Оба «артиста» пары «один» снова переглянулись между собой, но боялись сделать первый шаг. Когда кайкап соскользнул со ступенек и извиваясь бухнулся рядом с ними, у того, что только что свалился, сдали нервы. С криком бросился к своему лепестку и опрокинул в воду напарника. Заскочить на лепесток не успел. Зубастики набросились на напарника и цепь утянула запаниковавшего обратно. Тоже «выбыли».

Забег наверх давался тяжело. Все устали, ноги скользили по мокрым ступенькам, одежда пропиталась водой.

«Семерка» были к вершине ближе всех. Пара «четыре» отставали, «десятка» Эрик и Курти в самом внизу. Они не прошли и половины пути, когда опять начался отсчет. Эрик выругался, но темпа не сбавил. А вдруг? Курти тоже упрямо бежал вверх. Даже если не первые. Все равно, главное — добежать. Еще могут успеть. И все это закончится.

Пара «три» так и стояли в воде. Осторожно поворачивали головы, лезть на ступеньки не решились. Рядом стоял Тим, утопивший своего напарника, но все еще к нему прикованный. Тоже вертел головой и ничего не предпринимал.

Отсчет закончился, когда седьмая пара стояли на последней ступеньке. И когда та втянулась, то хватаясь за поручни, выскочили на макушку.

Публика восторженно завопила.

Четвертая пара не успела добежать. Как и Эрик с Курти повисли на поручнях. Лезть вверх не пытались. Бесполезно. Слишком большое расстояние, а карабкаться на руках, перекидывая цепь тяжело. Берегли силы.

Курти смотрел вверх. К победителям спустилась перекладина и теперь увозила их с арены. Наверное, сейчас пойдут в ту комнату, где хорошая еда. И добрая рыжулька. И нет зубастых тварей.

Эрик смотрел вниз. Кайкапы не спеша плавали по бассейну. Медленно, но нервно. Видно их было только по плавникам. Вода давно лишилась прозрачности. Ни третью пару, ни Тима не трогали. Не наткнулись пока.

После отсчета перила двинулись вниз. Кайкапы кинулись хватать зубами перекладины. Эрик старался заставить себя хоть что-нибудь придумать. Они упадут в воду первыми. Твари бросятся к ним, но следующей упадет «четверка». Если к этому моменту они с пацаном уже вскочат и замрут, то зубастики переключат внимание на только что упавших. Надо сразу замереть. Пацану сказать? Не надо. Итак, должен понять.

Красная жижа уже не казалась холодной. Просто мерзкой. Падая Эрик поднял руку с цепью выше, чтобы не задела воду. Пацан и это понял, повторил. Они даже не упали в этот раз. Соскользнули, встав сразу на ноги. Пережили несколько неприятных мгновений, когда плавники кайкапов летели к ним с разных сторон бассейна.

Высчитали все правильно. Твари забыли о них, как только раздался новый всплеск, и стремительно направились к «четверке».

До «четверки» они не доплыли, наткнувшись на пару номер «три». Один зубастый начал, остальные присоединились. Все-таки к крикам нельзя привыкнуть. Только, где-то в глубине сознания пронеслась мысль облегчения, «слава богу, что не меня»… пока.

Отсчет, перила замерли, ступеньки в двух шагах от игроков. Все выжившие боялись пошевелиться. Пара «десять», пара «четыре» и половина пары «два» — Тим с прикованным к нему трупом. Он так и стоял в воде, во время последнего восхождения.

Публика оживилась, судя по голосам, опять начали принимать ставки.

— Да этим всем конец уже, — отчетливо донеслось до «артистов», — смысл на кого-то ставить?

— Не скажи, вон те ловкие. — Интересно, «вон те», — это про кого?

— Все равно не жильцы.

— А кого следующими сожрут? Спорим этого, который напарника утопил.

— Не обязательно, он как мишень теперь даже меньше.

— Ага, в два раза. Так спорим?

— Десятка или четверка?

Послышался знакомый треск. Заработали перила двух лепестков на другой стороне бассейна. Седьмая и восьмая. Хотя отсчета еще не было.

Кайкапы поплыли в ту сторону. И не устают ведь, гады.

Игра есть игра и организаторы продлевают ее по максимуму. Теперь ставки были на «десятку» и на «четверку». И не на то, кто окажется на вершине, а на то, кто дольше продержится. На Тима не ставили. Его уже списали.

Обе пары резво забрались на лепестки и загрохотали вверх по лестнице. «Списанный» Тим отчаянно рванул из воды труп напарника и натужно мыча, поднял и бросил его на ступеньки.

Перила на другой стороне остановились. Зубастики плыли обратно, рассекая плавниками красную воду.

Тим забрался на лепесток, перелез через труп, с которого стекала вода и за цепь потащил его вверх. Тварь, привлеченная струей, выпрыгнула из воды, ухватила мертвеца за ногу и вместе с ним ушла под воду. Тим упал на лепесток, цепь потянула его вниз. Ухватился свободной рукой за поручень. Кайкап чувствуя сопротивление, продолжал дергать труп. К суматохе присоединились остальные зубастые, дергая цепь. Тим кричал, упираясь ногами в поручни.

«Десятка» и «четверка» преодолели уже половину расстояния до вершины.

— Десять!

— Девять!

Поручень, за который держался Тим отчетливо хрустнул. Тим закричал сильнее.

— Восемь!

— Семь!

Или это был не поручень?

— Шесть!

— Пять!

Тим скатился в воду. Кричать перестал не сразу.

— Четыре!

— Три!

Обе пары были уже почти наверху. На одном уровне.

— Два!

— Один!

Не успели! Ступеньки сложились, и «артисты» начали хвататься за перила, отталкиваясь от гладкой поверхности под ногами.

Отсчет и их опять тащит в воду. Курти понял, что близок к тому, чтобы сдаться. Шепелявый упрямо хмурит лоб, но и его решимость заканчивается. Зубастикам не на кого больше отвлекаться. «Артистов» осталось мало.

Перила подтащили их почти к самому краю, когда неожиданно остановились.

Что это?! Отсчета не было. Да и рано.

— Дамы и господа, — голос Фабриса бодр и оживлен. — Игра получилась знатной и воистину увлекательной. И это при том, что конкурс дебютный. Но именно поэтому мы не все предусмотрели. Мы могли бы его продолжить в том виде, как сейчас, но это было бы неэстетично. Да и наши милые питомцы слегка одурманены. Посмотрите на воду. К тому же, — голос Фабриса стал веселым, — они явно объелись.

Публика рассмеялась удачной шутке.

Курти с безумной надеждой слушал бледного.

— Просим вас о небольшом перерыве, — продолжил Фабрис, — разумеется, все ставки сохраняются.

Стеклянные шары спустились к воде и раскрывшись прокатились по столбу верх-вниз, как попрыгали. На шлепки кинулись кайкапы. Шары хапнули их и вместе с изрядной порцией воды утащили наверх. Эрик проследил взглядом. Столбы упирались в широкую раму, нависавшую над ареной. Шары дошли до нее и замерли. Закрепленные в углу округлые стержни, вращались. Перехватили заполненные алой жидкостью стекляшки и по решетчатой стреле унесли за арену.

Четверо «артистов» лежали на лепестках, держась за перила. Свисать было неудобно и больно. «Там» это поняли и «включили» ступеньки. Не из жалости. Игроки нужны отдохнувшими. Прыткие ступеньки больно шарахнули по ребрам и коленям. «Артисты» сели.

Красная вода, пенясь и со всхлипом, уходила из бассейна.

Эрик взглянул на руку. Кожа содрана напрочь, железный обруч впился в мясо. Боль только сейчас ощутил.

Если обернутся, то можно увидеть противников. Они так же сидели на своем лепестке. Курти и обернулся и почувствовал что-то вроде сочувствия к ним. Жалости и понимания. Наверное, они сейчас испытывают тоже самое к ним с Шепелявым.

На Курти посмотрели в ответ.

— Скоро сдохните, твари, — вдруг ухмыльнулся скуластый. — Как собаки!

А нет, не испытывают.

Закат окрасил трибуны в оранжевое с черным. Спустились трубы и стали наполнять бассейн водой. В прозрачном воздухе вспыхнули яркие лучи. Зажгли огонь в каменных чашах на трибунах. Вода несколько раз сменила цвет. Фиолетовый, желтый, ярко-синий, малиновый, опять фиолетовый. Это ребята в камзолах крутили рычаги в медной коробке на трибунах. Приспособление было утоплено в ярусах. Широкое зеркальное окно за огненными чашами.

«Красиво как. А то все красное, да красное», — подумалось Курти. Эрик гладил руку под запястьем и на воду не смотрел. Только недобро на зрителей.

Бассейн заполнился. Заиграл оркестр.

— Вот мы и вернулись на арену, господа! — Фабрис был радостен и воодушевлен.

— Давайте я не буду в этот раз про муравьев и нектар. Две пары. Победителем будет только одна. Та, что первая достигнет центра. А учитывая «веселый» нрав кайкапов, мы можем и вовсе остаться без победителя. Поэтому ставки на то, кого из них сцапают последними, так же принимаются.

С балкона высунулся Арман и ткнув сначала пальцем в Курти с Эриком перевел палец на соседний лепесток. Не хотел, чтобы его видели с трибун. Представление должно выглядеть безупречным, без правок.

Курти привстал, а Эрик так же показал Арману палец. Только другой.

— Ладно, пойдем. Все равно заставят, — невесело сказал Курти.

— Себя цени парень. Мы сейчас в такой ситуации, что кроме нас самих, уважать нас никто не будет.

— Толку то. Когда стражники погонят, еще унизительнее будет.

По пояс в воде перешли на лепесток, где была прежде пара «девять».

Только сели, как цветок вздрогнул, вся конструкция заходила ходуном у них под ногами. Обе пары тревожно вскочили, не понимая, то происходит. «Чашечка» опустилась. Лепестки, кроме тех, где стояли «артисты», сложились и подняв волну ушли под воду. Новый щелчок, исчезли ступеньки, а перила пригнулись. Дорожка опустилась вниз, задевая поверхность воды. Обе пары теперь стояли точно по разные стороны напротив друг друга. Был цветок, стала широкая дуга поперек бассейна с возвышающейся круглой площадкой посредине.

— И по-прежнему победителем станет та пара, что первой достигнет середины. Победитель если и будет, то только один, — продолжал представление Фабрис.

Свистнуло. В дорожку перед ними воткнулся трезубец. Эрик вскинул голову. Метал Арман. Такое же копье прилетело и их соперникам. Метко. С гнильцой человечишка, но бойцовские навыки имеются.

— В обновленном конкурсе нашим игрокам полагаются копья. Так им будет легче тягаться с зубастыми соперниками. И друг с другом, — уточнил Фабрис.

Спустилось четыре шара с кайкапами.

Запела труба. Несколько новых звонких нот добавил оркестр, но почти сразу замолчал. Гремела только барабанная дробь.

— Устал. Это единственное чувство сейчас, — произнес Курти.

— Завидую. У меня еще одно есть.

— Какое?

— Злость.

Шары раскрылись.

Эрик схватил трезубец, и они с Курти помчались вперед. Дорожка под ногами задрожала. Вибрация пошла по воде. Какой оказывается огромный бассейн! До центра еще бесконечно далеко. А две зубатых твари уже плыли к ним. Да не плыли! Летели!! Дорожка почти лежала на воде и твари чувствовали любое движение. Еще два кайкапа мчались к другому концу дорожки. По их направлению можно было судить, где сейчас соперники.

Бежали изо всех сил, не считаясь с производимыми шумом и дрожью. Теперь главное успеть добежать.

Не успели.

Курти и Эрик, не сговариваясь, одновременно замерли, когда первая тварь была в двух футах от них. Дуга дорожки была широкой, но подниматься начинала ближе к центру. До него не хватило нескольких шагов. Они видели головы показавшихся над центральной площадкой соперников и видели, что те так же замерли.

Зубастая тварь врезалась носом в дорожку и схватила ее зубами. В дюйме от ступни Курти. Эрик молился, чтобы пацан не запаниковал.

Курти не шевелился. С треском оторвался кусок дорожки. Кайкап мотал головой, кроша в зубах дерево. Курти медленно перенес центр тяжести на другую ногу, вместо той, под которой теперь была вода.

С другой стороны, подскочила еще тварь и так же врезалась в дорожку. От сильного удара она покачнулась и Эрик пытаясь сохранить равновесие сделал невольный шаг назад.

Кайкап мгновенно среагировал, почти выпрыгнув из воды на него. Но Эрик продолжал падать, и зубастая тварь пролетела над ним. Пацан вскрикнул и исчез с дорожки. Послышался громкий всплеск, цепь сильней впилась в руку и рывками потащила Эрика в воду. В глаза летели брызги. Тварь бешено колотила хвостом. Эрик видел, как пацан отчаянно машет под водой рукой, а тварь продолжает тянуть его вниз. Больше Эрик ничего не мог разглядеть. Только огромные зубы и ужас в глазах паренька.

Пришло понимание. Но не то, что он остался один. А то, что цепь сейчас утащит его за пацаном.

Глава 9

Писарь Хэнк любил свою работу. Он был младшим сыном в семье сапожника Игнааса, человека практичного и делового. Боялся отца, так как обувную науку тот вбивал в него кулаками. За малейшую провинность или неумение в освоении ремесла Игнаас бил так, что уже к девяти годам своей жизни подмастерье Хэнк начал глохнуть. Отца это не остановило. Он справедливо полагал, что слух в их деле не главное, а вот заставить лентяя трудится, намного важнее. К тому времени, когда старый сапожник осознал, что его младший сын совершенно не способен к великому умению шитья башмаков, Хэнк полностью оглох на правое ухо, а левым слышал вполсилы. И все на что был способен, это расслышать, как отец с проклятиями посылает его за бочонком в винную лавку.

Игнаас понял, что в отличие от двух старших сыновей, младший вырос неучем и обузой и подумывал продать его вербовщикам в армию. Хорошего солдата из него бы не получилось, тощий, слабый и нерадивый. Но как обслуга при ландскнехтах вполне может быть. Чистить оружие, рыть могилы и убирать за лошадьми он бы сумел. А если и нет, то невелика печаль. Главное сбыть бестолкового неуча с рук.

Так Хэнк и одел бы широкую перевязь на плечо, если бы Игнаас не заметил однажды, что его непутевый малолеток стоит возле лавок и медленно шевелит губами глядя на надписи на вывесках.

В ученики писаря его взяли неохотно. Сначала вообще не хотели. По меркам бумагомарателей, как называл их про себя Игнаас, его сынок считался уже старым и к обучению не годным. Старый сапожник чуть было не махнул рукой на эту затею, но тут его спросили, кто научил Хэнка читать надписи на вывесках? Когда узнали, что никто не учил, а парень освоил буквы сам, заинтересовались. У младшего сына сапожника легко получалось складывать из букв слова. Писать научился в короткий срок, будто умел всегда и лишь вспомнил подзабытые навыки.

Всего через три года Хэнк уже работал помощником писаря в речном порту, оформляя бумаги таможенных пошлин. Через два, помогал вести документацию городского гарнизона Эсселдейка. Получал пусть мизерный, но все же процент со сделок с маркитанской службы и убедился, что нет более прибыльной деятельности, чем интендантская.

К семнадцати годам Хэнк получил постоянное место писаря в мэрии Эсселдейка, что было немыслимо по цеховым меркам. Общаться с ним было нелегко, так как приходилось все дважды повторять. Первый раз с раздражением, второй, кричать в голос. Но общались с ним мало, работ с диктовкой он не вел, с бухгалтерией работал сам, а нужные бумаги ему приносили. Хэнк жил в счастливом для себя тихом мире, а с остальным общался в основном с помощью текстов. Им были довольны — парень оказался сообразительный, да еще и с красивым почерком. Считал точно и не ленился.

Назвать эту работу легкой, мог бы только человек несведущий. Писанины всегда много. Вести ее надо было аккуратно. Держать в голове множество дел и быть в любой момент готовым найти нужный документ. Но Хэнк, после своей прежней жизни в учениках сапожника при отце и братьях считал, что вытащил счастливый билет, а то, что ни с кем не надо было общаться, еще и дополнительной удачей. Помнил он, что такое общение. Это пьяный гогот братьев и удары отца.

Подышав на перо, с тихой улыбкой начинал писать, высунув кончик языка из уголка рта. И был счастлив. Его считали почти безгрешным. Не пил, не играл, вечно что-то пишет. Но одна слабость у него все же была. Тщательно скрываемая, хотя знали о ней все его знакомые, регулярно над ним подшучивали, но наивный Хэнк не понимал смысла шуток. Хотя тут скорее дело в его глухоте, чем в отсутствии сообразительности.

Звали слабость Сэлма. Полная, с огромными красными руками, уже похоронившая одного мужа, она была старше Хэнка на десять лет. Повариха Нудзансенсов обладала пленявшими невзрачного писаря формами. Еще пленительней были бриоши со сливками, что она готовила. Сам Хэнк не мог сказать себе, что лучше. Хотя и задачи такой не ставил. Сэлма была воплощением мечты, где одно было неотделимо от другого. Умудренная жизненным опытом Сэлма заметила робкие вожделения писаря и выловив его в пустынных коридорах мэрии задала всего два вопроса. Первый, какое он получает жалование, второй, как его зовут. Получив ответы, озвучила необходимую ей сумму. На осторожный вопрос для чего, коротко ответила, что на свадьбу с ним же. Первый муж не мог обеспечить ей необходимого праздника, пусть теперь Хэнк воплощает ее мечты. Все это она прокричала ему в ухо, не обращая внимания на немногочисленных зевак. Деньги Хэнк дал сразу, а за разрешением на свадьбу обратился к Лоренсу. Помощник бургомистра возражать не стал, благо сам недавно женился, но потребовал выполнить всего одно условие. Поездка в далекий Баэмунд. Необходимо заключить контракт на покупку осадных орудий. Хэнк и не думал возражать. Всю дорогу его преследовали видения Сэлмы и бриошей.

— Вы знаете, что ваш писарь пишет с высунутым языком? — с любопытством спросил Тарант.

— Знаю. И можете не говорить шепотом, он почти глухой, — усмехнулся Лоренс, — да и не обидчивый, а что с высунутым языком, так это от усердия.

— Глухой писарь? Это же неудобно.

— Напротив, — вмешался в разговор Бартаэль. — Нужное в обсуждении говоришь тихим голосом, а то, что надо перенести на бумагу, говоришь громче и все. Он все прекрасно понимает, усердный и способный, за что, собственно, и держим. А слегка повысить голос при разговоре с ним, так это ничего страшного. И никому не мешает. Вот, обратите внимание, — купец громко произнес:

— Хэнк, насколько вырос товарооборот Эсселдейка за последний год?

Писарь поднял голову.

— Он не вырос. Он упал. На двадцать восемь процентов. В основном это коснулось урожая. Земельные угодья пострадали из-за военных действий. Возрос только импорт. Оружие и сырье для оружия. Цены на металл тоже выросли.

— Да?! — поднял брови Лоренс, — А я и не знал, что настолько все серьезно. Двадцать восемь процентов, это много.

— Вы были заняты свадьбой, фрайхерр — писарь опустил голову обратно.

— Иногда он раздражает, — вздохнул Лоренс, — границ не знает. Но это не из-за дерзости. Это из-за увлеченности своими бумажками.

— Хэнк, — снова громко спросил Бартаэль, — война продолжится и фраккарцы скоро вернутся, — что ждет экономику города? Все очень плохо?

— Хорошего мало, — поднял голову писарь, но смотря в будущее, могу сказать, что экономика вырастет.

— Это как?!

— Увеличился приток крестьян в город. Теперь они составляют серьезную рабочую силу при том, что платить им много не надо. Выросло производство оружия в городе. Каменщики и плотники занятые на работах на городских стенах, процветают. Приток кораблей с продовольствием, что мы вынуждены покупать, привел к расширению порта и площади торговых складов. Возрос доход с аренды, увеличилось количество портовых рабочих.

— А я говорил, — усмехнулся Тарант, — эта война еще долго идти будет.

— Из-за постоянных набегов, что мы проводим на границы Фраккарского королевства, выросло количество конных наемников. — Хэнк не слышал, что сказал князь и продолжал. — В основном рейтары. Подтянулись и кочевые кланы рапайцев. В городе много лошадей. И уже ощущается нехватка шорников. Цены на упряжь высокие, сейчас подтянутся специалисты. В Эссельдейке, как и в соседнем Вальшайоне, всегда было хорошо развито кожевенное производство, теперь ожидается еще больший его рост.

— Но продовольствия же стало меньше? — с любопытством спросил Бонифаций.

— Ничего. Купим. Взять нас в осаду трудно, из-за реки, что проходит через город. Поэтому провизию нам могут доставить. А она дешевая. Опять же — купцы едут, ставят у нас лавки. Некоторые селятся.

Лоренс развел руками и улыбаясь посмотрел на князя. Бонифаций не сводил внимательного взгляда с Хэнка.

— Господа, все это замечательно, но я настойчиво приглашаю вас на трибуны. Мы подготовили удивительное зрелище. — В дверях появился Арман.

— Арман, я уже не помню, какой раз по счету вы появляетесь за последние полчаса, но ваша настойчивость доказывает, что вы и правда подготовили, что-то невероятное. И у вас невероятный талант появляться тихо и вовремя, — улыбнулся князь.

— Что ответить? Я талантлив, — развел руками Арман.

— Арман, могу я полюбопытствовать, что у вас за меч? — барон Петер айт Эрнстермирх впервые проявил интерес к разговору.

— Название я ему не дал, но делал по заказу. Больше всего это похоже на рейтарский меч, но я внес в него свои особенности.

— Я вижу он тоньше обычного, но это не эсток.

— Не эсток, — согласился Арман, — господа, прошу на трибуны, вас ждет зрелище.

— Что за зрелище?

— Представление с цветком и муравьями.

— Звучит странно.

Странно, что он не чувствовал боли. Кайкап схватил его и с силой тащил вниз. Мощь зубастой твари Курти чувствовал. Ее мощь и собственный страх. А боль, почему-то нет.

Дышать!!!

Может лучше захлебнуться? Нет!

Почему он не чувствует боли?! Это хорошо, наверное. Может все быстро закончится. Нет! Не хочу!

Дышать!!!

Центральная часть бассейна глубока.

Кайкап тянувший его на дно вдруг дернулся вверх.

Цепь сейчас скинет его в воду. За пацаном. Или руку оторвет. Сдыхать здесь?! Вот так!!! Накатило бешенство.

Трезубец воткнулся в лепесток, когда Эрик падал и теперь маячил перед глазами. Вторая тварь суетилась здесь же под дорожкой, то есть под Эриком. Плыла на бурление в воде, сейчас ей мешают первый зубастый и дорожка. Но это ненадолго.

Эрик взревел, упершись в мостки под ногами, схватил цепь и потянул. Тварь показалась из воды, вихляя всем телом и рвущая цепь из руки. Выглянула макушка пацана. Понятно, почему крови не было, кайкап держал его за цепь. Другой рукой Эрик схватился за волосы парня и потащил наверх.

Курти жадно вдохнул, вцепился рукой в дорожку и лихорадочно пытался залезть. Вторую руку мотало во все стороны. Тварь цепь не отпускала, крутила головой, и лупила звеньями по его лицу. Шепелявый ревел и тащил Курти из воды. Второй кайкап суетившийся рядом, кинулся в такую интересную суматоху напрямую, через дорожку и врезался в спину Шепелявому. Тот чуть не упал. Выпустил из рук и Курти, и цепь, с проклятием развернулся.

Кайкап, ударивший его в спину, щелкая зубами, сползал обратно в воду. Цапнул торчащий из дорожки трезубец и начал грызть. Эрик, не желая терять копье, машинально схватил древко. Разбрасывая щепки по воде, деревяшка сломалась. Остатки оружия кайкап утащил с собой. Цепь на другой руке никуда не делась, и первая тварь опять утянула пацана под воду. И снова тащила туда Эрика.

Еще два кайкапа кинулись в их сторону на шум. «Четверка», воспользовавшись этим, ринулись к центральной площадке, но зубастики, почувствовав движение сразу вернулись обратно. Соперники замерли, успев сделать пару шагов, не больше.

Курти не успел ни набрать воздуха, ни надышаться. Снова накатило удушье, потемнело в глазах, сил сопротивляться не было. Он чувствовал дрожь зубов на железе кандалов… Дышать! Свободной рукой нащупал край лепестка и попытался зацепиться.

Второй кайкап выплюнул остатки трезубца и бросился на Эрика. Эрик живо выставил вперед руку, как выстрелил, и она по локоть исчезла в зубастой пасти.

Тварь старательно и злобно сжимала зубы, но никак не могла сомкнуть челюсти. Обломок копья в кулаке воткнулся ей в нёбо и глотку. Кончики зубов проткнули Эрику кожу и вонзились в мясо. Из пасти дохнуло смрадом. Кайкапы тянули его каждый в свою сторону, и распластавшийся на дорожке пират, по-черному матерился в голос. Оба запястья в крови, что сводило, и без того, остервенело метавшихся кайкапов с ума.

Продолжая ругаться, Эрик дернул правую руку на себя и вырвал из пасти твари. Пасть он ей разодрал, как и себе руку, но кайкапа это не остановило. Лишь дернулся в воде на мгновенье в сторону, давясь остатком древка в глотке.

В это мгновенье Эрик вскочил, бросил бесполезный осколок дерева, сунул освободившуюся руку в воду с той стороны, где бесновалась первая тварь и снова схватил пацана за волосы. Потянул и выволок его вместе с не выпускавшим цепь кайкапом.

Дорожку прогибало и трясло в воде.

Эрик с размаху, с яростным криком, со всей дури, шарахнул тварь, державшую пацана за цепь, кулаком по голове. Послышался хруст дробящегося металла. Зубы перекусили цепь. Кайкап больше не шевелился и теряя сломанные зубы, умиротворенно опускался на дно.

Второй зубастый, дожевав копье, кинулся в их сторону.

Эрик, тяжело дыша, тянул пацана на лепесток:

— Вылезай!

Курти жадно, с хрипом дышал, мало что соображая, лез на дорожку. Видел только, что соперники, вытаращив на них глаза, бросились вперед. И удивляла мысль, что они с Шепелявым больше цепью не скованны. Он уже привык быть прикованным к этому здоровяку. Целую жизнь так прожил.

Он подтянулся из воды… и тут же ушел под воду обратно. Второй кайкап вцепился ему в спину.

«Это уже было!» — мелькнуло в голове. Но теперь еще и больно! Очень больно!!

Эрик, сквозь кровавую пелену видел, как пацан с зубастой тушей за плечами уходит под воду. Перекушенный конец цепи, позвякивая, убегал вслед за ними по мокрому дереву. Эрик грохнулся на дорожку и вцепился в последние звенья. Пацан полностью скрылся под водой.

До центральной площадки два шага! «Четверка» уже перед ней.

Эрик вскочил и кинулся по шатающимися под ногами мокрым доскам к центру, таща цепь за собой.

На площадку «чашечки» они с «четверкой» вступили одновременно.

Механизм не был предназначен для такого количества народа и уж тем более не был предназначен для трехсотфунтовой беснующейся твари, да еще и с мальчишкой на цепи. «Чашечка» крякнула, опустилась и «хлебнула» воды. Все трое «артистов» оказались в ней по колено.

Эрик наклонился и навесил цепь на пригнутую к дорожке перекладину.

— Я же говорил, что скоро сдохнете! — скуластый сжимал трезубец и скалился.

— Хорошо, что именно ты мне попался. Тебя не жалко, — улыбнулся в ответ Эрик.

Двое кайкапов, что преследовали пару «четыре», вплыли на образовавшееся над площадкой мелководье и заметались над дорожкой, задевая дно лапами и плавниками.

Цепь дергалась, возможно, пацан жив. Но, в любом случае скоро захлебнется. Кайкапы чувствовали это дергание, но оно было «уровнем» ниже, под площадкой и они не могли определить его источник.

Цепь замерла. Кайкапы тоже.

Жаль пацана.

Эрик с «четверкой» стояли друг напротив друга и боялись пошевелится. Скуластый медленно поднял копье и посмотрел на Эрика. Эрик понял, что будет дальше. Вчера он сам провернул этот трюк и этот малый его видел. Увернуться он не успеет, да еще и воду потревожит.

Скуластый метнул в него трезубец. Эрик схватил летящее копье. Ладонь обняла лезвие и будто взорвалась. Эрик вздрогнул. И от боли от толчка.

Кайкапы кинулись в его сторону.

Снова дернулась цепь! Жив?! Хотя может это зубастый рвет его на части.

Острые черты скуластого хищно, но и недоуменно исказились. Надо полагать, не ожидал такой выдержки от соперника. Его напарник жадно смотрел на руку Эрика.

Кровь наполняла кулак и лезвие в руках стало мокрым и липким. Струйка крови потекла по руке вниз. Крови?!! Нельзя! Если хоть капля упадет в воду рядом с ним… Осторожно поднял вторую руку, не дыша приложил лодочкой к кулаку. Лодочка начала наполнятся.

Кайкапы плавали перед ним, шевеля плавниками, не понимая, откуда только что шло движение и куда оно исчезло?

Эрик прижал ребро ладони к запястью сильнее, но вечно так продолжаться не могло. Тонкая струя перевалила через указательный палец и кривой ниткой направилась к локтю…

Эрик плеснул лужицей крови в лицо скуластому. Тот вздрогнул, зажмурился от красного и липкого, поднял руку к глазам. Кровь закапала рядом с ним и напарником. У скуластого глаза были зажмурены и он не успел увидеть, а напарник успел. И закричал. Крик захлебнулся в воде, куда его опрокинули зубастики.

Эрик отметил в голове, что первым движением кайкапов был поворот к нему, когда он шевельнулся в воде. И как хорошо, что эти твари такие забывчивые и увлечены только сиюминутным.

Он воткнул копье в дорожку, стремительно вернулся на несколько шагов назад, сорвал с поручня цепь и морщась от боли в разорванной ладони, потянул.

Мелодично застрекотало и над бассейном появился поручень. За победителем. За ним.

Эрик вытащил пацана. Так же. За цепь и волосы. Боялся, что вытащит его не полностью и обрадовался, когда почувствовал тяжесть груза. Целый. Оба там. И пацан и висевшая у него на спине тварь. Она даже сейчас, наполовину в воздухе продолжала дергать пацана. Пацан жадно, с хрипом задышал. Или закричал. Сколько он был под водой? Минуту? Две? Время в горячке боя летит незаметно. Тварь продолжала тянуть его в воду, и он судорожно хватался за дорожку.

Эрик сверху увидел, что, кайкап держит пацана только за одежду. То, что она оказалась парню большой, его спасло. Зубастый просто разодрал кожу на спине, оттуда и столько крови.

Дышать! Дышать!! Дышать!!! Курти был готов хлебнуть воды, только бы избавиться от черных пятен перед глазами и невыносимого желания вдохнуть. Пытался вспомнить, как они с ребятами купались в Елове летом за скалой со смешным названием — Нос Тролля. Кто сколько продержится. Но нарочито вызванное воспоминание не захотело остаться в сознании и сразу улетучилось, уступив место единственному, пульсирующему — «дышать!». Он уже не чувствовал боли, только то, как его тянут вниз. Цепь, державшая руку, зацепилась за что-то вверху, не давала твари утащить его дальше, но сильно врезалась в запястье. Но черт с ней с болью. Пусть будет боль, пусть хоть всегда будет, лишь бы ДЫШАТЬ!!!

Его опять схватили за волосы и вытащили наверх. Вдох!!! Над ним стоял Шепелявый с окровавленными руками. Схватил трезубец и с искаженной бешеной яростью физиономией занес над Курти.

Эрик ударил копьем кайкапа в голову. Центральное острие трезубца пробило лобовую кость, два боковых «наделись» на череп как корона. Кайкап последний раз дернулся, разжал челюсти и пошел на дно. Копье покачивалось до тех пор, пока не скрылось в воде. В который уже раз вытащил пацана на дорожку и бросил:

— Говорю же, вылезай!

Мальчишка дрожал. И не от холода. Глаза дикие. Пока к ним спускалась перекладина, не сводил этих диких глаз с оставшихся двух тварей, занятых телами соперников. Эрик за перекладину не хватался, а обнимая локтевыми сгибами, бросил:

— Не смотри. Всё. Закончилось.

Трибуны бушевали. Кто-то рукоплескал, с разных мест что-то вопили. Громкое и неразборчивое. Играл оркестр, но в общем шуме музыкантов было почти не слышно. Разноцветные лучи дрожали от налетевшего ветра. Цвета неровно менялись на стенах, суматошно сменяя друг друга.

Когда опустились на площадку, со стороны ближайшей трибуны послышалось:

— Эй, Бешеный!

Эрик замер.

— Да, ты! Психованный! Орать на нас сегодня не будешь?

Эрик, приобнял Курти и они молча ушли с арены. Только у выхода Эрик заговорил:

— Так как тебя все-таки зовут? А то «пацан», да «пацан».

— Курти, — почти беззвучно ответил ему паренек. — А тебя?

— Ты знаешь… Шепелявый, сойдет, — ответил Эрик.

Курти не настаивал.

— Странное имя. Курти. Это сокращение?

— Наверное. От Курт или Конрад, но меня всегда звали Курти.

В зале с накрытым столом их встретил Арман со стражниками. Ни победителей — пары «семь», ни рыжульки не было. Арман, как всегда, был приветлив:

— Великолепно! Вот это представление!! Молодцы!!! Знаете, меня тут недавно спрашивали, как нас, местных «цирковых» звали бы в обычном цирке. Так вот, вы парочка, были бы клоунами.

Ни Эрик, ни Курти не отвечали. Курти двинулся вперед, но подошел не к накрытому столу, а сел в углу и спрятав голову в колени, обхватил их руками.

Эрик двинулся следом, нацелившись на вино, но Арман, перехватил его за локоть.

— Прости парень. Не так быстро.

Эрик зло смотрел на него.

— Постарайся не обижаться, — вздохнул Арман, — но это уже не от меня зависит. Приказ, есть приказ. Тебя приказано выпороть. Я бы не стал, но кто ж знал, что ты выживешь.

— Этот парень, что? Только что убил двух таких зубастых тварей?!! — голос Лоренса был полон изумления.

— Ага! Причем одного из них голыми руками, — голос барона Петера айт Эрнстермирха выражал не столько изумление, сколько спортивный азарт. — У вас вот на это пленные идут?

— Далеко не всегда, как я уже говорил. Но бывает, — Бонифаций улыбался.

Князь и Бонифаций принимали гостей в Ложе. Бартаэль Веркопсмет опять склонился над тарелкой и на представление смотрел, жуя и сопя. Лоренс и София Нудзансенсы сидели у самого парапета. София несколько раз взвизгнула во время представления, но скорее ради приличия, особого интереса у нее оно не вызвало, и она украдкой оглядывалась на дверь. Барон Петер айт Эрнстермирх сидел как изваяние со скрещенными на груди руками и не шевелился в течение всего действа. Писарь Хэнк, сначала задвинутый в угол, за время игры сдвигался все ближе к перилам и под конец почти высунулся с балкона, с раскрытым ртом смотря на арену. Но высунулся у самого края и на нарушение субординации никто не реагировал.

— Интересно, наверное, чувствовать себя тем, кто решает, кому жить, а кому умереть? — спросил Лоренс.

— Нет. Давно уже привычно. К тому же решаем не мы. Случайность. Судьба, если хотите. Навыки самих артистов играют не последнюю роль, — пожал плечами Бонифаций.

— Артистов?!

— Мы их так называем. У нас все-таки не гладиаторские бои, а представления, приближенные к театральным.

— Оригинально, — откликнулся барон. — Но если для того, чтобы они не чувствовали себя рабами, то зря. Большинство из тех, кто становятся рабами, изначально шли к этому. Всю свою жизнь. Это к вашему замечанию о судьбе.

— Это как?

— Человек. Истинный человек, и я сейчас даже не о благородном происхождении, никогда рабом не станет. Все его существо этого не допустит. Извернется, но избежит такой судьбы. Не избежал — плохо изворачивался. Бог знает, что делает. И разделил людей не зря. И каждому дает испытание. Не прошел — подставляй шею под ярмо.

— Вот уж не подумал бы, что вы религиозны, — покачал головой Бонифаций.

— Религиозен?! Я?!! Нисколько. Называйте не богом, называйте природой вещей…

В ложу вошла Селестина и демонстративно не замечая увлеченного разговором барона, села рядом с мужем.

— …природой, игрой стихий, сущностью. Это слова. Природа расставит все по местам. И ваших «артистов» тоже.

Тарант слушал с интересом и спросил:

— Зачем же природе создавать таких людей?

— Что вас удивляет? Они для того и предназначены. Их жизни для того и начинались.

— Их жизни? Это не жизнь.

— Это их жизнь. И раб найдет в своем существовании приятные моменты. Не считайте меня беспринципным, я реалист.

— А я согласен с бароном, — вдруг оторвался от тарелок Бартаэль, — я много путешествую. Бывал и на юге, и на западе. Заплывал к таким дикарям, что вы об них и не слышали. Так вот. Я недаром человек торговый, людей насквозь вижу. И заприметил, чем проще ватага человечья, тем проще отношения промеж ними. Те, кто корни собирают, рыбачат, охотятся, те почти все меж собой равны. И чем больше люди разделяются по ремеслу, по делу любому, тем сильнее становится неравенство. Кто-то возвышается, кто-то продолжает в земле ковыряться. Бог, он ведь понимает, как ему свой мир строить. Поэтому признак цивилизации, как мой дохтур домашний говорит, — это разделение людей по своему делу. У этих людей, что там — он ткнул левой рукой в сторону арены, поддевая правой на вилку жареного перепела, — свое дело. А разделение, равным быть не может.

— И кто решает, кому кем быть? — с любопытством спросил Тарант.

— Судьба и решает. Судьба, бог, природа, что там еще барон говорил. В общем я согласен с ним. — Бартаэль вернулся к перепелам.

В Ложу вошел Арман. Его встретили аплодисментами. Лоренс произнес:

— Знаете, при всей моей нелюбви к фраккам, однажды в Жюроне, это в Кальсгау, я видел представление Фраккарского королевского театра на выезде. Произношение у актеров, конечно, было жутким. Они тщательно выделяют и рычат каждую согласную в слове, но, если не обращать на это внимания, то скажу честно, — они давали интереснейшую пьесу.

Все это помощник бургомистра Эсселдейка говорил увлечено и со знанием дела:

— Они ставили «Верную пастушку». Пьеса интригующая, о чувствах, о боли и сладости любви. Вам Ваша Светлость, — Лоренс обратился к Селестине, — наверняка бы понравилось. Кроме прочего, актеры играли настолько убедительно, что в зале даже мужчины слезу пустили. Так вот. К чему я все это? До этого вечера, я считал тот спектакль лучшим представлением, что мне довелось увидеть. Сегодня я переменил это мнение. Браво Арман!

Все снова похлопали.

Арман поднял руки.

— Благодарю, но я не заслуживаю таких добрых слов. Это больше заслуга Фабриса, чем моя. А уж тем паче, без маэстро Йохана, это и вовсе было бы невозможным. — Он покачал головой, — знаете, я все время это говорю.

— Арман, вы скромны, — сказала София Нудзансенс, и прижалась к мужу.

— Действительно, здорово придумано, — барон Петер присоединился к общим восторгам. И действительно лучше всяких пьес. Здесь все настоящее. И эмоции живые. Вот это будут смотреть все! Хэнк, — барон повысил голос, — тебе не страшно было?

Хэнк, с раскрытым ртом глядевший на арену, обернулся и ответил:

— Страшно. Но интересно.

— Вот видите, — барон был настроен благодушно, — нравится даже простолюдину. Такие или почти такие представления есть во всех провинциях. Чернь вообще любит, когда много крови. Но вы довели простецкое зрелище до совершенства! Меня заносило пару раз и не в такие дыры, и чего только не видел, но вот это было великолепно. Примите мои комплименты!

В Ложе стало тихо. Барон, понимая, что это как-то связано с его словами изогнул бровь, в легком недоумении.

— Знаете, — сказал Арман, — мне не понравился ваш комплимент.

— Отчего же? — барон был так изумлен, что даже не нахмурился на очевидно вызывающий тон.

— Не говорите, что я еще и объяснять должен, — Арман говорил подчеркнуто спокойно. За сегодня, это уже не первое ваше высказывание подобного рода, но клянусь последнее. Просто извинитесь.

— Извиняться?! Я?!! Перед тобой?!!! Да ты с ума сошел, щенок!!!

— Вот теперь мне ваши извинения уже не нужны, — покачал головой смотритель Цирка.

— Так, господа, прошу вас, успокойтесь, — Лоренс привстал, не отпуская руку жены, которая, прикрыв рот ладошкой, с испугом наблюдала за происходящим, — Ваша Светлость, — он повернулся к князю, — остановите это.

— Они оба взрослые. Оба знают, что делают, — Тарант отставил кубок в сторону. Да и не повлияю я на них никак. Я в людях разбираюсь. Эти двое такой спор могут решить только одним способом. К тому же, мне тоже не понравился… комплимент.

— Утром, вам удобно будет объясниться со мной? — вежливо поинтересовался Арман у барона.

— Утром?! А чего ждать-то? — Петер айт Эрнстермирх был не на шутку зол.

— Обычно так принято, на свежую голову. Тем более вы пили, но если вам угодно, то можно и сейчас. Не имею возражений.

— Ты обо мне не беспокойся. Мне это не помешает. Не по чину ты обходителен! Спасибо скажи, что я не прирезал тебя на месте, а даю возможность умереть с оружием в руках. Грубого холопа обычно учат на месте. Ты мне не ровня!

— Вежливость не ваша черта, это очевидно, — вздохнул Арман, — но уточню, что я не «холоп», как вы выразились, а баннерет.

— Да вы все тут баннереты, в кого не плюнь.

— Барон, прекратите, вас заносит! — Лоренсу вся эта ситуация не нравилась.

— Вот убью его и прекращу. Драться немедленно!

— Темно уже в город ехать, да и за базиликой Генриге сейчас месса будет, а такие пикники наши ухорезы обычно там проводят — осторожно подал голос Бонифаций.

— Не надо в город, — сказала княгиня, — места полно.

— А где?

— Вот Арена, бассейн убрали уже.

— Зрители?

— Зрителей почти не осталось, — подхватил идею жены князь, — а те, что не успели разойтись, оценят еще одно бесплатное представление. И темнота не помеха. Чего-чего, а уж света будет много.

Тарант выходил последним. Пальцем подозвал крейклинга дежурившего у входа.

— Лекаря моего позови, пусть поторопится. Объясни ситуацию. Чтоб все захватил с собой.

— Никак это на сделку не повлияет, уверяю вас, независимо от исхода поединка. Личное, это личное, а дело есть дело. — Бонифаций успокаивал Лоренса.

— Это плохо кончится для вашего бойца, — вздохнул представитель мэрии и Высшего земельного суда Эсселдейка, — вы не понимаете, с кем ему придется драться.

— Отчего же, — пожал плечами Бонифаций, — понимаю.

Они стояли на арене у барельефа, на котором огромный конь с рыбьим хвостом мчался сквозь волны с прекрасной девой на спине. Несколько зрителей и правда не успели уйти и теперь с интересом смотрели на разворачивающееся под ними зрелище. Что именно сейчас произойдет, было видно по приготовлениям. Выгонять зевак князь запретил. Оставшиеся кучковались на втором ярусе, значит, принадлежали к сословию богатых горожан. Портить с ними отношения Тарант не хотел. Да и беды не видел. Пусть смотрят.

На трибунах, друг напротив друга, загорелись две чаши. За ними щелкал механизм и усатый крейклинг в берете, с громогласными матами давал указания ливрейной прислуге, ставить свет так, чтобы он освещал центр арены, но не бил в глаза «господам, которые пыряться будут».

Барон снял жакет со стоячим воротником и рукавами с разрезами и оставшись в одном трико стал не спеша разминать кисти. Петеру айт Эрнстермирху было около сорока, но живота не было. Сам худощав, костист и как будто обвязан канатами мышц. Полуторный меч в ножнах держал в руках Хэнк и нервно поглядывал на мокрые пятна на песке, которым был покрыт пол арены.

Арман также скинул пурпуэн и рубаху и пошлепал себя по обтянутым трико бедрам. Несмотря на то, что был моложе, мускулистым не казался. Скорее плотным и округлым, хоть и не толстым.

— Интересно, в случае победы, я смогу забрать этот золотой значок на красном банте, что у вас на плече?

— Щенок болтливый. Ты лучше надейся, что увечьем отделаешься, а не сдохнешь здесь и сейчас. Но обещать не могу.

Арман хищно улыбнулся в ответ.

— Ничего, зато я постараюсь сохранить вам жизнь. Честно. Я не хочу, чтобы Баэмунд считали негостеприимным княжеством. Заодно и меч мой разглядите, как того желали. Так, что насчет значка?

— Если останешься в живых, я тебе его лично в руку положу. В твою отрубленную руку.

Остальные стояли в стороне. В наступившей полутьме, казались тенями-статистами, рядом с которыми в кругу света разворачивалось основное представление.

— А почему не в полном доспехе? — спросил Бартаэль. Он единственный, кто относился к происходящему без эмоций и даже с интересом.

— Барон сам захотел драться сразу, — ответил Бонифаций, а где этот доспех сейчас? У Армана, подозреваю его и вовсе нет. А что, у барона доспех с собой?

— Да, это я не подумал, — признал купец. — Доспех у него с собой, но на корабле остался. Да это и не важно. Но тогда у вашего парня надежды выжить еще меньше.

— Скажите, — с интересом спросил Бонифаций, — а возможность победы Армана, вы исключаете полностью?

— Полностью, — кивнул купец. — Я знаю Петера. Знаю, как он бьется. Простите, я в этом уверен. Он этот значок на плече не зря носит. У него на счету не одна победа и в дуэлях, и на турнире. В Эсселдейке ему запретили бы драться, так как понятно, чем закончится поединок. К тому же лично был свидетелем, как барон рубился с фраккарцами во время вылазки у ворот. Я со стены смотрел и видел, как коня под ним убили залпом из аркебуз. И он тогда потерял нескольких товарищей. А уж после того, как наемные стрелки из Пикарро дали залп, из-за их спин выскочили франшбургские гвардейцы с пиками и мечами. Лучшая пехота Севера, к слову. Конная атака барона захлебнулась из-за аркебузиров, их мы не ожидали. Просчет наш. А кнехты городские, что за кавалерией барона шли, не подтянулись еще. Петер вылез из-под коня и один почти полминуты дрался у барбакана. Мало того, что сдержал гвардейцев, так еще и убил двоих. Я так думаю, если бы наши алебардщики не увидели, как отчаянно он бьется, то отступили бы после того залпа. А вот на язык он не сдержан, да. Но это не со злобы. Он просто такой… — Бартаэль, покрутил рукой в воздухе, — несдержанный. Он даже не понимает, что людей обижает.

— А вы как считаете херр Нудзансенс? — спросил Бонифаций, стоявшего недалеко главу делегации Эсселдейка.

Лоренс стоял с потерянным видом. Расстроенным настолько, что не замечал взглядов, какими его супруга одаривала раздетого Армана. «Я что один это вижу?», — подумалось Бонифацию, но затем он отогнал эту мысль, как несвоевременную.

— Я считаю, что все это ошибка и совершенно не нужно, — ответил Лоренс.

— Нет, я про то, кто, по-вашему, победит?

— Победит барон, простите, — и тут же начал оправдываться, — я это без злорадства говорю, просто констатирую.

— Тогда я задам вам еще один вопрос, хотя он может показаться вам странным, но все же выслушайте.

К ним подошла Селестина.

— Как вы относитесь к той теории, — начал Бонифаций, — что человек себе не принадлежит?

Супруги Нудзансенс с изумлением воззрились на него.

— Я о том, что только как раз перед тем, как началась эта история, — Бонифаций кивнул в сторону дуэлянтов, — барон обсуждал, что есть люди, а есть те, кто выполняет их указания.

— Зачем сейчас говорить об этом?!

— Вот и мне интересно, — сказал Тарант.

— Ладно, попробую по-другому. Раз вы так уверены в победе Петера, то я могу предложить вам пари?

— Вы умеете заинтриговать. Сколько событий для одного вечера! — ответил Лоренс.

— Скорее уж дня. Мы вас еще и требушетом удивили.

— Так что за пари?

— Это же цирк, здесь принято играть. Сыграем на человека? На того, на кого укажу? Тем более вы уверены в победе.

Капитан-командор Баэмунда, стоял в двух шагах от дуэлянтов. В стороне, но между ними. В голове прочно засела мысль, как удачно, что он сегодня в новом мундире, который портной сшил ему месяц назад, но все не было возможности надеть. Отличный мужской повод. Командующий стражей человек суровый, прошедший не один десяток морских рейдов, отличался строгостью во всем. Даже разговаривал хриплым голосом, чеканя каждое слово. Но любил красивую одежду. И сейчас думал не о предстоящем судействе в поединке, а о том, как замечательно смотрится в новом красно-голубом с золотом камзоле и как лихо заломлен берет с пером на голове.

— Думаю, я знаю ответ, но обязан спросить. Готовы ли вы примирится друг с другом?

— Барон наговорил слишком многое, чтобы его извинения можно было принять.

— Ты все еще об извинениях?! Ты умрешь, сейчас. Ты это понимаешь?! — барон сплюнул — да командуйте уже, черт вас дери!

Не дожидаясь ответа, повернулся к Хэнку, вытащил двуручный меч из ножен, что писарь держал в руках и поднял его к лицу, так, что гарда прижалась к уху, а острие уставилось в лицо Арману. Сам Арман держал меч в опущенных руках перед собой.

— И стойка для тебя подходящая, — сказал барон. — Глупец.

Капитан-командор пригладил усы и дал сигнал.

Барон сделал молниеносный выпад и ткнул мечом вперед. Арман отвел меч вправо и вниз, но барон продолжил это движение и ударил снизу. Когда Арман отвел и этот удар, барон продолжая удерживать меч на уровне лица, повернул кисть и нанес рубящий удар, целясь Арману в висок. Арман пригнулся и шагнув вперед, атаковал сам, метя в грудь. Барон сделал шаг назад и вбок, пропуская клинок. Но движение завершить не успел, и на груди появилась красная полоса.

Все происходило стремительно и за время одного вдоха, противники скрестили мечи несколько раз. Петер, не обратив внимания на кровь на груди, сделал быстрый шаг назад, отбил еще один колющий удар, тут же шагнул навстречу Арману и размашисто из-за головы нанес мощнейший удар сверху вниз. Арман качнулся в сторону, пропустил удар в дюйме от плеча и вновь попытался уколоть. Но остановил движение, понимая, что не успеет и был вынужден пригнуться, так как такой же размашистый, но оттого не менее быстрый удар пролетел у него над головой.

Тот, кто наблюдал со стороны, именно сейчас мог понять, почему на значке братства Святого Мартина вместе с пардусом изображено гусиное перо. Четырехфунтовым эспадоном барон вращал как тросточкой, не замечая веса. Легко, плавно и очень быстро. Как писарь перышком. Арман был вынужден только защищаться. Петер айт Эрнстермирх, казалось, танцевал или делал привычную работу. Каждое движение было отточенным, одновременно изысканным и небрежным. Меч не замирал ни на секунду. После каждого удара барон точно знал, куда наносить новый. Удары были рубящие, уколол барон лишь в самом начале поединка, когда целился в лицо.

Арман больше не пытался контратаковать, только ритмично шагал назад и в стороны. Вольт, блок, вольт, блок, вольт. Не провел ни одного финта, понимая бесполезность усилий.

Уставать барон не собирался. Скоростная атака рано или поздно достала бы Армана, а любое ранение от того заточенного лома, что был в руках Петера айт Эрнстермирха, означало бы смерть или увечье, несовместимое с продолжением боя.

В какой-то момент Арман отпрыгнул, не дожидаясь нового удара, и барон был вынужден на полсекунды приостановить атаку, чтобы сделать догоняющий шаг. Эспадон держал на вытянутых локтях перед собой.

В эти полсекунды Арман шагнул навстречу, поднял свой тонкий меч, провел смещение, уведя клинок эспадона с линии атаки и вместо того, чтобы уклонится от последующего удара, сделал еще один шаг вперед, провел круговое расцепление и нанес удар в плечо. Барон шагнул назад и Арман лишь задел его. Петер закрутил двуручником тонкий меч Армана, вернулся на позицию. Клинки скрестились точно над гардами и барон, отпустив левой рукой меч, захватил локоть Армана и навалившись на него всем телом, пригнул соперника спиной к земле. Еще мгновение и последний удар завершит жизнь баннерета…

Арман упал сам, превратив падение в бросок. Барон, не привычный к такой технике, пролетел над ним, но удержался на ногах и мгновенно развернулся. Арман вскочил. Далеко они разойтись не успели, места для размаха не было, и барон схватил второй рукой свой эспадон за лезвие и держа оружие как палку, всей шириной меча толкнул противника.

Так раздраженно пихают дверь перед собой.

Арман вынуждено схватил похожим образом свой меч, поднял. Клинки со стуком скрестились.

Барон, держа меч в том же положении, ударил Армана черенком меча по носу. София и Селестина дружно взвизгнули. Арман отпрыгнул. С носа капало.

Барон бросился в атаку, метя баннерету в висок.

Арман пригнулся, шагнул навстречу, схватил левой рукой руку с мечом, который только что пролетел над его головой, подбил сопернику ногу, а когда тот упал на одно колено, попытался проткнуть Петера своим тонким мечом сверху.

Барон локтем ударил его в лицо, а когда Арман отшатнулся, из полуприседа, как косец по траве, провел мечом по арене, высекая искры из камня.

Удар должен был отрубить Арману ноги, но тот прыгнул вперед, кувыркнулся и вскочив, повернулся к противнику.

Барон тоже вскочил на ноги принял позицию известную, как Хвост. Меч отведен назад. Вниз и вправо. Выпад Армана он размашисто отбил и порывистым возвратным движением нанес страшный косой удар сверху вниз. Увернутся, находящийся в полуприседе Арман не успевал, и это было понятно всем. В том числе и самому Арману.

Смотритель цирка стремительно повернулся на одном месте и закинул свой тонкий меч себе за спину. Лезвие встретило удар эспадона плашмя, но зрители отчетливо видели, как прогнулся металл. Несмотря на то, что Арман парировал удар, очевидно, что получил сильнейший удар по спине.

Тем не менее, он мгновенно поднялся и разворачиваясь закрутил эспадон, резко дернув кистью вырвал меч из рук Петера айт Эрнстермирха. Красавец эспадон полетел в сторону, а тонкий меч Армана замер у горла барона.

Эспадон тяжело звякнул за пределами светлого круга и в воцарившейся тишине это был единственный звук на Арене.

Барон стоял в нелепой позе, с поднятыми руками и скрюченными пальцами, в которых только что было оружие. Тяжело, но осторожно дыша, скосив глаза, смотрел на клинок у своего горла.

Арман говорил звонко, спокойно, но гнусавя из-за разбитого носа:

— Я хотел бы многое вам сказать про вежливость, про сдержанность, про недопустимость злоупотребления гостеприимством и про то, что мужчина должен быть мужчиной не только потому, что у него меч на боку. Сила мужчины не в этом. Но по опыту общения знаю, что это не произведет на вас нужного эффекта. Я, тоже, как и его Высочество, князь Тарант разбираюсь в людях.

Арман опустил меч.

— Поэтому ограничусь комплиментом. Я воистину получил удовольствие. До этого момента, я считал, что все ваше братство — это сборище павлинов со значками. Благодарю вас, что развеяли мое мнение о фехтмейстерах Святого Мартина. Вы замечательный боец. К тому же помогли мне реализовать мою давнюю мечту.

Барон смотрел на него набычившись, с налитыми кровью глазами и с ненавистью дышал.

— И какую же мечту помог вам реализовать господин барон? — спросила София. Глаза ее горели.

— Я давно хотел сразиться с достойным членом Братства. Не со спесивцем, а именно бойцом. Но искать ссоры не в моем характере. Барон мне невольно помог.

Петер айт Эрнстермирх резко повернулся на одном месте и двинулся в сторону.

— Барон, — мягко позвал его Арман.

Тот яростно обернулся.

— Значок, — напомнил смотритель Цирка.

Барон играл желваками и бешено буравил Армана взглядом. Подошел к своей сложенной одежде, рванул оттуда значок и швырнул его Арману.

Тот ловко поймал.

— Не совсем положили в руку, как обещали, но, в целом это неважно.

Барон молча вышел из светлого круга.

— Теперь у меня осталась только одна мечта, — вздохнул Арман, вкладывая меч в ножны и разглядывая значок.

— Какая же?! — спросила София, стреляя глазами. Она, может быть и не хотела бы флиртовать с баннеретом, но ничего не могла с собой поделать. И замечали это все. Пожалуй, кроме ее мужа. Он стоял с растерянным видом, но по всему, не из-за поведения жены.

— Мне бы с Эриком сразится.

— С каким Эриком?

— Эрик Бешеный. Пират. Знаменитый боец. Много слышал. Но вот судьба нас вряд ли сведет. То ли погиб, а если жив, то неизвестно где и сюда вряд ли его занесет. По роду своей деятельности, вряд ли он представляется всем подряд. Но если увижу бойца, перебрасывающего вращающийся меч за спиной, то буду знать, что судьба дала мне шанс — Арман выгнул спину, — а моя болит. И завтра еще хуже будет. Вот что врать, если спросят, почему у меня рана на спине? Позорище. Скорее бы зажило.

— А зачем вращать меч за спиной и перебрасывать его?

— Да незачем. Практической пользы от этого никакой. Гонор это пиратский. Но это показатель владения клинком. По рассказам очевидцев, он делает это на невероятно высокой скорости. Трюк сложный и повторить его трудно. Мне вот пока не удалось.

— Хэнк, — позвал вдруг Лоренс писаря. Тот не слышал, таращась в темноту.

— Хэнк! — позвал Лоренс громче.

— Да, херр Нудзансенс.

— Хэнк, ты остаешься в этом городе.

Хэнк перевел на него взгляд и удивленно переспросил:

— Что?!

— Ты будешь жить в Баэмунде. Все указания тебе будет давать херр Бонифаций айт Досандо. Теперь он твой новый… Лоренс запнулся. — Новый хозяин.

— Но я не раб! Я свободный человек.

— Ты писарь и работаешь на того, кто тебе платит. Я тебе больше платить не могу. Херр айт Досандо может и будет. Хорошо, ты не раб, извини, — Лоренс скривился, — и у тебя не новый хозяин, а новый работодатель.

— Но почему?!

— Потому что люди себе не принадлежат Хэнк и у каждого свое предназначение.

— Я не понимаю.

— А вот это к лучшему. Иногда лучше просто принять. Понимание только сделает хуже.

— Но я не хочу здесь оставаться!

— Я ничем не могу тебе помочь. Еще раз прости, но я не пущу тебя на корабль. Да и отсюда тебя уже не выпустят.

— Я буду жаловаться!

— Кому?

— В гильдию писцов!

— Насколько я знаю, здесь ее нет, а если бы и была, то это не вольный город и все решает князь. Любые гильдии и их решения на втором месте. А до гильдии Эсселдейка тебе не добраться. Да и ее решения никак не повлияли бы на ситуацию. Теперь Баэмунд твой дом.

— У меня скоро свадьба!

— Как видишь, нет.

— Да что случилось-то?!!

— Ты талантлив. И ты интересен людям. Поверь это лучше, чем быть пустым местом и быть никому не нужным.

— Я не понимаю!

— Как я уже сказал, это к лучшему. Удачи тебе Хэнк. Это красивый развивающийся город. Думаю, ты приживешься и найдешь применение своим талантам.

— За что вы так со мной?!

— Это не наказание. Это не мой выбор, просто так вышло.

Лоренс говорил громко, почти кричал. Хэнк стоял потерянный и не знал, что еще сказать. Потом снова уставился в темноту.

Бартаэль стоявший рядом и с сочувствием смотревший, проследил за взглядом.

— А это что? Тот парень, который зубастых тварей убил?

— Где?

— Да вон же. С мечом барона в руках.

Глава 10

Вот черта с два они бы его скрутили если бы он не устал так на арене. Усталость, да еще и неожиданность, с которой на него налетели стражники с идиотским названием «крейклинги», не позволили ему ни сопротивляться, ни ругнутся нормально. В рот запихали тряпку. Со стола и даже чистую. Увидел удивленный и сочувствующий взгляд паренька. Как его? Курти.

Нагадил крейклингам тем, что отказался идти. Полосатым стражникам пришлось его тащить под руки. Эрик волочил ноги по каменному полу и грозно мычал в тряпку. Пару раз его ударили по ногам, чтобы заставить шагать, но он стерпел, зная, что когда младшим по чину даны срочные приказы, то все делается второпях и без энтузиазма, поэтому долго пинать не будут. Так и вышло. Его протащили по бесконечным коридорам вниз, бросили на скамейку и содрали остатки рубахи со спины. Руки связали под скамейкой, голову пригнули к полу, чтоб не дергался, а на ноги кто-то сел, ловко схватив за щиколотки. Еще несколько минут чего-то ждали. Или кого-то.

Было уже совсем темно и в освещенном факелами помещении отчетливо выделялся темный просвет открытой двери. В нем появлялись ноги в полосатых штанах то входившие, то выходившие. Эрик узнал песок. Дверь выходила на арену. Потом очередная пара ног появилась в проеме, да там и осталась. Запахло жареным и затрещало.

— Ты где каштаны взял?

— Разносчик-офеня с трибун по дешевка отдал. У него осталась после игры.

— Дешевкè. Осталòсь. Что за произношение у тебя? И что за офеня?

— Чего?

— Ты как с островов своих приплыл, так разговаривать и не научился. Не офеня, а педдлер.

— Не ты меня учить. А шлова я лучшей тебя знаю.

— И так не понять ничего, а ты еще и жуешь. Заплечный мастер где? Где Йорген?

— А я знаю?

— Что там у них происходит? Прожекторы опять включили.

— Не знаю.

— А чего Натан по арене носится?

— Я как минуту назад не знал, так и сейчас не знаю.

— Пойду сам посмотрю.

— И то дело. Ходи.

Опять затрещало и зачавкало. Эрик попытался поднять голову, невольно заинтересовавшись, где шляется его будущий истязатель, но его «макнули» обратно.

Снаружи послышался топот. В проеме опять появились ноги. Точнее не появились, а ворвались.

— Сейчас бой будет!

— Какой бой? — судя по направлению звука, спрашивал тот, кто держал Эрика за ноги.

— Арман с приезжим хлыщем драться будут. На арене.

— Ого! Из-за чего?

— Да кто его знает? Но все серьезно.

— Поглядим?

— А с этим что делать? — спросили над головой Эрика.

— Что значит «что делать?». Сказали же — пороть.

— Так Йоргена нет. И теперь понятно почему. Наверняка драку смотреть будет. Он такое не пропустит.

— Да пусть пока здесь побудет.

— Один?

— Почему один? Вы с ним останетесь.

С ног послышался возглас — «Ага!», а над головой добавили — «Щас!»

— Вы смотреть пойдете, а мы терпилу держать?!

— Привяжите покрепче.

— К скамейке что ли? Ты его на арене видел? Скамейкой такого не удержишь.

Треск и чавканье прервались, и любитель жареных каштанов произнес:

— А нельзя его оставать. Херр Нилс приказал Арману его выпороть. Если не быть порка, то пороть будут нас.

— Черт. А ведь точно. Фабрис в этом отношении дотошный. И проверит.

— Так все равно Йоргена нет. Он на трибунах где-то. Очень драки любит. И кровь. Поэтому в заплечники и пошел.

— Чего наговариваешь?!

— Наговариваю?! Он ни одного выступления не пропускает! Но это ладно. Я сам кое-что видел. Когда наши малагарцев пленных притащили, один из них больным оказался. Подумали, таэльская лихорадка. Так чтобы он других не заразил, решили кончить его. Знаешь, кто вызвался добровольцем на это дело?

- Так это работа его.

— Не его. Он же не палач. И говорю же, он добровольно вызвался. Взял зубило и молоток. Даже заразиться не побоялся. И делал все не спеша, растягивая удовольствие. Да! Удовольствие. Ты бы его лицо при этом видел! Любит кровь. И пока бой не закончится — сюда не придет.

— Так его же Натан потом за это взгреет.

— Он или тупой и не понимает этого или надеется отбрехаться. Скажет, что не знал о приказе. А может и правда не знал. Я его не видел в зале. Что я тебе объясняю? Сам видишь — здесь его нет.

— Да, но мы приказ слышали. И отвертеться не получится. Надо выпороть. Кто хочет?

— Никто не хочет. Все хотят посмотреть, как Арман пижона заморского проткнет.

Эрику хотелось обругать всех и каждого в комнате, но из-за тряпки только промычал.

— Гвидо, может ты?

— Я Гуидо — ответивший продолжал жевать. — Нет, не хочу.

— Давай я.

Кто-то гулкий вызвался из глубины зала.

Крейклингов осталось трое. Двое держали, третий бил.

Больно. Доброволец бил по спине изо всех сил, с размахом. Неумело, но старательно. Толстый прут из лозняка был вымочен в соленой воде и после пятого удара будто обжигал ставшей очень чувствительной кожу. Эрик сжал зубы, с ненавистью глядя в пол. Спустя какое-то время кто-то спросил:

— А сколько ударов уже?

— Не знаю, — ответил бивший, — я не считал. — Он замер с занесенной рукой.

Эрик знал, что было двадцать семь ударов, но говорить об этом не хотел, да и не мог.

— А сколько надо?

— Я не знаю.

— Да ладно, мне не трудно, не устал совсем.

Вот гаденыш!

— А не убьем его? Приказ-то другой был.

— Звон слышишь?

— Какой звон?

— Снаружи. Твои удары заглушали. А теперь слышно.

— Дерутся еще.

— А вот интересно…

Эрика снова хлестнули.

— Да подожди, прослушаем все!

— Ничего, потом расскажут. Да и что ты по звукам поймешь?

— Подожди, я посмотрю.

За волосы голову Эрика задрали вверх. Эрик яростно уставился на стражника.

— Ого! Злобы сколько. Да нет. Его можно лупить еще долго.

— Тогда я продолжу.

Прут со свистом взметнулся в воздух. Эрик сжал зубы. Но вместо удара услышал только тяжелый звон у входа.

— Это что такое?

Все замерли, прислушиваясь. Больше никаких звуков не было. Хотя нет, кто-то говорил вдалеке.

Дверь резко распахнулась. Да так, что державший Эрика за волосы, вздрогнул.

— Всё, спекся наш гость! — вернулись остальные стражники.

— Всё? Готов?!

— Да нет, ты ж знаешь нашего зазнайку. В живых его оставил, еще и в лицо посмеялся.

— Выпендрежник Арман, но рубиться умеет.

— С этим что?

— Порем.

— Сколько?

— Да как-то не считали. Но он крепкий, Жюст говорит, еще долго можно.

— Ну, вы даете! Кто ж так делает?! Не так надо!

— А как?! Йоргена нет. Только он знает.

— Спину покажите.

К Эрику подошли.

— Да вы спятили!!! Его выпороть приказали, а не покалечить!

Эрика отпустили и развязали. Попробовал встать, вскочить, но не смог. Только дернулся. Спину не чувствовал. То есть сзади что-то было, страшно болевшее, мокрое и чувствительное к малейшему дуновению, но это не могло быть спиной.

Его грубо подняли. Эрик почувствовал, что помимо разодранных рук и спины у него теперь еще и задеревеневшее тело. Сделал несколько шагов, стараясь выглядеть если не грозно, то хотя бы не нелепо.

— Гвидо, Удо отведите его в камеру. Чтоб в потемках не ходить, через арену давайте, там сейчас светло.

Эрика толкнули в плечо к выходу. Краем глаза отметил, что стражники, хоть и не слишком его опасались, оружие держали наготове. Как же он их ненавидел!!!

Они вышли наружу.

— Ага, здесь светло, а внутри, как внутрь войдем, коридоры без факелов. — Эрика хлопнули по плечу, — стой, я огонь возьму.

Недалеко Эрик увидел группу богато одетых людей и тут же обо что-то споткнулся. Опустив голову, увидел двуручный меч. Первая мысль была о том, что теперь понятно, что грохнулось об дверь, а вторая мысль, не успев оформится, толкнула к действию. Скорее бессознательно, чем по умыслу нагнулся и поднял эспадон.

— Да, точно. Это он. А это не опасно? — Лоренс пытался перевести разговор на новую тему. На Хэнка смотреть избегал.

Одевавшийся Арман, повернул голову, увидел Шепелявого с мечом и рукой остановил схватившегося за фламберг капитан-командора. Продолжая застегивать куртку, подошел к невольнику и с любопытством спросил:

— Отличный меч, должен сказать. Он теперь мой, поэтому хотел бы тебя спросить, — как он в руке?

Шепелявый пошевелил пальцами и сжал рукоять.

— Я вижу, как ты его держишь и могу с уверенностью сказать, что тебе уже доводилось держать такие железки в руке. У меня глаз наметанный. Те, кто впервые берут в руки клинок, или ни разу не использовали его в бою, всегда держат его несколько торжественно и неуклюже. Мелочь, но видна сразу. У тебя хват привычный. Так как? — Арман поправил рукава и небрежно положил руку на меч на своем поясе.

Герой дня молчал, но кисть мелко дернулась.

— Тебе придется решать, что делать дальше, — вздохнул Арман. — И скажи, наконец, что-нибудь.

Шепелявый прежде смотревший как бы сквозь смотрителя, сосредоточил взгляд на нем.

— Спина побаливает, — какой голос скрипучий.

— Не поверишь! У меня тоже! Но по разным причинам. У тебя, потому что выпороли, — Арман объяснил, как малолетке. — Но это, уверяю мелочь по сравнению с тем, что может случиться с тобой позже.

— И что же?

— Зависит от того, что ты собираешься делать дальше. Я сегодня уже подрался. И соперник был именно с этим мечом. — Арман выкинул вперед руку. Эрик чуть повернул голову и увидел, что смотритель цирка остановил конвоиров, собиравшихся бросится на него со спины. Они стояли у выхода чуть растерянные и сжимавшие в руках годендаги и факелы. — Поэтому мне интересно, зачем ты взял мой меч?

Шепелявый посмотрел на эспадон в руке, потом вернул взгляд на Армана.

Тот выжидающе смотрел в ответ, небрежно держа руку на эфесе.

— Даже не знаю. Вижу, валяется вещь и неплохая. Рука и схватилась.

И поднял меч.

Арман не шевелился, только сжал эфес покрепче.

Шепелявый протянул ему эспадон рукояткой вперед.

— У меня сегодня хорошее настроение, — Арман принял меч, — поэтому оставим все как есть. К тому же свое ты уже получил сегодня.

— Да. Несколько раз, — Шепелявый криво ухмыльнулся. — А настроение почему хорошее?

— Мечту исполнил. Теперь всего одна осталась.

— И какая?

— Ох и дерзок ты. Неважно. Еще есть человек с кем бы я хотел подраться. Но не уверен, что имя Эрик Бешеный, тебе что-то скажет.

Шепелявый уставился на него. Арман взвешивая эспадон барона в руках, не заметил этого взгляда и продолжил:

— Отнесись к наказанию, не как к предупреждению, а как снятию напряжения. Ты сейчас снял злость с Фабриса. И видимо плохо меня слушал в начале всего этого. Когда вас только привели, я ведь рассказывал и про Карела и про Джуса. Они оба остались здесь на новый сезон только потому, что хамили тем, кому хамить нельзя.

— А тебе можно?

— Нет, мне тоже нельзя, хоть я и терпеливый. Но я, если ты продолжишь в том же духе, тебя проткну. А вот они оставят на следующий сезон, если выживешь. И поверь — это хуже. Посмотри в глаза Карелу и поймешь.

— Всех бы вас поубивать, — нараспев вздохнул Шепелявый.

— Вот-вот. И продолжай мечтать. Это помогает смириться с действительностью. А пока радуйся, что легко отделался. Увести.

Крейклинги подскочили сзади и невольника толкнули в спину. Тот втянул воздух сквозь зубы, стараясь сдержать стон.

— Так как меч-то? — крикнул ему в спину Арман.

— Тяжеловат.

Первое потрясение прошло. От накрытого стола шел невыносимо вкусный запах и Курти выбрался из своего укрытия в углу. Набил рот свиными ножками, шкварками с грибами и луком, косился на запеченную утку. Еды было много, хотя у той же утки не хватало ноги и крыла. Первыми пировали победители, пара номер «семь». Впрочем, больше они, наверное, не пара. Конкурс закончился.

«Конкурс». Дурацкое слово. И вряд ли та «пара» станет друзьями. Интересно, а они с Шепелявым, теперь будут и на других конкурсах вместе выступать? Раз их «клоунами» обозвали. Подумал и расстроился. Если все конкурсы такие, то шансов выжить почти нет. А ведь это всего второй день. Хотя если и выживать, то только с этим парнем. Как его зовут по-настоящему, интересно? И как же ему сейчас досадно? Выжить после такой мясорубки, спасти его, Курти, а потом быть выпоротым. Курти покосился на стражника. Тот был один и скучающе глядел на Курти, облокотившись на алебарду.

Вошел Арман как всегда стремительно. Огляделся, остановил взгляд на Курти, собирался выйти в другую дверь, но вбежал еще один крейклинг и запыхавшись сбивчиво выпалил.

— Херр Пикард!

— Просто Арман. Сто раз говорил. Не люблю официальность.

— Так точно. Арман. Там это… барон.

— Что с ним?

— Сначала танцевал в купольном зале, потом около колоны упал.

— Как это? Я не понял.

— Так он пьяный. В стельку. Вообще без сознания.

Арман озадачено смотрел на стражника.

— Когда успел-то?!! Я полчаса назад с ним дрался.

Крейклинг развел руками. Арман хмыкнул.

— М-да. Расстроился видать. Надо будет ему утром меч вернуть. Мне он ни к чему, а ему приятно будет, — и снова ухмыльнулся, — или неприятно. Ладно, тащите его обратно в гостевые покои. Что еще делать-то? Доктора предупредите, чтобы утром рядом был, помог. Я остальным гостям объясню ситуацию. Их-то во дворце разместят.

— Так некому! Ночная смена уже. Все на постах, а они по всему Цирку расставлены. Трое здоровяка шепелявого в камеру ведут, да и не догоню я их уже. А один не утащу. Очень уж здоров гость наш заморский.

Арман посмотрел на остававшегося в комнате стражника. Тот неохотно выпрямился и кисло произнес:

— Пост у меня здесь.

— И что тебе здесь охранять? С поста тебя я сниму.

— А глефу куда?

— Вот ленивые дуболомы. Лишнее движение сделать боятся. Ты!

Курти не сразу понял, что обращаются к нему.

— Всё, наелся. Иди, поможешь. — А ты, — Арман повернулся к докладывающему стражнику, — потом в камеру его отведешь.

— Мелкий он слишком.

— За ноги потащит. Идите.

— А где гостевые покои?

— Рядом с моими, справа.

Курти запихнул за пазуху несколько рыбин и галет, по привычке окинул взглядом, никто ли не видит? Не видели, или было наплевать. Добычу разместил за поясом и накрыл рубахой. Неудобно, но своя ноша не тянет. Таких бы неудобностей да побольше.

Посреди зала на мозаичном полу лежал человек. В одних штанах. Руки раскинуты в стороны, ноги сплетены. Будто пал в бою. Бывший работник трактира еще на подходе установил причину «гибели». Вино, крепкий сорт. Тяжелый ароматный дух бил в нос. Алебарду стражник оставил в зале с накрытым столом, но пустую руку занял плечом Курти и пока они шли сюда, толкал парня перед собой.

— Я подниму его спереди, а ты потом ухватишь за ноги. Ты меня понимаешь?

— Да, — удивленно ответил Курти. Он его за идиота держит что ли?

Нести оказалось недалеко. Стражник по-бабски причитал и в подсознании Курти мелькнула мысль, хорошо, что в коридоре темно и пусто. Не хотелось, чтобы его видели вместе с таким. Как он в стражники попал?

Бесчувственное тело, было не толстым, но тяжелым. Курти устал, сжимая зубы, тащил того, кого называли «бароном» дальше. Стражник продолжал ныть и когда они, дотащили барона до нужной двери, большее облегчение Курти испытал не от того, что скинул груз, а что стражник, наконец, заткнулся.

Дверь была открыта. Боятся им тут некого. Положили барона на кровать. Курти направился к выходу, но стражник за ним не пошел. Встал у овального стола, придвинутого к окну и продолжавшего подоконник. Поднял со стола высокий кувшин с узким горлышком, понюхал и сладко зажмурился.

- Бонсельонское парень! Вот это вино! И вкус и запах. И крепкое, как надо. Не водичка крашенная, как какое-нибудь танферское.

Он еще раз вдохнул и сделал глоток. Блаженно улыбнулся и посмотрел в угол.

— Ого. Там три таких кувшина валяются. Это он меньше чем за полчаса их приговорил. А вот такой кувшин вина стоит месяца моей работы, парень, понимаешь? Вот где справедливость?

Курти и сам давно интересовался этим вопросом, хоть и по другим причинам, но предпочел промолчать.

— Он даже не ценит, что имеет. Как воду пил.

И снова глоток.

— А такое вино нельзя так. Оно приятное, но коварное. Пьется то легко, но потом по голове бьет. Так, что без уважения к нему нельзя, а то накажет.

Курти переминался с ноги на ногу и в разговоре не участвовал. Хотя как собеседник он был и не нужен.

— Да ты парень сядь, куда торопиться? Задачу мы выполнили. Тело доставили. Проверять Арман не будет, да и к себе не пойдет. Знаю я, где он ночует, — стражник усмехнулся и снова выпил, — у рыжей. А уставший человек может отдохнуть. Сколько вина выпито, никто не узнает, верно? Не будет же барон утром бутылки считать. Да он и не вспомнит.

Курти послушно сел. Он и правда, устал. Дела этого крейклинга ему неинтересны, пусть пьет, а сидеть лучше здесь, чем в зловонной камере.

Комната чистая, пахло приятно. Совершенно темно, слабый свет падал из коридора, где горел факел. Лунная дорожка из высокого окна бледной полосой прошмыгнула по столу, заставив бросить кривые тени кувшинов и письменных принадлежностей на пол.

Стражник еще что-то говорил, но Курти не слушал, уставившись в пол и думая о своем. Как там сейчас Шепелявый? Крейклинг сказал, что его ведут в камеру, значит не так уж и пострадал, раз сам идет. Надо будет к нему подойти, спросить, что и как? Только про порку прямо не говорить. Не надо. Серьезные ребята не любят такое вспоминать. Захочет — сам скажет. А как ни крути, Курти ему обязан.

Он сидел так какое-то время прежде, чем сообразил, что что-то не так. Тишина. Курти поднял голову и увидел, что крейклинг спит, сидя на стуле возле окна. Как будто дождавшись, когда Курти поднимет голову, стражник сполз на пол и издал звучный храп. Оказался прав — коварное вино.

Курти смотрел на него секунду, затем вскочил и выскочил в коридор.

Дорогу он не запоминал, когда тащил пьяного, вместе со стражником. Да и не важна дорога. Выход надо найти, а не дорогу в камеру. На каждом повороте осторожно высовывал голову, прежде чем повернуть. Коридоры были пустые и только в одном месте, видел стражника. Точно так же скучающе, как и тот, что в зале, откуда он тащил барона, крейклинг опирался на алебарду и Курти не заметил.

Курти свернул в другой переход и проблуждав еще несколько минут увидел окно. Так же высокое и узкое, оно пропускало холодный воздух сквозь приоткрытую створку. Решетки нет. Других вариантов не было, Курти распахнул окно сильнее и выглянул.

Внизу скалы, правее виднелась часть двора мощеного камнем. Темно, никого не видно. Левее колыхалось море. Внизу, футах в пятнадцати от окна начинался кривой гребень острых скал, что объясняло отсутствие решеток на окне. Влезть сюда невозможно. А вот вылезти — вполне. Если уцепиться за карниз, то расстояние сократится почти на треть. Прыгнет, получит несколько синяков и царапин, и неслабых, но это лучше, чем быть сожранным. Закрепиться на острой скале можно. Он цепкий. Сползти потом ближе к морю и прыгнуть. Уплыть с острова, конечно, не получится, но обогнуть этот треклятый Цирк вплавь не так уж и сложно. Затеряется в городе и можно будет начинать думать, как выбраться из княжества.

Курти вылез на карниз, повернулся и замер. Ему нужно только сползти по стене вниз и прыгнуть. Но почему-то он этого не делал. Вдруг вспомнил, как похожим образом болтался на перилах и дорожке всего пару часов назад и как Шепелявый его вытащил. Как из-за него рисковал и дрался с огромными зубастыми тварями. Он его там не бросил. Вспомнилось и как потом обнял и сказал несколько ободряющих слов.

Курти торчал в окне и находил себе правильные и нужные слова, что Шепелявый делал это не потому, что такой добрый и хороший, а потому что ему от Курти надо, чтобы тот стащил ключ у Армана.

«Все равно я не смогу ему помочь» — убеждал себя Курти. — «Я хочу, но не могу. Что даст ему этот ключ? Останусь — погибнем оба». Это были правильные слова и правильное решение. Курти кивнул, посмотрел вниз, чтобы видеть куда прыгнет, приноровился…

…и вылез обратно в коридор. Вспомнил «Канарини».

Шел по каменным коридорам и шепотом ругал себя последними словами. Путь назад помнил плохо, но мелкие ориентиры остались в голове и с горем пополам нашел дорогу обратно. «Обратно». Куда? На корм тварям? Глупо! Глупо!

Он отсутствовал недолго. Заглянул в полутьму комнаты, услышал храп и прикрыл дверь. Чтобы не услышал никто и не помешал. Не крейклингу, а ему. Рядом была только одна дверь, а значит это комната Армана. Вряд ли он держит таинственный ключ здесь, но все может быть. Глупо было возвращаться, но еще глупее не попробовать… раз уж вернулся.

Комната была заперта. Курти вернулся соседнюю, где пьяно дрыхло уже двое и пошарил рукой с внутренней стороны двери. Хотя бы этот ключ на месте. Вытащил и вставил в скважину комнаты Армана. Подошел. То ли беспечные, то ли им действительно боятся здесь некого. Скорее последнее.

Курти оставил дверь наполовину открытой, чтобы падал свет. Окинул взглядом комнату, вернулся и прикрыл дверь так, чтобы осталась только узкая щель. Пройдет кто-нибудь по коридору, увидит открытую дверь, может заинтересоваться. А Курти с его умением видеть в темноте, достаточно и этого.

Комната была большая, но обставлена не полностью. Ее хозяин или редко бывал в ней или не уделял удобствам большого внимания. Посредине покоев кровать с балдахином. Одну стену полностью занимал гобелен, где изображалась охота или групповой поединок, в темноте не разобрать. Такое же высокое окно, как и в соседней комнате и такой же стол перед ним. У другой стены короткая скамья, два стула с витыми ножками и резной сундук в углу. В противоположном углу выпуклый дрессуар в человеческий рост. Каминов Курти здесь нигде еще не видел. Неужели у них не бывает холодно? На столе свечи, масляная лампа и кресало с кремнем, но Курти решил не рисковать. Останется запах, а Арману не надо знать, что кто-то здесь был.

Засунул дверной ключ за пазуху, где уже были хлеб и рыбины и приступил к поиску другого ключа. Таинственного. Который не от камеры, но так нужен Шепелявому и вроде как для побега.

Начал с дрессуара. Нижние дверцы, ближе к полу оказались незапертыми, но там толкового ничего не было, кроме пыльной горки тарелок, кожаной кружки с крышкой, затертого треснутого панно и нескольких восковых свечей.

Дверцы среднего отделения открылись со скрипом. За ними лежали две книги, свитки, пучок гусиных перьев, медная чернильница, еще какая-то мелочь, о назначении которой Курти не догадывался. Хотя вон та штучка — застежка от плаща.

Верхние дверцы заперты. Курти подергал и приподнявшись на носки попытался разглядеть замочные скважины. Если не очень хитрые, то можно попробовать отпереть. Той же застежкой, например или даже гусиным пером.

Он внимательно вглядывался и ощупал дверцы на предмет поиска отверстий. Но скважин не было. Или спрятаны среди резьбы или потайной замок. Курти решил оставить шкаф на потом и пока заняться сундуком. И только направился к нему, как услышал чьи-то шаги в коридоре.

Стараясь подавить панику, завертел головой и бесшумным прыжком переместился под кровать.

Шаги приблизились. Кто-то остановился у двери. Несколько секунд ничего не происходило. У Курти участилось дыхание, и он боялся, что его вздохи сейчас услышат за дверью. Прошло бесконечно долгое мгновение и дверь открылась. На пороге стоял Арман. Ручку двери он не отпускал и наклонив голову смотрел на нее. Поднял голову и оглядел комнату. Потом пробормотал под нос: «Странно» и вошел, оставив дверь открытой. Сделал пару шагов и остановился около кровати.

Курти перестал дышать.

Прямо перед его лицом к кровати приставили двуручный меч в ножнах.

Арман развернулся, вышел и Курти услышал, как скрипнула дверь в соседнюю комнату, где спали барон со стражником. Еще несколько секунд тишины, потом раздался звучный звук храпа.

Сейчас Арман все поймет.

Снова скрипнула закрываемая дверь и Арман вернулся. Подошел к столу, зачиркало кресало.

Значит, не увидел крейклинга под столом и решил, что это барон храпит.

Загорелся свет. Над головой Курти скрипнула кровать. Смотритель Цирка разувался. Снял туфли, встал, бросил камзол на скамейку. Шлепая обтянутыми в колготки ступнями, прошел к дрессуару. Из-под кровати Курти видел, как Арман провел рукой за шкафом, послышался тихий щелчок. Верхние дверцы открылись и на пустой полке обнаружилось две бархатные подушечки. Золотистые с коричневой каймой и кистями. На каждой лежало что-то вроде монеты или золотой пластинки с выпуклым изображением. Нормально не видно, но кажется перо с какой-то скалящейся зверюгой в обнимку. Арман любовно погладил каждую и положил рядом третью. Без подушечки. Закрыл дверцы и замер в такой позе, повернув голову в сторону коридора.

Опять шаги и в дверь тихонько постучались.

Арман открыл, на пороге стояла молодая, богато одетая девушка.

— Фру Нудзансенс?! — удивленно спросил Арман, — я думал это кто-то из стражников. Простите великодушно, я не одет.

— Великодушно прощаю и это, кстати. Времени не так много.

— Времени на что? — в голосе Армана было больше доброй насмешки и ласки, чем удивления.

— Ах, мне трудно поверить, что ко всем вашим достоинствам вы не так умны, как кажетесь. Так что не говорите, что не понимаете, — девушка точно повторила интонацию.

— Не очень, но давайте это обсудим, — Арман посторонился, пропуская ту, кого назвал фру Нудзансенс. — Не могу же я держать вас на пороге. И как вы нашли мое жилище?

— Я шла за вами.

— Следили?

— Называйте, как хотите.

— Налить вам вина?

— Нет. Муж учует. Это вызовет ненужные вопросы.

— Как он вас отпустил, кстати? Я думал вы все уехали.

— Собирались. Но встретили по пути этого… механика вашего. Великий который. Я не помню. Поехали к нему домой обсуждать катапульту. Особую. Я сказала, что устала и хочу уехать во дворец. Зная мужа, скажу, что эти переговоры надолго, но все же не настолько и если он приедет во дворец раньше меня, то это вызовет вопросы. Еще они обсуждают Хэнка.

— Хэнка?

— Писарь. Муж проиграл его благодаря вашей победе. Это все ненужный разговор, Арман.

— Арман?

— Я не запомнила вашу фамилию, уж простите великодушно, но и вы можете называть меня просто Софи. И если это все вопросы, то еще раз напомню вам что времени у меня не так много.

— Последний вопрос, — спросил Арман мягко, — вы что? Не любите своего мужа?

— Я люблю Лоренса, и я рада, что это был последний вопрос. Хорошенькая ты мордашка.

Арман шагнул ей навстречу.

Мальчишеские мысли Курти были далеки от интереса к происходящему прямо над его головой. Ситуация была больше опасной, чем притягательной. Он видел, что на верхней полке дрессуара кроме значков на подушках ничего нет, и видел, куда упал камзол Армана. Закрыли они балдахин или нет? Дверь в комнату прикрыта, но не заперта. Улизнуть можно. Но пояс всего в двух шагах от него.

Курти осторожно высунулся и повернул голову. Увидел многое, но главное, что балдахин задернут. Правда, небрежно, впопыхах и обзор из кровати такой же четкий, как и на саму кровать. Полоска тяжелой ткани почти ничего не скрывала. Но Курти все же решился. К тому же горела всего одна свеча и стена, где на скамейке валялся камзол, освещена плохо.

Пол был необычный, будто собранный из дубовых кирпичей. Но гладкий и удобный для скольжения. Курти полз по нему, стараясь, чтобы небрежно скошенная ткань балдахина все время была между ним и парочкой на кровати. В темноте не заметил, как наполз на сокровенную деталь женской одежды. Она скомкалась в районе живота и страшно мешала. Извиваясь Курти подполз к скамейке и в этот момент кровать перестала скрипеть. Курти застыл и представил, как сейчас раздастся гневный оклик, затем громкое шлепанье босых ног по полу и его ухватят за шкирку. Голова стала в срочном порядке придумывать оправдания, одно нелепей другого, и он уже физически предчувствовал истошный женский визг, когда его увидят, но в этот момент кровать снова заскрипела. Хотя без звуков шлепанья все же не обошлось.

Холодея, боясь дышать, дрожащими руками рылся в разбросанной по скамейке одежде. Что-то мягкое, податливое, вперемешку с плотным и рельефным. Пальцы вязли и путались в тряпье. И тут Курти нащупал. Твердый стержень с осязаемым язычком и бородками.

Скрип затих. Курти вжался в пол. Повернет кто-нибудь из них голову и все.

Возня, хихиканье, вздох и опять заскрипело.

Ключ застрял. Он чувствовался на ощупь, но погребенный в складках слоев различной одежды не хотел вылезать, и Курти, сжав зубы, рылся в этом ворохе, распутывая одежду.

Наконец нащупал холод металла и потянул ключ на себя. Тот еще упирался, цепляясь за петлю камзола, потом неохотно вылез.

По-пластунски, с ключом в зубах, Курти подполз к двери. Часть женского туалета, по-прежнему цеплялась за его рубаху. У выхода повернулся, вытащил ее из-под живота и бросил обратно в общий ворох. Хорошо, что в коридоре темнее, чем в комнате. Когда дверь приоткрылась, парочка и этого не заметила.

Вернулся в соседнюю комнату, вставил дверной ключ обратно (не запутаться бы в этих ключах), прикрыл дверь и подошел к храпящему на полу стражнику.

— Слушай, барбос, как тебя там?

— А? Что?! — тот вскинулся и стал шарить руками вокруг себя. Хорошо бутылка на столе осталась, иначе бы полетела на пол и в соседней комнате могли услышать.

— Где глефа? — крейклинг шлепал ладонью по полу.

— Простите, я хотел спросить, может мне пора обратно в камеру? А вы уснули.

— Вот черт!!

— Тише. В соседнюю комнату Арман недавно вошел.

— Арман?! Вот черт! — перешел на шепот стражник. — Он же меня мог увидеть! А как это я уснул? Вот вино проклятое!

— Нет, не видел. Он мимо прошел, здесь же темно, а потом дверь я прикрыл. Но думаю, может услышать еще.

— Так, малец, давай-ка выбираться отсюда. Только тихо. А ты чего не сбежал-то?

— Куда?! — пожал плечами Курти.

И ответил, надо сказать, искренне.

Глава 11

Марселетт уже не было. Когда Йохан долго не приходил, Лотту она оставляла своей служанке. Немногословная вдова служила кастеляншей в ее особняке, к внучке механика относилась тепло и обязанностями няньки не пренебрегала. Но Йохану все равно не нравилась. Хотя ему никто не нравился. Тем более если был слишком близко к Шарлотте.

Открывшая дверь кастелянша, увидев вместе с Йоханом гостей, в том числе и князя, по-девичьи смутилась, закрыла лицо рукавом и убежала вглубь дома.

— Я, наверное, должен предложить вам напитки, но я не пью вина и обычно не принимаю гостей, так, что предложить мне нечего, — извинился Йохан с такой интонацией, что стало понятно, что он и видеть-то гостей не хочет, не то, что вина им наливать.

Гости вскинули руки, Лоренс, сказал, что «ничего страшного», Бартаэль пошутил по поводу излишества вечерних возлияний, Бонифаций ничего говорить не стал и не дожидаясь приглашения, сел на стул, устало откинувшись на спинку. Только князь немного загрустил и покосился на жену. Та ответила ему преувеличено одобрительным взглядом и тоже села на стул. Оливия встала рядом.

Йохан попросил всех быть чуть потише, так как внучка уже спит. Поднялся к Лотте на второй этаж, проверил, как она, и снова спустился к гостям.

— Ваш заказ не то, чтобы необычен, — продолжил он разговор, начатый еще в карете. — Но я не предполагал, что подобный требушет понадобится для обороны.

— Установим его на открытой площадке у стен. Мы примерно представляем, где фракки поставят лагерь, но даже если ошибемся, то ненамного и у нас будет время переустановить орудие. Несколько залпов и от лагеря противника останется только грязь и мерзкий запах. Хотя фракки и живые пахнут мерзко, — Бартаэль хлопнул кулаком о ладони.

— Простите, а что значит, «вы предполагали»? — спросил Лоренс.

— Потому что такой требушет уже есть, — кивнул Йохан.

Воцарилась тишина.

— Вы предвидели, что нам понадобиться такое орудие? — осторожно спросил Лоренс.

— Вам или кому-то другому, — вмешался в разговор князь. — Я ведь говорил фрайхерру айт Эрнстермирху, что нам все равно кому продавать и главное, кто первый обратится.

— В данном виде он скорее наступательное оружие и недостаточно маневренное — кивнул Йохан, — но это можно исправить. Буквально за пару дней. Вы сможете забрать его уже по окончании этой поездки.

Гости из Эсселдейка переваривали сказанное.

— Но у нас нет дополнительного корабля для этой цели, — сказал Лоренс, — мы не ожидали, что все продвинется семимильными шагами.

— Могу дать в аренду один из своих, — снова подал голос князь.

Покупатели переглядывались.

— Слишком много расходов, — покачал головой Бартаэль. Мы и сегодняшний требушет, надеялись, будет дешевле.

— Вы сами сказали, что с его возможностями вам таких машин много и не понадобится. Так, что уложитесь.

— Но теперь еще и этот заказ. Плюс корабль. У нас нет столько денег с собой.

— Могу дать ссуду, — князь поправил рукава и с тоской посмотрел на пустой стол.

— Вы так нам доверяете?

— Дело не в доверии. Я знаю, что вы еще не раз обратитесь к нам.

— Да, возможно. Но вы точно поняли, что за орудие нам необходимо? Оно должно быть большим. По-настоящему большим.

— Вы назвали размеры, а я умею считать. И разбираюсь в военном деле, чтобы понять, что именно нужно.

В коридоре застучало. Гости невольно повернули головы. Йохан встал, подошел к проему и схватил кролика в прыжке, когда тот поравнялся с ним. Все времени нет штифт поправить. Сел обратно снял кожух, залез пальцами. Гости с интересом наблюдали.

— К тому же требушет готов. Надо только кое-что изменить. Завтра покажу, что он из себя представляет. Думаю, на сегодня демонстраций моих умений вам хватит. А дома, кроме кролика мне и показать-то вам нечего.

— Нет, есть что, — буднично произнесла Селестина.

Йохан закрыл кожух, повернул выключатель и поставил кролика под стол.

— О чем вы, княгиня? — с любопытством спросил Лоренс.

— Мне интересно, маэстро и сейчас скажет, что мы слишком высокого мнения о его способностях? — добродушно спросил Бонифаций?

Маэстро ничего не говорил.

— Херр Йохан не любит, когда мы упоминаем про НЕЁ, — сказал князь.

— Да, о чем вы? — Лоренс ерзал на стуле.

— Маэстро? Удивите гостей?

— Гости уже видели, что им нужно. Они хотели посмотреть на осадные машины в действии. И они их увидели, — уклончиво ответил Йохан.

— А если я попрошу вас, маэстро? — Селестина склонила голову. — Это грех создать такое и никому не показывать.

— Ваш сын мне вчера примерно то же самое говорил, — Йохан повернулся к Бонифацию.

— На открытие просился?

— Да.

— Правильно сделали, что не пустили. Он, кстати, все-таки сумел выбить себе место в Цирке. Причем, постоянное. Напросился Арману в помощники. Но в вопросе искусства, он, как и княгиня прав. Это грех. Сотворить и не показывать.

— Маэстро, — князь побарабанил пальцами по столу. — Это еще и невежливо. Гости вас просят. Представьте нам ЕЁ.

— Представьте, — Йохан наклонил голову. — Хорошее слово вы подобрали. Не «покажите», а «представьте».

Он встал.

— Хорошо.

— Да, о чем вы господа?! — Лоренс не на шутку заинтересовался.

Йохан вышел в соседнюю комнату, было слышно, как открывается еще одна дверь. Скрип, шорох, затем что-то тяжело покатилось по полу.

В гостиную вкатилась широкая коробка выше человеческого роста. Лакированный деревянный ящик стоял на платформе с шарнирными колесами. Механик остановил его на середине комнаты, развернул к гостям стороной с дверцами.

Даже флегматичный Бартаэль заинтересовано поднял голову.

Йохан раскрыл дверцы, превратив их и остальные стенки в раздвижную ширму. На платформе кто-то стоял. В тонкой фигуре, накрытой тонким прозрачным покрывалом, угадывались очертания девушки.

Лоренс и Бартаэль переглянулись.

Йохан хотел позвать служанку — кастеляншу Марселетт, но забыл, как ее зовут, несмотря на то что она ходит сюда уже год. Принес несколько дополнительных шандалов сам.

Света надо было много — платформа занимала половину гостиной.

Механик снял покрывало.

Нет, гости не ахнули, ничего не сказали, но атмосфера в комнате изменилась. Конечно, ЕЁ нельзя было перепутать с человеком — румянец был неестественный, немигающе глаза смотрели сквозь всех, и она не двигалась, но это было предчувствие шедевра. И присутствующие это ощутили.

Йохан достал из-под платформы коленчатый рычаг, вставил в углубление за ширмой и энергично провернул. Поднялся на платформу, погладил ЕЁ по волосам, чем-то щелкнул и спустился.

Несколько секунд ничего не происходило. Затем заиграла музыка. Девушка, прежде стоявшая прямо и держа руки перед собой, мягко отвела правую ногу назад, и слегка повернувшись, подняла левую руку над головой.

Музыка звучала приятно, но немного скрипуче. Тем удивительнее было, что двигалась девушка грациозно. Мелодия ускорялась, танцовщица поспевала за ней, ни на мгновение не теряя плавности в движениях. Это было что-то вроде бурре, но частые резкие движения делали танец похожим на жигу. Музыка заиграла еще быстрее, девушка высоко прыгнула, сделав сложное па. Все дружно охнули.

Девушка приземлилась, закрутилась, опять прыгнула. Она танцевала по всей платформе, откуда при каждом касании ноги слышался слабый щелчок. Музыка закончилась, и девушка, вернувшись в прежнее положение, замерла.

Йохан накинул на нее покрывало и стал закрывать коробку.

— Она отрывалась от пола! Как это возможно?! — Лоренс был изумлен.

— Если вы спрашиваете о механических деталях, то ответ будет долгим, сложным и богатым на технические термины, — ответил механик, — поэтому ограничусь простым ответом — возможно и всё.

— Как вы смогли ее сделать? — спросил Бартаэль.

— Я боюсь, что отвечу вам в том же духе, что и вашему партнеру. Поэтому и этот ответ будет простым — я захотел ее сделать. Поэтому и сделал.

— Это совершенство!

— Пока не могу избавиться от щелканья, но думаю это поправимо.

— Что за музыка?

— Музыку сочинила моя дочь, еще, когда была жива.

— Это уже и не механика. Это магия настоящая, — покрутил восхищенно головой Лоренс.

— Вы это уже говорили. Я перефразирую свой ответ. И уверяю вас, если разобраться в той же магии, то выяснится, что и она механика. Те, кто ею овладел, взяли себе за труд разобраться в принципах ее действия.

— Магия — это механика? — поднял брови Бартаэль.

— Всё механика. Все действия, все поступки и даже работа мысли — это механика.

— Мысли? — Я не возьмусь судить детально, но вряд ли работа мозга имеет отношение к механике, — Селестина оживилась, — я читала, что мозг — это орган который в первую очередь дает нервный сок, а во вторую, охлаждает кровь, которую горячат сердце и печень.

— Княгиня, не повторяйте эти глупости, — отмахнулся рукой Бартаэль. — Всё это выдумки невежд, не способных понять, что такое душа! Это она и кровь горячит, и нервы возбуждает. Всегда странно и грустно видеть, как молодые прячут за научными выдумками нежелание понять душу и божий замысел.

— И душа, если она есть — тоже механика, — продолжил Йохан.

— Если есть?!! Механика!! — изумился Бартаэль.

— Конечно. Пусть эти механизмы и скрыты от нас, но принцип работы тот же. Вот, что вы испытываете после моих слов? Возмущение? Правильно? Вы видели принцип работы парового котла, что я вам показывал сегодня?

— Так то котел.

— А никакой разницы. Говорю же, принцип действия одинаков. Вы гневаетесь, кровь горячится, давление повышается, как в котле. Это находит отражение у вас в голове. Нагревшийся пар эмоций давит на поршень огорчения, обиды, уязвленного самолюбия. Вы испытываете чувство несправедливости, это физический дискомфорт. И вы пытаетесь избавиться от него. Волна гнева достигает груди, и вы это должны чувствовать. Поршень огорчения толкает вал возмущения, и он включает злость, раздражение и недоумение. У кого, что больше развито. И от этого же зависят дальнейшие действия. Маховик негодования запускает мстительность и опять все зависит от того, какого размера и как смазаны остальные детали. Пружина ожесточения сжимается и распрямляясь заставляет спорить и рассерженно кричать.

Если у человека эта пружина слаба, то пустота бессилия в полости тонкостенного цилиндра вынуждает человека дуться, таить злобу. Если развита чрезмерно сильно, то бешено двигает поршень в толстостенном цилиндре и заставляет хвататься за меч, как это было недавно с вашим другом. Это механизм, и я вижу, как он работает.

— Не соглашусь. Но не найду слов, чтобы это выразить, хотя вы наверняка и под это механическое объяснение найдете. — Селестина категорично трясла перед собой рукой. — Но то возмущение. И вы неуклюже связали кипение в котле с кипением в душе. Как же остальные эмоции?

— Какие именно?

Селестина повернулась к Оливии, стоящей за ее спиной. Та улыбнулась кончиками рта и выразительно произнесла:

— Радость, досада, стыд, скука, нетерпение, испуг, гордость, жалость, страх, покорность.

— Да! — Селестина тряхнула головой. — Любовь, в конце концов?! Как же любовь?!

Йохан размерено продолжал:

— Любовь объясняется так же. И если вы сейчас не о физическом контакте, который очень просто объяснить с точки зрения механики трения, то я объясню и механику чувств, которые принято называть возвышенными.

Бартаэль засмеялся, но никто не подхватил, и он перевел смех в кашель.

— Любовь — это влечение, — продолжал Йохан, — херр Марикур из Амкердского университета подробно и точно описал свойства магнитных камней. Как каждый из них тянется к себе подобным. Так и у людей. Это механические законы.

— Любовь не возникает ниоткуда!

— А я и не говорю, что она возникает ниоткуда. Это закон природы. Все магниты тянутся друг к другу или к Северной звезде. К тому же каждый морской капитан способен намагнитить даже простую иголку. Для этого нужны или молоток или обычный моток шерсти, но сейчас не об этом. Если представить себе это чувство в виде намагниченного шара, то он катится по желобу чувственности, как только чувствует схожий магнит.

— А как же любовь без взаимности?

— Так и магнит не только к магниту тянется. А к любому куску железа. Не способному ни на какое самостоятельное притяжение. Хотя, как я уже сказал и его можно намагнитить.

— Столько эмоций испытывает человек и это все простые магниты?!

— Они не простые, смею вас уверить. Это таинство небесных сфер. И когда катится шар, то задевает детали механизмов похоти, ревности, преданности. У кого, что больше развито. А сила трения от скольжения нагревает человека посильнее гнева и возмущения. И чем моложе люди, тем сильнее в них магниты.

— То есть в бога вы не верите?

— Давайте на этом остановим разговор, — вмешался Тарант. — Ибо я уверен, что если мы его продолжим, то херр Йохан впишет и бога в свою механическую теорию и придаст ему машинные свойства.

— Так оно и есть, — пожал плечами Йохан.

— Не боитесь, что бог накажет за подобные слова?

— Бог если он есть, уже наказал меня. И сильно.

— Это чем же?

— Бог наделил меня упорным характером и вечным недовольством собой. Это горючая смесь заставляет беспрерывно работать. И это тоже механика.

Плохо их охраняли. Стражник всего один и вел по полутемным коридорам. Будь на его месте Шепелявый, он бы, наверное, уже сбежал. Курти думал так до самой камеры. Перед входом его мнение об охране изменилось. Несколько «полосатиков» сидели в алькове перед решеткой, за которой начиналась лестница вниз. И еще двое перед дверью в камеру. Все вооружены копьями, мечами с зазубренным лезвием, кинжалами, годендагами, у нескольких тарчи. Толпу заключенных они, надо полагать, надолго бы не остановили, но попытку побега заметили бы. На что надеется Шепелявый? И от чего этот ключ, что он, Курти стащил у Армана? Тот надо полагать скоро заметит пропажу. И неизвестно как отреагирует. Хотя Курти должен быть вне подозрений.

Шепелявый был на своем месте, на нарах и лежал на животе. Когда Курти втолкнули в камеру, на него никто не обратил внимания. Подробности игры уже выспросили у пары победителей, выступавших под седьмым номером. Сунулись и к Шепелявому, чтобы узнать, что было потом, но тот так глянул на просителей, что его оставили в покое.

Неправильный сочувствующе посмотрел, хотел сказать, что-то ободряющее, но Шепелявый прямо его послал и предупредил, чтоб близко никого рядом не было. А когда появился Курти, интерес уже улегся, и обитатели камеры занялись своими делами. В основном картами. Еще у кого-то колода была? Странно другое. Их всех в ближайшее время ждет встреча с ареной. Не хотят знать подробности? Или уже смирились?

Курти не сразу пошел Шепелявому. Час отлеживался на нарах. Устал. Он собирался, но вид у Шепелявого был такой мрачный, что соваться не хотелось. Спустя все тот же час, тот сам подозвал его взглядом. Курти не ерепенился, в конце концов, он ему жизнью обязан. Когда подошел, то Шепелявый хмуро спросил, когда Курти сможет достать ключ? И даже стал давать какие-то советы, как подойти к Арману, где они смогут пересечься. Курти какое-то время слушал. Говорил Шепелявый негромко, но и не шепотом. Камера большая, а вокруг них почти никого не было. Всех здоровяк расшугал. На них и внимания не обращали. Понятно, этим двоим, есть, что обсудить после сегодняшнего.

Курти еще какое-то время послушал, но потом из бассейна вылез Хальдор. Курти поднял руку, остановив речь Шепелявого и подошел к карлику. Нагло, кстати, получилось, но Шепелявый отреагировал нормально. С пониманием. Курти дал Хальдору хлеб и рыбину и тот счастливо жмурясь, грыз угощение, сев на пол и откинувшись на бортик бассейна как на спинку стула.

Это не всем понравилось. Курти поймал внимательный и недовольный взгляд Жака-бати. В хвире есть правила. И одно из них, что «подогревом» надо делиться в первую очередь с «буграми» во главе с «батей». Хотя Шепелявый тут вроде главный. Но той кампашке во главе с Жаком это не объяснить. Надо в голове держать и то, что он теперь неразрывно связан с Шепелявым. И сегодняшний день это показал.

Курти вернулся к Шепелявому и спросил:

— Этот ключ, что прячет Арман. Что он отпирает? И как это поможет бежать?

Странно, но прямой вопрос заставил Шепелявого недоверчиво сузить глаза.

Курти сказал:

— После сегодняшнего я тебе обязан. Можешь верить. — И еле сдержался, чтобы не рассказать, как чуть не сбежал, но вернулся.

Шепелявый ответил:

— Карлик, к которому ты подошел.

— Он тут при чем?

— Как он перемещается между бассейнами, думал об этом?

— Я слышал, как Карел рассказывал тебе, что бассейны связаны между собой, но там решетки.

— А, что на решетках замки слышал?

— Нет. Этого не слышал.

— Дальше говорить, для чего нужен ключ?

Курти переваривал сообщение.

— Так когда сможешь добыть ключ? Я понимаю, что на все нужно время, но и ты прикинь. Может в той комнате, где нас кормят, может после игры. Я постараюсь, чтоб ты выжил, парень.

Курти повернул голову к бассейну и смотрел на Хальдора.

— Если нужно будет отвлечь этого пижона… — Шепелявый осекся на полуслове.

Курти не поворачивая голову достал ключ.

— Когда?! Как?!!

— На какой из вопросов отвечать первым? — Курти почувствовал прилив тошноты.

— Парень, ты это… Молодец! …Что с тобой?!

Курти бросился в угол, невежливо растолкав несколько человек в центре. Подбежал к ведрам в углу, схватил первое попавшееся, к счастью оказавшееся пустым и его вырвало.

— Ничего себе! Его кровью рвет! — удивился кто-то рядом. Голоса подхватили фразу и любопытный гул тучкой прошелся по камере.

— Это не заразное?

— Да нет, печень отбили, наверное. Или желудок.

— Ого, сколько! До утра не доживет. Он всю свою кровь выблевал.

— Это не моя кровь, — давясь, с плевком фыркнул Курти.

— А чья?

— В бассейне нахлебался, — подал кто-то голос с верхних нар.

Голос знакомый. Курти бросил взгляд на говорившего. Победитель. Один из пары номер «семь». Матис.

Курти продолжил блевать, ужасаясь мысли, что это могло случиться в комнате Армана. Что до, что после появления смотрителя.

Прополоскал рот, подошел к бассейну, умылся и вернулся к Шепелявому. Тот смотрел не без сочувствия, но говорить предпочел о другом.

— Я еще на арене заметил. Что у тебя за татуировка на руке?

Курти задрал рукав. Выше локтя плечо охватывала черная прерывистая линия.

— Это не татуировка. Это ожог.

— И откуда?

— В городе, откуда я родом за воровство отрубают руку, — неохотно сказал Курти. — Но люди у нас добрые. И когда поймают первый раз, просто предупреждают. На словах. Ласково так в лицо улыбаются и говорят, что если еще раз, тебя пса лохматого поймают, то пеняй на себя. А когда поймают второй раз, то нагревают до красна проволоку и надевают на руку. Чтобы ты понимал, что ждет тебя в третий раз. И смотришь ты на свою руку и понимаешь, что палачу будет удобно метиться.

Шепелявый кивнул.

— Я бы тебе посочувствовал парень, но времени нет. Давай решать, что дальше делать будем.

— Я у тебя сочувствия не просил, а ответил на твой же вопрос. И, что делать тоже ты скажи. Что-то уже задумал.

— Думал, ты понял. Бассейны сообщаются между собой. Где-то можно вылезти. Где-то, где не заперто.

— А узнать это можно, только попробовав вылезти наугад. Верно?

— Не думаю, что есть карта. А если и есть, то ее нам не раздобыть.

— Не хочется наугад. Устал я от воды.

— Не полезем, вода тебя и похоронит. У публики на виду. Не дрейфь. Карлик же как-то лазит. Может поговорить с ним? Он тебя вроде как уважает.

— Он юродивый. Ничего путного не говорит. Только повторяет.

— А ты все же попробуй. Может, заговоришь с ним про бассейн, его проймет. Но, так или иначе, ночью придется лезть туда.

— И куда дальше?

— Там видно будет. Всяко, хуже, чем здесь, быть не может. А здесь не выжить.

Разговор с Хальдором ничего не дал. Карлик, улыбаясь, слушал Курти, но лицо понимания не выражало. Он или не отвечал, или повторял последнее слово фразы.

Курти откинулся спиной к бассейну и закрыв глаза, махнул на это дело рукой. Открыть глаза его заставил легкий звон. Хальдор неспешно, но усердно пританцовывал на одном месте. Непонятный танец, будто жига, но прыжки высокие. Где он такому научился?

Бежать, понятное дело, собрались ночью, когда все спят. Свидетели им ни к чему. Лишние пассажиры тоже. Побег дело такое, чем меньше, тем лучше.

Последующие действия, в целом повторяли мысль Курти, что посетила его у окна, когда он решил вернуться за Шепелявым. Сначала затеряться в городе, потом попробовать попасть на какой-нибудь корабль. Если сильно повезет, то их отсутствия не заметят еще долго. Камера большая, перекличек никто не устраивает. А если и заметят, вдруг, какая-нибудь крыса из обитателей камеры сообщит крейклингам, что шепелявый бугай с ловким пацаном пропали, то искать их серьезно не получится. Баэмунд город большой. Осталось только дождаться ночи.

Костер за решеткой утонул в полу, щелкнул и вернулся притушенный. Но спать легли не все. Одна компания беспрерывно играла в карты. Такое ощущение, что это была вечная партия. Шумная, склочная и бесконечная. Из-за темноты они разместились у огня, в самом центре камеры. Разглядывать валетов на листках им было трудно, из-за чего ссоры только усилились. Кто-то обустраивал свой быт, кто-то разговаривал, не спали многие.

— Мокрый, слышишь?

Обращались к парню, с которым разговаривала Оливия у решеток.

— А ты как жену умудрился на воле потерять, а здесь найти?

Мокрый развернулся и заорал на спросившего. Ругался по-черному и пригрозил, что если еще раз, его об этом спросят, то пусть пеняют на себя! Повернулся и уткнулся в стену.

К Курти подошел Неправильный и осторожно спросил, как он себя чувствует? Курти ответил, что все в порядке и еле удержался, чтобы самому не дать совета Неправильному. Нельзя в таких местах показывать участие. Ни к кому. Примут за слабость, а слабому за решеткой не выжить. Слишком уж правильный этот Неправильный.

Тот заметил взгляд Курти и, хотя его не спрашивали, сказал:

— Надо быть человеком. Всегда и везде.

Когда они уснут? Второй день всего в камере, а как быстро освоились. Хотя большинство из них и не выходило никуда. Прошел еще час, прежде чем все разлеглись по нарам и угомонились.

Последнее, что видел Курти перед тем, как задремать, это продолжающий танцевать карлик в полутьме. Под звон бубенцов камера провалилась в сон.

Хальдор не спеша приплясывал полчаса, потом, наклонив голову, замер около костровой решетки. Постоял так несколько минут и повернувшись нырнул в бассейн.

Привычный к ночным работам Курти, хоть и хотел спать, ждал еще час, прежде чем что-то предпринять. Он немного подремал, вполглаза и когда из города донесся бой часов извещавший, что уже час ночи, слез с нар и подошел к Шепелявому. Он был уверен, что здоровяк спит, но тот, как только Курти появился перед ним, сразу слез. С легким стоном, который не смог ни сдержать, ни скрыть.

Как он бежать собрался? Поломан весь. Руки разодраны, спина сплошная рана. Хотя и ему выбирать не приходится. Останется, погибнет.

Они тихо подошли к бассейну. Курти сунул в него голову и понял, что ничего в темноте не увидит. То есть, он видел очертания туннеля, видел колышущийся размытый контур решеток в глубине, но где там замок? И как им в темноте лезть куда-то? А если там лабиринт целый? Курти представил, как они в темноте, под водой, мешая друг-другу, наугад ищут выход и его передернуло. Только несколько часов назад он дергался под водой, мечтая о глотке воздуха и теперь все заново?!

Но выхода нет. Да и карлик как-то передвигается каждый день. То есть вряд ли там далеко до поверхности. Хальдор знает куда плыть. Но вдруг там не один туннель? А если они сейчас в комнате охраны вынырнут? Курти остро почувствовал разочарование, что не сбежал, когда была возможность.

— Что парень? Начали?! — тихо спросил Шепелявый.

Курти со злостью сжал в руке ключ, ненавидя себя за глупость и мысленно проклиная напарника.

— Начали, — шепотом отозвался он, надеясь, что Шепелявый не расслышал раздражение в его голосе.

Он забрался на бортик и примеривался куда спрыгнуть, когда кто-то схватил его за руку.

— Вы что делаете?!!

Глава 12

Арман лежал и блаженно смотрел, как София одевалась. Она поймала этот взгляд и улыбнулась:

— Не замурлычь.

— Еле сдерживаюсь. Хочу спросить.

— Опять?

— Да, опять. И на ту же тему. Как ты замужем за ним оказалась?

— Я же сказала. Я его люблю. Пусть по-своему, но люблю. Он хороший, милый. Меня любит. А для женщины быть любимой важнее, чем любить самой.

— Но ты понимаешь, что окружающие будут думать, что ты с ним из-за денег?

— Понимаю. И это отчасти, правда. Но меня такие разговоры совершенно не волнуют. Городские кумушки все равно, что-нибудь бы да говорили. Была бы старше, говорили бы, что я его охмурила. Или что он меня использует. Была бы богаче, говорили бы, что это он со мной ради денег. Люди всегда будут что-нибудь говорить. Главное научиться не обращать на это внимания.

— Для женщины это редкость. Не обращать внимания на мнение остальных.

— Для умной женщины нет. Сам подумай, что лучше? Жить в нищете, но гордо говорить, какая ты порядочная? Но тогда бы сплетничали о том, что ты никому не нужна. Или жить, не бедствуя, но со сплетнями, которые тебя не волнуют? К тому же, порядочной будет некому говорить о своей добродетели. Никто слушать не будет. Да и сами сплетницы вспоминают о тебе раз в неделю, когда на приеме видят. Если бы у них не было этого повода они бы рассказывали друг-другу, что у меня платье устаревшее или что моя бабушка моего дедушку на полную луну приворожила.

— И что делать?

— Ничего делать не надо. Я о том и говорю. Это часть жизни и с ней надо свыкнуться. Пусть болтают. Зато болтают о моем богатом муже. Услышать такое лучше, чем жить одной или, что еще хуже, с неудачником мужем.

Арман посадил Софию в карету, которую подогнал к черному ходу. Приказал молчать двум ухмыляющимся крейклингам. Уверил Софию, что они ТОЧНО будут молчать, получил прощальный поцелуй. Торопливый, но жадный. Дал поручение вознице, чтобы доставил, вернулся. Шел к себе в комнату и думал, что старение все же откладывается. Слишком много глупостей, присущих исключительно молодым. Драка с опасным противником, любовные утехи с чужой женой. И все в один вечер. Нет, это еще молодость о себе напоминает.

На повороте в коридор, ведущий в свою комнату, встретил Оливию.

— Что не спишь? — оба спросили одновременно.

— Слушай, я все-таки баннерет, а ты так вольно со мной разговариваешь. Где уважение? Где подобострастность?

— Ничего, я думаю, мне можно. И не нужна тебе моя подобострастность. А уважение я растеряла давным-давно. Причем сразу ко всем мужчинам.

— Еще и на «ты». Что ж с тобой делать?!

— Помимо того, что обычно делаешь? Выпороть прикажи. Как того парня. За то, что за меня вступился перед Фабрисом.

— Перестань, зачем ты так? — Арман подошел к ней ближе и погладил по щеке. — А парня приказано было выпороть, вот и пришлось. Я у Фабриса в подчинении.

Оливия на ласку не ответила, и он опять спросил:

— Так чего не спишь-то?

— Собираюсь, княгиня меня отослала. Она оставила гостей у херра Йохана, сама к детям вернулась. Так что иду спать. А ты чего странствуешь по коридорам с разбитым носом?

— Занят был. Провожал чужую жену, а перед этим был с ней у себя в комнате.

— Я догадываюсь о ком речь. Она на тебя так смотрела весь день.

— Ты совсем не ревнуешь?

— Совершенно.

— Почему?

— Ревнуют тех, кого любят.

— Знаешь, я столько любовных признаний выслушал, что, наверное, уже к ним и не восприимчив. А ты не только ничего про любовь не говоришь, но еще нос воротишь.

— Разве? Я с тобой бываю, куда как чаще той девчонки.

— Это не то. Ты как будто работу делаешь.

— Вот если бы я тебе в любви клялась, то, поверь, ты бы меня совсем не ценил. А так у тебя интерес и просыпается.

— Так в этом все дело? Ты играешь?

— Нет. Я честна с тобой. А признания оставь таким вот девочкам.

— Ты опять ее девочкой называешь. Она не младше тебя. Даже старше.

— Возраст — это не количество прожитых лет. А понимания прожитого.

— Что же с тобой такое случилось, раз так быстро повзрослела?

— Не надо тебе знать.

— Это, конечно только догадка, но это как-то связанно с твоим мужем? Который сейчас в камере.

— Говорю же, не надо тебе знать.

— Милая, я пошел на нарушение правил игры Арены. И только ради твоей просьбы. Ради того, чтобы твой муж выжил. Думаю, имею право знать. Это было сложно. Найти и нанять наемного убийцу в течение нескольких часов после того, как ты заметила в толпе новоприбывших своего мужа. Найти специалиста прежде, чем начнется игра. Да еще такого спеца, который с меня десять флоринов содрал. И не ради того, чтобы кого-то убить, а чтобы залепить с трибун бутылкой, в соперника твоего мужа. А потом изображать пьяного. Если ты так ненавидишь своего благоверного, зачем сохранила ему жизнь?

Оливия уставилась ему прямо в глаза.

— А пусть живет. Вот так. В грязной камере и ждет смерти. Пусть видит, как человека рядом с ним рвут на куски и понимает, что это скоро произойдет и с ним. Пусть его долго не вытаскивают из бассейна, чтобы он все разглядел и прочувствовал. За это, кстати, отдельное спасибо. Чтобы боялся, что перекладина вообще за ним не спустится. Что бы боялся, что его сейчас могут так же на куски порвать. Чтобы все время боялся. Смерть — это легко и быстро. Раз и покой. А покоя он не заслужил!

Арман ошеломленно смотрел на нее.

— Ого. Я слышал, что семейная жизнь редко бывает простой и супруги часто терпеть друг друга не могут, но вот это уже очень неудачный брак.

— Брак?!! Муж!!! — Оливия гневно раскрыла рот, но взяла себя руки и горько усмехнулась — муж. Это не муж. Это не человек даже. Так, таракан.

— Тараканов не ненавидят. Брезгуют, избегают, часто давят. Но не ненавидят. А у тебя это ненависть.

— Ненавидят и тараканов. Когда они вынуждают тебя опуститься до их уровня.

— Но, что там между вами случилось, ты, разумеется, все равно не скажешь?

— Не скажу. Не надо тебе это. Я уже говорила.

Арман смотрел на нее, потом еще раз провел ладонью по щеке.

— Меня не любишь, мужа не любишь, ты кого-нибудь, когда-нибудь любила?

— Да, но недолго и скорее по-детски, чем серьезно. Я вообще все, что связано с детством люблю. Оно у меня было приятным, красивым и кончилось резко и жестко. С тех пор я только ненавижу.

Арман спустил руку ей на плечо.

— Пошли! — хрипло сказал он.

— А хватит на меня? После той девчонки-то?

— Пошли — упрямо повторил он и повел ее за собой в комнату.

— Вы что делаете?!!

Курти подпрыгнул и чуть не завопил на всю камеру. Карел схватил его некрепко, но неожиданно. Откуда он взялся? Подошел совершенно бесшумно.

— Что делаем? Искупаться решили, жарко, — буркнул Курти. А Шепелявый подчеркнуто надменным шепотом произнес:

— Делаем, что хотим. Ты меня уже знаешь. Творю, что в башку втемяшится и никого не спрашиваю. Ты-то чего соскочил?!

— Да, вижу парочка ненормальных утопиться решила, — так же шепотом ответил Карел, — заинтересовался. Неужели за вчерашний день воды не нахлебались?

— Сказано тебе — не твое дело! Отвали!!

— Хорошо — спокойно согласился Карел. Отошел от них на несколько шагов и, сложив на груди руки, прислонился к бортику бассейна.

— Спать иди! — набычился Шепелявый.

— Думаешь, я оттуда не увижу? Вы купайтесь, купайтесь.

И то верно. Вряд ли он теперь уснет и забудет.

Это затруднение отразилось на лице Шепелявого, несмотря на полутьму Карел это заметил и с усмешкой спросил:

— Так что вы делать-то собирались? Я ведь говорил тебе, там замки на решетках. Или ты решил, что мелкий в знак благодарности, за то, что ты его вчера спас, решетку зубами прогрызет? Утопишь ведь.

Так вот откуда Шепелявый про этот путь знает. От старожила.

Надо было, что-то решать и Шепелявый так же шепотом спросил:

— Бежать отсюда хочешь?

— Бежать-то хочу, но ты все никак меня услышать не хочешь, замки там… — он осекся так же, как и Шепелявый недавно, когда Курти показал ему ключ. Теперь Курти демонстрировал ключ Карелу. Нельзя сказать точно, все-таки темно, но Карел не мигал, пока смотрел на ключ.

— Куда плыть, знаете? — хрипло спросил он.

— Откуда?

— Наугад, что ли?

— Если хочешь, оставайся, — тебя вообще не планировалось.

Карел оглянулся и внимательным взглядом окинул нары.

— Оставайся, если нравится, — усмехнулся Шепелявый.

— Я не поэтому. Кто-нибудь да заметит. Слишком много народу.

— И пусть. Главное уйти.

— Ладно, вы пока потолкуйте, а я начну, — Курти полез в бассейн. Погружался медленно, чтоб не издать лишнего всплеска. Набрал воздуха, нырнул в теплую воду, подплыл к решетке. Зря боялся, вблизи все видно, в том числе и замок.

Бородка вошла в скважину легко, чем сразу развеяла страхи, что Курти спер не тот ключ. А вот поворачиваться ключ не хотел. Висел замок давно и заржавел добротно. Курти несколько раз усиленно дернул кистью, пока не стал пускать пузыри, но безрезультатно. Вынырнул, объяснил ситуацию. Шепелявый взял у него ключ, набрал в грудь воздуха и полез вместо него.

Какое-то время ничего не происходило, затем Карел шепотом сказал:

— Если бы ты знал парень, как я хочу домой.

— А я нет, — так же шепотом ответил Курти. — Дома мне делать нечего. Но я хочу выбраться отсюда.

— Скучаю по морю, — Карел его не слушал и говорил сам с собой. — Я его вижу все время в окно, но сквозь решетку оно не мое.

— Тебе воды здесь не хватает?

— Не воды. Моря. В Ривоссе оно другое. И по цвету, и по запаху. Я уже забывать начал как апельсины пахнут. В марте на побережье такой аромат стоит!

— Что такое апельсины?

Ответить Карел не успел. С нар спрыгнул сутулый парень и зевая направился в угол к нужнику. Проходя мимо них, бросил удивленный взгляд и остановился. Краем глаза Курти увидел, что Шепелявый начинает всплывать и стараясь быть небрежным сунул руку в воду.

— Вы чё тут? — задался сложным вопросом парень.

— Да так, перетереть надо, — непринужденно ответил Карел.

Шепелявый наткнулся на руку Курти и тот напряг ее, пытаясь остановить здоровяка.

— А-а-а… — протянул сутулый и пошел дальше.

Шепелявый под водой и откинул руку Курти в сторону. Курти почувствовал его раздражение и снова уперся ладонью в здоровый лоб. Удержать он его понятно дело, не смог бы, но была надежда, что тот поймет, что Курти не из придури это делает. Шепелявый действительно понял и замер под водой. Избежать всплесков не удалось и Курти второй рукой стал демонстративно умываться. Сутулый обернулся на шум, но не заинтересовался и пошел дальше.

Теперь Курти будут спятившим на воде считать. Стоит мокрый, засунув руки в воду. И это после вчерашнего. Плевать. Он вообще сейчас сбежит.

Продолжая плескаться, осторожно вытянул из воды Шепелявого по шею и приложил палец к своим губам. Пусть побудет в воде, пока сутулый у нужника. Шепелявый почему-то держал ключ в зубах и в воде сидел долго, столько же, сколько проснувшийся не вовремя парень сидел в углу. Потом выжидали пока тот вернется обратно на нары и ворочаться перестанет.

Торопиться надо, пока еще кто-нибудь не проснулся. Итак никакой гарантии, что кто-нибудь не разглядывает их прямо сейчас. Возможно, Карел был не единственный. Но единственный кто подошел.

Шепелявый, орошая пол стекавшей с одежды водой, вылез из бассейна и тихо произнес:

— Повернул и почти открыл. Но решетка застряла полуоткрывшись.

— Пролезть можно? — спросил Карел.

— Пролезть-то можно, — Шепелявый говорил нехотя, — но и ты и я будем себя туда пропихивать. Легко вот только он пролезет — и кивнул на Курти.

— И что? Раз протиснуться можно, то, чего ждем?

— Мы не знаем пути, и если кончится воздух, то придется возвращаться. И делать это резво. Не хочется застрять там.

— И что теперь?

— Он хочет, чтобы я полез первым, нашел путь, а потом вернулся бы за вами. А дальше, как проводник, — пояснил Курти.

— Так что?

— Согласен.

Сквозь щель Курти пролез легко. Ему показалось, что возможно Шепелявый преувеличивает. Оказавшись внутри широкой трубы туннеля, оттолкнулся от решетки и поплыл в темноту.

Через несколько гребков закрыл веки. Все равно ничего не видно, а вода напрягала глаза. Плыл, раскинув руки, чтобы не пропустить возможное ответвление и все время напоминал себе, что Хальдор плавает здесь каждый день, без опаски, а значит поверхность где-то рядом.

Поворотов или проток не было, Курти рукой почувствовал воздух и вынырнул. Туннель закончился в небольшом зале, которых в Цирке, судя по всему, было несметное количество. Кто и для чего все это строил, оставалось загадкой, Курти неинтересной. Никаких источников света не было, но комнату Курти разглядел. Помогало умение видеть в темноте.

В центре каменной комнаты располагался бассейн. Над проемом в одной из стен зависла горгулья. Статуя с телом крупной жабы и распахнутыми крыльями, гладкая волчья морда, хищно оскалившись, нависала над входом. Дальше ступеньки вниз.

Помимо центрального, из которого Курти вынырнул, у трех стен располагалось еще по бассейну. Они казались кругами, воткнутыми в стены до половины. Бортики покрыты облицовочной плиткой.

Курти вылез, убрал с лица мокрые волосы, подошел и заглянул в проем коридора. Ступеньки вели вниз, в полную темноту. Разглядеть, что там ниже, не помогало даже умение Курти видеть в темноте. Поднял голову, рассмотрел горгулью. Похожие, только в виде чертей он уже видел на стенах ратуши Еловы. Но у этой морда злее. Массивные надбровные дуги и свирепое выражение придавали статуе свирепый вид. Курти сделал несколько шагов вниз, держа перед собой вытянутую руку.

Спустился на десять футов и только здесь озадачился вопросом — а куда могут вести эти ступеньки? Их камера и без того находится на первом этаже. Что может быть ниже? Только он подумал об этом, как рука уперлась в шершавую мокрую стену. Странно. А ступеньки продолжают спускаться.

Нагнулся и нашарил проем, в который можно пролезть. Подумал и решил, что делать этого не надо. Черт его знает, что там? Но вряд ли выход будет вести вниз.

Сзади, из зала послышался шорох. Курти выпрямился и оглянулся на слабоосвещенный проем. В темно-сером прямоугольнике на черном фоне что-то промелькнуло. Или показалось?

Курти замерев, стоял с повернутой головой не меньше минуты. Да нет, показалось. Нервы на пределе, вот и чудится всякое. Решил вернуться и сделал несколько шагов обратно наверх.

В зале раздался шумный всплеск. Кто-то прыгнул в один из бассейнов.

Курти снова замер и облизывая губы, медленно двинулся вперед. Высунул на пол-лица голову и внимательно осмотрел темную комнату. Никого. В бассейне у дальней от него стены неспешной рябью расходились волны. Курти осторожно подошел к воде и заглянул. Напряженно склонился, готовый в любой момент отпрянуть. Ничего не было видно. Темная вода перестала колыхаться, и паренек видел лишь очертания собственного отражения.

Не сводя глаз с воды, попятился назад, повернулся и на мгновенье потерялся. Что-то было не так, но он не мог понять что. Картинка изменилась. Курти разглядывал проем, из которого вышел и морщил лоб. Потом дошло.

Горгульи не было!

Курти снова облизнул губы. Постоял и прыжком с места нырнул в ближайший бассейн. Главное не в тот куда заглядывал. В стене под водой была такая же решетка и тоже с замком. Курти решительно сунул ключ в замок и тот не только подошел, но еще и легко повернулся. Пальцы нащупали смазку. За замком ухаживают. Интересно кто?

Открыл решетку, поплыл по новому туннелю вперед. Затем замер, пуская пузыри, развернулся и закрыл за собой замок. Даже не побоялся, что воздуха не хватит. И без того было, чего боятся.

Вынырнул в комнате, где было почти светло. Свет луны падал в окно. Низко расположенное и закрытое мощными металлическими прутьями. Курти вылез из бассейна и беспрестанно озираясь, подошел к окну и попытался выглянуть. Бесполезно. Толстая кладка, толстые прутья. Рука и та не пролезет. Курти бессознательно вытянул руку подальше. Ночной воздух приятно холодил мокрую ладонь. Обернулся. На другой стене было такое же решетчатое окно, но мало того, что оно было под потолком, так еще и вело вглубь Цирка. В глубине комнаты обнаружилась дверь. Плотная, дубовая, с металлической обивкой. Навесного замка нет, а к врезному ключ Армана не подходил. Курти вернулся в зал, где обитала плавающая горгулья.

Открыв решетку, он вплыл и сначала осторожно высунул голову, посмотрел над аркой. Горгульи не было.

Курти вернулся к решетке и закрыл ее. Тот, кто смазывал замок не должен знать, что здесь кто-то был.

Пересек зал и нырнул в бассейн напротив. Такая же решетка, так же легко открылась и вела в похожую комнату, только без окна. Здесь было темнее, чем в предыдущих помещениях, но общие очертания угадывались.

Курти вылез из бассейна и направился к тому месту, где в предыдущей комнате была дверь. Сделал шаг и замер. В полутьме прослеживалось движение. Курти попятился и наступил на что-то мягкое. Под ногой пискнуло и Курти больно укусили. Он вскрикнул, и комната отреагировала на этот звук сотнями красных вспышек. Со всех сторон на него смотрело множество глаз. По ногам пробежало несколько мохнатых тел и Курти давя их, бросился обратно к бассейну. Нырнул и широкими гребками вернулся к решетке. Рядом с ним, в бассейн падали крысы и непонятно, скидывали ли их товарки в начавшейся толчее или они его преследуют?!

Стараясь не паниковать, Курти закрыл за собой решетку и снова вернулся в центральный зал. Горгулья по-прежнему где-то шлялась, но единственным возможным путем побега теперь оставался именно тот бассейн, куда она нырнула.

Не хотелось думать, ни что это за тварь, ни на что она способна. Вряд ли она на радуге пляшет и выводит заблудших путников из леса. Ну, или беглых рабов из темниц. Зубы неподходящие для таких дел. Если Цирк недавно построили, как кто-то говорил, то вряд ли она здесь давно. Но как-то завелась.

Первый бассейн вел в комнату с закрытыми окнами и дверью, второй в полную крыс, которые не дадут шага ступить. Оставался третий. И его обязательно надо было проверить. И если все бассейны сообщаются между собой, то этот мог вывести наружу. Но именно в него прыгнула тварь, изображавшая горгулью.

Курти мялся перед разукрашенным бортиком и внушал себе, что если она не тронула его, когда он прямо под ней проходил, то, наверное, не тронет и сейчас. Может она вообще на него внимания не обращает. Пустое место он для нее. А может ее там и вовсе нет. Уплыла куда-то по своим жабо-волчьим делам. Бассейн, в который горгулья нырнула, вел в центр Цирка и туннелей там должно быть много.

Уговаривал, но никак не мог заставить себя нырнуть. Волчьи зубы стояли перед глазами и Курти почти чувствовал, как они вонзаются в ногу. До хруста костей чувствовал.

Но выхода другого нет. В буквальном смысле. Еще одного «конкурса» он, скорее всего, не переживет.

Сначала засунул в бассейн голову. Внимательно осмотрелся. Горгулью не увидел и что интересно не увидел и решетки. Широкий, шире предыдущих туннель не был ничем огорожен.

Нырнул, поплыл по туннелю, но закрывать глаза не рискнул. Может зря, потому что в полутьме теней любое выдающееся темное пятно представлялось зубастым чудищем. Руками он по-прежнему шарил по стенкам и дважды натыкался на ответвления. Время на них не тратил, справедливо полагая, что сначала надо изучить центральный коридор. Воздух кончался и Курти подумывал вернуться. Спустя мгновенье вода над головой посветлела, и он вынырнул.

Бассейн был огромный, не меньше ста футов шириной. Длину назвать сложнее, края терялись, и будто уходили за стены — зал тоже гигантский. Помещение хранило следы роскоши. Казалось, при постройке его богато оформили, роскошно обставили, и сразу забыли. Не ставший роскошным зал увядал. Стены отсырели и от фресок остались блеклые узоры. Пустые постаменты, где, по идее, должны были стоять статуи. Небрежно собранные в одном месте столы и стулья с искусной резьбой. Рядом с грудой перевернутой мебели темнели двойные двери с причудливыми гнутыми ручками.

Курти, подошел, подергал. Заперто. Приложил ухо к створке. Голова задралась, и он увидел свет под стертой росписью потолка.

Зал был разделен стеной, упиравшейся в площадку под крышей, где горел огонь.

Стену покрывали заброшенные леса, по ним Курти и полез.

Он уже залазил на площадку, когда уловил движение и остановился.

— Жрите сволочи! Жрите! — прохрипел кто-то наверху, затем послышались всплески. Сначала слабые они нарастали, добавился звук бурлящей воды. Шум заполнил зал.

Ведомый больше любопытством, чем необходимостью поиска пути побега, Курти сделал по лесам несколько шагов в ту сторону.

На одной линии с ним, футах в тридцати стоял грузный старик с обрюзгшим лицом и повязкой на глазу. В руках держал ведро, наполненное сырым мясом. Одышливо дыша, хватал куски и бросал вниз.

С той стороны в стену упирался бассейн, зеркальный тому, откуда вылез Курти. Увидев его содержимое паренька передернуло.

В бассейне кишело. Водоем заполненный кайкапами бурлил и чавкал. Старик отставил пустое ведро в сторону и поднял с пола еще одно.

Теперь понятно, где этих тварей держат, но это знание Курти ни к чему. А вот открытая дверь в конце площадки его заинтересовала.

— Долго тебя ждать, стервец старый?!!! — сварливый женский голос вопрошал со стороны двери.

— Сколько потребуется, поганка замшелая, — хрипло пролаял в ответ старик, продолжая кидать куски в бассейн.

Он что, не может вывалить содержимое ведра сразу?

Старик продолжал неспешную кормежку. Ведра стояли в ряд и опустошив одно, старик брался за следующее.

Курти уловил движение наверху. Подняв глаза, увидел Хальдора на балке под потолком. Карлик завороженно смотрел на кайкапов внизу и тихонько что-то шептал. Кажется, беспрерывно повторял «рвать».

— Да сколько можно хрыч дряхлый?!! — снова донеслось из двери. — Хватит мясо на них переводить!!! Чем я на рынке торговать буду?!

— Непорочностью своей. Она тоже ничего не стоит и задаром отдана была. Хоть и сто лет назад, — хрипло и привычно ответил старик и в который раз добавил — Жрите твари!!!

— Ты мне всю жизнь этого угольщика вспоминаешь, гриб старый!!! Пошли домой уже!!! И мясо оставь!

— И вспоминать буду! А домой пойду, когда работу, за которую мне платят закончу! Какого черта ты за мной таскаешься?! Дома и сиди.

— Чтоб ты к той пряхе с Зерновой улицы завернул?!! Размечтался, пень! Мяса побольше оставь, говорю!

— Вот заметут тебя на рынке, когда узнают, откуда мясо, так мы оба на корм этим тварям пойдем!

— Не пойдем. Не найдут они большего придурка, чем ты, чтобы на такую работу согласился. Домой пошли, старый хрен! Я уже дверь открыла!

— Так закрой, пока не зашел никто!

— Кто?!! Кто, кроме нас с тобой здесь по ночам шляется?! Даже крейклинги сюда заходить избегают. Только мы каждую ночь, как два идиота, ходим!

— Идиот здесь один, — тяжело дыша, сказал старик, ставя на пол ведро и беря следующее, — тот, кто женился пятьдесят лет назад на идиотке.

— Что?!

— Жди, сказал!!! — злобно буркнул старик, потом поднял кулак и погрозил Хальдору на балке:

— Чтоб ты свалился, мелочь шутовская!

— Что?! — снова визгливо спросили из открытой двери.

— Чтоб ты сдохла, говорю!!!

Закончив кормежку, старик собрал ведра, воткнув их друг в друга и спустившись вниз к бассейну, из которого вылез Курти, долго и тщательно их мыл.

Курти дождался пока за стариком закроется дверь, перелез и внимательно изучил ее. Ничего особенного, деревянная, но крепкая. Сломать не получится. Но зачем ломать? Если старик здесь каждую ночь, а снаружи никого нет, то надо дождаться следующей ночи. Только бы на «конкурс» завтра не попасть.

Сзади него захлюпало. Курти обернулся.

Горгулья, распластавшись по площадке почти плашмя, жадно слизывала кровь с деревянного настила. Ведра старик вымыл, а вот место, где раскидывал мясо, не удосужился. На Курти горгулья не обращала никакого внимания, хоть и находилась от него всего в десяти футах.

Курти не знал, что ему делать. Беспомощно посмотрел на Хальдора, но того уже не было на балке. Горгулья, прижав уши, со всхлипом всасывала кровь.

Курти сделал шаг, чтобы обойти ее. Горгулья замерла и подняла голову. Измазанные кровью широкие ноздри раздувались, на губах пузырилась кровавая пена.

Курти застыл.

Горгулья наклонила голову и тщательно вылизывала щели между досками, куда затекла кровь. Когда Курти, боком протискивался мимо, утробно и угрожающе зарычала.

Дрожа от ужаса, что она в любой момент прыгнет за ним, Курти прежним путем вернулся в камеру.

Когда вынырнул, его схватил Шепелявый и потрепал по мокрой голове.

— Живой! А мы уж не знали, что думать! Почему так долго?!

— Что живой молодец, конечно, но скажи, путь-то там есть? Сможем бежать? — Карел был намного более сдержан в эмоциях.

— Да парниша, скажи-ка нам, — неожиданно вмешался вкрадчивый третий голос, — получится побег или нет?

Курти повернулся. У бортика стоял Джус. Улыбался гнусно и радостная одновременно.

Глава 13

Пацана не было уже долго. Мысли лезли в голову самые дурацкие. Через десять минут появилась уверенность, что этот Курти утонул. Воздуха на большее ни у кого не хватит. Или парень кинул его. Точнее их. Карел настороженно озирал нары. На нарах храпели, сопели, но никакой гарантии, что на них никто не смотрит, нет. Карел здесь с прошлого сезона и знает, чего надо бояться. Кинутся за ними остальные в бассейн, поднимется шум и конец побегу. Даже если они нырнут первые, далеко не уйдут. Стражники будут знать, где их встретить.

— Почему не хочешь свое имя назвать? — спросил вдруг Карел. — Кто ты на самом деле?

— Если не хочу называть имя, то не назову и причину, верно? — уклончиво ответил Эрик.

В глубине камеры послышалась возня. Эрик и Карел обернулись на шум. Послышался звук падения, рычание.

— Не вздумай со мной связываться! — угрожающе сопел кто-то.

— Я все про тебя знаю! Знаю кто ты!

К костровой решетке выскочил Неправильный, за ним Джус. Эрика и Карела возле бассейна они увидели одновременно. Потасовка прекратилась. Обе пары уставились друг на друга. Удивленно и неприязненно.

Джус ни слова не говоря, кинулся к ним и сунул голову в бассейн.

Как он понял?!

— Открыто — выдохнул Джус, высунув голову. Больше сказать ничего не успел, Карел схватил его за рубаху и злобным шепотом приказал заткнуться.

Неправильный подошел ближе и наблюдал за развитием ситуации.

— А чего ждем-то? — спросил Джус.

— Ты не понимаешь слова «заткнись»?!

— Почему же? Понимаю. Но это я еще тихий. А могу заорать так, что нас услышат все!

Первой мыслью Эрика было схватить Джуса и окунуть головой в бассейн. Он уже представил, как ударит того под дых и пока тот не очухался, сунуть головой в воду. Левой рукой схватить за длинные волосы на затылке и давить вниз. Правой держать руки за спиной. Если держать крепко, то дергаться Джус не сможет. Тем более при хорошем ударе в живот.

Эрик двинулся вперед и на его лице было хорошо написано, что он собирается сделать. Джус дернулся назад, вырвавшись из хватки Карела.

Но Эрик остановился. Слишком рискованно. Никакой гарантии, что удастся сделать тихо. А если и удастся, то куда Джуса потом девать? Эрик продумывал как протащить труп сквозь щель между стеной и решеткой и как это будет неудобно и шумно, но в этот момент вынырнул пацан.

Новая ситуация ни у кого радости не вызывала. Но исходить надо было из того, что есть. Курти рассказал про путь, что он обнаружил, про старика кормившего кайкапов и, помявшись, рассказал про горгулью, обитающую в туннелях. По сконфуженному виду было понятно, что сомневается, поверят ли ему?

— Может решетка не столько не выпускает нас, сколько не впускает кого-то еще? — с умным видом задался вопросом Неправильный. Эрик попросил его больше не выпендриваться.

— Значит, уходим завтра ночью — сказал Курти, — старик приходит кормить их в два часа.

— Осталось надеяться, что нас не потащат завтра на следующий конкурс, — покачал головой Эрик.

— Вас не тронут. Вы подтвердили свой статус любимцев, поэтому до какой-то значительной игры можете отдыхать, — заверил Карел.

— Вас и вчера не должны были трогать. Но они что-то необычное с этим цветком затеяли. Для гостей каких-то важных, как я слышал, — подтвердил Неправильный. — Поэтому вас, как на открытии отличившихся, и хапнули. Но теперь вы с пацаном, пару недель, думаю в безопасности. Чего, к сожалению, не сказать о нас троих.

— А вы тут причем? — зло и ласково спросил Эрик.

Джус безмятежно скалился ему в лицо.

Эрик хмыкнул.

— Да. Теперь от вас и не избавиться. Придется с собой брать. Вы ведь не отвернетесь, когда мы в воду полезем. А вы чего драться затеяли ночью? Что не поделили?

Неправильный бросил сумрачный взгляд на Джуса. Тот посмотрел на него не менее злобно. Но ничего не ответили.

— Ладно. На сегодня приключений хватит. Спать пошли все. — Все-таки капитанские привычки Эрика неистребимы. Но спорить со столь откровенным приказом никто не стал.

Под утро, что руки, что спина разболелись сильнее. Уснуть из-за боли не мог, поэтому лежал и старался не стонать. Нельзя. Подумают, что ослаб и уже не так опасен. Жак и его «кентовка» могут этим воспользоваться.

Вместо сна набегами накатывала мерзкая дрема, где присутствовали красные недомерки, полосатые волки и плавающие зубастые верблюды с плавниками. Хирург и Лиза разговаривали о «Недотроге» под его нарами и каждый раз отворачивались в сторону, когда он наклонялся, чтоб расслышать внимательнее.

Когда наступило утро, обрадовался. Боль стала меньше, а камерный быт отвлекал от ноющих разрезов. Руки Эрик осмотрел. Ничего серьезного. Через несколько дней заживет. Спина хуже. Заживет через неделю. Но прямо сейчас сильно болело.

«Завтрак» был почти нормальным. Каша из чечевицы. Потом пацан подогнал целую рыбину и хороший кусок хлеба. Пусть черствый, но от того не менее вкусный. Сам Эрик вчера не смог насладиться ужином победителя, а пацан неведомым образом умудрялся хранить где-то продукты со стола.

Тюремная жизнь была скучной, но богатой на разговоры. Эрик не прислушивался, лежал, стараясь ни о чем не думать. Но потом услышал свое имя и насторожился. Нет. Его не называли Шепелявым. Собственно, к нему вообще не обращались. Но кто-то недалеко несколько раз произнес: «Эрик». И тоже, ничего странного, казалось бы. Эрик, имя нередкое. Но говорили именно, что об Эрике Бешеном.

Вспомнилось, что вчера он уже слышал, как кто-то называл его имя. Повернулся, свесился с нар и стал искать глазами говорившего.

Невысокий, средних лет говорун сидел на нижней койке, в нескольких ярусах слева. Стриженные светлые волосы и плоское лицо с таким выражением, которое бывает у человека все повидавшего и теперь снизошедшего до того, чтобы научить знанию молодых.

— Так-то он мужик нормальный. С ним можно иметь дело. Хотя характер — да. Злой он. Чуть что не по его, так сразу в морду засылает. Уж сколько раз было — разойдется, так братва меня зовет. «Выручай, Юджин! Эрик опять быкует!». Я к нему подхожу, спокойно так говорю — «Эрик, братан, что за кипеж не по делу?! Не чмори парней. Если есть рамсы, давай разведем спокойно». Он успокаивается тогда и говорит — «Юджин, друган! Только ты меня понимаешь! Я с остальными даже разговаривать не могу». Я его в каюту уведу, мы с ним бухнем нормально — я потом к парням возвращаюсь, говорю — «Чё? Как? Нормально все?!» Я когда входил, они вставали всегда. Говорил им не надо, я же не Бешеный, но они все равно вставали. Уважали.

Говоруна окружила толпа человек пятнадцать и с интересом слушала. Эрик первый раз в жизни видел эту физиономию, но сам невольно заслушался.

— Вот нас всегда так и звали Эрик и Юджин. Это я ему посоветовал на караван Сагульский напасть. И план я разработал. Да и куда он без меня?! — говорун покачал головой — Эх, капитан! Не уберег я тебя.

— А что случилось-то? — спросил кто-то.

— Да?! Что случилось-то? — поддержал запрос Эрик.

Говорун опустил голову, покачал ею, тяжело вздохнул.

— Один он в море ушел. Я на берегу остался. За домом приглядеть. За казной. За бабой его. Любила она меня. Ух! Но я сразу ей сказал — держись Эрика! Он человек тебе нужный, а мне друг. Поэтому все, что было меж нами теперь забудь! Она поплакала и к нему ушла, раз я так сказал. Не мог я так с Бешеным поступить! Друганы мы! Он понимал, что баба меня любит, но не сказал ничего. Только однажды подошел и так молча мне руку пожал. Ничего не говорил, но я-то все понял. А она…

— Так с ним-то, что случилось? Не с ней! — еще раз спросил Эрик.

Слушатели чуть не шикнули на Эрика. Поймал несколько недовольных взглядов. Такая история, а он! Говорун, снисходительно посмотрел на него и понимающие кивнул.

— Сагульцы его окружили в море. Он один против десяти дрался, но… — Юджин покачал головой и закрыв глаза, тихо произнес — меня-то рядом не было… не было меня рядом… прости, капитан. Покойся с миром. Что еще тебе сказать?

Эрик сам многое мог бы сказать этому Юджину, но по понятным причинам сделать этого не мог. Поэтому только скорбно кивнул и спросил:

— А ты-то как здесь оказался?

— Когда узнал, что и как, собрал ребят и пошел сагульцев тех искать.

— Нашел?

— Нашел, но много их было. Слишком много, — Юджин перешел на шепот и смотрел в даль. Точнее в дверь камеры, но так безотрадно, что у Эрика чуть не защемило сердце.

— Да и не взяли бы они меня живьем!!! — завопил вдруг Юджин, так, что все, включая Эрика, вздрогнули, — но оглушило залпом с сагульского брига, я на палубе лежал, сделать ничего не мог. Только видел, как он ближе подходит, все три мачты пересчитал. Но сил не было.

— Шлюп — вздохнул Эрик.

— Что?

— У брига две мачты. Если там третья появилась, но парусное вооружение как у брига, раз ты перепутал, значит это шлюп. Еще могли быть галеон, каракка, барк или баркентина, но их с бригом никак не перепутать, там часть парусов косые.

— Да оглушен я был, не помню всего уже, — досадливо отмахнулся рассказчик.

— Да, понимаю, — кивнул Эрик, — это все объясняет. Тем более, что ни бригов, ни шлюпов в составе военного флота сагульцев нет. В основном галеоны, да галеры, пара баркентин и шхун, один флейт. Они на нем оружие в колонии возят. Обратно золото. На нем команда всегда большая… — тут он махнул рукой, — ладно это неважно — и отвернулся.

Через минуту мимо проходил Курти и сочувственно взглянул на трясущуюся спину напарника. Даже такого несгибаемого проняло. Слишком много всего свалилось. Вон плачет.

В три часа пополудни двери камеры распахнулись. Обитатели насторожились. Рано для забора на игру. Но вместо того, чтобы кого-то забрать, в зал втолкнули новеньких.

Их было пятеро. Напуганных, растерянных и ничего не понимающих. Эрик подумал, что позавчера они все выглядели так же, а сейчас ничего. Освоились и на новичков смотрели с легким чувством превосходства.

Двери за новоприбывшими захлопнулись. Трое стояли на одном месте, ничего не предпринимали, только осторожно осматривались. Четвертый испуганно озирался, когда захлопнулась дверь, торопливо подошел к ней, и будто не веря в ее существование, стал щупать. Пятый повел себя страннее всего. Смуглый, горбоносый с яростными миндалевидными глазами, он отпрыгнул к стене и прижавшись к ней спиной оскалился, приняв угрожающую позу.

На него, как и на остальных мало кто обращал внимания. Бросили несколько любопытных взглядов и все. Эрик уже встречал раньше малагарцев, но для многих обитателей камеры привезенных в Баэмунд издалека, чернявый злюка выглядел необычно и на него пялились. Малагарец не понимал куда попал и всех вокруг считал врагами. Судя по позе, ждал нападения.

Эрику показались смутно знакомыми жесты новенького, который испуганно щупал дверь, и он поднял шею, чтобы рассмотреть внимательнее. От движения взвыла израненная спина и Эрик забыл обо всем, кроме приступа боли. Спустя некоторое время к нему подошел Неправильный и смешав деловитость и робость в интонации поинтересовался, как распределять новеньких? Эрик поинтересовался, какого хрена он спрашивает об этом его? Неправильный, совсем потерявшись, залепетал что-то про главенство в камере, но Эрик напомнил, что уже отвечал ему на этот вопрос. Неправильный вдруг заговорщицки кивнул, сказал «понял» и с многозначительным видом удалился. Пока Эрик обдумывал, что это значит, Неправильный проходя мимо бассейна обернулся и таинственно подмигивая, провел рукой по воде.

Идиот.

Неправильный не рискнул подвести новоприбывших к Жаку лично, но указал направление. «Батя» скинул работу на Сютреля и тот что-то гундося «прописывая свежачок».

Дверь камеры еще раз открылась, вошло несколько «полосатиков» с оружием в руках, но забирать людей на игру не стали. Стояли у двери, высматривая кого-то. Подозвали Карела. Когда удивленный победитель прошлого сезона подошел, стражники, не говоря ни слова, уволокли его.

Эрик, нахмурившись, наблюдал за сценой. Ничего не понятно, и делать выводы не стоит. Хотя увели одного из участников предстоящего побега. Плохо. Не то, то, что потерял товарища. Он его таковым и не считал. Тот навязался. Плохо, то, что неизвестно куда и зачем увели. И что может сказать.

Когда Карела провели на третий этаж и в коридорах появились ковры, а на стенах гобелены, страх слегка отпустил. Тащили вроде и не на арену и не в подвал.

Ввели в комнату за изящной, лакированной дверью, пристегнули цепью к столу. Крейклинг в берете подергал цепь, проверил как она крепится, смерил раба неодобрительным взглядом и вышел.

Оставшийся один Карел удивленно рассматривал комнату. Небольшой кабинет. Дорогая мебель, в основном полки, уставленные книгами. Около стола, с другой стороны, валялся упавший свиток. Часть стены освобождена под картину, на которой в цветущем саду резвились девы. За ними подглядывал пастушок из-за куста алого рододендрона. Над пастушком завис крылатый пухлый карапуз. Голый, но с луком и стрелами.

Под картиной открылась дверь и в кабинет вошел Бонифаций айт Досандо. В руках еще свитки, увидел тот, что валялся на полу, покачал головой, поднял, стал вчитываться. Затем сложил все бумаги в стеллаж, взял кувшин с вином, налил в кубок, сел по другую сторону стола, напротив Карела и стал жадно, с шумом пить.

— Здравствуй Карел, — оторвался он, наконец, от чаши.

— И вам здравствовать, фрайхерр айт Досандо, — Карел покорно склонил голову.

— Я надеюсь, ты меня простишь, что я вынужден прибегнуть к мерам безопасности в разговоре с тобой. — Бонифаций показал на цепь. — Мне почему-то кажется, что ты меня не любишь.

— Вы вольны делать, что вам хочется, фрайхерр, — Карел не поднимал голову.

— Тоже верно. — Бонифаций поправил камзол и стал обмахиваться. — Жарко. Ты, наверное, удивлен, что я тебя позвал?

— Вы вольны делать…

— Да прекращай ты уже, — Бонифаций хлопнул по столу ладонью. — Вот, право слово, дерзкий ты мне больше нравился. В тебе боец чувствовался. А сейчас сидишь, бубнишь.

— Я поумнел фрайхерр айт Досандо.

— А это легко проверить. — Бонифаций отставил кубок в сторону, — скажи, ты веришь, что можешь выиграть игру этого сезона?

— Это сложно сказать, — удивленно ответил Карел. — Никто этого не знает.

— В прошлом сезоне ты победил. Должен чувствовать в себе силы.

— Победа это не только сила. Важны и расчет, и обыкновенное везение.

— Ты прав. Расчет важен. — Бонифаций налил себе вина, — скажи Карел. Что ты хочешь от жизни? Планы какие-нибудь уже составлял?

Карел удивленно поднял голову. Издевается, что ли? Но не похоже. Задрав голову, Бонифаций пил вино. Красная струйка бежала по подбородку. Карел сглотнул и опустив глаза ответил:

— Не в том я положении, чтобы составлять планы.

— Ладно, — Бонифаций отставил посуду и наклонился вперед, — ты веришь, что можешь выиграть призовые десять тысяч?

— Я не знаю, как еще отвечать. Для меня сейчас не деньги главное. Когда цель выжить, то о деньгах толком и не думаешь.

— Я тоже считаю эту идею с призом в десять тысяч нелепой. Дело не в самих деньгах. Для княжества это капля в море, но интерес, у вас игроков, другой. Хотя это больше приманка для зрительского воображения. Скажи, Карел. Если у тебя будет уверенность, даже гарантия, что ты выиграешь сегодняшнюю игру, чтобы ты сказал?

— Я буду играть сегодня?!!

— Ты не должен этого бояться. Тебя это должно радовать.

— Радовать?! Я на арену выйду. С кайкапами.

— И с кайкапами и с другими игроками. Это важнее.

— Почему?

— Потому что сегодня гонки. А в моих силах сделать так, что тебе подберут неважнецких соперников.

— Что вы от меня хотите?

— Вот это я и пытаюсь тебе объяснить. — Бонифаций наклонился так, что почти залез на стол. — Карел, если ты выиграешь сегодняшние гонки, то завтра отправишься домой.

Карел смотрел на Бонифация и ничего не говорил.

— Кроме того, ты получишь сто золотых. От меня, лично. Больше тебе не надо, верно?

— Почему?

— Почему всего сто?

— Почему вы это делаете?

— Лишний вопрос. Прими расклад, как есть и пользуйся им.

— Предположим, я выиграю сегодняшнюю игру. Но кто меня отпустит? Из камеры Цирка выходят или через центральный выход, торжественно и с золотом или через задний, по кусочкам.

— Выйдешь через задний с золотом. Без торжеств. Карел, я здесь не последний человек и в моих силах организовать так, что ты можешь пойти куда угодно. Да и не заметит никто твоего отсутствия. Вас в камере больше сотни, пропажи тебя никто и не заметит.

Карел сузил глаза.

— Ты сейчас подумал, что под «пропажей» я имею в виду совсем не то, что сказал. Верно? — засмеялся Бонифаций. — Успокойся. Твой труп мне ни к чему. Возни много, прятать его. Найдет кто-нибудь или заметит. Вопросов будет столько, что вовек не отмоюсь. Вот тебе честное слово. Слова сенешаля и слово купца. Выиграешь сегодняшнюю игру и отправишься куда хочешь. Но сегодняшнюю игру, ты должен выиграть. Обязан, Карел!

— Ваш какой интерес?

— Какой ты любопытный, — вздохнул Бонифаций, — упрямый, я бы сказал. Тебе не все равно? Цель есть, способ указан, награда обозначена. Зачем тебе причины?

— Простите мою дерзость, но я все-таки немного знаю вас.

— Ах, да. Ты же меня не любишь. Оттуда и недоверие?

Карел снова уставился в стол.

— Ладно. С тобой видимо надо быть честным. — Бонифаций налил еще себе вина, — последнее время мои торговые дела, мягко говоря, в упадке. А если говорить не мягко, то мои финансы переживают катастрофу. И я, собираюсь поставить все свои деньги на тебя.

— Вы готовы так рисковать из-за раба?

— Из-за тебя?! Ты тут причем? Ты инструмент, который решит мои проблемы. Инструмент крепкий и надежный. Ты не просто так прошлый сезон выиграл. Но, чтобы свести возможный риск к минимуму, я организую так, что соперников тебе подберут послабее… хотя я уже говорил. У меня выхода другого нет. Я мало того, что все свои деньги на тебя поставил, я еще и занял серьезную сумму, чтобы увеличить предстоящий выигрыш.

— На меня многие будут ставить.

— Никто не знает, кто будет сегодня выступать. Я позаботился. А ставки были слепые. Только по номерам. Ты будешь пятый.

Бонифаций сделал несколько глотков, поймал взгляд Карела и добавил:

— Прости, тебе вина не предлагаю, тебе сегодня выступать.

— Можно воды? Я пить хочу.

— Ну не буду же я тебе наливать. В камере воды полно, потерпишь. Ладно. Теперь, когда ты знаешь, в чем мой интерес, спрошу — ты понимаешь, что только от тебя зависит, отправишься ты домой или нет?

— Понимаю, — ответил Карел.

— Рад, что мы с тобой поговорили, и ты не держишь на меня зла. Главное, это дело. Верно?

— Верно.

— Все. Иди.

Бонифаций взял со стола колокольчик и потряс им. Дверь открылась, Карела увели.

Зыбкая, вязкая дрема накатила в середине дня и Эрик, лежа на животе, услышал собственный храп. Встрепенулся, убрал с губы слюну и с сожалением понял, что проснулся. А жаль. Сейчас хорошо бы поспать. И боль бы меньше чувствовалась и сил бы было больше для ночного побега.

Внизу кто-то смеялся. Эрик не обратил бы внимания, но смех нарастал и мешал заснуть. Мысль наорать на них, мелькнула и сразу ушла. Если так избегал главенства в камере, то нечего и вести себя, как бугор.

Но спать смешливые соседи мешали и Эрик невольно заинтересовался, что там происходит.

Сютрель стоял посредине камеры, у решетки и с преувеличено озабоченным видом чесал у себя в затылке.

— Даже не знаю, что с тобой делать? Ничего четкого и забористого в тебе нет. Как тебя обозначить врубиться не могу. А без погоняла нельзя. Никак нельзя.

Перед ним стоял новенький, тот самый, что дверь рассматривал. Что в происходящем было смешного, непонятно, но остальные веселились вовсю.

— Я доктор, — осторожно и испуганно сказал новенький, — может так, и будете меня называть, раз по имени нельзя?

— Да, я бы со всем нашим удовольствием, — Сютрель участливо приложил руки к груди, — но погоняло «Лекарь», на одном уже висит. Где он? А вот, знакомься, — Сютрель ткнул пальцем в Шпринку, который после «знакомства» заржал еще сильнее.

— Скажи, Лекарь, ты ведь не отдашь ему свою кликуху? — серьезно спросил его Сютрель.

Шпринка уткнулся лицом в матрас и стал всхлипывать от смеха.

— Видишь? Не отдаст. Вон как расстроился. Может Коновалом будешь?

— Я не коновал, я доктор! — возмутился новенький.

Голос показался Эрику знакомым. Но убей бог, он не помнил, где его слышал.

— Ты расскажи, как на крытку попал? Может по пролетке тебя сблатуем и кликуху дадим?

— Что?

— Я тебя спрашиваю, как на нары приземлился? За что тебя сюда?

— А. Это, — новенький опустил голову. — Понимаете, я…

— Не понимаю. Говори сразу и по делу. И привыкай так говорить всегда. Без соплей и исповедей. Не вздумай врать, просекут с лету!

— Я здесь за убийство, — опустив голову, произнес новый обитатель камеры.

— Ты?! За мокруху?!! И кого же ты замочил? Мышь на навозной куче?

— Нет, — тихо ответил новенький. — Семь человек. Семью. Отца, мать, трех сыновей и дочь. А также их горничную и конюха.

Смеяться перестали. Чуть охреневший от полученной информации Сютрель смерил его недоверчивым взглядом и спросил:

— Это как? Дом баклажил, что ли? Или на дороге шиша с криком ловил?

— Нет. Я их лечил. У них подозрение на проказу было. Муж, моряк, завез с юга… наверное. Врачевать их никто не хотел. Я бы тоже не пошел, но была нужна работа. Я взял у них деньги, купил настой мяса гадюк и яд. Этим лепру лечат. Правда! Этим! А когда готовил микстуру, налил в нее слишком много яда. У меня руки тряслись, — виновато опустил голову новенький. Я когда еще готовил, понял это, но тогда мне показалось, что ничего страшного в этом нет. Подумаешь, немного перелил. Настоя купил мало. Он дорогой, а я это… сэкономил. Купил немного рома. И когда с рынка возвращался, выпил.

— Ясно. И с тобой все ясно, и с твоим местом в жизни. Видишь вон те нары, возле отхожего места?

— Вижу.

— Твои. А вот погоняло никак не придумывается. Но мы вот, что сделаем. Ты его не у нас спросишь, а у дубаков полосатых снаружи.

— Как это?

— Подходишь к двери, наклоняешься к щели и громко базлаешь: «господа легаши, дайте имя от души».

— Легаши?

— Это традиция. Они не обижаются. Всё понимают.

— И долго кричать?

— Пока имя не дадут. И вот тогда это имя станет твоим. Во всяком случае, до тех пор, пока ты здесь. Кстати, ты сам откуда?

— Из Ликеделла.

Эрик вспомнил, где он слышал этот голос. И подался назад. Не хватало, чтоб новенький его узнал.

— Это пиратская столица который? — уточнил Сютрель. — Слышал. Ладно, иди к двери заряжай ры-ры.

— Прямо сейчас?

— Конечно! Как ты жить без имени будешь?

Доктор, тот самый мальчишка, которого Эрик в Ликеделле позвал, чтобы вылечить раненного Рыжего, подошел к двери и под плохо скрываемый смех окружающих лег перед ней.

— Господа легаши, дайте имя от души!

Доктор был не такой уж и дурак, но высококультурно наивен. Хоть и покрутился в низах, но привыкнуть к такому обществу не сумел. Да и алкоголизм не способствовал развитию навыков общения. Эрик немного знал такой тип людей. Погрузиться в пьяное забытье и больше ничего от жизни не надо.

Доктор кричал под дверь минут десять, иногда прикладывая к тонкой щели ухо, надеясь услышать ответ. Затем дверь открылась и в камеру вошли крейклинги. Человек пятнадцать. Вид у них был и мрачный, и озадаченный одновременно.

Доктор встал, неуверенно улыбаясь. Крейклинг в берете, надо полагать главный среди вошедших, окинул его взглядом. Затем сказал, что-то вроде «гкхм», обвел взглядом камеру и давящихся от смеха пленников. Сказал «понятно», схватил доктора за шкирку и нагнул к бассейну.

Били недотепу дубинкой по спине. И не то, чтобы очень больно, но выразительно. Чтобы все видели. Доктор только слабо вскрикивал, вырваться не пытался. Его оставили на полу, но ушли крейклинги не сразу. Один из них взял ведро и каждый из пятнадцати, по очереди, зачерпнул воды в бассейне и размашисто вылили на пол.

Когда дверь закрылась, часть обитателей камеры ржали в голос, часть не менее громогласно ругалась. Скучно не было.

Жак отрядил несколько человек убрать воду. Новоявленные «шныри» недовольно гребли ее по полу. Тряпок не было и Сютрель заставил их использовать в этом качестве собственные рубахи ржавого цвета. Затем он повернулся к валяющемуся на мокром полу доктору и присев на корточки рядом покачал головой:

— Ну, ты понял, что сделал не так?

Тот смотрел на него, как кролик на удава. Сютрель кивнул:

— Ты кричал слишком тихо. Они нормально и не расслышали. Ладно, не переживай. Зато у тебя имя есть. Теперь ты Дубина.

Дверь в очередной раз открылась, втолкнули Карела.

Он удивленно окинул взглядом мокрый пол, обошел поднимающегося со стоном доктора, но дойти до своего места на нарах не успел.

— Карел! Господи, это ты?!!

Карел остановился и стал шарить глазами, не понимая, кто его позвал.

— Карел Нери! Невероятно! Это действительно ты!!!

Карел удивился. Никто здесь не знал его фамилии. К нему подскочил один из новеньких, только сегодня попавших в камеру.

— Карел! Ты жив?!!

Карел узнал изумленного человека перед ним.

— Джино?!

Они обнялись.

— Откуда ты здесь?!!

— Здесь? Я даже не знаю, где я? Я раньше про Пять княжество только слышал. А про Баэмунд нам только вчера сказали, когда в клетке везли. А потом этот Арман про Цирк говорил. Я почти ничего не понял.

— Я объясню потом. А пока рассказывай, рассказывай!

— В Ривоссе совсем тяжко сейчас. Да и у соседей не лучше. В Алессе мор начался, в Пьяччо опять хагуры с налетом пришли. Они с северных степей как пришли шесть лет назад, так лагерь у Вербана поставили и все на юг ходят. Но это еще при тебе началось. Город, ту часть, что под холмами расположена, выжгли. У меня там тетка живет, рассказывала. Только те, кто на гору к храму Ваманта сбежать успели, выжили. А я, после того как порт семья Фарбоне выкупила, без работы остался. Они всех, кто за семью Мерсо в драке на рынке стоял, специально искали и вычищали. Мне повезло, я в порт не пошел, догадывался, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мне потом ребята рассказывали. Маддалена, сестра младшая из Фарбоне, сука та еще, всех работников выстроила и шла вдоль шеренги, с теми чудиками, которых мы тогда отметелили. Они всех, кого из наших опознали, сразу били. На земле, ногами. Алдосу три ребра сломали, а Пьеро голову разбили. Доктор потом несколько часов кожу ему зашивал. Он видеть вроде перестал после этого.

— А ты?

— Говорю же, не пошел. Но мне же мать кормить надо и сестер. Отправился в долину Больфачо. В батраки, на ферму к пуньо наниматься.

— Они ж там упыри все!

— Знаю. И лишний раз убедился. Убирал виноград, оливки. Все за три крейцера в день. Попросил пуньо, чтобы он меня на полдня отпустил в Ривоссу. Деньги, что я скопил, отнести матери. Он меня обругал, сказал, что я и так бездельник, а теперь еще и отпрашиваться смею? Я ночью ушел по-тихому, матери деньги принес. Она плакала и просила, чтобы я обратно не уходил. И так проживем, говорила. Придумаем, что-нибудь. А, что мы придумаем? Сестры тощие стали, но гордые. Честную работу искали. Велия шить начала, Луки служанкой устроилась. Но платят мало. Я с ними побыл, радости столько! Сам уже возвращаться не хотел. Но вернулся. Деньги нужны. А кто-то донес, что я ночью уходил. Пуньо орал, что после моего ухода у него деньги пропали. Я ничего не брал, Карел! Я никогда не воровал. Дрался, много дрался, но никогда не воровал! А он паскуда жирная, сказал, что сдаст меня стражникам-секонцони. Я стою, что сказать не знаю. Мое слово против его. Он — пуньо, уважаемый землевладелец, а я босяк драчливый из порта. А он видит мою растерянность и так вкрадчиво говорит, что для того, чтобы все миром уладить, мне надо еще раз в город сходить. Я не понял и спросил. А этот выродок, улыбается, так по-свински и говорит, чтобы я привел Веронику, сестру мою младшую. Ей только четырнадцать исполнилось. Тогда говорит, все это уладим.

Лицо Джино искривилось в исступленной злобе.

— Я догадываюсь, как ты сюда попал, — вздохнул Карел.

— Я ударил. Сразу. Я и дальше бил, когда он на полу лежал, но бил уже бездыханного. Это потом понял, что убил еще с первого удара.

— Ясно.

— Мать жалко, сестер. Не себя. Как они теперь без меня? Одни.

Карел осторожно спросил:

— Джино. Я хотел тебя еще кое о чем спросить. Точнее о ком.

Джино отвернулся.

— Она ждала тебя, Карел. Долго ждала.

Карел почувствовал, как, что-то оборвалось у него в груди. Хотел спросить, но не мог произнести ни слова. Краем глаза отметил, как Жак и его компания забились в угол, который вчера разыгрывали в тараканьих бегах.

Джино, удивленно косясь на них, продолжил разговор сам.

— Когда ты пропал, тебя и не искал сначала никто. Честно. Не потому, что всем плевать было. Ты и раньше пропадал куда-то. Может, загулял? Паолина первая начала искать. Отец ей запрещал, выговаривал на площади, что это позор, что дочь такой почтенной семьи позорит себя, разыскивая бродягу, оборванца. Она слушала, до сих пор помню, опустив голову и губу закусив. Отец ее домой увел, а она потом опять, вечером по домам ходила. У знакомых твоих. Вырвалась как-то. Говорила, чувствует, что с тобой случилось что-то.

Карел тяжело задышал.

Джино продолжил:

— Отец ее запирал. Братья караулили. Потом ей жениха нашли. Не из местных. Фредерико какой-то. Фамилию не помню. Купец. Молодой, не урод. Хотя по мне, женоподобный. Богатый. Она долго не соглашалась. Я точно знаю. Да вся Ривосса знает. Она в комнате запиралась, а отец под дверью кричал, просил вразумиться. Город и слушал.

Карел смотрел в одну точку и не перебивал.

— Не могло же так продолжаться долго. Как-то вот уломали. Не знаю как. Я на месте этого Фредерико, послал бы всю затею к черту. Нужна такая жена?! Ладно, тебя не любит, но ведь она кого-то другого любит. Хотя он, кажется, увести ее собирался.

— Почему «кажется»? — встрепенулся Карел.

Джино вздохнул.

— Она ждала тебя Карел. Долго. — Он затих.

— Да не молчи!!!

— Я был на той свадьбе. Это как раз после того, как я с порта вылетел, было. Паолина молчала всю свадьбу. У них в доме отмечали. Во дворе. Всю улицу Трильяни столы заняли. На площадь часть вывели. Богатая свадьба была.

— Что ты мне про улицу рассказываешь?!

— Улица к утесу ведет Карел. Ласточкиному утесу, — Джино сглотнул. — Его теперь утесом Паолины называют.

Карел сжал зубы. Точнее челюсти сжались сами. Он попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался стон.

— Никто не понял сначала, куда она идет. Прямо в свадебном платье. Встала и пошла. Мало ли. Это уже потом…

Двери распахнулись. В камеру, колонной по двое вошли хмурые крейклинги. С годендагами в руках. Впереди все те же двое здоровяков в кожаных безрукавках.

Начиналась Игра.

Глава 14

«Неизвестный рыцарь стоял один посреди ристалища. Его доспехи были разбиты, из-под плечевого щитка на наруч капала кровь. Поверженный барон лежал рядом. Он был жив, хоть и оглушен.

— Почему вы не добьете вашего врага? — В изумлении вскричал с трибун герцог. Уверяю вас незнакомец, он бы на вашем месте не был так благороден! Благородство — это прекрасно, но в данном случае оно излишне! Поверьте мне.

Рыцарь устремил пламенный взор на говорящего и хрипло произнес:

— Поверьте и вы мне. Благородство не бывает излишним. Никогда. И он не на моем месте. Более того, я мечтал бы быть на его месте, — незнакомец перевел взгляд на Памелу, сидящую позади герцога. — И это одна из причин, поэтому я не могу добить безоружного противника. Моему поступку могут придать корыстные мотивы, а я не могу позволить дурной молве опорочить мое имя.

— Ваше имя? Но мы даже не знаем его!

Лицо Памелы закрывала плотная вуаль. Если бы читатель мог заглянуть за нее, то увидел бы еще одну пелену. Пелену слез, сквозь которую дева смотрела на рыцаря. Она узнала голос Антуана».

— Все, не надо дальше. Не читай, — Селестина возбужденно замахала руками. — Вернемся, дочитаешь, а я пока додумывать буду. Так интереснее. А потом сравню с тем, что там будет написано. У меня уже столько всего в голове!

— Как скажете Ваша Светлость, — Оливия положила между страниц закладку, — можно вас спросить?

— Спрашивай, моя милая.

— Зачем мы идем в Цирк? Сегодня обычный день. Гонки или жмурки. Ничего выдающегося.

— А это не ради меня. Супруга Лоренса, София попросила сопроводить ее. Ей, оказывается, вчера Цирк понравился. Странно, мне показалось, что ей он не по душе. А ты видела, ей понравилось?

— Может самую малость, — вежливо ответила Оливия, пряча улыбку.

— А мне не сложно, все лучше, чем здесь сидеть. Дети с учителем, потом нянька их полдничать поведет, потом все равно играть будут, даже если я рядом и прошу сосредоточиться на том, что говорит гувернер. Ты сама о детях не задумывалась еще?

Улыбка мгновенно пропала с лица Оливии.

— Нет, — ответила она.

— Ах, да. У тебя же какая-то странная история с мужем. И говорить о ней ты не хочешь.

— Надеюсь, вы меня простите.

Но Селестина уже не слушала.

— София обещала мне прислать несколько романов из Эсселдейка. Я спросила — «несколько это сколько?», а она говорит, что, сколько в магазине будет, столько и пришлет. Представляешь, у них там есть магазины, в которых торгуют книгами. Такая вот милая и добрая девушка…Чему ты улыбаешься?

— Я за вас радуюсь, Ваша Светлость. Для вас такие романы настоящая страсть.

— Вот это верно. Другой страсти у меня давно нет. — Селестина взмахнула перед собой рукой, — если только гости. Мне так интересна жизнь ТАМ. За островами. А потом выкладываешься перед гостями и нарываешься на такого вот барона. Петер, как его там. Арман молодец. Поставил наглеца на место. Поблагодари, кстати Армана.

— Непременно Ваша Светлость, — Оливия вновь не смогла удержать улыбку.

Кого ему выбрали в соперники, Карел не смотрел. В зале ничего не ел, вина не пил. Вспомнил, как час назад Бонифаций побрезговал налить ему вина. Сидел, рассматривал сначала фреску на стене, потом статую с топором перед ней. Впервые подумалось, — а что это за тип?

На него навесили номер. Крейклинг, надевавший квадратную полоску ткани с номером, похлопал его по плечу и подмигнул.

— И снова здравствуй, моя любимая публика, — к голосу этого белобрысого фигляра невозможно привыкнуть, сколько бы его не слышал Карел. И сейчас, когда их выводили на помост, он невольно скривился, когда до него донеслись резкие нотки голоса Фабриса. Скривился, хоть и мысли витали далеко отсюда. Странно, он совершенно не боялся. И дело не в том, что сказал Бонифаций. Прежде, несмотря на все заверения в слабости соперников, его бы все равно колотило от страха. К кайкапам нельзя привыкнуть. А сейчас не боялся.

— Мужчины любят скорость. Мужчины любят быть первыми. Мужчины любят опасность! Проще говоря — мужчины любят гонки! И если не участвовать самим, то наблюдать за соревнованиями! Впрочем, в этом к ним присоединяются и дамы! — Фабрис выдержал паузу и продолжил:

— Постоянные зрители знают условия состязаний. Тем более, что гонки давний и один из самых любимых конкурсов. Но для тех, кто впервые посетил наш Цирк, я расскажу о нем.

Карелу и остальным дали знак выходить на арену. Ветеран, он окинул остальных взглядом и прочитал в глазах девяти новичков животный страх.

— Десять участников, каждый в своей лодке, с одним двулопастным веслом должны будут пройти дистанцию. Дистанция — окружность бассейна. Пройти ее нужно трижды. Победитель может быть, как один, так и несколько. В принципе, могут остаться в живых все участники и тогда вся интрига будет состоять только в том, кто придет первый? Но на моей памяти, такой интриги еще не случалось, — рассмеялся ведущий.

На трибунах кто-то захлопал, но его не поддержали и аплодисменты стихли.

— В живых останутся не все участники потому, что вслед за ними будут плыть наши с вами любимцы с далекого юго-востока, кайкапы. Многие из вас наверняка удивятся такому, казалось бы, неравному состязанию. На дальней дистанции человек не способен уплыть от нашей зверюшки. Ни вплавь, ни на лодке. Но в который раз напомню вам, что у нас с вами не простой Цирк. Он не только водный, но и механический. Поэтому, начинают путь артисты в одиночестве. Без кайкапов. Но как только артист, вырвавшийся вперед, достигает определенной точки на маршруте, то в воде автоматически открываются дверцы вольера, откуда и появятся наши зубастые любимцы. И тогда обычные гонки превращаются в гонки на выживание.

Кто-то из прежнего сезона окрестил эту точку «зубастой границей». Карел уже сто раз все это слышал, поэтому разглядывал лодку перед собой. Номер был, но, чтобы не было путаницы, каждая лодка была выкрашена с определенный цвет.

У него серый. Однажды уже был. Вот только не помнит, когда именно. Он здесь так давно. Сколько он гонок провел? Шесть, не меньше. Это, стало быть, седьмая. Хотя точно не помнит.

Карел поднял голову и посмотрел наверх. Куски облаков затягивали небо. Но дождя не будет. Паолина любила такую погоду. Говорила, что и не пасмурно, и не жарко и свет в глаза не бьет.

— Каждому номеру соответствует свой цвет, — донеслось до него. — Интересно, этот Фабрис не устает каждый день одно и то же произносить? Вспомнил, как Шепелявый с Жаком вчера тараканьи бега проводили. И что из этого вышло. Вот где цвет нужен был.

Сегодня ночью Шепелявый с пацаном устраивают побег. Но ведь Карела это уже не касается. Он вспомнил слова Бонифация про сто золотых и усмехнулся. На эти деньги в Ривоссе можно дом купить. Лучше всего на окраине. Не у моря, а ближе к холмам. Городская стена туда не подходит, вид не загораживает, а земля хорошая. Там бы сад разбить. Посадить лимон, и воздух свежий всегда и цветы у него красивые. На жасмин похожие. А вот Паолина захотела бы именно жасмин.

— Ставки принимаются и на порядок прихода игроков к финишу и на то, кто останется в живых, — вещал Фабрис.

Сволочи они все здесь, подумалось Карелу. Подумалось без злости.

— Вот попал, вот попал, вот попал, вот попал, — невысокий, тщедушный и корявый как будто сплетенный из веток, игрок с номером «семь» сжимал кулаки и беспрерывно причитал.

— Кто знает, — он вдруг поднял голову, — весла с гужем? Оковка на лопастях есть? Если есть, то тяжелая?

Ему никто не ответил, но Карел взглянул на него внимательней. Сколько знает этот корявый. И откуда?

— Нет там оковки. На нее металл нужен, а он денег стоит. Никто не будет тратиться на весла, которые кайкап разгрызть может, — сказал он ему. — Они одноразовые, по сути. И гужа нет — весло одно. Двухлопастное.

— Да? Вот черт, я не расслышал. Меня трясет всего.

— Ты кто?

— Меня зовут…

— Да плевать на твое имя всем, если еще не понял. Сам кто?

— Лодочник. Шестнадцать лет на реке между Хардаем и Большим Усом переправами занимаюсь…занимался, — поправился он, — пока груз графский не утопил. Теперь вот здесь.

Вот этого Бонифаций наверняка не предусмотрел, когда приказал подкупленным крейклингам выбрать игроков помельче. Карел окинул взглядом тщедушного лодочника и обратил внимание на жилистые ладони. Эти к веслам привычны. Неизвестно где этот Большой Ус и про Хардай Карел слышал впервые, но у него обозначился конкурент.

— Так, что делать-то надо? Я не понял, — спросил кто-то.

— Плыви вперед, — ответил Карел, — из-за всех сил, — и старайся уворачиваться от костылей, что из воды полезут.

— Каких костылей?! — спросили сразу несколько голосов.

— Увидите. Когда цепанет, отталкивайтесь сильнее. И быстрее.

Зачем он им это говорит? Они ведь соперники.

Подскочили крейклинги и стали пихать их в спину. Карел, не дожидаясь толчка, полез в серую лодку. Распределили остальных. Основная масса неграмотные и не различали цифр. Их усадили, рассовали по маленьким лодчонкам.

Лодки выглядели необычно. Маленькие долблёнки, короткие и тонкостенные, с торчащими нелепыми завитками вдоль бортов. Крючкообразный орнамент неширокий, но крепкий.

Бассейн для гонок изготовили в виде вытянутого овала. Ради его увеличения пожертвовали частью зрительских мест, и сверху водоем казался застрявшей между стен Арены гигантской утятницей. Середину закрывал очередной забор решеток, широкие края превратились в дорожки для гонок. Только водных. Больше всего это походило на ипподром… Как в Ривоссе.

С балкона склонился, прежде не показывавшийся Арман, и коротко приказал увеличить расстояние между лодками. Крейклинги уже ушли, перепуганные «артисты» неловко растолкали, покачивающихся на воде себя, в стороны.

— А когда зубастиков в бассейн выпустят? — испуганно спросил кто-то?

— Они уже в бассейне, — нехотя отозвался Карел.

Остальные стали крутить головами, кто-то недоверчиво смотрел на него.

— Не туда смотрите. — Карел показал пальцем вниз. «Артисты» опустили головы. Несколько испуганно вскрикнули. Поперечный вольер находился в воде, под ними. Клетка занимала все пространство дорожки и краем крепилась к насаженной на столб шестерне.

Кайкапы беспокойно дергались, чувствуя движение в воде над собой.

«Та-тат-тат-та-та-ту-у-у-у-у, ту-ту» пропела труба. Пропела последний раз для Карела. А этот конкурс последний.

Под барабанную дробь барьер перед игроками полез вверх. Карел, не дожидаясь, когда ворота остановятся, пригнулся и уверенными отточенными движениями заскользил по воде. На лицо попали струйки воды с ворот.

Сразу вырвался вперед. Опыт, мало того, что лучший учитель, он еще и эксперт по приданию уверенности. Маленькая лодочка казалась частью его самого и Карел плыл привычно, будто работу делал.

Назад не смотрел — это отвлекает, да и знал он, что там, сзади. Гребут отчаянно, в основном неумело хлопая по воде лопастями весел и беспрестанно оглядываясь.

Сделав нескольких гребков, подумал, что, как только пройдет половину сектора, то выпустят кайкапов и соперников на следующую протяженность маршрута у него уже может поуменьшиться. А то и вообще не остаться. Ничего хорошего в этом нет. Если всех соперников сожрут сейчас, то на оставшейся части маршрута зубастики займутся им. Ослабил напор и несколько футов плыл расслаблено, сохраняя видимость усердия.

Но так думал он один. Не доплыв до «зубастой границы» десятка футов, его догнал тот самый корявый лодочник, что причитал на выходе. Грёб корявый широкими размашистыми движениями. Видно было, что такой способ ему непривычен. Как опытный солдат с новым оружием. Вроде все тоже самое, но какие-то мелочи не позволяют пока рубиться в полную силу. Но корявый уже оставил позади остальных игроков и фиолетовый нос его лодки уверено догонял Карела.

Оливия в одной руке держала подушку для сидения, другой поддерживала сумку на плече. Сумка была накрыта еще одной подушкой сверху. Княгиня заботилась о комфорте новой подруги. И Селестина и София поднимались по центральной лестнице, направляясь в Ложу. Можно было пройти через специальный вход для важных лиц, как обычно делал Тарант со своей компанией, но княгине хотелось удивить Софию масштабом Цирка. Игра только началась, еще не все расселись и по лестнице сновали люди. Княгиню узнавали, кланялись и Селестина скашивала глаза на гостью из Эсселдейка, пытаясь понять — видит она это или нет?

Княгиня в красной котте с широкими кружевами поддерживала края платья, и неустанно поправляла жемчужную нить сеткой, охватывающей белоснежный двурогий чепец. София тоже придерживала шлейф, прицепленный к синему сюрко, и долго выбирала ступеньку, чтобы ступить на нее.

Поэтому отстать от модниц Оливия не боялась, но все время поправляла сползающий плечевой ремень сумки. Идти было не тяжело, но неудобно.

— Эти романы София, скажите честно, имеют под собой реальных героев?

— Простите? — София не поняла вопроса и насторожилась.

— Описываемые в этих романах события тоже, наверняка на чем-то, да основаны, — продолжала тем временем, увлеченная Селестина.

— А. Так вы про книги.

— Разумеется. О чем же еще?

— Я плохо представляю себе, как пишут книги, — София не стала отвечать на вопрос полностью.

— Сумму назовете сразу или пришлете вексель? — продолжала разговор княгиня, — меня устроят оба варианта, поэтому не смущайтесь и говорите прямо.

— Какую сумму? — снова не поняла София.

— За книги, София. За романы, что вы обещали мне прислать.

— Какие деньги, упаси бог. Не надо, это будет подарок. Когда у вас день рождения?

— Как вы щедры! А ведь я знаю, сколько стоят книги. Но вот как раз ко дню рождения вы боюсь, не успеете. Он через неделю уже.

— Тогда пусть это будет запоздалый подарок ко дню рождения или подарок за гостеприимство. Мне у вас понравилось.

Оливия сзади, совершенно по-хулигански, ухмыльнулась, благо никто не видел.

— В этом году, у меня будет действительно замечательный день рождения. Я жду еще одного подарка, который должен быть не менее замечательным, чем ваш.

— Я знаю такой блеск в глазах женщины. Связано с мужчиной, — сказала София, — князь готовит подарок, но не сумел скрыть этого? Верно?

Селестина открыла рот, чтобы ответить, но остановилась заинтересованная суетой в бенуаре, мимо которого проходила.

Бенуар был открыт, внутри находились несколько дам, представляющих знать Баэмунда. Княгиня ненадолго отвлеклась на девичью стайку себе подобных, и скорее всего, прошла бы дальше, но остановилась и нахмурилась.

— Розы и лилии, — раздалось внутри бенуара. — Он говорит, что именно эти цветы оказывают на женщин магическое воздействие. Честно говоря, это не совсем так, но на букете столько драгоценных камней, что магическое воздействие на меня они уж оказали точно.

Остальные дамы рассмеялись.

— А уж как я его отблагодарила! Так, что если он до сих пор пошатывается, то, как раз сегодня, не от вина. Хоть это и редкость.

Новый взрыв смеха. Одна из смеющихся обернулась, увидела Селестину, поперхнулась и отпрыгнула в сторону. Остальные заинтересованные, с чего вдруг одна из них стала изображать пьяного кузнечика, тоже стали оборачиваться. Смех умолк. Женщины начали кланяться и жаться к стенкам. В образовавшемся пространстве княгиня увидела сидящую на софе Валери.

— Ой, Ваша Светлость, здравствуйте. Совершенно не ожидала вас здесь сегодня увидеть. Мы с вами почти не видимся, да и не знакомы толком, хотя уверена, что у нас с вами много общего. — Последнее слово Валери выделила.

Селестина не сводила взгляда с украшения в руках Валери. Небольшой букет, состоящий из искусно выполненных роз и лилий. Покрытые белой эмалью металлические цветы казались настоящими, только детали выполнены из драгоценных камней.

— Собственно, я не уверена, а наверняка знаю, что у нас с вами много общего, — продолжала Валери, — знаете, так бывает, когда женщины чувствуют некую близость. Чувствуют, что их, что-то связывает. — Она поймала взгляд, Селестины на букет в ее руках.

— Вам нравится? Грациозная вещь, правда?! Это подарок от любимого. Он меня балует. Когда мужчина любит, он делает для своей возлюбленной всё! Смотрите!

Валери сделала круговое движение кистями рук. Лепестки закрылись и цветы втянулись внутрь. Букет превратился в изящную плетенную корзинку. Золотая нить вместо лозы.

— Движение, будто вино открываешь, — засмеялась Валери. — Она снова обратилась к княгине, — Ваша Светлость, надеюсь, вы простите меня. Я ведь должна была бы встать и поприветствовать вас. Поклониться и все такое. Что там еще делают? Но я так устала! Вы и не представляете. Так утомилась. Совсем недавно у меня был целый комплекс физических упражнений. Все болит. Могу только сидеть. Еще лежать, но это было бы уже слишком, признаю. К тому же утомилась я именно, когда лежала.

— Это как?

— Вот уж не думала, что вы спросите, — захохотала Валери. Она широко и открыто улыбнулась:

— Хотите, расскажу?

Окружающие не знали, куда девать глаза.

— Зато вам станет понятно, откуда появляются вот такие подарки.

Она снова раскрыла букет.

— Представляете, листья сделаны из изумрудов. Тут жемчуг, брильянты, опять золото. Потрясающая вещь!

Селестина повернулась и пошла дальше вверх по лестнице. София и Оливия вслед за ней.

— Если захотите поболтать, приходите еще. Я и завтра здесь буду, — Валери приветливо помахала рукой.

Сидя в Ложе, Селестина долго молчала. Потом будто опомнившись повернулась к Софии и извиняющимся за неучтивость голосом произнесла:

— Прошу прощения, я вас не представила, хотя, наверное, и вправду должна была. Эта женщина…

— Я думаю, я поняла кто это, — мягко перебила ее София, — и вам не за что извиняться. Я не хотела бы быть ей представлена.

Селестина несколько раз тихо кивнула и замолчав, устремила глаза на арену.

«Зубастую» границу они пересекли одновременно с корявым. Зрители взвыли и Карел вырвался вперед, когда корявый дернул головой в сторону трибун. Публика приветствовала кайкапов. Затрещали шестеренки на столбах, подводный вольер чуть повернулся «лицом» вверх и двери клеток открылись. Зубастики ринулись на шум весел.

Карел уже знал трассу, поэтому первый костыль легко обогнул.

Стрекотал механизм, стержни напоминающие прогулочные трости, в разных местах дорожки высовывались из воды, медленно уползали обратно и опять прыгали вверх.

Сзади послышались истеричные проклятья. Кто-то из новичков только что на личном опыте понял, для чего на бортах лодок завитки. Загнутые выступы, по сути — крючки, цеплявшиеся за прыгающие из воды штыри. Угадать, где выпрыгнет следующий костыль, было невозможно. Всю трассу даже Карел не помнил.

Фиолетовая лодка снова стала его обходить. Карел вынуждено ускорился.

И сразу напоролся на костыль. Причем не зацепился, а именно, что напоролся. Штыри выскакивали не прямо, а под углом, чтобы не проткнуть лодку. Их цель не утопить, а зацепить, помешать. Лодку ударило снизу и повело вправо. Карел ногами толкнул ее вперед и рывком корпуса выровнял влево. Долбленка не успела зацепиться и Карел поднажал.

Сзади послышались крики. Так кричат не умирающие, а понимающие, что это скоро произойдет. Кричали несколько человек. И кричали далеко. Это хорошо.

Стержень развернул лодку корявого на месте и проплывая мимо Карел увидел, как расширились его глаза, когда тот смотрел назад. Крики оттуда усилились и повторялась какая-то фраза. Так обиженные дети кричат, когда к ним хулиган пристает. Что-то вроде «не надо», «не надо», «да не надо же»! Потом еще один крик. А вот это уже крик боли и отчаяния. Слышно, как забурлила вода и до них с корявым дошли волны. Один «выбыл».

Спустя минуту опять послышались крики «не надо». Значит, сожрали не его. Пока.

К концу первого круга Карел подошел первым, корявый сильно отстал. Остальных и вовсе не видно.

Закончив круг Карел выдохнул. Пришел первым и заплыл под навес. За ним из воды выскочил барьер, преграждающий возможное преследование кайкапами. Барьеры малонадежны. Не потому, что некрепкие, а потому что зубастики, бывало, проплывали над ними, когда те были еще опущены или в движении. Проплывали внутрь «на плечах» игроков. Иногда, «на плечах» в буквальном смысле слова.

Карел вышел на начало новой дистанции и ждал. Одно из отличий от ипподрома, помимо того, что за колесницами никто зубастый не гнался, еще и в том, что дистанция не была «целой». Каждый новый круг приходилось начинать заново. И дело тут не в справедливости и отсутствии оной. А в экспресс-ставках. А, что касаемо игроков — главный приз был то, что выжил, а не каким по счету пришел. Последнее, тоже, больше интерес для букмекеров. Выжившие начинали новый круг, заодно определив приоритеты ставок, для игроков по ту сторону бассейна.

Барьер опустился, впустив тяжело дышащего и безумно вращающего головой корявого.

Стоящий за двойным ограждением крейклинг показал ему на начало дистанции и тот подплыл к Карелу.

— Сколько еще?

— Два круга, — помолчав, ответил Карел.

— Нельзя мне умирать, никак нельзя. Дети. Пятеро. Жена шестого ждала, когда меня сюда…

— Заткнись, — коротко бросил Карел.

Корявый замолчал, испуганно смотря на него.

— И не гони сильно.

— Почему?!

— Раньше времени выпустят тварей. И они всех остальных сожрут.

— Дык… што теперь поделать? Или их или нас.

— Если их сожрут раньше времени, то кайкапы займутся нами.

— Кто займется?

— Кайкапы, твари эти. Ты хоть, что-нибудь слушал? Ты чего тупой такой?!!

Корявый блеснул в полутьме глазом и странным тоном ответил:

— Все я понял. Ага. Понятно все.

В течение нескольких минут к ним присоединились остальные игроки. Те, кто выжил. Потеряли троих.

Кто-то из «артистов» рассматривал свое весло. Одна лопасть была аккуратно обкусана.

— Начинаем второй круг. Продолжаем принимать ставки! — Фабриса отсюда не видно, но голос бьет в уши.

Пропела труба. Корявый рванул с места и яростно замолотил веслами по воде. Он вполне освоился и сразу набрал приличный темп.

Карел выругался. Больше не хитрил, и тоже поднажал. До «зубастой линии» они с корявым дошли почти одновременно. Соперник учился на ходу, а если вспомнить, что гребного опыта у него поболее, то несерьезный конкурент вырастал в серьезного противника прямо на глазах. Остальные сильно отстали, и борьба развернулась между ними двумя.

Карел догонял. Медленно, но уверено. Костыли цепляли лодку, он ловко между ними лавировал. Сзади опять послышались крики.

Лодка корявого наткнулась на костыль и его развернуло. Слишком шустро гнал и на трассу не смотрел. Карел налетел на него, лодки стукнулись, приподнялись. Карел веслом оттолкнулся от суденышка соперника и поплыл дальше.

Тяжелый удар веслом в лицо скинул его в воду.

— Нашел, кого обманывать! Ишь. Ничаго, мы сами хитрованы.

Карел, слабо соображая, колотил руками по воде, еще не полностью сознавая масштаб катастрофы. Пустая лодчонка, покачиваясь на волне, скользила в сторону. Карел поплыл за ней, схватив по пути весло.

Следующий костыль выскочил рядом с лицом, ударил по пальцам и выбил весло из рук. Оно перелетело через голову. Карел вынуждено развернулся и поплыл за ним. Схватил, увернулся от костыля и, не выпуская весло из рук, неуклюже поплыл к дрейфующей неподалеку серой лодке.

Остальные участники были уже рядом. Красная лодка чуть не врезалась в него и сидящий в ней игрок задел веслом по уху.

Забираться было неудобно. Долбленка такая легкая, что норовила перевернуться от любого движения. Еле удерживая ее онемевшими пальцами Карел закинул весло и залез сам. Мимо пронеслись остальные игроки, и когда в корму лодку что-то увесисто ткнулось, то Карел сразу понял что. Точнее кто.

Греб уверено. В несколько гребков догнал остальных и слился с ними в одну большую шумную приманку для зубастиков. Оказавшись в толпе, прочувствовал, как неудобно плыть дальше. Испуганные «артисты» жались в кучу, мешали друг-другу.

В корму опять ткнулись, Карел нарушив незыблемое правило не оглядываться, когда убегаешь, повернул голову, увидел в полуфуте от себя зубы и плавник, и руками расталкивая суденышки соперников, попытался вырваться вперед.

Сосед цеплял его веслом. Другой перекрывал путь носом лодки. Все это не специально и оттого бесило еще сильнее. Кайкапы перестали тыкаться и, сделав в своих безглазых головах нужные выводы хватали зубами за бортик отставшую белую лодку с номером «один».

Суденышко развернулось, игрок в нем бешено заорал и начал колотить веслом одну из тварей. Лодку накренило, «артист» начал хвататься за первое попавшееся. «Первым попавшимся» оказался Карел. Отодрал от себя руку обреченного, тараном влетел в зазор между черной и желтой лодками. Зацепился за костыль и пока срывался с медленно уползающей обратно под воду палки, его опять обогнали.

Рядом рвали на куски «первый» номер. Брызги крови перекрашивали белую лодку и летели мимо лица Карела.

Плыть кучкой между суматошно прыгающих костылей невозможно и двигались «артисты» медленно. Единственная причина, что их все еще живы, заключалась в том, что кайкапы были заняты пожиранием одного из них. Но тот скоро затих, и основная масса тварей кинулась на резвый шум весел.

Костыли и потеря первого номера разжидили игроков по трассе. Карел снова проскочил между желтой и черной лодками. Но кайкапы уже заинтересовались отставшим, и лодка качнулась от удара в левый борт. Карел пригнулся и продолжил грести. Молился, чтобы не напороться на костыль. Тогда его задумка не удастся. Во всяком случае, в полной мере.

С правого борта другой кайкап атаковал, выпрыгнув из воды. Слепая тварь не рассчитала и щелкнув зубами возле лица упала обратно в воду, чуть не опрокинув лодку. А может на то и рассчитывала. Карел, удерживая суденышко на воде, все-таки чуть не напоролся на костыль, но зубастик невольно помог. Лодка вильнула вправо, Карел веслом оттолкнулся от торчащего из воды шеста и наконец догнал остальных, большей частью круживших на одном месте, запинавшихся о костыли и друг друга.

Вырвался вперед и устремился к финишу…

…весло вылетело из рук, уже второй раз за сегодня. Не понимая, что случилось, Карел машинально продолжил пустыми руками движение и лишь потом посмотрел вправо. Кайкап не обратил внимания на остальных, оставшихся позади игроков и увлеченно преследовал Карела. Перекусив весло, зубастая морда вновь обернулась к нему…

…сзади в нее врезалась желтая лодка и полностью завладела вниманием кайкапа. Игрок под номером «четыре» испуганно завопил и ударил тварь веслом. Кайкап радуясь новой игрушке, толкнул лодку мордой и весло упало ему на голову. Сидевший в желтой лодке «артист» в панике стал грести руками назад, а кайкап продолжал толкать лодку.

Карел наклонился так, что почти вывалился из лодки, схватил с его головы весло и снова вывел убогую долбленку на финишную прямую.

Он пришел бы первым, но эта честь досталась корявому ублюдку. Когда за Карелом закрылся барьер, эта шкура изумленно на него вытаращилась. Не ждала увидеть живым.

Крейклинг снова показал на начало дистанции. Карел двинулся в нужном направлении и при первом же его движении лодочник с Большого Уса или откуда он там, шарахнулся в сторону, так, что чуть не расшибся о бортик.

Они под навесом. Их никто не видит. Да если б и видели, то после того, как этот тип скинул Карела в воду…

Сейчас Карел смотрел на корявого с тем выражением, с каким мясник смотрит на корову, идущую по бойне. Без злобы. Лениво, но с абсолютной уверенностью в конечном итоге ее путешествия.

Корявый прекрасно читал в глазах Карела эту картинку. Прижавшись вместе с лодкой к краю бассейна, ощетинившись, выставил перед собой весло. Но Карел не успел подплыть. Позади корявого лодочника на бортик мягко спрыгнули чьи-то ноги в широких полосатых штанах и белоснежных гетрах. Настолько мягко, что корявый не услышал. Еще публика орала. Торс и голову неизвестного скрывал пологий навес. Хотя на мгновенье руки мелькнули. В то самое мгновенье, когда, схватив корявого за правую ладонь, вывернули ее и повернули пальцы в сторону, обратную той, что задумала природа.

Корявый выронил весло и закачав лодку, по-собачьи заскулил.

Полосатые штаны так же тихо исчезли.

Поднялся барьер и под навес вплыли оставшиеся трое участников гонки. На последний круг их выходило пятеро. Уцелевшая половина.

Карел вырвался в лидеры, оставив остальных далеко позади. Корявый с переломанными пальцами на руке, ему больше не конкурент. Кто-то из крейклингов честно и аккуратно отрабатывает взятку Бонифация. Об оставшихся троих «артистах» можно не беспокоиться. На повороте, бросил взгляд в их сторону. Удивительно, но корявый даже со сломанными пальцами шел вровень с остальными. Шел по воде частыми гребками, нелепо выкидывая вперед плечи. Пальцы на правой руке неестественно вывернуты и весло он держит, прижимая большим пальцем к ладони. Выдыхается и начинает отставать.

Когда послышались крики, Карел по протяжным бабьим ноткам узнал корявого. Всё. Ни удовлетворения, ни жалости не испытал. Ничего этого он уже не чувствовал.

Когда до финиша оставалось сотня футов, зрители усилили восторженные вопли. Они и до этого орали — подбадривали, хвалили, кто-то ругал, а сейчас и вовсе с ума сошли.

Под крики и аплодисменты Карел подплыл к финишной черте. Барьер опустился.

Карел остановил лодку.

Установилась тишина. Такая, что были слышны шлепанья весел по воде позади. Соперники только сейчас вышли на прямую и были на другом конце бассейна. Недоуменный ропот на трибунах перерос в крик. Трибуны голосили. Невнятное, но гневное. Никто ничего не понимал.

Карел покачивался в лодке на воде и ничего не делал. Голову поднял только тогда, когда среди обращенных к нему воплей узнал знакомый голос.

Бонифаций айт Досандо стоял на нижней трибуне и раскатистым рыком перекрывал остальные голоса.

— …ты творишь?!! — донеслось до Карела окончание фразы. — Ты чего встал, скотина?!! Вперед давай!! Вперед!!!

Карел ничего не отвечал.

Бонифаций побагровел и продолжил кричать:

— Ты понимаешь, что от этого зависит?! Понимаешь?!! — Бонифаций с тревогой смотрел за спину Карелу.

— Да ты же умрешь сейчас!!! Это ты понимаешь?! Ты сейчас сдохнешь!!!

Карел понимал. Но страха не было. Он уже ничего не испытывал.

Бонифаций с удивительной скоростью превратился из багрового в белого. Бросился на перила, будто упал и умоляюще заговорил, пытаясь, не звучать слишком громко:

— Карел, милый, давай! Плыви! Ты больше денег хочешь? — Бонифация кривило, когда он это говорил. Не от жадности. Боялся, что кто-нибудь услышит.

— Так я заплачу больше. Хочешь тысячу!!!

Карел склонил голову к плечу и продолжал покачиваться на воде.

— Десять тысяч!!! Это приз за финал игры! И ты его один получишь! Один! Десять тысяч! Ну, давай! Просто проплыви один фут вперед! Махни веслом! Карел! Плыви!!! — он опять перешел на крик.

Карел склонил голову к другому плечу и с тихим любопытством продолжал смотреть на беснующегося сенешаля Баэмундского княжества. Задумка удалась. И в полной мере. Он продолжал смотреть на Бонифация и когда мимо проплыли остальные игроки. Их по-прежнему было трое. Сожрали только корявого.

Он смотрел на Бонифация и тогда, когда перед ним закрылся барьер. Смотрел вплоть до того момента, когда первый подлетевший кайкап опрокинул Карела в воду.

Глава 15

— Встать, ублюдки!!! Всем построится вдоль стен!!!

Дверь камеры распахнулась с такой силой, что, ударившись об стену задребезжала. Дубовая, обитая железом дверь.

Арман вошел первый. Лицо перекошено так, что, если бы не голос, его бы и не узнали. За ним крейклинги. Бог его знает, сколько их было в здешнем гарнизоне, но казалось, что все кто носит красно-синюю форму в вертикальную полоску на этом острове, сейчас были в камере. Влился пестрый поток так стремительно, что у Курти в глазах зарябило.

— Быстрее, скоты!!! Встали! Встали! Встали!

Крейклинги грубо хватали растерянных, ничего не понимающих пленников, расставляли вдоль стен и нар. Никто не упирался, не сопротивлялся, все были слишком ошеломлены налетом.

Арман выхаживал по камере:

— Кто знает, почему он это сделал?!

Никто ему не ответил, так никто не понял вопроса.

— С кем он разговаривал перед тем, как его увели на Игру?!

Яснее не стало.

— Я же говорил вам ублюдкам, что нельзя портить Игру! Нам плевать на ваши жизни. Но с того момента, как вы попали в Цирк они принадлежат только Цирку. И только ему решать, как ими распоряжаться!

Арман остановился возле Жака и Сютреля, с недовольством посмотрел на их разбитые лица и недовольно произнес:

— И я говорил, что вы не можете себя калечить! Это наша забота! Наше дело! И только наше! Я ведь и об этом предупреждал.

«Бугры» ничего не отвечали, только настороженным взглядом провожали Армана. Развивать тему расквашенных физиономий Арман не стал. Он стремительно развернулся на месте, как механическая кукла на городских часах и отдал команду:

— Сели!

И снова его никто не понял. Несколько человек попытались неловко примоститься на, по-прежнему, мокрый пол, но крейклинги увещеваниями и пинками вынудили присесть нескольких на корточки, остальные, не дожидаясь удара дубинкой сели сами.

— Встали!

Камера приседала. Арман шел вдоль строя, остановился.

— Вот этого и этого, в сторону. Они мне нужны.

Курти и Эрика оттащили к двери.

— И еще двоих надо.

Курти взглянул на напарника и прочитал на лице то же, что чувствовал сам. Сейчас найдут в толпе Неправильного с Джусом.

Арман тем временем подошел к Курти вплотную и наклонился:

— Скажи, ты ведь хорошо ныряешь? И пальцы у тебя ловкие, верно?

Курти пытался сохранять выдержку, но предательски сглотнул. Этот гад еще и издевается.

— Мелкий! Ты, чего молчишь всегда, когда я тебя спрашиваю?! Ответь?

— Отлично я ныряю, — с досадой ответил Курти.

— Вот и я так подумал. К тому же ты мелкий… остальным приседать! Георг, почему не следишь?! — Арман на дерзость Курти никак не отреагировал. Пошли!

Как ни странно, ни Джуса, ни Неправильного, не тронули. Вместе с ним и Эриком, взяли еще двух разгильдяев, чьих имен Курти не помнил.

На выходе столкнулись с возвращавшимися с игры «артистами». Их было трое, вид ошалелый, но важный. Карела, среди них не было.

— А чё это было? — наконец озвучил интересовавший всех вопрос Шпринка. Ответа Курти не услышал, дверь закрылась. Арман не оборачиваясь, спросил:

— Кто-нибудь из вас знал этого Карела? Или как его там? Кем он был?

Между ним и пленниками шло двое стражников и спросил Арман негромко, но его расслышали.

Курти заметил, что, услышав вопрос, Эрик старается выглядеть спокойным, но все же озадачен. Что там у них случилось? Но, с другой стороны, раз спрашивает, значит им про ключ неизвестно? Тогда куда их ведут? Все это роилось в голове Курти, и он не знал, что отвечать.

Заговорил Эрик. Он спокойно спросил:

— Был?

— А ты думал, мы его в комнате со жратвой оставили? Нет. Его самого сожрали! Но как он перед смертью, подонок, нам подгадить умудрился, это Цирк надолго запомнит! Со ставками сейчас такая чехарда! Ругань, разбирательство, хоть и бесполезное. Формально придраться не к чему. Но на кой ляд он это сделал?!

Они завернули в ту же сторону, как уже ходили обычно. Значит, ведут на арену.

— А, что сделал-то?

— Вот тип ты мутный. Но спрашиваешь всерьез. Не придуриваясь. Я бы такое заметил в голосе. Значит и правда не предупреждал он тебя. А я потому тебя и выбрал, думал, может, что знаешь? И пока идем, хотел расспросить.

— Я не знаю, что отвечать. Что он сделал? И почему именно я должен был об этом знать?

— Ты как-то разговаривал с ним. И долго. Я подумал, может, понимаешь, в чем дело.

Оп! Откуда он знает про разговор Эрика с Карелом? Одна и та же мысль посетила и Курти и Эрика. Они переглянулись. Что еще он знает?

— «Пока идем». А куда мы идем? — спросил Курти.

— Дерзкий щенок, да? Понятно, почему вы сдружились. Мелкая копия тебя. Говорит, когда не спрашивают, улыбаться не хочет, плакать не умеет. Зато ныряет хорошо. Сейчас придем, узнаешь.

Их вывели на арену. Огромный овальный бассейн с мутной водой и плавающими пятнами переливался в полутьме зыбкими бликами. Приглядевшись, Курти увидел, что пятна, это тонкие деревянные дощечки, плавающие на поверхности и сбившиеся в кучи. Еще различный мусор. Много глиняных бутылок. Вода, подкрашенная красным, колыхала всю эту массу. Несообразным украшением выглядели лиловые и белые лепестки сирени, занесенные ветром из города и затесавшимися между хламом.

— Публика у нас сегодня расстроенная. И покидала в бассейн почти все, что принесла с собой. Еда, питье, ладно. Но они и таблички со ставками побросали, а это такая дрянь, что, когда на дно идет, все сливное отверстие забивает. Что и случилось. Разрабатывал наш маэстро механизмы, сложные и удивительные, а вот из-за такой мелочи, не можем воду спустить. Давайте, чистите!

Им выдали сачки. Курти сунулся было вместе со всеми, но Арман его остановил.

— А ты мелкий, давай ныряй. Будешь слив чистить, раз пальцы ловкие.

Работы было много. Мусор, плавающий на поверхности, дрейфовал, рассыпался при прикосновении и норовил вывалиться из сачка. Но хуже всего было Курти. Слив плотно забило самой разной дрянью и брать этот сор можно было только мелкими партиями, зажав в кулаках. Курти нырял туда-сюда и прислушивался к бою городских часов. Казавшийся поначалу, не очень глубоким бассейн, после пятнадцатого нырка стал казаться необъятным, а после пятидесятого, бездной. Дощечки с непонятными символами, должны были плавать на воде, как и полагается честным деревяшкам, но часть из них нагло утонула. Мало того, что утонула, еще забила сток и облепила его сверху. Глиняные осколки бутылок застряли между табличками, создав плотную плохо поддающуюся разбору массу.

Наступившую ночь рассеяли все те же загадочные лучи света с трибун. Через пару часов работы, Курти перестал прислушиваться к бою часов, настолько устал. Эрика, когда он внимательно считал удары курантов, заметил Арман:

— Ты чего часы слушаешь? Думаешь, у тебя почасовая работа? И сейчас всё. «Шабаш» крикнем? «Кончай работу»?! Нет, дерзкий. Вы здесь будете торчать до тех пор, пока бассейн не очистите.

Закончили они, когда часы пробили два часа ночи. Прямо сейчас грубый старик кормил кайкапов. Оставшиеся в камере Джус с Неправильным сами бежать не могли. Ключ у Курти. Передать его он бы не успел, их слишком быстро вытянули из камеры. Да и не стал бы Курти этого делать. Чтоб они без них с Шепелявым смылись? Нет, уж. Это их побег. А эта парочка седоки непрошенные.

Курти косился на Армана, прикидывая, что тот думает про пропажу ключа? Да и заметил ли? Может думает, что потерял?

Вместо камеры, их повели в комнату, где, казалось, всегда стоит накрытый стол. Неизвестно, как Шепелявый, а Курти обрадовался. Сбежать они бы все равно, уже не успели, да, наверное, и не смогли бы. Курти слишком устал и лезть опять в воду, было выше его сил. А вот есть хотелось. Значит, побег завтра.

Стол был не таким обильным, как обычно, но все же, по меркам пацана с далекого и голодного Севера, роскошным. Копченные угри, холодный гусь, склизкие на вид грибы и много хлеба. Эрик сразу подошел к вину и стал жадными глотками пить из горла. Поймал взгляд тех двоих, что были с ними, хмыкнул и поставил ополовиненный кувшин обратно.

— Я бы сказал, что это традиция такая, кормить вас нормальной едой после любого посещения Арены, но это было бы враньем. Это Оливия настояла. Жалко ей вас. Так, что не забудьте сказать девушке «спасибо».

Оливия стояла у входа. Вид и у нее был усталый.

— Я так и не спросил, а что ты здесь делаешь-то? Сегодня не твоя смена, — спросил ее Арман.

— Сопровождаю Ее Высочество, — ответила девушка.

— А Ее Высочество почему, вдруг среди недели, решило нас посетить?

— А Ее Высочество тоже сопровождает. Некую Софию Нудзансенс. Теперь ты должен спросить, что София здесь делает? Или догадываешься? Она бедная, до конца представления все, чего-то ждала, ждала. Головой крутила. На арену почти не смотрела, хотя сегодняшнее представление многим надолго запомнится. А она вот не заинтересовалась. Хотя, ТАК стремилась сюда попасть.

Арман сказал, что-то вроде «гкхм-м» и вышел.

— Спасибо, — сказал Эрик.

Оливия перенесла на него взгляд.

— Что?

— Я говорю «спасибо».

— За что?

— Этот тип пожелал, чтобы я сказал тебе «спасибо».

— А так бы не сказал? Без его просьбы?

— Наверное, нет. Бесшабашные, как ты меня обозвала, всегда наглые.

— Тогда странно, что такой наглый тип выполняет пожелания своего тюремщика.

Эрик задумался.

— Вот, черт. Дай мне минуту, и я придумаю, как красиво выкрутиться.

Оливия засмеялась.

— Ты необычный бандит. Они, как правило, просто наглые, без учтивости и изысканного остроумия.

— Изысканного? Бесшабашный? Это ты необычная. А с чего ты взяла, что я бандит?

— Некоторых людей сразу видно. Ты из таких. По глазам, по жестам, по мелочам в разговоре. Так вот, ты бандит. Но, странный. И это тебе «спасибо».

— А мне-то за что?

Оливия тихо сказала:

— За меня еще ни разу никто не вступался. Ты первый.

— То есть тебя часто обижали? В это трудно поверить. Ты из таких женщин, в которых влюбляются, из-за которых страдают, которые вертят мужчинами. Но им никогда не делают больно.

— И такого мне никто никогда не говорил.

— Вокруг тебя странные мужчины.

— Иногда мне кажется, что вокруг меня нет мужчин.

— А этот, — Эрик кивнул в сторону коридора куда вышел Арман.

— А что он?

— Ты же понимаешь, что он в тебя влюблен.

Оливия подняла брови:

— С чего ты взял?

— Некоторых людей сразу видно. Он из таких. Так вот, он любит тебя. Это видно по глазам, по жестам, по мелочам в разговоре, — подмигнул Эрик. — Странно. Ты первая женщина, которую я встречаю, не замечающая, что мужчина рядом с ней влюблен в нее по уши.

— Наверное, сравнивать не с чем. А может неинтересно.

— Ты не необычная, ты необыкновенная. Красивая женщина, которой такое неинтересно, одна во всем мире. Так и хочется спросить, — почему?

— Не знаю, — покачала головой Оливия. — Я, правда, никогда об этом не думала. Ни об Армане, ни о ком-то другом.

— Тогда тебя, наверное, действительно обидел кто-то из мужчин. Причем сильно и на самой заре взросления.

Оливия отвернулась.

— Угадал, — тихо произнес Эрик. — И что? С тех пор ни разу не попадался нормальный парень? Так, чтобы сердце затрепетало?

— Один. Но он не настоящий. По имени Антуан.

— Верблюд? — растеряно спросил Эрик.

— Почему верблюд? — удивилась рыжулька.

— Да это я так… — отмахнулся Эрик.

— А ты, действительно считаешь, что я красивая? — Оливия задала этот вопрос с такой наивной непосредственностью, подделать которую невозможно.

— Неужели и этого, тебе никто не говорил?

Оливия покачала головой.

— Нет.

— Вокруг тебя странные мужчины, — повторил Эрик.

— Вокруг меня нет мужчин, — повторила Оливия.

Когда уходила, погладила по волосам Курти. Паренек замер и осторожно смотрел на нее. Совершенно непонятным Эрику взглядом.

Сам Эрик провожал ее глазами до выхода. Она обернулась, и он перевел взгляд на фреску на стене, рядом с дверью. Мол, туда и смотрел. «Как мальчишка, честное слово», — подумалось ему.

Она заметила и его взгляд, и его смущение и улыбнулась. Доверчиво и любопытно. Эрику показалось, что он смотрит на олененка в лесу, впервые увидевшего человека.

Арман столкнулся с ней на выходе и тоже проводил взглядом.

— Всё. Мы готовы, — поприветствовал его Эрик.

Арман процедил:

— Что-то ты слишком раздухарился раб! Решил, что если я с тобой разговариваю, как с человеком, то ты человеком и стал?! Нет. Ты раб. И доля у тебя такая. Не путай доброту со слабостью. Мое отношение к тебе, как к забавной собачке. Могу за ушком потрепать, но и пинка в любой момент отвесить. Забыл, что бывает с наглецами! Или тебя палками научили мало?! Можно повторить.

Эрик понял причину его вспышки, дерзить в ответ не стал. Покорно опустил голову, сдерживая усмешку.

Когда их вели обратно в камеру, Курти произнес:

— Она добрая.

И снова Эрик не мог понять его интонацию. Но ответил:

— А вы с ней похожи.

— Мы с ней?! Чем это?

— Вы оба видели мало тепла.

В камеру их привели, когда часы отбили три часа ночи. Бежать было поздно, старик, кормящий зубастиков, наверняка давно ушел ругаться с женой. Да и не вышло бы сегодня с побегом. И не из-за усталости. Скрип двери камеры разбудил многих из ее обитателей, не на их же глазах в бассейн лезть. Многие не спали и до этого, а бурно что-то обсуждали. Спор этот шел еще с тех пор, как увели Эрика и Курти. И только сейчас они узнали, что же произошло сегодня на Арене.

Этот Лоренс, судя по всему, был неплохой человек, но избалованный. Привык к комфорту во всем. Вот и сейчас он попросил принести себе стул с мягкой подушкой и специально для него рядом поставили столик, на котором разместились кувшин с вином и графин с водой. Слуга, стоявший за спиной представителя Высшего земельного суда Эсселдейка регулярно разбавлял вино в его кубке водой и старательно обмахивал опахалом. Жарко. А еще даже не полдень. Что в два часа будет, представить страшно.

Князь сидел в углу, зажав в руке массивный кубок и тоже выпивал. Обходился и без столика, и без воды. Бартаэль отодвинулся в другой угол, спрятался за колонной и дремал в тени пальмы. Разговор шел в оранжерее дворца.

Йохана раздражали эти мелочи. Они отвлекали покупателей от сути. Он снова ткнул пальцем в чертеж на доске.

— Спусковое устройство на пружине, но не это главное. Я хочу, чтобы вы понимали систему подачи.

— Маэстро, суть я уловил, остальное дело механиков в Эсселдейке. Уверен, что разберутся, — ответил Лоренс.

— Боюсь, я не уверен. Взгляните. Из-за размеров пращи и соответственно снарядов, подавать вручную их не получится. Я разработал шнек, загружающий ядра в карман рычага. Он может работать как на ручной тяге, так и при помощи парового котла. Последнее предпочтительней и надежней. Вручную, обслуга, мало того, что будет сильно уставать, так еще и не сможет правильно вложить снаряд.

— Что такое шнек?

Йохан вздохнул. Желание что-то объяснять этому слащавому невеже, пропало. Он спросил:

— А где фрайхерр Эрнстермирх? Мне показалось, что он проявлял искрений интерес к моей работе?

— Я, стало быть, проявляю интерес неискренний, — кивнул Лоренс. — Вы заблуждаетесь. Мне и правда, все это интересно, я не праздности ради преодолел неблизкий путь из Эсселдейка. Я лишь не желаю вдеваться в детали. Все равно не пойму, а наши механики, уверен, справятся с любым механизмом. Что же касается барона, он был бы еще более несносным собеседником, чем я. Сейчас он пьет. Как и вчера. И не воду.

— Тяжело переживает поражение? — спросил Тарант.

— Вы не представляете. Для его раздутого самолюбия это тяжелейший удар. Гораздо более тяжелый, чем, если бы он был просто ранен.

— Я, конечно, сужу со стороны, но мое мнение таково — не был бы он таким спесивым это избавило бы его…

— Кхм-кхм — прокашлялся Йохан.

— Простите, маэстро. Мы слушаем.

— А когда можно будет взглянуть на грандиозный требушет в действии? — из-за колоны подал голос Бартаэль. Не спит, оказывается. — Вы нас уже, безусловно, впечатлили маэстро и не единожды, но все же подобный образец инженерного искусства, требует демонстрации. А из того, что вы нарисовали на доске, мы, скорее всего, здесь херр Нудзансенс прав, ничего не поймем.

Йохан вздохнул, взял тряпку и стал стирать все, что с таким усердием чертил последние полчаса.

— Все готово. Были мелкие недоделки, но я их исправил сегодня утром.

— Вы невероятны. И можно посмотреть?

— Хоть сейчас. Единственно, учитывая его размеры, будет сложно найти мишень. Мы на острове и в выборе места для демонстрации, затруднены. Здесь все застроено. Может на соседний остров? Тот на северо-западе. Малагарцы сейчас спокойны, да и на той стороне моря никогда не отмечались. К тому же там гарнизон и застройку уже начали. Соляную шахту ставят. Но вот построить стену, можно и не успеть.

— Да не надо стену, — отмахнулся Лоренс. — Что будет со стеной, мы уже видели. Интересна работа механизма в действии.

— И плыть никуда не надо, — продолжил Тарант, — вас устроит, если мы выстрелим ядром в море?

— Да, вполне, — кивнул Лоренс, — говорю же. Главное увидеть функционирование орудия.

— А где вы собираетесь расстреливать море? — заинтересовался Бартаэль.

— В Цирке. Стрелять прямо с арены.

— Вы хотите поставить требушет на арену? — удивился Йохан.

— Да. В городе нет другой площадки. Да еще и достаточно близкой к морю. Если только площадь Като-Флёр. Но не уверен, что горожане оценят. — И расхохотался собственной шутке.

— Нас арена вполне устраивает, — сказал Бартаэль, но — оценят ли зрители?

— Оценят. — Это же тоже зрелище. Во-первых. А во-вторых, там будет много иноземных гостей. Обычно значительные мероприятия мы проводим по выходным, но ради такого случая можно сместить. Сегодня мы уже не успеем, а вот завтра — ради бога. Пусть все посмотрят.

— Привлекаете внимание будущих покупателей?

— Именно. А заодно они оценят, не только ЧТО было куплено, но и КЕМ. Так, что возможных противников у вас поубавится.

— Шнек — это механизм, транспортирующий ядра к праще рычага, — закончил мысль Йохан. Но вы сами увидите это завтра.

Городские часы пробили полдень. Тарант встал, извинился и сославшись на неотложные государственные дела, вышел.

Неотложных государственных не было. Были неотложные любовные. Поселить Валери во дворце, он не рискнул. Такое в тайне не сохранить, а давать Селестине лишний повод для беспокойств не хотел. Дом был недалеко от дворца, в Риддхейском квартале. Квартал богатый, разросшийся вдоль большей части западного побережья и поглотивший несколько перекрестков. Овитые дорожками из шлифованной розовой брусчатки дома принадлежали в основном зажиточным купцам. Трех- и четырехэтажные фахверки с многоступенчатыми крышами, широкими окнами и тонкой резьбой на ставнях, украшенные плющом, стоили неимоверно дорого. Таранта это не остановило. Очень не хотелось стареть и он цеплялся за амурное приключение, как за спасательный круг от надвигающейся дряхлости, а на это никаких денег не жалко.

Белый дом с красными жилками широких наружных балок, куда он поселил Валери, был второй после вина отдушиной в жизни, которую князь считал скучной. Был бы помладше, ходил бы в морские походы на малагарцев, и горячил кровь схватками. Ему не хватало этого в молодости. Хотя отец погиб именно в походе, когда Таранту исполнилось четыре года. Сам будущий князь был третьим сыном в семье и престол ему не полагался. Но старший брат умер от болотной лихорадки в возрасте четырнадцати лет, а средний погиб в таком же морском походе, в возрасте пятнадцати. Оставшегося младшего мать берегла пуще глаза и ни о каких походах Тарант и заикаться не мог. Ему были запрещены даже занятия с оружием. Учиться он не хотел, а мать и не настаивала. Боялась, что у последнего оставшегося в живых сыночка будет болеть голова. Что будущий князь Баэмунда не вырос идиотом, заслуга его бурной фантазии, заставлявшей поглощать одну за другой приключенческие книги и двоюродного дяди со стороны матери. Книги развивали будущего князя, не давая мозгам закиснуть, а дядя научил основам математики, навигации и фортификационного дела, правильно оценивать людей и общаться с ними.

Назвать молодость Таранта бурной, было нельзя. Книжный мальчик читал стихи, жил в собственном мире и понимать, что быть князем это нечто большее, чем безграничная власть, начал поздно. Ему было не до этого. В четырнадцать лет он по уши влюбился в свою будущую жену, красавицу Селестину. Брак между ними казался невозможным. Она хоть и была дочерью барона, но князю в жены требовалась или княжна с соседних княжеств или принцесса с северных королевств, откуда они все были выходцами. Но князь уперся рогом и никого кроме Селестины не хотел. Мать, как всегда, уступила избалованному чаду, к тому же пассии подходящего возраста в соседних княжествах не было, а северные королевства, всегда относились к Пяти княжествам со слабо скрываемым пренебрежением. Это для Вольных городов они были родней, а дворяне к ним не слишком благоволили. Даже Саррейское королевство, плоть от плоти, считали, что Баэмунд, что остальные княжества, чем-то вроде своей далекой и отсталой провинции.

Тарант и Селестина поженились. У них действительно было много общего. Он заразил жену страстью к книжным приключениям, хотя она в силу понятных причин, предпочитала любовные романы. Родилась дочь, потом ждали второго ребенка, а потом умерла княгиня.

После смерти матери на Таранта обрушился мир. Он и не подозревал, сколько тянула на себе Флор, по прозвищу Благочестивая. Собственно, почти все, на чем сейчас стояло благополучие Баэмунда, заслуга не столько Таранта, сколько его матери, построившей достаток государства, сделав войну с Малагарским султанатом частью экономики и наладив тесные торговые связи с Севером. Укрепила флот, поставила на поток выдачу корсарских патентов, с обязательным указанием доли, полагающейся королевству. Собственно, и она лишь продолжала начатое мужем, но то, что он рассматривал на уровне идей, Флор, после его смерти воплотила в жизнь.

После смерти матери Тарант будто остался один. Быть князем, оказалось, быть батраком на тяжелой и неблагодарной работе. Думать сразу о сотне вещей, связанных между собой и без права на ошибку. Осознание грандиозной ответственности нервировало Таранта и если бы он не вступил во владение уже исправным и отлаженным механизмом, то, скорее всего, угробил бы Баэмунд. В этом, он через несколько лет, признался сам себе.

В тот период и начал выпивать. Позже, когда работа механизма под названием «государство» наладилась и замкнулась на нем, то привычка выпивать, чтобы снять напряжение, переросла в зависимость. Тарант это понимал, но бороться с ней не собирался. Его это устраивало. Привычка переросла и в необычное пристрастие запираться в отдаленных дворцовых покоях. Там он выпивал кувшин вина почти залпом, стоял посреди комнаты и сжимая дрожащими пальцами книгу, вслух читал стихи Дино айт Ракачи и Габелла Заурейского. Второй кувшин пился уже медленно, между куплетами. Одно время рассаживал по комнате музыкантов и требовал исполнять те или иные мелодии. Но ему не нравилось, что они смотрят, как он пьет и он перевел оркестр в сад под окном. Но так было неудобно объяснять им, что он хочет слышать, и он вернулся к книжным монологам.

Было несколько женщин, в основном придворных, а то и служанок, но ничего серьезного. Обычная похоть. Он надеялся, что Селестина не узнает, но уверенности в этом не было. Она если и знала, вида не показывала. Но потом появилась Валери.

Дочь разорившегося местного спекулянта была не то, чтобы невероятной красавицей, но была задорна, смешлива, остроумна, и блестяще выступала в домашнем театре своего отца, когда он был еще богат. Она знала себе цену. Вышла замуж за местного банкира, но почти не проводила времени дома. Отмечалась на каждом балу, на каждом приеме, на одном таком ее и заметил Тарант. Когда она поняла, что «зацепила» князя, сразу выбила себе место в его жизни. Развелась с мужем, чему князь посодействовал и переехала в дом в Риддхейском квартале. И все бы хорошо, но Валери была необычайно, сверх всякой меры амбициозна и положение фаворитки ее уже не устраивало. Но князь хоть и был от нее без ума, сумасшедшим все же не был, и менять что-то в своей жизни не собирался. А она никак не могла понять, что переоценивает на него свое влияние и не сдавалась, надеясь рано или поздно добиться большего, чем быть просто фавориткой.

Связь была настолько серьезной, что утаить ее уже было невозможно. Узнала и Селестина. И это знание для нее было невыносимо.

Князь вошел в свои покои и направился к шкафу, чтобы переодеться.

— Здравствуй, супруг мой.

Князь вздрогнул от неожиданности и обернулся.

Селестина сидела в дальнем углу и перед ней стоял такой же столик с кувшином и вином, который Тарант только что видел рядом с Лоренсом Нудзансенсом.

— Ты что здесь делаешь? — растеряно спросил Тарант.

— Я? Я здесь живу. Я думала, ты еще помнишь об этом. Я и сама хотела спросить тебя, что ты сейчас здесь делаешь? Ночью тебя не было.

— Прости, сделка важная, ты же знаешь. Полночи Йохан объяснял им, как работает орудие, а потом я там и прикорнул. Я обязан быть на таких совещаниях, понимаешь.

— Да, я понимаю. Дела княжества важнее всего.

— Ты, что вино там пьешь? — удивленно спросил Тарант, — ты всю ночь так просидела?

— Я действительно просидела всю ночь. И действительно с вином. Но выпила всего несколько глотков. Наверное, я не умею пить, а чтобы научиться, необходимо время.

— Ты же никогда не пила. Не могу сказать, что мне это нравится. Что-то случилось?

— Знаешь, это и мне не нравится. Но мне не нравится многое. И то, что ты все время пьешь, не нравится тоже. И еще кое-что. Но это уже случилось.

— Я князь, — повысил голос Тарант.

— Да, ты князь. Ты главный. И я вижу, ты опять уходишь?

— У меня дела.

— Какие?

— Я все время на службе. Занят и сейчас. Если вдаваться в детали, то это будет долгий и ненужный разговор. Да ты и не поймешь ничего. Там будут только цифры.

— Да, я глупая, — охотно откликнулась Селестина, — и только недавно узнала насколько. Можно спросить?

— Спрашивай, без «можно». Что за церемонии?

— Ты князь, — грустно улыбнулась жена. — Скажи, ты помнишь, что у меня скоро день рождения?

— Конечно, помню. Почему ты спрашиваешь? Я разве когда-нибудь забывал?

— А что ты мне подаришь?

— Милая, таких вопросов не задают. Да и тебе потом неинтересно будет.

— Мне интересно сейчас.

— Нет, — мягко покачал головой Тарант, — иначе это будет уже и не подарок.

Он понимал, что что-то происходит, но не понимал, что именно. Видел, что жена чем-то озабочена и не хотел усугублять ситуацию.

— Прошу, скажи, — Селестина встала и подошла к нему, заглядывая в лицо.

— Да, что с тобой? Прости, мне идти пора.

— Подожди. Ты помнишь часовню в парке Генфер?

— Часовню?

— Да, ты поцеловал меня там впервые. Никого не было вокруг, ты страшно стеснялся, а на мне было голубое платье. Я себе казалась феей, сказала тебе об этом, а ты сказал, что фей не бывает, а если и есть какая-то рядом, то она уже давно умерла от зависти, когда увидела меня. Помнишь?!

— Помню и что? Сейчас того парка уже нет.

— Да, ты отдал его под застройку, хотя я просила оставить его в память о том дне.

— Это до свадьбы было. Ты, что? Плачешь?! Да, что с тобой, Селестина?!

Селестина подошла еще ближе.

— Поцелуй меня.

Он отстранился.

— Что? Зачем? Да и не время.

— Тогда ударь! Сделай что-нибудь.

— Ударить?!! Ты с ума сходишь. Не удивительно, если не спала всю ночь. Тебе надо выспаться, ложись. Прошу тебя, успокойся.

Селестина кивнула, отошла и села на кровать.

— Да, наверное, мне надо поспать.

— Еще одно.

— Господи, да что?

— Помнишь, как Бонифаций играл с Нудзансенсами на людей?

— Конечно, помню, это позавчера было. Он себе талантливого писаря выиграл. Кстати, сам Бонифаций пропал куда-то. А он мне нужен.

— Так, вот. И я хочу.

— Пропасть?

— Нет, сыграть. Я тут подумала. Скучно живу. Дети, да домашние заботы. А ведь Баэмунд славиться своими играми и зрелищами. Вот и я хочу поиграть.

— Во что? — осторожно спросил Тарант. Он не понимал, куда она клонит.

— Ну, я не знаю. Что в Цирке будет сегодня?

— Да я и сам не помню. «Жмурки», кажется. Хочешь сделать ставку?

— Да. Только, чтобы скучно не было, я сама хочу игрока выбрать. Я все-таки княгиня.

— Ты в любом случае можешь поставить на кого хочешь. Это не зависит от титула.

— Я не хочу из тех, кого приведут. Лучше сама присмотрю. Я первый раз играю, мне так интереснее. Ты мне бумагу выпиши, а имя «артиста» я сама впишу.

Тарант пожал плечами, подошел к бюро, взял перо, бумагу, набросал несколько строчек, расписался и приложил печать.

— Спасибо милый. Ты сегодня вечером на игре будешь?

— Нет, опять с гостями и Йоханом.

— Но ты ведь и сейчас к ним идешь?

— Нет, сейчас я в город, — соврал Тарант, — надо в гильдию менял зайти. Вексели скопились, проверю.

— Тогда я и правда, посплю, пожалуй. Что-то я себя нехорошо чувствую.

— Вот это правильно, — облегченно вздохнул Тарант. Он ласково поцеловал жену в лоб и вышел. Переодеваться не стал. Отчего-то стало неуютно и хотелось быстрее уйти.

Глава 16

Эрик чувствовал себя по-идиотски. Когда раздавали гороховую похлебку, прятался на нарах и лишь когда вся камера перемешалась, вылез за порцией. Можно было и потерпеть, но после вчерашнего, сильно есть хотелось. Не сводил глаз с доктора. Если тот его узнает, то все. Конец. Слишком уж высокая за Эрика награда. Доктор ее вряд ли получит, даже он, при всей своей наивности, должен это понимать, но надеяться на поблажки или на то, чтоб его за такую информацию отпустили, может.

Не попасться бы ему на глаза. А этой ночью они с пацаном и той парочкой, сбегут.

Эрик лежал на животе в глубине полутьмы нар и не сводил с доктора взгляда. Если тот вплотную не подойдет, то не узнает. Сколько они в Ликеделле разговаривали? Минут пять-десять от силы. Шлялись по городу, правда, вместе около пары часов, но это не то. Чтобы запомнить незнакомого человека надо с ним поговорить. И на запоминающиеся темы.

Доктору в камере было неуютно. Здесь всем плохо, но этому бедолаге особенно. Он совершенно не вписывался в пеструю компанию и остро чувствовал это. За такого «артиста» Арман точно должен снять стружку с поставщиков.

Большую часть времени доктор сидел на своем месте, на нарах. К нему никто не подходил, да на него и внимания не обращали. Но шуточка бугров и последующее избиение крейклингами усугубили его нервозность и время от времени он тревожно озирался, с подозрением смотря на всех, кто проходит мимо. Потом неожиданно нашел себе компанию.

Хальдор выбирался из бассейна всегда совершенно незаметно. Не было его в камере, потом поворачиваешь голову, а он уже стоит рядом, капая водой тебе на башмаки. По какому принципу он выбирал себе объект для изучения неизвестно, но в этот раз он заинтересовался доктором и встав от него в нескольких шагах стал с любопытством рассматривать. Возможно, заинтересовало новое лицо.

Доктор заметил его не сразу, а когда обнаружил рядом с собой уставившегося на него карлика, то занервничал. Вид у Хальдора был жутковатый. Мокрый, горбоносый, в шутовском колпаке и с диким взглядом. Доктор тоже уставился на него и так они изучали друг-дружку вытаращенными глазами, пока к Хальдору не подошел Курти и не протянул ему подсушенный кусок хлеба и копченую рыбину.

Карлик забыл про доктора и блаженно улыбаясь, стал уплетать угощение. Доктор перевел глаза на еду, сглотнул и отвернулся. Поесть ему сегодня не удалось. Все утро на своем месте просидел. Боялся подойти к раздаче? Так запугали?

Курти заметил это движение и дернув подбородком, спросил доктора о чем-то. Тот смутился и опустил голову. Курти подошел ближе, наклонился и слегка хлопнул того по плечу. У доктора в руках так же появились рыбина и хлеб. Как пацан таскает это все с собой? Где прячет?

Курти сел рядом с доктором, они о чем-то говорили. В какой-то момент Эрику показалось, что доктор сейчас заплачет. Не переставая жевать, он что-то бормотал. Курти слушал минуту, не больше, потом еще раз хлопнул новичка по плечу и ушел.

Доктор доел, бросил осторожный взгляд на Хальдора и высмотрев в камере Курти, поплелся к нему. Как собачонка, честное слово. Но плохо не это, а то, что поплелся в их сторону, Курти сидел на своем месте, недалеко от Эрика. Пришлось отодвинуться дальше, вглубь нар. Хорошо, что он наверху.

Внизу, рядом с Курти стояли Неправильный, Мокрый, еще кто-то. Неподалеку терся Джус. Он всегда в поле зрения и всегда стоит, смотря в стену или пол подозрительным немигающим взглядом. Наверняка слушает.

Говорили ни о чем. Сначала обсуждали кому проще — виллану или фригольдеру, потом новую карточную игру, потом спросили Мокрого про жену-рыжульку и послышалась возня. Эрик осторожно высунулся и увидел, как Неправильный разнимает драку. Не любит Мокрый этого вопроса.

Разняли быстро, быстро утихомирили, вспомнили Карела. Никто не знал, зачем он так, хотя понятно, что мужик с характером, но и его все достало, а ушел — да, красиво.

— Учитывая сколько впереди времени, вряд ли мы, то есть почти все, кто сейчас в камере, выживем.

Неправильный опять выделывается. Он то сегодня сбежать должен.

По доске нар слегка стукнули.

— Шепелявый, как думаешь? Ты спишь, что-ли?

— Ничего я не думаю! Я устал! — ответил Эрик, предусмотрительно не высовываясь.

— Чего злой такой?

— Тебе поговорить хочется, что ли? Отстань от меня.

Внизу зашептались. Слышно было плохо, но «болит, наверное, до сих пор все, поэтому…» и «да он всегда такой…» расслышал.

Этот долбанный докторишка все еще внизу торчит.

Неправильный продолжал разговор:

— Вот кто больший герой — кто не захотел опуститься на дно и жить как последняя сволота? Хотя почему «как»? Не захотел, не смог, точнее и полез в петлю. Или кто нашел в себе сил жить? В дерьме, среди вшей. Без надежды на возвращение обратно. Но жить.

— Ну и кто?

— А я не знаю. Я потому и спрашиваю.

— Я думаю тот, кто в петлю полез — вдруг сказал доктор — он смелей. То, что ты описал, это не жизнь.

— Так что ж ты-то не в петле?!! — насмешливо спросили влезшего в разговор новичка.

— А у меня еще есть надежда.

Эрику надо было в нужник, но приходилось терпеть. Докторишка то около сортира, то здесь.

— Скучно стоим. Может стиры пошпилим? — К компании подошел Джус.

— Ты же колоду потерял.

— Хвира такое место, если вещь нужная, то сбарабается. Стиры есть, это главное. Они у меня на на юрце. Так как? Играем.

— Да не будет с тобой здесь никто…

— Давайте, я принесу, — доктор хотел быть полезным.

— Вот видишь, Дубина стос сюда тусанет.

— Я сейчас! — доктор пригладил лохматые волосы и зашаркал. Дурак. Нельзя так. И так за человека не держат, а уж теперь и вовсе в сявки определят. Но главное, что ушел.

Эрик спрыгнул с нар и направился к гальюну.

— Шепелявый. Играешь?

— Нет, — коротко ответил Эрик. — И еще. Вы мне спать мешаете. Хочешь играть, играй у себя. Не здесь.

Не хватало, чтобы докторишка сюда вернулся.

— Да никто с ним играть не будет. Дураков нет, — буркнул Мокрый, но с уловимой тоской в голосе.

— Почему же? Есть. Вот с Дубиной и сыграю, — Джус спорить с Эриком не стал и направился вслед за доктором.

Возвращаясь, Эрик цепко высматривал место перед нарами и увидев, что компания разошлась, несколько успокоился. Мысли опять заняла боль в спине и разодранных руках, поэтому, когда, повернув голову прежде, чем залезть на нары, он увидел перед собой доктора, вздрогнул от неожиданности.

Тот, увидев Эрика, встал, как вкопанный.

— О! А я вас знаю. Лицо знакомое. Только без бороды.

Эрик оттолкнул его.

— Первый раз тебя вижу и видеть не хочу. Уйди.

— Но я точно вас где-то видел!

Эрик обернулся к нему.

— Черт! Да, я тебя тоже!

Доктор просиял.

— А, вспомнил, — кивнул головой Эрик, — это тебя, вчера палкой у бассейна, стражники отрехтовали.

Залез на нары и лег, стараясь не выдать волнения.

— Ты где потерялся, чудной? — Джус позвал доктора.

Лохматая макушка прошла дальше. Доктор ушел на зов.

Эрик придвинулся на край лежака и повернулся, чтобы не быть увиденным, но все слышать.

Говорили не о нем. Джус охотно объяснял правила игры и обрадовался, когда доктор сказал, что умеет играть. Обсудили, что ставить на кон. Джус предупредил, что играть на пайку нельзя и пояснил, почему:

— Это такое место, что убить здесь могут. А вот еду отнять — нет. Это святое. Правило распространяется даже на пескариков.

— Каких пескариков?

— Прости, чижей.

Доктор так ничего и не понял. Играть сели на «сто мух». То есть первый кто проиграет десять партий, должен будет поймать сто мух в камере. Если проигравший не мог выполнить условия до начала отбора на игру, то становился «заигранным». А это значило, что поступал в рабство победителю. Наверняка Джус имел какие-то планы на «лоха», может, чтобы тот ему еду таскал или прикрывал во время отбора. Но планы Джуса осталось неизвестным. Как и неизвестно было то, где доктор научился играть в терц. Из десяти партий, что они сыграли, Джус не выиграл ни одной.

Он сидел бледный, вспотевший, сжимал зубы и кулаки.

— Вы знаете, — учтиво сказал доктор, — мне не нужны мухи. Ни одна. Я вообще не понимаю, зачем на них играть. Я просто люблю играть. Моя вторая, после вина слабость.

Джус мрачно смотрел на него и пытался понять, издеваются над ним или нет?

— Проигрыш надо отдавать, — злобно выплюнул он. — Если не мухи, говори, чем возьмешь?

Эрик отвернулся. Пронесло. Помогла отросшая борода. Да и у докторишки было много всего с тех пор, как они виделись. Не запомнил он Эрика. Но до конца дня, с нар решил не слазить. Руки, спина заживали.

Обзор на картежников перекрыли чьи-то спины. Несколько пленников с интересом наблюдали за развивающейся ситуацией. Джуса еще никто не обыгрывал. Тем более какой-то лох.

Снова подумалось, что тюремная жизнь скучна. И такие ситуации для них — развлечение.

Неподалеку зазвучала мелодия. Из кружки и сухого гороха, сделали погремушку, кто-то приложил ладонь рупором ко рту и начал выводить мелодию. Им стали подпевать.

Судьба наша печальна

Мы тонем не случайно

Вода — это могила

А все, что прежде было

Забудь

Мы плаваем по кругу

Желаем смерти другу

Пловцам не надо грога

Нам б воздуха немного

Глотнуть

- А вот еще история была. Мы тогда из рейда возвращались. Купцов Таэльских пощипали.

Юджин, который «лучший друг Эрика Бешеного», начал рассказывать новую историю.

— Как раз перед закатом, видим — на нас корабль идет. Не сворачивает. Мы удивились, что это за непуганый дурак такой? Прямо на черный флаг прет. Хотя корабль невоенный. Стали в трубу смотреть.

Юджин выдержал паузу.

— А на палубе никого. Ни на палубе, ни на мачтах. Но паруса все подняты и плывет вперед. Стали мы с ним сближаться, я в трубу смотрю и вижу силуэт около грот-мачты. Пока трубу точнее наводил… силуэт пропал. Точнее растаял в воздухе.

Подтянулись еще несколько слушателей.

— Я говорю капитану, давай обогнем корабль. Нечисто там. Но он… — Юджин покачал головой, — вы же его знаете, — обратился к слушателям, будто они его действительно знали, — никого не слушает, если, что в голову втемяшилось. Сблизились, зацепили, зашли на корабль, осмотрели все — от верхней палубы до трюма. Ни одного человека! Ладно, корабль целый, никаких повреждений, мачты, паруса целые. Но в кают-компании стол стоял накрытый. И скажу я вам, он не просто накрытый был. Там свечи горели и на тарелках все горячее!

Вот интересно, — они должны же понимать, что все эти истории — выдумки. Или они понимают, но им нравится быть обманутыми? Эрик сам заслушался. История становилась все увлекательнее:

— А я говорю ему — «я же чувствую, что мимо меня кто-то прошел! Эрик, ты, конечно Бешеный, но ведь не сумасшедший!»

Эрик усмехнулся. Самому интересно стало, что там с ним дальше было. Он повернулся и приподнял голову.

И увидел раскрытые глаза доктора, вытаращенные на него. Поняв, что Эрик его увидел, он опустил глаза и перевел их на рассказчика. А потом на дверь камеры.

Тараканьих бегов больше не устраивали. Первый опыт оказался не слишком удачным. В карты места тоже не разыгрывали. Эрика и Курти, как любимчиков, до выходных не должны были трогать, а Жак, Шпринка и Сютрель, помещались в углу втроем и без каких-то игр. Больше туда никто не допускался.

Доктора, как представителя низшего сословия суровой застеночной иерархии выдвинули на самый первый план. Он, как и вчера, ничего не понял, но после подзатыльника стоял ближе всех к двери. Приближалось время «отбора». Или уж скорее «забора».

Доктор, судя по его лицу, обрадовался, тому, что так близко к двери. Он смотрел то на нее, то на Эрика и в отличие от остальных, ждал с нетерпением, когда дверь откроется.

Эрик сжимал кулаки и лихорадочно соображал, что ему делать? Нельзя, чтобы этот парень открыл рот.

Когда дверь открылась, он соскользнул с нар и затесался в толпу.

Доктор бросился навстречу крейклингам. Споткнулся, уткнулся носом в кожаную безрукавку впередиидущего. Тот схватил его за шкирку, окинул взглядом и оттолкнул.

— Постойте, я должен сказать, — доктор бросился за ним, но лишь уткнулся носом в следующего крейклинга.

— Сыпь отсюда, дохляк, — оттолкнули его. — Не сегодня тебе подыхать, доброволец малохольный.

— Я не доброволец, мне сказать надо. Важное.

— Уйди! — рявкнули на него.

— Нет, вы не понимаете!

Крейклинги делали муторную работу и хотели быстрее с ней покончить, поэтому доктора оттолкнули и погрузившись в толпу, стали придирчиво отбирать «артистов». Доктор полез за ними и пытался разговаривать через головы.

— У меня сообщение для вашего главного. Армана.

Один из крейклингов остановился и покачивая в руках короткий годендаг спросил:

— Что ты хочешь ему сказать?

Доктор замялся и подозрительно посмотрел на него:

— Я могу сказать только ему, — и бросил взгляд в сторону нар Эрика. Никого не увидев, раскрыл рот и стал вертеть головой.

— На черта ты ему нужен, придурок?!

Эрик двигался в толпе, не сводя глаз с доктора. Ясно видел, как тот не хочет говорить о своем открытии крейклингу, справедливо полагая, что в таком случае все заслуги ему и достанутся.

— Это важно!

— Попробуй меня убедить.

На лице доктора мелькали неуверенность, подозрение и страх. Он открыл рот…

Эрик вытянул руку в сторону и въехал в ухо светловолосому бородачу с безумным взглядом, справа от себя. Тут же вытянул другую и отвесил оплеуху Мокрому слева. Пихнул ржавую рубаху перед собой и, подавшись назад, толкнул, наступил, двинул, пнул, завопил благим матом:

— Ты шушера кому ежа крутишь?!! За тылом следи тля приблудная! Твое место отхожее, и жить тебе сявка только там!!! Получи плюху, съешь и не обляпайся!!! Жену щенок прошляпил!!! Эй, полосатики! Ваших подруг прямо щас тузы честные топчут, а вам подвал нюхать!!!

Он орал еще что-то, идя сквозь толпу и не узнавал свой голос.

Толпа зашевелилась. Половина тех, кого он толкнул, его не разглядела. Вторая половина, была занята тем, что разбирались с кипевшей первой. Драка началась в нескольких местах. Мокрый держал кого-то за порванную рубаху, второй рукой ожесточенно наносил удары. Его откинули, повалили на пол, попутно опрокинув еще несколько человек. Сгрудившиеся невольники стали выпадать вперед, в пространство перед дверью.

Крейклинги напряглись, мгновенно и судя по слаженности движений, отработанно, сгруппировались и пустили в ход годендаги, работая ими как дубинками. Обитатели камеры отхлынули от них, только усугубив хаос.

Эрик, работая локтями пробился к центру. Доктор, невредимый, несмотря на потасовку, прижался к бассейну и вздрагивал от каждого резкого движения рядом.

Крейклинги ожесточенно били любого, кто оказывался рядом. Тот, к кому приставал с расспросами доктор, громко приказывал прекратить бунт и лечь всем на пол. Большая часть заключенных, наверняка бы его послушалась, но шум стоял такой, что кричавшего не слышали.

Эрика толкнули, ударили в голень, но вскользь, случайно. Камера не столько дралась, сколько шаталась в тесноте и оттого брыкалась.

Эрик прильнул к бортику бассейна. Странно, что в него никто не свалился. Прижимаясь к плитке, двинулся к доктору. Когда до того оставалось пара футов, доктор обернулся. Увидел Эрика и его взгляд. Зрачки расширились. Пришло понимание. Дернулся в сторону, но Эрик схватил его за шею и крепко прижал лицо к груди. Со стороны казалось, что он его утешает, но в общем беспорядке на них никто не обращал внимания. Их несколько раз толкнули, что-то кричали под ухом. Гневное, испуганное и неразличимое. Но кричали не им.

Доктор дергался, пытался оттолкнуть Эрика, но тот второй рукой «обнял» его за талию и прижал еще крепче. Когда доктор начал пинаться Эрик, повернулся вместе с ним и прижал к бортику.

Эрик убивал людей и раньше. Но то было другое. Этого несчастного идиота, в его объятиях, было жалко. «Он все равно здесь не выживет» — повторял себе Эрик, но все равно чувствовал себя хреново. «Он пытался меня сдать. Так, что сам поставил вопрос — или он, или я». Не помогало и это. «И вообще — у меня дел больше и они важней» — мелькнула мысль в голове. После чего стал чувствовать себя конченым подонком.

Куча-мала в самом центре копошилась. Эрику запомнился Неправильный, которого один из крейклингов вдавил головой в пол и что-то злобно шептал.

Когда доктор перестал дергаться и обмяк. Эрик подержал его так еще какое-то время, потом отпустил. Мертвое тело сползло по плитке на пол. Эрик огляделся, чтобы быть уверенным, что никто не видел произошедшего. И понял, что уверенности этой нет. «Напарник» Курти стоял совсем рядом и не сводил с них ошеломленного взгляда.

Селестина немного поспала. Встала, оделась понаряднее, долго смотрела на себя в зеркало. Провела рукой по волосам. Еще далеко не старая. Располнела вот только. Но не так уж и сильно.

Позвала Оливию.

— Да, Ваша Светлость, — Оливия склонилась в приседе.

— Милая моя девочка. У меня к тебе будет небольшое поручение, — ласково обратилась к ней княгиня.

— Все что в моих силах.

— Даже не твоих. Мне нужна помощь Армана. Пожалуйста, передай ему мою просьбу.

— Разумеется Ваша Светлость. Что именно нужно?

— Ты же знаешь, я помогаю сиротскому приюту в Бенгхоффе. Так вот, его хозяйке фриссе Бомдеггир необходимы средства. Я всегда выделяю необходимую сумму, но в этом году, у них была тяжелая зима, как я недавно выяснила. По счастью не холодная, как на Севере, откуда мы все родом, но дожди были такие, что крыша прохудилась.

Оливия внимательно слушала.

— Мало того, что крышу чинить надо, так и дождь продукты попортил. Я выделила деньги, но не уверена, что Тарант одобрит это. Если я поручу кому-нибудь из крейклингов, то это обязательно дойдет до мужа. Он начнет ворчать, что деньги используются не по назначению. Он хороший человек, добрый, но считает, что выделяемых средств достаточно, а это не всегда так. Пусть их отвезет Арман. И сделать это надо сейчас.

— Сейчас? — удивилась Оливия. — Но Бенгхофф на Тайделик-острове. Это дальний конец города.

— Он такой ленивый?

— Да не в этом дело. Скоро игра. Он же смотритель.

— Уверена, что ничего страшного не произойдет, если одна игра пройдет без него. К тому же опоздает он лишь на самое начало. Оливия, прошу тебя, это обязательно надо сделать.

Ее тон не оставлял сомнений, что это приказ, хоть и облаченный в просящие нотки.

— Хорошо Ваша Светлость, я все исполню.

— Вот и замечательно! Я знала, что могу на вас двоих рассчитывать. Вы замечательная пара.

— Мы не…

— Возьми деньги, — княгиня протянула кошелек. — И возвращайся сразу. Ты мне нужна. У меня сегодня насыщенный день. И еще кое у кого.

— Вы про меня? — с любопытством спросила Оливия.

— О, нет. Но думаю, сегодняшняя игра тебе все же запомнится. Хотя не только тебе.

— Чем же?

— Предчувствие, моя дорогая, предчувствие.

Селестина выглядела великолепно. Роскошное белое платье с золотом. Множество драгоценностей.

Вернувшись, Оливия, восхищенно покачала головой. Княгиня заметила и подбоченилась:

— Ничего еще, верно?!

— Изумительно Ваша Светлость. Мы сегодня опять сопровождаем в Цирк фриссу Нундзансенс?

— Нет, сегодня мы все делаем исключительно для собственного удовольствия. Пойдем.

— Рано. Больше двух часов до начала. И Арман сказал, что все выполнит. Он договорился с Фабрисом, что тот возьмет на себя его обязанности на начало игры.

— Вот и хорошо. А то, что рано, ничего страшного. Нам будет, чем заняться. Подушку не бери, лучше захвати канцелярские принадлежности. Они понадобятся.

Цирк, был пустым, только прислуга, в неизменных бирюзовых ливреях сновала по Арене, что-то чистя, разбирая, приколачивая.

Княгиня еще раз удивила Оливию, тем, что, разместившись в Ложе попросила к себе капитан-командора.

— Я хотела, во-первых, поблагодарить вас за то участие, что вы проявили в той ситуации, с охамевшим бароном.

— Это был мой долг, Ваша Светлость. И как командора и как человека чести! — капитан с интересом осматривался. Он впервые был в самой Ложе.

— О да! Люди должны делать, то, что велит им долг. Так бывает, когда задета честь и не остается ничего другого, как брать ситуацию в свои руки!

Оливии показалось или руки самой княгини слегка дрожат? И о чем это она?

Капитан тоже не понял и осторожно нахмурился.

— Ваша супруга родом из местных? С Абулика, насколько, я помню? — продолжила Селестина.

— С Виллемнлиха. Он теперь так называется. Да, она родилась уже здесь. Ее родители прибыли из Гайда. Приплыли второй волной, после того как первые саррийцы основались.

— Как интересно, — взмахнула руками Селестина, — в страже много ребят с Виллемнлиха?

— Да нет, не очень, но есть.

— Говорят они исполнительные?

— Это да. Стараются ребята. Для них стать крейклингами, это мечта. Там на островах тоска.

— Наивные, наверное?

— Есть немного. Со временем проходит.

— Да, наивность такое свойство, что проходит с годами, — нет, у нее определенно дрожат руки.

— Сегодня я в кои-то века, решила сыграть сама! А то все мужа сопровождаю.

— Вас посоветовать на кого поставить? — учтиво спросил глава крейклингов.

— Нет, нет. В том-то и дело. Я выпросила у мужа бумагу, позволяющую мне самой выбрать игрока. А уж потом я на него поставлю. А может кто-то еще захочет, — Оливия протянула капитан-командору листок. Тот вежливо взглянул.

— Имя, Тарант сказал, вписать самой.

— Я должен сопроводить вас в помещение, где содержатся артисты, — поклонился собеседник. — Но имейте ввиду, это камера. Грязно и лица не слишком благородные. Кроме того, мы только что подавили там бунт.

— Не надо, что вы! — Селестина отмахнулась, — я понимаю, сколько дел у человека на такой ответственной должности. Я не позволю себе вас отвлекать.

— Вы не отвлекаете. А ответственная моя должность именно потому, что я не могу себе позволить отправить вас выбирать игрока среди отъявленных мерзавцев. Среди них много отчаянных людей способных на безумные поступки. Я обязан быть рядом.

— Говорю же — не надо! Сегодня ведь «Жмурки», верно?

— Совершенно верно.

— И точное количество участников назвать невозможно? Как игра пойдет. Сколько продлится каждый раунд — неизвестно?

— Да. Игроки могут долго стоять в бассейне, пока не пошевелится кто-то один. Но публике нравится. На этом напряжении большие ставки делаются. Остальные игроки стоят в очереди и ждут.

— Вот видите. Я выберу из них. Выберу и впишу имя. Да и не хотелось бы мне куда-то идти. Тем более в камеру.

— Хорошо. Я передам Арману.

Оливия открыла рот, чтобы сказать, но Селестина быстро произнесла:

— Вот и замечательно. Видите, никаких трудностей. Спасибо вам за помощь. Вы все еще хотите быть мне полезным?

— Разумеется.

— Не могли бы вы, подойти к Фабрису и передать ему, что специально для него в порту, на корабле из Амкерда есть вино. Коллекционная бутылка сиетты более, чем столетней выдержки. Но надо торопиться, я только сейчас об этом узнала, а корабль отходит уже через час.

— Фабрис открывает Игру.

— Он скажет пару слов, как обычно. «Приветствую тебя публика», «делайте ставки».

— Как называется корабль?

— Ой, забыла. Я знаю, где он стоит. Пинас под кальсгауским флагом. За угольной гаванью, у третьего пирса.

— Фабрис не знает где это. Он в порту был раз в жизни, когда встречал покойного ныне брата вашего супруга, возвращавшегося с рейда. Его от одного вида моря тошнит.

— Но вы то знаете! Помогите ему найти.

Капитан-командор поклонился и направился к выходу из Ложи.

Оливия удивленно смотрела на княгиню. Она не понимала, что происходит.

— Да, херр командор, чуть не забыла!

Тот обернулся.

— Прежде чем уйдете, пришлите мне пару ребят из ваших. Пусть сопровождают, когда я выбирать буду. Я все-таки княгиня. Желательно из островитян. Я их хотела про Виллемнлих расспросить.

Когда дверь в Ложу закрылась, Селестина произнесла:

— Оливия, достань перо и чернила.

— Но вы еще никого не выбрали.

— Выбрала.

— Но…

— Достань перо и чернила!!!

Оливия вздрогнула и растеряно полезла в корзинку. Никогда прежде княгиня с ней так не разговаривала.

Селестина положила перед ней бумагу, которую показывала капитану.

— Садись, пиши. У меня почерк отвратительный. Сама не могу понять потом, что написала.

— Что писать? — Оливия обмакнула перо в чернильницу.

— Вон там, после «…сопроводить на арену, как участника игры». Впиши имя. Постарайся аккуратней. Печать не задень.

— Какое имя?

— Валери Бонне.

Оливия застыла.

В дверь Ложи постучались.

— Входите — княгиня не обернулась.

Вошли два крейклинга. Широкие деревенские лица. Простодушные и исполнительные. Один стал с интересом изучать Ложу, второй уставился на Оливию.

— Что делать, знаете? — спросила княгиня, поворачиваясь.

— Дык, капитан-командор сказал, что вы выбирать кого-то будете, а мы, чтоб рядом стояли, присматривали.

— Какие вы ребята-молодцы. Сразу видно — бойцы. А у меня глаз наметанный, я настоящих воинов с первого взгляда вижу. Вы здесь недавно, верно? Наверное, ничего еще толком не знаете? Как себя вести и что делать?

— Э-э-э… — начал один из них.

— Выпейте вина. Оливия, налей ратникам, — княгиня не ждала ответа.

Бледная Оливия разлила вино по серебряным кубкам.

— Нам нельзя, — замялся один из них, — мы на службе. Только что бунт в камере подавили…

Второй оказался менее щепетильным. Толкнув напарника локтем, он переложил копье в левую руку и взял кубок.

— Ее Светлость предлагает, нельзя отказываться, — смотреть, однако, продолжал на Оливию.

Ребята выпили. Княгиня продолжала:

— Работа у вас такая. Сложная и ответственная. Ничего страшного, если немного выпить. Оливия налей еще.

— Ваша Светлость, не надо этого делать. — Оливия говорила почти шепотом.

— Не обращайте внимания ребятки, она всегда пугливая. Пейте спокойно.

— Это слишком серьезный поступок, — так же тихо продолжила Оливия. — Это уже не месть. Это убийство.

Стражники замерли с кубками у рта.

— Она не про вино, — Селестина махнула им рукой, — и не про вас. Пейте спокойно. Я же говорю, — она вообще пугливая.

Княгиня встала и подошла вплотную к своей служанке. Губы поднесла к уху:

— Что же ты имя тогда вписала?

— Я не знаю. Вы приказали и я…

— Я и сейчас приказываю. Поэтому решай, со мной ты или нет?

Оливия кусала губы.

— Он вам этого не простит.

— Если б ты знала, сколько прощала ему я! За ним должок. А не простит, так мне уже плевать.

Селестина повернулась к стражникам и радостно сказала:

— О! Я слышу, начинается игра. Думаю, все уже в сборе. Пойдемте.

Фабрис объявил игру точно так, как и предсказывала княгиня. Несколько приветственных слов и ушел. Надо полагать вместе с капитан-командором уехал в порт. Их нет, Армана нет, князя нет. Только Селестина и стражники, готовые выполнить любой ее приказ.

— Некоторые особенности столичной жизни вам, наверное, неизвестны, но вы привыкните, — обратилась Селестина к крейклингам. — Я даже помогу кое-что понять, — она подмигнула ребятам и те заулыбались, радуясь, что сама княгиня посвящает их в городские тайны.

Бенуар был так же, как и вчера приоткрыт. Внутри пылилось несколько околосветских девиц. Одна из них, манерная невысокая блондинка, не до конца помещалась в ложу, поэтому пританцовывала снаружи, держа ногу внутри, чтобы не выпасть из круга здешних сливок. Она первая увидела Селестину со стражниками, округлила глаза и открыла рот. Но ничего не сказала или не успела и проворно отодвинулась от двери.

— Ребята, а вы читать умеете? — княгиня остановилась около двери в бенуар и громко спросила крейклингов.

Оба, как по команде отрицательно покачали головами.

— Вот незадача, — княгиня сокрушалась так же громко и так же эмоционально вздохнула:

— Ничего, я думаю, здесь нам помогут, — княгиня говорила в мертвую тишину ложи, установившуюся после первой ее фразы. — Скажите, милочка, э-э-э,… к сожалению, не помню, как вас зовут, — Селестина обращалась к одной из дам в будуаре, стоявшей около иронично нахмурившейся Валери, — надеюсь, вы меня простите, я всегда плохо запоминаю простолюдинок.

«Простолюдинка» вспыхнула.

Княгиня продолжила:

— Так скажите милочка, что здесь написано? — она протянула ей бумагу.

Так не посмела отказать княгине и поднесла бумагу к глазам.

— Вслух, — произнесла княгиня. — Или, ой! Возможно, вы не умеете читать, — участливо продолжила она. — Меня ввело в заблуждение ваше платье. Оно хоть и недорогое, но все же с золотыми кружевами. Очень мило. Сейчас деревенский стиль вообще в моде.

Оливия посмотрела на вход. На лице манерной блондинки у входа можно было прочитать многое. Она дрожала от предвкушения, что будет сегодня рассказывать, как была в центре события. И как «она» сказала, и как «та» отреагировала, и как все ахнули, когда «та» ответила «той».

«Простолюдинка» прочитала бумагу вслух. После того, как произнесла имя Валери, фаворитка вскочила и вырвала бумагу из ее рук.

— Это ложь! — вскочила Валери. — Это невозможно. Он не мог такое приказать!

— Вот подпись, вот печать, — пожала плечами Селестина.

— Он час назад мне только что в любви не клялся!!!

Селестина потемнела лицом, сразу взяла себя в руки и улыбнулась:

— Для куртизанки, вы плохо знаете мужчин. Тем более женатых. Сегодня он клянется в любви, завтра забывает. И мы затянули этот разговор. Ребята, помогите даме дойти до арены. И не забудьте помочь переодеться.

Крейклинги схватили Валери и потянули к выходу. Она яростно сопротивлялась. Окружающие дамы прыснули в стороны. Фаворитку выволокли из ложи и потащили к бассейну на арене. Суматоха привлекла внимание публики. На них стали показывать пальцами. Люди высовывались с балконов, выскакивали на лестницы, чтобы все видеть.

От бассейна к ним бежали несколько крейклингов во главе с Тибо айт Досандо. Увидев княгиню, сын сенешаля поклонился и спросил, что происходит?

Селестина молча протянула ему бумагу. Тибо смущенно уставился в листок, медленно шевеля губами. На чтение ушло много времени. Валери ругалась почище портового грузчика, хотела пнуть крейклинга, но запуталась в длинном до пят, платье.

Тибо дочитал, удивленно посмотрел на Валери, пожал плечами:

— Что ж. Сопроводите на арену. Раз так хочет князь.

— Ты идиот, сын неудачника-папаши. Ты, что не понимаешь, что это подделка?!! — закричала фаворитка.

Тибо побагровел и упрямо выговорил:

— Я знаю и печать, и подпись князя.

Валери потащили по ступенькам вниз.

Когда поравнялись с Селестиной, та ласково произнесла:

— А ты не думала, что надоела ему?

Зрители не реагировали, притихнув, вполголоса обсуждали немыслимое. Гул затих лишь, когда у бассейна с Валери содрали ее дорогое платье и попытались напялить красного цвета тунику. Она продолжала сопротивляться, так же яростно, предпочитая оставаться голой, чем позволить одеть себя в эту тряпку.

— Думаю, не стоит ждать какой-то очереди. Да и публика уже в предвкушении зрелища. Отправим ее следующей.

Тибо открыл рот, чтобы что-то сказать, но Селестина отчеканила:

— Это приказ!

Первый на сегодня окровавленный бассейн уплывал наверх. Победитель стоял на площадке, его трясло мелкой дрожью, но и он, когда его уводили, оглядывался на происходящее под ним.

Новый бассейн опустился, залился водой.

Валери завели или почти занесли на площадку и спихнули в воду.

— И кого ей в соперники?

Селестина удивленно посмотрела на вопрошающего Тибо.

— Вы здесь распоряжаетесь, не я. Выбирайте сами, кого хотите.

С другой площадки в бассейн скинули одного из бедолаг, стоявших в очереди. Щелкнув, из бортиков выпрыгнули шипы. Валери, которую приходилось удерживать в воде с помощью тупой стороны копья, отпрыгнула.

— Принимаем ставки, — раздалось над ареной.

«Та-тат-тат-та-та-ту-у-у-у-у, ту-ту» — пропела труба.

Глаза любовницы князя расширились. Она только сейчас стала понимать, что все происходящее — это всерьез.

Туника на ней намокла, липла к ногам и животу. Она с ужасом смотрела на трибуны, где раздались первые неуверенные хлопки, в несколько мгновений переросшие в аплодисменты. Они заглушили треск шестеренок и Валери, вздрогнув, обернулась лишь, когда по воде пошли круги от шлепнувшегося стеклянного шара. Тварь в нем прислонилась ртом к прозрачной стенке и открыла рот. Огромные зубы заскрипели по стеклу.

— Держи.

Валери вскинула голову. Ей в руки бросили трезубец. Ее соперник получил такой же.

— Резвая какая, — Селестина удобнее устроилась в кресле, — глядишь, она еще и выиграет.

Шар раскрылся.

Глава 17

Холода Валери не чувствовала, хоть и стояла по пояс в воде. И дрожала не от холода, хотя дрожать было нельзя.

Кайкап бил хвостом по воде, но плыть никуда не собирался. Соперник в зеленом не шевелился и не сводил с него глаз. Лопоухий, со скошенным набок носом он держал трезубец, как крестьянин вилы.

Полминуты зубастая тварь неподвижно лежала в воде, потом раскрыла пасть. Зевала или дышала. Закрыла пасть, перевернулась на спину и выставив белесый живот, снова замерла.

Валери почувствовала, как ее дрожь усилилась. Это же почувствовал и какйкап. Перевернулся обратно на живот и повернул в ее сторону голову.

Валери перестала дрожать. Дышать тоже.

Публика оживилась. Она не то, что бы болела за девушку, но стала шумно и в подробностях обсуждать ее облепленные мокрой тканью достоинства и рассуждать, что с ними будет, когда кайкап бросится.

Кайкап поплыл в ее сторону. Лицо лопоухого радостно озарилось, и он икнул.

Кайкап развернулся и поплыл в его сторону.

Валери пыталась заставить себя не дрожать, но как только тварь от нее отплыла, ее опять затрясло. Кроме того, она не могла больше не дышать и начала тихо, сквозь зубы, втягивать в себя воздух.

Зубастик остановился.

Со стороны центрального входа послышался шум. Что происходит, Валери не видела, боялась повернуть голову.

Шум нарастал. Послышался топот нескольких сапогов.

— Прекратить! Остановить это, немедленно!!

Валери узнала голос Армана. Неужели?!

— У меня приказ, — этот придурок Тибо.

— Засунь его себе… — Арман обычно изыскан и не позволяет таких выражений.

— Но…

— А у меня лично распоряжение князя! И не отдавал он таких приказов!

— Сейчас вытащим! Черт! Но как?! Там эта тварь…

Договорить он не успел. Что-то просвистело в воздухе и соперник Валери, вскрикнув, упал в воду. На него тут же бросился кайкап.

— Валери, цепляйся за поручень.

Сверху заскрипело.

— Валери!

Она стояла, с ужасом смотря, как тварь рядом с ней, с глухим рычанием вгрызается в плечо лопоухого и не могла пошевелиться.

— Валери!!!

— Сейчас Ваше Благородие — голос Тибо.

— Стой идиот!

Тибо влез в бассейн и по пояс в воде направился к Валери.

— Стой! Слишком близко!

Кайкап бросил терзать лопоухого и кинулся на крейклинга, вцепившись ему в бедро. Звякнула кольчужная юбка. Тибо бешено матерясь, схватил тварь за нос, выхватил другой рукой гросс-мессер и ударил. Меч в воде рубил плохо. Подскочили остальные крейклинги и стали колоть протазанами. Кайкап не огрызался, но и ногу Тибо не отпускал. Тот, сжав зубы, перехватил меч обратным хватом, колол зубастика в бок.

Снова плеск. Арман прыгнул в бассейн, схватил Валери на руки. Она взвизгнула и прижала к себе трезубец.

— Да выкинь ты его! — он выдрал копье из ее рук и откинул в сторону. Она прижалась к нему и убирая с лица прилипшие волосы, стала тихо подвывать.

— Все! Готов, — крейклинги перестали колоть дохлого, изрубленного кайкапа, а Тибо надсадно дыша, разжал мечом его зубы, вытянул ногу и покачал головой:

— Вот ведь! Если б не доспех. Но похромать придется… — он осекся на полуслове, глядя перед собой.

Лопоухий «артист» в рванной зеленой тунике, которого все считали мертвым стоял в бассейне, выставив вперед рванное же плечо. Из ноги торчал кинжал Армана. В руке сжимал трезубец.

— Ненавижу! — выдохнул он и ударил.

Тибо рухнул, захлебываясь кровью из пробитого горла. Крейклинги в несколько ударов убили лопоухого и кололи труп в воде, как минуту назад кайкапа. Тело Тибо свешивалось с бортика бассейна и покачивалась в такт поднимаемых ударами волн.

Арман уносил Валери наверх.

— А что со ставками?! — крикнул кто-то с трибун.

Стражники уложили камеру на пол, в основном окриками, хотя некоторых дубинками. Выбрали несколько человек, в том числе и Сютреля, которого угол, в общей мешанине уже не спас. На выходе, командовавший группой, споткнулся о тело доктора. Нагнулся, проверил, покачал головой и приказал вытащить. Не насторожился, даже не удивился, видимо решил, что дохляка задавили в толкучке.

Курти смотрел не на них, а на Шепелявого. Тот внимательно наблюдал за происходящим и бросил сумрачный взгляд на паренька. Курти впервые испугался этого человека. И снова пожалел, что не убежал. Ради кого остался? Ради убийцы. Этот недотепа, которого Шепелявый хладнокровно убил, не обидел бы и мухи.

Никто из участников планируемого побега не разговаривал друг с другом до самой ночи. Сидели по нарам, размышляли. Неправильный сунулся с разговорами к Шепелявому, но тот его уже, почти привычно, послал. Этот Николас, — что? До сих пор думает, что сможет с ним подружиться? Или с кем-то еще? Он и к Курти сунулся с разговором, но тот отвернулся к стене. Потом вернулась половина из тех, кого уволокли на игру, стали с жаром что-то рассказывать, про какую-то бабу и про то, что Сютрель замочил крейклинга, но и его самого здесь же кончили. Неправильный ушел в ту сторону. Джус тоже мелькал где-то там, слушал.

Угомонился народ сегодня рано. Стали привыкать к превратностям арены и история не вызвала особого интереса. Драку перед игрой обсуждали и то больше. Никто не понял из-за чего она началась, но вообще было даже прикольно. На смерть доктора не обратили внимания.

Пробило час ночи. Курти понимал, что надо слезать и идти, но не делал этого. Скрипнули доски, Шепелявый мягко спрыгнул на пол. Подошел к Курти и тихо позвал. Курти не ответил. Шепелявый увидел, что он не спит и так же тихо сказал:

— Я не буду ничего тебе объяснять и тем более оправдываться. Ты не знаешь, почему я это сделал и знать тебе не надо. Но у нас с тобой общее дело и пришло время его завершить.

Курти встал. Как только двинулись к бассейну, от темноты дальней стены отделились две тени. Джус и Неправильный.

— Начали! — торжественным шепотом объявил Неправильный, — Курти, ты первый. Покажешь.

— Что показывать? Плывешь прямо, здесь рядом совсем. Несколько гребков и выныриваете в зале с горгульей. А куда дальше, я потом покажу.

— Я первый, — сказал Шепелявый, — кроме меня решетку никто не откроет. Дай ключ.

— Там не заперто. Все верно, у меня бы сил не хватило ключ повернуть. Я решетку прикрыл и все. Закрывается она нормально, а вот чтобы открыть, сила нужна. А ключ пусть у меня будет. Там решеток еще много.

— Горгулья, говоришь.

— Да я не поэтому первый не хочу…

Шепелявый не стал спорить, только хмыкнул и полез в бассейн. Послышался глухой скрип, Курти перекинул ногу, чтобы нырнуть, но его схватил Джус.

— Теперь я! Знай свое место малявка!

Курти стерпел. Черт с ним. Главное убраться отсюда. А каким по счету неважно. Посмотрел на приплясывающего от нетерпения Неправильного и кивнул:

— Давай ты, я следующий.

Неправильный исчез под водой. Курти выждал, когда мельтешение в темной воде прекратится, набрал побольше воздуха в грудь и приготовился нырнуть следом, когда услышал сзади шум. Выдохнул, обернулся и увидел сонного Жака-Батю, зевающего и двигающегося в сторону нужника. Тот тоже его заметил, закончил зевок и подошел ближе.

— Ты чего тут?

Это, наверное, дежурный ночной вопрос всех, кто по ночам в сортир ходит.

— Не спится, — брякнул Курти. Не вовремя как!

Жак чувствовал несуразицу ситуации, но, что именно не так не понимал. Поэтому еще раз зевнул и обратился к Курти:

— Лады. Это даже барно, что перетереть можем. Ты вижу свой, батушный. Хлопалки навостри. Ты с Шепелявым корешишься, вот пробазлай без юза, что он за жук? Я не втыкаю никак. По полету туз, но по повадкам чиримис полный. Вот он вассерит все время, быкует, а не понимает, что жихтарить надо правильно. Не его это колеса. Кто он вообще?

— Я не знаю, кто он, — ответил Курти, — сам не пойму.

— А ты чего маклюешь тут?

— А надоело все.

— Чего?!

— Надоело, говорю все. Утопиться я решил. Прощай. Не ищите, хочу лежать на дне. Давай, Батя!

Курти залез в воду и на глазах ошарашенного Жака, нырнул. Глупая шутка, но ждать дальше было нельзя. Не было времени для разговоров. Кто-нибудь из напарников мог поинтересоваться, где его носит и явится это выяснить. Ключ-то у него. А если Жак это увидит, то придется и его с собой брать. Не нужен им еще один попутчик. Тем более такой.

Не полезет же он за ним в воду.

Вынырнул в зале и первым делом посмотрел на проем. Горгульи не было. Остальные трое распределились по помещению и осторожно осматривались.

— Ну и где эта… горгулья? — спросил Джус.

— Была там, — Курти ткнул пальцем в проем.

— Ясно, — скептически ответил тот, — а сейчас где?

— А я знаю? Здесь где-то.

— Дальше куда? — спросил Шепелявый.

Неправильный молчал и безостановочно крутил головой.

Курти показал на следующий бассейн.

— Я первый, там заперто — и показал ключ.

Решетка открылась так же легко. Побег проходил непринужденно. Нырнули, вынырнули и вчетвером осматривали уже большой зал.

— Интересно как сюда свет падает? — спросил с интересом Шепелявый.

— Система бассейнов. Во всем здании так, — ответил Неправильный. Он больше не крутил головой, прислонился к колонне и скрестил руки на груди.

— Дальше куда? — спросил Джус.

Курти показал на верхнюю площадку.

— Но свет не горит. Старик еще не пришел, — и уселся на пол.

— Ладно, — подытожил Шепелявый, — ждем.

— Да, — кивнул Неправильный, — ждем.

Они стояли так минут пять. Курти смотрел на Шепелявого. Тот почувствовал, обернулся. Курти отвел глаза и вскочил.

— Ты чего?

Курти ткнул пальцем.

В щели под дверями рядом с грудой мебелью зажегся свет. Неужели старик шел оттуда?

Все уставились на дверь.

Все кроме Неправильного, который продолжал стоять к ней спиной и только усмехнулся, когда Курти поднялся.

Двери распахнулись. В зал из залитой светом комнаты вошел Арман и пять крейклингов в полном вооружении.

— Вот так так! А я не верил! Правда! До последней минуты сомневался! Даже когда подробности про бассейн с кайкапами и старого Ламберта услышал. Слишком уж невероятным казалось. — Арман в изумлении качал головой.

— Врать я, что ли буду? — пожал плечами Неправильный, — захоти я придумать такое — не смог бы.

— Сука! — выдохнул Курти.

— Сука на работе, — поднял палец Неправильный, — а это совсем другое.

Крейклинги взяли беглецов в полукольцо.

Шепелявый обернулся на воду.

— Прыгай, — заржал Неправильный, — вернешься в камеру.

— Не успеет, — отмахнулся Арман, — копьем еще в воде убьют.

Джус запустил в свои редкие волосы пальцы:

— Ублюдок! Я знал, что он крыса, но не знал, что настолько.

— Что ж не сказал? — зло спросил Шепелявый.

— А ты б мне поверил?!! Мне?!! К тому же такого даже от него не ждал.

— «Сука», «крыса» — обидно ведь, — возмутился Неправильный. Но глаза смеялись.

Споры пресек Арман:

— Первый вопрос такой. Вы как ключ сперли? И кто? Голову себе сломал, пытаясь понять. Я ведь сначала думал, что во время дуэли потерял. Но потом Николас сказал, что это ваша работа и что вы побег затеяли.

Все молчали. Арман вытащил меч и приставил его к горлу Шепелявого.

— Повторю вопрос еще один раз. Как вы украли ключ?

— У тебя в комнате, когда ты бабу какую-то замужнюю окучивал, — буркнул Курти.

— И где ты прятался?!!

— Под кроватью, — ответил Курти, — и не удержался — хорошенькая ты мордашка.

Крейклинги заржали. Арман сузил глаза.

— Дерзкий. Ты понимаешь, что с вами дальше будет? В камеру вы уже не вернетесь. Незачем остальным знать про ключ, ходы, решетки.

— Так потому и дерзкий. Что терять-то? — зло ответил Курти. И понял, как не хочет умирать.

— Как украл понятно, а как ты узнал про ключ?

Курти сдержался, чтобы не бросить взгляд на Шепелявого.

— Ты вроде убивать нас собрался. Какой смысл мне что-то рассказывать?

— А почему ты нас в камере еще не повязал, если знал? — Шепелявый так и стоял с клинком у горла.

— Если бы я потащил вас, у остальных бы вопросы возникли. Куда? Почему? Не надо этого. А самое главное — Арман кивнул на Неправильного, — если бы я вас вытащил, а его оставил, то у остальных, кто мог вас видеть вместе, возникли бы вопросы. И накрылось бы его прикрытие. А мне нужно знать, что там у вас творится. Вот именно ради таких случаев.

— Когда рассказал? Он же не выходил из камеры.

— Во время бунта в камере, я подошел к своему брату, — Неправильный кивнул на одного из крейклингов, — тот изобразил, что усмиряет меня и мы поговорили.

— И правда, — вздохнул Шепелявый, — «сука» и «крыса», ты Неправильный.

— Но самое главное, — продолжил Арман, — я до последнего момента, не верил, что вы действительно сперли ключ. Не мог понять, как это возможно? Хотел убедиться сам. Я даже не сказал никому из наших — мне такую небрежность с ключом не простили бы. Я бы сам не простил. Сюда-то взял только самых доверенных. Шли через настоящий лабиринт. Я и не знал, что в этих коридорах сюда проход есть. — Он опустил меч, — ладно, пора заканчивать. Старому Ламберту, я приказал сегодня не приходить, сказал, сам его питомцев покормлю. И мясо тащить не надо. Оно само придет. Пошли ребятки. Тут лестница рядом.

Подталкиваемые протазанами неудачливые беглецы поднялись вверх по лестнице, огибавшей площадку. Прошлый раз, в полутьме Курти не заметил прижатые к стене ступеньки.

— Я специально факелы зажгу, — продолжал Арман. — Несколько раз объяснял Ламберту, что кайкапы слепые, но столкнулся с совершенным непониманием. Он транжира, всегда десяток факелов зажигает, не меньше. Но ничего, все-таки хоть какое-то зрелище будет.

— Вы, что же? Скормите нас этим тварям?! — спросил Джус.

— Я не понимаю причин твоего удивления, — усмехнулся Арман. — В Цирке это закономерный итог для любого из вас. Единственно, что без публики, не на людях. И без всяких конкурсов.

— Придут завтра перед игрой распорядители — воду менять, зубастиков выбирать, а они сытые, ленивые, только бы вашей одеждой не подавились бы, — засмеялся Неправильный.

Вспыхнувшие факелы в железных кольцах на стене осветили бассейн. Кайкапы спали. Из воды торчали плавники, бросающие под неровным светом угловатые тени.

Пленников прижали к ограждению, рядом с той самой дверью, через которую они собирались бежать.

— У кого ключ? — спросил Арман.

Курти вытащил из-за пазухи и отдал. Арман продолжал:

— Последнее желание не спрашиваю. Глупость это. Ни к чему вам желания. Виноваты вы — и что бежать решили, и что умирать будете скучно — не развлекая нас.

— Да вас и не развлечешь. Скучные вы, девочки. Все одно и то же — бросить к зубастым и смотреть, как те безоружных раздирают. Пять олухов, во главе с пентюхом. Ни воображения в вас, ни гонора мужского. Девочки, — процедил Шепелявый.

На Шепелявого с изумлением посмотрели даже сообщники. Курти подумалось, что он, конечно, смелый, но совершенно сумасшедший.

— Борзый перед смертью? Или надеешься, что разозлюсь и мечом тебя проткну? Легкой смерти ищешь? — удивленно спросил Арман.

— Ее не ищут. Поверь, тех, кто ищет, она избегает. Ей так неинтересно.

— Это она тебе сама сказала?

— Нет, об этом мы с ней не говорили, — серьезно ответил Шепелявый. — Мы вообще мало разговаривали. Это мое наблюдение. А то, что вы скучные девочки, я не ради легкой смерти говорю. Это видно. Копья и мечи вас мужиками не делают.

— Да, да. Ты еще сказал, «безоружных». Думаешь, тебе сильно меч помог бы? Помнится, ты уже стоял напротив меня с мечом.

— Не мог же я девочке острой железкой угрожать. Жалко тебя стало. Хорошенькая такая, губки бантиком, сама в платьице цветастом, игрушка на боку тоненькая. Ты ее кажется, мечом называешь?

Курти мог бы поклясться, что Шепелявый намеренно злит Армана. Понял это и Арман.

— Ты меня подначиваешь что ли?! — удивленно спросил он. — Ты что хочешь? С мечом против меня выйти?

— Испугался? Но ты прав. Я борзый.

— Значит, все-таки легкой смерти ищешь, — кивнул Арман, — Ладно. Не так скучно будет.

Он стал расстегивать камзол:

— Легкой не обещаю. За неустанную дерзость тебя надо наказать. Зверюшки тебя бы быстро сожрали, а я с тебя буду стружку снимать. Медленно. Дайте ему меч.

Один из крейклингов, усмехаясь, бросил Шепелявому свой меч.

Тот равнодушно поймал и покачивая в руке, бегло осмотрел.

— Фламберг? Дурость, а не меч. Здоровый, неудобный. Только на девочек, вроде вас, впечатление производит. Лучше мессер дай, — кивнул одному из стражников.

Тот вопросительно посмотрел на Армана.

— Давай, пусть перед смертью повыеживается, — махнул рукой смотритель. — Не удивлен. Мессер — оружие пехоты и моряков. А фламберг, — это не для простолюдинов.

Шепелявому поменяли оружие.

— Я не шутил, когда сказал, что убивать тебя буду медленно, — жестко произнес Арман.

— Да? А я вот такого тебе обещать не могу, — Шепелявый с интересом изучал клинок в руках.

Они стояли на тянущейся вдоль бассейна площадке, футах в десяти над водой.

— Никому не вмешиваться, — приказал Арман крейклингам, вытаскивая меч.

— Вы тоже, — Шепелявый с преувеличено серьезным видом, кивнул Курти и Джусу, — сдерживайте себя, как бы не хотелось.

Напарники стояли с унылым видом. Курти уже ни на, что не надеялся. В голове засела стыдная мысль, что может и правда, все это продлится долго, и их бросят в воду не сразу. А крейклинги заржали, оценив шутку.

Арман, подняв меч над головой, застыл.

— Крыша, — понимающе кивнул Шепелявый.

— Ты слышал про братство святого Мартина? — Арман спесиво удивился. — Что ж. Я даже рад. У меня не будет ощущения, что мараю меч об чернь, хоть и исключительно наглую.

— И я рад, — кивнул Шепелявый, — рад, что ты слышал про Эрика Бешеного, — он крутанул меч в руке, с немыслимой скоростью, вращая его, перекинул за спину, перехватил другой рукой и глядя в глаза Арману добавил — мечты должны сбываться!

Никогда в жизни Курти не видел на лице такого изумления, какое отразилось на лице смотрителя цирка. Он застыл, глаза распахнулись. Несколько нескончаемо долгих мгновений он так и стоял, затем выдохнул и кинулся вперед, нанеся удар сверху.

Шепелявый отбил удар вбок с такой силой, что меч Армана звякнул об стену. Развивая атаку Шепелявый, обрушил меч на незащищенного противника. Удар должен был, если не разрубить голову Армана, то отрубить свободную руку.

С неописуемой скоростью Арман отскочил назад и также яростно сделал выпад. Казалось, он наткнулся на пружину сзади себя, которая откинула его обратно к противнику.

Шепелявый вместо того, чтобы отбить удар или увернуться, шагнул навстречу, поднял мессер острием вперед, внахлест встретил клинок Армана и толкнул. Раздался хруст, Арман вскрикнул, схватился одной рукой за окровавленный рот и отпрыгнул, держа меч перед собой.

Шепелявый не собирался останавливать атаку. Курти снова подумал, что для такого здоровяка, Шепелявый очень быстр. Но отметил краем сознания, весь поглощенный поединком.

Арман плюнул себе под ноги кровавым сгустком. По деревянному настилу защелкало. Арман отбил следующий удар и схватив меч двумя руками, контратаковал боковым сам. Шепелявый пригнулся, выставив мессер поймал меч и продолжив движение атакующего, увел клинок в сторону, проведя над головой. Быстрым обратным движением разрезал Арману правую руку до кости.

Надо отдать должное смотрителю цирка, он не выронил меч, только зарычал, упрямо набычился и перехватив свой меч левой, нанес ловкий круговой удар Шепелявому по ногам.

Увернуться было невозможно. Близкая дистанция, удар снизу.

Шепелявый и не уворачивался, он подпрыгнул, будто через скакалку, а приземлившись, схватил левой рукой Армана за голову смачно впечатал ее в стену.

Раздался глухой звук, смотритель цирка рухнул на пол.

Все произошло в мгновение ока. Крейклинги даже если бы и хотели нарушить приказ о невмешательстве, слишком поздно поняли, что таковое необходимо. Но сейчас схватились за оружие. Двое стояли позади Армана, трое на другом конце площадки напротив. Шепелявый в центре между ними.

Первый подбежавший крейклинг метился протазаном ему в живот. Шепелявый принял удар на гарду мессера, повернулся на месте, вырывая копье из рук стражника, а его самого пропуская дальше, навстречу крейклингу несущемуся с протазаном с другой стороны. Остановить удар собрат не успел, и он пришелся в полосатую грудь сослуживца.

Удивиться содеянному тоже не успел, так как меч Шепелявого опустился на его покрытую беретом голову. Следующего Шепелявый убил на подходе, быстрым и длинным выпадом в живот. Крейклинг хрипел на полу, изо рта рос розовый пузырь.

Звонко стукнуло. Двое оставшихся бросили протазаны на пол и выхватили мечи.

Искаженные злобой лица. Злобой, но и страхом. Они не бросились на Шепелявого, или как его там? Эрика? Разошлись на несколько шагов друг от друга и держа фламберги перед собой, осторожно наступали.

Эрик переступил через трупы им навстречу и покачивая меч в руке, плавно приплясывал, оставляя на полу красные следы.

Крейклинги атаковали одновременно. Нанесли колющие удары в лицо и живот. Или успели сговориться или это у них отработанная тактика. Эрик отпрыгнул назад. Они повторили атаку, и он снова отпрыгнул. Точнее перепрыгнул через неровную мешанину тел на полу. Не оборачиваясь.

Теперь трупы снова были между ними. Крейклинги переступали через тела, когда Эрик атаковал. Рывком сдвинувшись в сторону, почти прижавшись к стене, ударил мессером сверху ближайшего к нему противника, тот закрылся мечом. Эрик обвел мессером волнистое лезвие, захватил его и в сцепке потащил вперед. Фламберг спружинил и вынудил крейклинга отступать. Второй из-за трупов под ногами не смог выйти на линию атаки, а теперь его теснил пятящийся напарник.

Эрик закрутил меч, поднял фламберг противника и когда тот открылся, проткнул его насквозь. Выдернул дымящийся мессер, продолжая движение, развернулся, с силой отбил меч последнего из стражников и обратным движением снес ему голову.

Голова, стукнувшись о перила, подпрыгнула и улетела в бассейн. Обезглавленное тело мгновение еще держалось на ногах, прежде чем рухнуть в общую кучу трупов.

Эрик стоял посреди площадки с мечом возле лица и тяжело дышал. Повсюду кровь. На полу, на стенах, но больше всего на нем самом. Лицо, тело, одежда. Факелы чадили, внизу плескались голодные кайкапы, дравшиеся за свалившуюся к ним в бассейн голову.

Эрик выдохнул:

— Вот почему здоровые мечи бесполезны в тесных стычках. Они только мешают. Какой идиот вам их вообще выдал?

Раздался громкий топот. Эрик развернулся.

— А-а-а-а!!! — Неправильный убегал в панике, не видя дороги и несся по ступенькам вниз.

Эрик бросил мессер на пол, нагнулся, поднял протазан и метнул.

Неправильный, с копьем в спине рухнул во внутренний бассейн, из которого они все вылезли.

Никаких звуков, кроме треска факелов. Даже кайкапы внизу затихли.

Эрик подошел к перилам, облокотился, сплюнул и вполголоса помянул чью-то мать.

Первым заговорил Джус:

— Так ты Эрик?! Который Бешеный?!

Шепелявый оторвался от перил и отвесил ему подзатыльник.

— Не называй меня так! Просто Эрик.

— Хорошо, — быстро согласился Джус.

— Теперь…, - начал Эрик, но договорить не успел. Что-то бухнуло сзади и затрещали доски. Все вздрогнули и повернулись на шум.

Откуда-то сверху свалилась горгулья и начала слизывать кровь с тел.

— Я же говорил, здесь где-то она, — слабо сказал Курти.

Эрик изучал ее какое-то время, затем нагнулся, осторожно поднял меч и бросая короткие взгляды на странную зверюгу, продолжил:

— Теперь. Ничего не изменилось. Дело все то же. Пора отсюда…

— А она не кинется? — Джус смотрел на горгулью со страхом.

— Пока не кинулась. Кажется она падальщик. Так вот…

— Ты какая-то знаменитость? Почему тебя все знают? «Эрик», «Эрик», «Эрик»! — Курти горгулья не интересовала.

— Ты, что же? Никогда обо мне не слышал?

— Представляешь!

— Откуда же ты приплыл?

— Название Елова, тебе вряд ли знакомо.

— Почему же. Слышал. Небольшой городок на самом Севере. Очень далеко. Туда почти никто не ходит. Первый раз встречаю кого-то оттуда.

Горгулья утробно зарычала. Они опять оглянулись не нее.

— Пойдем к двери. Мы ее нервируем.

Они передвинулись к краю площадки заканчивающейся дверью. Той самой, что была позавчера открыта. Но сегодня старик не пришел из-за приказа Армана.

— Кто-нибудь может ее открыть?

— Как?

— Курти, ты же вроде карманник, может и замок вскрыть можешь?

— Нет. Громилой никогда не был.

— Джус?

— Нет. Я только запирать могу, а вот открывать нет, — Джус сально усмехнулся.

— Да, кстати и об этом, — Эрик заговорил медленно, — вот то, что рассказывали… Про комнату у тебя в пекарне? Про девочек в ней?

— А? Это! Классно, да! Ни одну из тех не упустил. И ведь хорошо все было пока мать одной из этих сучек не начала подозревать. Оказывается, та ей про меня, «доброго дядю», наговорить успела. И когда я ее у себя того, — Джус подмигнул, — всполошилась корова. Тогда ко мне с обыском и пришли. Эх, а так все классно было, — он снова подмигнул Эрику.

— Ты считаешь, что я должен оценить твои похождения? — Эрик говорил все так же медленно, — как мужик мужика понять?!

— А что такого?! Они для этого и предназначены.

— Ясно, — дверь, значит, открыть не можешь?

— Говорю же — нет.

— А сколько им лет было?

— Да эти мочалки малолетки сами этого хотели. Аж пищали, когда их…

— Мочал… Кто? Не понял.

— Да фифы эти…

Эрик толкнул его.

Джус перелетел через перила, махнул руками, слабо вскрикнул. В полный голос закричал, когда долетел до воды. Кайкапы дрались за новую порцию.

Курти отскочил от Эрика, с ужасом смотря на него.

— Спокойно пацан. Его было за что.

— А того желторотого в камере, во время бунта?! Тоже было за что?! Ты сколько народу перебил?

— Да и того желторотого, тоже было за что, — вздохнул Эрик, — он меня узнал. А за мою голову слишком большая награда.

— Но теперь и я тебя знаю. Значит, ты и меня убьешь?! Как и остальных?!

— Нет, — покачал головой Эрик, — я все-таки в людях разбираюсь. Ты не сдашь. Человек не тот. А доктор именно, что собирался.

— А этого?!! — Курти кивнул в сторону перил, куда улетел Джус, — его ты убил!

— Он убийца и насильник. Его жертвы девчонки малолетние. Я в любом случае собирался это сделать. Не сейчас, так потом. Да и не нужен он нам. Только мешал бы.

Курти смотрел недоверчиво и не двигался.

— Парень, — спокойно сказал Эрик, — твоя жизнь уже была в моих руках. Ты помнишь, как я поступил. И я не собираюсь ничего менять. К тому же и ты меня спас тогда. На лестнице того долбаного цветка.

Сзади них опять заворчала горгулья.

— И нам пора бежать отсюда, — продолжил Эрик.

— Как? Дверь закрыта.

— Стражники пришли через ту дверь, внизу. Давай посмотрим, куда она ведет.

Горгулья негодующе взвыла.

— Да, что с ней?

— Я в таких зверюгах не разбираюсь, откуда мне знать, что с ней?

— Обойдем.

Горгулья продолжала слизывать кровь с закопченного дуба и недовольно фыркнула, когда они, прижимаясь к перилам, проходили мимо.

— Что за…?

От хаотичного штабеля тел в сторону лестницы тянулся широкий кровавый след.

Эрик бросился вперед.

Горгулья развернулась и, расправив с громким хлопком крылья, зашипела.

Курти мелким шагом, вполоборота обошел ее и устремился за Эриком. Подойдя к лестнице, увидел, как пират несется вниз. Арман, опираясь о стену, встал и шатаясь, закрывал дверь с той стороны. Когда Эрик подбежал к двери, послышался звук запираемого засова.

Эрик подбежал и со всей дури врезался плечом в створки. Они даже не шелохнулись.

Отскочив, он тут же вернулся и прижался к двери ухом. Оторвался и еще раз пнул ее.

— Якорь в глотку!!!

Это было самое первое и самое приличное, что прокричал Эрик. Он орал беспрерывно почти минуту. Потом прижался к двери лбом и замычал.

Курти спустился и сел рядом с ним на пол:

— Это конец?

— Нет. Этот мешок вонючих костей, свалился на пол по ту сторону, сразу после того, как запер дверь. Я хорошо расслышал.

— Но встанет ведь.

— Неизвестно. Башку я ему проломил, да и порезал неплохо. Кровью истечет, даже если встанет. Сюда на страхе прополз.

— Но дверь все равно закрыта, а их скоро хватятся.

Эрик продолжал стоять, упираясь лбом в дверь. Затем оторвался и произнес:

— Нет. Он же сказал, что никому не говорил, что пойдет нас брать. Их, конечно, хватятся, но, где искать неизвестно. Может в запой ушли или по бабам. Или еще что. В любом случае, вряд ли в подвал полезут… наверное. Там за дверью лабиринт целый. Его слова.

— Уверен, что не будут знать, где искать?

— Нет. Но нам лучше думать так. Потому что больше рассчитывать не на что.

— Дверь не выломать? Никак?

— Никак. Ни ту, ни эту. Крепкие, металлом обитые. И что теперь делать не знаю. Мы вроде, как заперты.

Курти выслушал ответ и обхватив голову руками задумался. Перед ним, в бассейне покачивался Неправильный. Копье между лопаток развернуло его лицом вверх и наполовину утянуло в воду.

— Он сказал, что завтра перед игрой придут смотрители забирать кайкапов, — Курти ткнул пальцем в сторону тела. И если они увидят все это… — палец сместился в сторону площадки, — то про побег можно забыть. А мы можем попробовать еще раз завтра.

— Ты прав, — надо прибраться.

Заниматься уборкой Курти было привычно. Непривычно было убирать мертвецов. Сначала пришлось вступить в схватку с горгульей. Она все тела считала своей добычей и к какому бы трупу они не тянулись, тут же хватала его. Рычала, вращала глазами и, вцепившись зубами в плоть, не хотела отпускать.

Эрик пробовал шугануть ее протазаном, но она только прижимала к голове острые уши и утробно урчала. Когтистые лапы стучали по площадке.

Они так и спустили ее вниз, держа тело одного из стражников за руки, пока горгулья, вонзив зубы в голень, рыча и беспрерывно дергая головой, спускалась за ними по закапанными кровью ступенькам. Оставили вместе с телом у бассейна рядом с дверью, за которой валялся Арман.

Тела побросали в воду к кайкапам, предварительно раздев догола, чтобы те, кто завтра придет за зубастыми не увидели обрывки какой одежды плавают между ними. Одежду использовали как тряпки. Ничего похожего на ведра не нашли, и чтобы намочить лоскуты, приходилось каждый раз бегать вниз к бассейну, в котором плавал Неправильный с копьем в спине.

Кровь не то, что бы плохо оттиралась — она размазывалась, брызгала и была везде. Курти подумалось, что на нем какое-то проклятье. Он всю жизнь занимается уборкой. В Елове, на корабле, а теперь и в Цирке уже вторую ночь подряд, что-то чистит, моет. Полы, стены, ступеньки, двери. Эрик, которого Курти, продолжал мысленно звать Шепелявым, не отлынивал и честно елозил тряпками.

Под прерывистое чавканье горгульи снизу, пара неудачливых беглецов заканчивала уборку.

Факелы горели ровно, но хорошо освещали только площадку. Даже слишком хорошо. Внизу, в полутьме кровь была не так заметна, здесь на свету, блестела бурыми сгустками. Оттереть ее до конца было невозможно, но кровавые пятна были на досках и прежде. На этом месте старик Ламберт кормил кайкапов. Оставалось надеяться, что оттерли достаточно, чтобы не вызвать подозрений.

Труп Неправильного выловили, подняли на площадку и бросили вслед за остальными. Не раздевали. Он был в арестантской одежде. Оружие собрали и спрятали в дальнем углу зала, забросав различным хламом, в основном обломками мебели. Кровавые тряпки бросили туда же.

Горгулья, насытившись, исчезла и отгонять ее не пришлось. Курти заинтересовался, куда она пропала? Может, есть какой-то проход? Свалилась горгулья сверху и Хальдор прошлый раз на балке сидел, но, сколько Курти не напрягал глаза, изучая темный потолок, ничего не увидел.

Никогда Курти еще так не уставал. За всю свою жизнь. Чтобы отмыть всю кровь ушло несколько часов. Вода в бассейне, из которого они вылезли, по цвету стала напоминала тот, в котором держали кайкапов. Сначала труп Неправильного, затем полоскание окровавленных тряпок. Но эта часть зала темная, вряд ли кто заметит, что вода порозовела.

Измотанные, они сидели у запертой двери и слушали доносившийся снаружи бой городских часов. Слабый, он проникал даже сюда, лишний раз, напоминая, как близки они от заветной цели.

Курти приложил ухо к створке:

— Шевелится. Там за дверью.

— Живучий, — отозвался Эрик, — потом добавил:

— Прав был этот фигляр — клоуны мы с тобой.

Глава 18

Вчера князь с женой не разговаривал. Не потому, что не хотел, а потому что большую часть вечера потратил на успокоение впавшей в истерику Валери. Она то рыдала, то грозилась, то требовала наказать Селестину, а не то!!! Тарант, как мог, утешал, но не мог подобрать ни одного нормального слова. То же, сегодня утром испытал при общении с женой. Этот разговор был коротким, но непростым. Минуту он стоял перед ней, мрачно сопя. Несколько раз гневно открывал рот, но ничего говорил. Селестина насмешливо посочувствовала, сказав, что понимает, как тяжело найти слова, когда сказать, по сути, нечего.

— Зачем ты это сделала?

— То есть ты считаешь обязанным меня отчитать, но не знаешь, как, поэтому задаешь подобные вопросы? Милый, ты знаешь, почему я это сделала. Попробуй еще раз. Но спроси так, чтобы я вину почувствовала.

— Ты чуть не убила ее.

— Кого? — охотно откликнулась княгиня.

— Ты знаешь кого.

- Тогда ты знаешь и ответ.

— Погиб сын Бонифация. И что мне теперь делать?

— Я сейчас не пойму, о чем ты спрашиваешь? Если ты считаешь, что должен что-то сделать в этой ситуации, то спрашиваешь не того человека. Какой я тебе должна совет дать?

— Я тебя не узнаю. Ты раньше такой не была.

— Все меняется. Но я изменилась вслед за тобой.

— Пойми, я мужчина. Это другое. Для нас ЭТО нормально.

Селестина засмеялась. Громко, вызывающе.

— Пойми, я женщина и для нас нормально ТАК реагировать на ЭТО.

— Ты не должна была…

— Милый! Пошел ты на…

Прежде князь и не подозревал, что его жена знает такие слова. Он не стал продолжать разговор, вышел из комнаты. Прошел несколько шагов, остановился. Бесшумным шагом вернулся по мягкому ковру к двери спальни и прислушался. Селестина не плакала, как он ожидал. Более того, вполголоса напевала. Мотив веселый.

В кабинете Таранта ждал Йохан.

— Маэстро, может вы посоветуете, что мне делать? Хуже всего, что этот скандал прогремит не только на весь Баэмунд, и даже не на все Пять княжеств, а пойдет гораздо дальше. Историй и анекдотов будет рассказано столько, что уверен моя дражайшая Селестина еще и в обожаемых ею любовных романах об этом прочитает. И наверняка всё переврут.

Йохан осторожно кашлянул:

— Ваша Светлость, в произошедшем есть некоторая доля и моей…

— Да вы тут при чем, — князь отмахнулся, — это я так. Самое смешное, что теперь у меня в голове интересная мысль поселилась. Может мне жену во главе тайной службы поставить? С такими-то организаторскими способностями.

Йохан не стал развивать тему.

— Чем могу помочь маэстро? Вы меня ждали.

— Мне нужен херр Бонифаций. Чтобы организовал доставку требушета в Цирк. Или передал эту обязанность, кому-нибудь другому, в связи с трагедией с его сыном. Но я нигде не могу его найти. Еще мне нужен Арман, чтобы занялся размещением требушета на Арене. Но и его нигде нет.

— Да, по поводу Бонифация жуткая история. Я вчера хотел выразить ему свои соболезнования, но он пропал еще до всей этой истории. Его вчера не видели с самого утра. И на совещании с покупателями не был. Не понимаю, куда он пропал. Жена скорбит над сыном, а его нет. Не знаю, что думать. На него это не похоже.

— Последний кто его видел, как мне сказала убитая горем фру айт Досандо, был его писарь.

— Писарь? У Бонифация есть писарь?

— Он его выиграл позавчера, поставив на Армана, в поединке против барона.

— А этот. Кстати, и с Арманом странная история. Он повеса, бабник, но всегда был исполнителен.

— Предлагаю начать с писаря. Может он что-то знает.

— Сейчас пошлю за ним, — князь потянулся к колокольчику на бюро.

— Я взял на себя смелость сделать это. Бонифаций поселил его в Цирке. Он уже пять минут, как здесь. Но я не стал расспрашивать без вас.

Разговор ничего не дал. Хэнк сообщил, что последний раз видел работодателя позавчера вечером, крайне расстроенного, сначала пившего вино, затем бьющего полный кувшин об стол. Хэнка, сунувшегося с расспросами, с чего начать службу, Бонифаций послал по тому же адресу, по которому жена недавно направила Таранта.

Хэнк отправился в отведенную ему комнату в Цирке и сидел там сутки, пока не вышел узнать будут ли его кормить? Крейклинг к которому он подошел с этим вопросом, долго не мог понять кто это и почему ходит по жилым помещениям Цирка. Хэнка проводили к капитан-командору, затем на кухню, где его уплетающего плюшки с халуой и нашли по приказу Йохана.

Все это было странно, но времени, лично заниматься поисками первого сенешаля княжества, не было. Второй уже неделю был в морском походе, так что оставалось скинуть обязанности по доставке требушета на Йохана и вызванного Фабриса, что князь и сделал, к вящему неудовольствию обоих.

Хэнк, внимательно наблюдающий за происходящим и тщательно прислушивавшийся, дал несколько советов по «погрузке, разгрузке, укладке и последующей транспортировке грузов посредством конной тяги в городских условиях». После этой фразы Фабрис свалил на него все только что полученные обязанности и попытался улизнуть, сославшись на необходимость поиска Армана и нескольких крейклингов, которые тоже куда-то исчезли ночью.

И это было странно, но не тревожно. Серьезных происшествий в городе не случалось. Все опасности, традиционно, соотносились только с морем.

Хэнк заметил, что «проведение розыскных работ, необходимо начинать с окружения пропавшего — родственников, знакомых и лиц с которыми исчезнувший был связан по роду деятельности».

После этой фразы уже Тарант отправил Хэнка потому же адресу, что Селестина час назад самого князя. Когда Хэнк осторожно пояснил, что ему «не очень понятен смысл полученной инструкции», Тарант раздраженно спросил:

— Хэнк, тебе незнаком смысл выражения «иди на хрен»?!!

— Почему же? Знаком. Обычно это симптом крайнего раздражения, а смысловая нагрузка требует от объекта раздражения, чтобы тот перестал донимать.

Тарант выразительно и мрачно смотрел на него.

Хэнк с интересом смотрел в ответ и лишь несколько секунд спустя, на его лице появилось понимание.

— А-а-а… в этом смысле.

Тяжелый будет день, подумалось князю.

Оливия попросила у Селестины разрешения отлучится на час. Княгиня была в хорошем расположении духа и дала разрешение на весь день, а вот завтра ждет продолжения чтения романа об Антуане и Памеле.

В Цирк Оливия шла не спеша, по центральным улицам, думая о своем. Подняла голову и увидела заинтересованный взгляд молодого человека, судя по одежде баннерета. Увидев, что его заметили, он улыбнулся и подмигнул. Оливия, решив, что это кто-то из знакомых, приостановилась, но парень поправил меч на боку и, посвистывая, пошел дальше.

Оливия подошла к стеклянной витрине, за которой, на резных, с позолоченными уголками лотках, лежали серьги, ожерелья, подвески. Как и по витрине, по ним пылко прыгали солнечные зайчики. Оливия посмотрела на свое отражение. Поправила волосы, повернула голову, пригладила передник. Снова поймала заинтересованные взгляды двух охранников рядом с дверью в магазин. Мощные, в кирасах и шлемах, с алебардами в руках, они забыли про охрану дорого магазина, где витрина из настоящего стекла, и ухмылялись, глядели на Оливию.

Вместо того чтобы идти к Цирку, она свернула на набережную. От нее шла небольшая дорожка в Приморский сквер. Там у памятника Лефану Маларме, поэту и алкоголику, собирались студенты Валленхемского университета. Школяры изучали Семь свободных искусств, но упор в учебном заведении, делался на арифметику, географию и астрономию. Поэт, не имевший отношения даже к грамматике, заполучил статую совершенно случайно. Стихи он писал с ошибками, простенькие, но про любовь и его, вполне себе банальные вирши, обожали декламировать дамочки за тридцать. Одна такая была женой ректора и сразу после смерти поэта, вытребовала у мужа место для памятника при недавно открывшемся университете.

Статуя была выполнена безупречно и по праву считалась шедевром скульптурного мастерства. По оценкам критиков, намного лучше, чем стихи самого Маларме, но, возможно, это было проявлением зависти.

Оливия остановилась на мосту с перилами в виде виноградной лозы и засмотрелась на студентов. Еще рано, большая часть была на занятиях, но некоторые уже сидели на скамейках, кто-то на траве. Внимание Оливии привлек один из них. Он стоял у самого памятника с букетом франжипани в руках. И судя по тому, какие взгляды он бросал по сторонам, цветы предназначались не поэту.

Оливия увидела и ту, кого он ждал. Улыбающаяся девушка пряталась недалеко за деревом и осторожно подбиралась к кавалеру со спины. Подошла к памятнику, осторожно выглянула и тихонько позвала.

Парень дернулся, недоуменно посмотрел в ту сторону и пошел проверять. Девушка обежала вокруг и позвала с другой стороны.

Сиреневое платье. Застиранное. Белоснежный фартук сверху. Батистовый чепец-парус. Наверняка служанка, «позаимствовавшая» чепец у хозяйки.

Парень, наконец «нашел» ее. Они стояли, целовались, не обращая ни на кого внимания. Никто не обращал внимания и на них. В сквере это привычная картинка.

В Цирке вместо того, чтобы подняться наверх, Оливия спустилась в цокольный этаж, пройдя длинными запутанными коридорами подошла к нужной двери. Ее ждал только капитан-командор. Он вежливо и даже галантно поприветствовал ее, а на вопрос, где Арман, только пожал плечами.

— Всем интересно. Подозреваю, что опять кому-то рога приколачивает, — и тут же смутился:

— Простите, я не хотел…

— Все в порядке, мне неинтересна его жизнь. Мы просто помогаем друг-другу в некоторых вопросах.

— Да, и насчет этого — Арман попросил меня выполнить эту вашу просьбу. Сказал, что всю ответственность берет на себя.

— Я рада, что вы помогаете мне. Большое спасибо.

— Вы знаете, что и как делать? Это все-таки механизм.

— Арман показывал мне, я все поняла, спасибо. Надо быть совсем уж неумехой, чтобы не разобраться в двух рычагах.

— Скажите, могу я спросить? — капитан-командор замялся.

— Прошу вас, не надо, — как можно вежливее ответила Оливия и вошла в комнату.

Как и множество подвалов под Цирком, этот был заброшен. После одной, непривычно холодной для Баэмунда зимы, хотели сделать дровяной склад для каминов, но идея не прижилась. Камины не построили, жилые помещения были немногочисленны и в отоплении не нуждались. Дровяной склад получился, но в меньших масштабах, чем предполагалось. Дрова хранились для освещения коридоров, комнат и для прожекторов на вечерних представлениях. Небольшая по масштабам зала поленница занимала один угол. Большая часть помещения пустовала.

Аквариум стоял у противоположной от двери стены. В кованых подставках по бокам горели факелы. Перед аквариумом стоял стул.

Оливия села и поздоровалась:

— Здравствуй, благоверный. Вот мы и снова свиделись.

Серж, по прозвищу Мокрый прильнул к стеклу, растеряно смотря на нее. Растеряно на нее и испуганно на кайкапа в соседней секции. Тот меланхолично подергивал лапой, но интереса ни к чему не проявлял.

— Не пугайся прежде времени, — Оливия говорила безучастно. — Это особое стекло, маэстро Йохан специально разработал его. Разбить можно, но с большим усилием. Чем-нибудь большим и желательно метательным, как он сказал.

— Ливи, послушай… — голос из-за стекла звучал глухо.

— Ливи? Меня так только в детстве звали. А потом еще и ты… Ты мне прошлый раз так и не ответил, — ты по-прежнему любишь играть?

— Причем здесь это? Ливи, я хотел…

— Я так и не полюбила азартные игры. Не то, чтобы задачу такую ставила, просто все понять пыталась, как это? Какой же должен овладеть человеком азарт, чтобы сделать то, что сделал ты?

Серж осторожно смотрел на кайкапа плавающего за стеклом на уровне глаз.

— Не задень вон тот плоский шпенек. Зубастика пока не бойся, говорю же. Они реагируют только на движение в воде. А воды в твоей части аквариума пока нет.

— Пока?

— Маэстро разработал его для показов в тесном кругу. После первого успеха Цирка, предполагалось продавать такие аквариумы в частные руки. Для домашнего развлечения, так сказать. Графам, герцогам, баронам. Но покупателей оказалось мало, а производство затратным. Единственный экземпляр перед тобой… То есть прости. Ты в нем.

— Что ты задумала?

— Я задумала с тобой поговорить. Но последний раз, когда я пыталась это сделать, ты меня не слушал. Поэтому, чтобы в этот раз не перебивал, займу твое внимание.

Оливия потянула за рычаг, спускавшийся из-под крышки аквариума. Зашумела вода.

Серж подпрыгнул от неожиданности. По ногам била струя.

— Видишь шпенек? Я его уже упоминала. Как только вода дойдет до него, стенка между вашими секциями провалится. Так, что не переживай. Не утонешь. Не успеешь.

— Но ведь тогда…

— Я думаю, ты помнишь нашу с тобой первую встречу, — Оливия печально улыбнулась, — тебя вызвали в наш дом. — Она покачала головой, — я до сих пор называю его «наш». Он мне казался моим, хотя я была приживалкой, которую приютили из милости.

— Оливия!!! Вода!!! Эта тварь!!!

— Вода? А, ну да. Видишь сзади тебя колесо. Если ты запрыгнешь внутрь и начнешь крутить его ногами, то противоположная стенка опустится.

Серж запрыгнул и в колесо и побежал как белка. Застрекотало.

— Пришел момент, когда от меня надо было избавиться. Я не была одной из ее дочерей, но все-таки и не совсем простолюдинкой. Пятнадцать лет, самое время для замужества. Меня, разумеется, не спрашивали. Подобрали подходящую для дочери пристава партию, то есть тебя. Я даже не поняла кто ты? Кто такой нотариус и в чем заключается работа его помощника.

— Не открывается!!!

— Открывается. Просто медленно. Чем быстрее игрок вращает колесо, тем быстрее опустится стенка. В этом и смысл игры. Надо успеть, прежде чем вода доберется до стержня. Кстати, неплохо бежишь. Но поторопись. Чем выше уровень воды, тем тяжелее крутить колесо.

Серж побежал быстрее.

— Я все старалась смириться с судьбой. Думала, что может так и надо. Начинается взрослая жизнь. Когда тебя впервые увидела, ты мне даже понравился. Хотя скорее потому, что перед этим нафантазировала себе всякой ерунды. Думала, какой-то страшный урод придет и утащит.

Серж не отвечал. Изо всех сил бежал внутри колеса, иногда оглядываясь на кайкапа за спиной. Вода поднималась, пенилась под перекладинами колеса, брызги летели на стекло.

Оливия смотрела на брызги и продолжала:

— Все девушки вспоминают свою свадьбу. Вспоминаю свою и я. Ни одного знакомого лица. Моих сестер, хотя они мне сестрами и не были, не пустила мать, которая мне не мать. Правильно сделала. От меня надо было отвыкать.

Вода подбиралась к стержню. Слабая рябь задевала его. Серж бежал, как сумасшедший. Стенка медленно опускалась.

— В трактире, на свадьбе, которую оплатила моя мачеха, были только твои дружки. У меня знакомых, кроме домашних, не было. Я и так ничего не понимала в происходящем, но больше всего меня удивило, когда ты начал здесь же, на свадьбе, играть в карты. На мое приданное.

Серж подбежал к стенке и попытался перелезть через нее. Сорвался в воду, подняв волну. Она ударила по шпеньку, но недостаточно сильно и он только сдвинулся.

— У тебя мало времени, но пока рано. Надо еще чуть-чуть опустить стенку. И имей в виду — как только окажешься в следующей секции, надо дернуть рычаг, закрывающий ее. Иначе заливать будет, а лишняя вода тебе там ни к чему. Но это я тебе позже объясню… если успею. То есть, если ты успеешь.

Серж, полностью оправдывающий свое прозвище, впрыгнул в колесо и побежал. Вода дошла до шпенька, и он стал медленно поворачиваться.

— Я пыталась тебя остановить. Просила, умоляла. Помнишь, как надо мной смеялись? Все. А ты не отвечал. Поначалу. Потом выругал. Сказал, чтобы заткнулась и не лезла не в свое дело.

Шпенек повернулся, стенка, отделяющая Сержа от кайкапа вздрогнула. Мокрый бросился к противоположной стене, подтянулся, втиснулся в узкий проем между потолком. Хлынула вода и скинула его в соседнюю секцию. Серж распластался на полу, вскочил и подбежав к свисающей на цепи ручке, дернул ее. Стенка захлопнулась, цепь свалилась Сержу на лицо. Он удивленно смотрел на рукоятку в руках.

— Это для того, чтобы ты не смог воспользоваться рычагом вторично. Больше эту стенку закрывать нельзя, — пояснила Оливия.

— Почему?!

— Потому что кайкап теперь в той секции, где ты только что был, и мы начинаем игру сначала. Правила те же. Ты должен успеть открыть противоположную стенку, пока это помещение наполняется водой. Здесь ее уже больше. Я ведь предупреждала. Придется приложить больше усилий. Я, конечно, могу все это остановить, но теперь мне хочется поиграть.

— Оливия! Пожалуйста! Прекрати это!

— Да, да. Я что-то же в этом роде тебе и говорила. Но ты меня не слушал. Я продолжала уговаривать тебя. А ты, в течение часа проиграл все, что недавно получил от моей мачехи.

— Здесь нет колеса!!!

— Милый, подумай, если нет колеса, но в стене, на его месте наклонный рычаг, то выводы должны быть очевидны.

— Оливия, прошу!!!

— Это я тоже тебе говорила. Что тебя смущает? Ты же любишь игры.

Серж судорожно заработал рычагом вверх-вниз.

— Деньги у тебя кончились, но ты все еще хотел играть. И ты поставил на кон меня. Свою молодую жену. Здесь же на свадьбе. Но ты опять проиграл.

Серж упал на мокром полу. Отплевываясь, подкатился к стеклу и заколотил по нему.

— Останови это!!! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!

— А вот это я кричала дольше всего, — тихо сказала Оливия, — девочка совсем. Пятнадцать лет. И все они прожиты под тихой крышей в благополучном домике. С вечерним чаепитием и уроками музыки.

— Я не успею открыть стену!

— Жаль, значит, я проиграю. А ставила на тебя.

Серж вскочил и снова задергал рычаг, хотя было видно, что не успеет.

— Я вот думаю, может мне не тебя винить надо? А мачеху? Хотя она такого, конечно, не планировала. Просто хотела избавиться побыстрее. Я так и не разобралась, но жить всепрощающей не могу. Мне надо кого-то винить. Лучше всего — это будешь ты.

— Прости меня!!!

— Я пыталась узнать, как ты сюда попал? Но бумаг на вас нет, а в Цирке вы уже люди без прошлого. Видимо бог и правда есть.

— За долги. Я попал за долги.

— Да так и подумала. Впоследствии, я встречала людей даже хуже, чем ты. Но то зло, что они творили, не касалось напрямую меня. К тому же они были совершенно чужие мне люди, но ты все-таки муж. Какой-никакой.

Вода подбиралась все ближе к стержню. Кайкап со совей стороны тыкался в стекло. Или чувствовал вибрацию или из любопытства.

Оливия встала, прижалась к прозрачной стенке и продолжила:

— Знаешь, что для меня было самым страшным? Даже не уже случившееся. А то, как ты после этого сказал: «ну, ладно, чо. Пошли домой».

— Прости!!!

— Я ревела. Не могла встать. От боли, ужаса. От стремительного погружения в другой мир. Ты пожал плечами и прокричал на весь свадебный пир тем же дружкам: «кому с ней понравилось? Продаю». И продал. Я цену до сих пор не знаю.

— Останови это! Времени не осталось! Я не успею опустить стен…

Он и договорить не успел. Вода хлынула в секцию. Сержа опрокинуло. Вскочил, прижался к стеклу и замер. Вода доходила до горла. Кайкап проплыл за его спиной.

— С тех пор прошло много времени. Я целую жизнь прожила, — продолжала Оливия. — Сильно изменилась. Я в детстве столько книжек прочитала, сейчас считаю, что зря. Они только портят людей. Дают ложное представление о мире. Он совсем другой. Жестокий, но это нормально. Просто к нему готовить надо.

Серж не отвечал, боясь двинуться. Механизм остановился, вода больше не поступала. Кайкап медленно плавал, вернулся в свою секцию и застыл, как и прежде.

Оливия прижалась к стеклу, лицом к лицу к мужу и посмотрела в глаза. Постояла так несколько секунд и зевнула.

Серж не смог противостоять рефлексу, его рот стал растягиваться в зевке. Грудь колыхнулась, тревожа воду. Кайкап развернулся и бросился к нему.

Оливия дернула рычаг, стенка стремительно выпрыгнула, закрыв секцию и кайкап уперся в нее тупорылым носом.

— Спасибо, — выдохнул Серж.

— Это не милость, — покачала головой Оливия, — живи пока.

Выходя, еще раз поблагодарила капитан-командора.

— Видимо там надо прибраться? — спросил он.

— Да нет. Не особо, — потом остановилась:

— Капитан, мне даже стыдно. Но я не знаю, как вас зовут. Вас все называют «капитан-командор», но ведь это не имя, верно?

— Я отвечу на ваш вопрос, если вы все же ответите на мой, — вежливо наклонил голову капитан-командор.

Оливия замялась:

— То, о чем вы хотите спросить очень уж личное. Этот человек, — она кивнула на дверь, понимаете, он…

— Мне абсолютно неинтересен этот заключенный. Видимо у вас были причины на подобное отношение к нему. А спросить я вас хотел о другом. Знали ли вы, что задумала княгиня, когда вчера пришли с ней в Цирк?

— Нет, — растеряно ответила Оливия, — я узнала об этом непосредственно перед самим… — она замялась, подбирая слово, — происшествием.

— Меня зовут Бонавентура, — так же вежливо произнес капитан-командор.

Все-таки это не обычная тюрьма с ее жестким распорядком. Здесь можно спать сколько хочешь. Эрик вообще не хотел возвращаться в камеру, рассчитывая пересидеть до следующего вечера в каком-нибудь из многочисленных закутков подвала. Настоял Курти. На игру все-равно не заберут — не выходной же, когда на специальные представления вытаскивают любимчиков. Зато можно выспаться не на полу. Плюс завтрак и обед. Про себя Курти подумал, что боится горгулью и ничего с этим страхом поделать не может, но этого говорить не стал. Эрик согласился, добавив, что идея в целом неплохая, да и не факт, что их не заметят, когда придут за кайкапами. Наибольшей опасностью был Арман. Вдруг выживет? Вдруг его найдут? Но тогда, где бы они не находились, что в подвале, что в камере, им двоим все равно конец.

Оставалось только надеяться, что пропажу крейклингов не свяжут с подвалом. Им только один день продержатся. Точнее выспаться. На завтрак оба проснулись, впихнули в себя порцию ячневой каши. Слабосоленой, но хорошо сваренной и порция солидная. После чего опять завалились спать. И планировали делать это до обеда, а потом, скорее всего и до вечера. Никто их ночного отсутствия не заметил, но Курти поймал удивленный взгляд Жака-Бати. Удивленный и нехороший. Неизвестно сколько он торчал у бассейна после той шутки, что сыграл с ним Курти, но наверняка будет теперь что-то подозревать. Судя по этим взглядам, он хотел подойти и потолковать, но Шепелявый все время был рядом, а с ним Жак связываться лишний раз не хотел… Мысленно Курти продолжал звать Эрика Шепелявым. Привык.

Ни Неправильного, ни Джуса никто не хватился. Камера большая, людей много и заняты все только собой, а друзей ни у того, ни у другого, не было.

Когда вошли крейклинги, Курти и Эрик слезли с нар и построились, как того требовали правила. Оба слегка расслабились. Уже пять пополудни и Арман никоим образом не давал о себе знать. Сейчас крейклинги заберут страдальцев и можно будет дрыхнуть дальше.

— Так! Вот этот! Да! Да! Да! И вон того! Покрепче который. Вон!!! Того! Этого обязательно!

Эрика подхватили за руки одновременно с обеих сторон и потащили к выходу. Он так удивился, что даже не сопротивлялся.

— Эй. Меня же вроде только по особым случаям?!

— Это кто тебе сказал? Но не переживай. Сегодня как раз такой! — радостно сообщили ему.

— Но ведь не…

— Заткнись!

Народу забрали непривычно много. Почти все уже участвовали в конкурсах прежде. Когда их колонной выводили из камеры, Эрик заметил в колонне Курти спотыкающегося вверх по выщербленным ступенькам.

— Качели в детстве все любили?! — спросил кто-то из крейклингов, — сейчас у вас появится возможность вспомнить.

Курти обернулся на Эрика.

«Вот и дождались вечера», — было написано в его глазах.

Глава 19

Хэнк скучал. Про себя никак не мог понять по чему именно он скучает — по бриошам или по Сэлме? Затем скучать стало некогда. Неожиданно ему дали ответственное поручение по доставке осадного орудия в Цирк. Сухой длинный старик с жилистыми руками начал было возмущаться, сказав, что «сей простодушный мальчуган» и города-то не знает. Говорил он негромко, но Хэнк читал по губам. Старику ответил, что путь знать и не надо, достаточно знать конечную цель маршрута и расположение основных городских улиц. С учетом застройки города, расположения купеческих кварталов, местных рынков и с учетом цеховой организации, высчитать маршрут несложно. Еще надо знать удельный вес всей конструкции, на сколько частей разбирается орудие, какой транспорт и сколько лошадей будет ему предоставлено. И чтобы лошадей покормили не раньше, чем за час до начала работ.

Старик, которого все звали «маэстро» кивнул, пошуршал свитками и пообещал всяческую помощь. Странно, но они поладили. Хэнк обычно ни с кем не сходился, да и не хотел, а вот в «маэстро» Йохане, как показалось, почувствовал родственную душу.

Вот только говорил тихо. А уж сквозь грохот деревянных колес по мостовой, так и вовсе нельзя было ничего услышать. Хэнк опять был вынужден смотреть на губы.

— Ты действительно не знаешь, куда исчез Бонифаций? — губы шевелились вполсилы.

Хэнк покачал головой и удивился вопросу. Что ему скрывать? Они вдвоем сидели на груженной деревянным брусом повозке и подпрыгивали в такт движению. Сидели сбоку и Хэнк, считывая слова с губ Йохана, старался рассмотреть город. Из широкого окна второго этажа свесилась пышная матрона и поливала цветы в ящике на внешнем подоконнике. Локтем задевала раскрытые красные ставни и те лениво покачивались.

Хэнк, облизнув сухие губы спросил сам:

— А если херр Бонифаций не найдется, меня отпустят обратно в Эсселдейк?

— Даже не знаю. По закону все имущество Бонифация переходит его жене. Но, с другой стороны, официально ты наемный работник. И нанимал тебя именно Бонифаций. Так, что может быть. А, что? Не понравилось у нас?

— Почему же? Красивый город. Теплый. Но у меня в Эсселдейке невеста.

— Тогда понятно.

Йохан наклонился к уху Хэнка и громко выговорил:

— У меня есть подозрения, что херра Бонифация айт Досандо мы больше не увидим никогда.

Хэнк озадаченно заморгал.

— Позавчера, когда, тот парень, Карел, остановил лодку на финише, кто-то, там же, видел Бонифация о чем-то с ним говорящего, — продолжил Йохан, — возбужденного и испуганного. Я не знаю деталей, но знаю Бонифация. У него последнее время были трудности с деньгами. А он за грош удавится. И с этим парнем — Карелом, были в прошлом разногласия. Что именно произошло, судить не берусь, но пропал Бонифаций сразу после того случая.

— Я не понял, — честно сказал Хэнк, немного подумав.

— Долго объяснять, — помотал головой Йохан, — прими как данность. Ты был нужен ему, как счетовод. Но думаю, считать этому скупердяю больше нечего. Так, что, похоже, ты вернешься к своей невесте.

Хэнк просиял. Потом спросил:

— Вы так нелестно отзываетесь о своем друге.

— Он мне не друг. Трудимся в одной сфере в силу обстоятельств. Мы не враги, конечно, но уж точно не друзья.

— Когда такое говорят, значит испытывают неприязнь к человеку.

— Нет, ничего такого, я к нему не испытываю. Ни к кому не испытываю. Но не понимаю, почему людей надо любить? Человеколюбие — это такое качество, которое овладевает недалекими или наивными. Некоторые с возрастом умнеют, но не все.

— Вы поэтому придумываете такие машины?

— Какие?

— С их помощью убивают людей.

— Этих людей убили бы в любом случае. Я давно перестал пытаться изменить мир. Я под него подстроился. Нашел свое место. Ничего эпохального от меня не зависит.

— Но вы же хороший человек.

— С чего ты решил?! Это не так. Я поживший человек и видевший все человеческие типажи. Все они уродливые. Просто некоторые научились маскироваться под хороших. И выглядят так для наивных. Я не наивный. И знаю, что все люди уроды.

— Это вы себе такое оправдание придумали?

— Да. Потому что я тоже урод, как и остальные.

Оставшийся путь проделали молча. Скрипели повозки, грохотали колеса, но Хэнк этого не слышал. В теплом воздухе летали аромат цветов и пушистые шмели.

Курти по обыкновению, поначалу к столу не подходил. Был слишком подавлен. Не ожидал, что их сегодня потащат на Арену. Кусал губы, проклинал себя и боялся, что Эрик в этот момент делает то же самое. Это ведь Курти настоял, чтобы они вернулись в камеру. Вытащили их так быстро, что Курти не успел спрятать ни ключ от решеток, ни кругляш, который вытащил у Бородача в Елове. Обычно он держал оба предмета в трещине, под бортиком бассейна. Там же лежала колода Джуса. Он рассматривал кругляш, силясь понять, что там нарисовано, если уж надпись прочитать не может. Тут ворвались крейклинги. Курти спрятал ключ и кругляш за пазуху, чтобы переждать «забор» на игру. Но его потащили из камеры.

На столе было больше блюд, чем обычно. Крупно нарезанные куски тушеной говядины в овощной нарезке. Кусочки моркови, лука, перца облепили разваренные волокна мяса. Шарики-крокеты из телятины в поджаристой корочке муки и панировочных сухарей. Много разной рыбы, много хлеба. Яблочные пироги. Все свежее, сочное, пахнущее.

Эрик пил вино, мрачно глядя перед собой.

— Ты зачастил.

Оливия толкнула его бедром, отодвигая в сторону, и поставила на стол блюдо с сырными лепешками.

— Надоел?

— Нет. Я таких, как ты еще не видела.

— Я ведь бандит. Их здесь много.

— Ты хочешь, чтобы я снова повторила, что ты необычный бандит?

— Да. Мне нравится, как это звучит. А если я скажу, что специально вызываюсь на игры, чтобы увидеть тебя здесь?

— Скажу, что ты дурак. Еще и потому что последние оба раза, включая сегодняшний, я здесь случайно.

— Дурак и все?

— Дурак, который знает, что говорить девушкам.

— Значит не такой уж и дурак.

— Как и бандит, ты дурак необычный.

Эрик хлебнул еще вина:

— Слушай, я ведь вроде как на смерть иду… опять. Скажи что-нибудь хорошее.

— Вернись. Мне бы этого хотелось, — Оливия произнесла это спокойно и глядя ему в глаза.

Эрик поперхнулся вином.

— Да ты никак смутился? — усмехнулась она. Проходя мимо Курти снова погладила его по волосам:

— И мальчонка здесь. Всех любимцев публики собрали.

— Кстати, для чего? — Эрик придвинулся.

Оливия посмотрела по сторонам:

— Будет грандиозное зрелище. Сначала вы, потом демонстрация работы катапульты.

— Какой катапульты?

— Огромной. Для покупателей. А вам предстоят качели.

— Что за качели?

— Я не смогу толком объяснить, — над переносицей Оливии появилась морщинка, — увидите. Организация сумбурная сегодня. Арман куда-то подевался.

Курти опустил голову, а Эрик спросил:

— Не хватает его?

— Да, тут без него бардак.

— Нет. ТЕБЕ его не хватает?

Оливия удивленно ответила:

— Да не особо. А что?!

— Ты его, правда, не любишь?

— Да ты никак ревнуешь?!

— Знаешь, — Эрик придвинулся. — Я бы действительно хотел вернуться. В первую очередь, конечно, потому что хочется жить. А во вторую, я вам девушка, еще один комплимент отвешу — к вам хочется вернуться.

— Осталось только выиграть всю игру, — грустно улыбнулась Оливия.

— Но, — продолжил мысль Эрик, — вернуться не получится. К большому сожалению. Даже если выйду живым с Арены.

Оливия непонимающе нахмурилась. Пояснить Эрик не смог бы. Их потащили к выходу. Курти, который все же подошел к столу и жевал мясо, вытолкали за ним. Оливия уже привычно погладила его по голове. И снова паренек бросил на нее тот странный взгляд. Но в этот раз Эрик его понял. Мальчонке непривычна ласка.

Их разделили на две группы. Делили, не заморачиваясь отбором, — хватали первых попавшихся и разводили по сторонам. Курти дернули к другой стене, но Эрик сгреб его за шиворот и спрятал за спину. Крейклинг сердито остановился, но Эрик по-свойски мотнул головой и, как ни странно, сработало. Стражник торопился и не став возится, пошел дальше, расталкивая остальных.

Для чего-то их взвешивали на весах. Весы похожие на скелет тролля звенели цепями, медные чаши оглушительно бились о каменный пол, когда с противовеса сбрасывали груз. По результатам поменяли несколько человек в командах. Ни Эрика, ни Курти не тронули. Между ними втолкнули малагарца. Того самого, которого доставили вместе с доктором. Он до сих пор до конца не понимал происходящего и смотрел волком на всех. В том числе и на членов своей команды. Молодцеватый парень богатырского роста и орлиным взором, покровительственно похлопал его по плечу:

— Держись! Главное не робеть! Не будем бояться — выиграем. А мы не будем. Верно?!

Малагарец скинул его руку с плеча.

В руки им совали красные рубахи и кричали, чтобы «терпилы» побыстрее в них облачались. Рубахи влажные, их недавно стирали. На своей Курти заметил красное пятно совсем другого оттенка. Рядом грубый шов. Курти переоделся, перепрятав ключ и кругляш в новую одежду. Ржавые соперники напротив окрасились в зеленое. Следом в руки впихнули кожаные пояса.

— Одевайте и бегом, бегом, — низкорослый, похожий на лягушку крейклинг, раскрыв жабий же ротик в ехидной ухмылке, кричал и толкал их в спину древком протазана.

Двуцветная ватага вывалилась на Арену. Вывалилась и замерла. По периметру Арены шла стеклянная стена. Стекло совершенно прозрачное и, если бы не блики на стенках панелей, его можно было и не заметить.

— Не стоим, идем на место, — древки копий продолжали стучать в красные и зеленые спины.

А где это место?

Их впихнули за стекло, раскрыв прозрачные панели и разогнали по площадкам. Пятнадцать человек с каждой стороны, открыв рот, смотрели на конструкцию перед собой.

Это, действительно, больше всего походило на детские качели, только в несколько раз больше. Обычно их называют «качели-доска». Ребятишки такие делают. Положат доску на камень и качаются на перекладине.

Держалось коромысло на высоко выступавших из воды столбах, между которыми поместили массивную стальную ось. «Сидушки» по краям напоминали ковши, размером с небольшую комнату. Плоское дно и ограждения по краям.

Прочное стекло ограждало «артистов» от зрителей. Курти вспомнился портовый кран из Еловы и пнувший его Альмонд. Эрик заглянул в бассейн, где плавало не меньше десятка кайкапов.

— И снова здравствуй, публика!

Этому Фабрису его работа не надоела? И как он публике не надоел?!

— Я часто это говорю. Особенно последнее время, но каждый раз искренне! Искренен буду и сегодня. Поэтому скажу это — сегодня моя любимая публика, тебя ждет незабываемое зрелище!!!

Зрители зааплодировали. Сверху в Фабриса кинули розу. Он ловко подхватил ее и приподнял бровь:

— Ох, надеюсь, это была дама.

Зрители еще раз похлопали.

— Многие из вас уже знакомы с нашим аттракционом «Качели». Кто-то увидит его впервые. Но на нем наше сегодняшнее представление не закончится! Сразу после того, как артисты покинут арену… Не все, конечно, — Фабрис приподнял другую бровь, выжидая следующую аплодисментов своему остроумию.

Публика послушно отреагировала, но уже без прежнего энтузиазма.

— Так, вот. Сразу после того, как победители покинут Арену, вас ждет демонстрация технического чуда. Единственный в мире требушет-исполин работы Великого механика, — маэстро Йохана!

Аплодисменты.

— По-прежнему принимаются ставки на начальную интригу — когда артисты догадаются, что надо делать?! — Фабрис приложился к кубку, кашлянул и продолжил — А теперь! Мы начинаем!!!

Пленникам приказали зайти в «ковши». Крейклинги веселились, продолжая пихать их оружием, безо всякой необходимости. Низкорослый, с жабьим ртом, крейклинг кичливо покрикивал:

— Шевелите ластами, убогие!

Распустились они без Армана.

— Так, держите!

Пленникам раздали луки и колчаны со стрелами.

— Колчаны на пояс цепляйте.

«Артисты» с удивлением рассматривали оружие. Кто-то вытащил стрелу, к его горлу тут же приставили протазан.

— Жди пока мы выйдем за стекло!

Стрела, ведомая дрожащими пальцам, вползла обратно.

Когда стеклянные панели за стражниками закрылись, стрелы рассматривали уже все.

— Странные какие.

Конусообразные наконечники расширялись к острию и напоминали маленькие раскрытые веера.

— Такие «срезнями» называют, — сказали под самым ухом, — я их на охоте пользую, чтобы дичь быстрее кровью истекла.

Охотник, старый и седой провел пальцем по лезвию.

— Ого! Острые!

— У меня десять стрел. Ровно.

— У всех так же.

— Стрелы дерьмо. Дешевка. Нитей нет, только жилы и те торчат, проклеены плохо. Оперение короткое, рванное. Единственно острые, — опять охотник.

— А это что?!

Сверху, по раме, ритмично шурша, двигались две шестерни. На каждой установлены бронзовые держатели, несшие безмерных размеров горизонтально подвешенные диски. С них свисали мешки на веревках. Шестерни разъехались по сторонам. Диски с мешками зависли над головами «артистов» обеих команд. Тяжелые, судя по тому, что почти не колыхнулись после остановки.

Зашумело. Площадки отъехали от «ковшей». Конструкция заколебалась. Пропела труба.

— А, что делать-то?! — спросил кто-то. Ему не ответили. Судя по суете напротив, там шло схожее обсуждение.

— Ставки принимаются на команды, — фразу про ставки Фабрис всегда произносил, как пел. — А не на отдельных игроков. С Арены уйдет только команда одного цвета, — другая погибнет полностью.

— Стрелять по зеленым надо! — заголосил кто-то у самого бортика.

— Подожди, — осадил Эрик. — Какой-то подвох, но не пойму какой, — он поднял голову и уставился на мешки над головой. — Вот на черта здесь эта люстра?!

Курти рассматривал лук. Небольшой, из орешника, незалакирован, плохо ошкурен. В оружии не разбирался, но и ему понятно было, что это дешевка. Не мастера работа. Так, бросовая вещь. Поднес поближе к глазам, чтоб рассмотреть внимательнее… и схватился за щеку.

Со свистом пролетела стрела. Распорола скулу и звякнув об стекло, упала в воду.

Кто-то из зеленой команды, в отличие от Эрика, сомнениями не страдал.

Красные нестройно завопили. Седой охотник, «опознавший» стрелы, как «срезни» поднял лук, умело натянул и выстрелил в ответ.

Стрела попала в игрока зеленых и тот, вскрикнув, перелетел через ограду и полетел вниз.

Красные опять завопили, на этот раз, радостно, но тут же осеклись. Их чаша медленно опускалась вниз. Чаша напротив стала легче ровно на одного игрока.

— Не стрелять! — скомандовал Эрик.

— Мы сейчас в воду войдем! Утонем!!

— Не утонем. Сожрут, — Эрик был удивительно спокоен, — и не сейчас. Опускаемся медленно. Это игра, и это задумка такая. Зато я понял…

— Что понял?

Эрик вскинул лук, оттянул тетиву под челюсть и выстрелил в сторону «люстры» над зелеными. Стрела срезала веревку и один из мешков полетел противникам на головы. Никого не задел, но корзина потяжелела и качели остановились. Эрик выхватил следующую стрелу и выстрелил еще раз. Промахнулся.

— Стреляйте по веревкам, если кто еще не понял. Это даже не качели — это весы. Главное… — он не договорил и отпрыгнул в сторону. Рядом с грохотом рухнул мешок. Чаша заходила ходуном. Зеленые тоже поняли принцип игры.

Красные вскинули оружие. Щелканье луков заглушало крики подбадривающих их зрителей. Курти положил стрелу на тетиву, стал натягивать. Стрела выпала из пальцев, а тетива ударила по руке.

Ругань вокруг показала, что он такой не один. Стрелы падали на пол, за борт, а большинству тех, что удавалось взлететь, не суждено было долететь до цели.

Прошла минута прежде, чем Эрик схватился за голову и гневно закричал:

— Стоп! Все стоп!!! Да стоп же!!! — он перестал стрелять и бил по рукам членов своей команды. Курти получил подзатыльник.

— Чего?!

— У вас стрел много?!! Каракатицы косорукие, мачту вам в задницу!!! Кто так стреляет?!! Все мимо!!! Не умеете, дайте тому, кто… — малагарец рядом с Курти вскинул лук, натянул, — Эй, курчавый! Ты меня не слышишь?!! — рявкнул на него Эрик.

Но тот не обратил внимания и выстрелил. На той стороне упал мешок. Малагарец стремительно и вместе с тем, удивительно спокойно, выхватил новую стрелу, натянул и отправил следом. Упал еще мешок. Со стороны зеленых послышались проклятья. Следующий бухнулся около ноги Курти.

— Остальным не стрелять! — Эрик продолжал командовать. — А вот ты!

Это он охотнику, выстрелившему первым и убившему соперника.

— Ты и курчавый продолжайте! Остальные подают стрелы, когда мы свои отстреляем, — он вскинул лук.

— Таким луком только золотарю навоз мешать. Больше ни на что ни годно. Хрен попадешь, — злобно выговорил охотник, оттягивая тетиву.

— Стрелки к краям уйдите от центра, — продолжал командовать Эрик. — Тогда в нас стрелять не будут. И сами высматривайте. Тех, кто у них посредине — мочите! Они за борт не упадут, грузом у них останутся. Кто не стреляет — не высовывайтесь, мешки убирайте, — последнее в сторону Курти.

Нормально стрелял только малагарец. И охотник, и Эрик часто мазали. Среди зеленых метких было больше и в корзину красных скинули на порядок больше мешков. И не от всех удалось увернуться. Несколько человек лежали придавленные. Азартные крики публики заглушали сдавленные стоны.

Курти схватился за один из мешков, хотел поднять, но только оттянул горловину. Камни там или песок?! Его оттолкнул похожий на небольшого медведя верзила с изъеденной оспой лицом, и по-медвежьи же зарычав, поднял мешок над головой, чтобы бросить в воду.

Еще один удар. Чаша вновь задрожала — новый мешок упал на верзилу и теперь он лежал сразу под двумя.

— Помогите мне! — Курти тянул верхний.

Парень, из их команды, чьего имени Курти, разумеется, не помнил, тот самый, богатырского сложения, призывавший малагарца быть посмелее, лег, прижался к бортику и со страхом смотрел вверх. Орлиный взор потух. Кто-то стрелял, несмотря на окрики Эрика. Кто-то бестолково суетился и был заняты непонятно чем. Лишь трое тягали мешки, которых становилось все больше. Но каждый тянул свой. Мешки тяжелые и выкинуть не получалось ни одного. А они продолжали падать.

— У них там стрелок есть. Настоящий. Или лучник армейский или тоже охотник. Мастер зараза. Почти не мажут!

Упал еще один набитый гравием тюк. Чаша снова пошла вниз.

— Стреляйте! Стреляйте! — распластавшийся на полу парень истерил, — они там все стреляют, а не только трое.

Ему не удосужились ответить. Охотник, не глядя, пнул.

Курти отпустил грубую ткань и бросился подсобить соседу, тянувшему мешок к бортику.

Придавленный грузом медведеобразный верзила застонал. Курти вернулся.

— Помогите! Он жив! Надо стащить это!

— Ему уже не поможешь, лучше сюда иди!

— Он живой еще!

— Вот именно! Еще. От него никакого толку, только место занимает. Иди сюда!

Курти послушался. Вдвоем, пыхтя, выкинули один мешок.

На то же место упал следующий. Курти схватил его, но «напарник» вместо того, чтобы помогать, бросился к распластавшемуся крикуну и ругаясь, пытался его поднять:

— Ты один такой?! Да?! Отлежаться захотел! Оторви задницу и помоги!!

Курти вернулся к придавленному верзиле и снова начал стаскивать с него мешок. Поднять не смог бы. Придавленный стонал, из-под мешковины виднелся тусклый глаз.

— Стрелы! У кого? — Эрик тянул руку ко всем по очереди.

Курти сунул ему свой колчан и вернулся стаскивать груз с верзилы. Едва не надорвав спину, стянул оба мешка. Наклонился.

— Эй. Ты как?

— Да он бесполезен! Сбросить его надо, — прижавшийся к бортику тип продолжал истерить и вставать, несмотря на пинки, не собирался. И мешки в него, гада, не летели.

— Сейчас сбросим, тварь, не переживай, — К истерику подскочили сразу трое. Его пнули в лицо, потом в живот, потом опять в лицо. Богатырь кричал, брызгая красной слюной. По одной его руке прыгали, свирепо топча башмаками. Вторую отодрали от борта и, приподняв, бросили крикуна в воду. Колчан в спешке не сняли, и в воду он полетел с ним.

— Все! Оторвали задницы и бросаем мешки! — один из команды, невысокий, весь какой-то квадратный, свирепо перекосив рот орал на остальных.

Как ни странно, сработало. Красные туники зашевелились внутри корзины, стали разбирать мешки.

— Стрелы! У кого? — к ним повернулся седой охотник.

— Да только что…

— Давай!!!

Ему протянули колчан, он отвернулся. Тут же протянул руку малагарец.

Стрел на расстоянии руки не было и Курти кинулся к противоположному бортику, куда откинул колчан верзилы, когда «откапывал» его.

Бах! Мешок упал перед ним, обдав пылью и едва не придавив пальцы. Теперь оперения стрел торчали из-под мешковины. Курти удержал мешок от дальнейшего падения на бок и волоком стащил с колчана. Малагарец и не думал помогать, продолжая стоять с вытянутой рукой. Курти сунул ему колчан, услышал всплеск и обернулся. Верзилу, которого он спасал, только что отправили вслед за мешками.

— Стойте! Так нельзя!!

— Да заткнись ты, а то сейчас сам за ним отправишься! Не мешай!!

Здесь до Курти дошло, что всплеск он слышал совсем близко. Выпрямился, кинулся к бортику и увидел, что их корзина уже у самой воды. Кайкапы щелкали зубами в паре футов от глаз.

— А стрелок у них и правда, классный. Даже такими стрелами не мажет. Не пойму кто из них. Я б его… — седой охотник хмуро щурился, вглядываясь в команду противников.

— Стрелы! — Эрик выбросил руку.

Рядом с его рукой появилась смуглая рука малагарца.

— Нету, — робко сказал кто-то.

— Ищите! Под мешками должны быть.

— Все! Нам конец!! Все!!! Сейчас в воду уйдем, а там эти твари! — запричитал кто-то.

Ему врезали и потребовали, чтобы заткнулся.

— Какого здесь столько мешков?!! За борт их! И легче станем и трупы с колчанами раскопаем! Быстрее, мать вашу!!! — ревел седой охотник.

— Так, помоги, а не ори, шухарной. Кому убирать-то? Нас живых осталось всего ничего! Мешки весом за сто фунтов каждый!

— Стрэлы! Бэстрей! — малагарец тряс рукой.

Его послали.

На головы сыпался мелкий гравий. Вражеская стрела пробила один из мешков. Упасть он не упал, но с него сочилась струйка песка и нервировала. Сыпалось если на голову, то за шиворот.

— Мы тяжелее и у нас убитых больше, — тяжело дыша, прохрипел квадратный. — Они под мешками, а их мы убрать не успеваем. Это конец.

— Подожди — Эрик, положил руку ему на плечо, — спокойно. Тебя как зовут?

— Страшила.

— Страшила, не паникуй.

— Я не паникую, даю расклад и все.

— Главное продолжать мешки выбрасывать. Знаешь историю про двух лягушек, упавших в молоко?

— Знаю. Дурацкая история. Кто ее придумал, никогда в деревне не был. Не может лягушка лапами масло сбить. Ей на это тысяча лет понадобится, а не полночи. И не будет лягушка из молока выбираться. Они влагу любят. Умные крестьяне, наоборот, лягушек в молоко добавляют, чтобы холодным дольше оставалось.

— Хорошо, хрен с ней, с лягушкой. Просто не сдавайся, прошу.

Корзина достигла воды и медленно погружалась в нее. Не тонула грузом, а опускалась мерными плавными движениями.

— Стрэлы! — малагарец нервно тряс рукой.

— Нету! И толку нету, — озверился на него Страшила, — их сморчок, всяко лучше стреляет.

— Подожди. Какой сморчок? — спросил Эрик.

— Да вон тот, мелкий, с проплешью. Это же он почти все мешки нам закинул.

— Так ты видел кто это?!

— Вашу мать! А вы нет?! Стрелки хреновы. Что у вас вместо глаз?!!

— Сможешь убить того типа, — Эрик повернулся к малагарцу и ткнул в того, кого Страшила назвал сморчком.

— Стрэла дай!!! — малагарец почти кричал в ответ.

— Надо хоть одну найти, — Эрик повернулся к остальным, — и быстрее.

— Раскомандовался, — буркнул Курти и полез под мешки.

— Быстрее надо, еще один мешок и все!

— У них тоже стрелы кончились, — вон, смотри.

Действительно, команда зеленых суетилась в той же характерной манере, что и красные. Искали стрелы.

— Но мы внизу и уже тонем.

— Да ты что!!! А мы и не заметили!!! Хорошо, что сказал!

Курти забрался под тюки и шарил наощупь, надеясь почувствовать под пальцами оперенье.

Удар и корзину зашатало. Не так, как если бы упал мешок. Раздался крик и всплеск. Курти выскочил из-под мешков как пробка из бутылки.

— Это что?!

Эрик, малагарец и охотник, перегнувшись, стояли у бортика. Спины дергались. Опять послышался отчаянный крик. Корзину еще раз что-то ударило снаружи.

— Тащи!!!

— Поздно!!!

— Не отпуск…

Снова удар. Эрик выпрямился, обернулся, сказал хрипло:

— Все! Остались только мы пятеро. Но под мешки пролезем не все. Ищи стрелы! Единственный шанс. Твари уже почти в корзину прыгают.

Курти сначала не понял, что не так в его облике, потом дошло. Они же все были в красных безрукавках. Но руки Эрика были того же цвета, что и туника.

Страшила оторвался от бортика и тоже полез под мешки.

— Теперь главное, чтобы зеленые раньше нас стрелы не нашли. А вы выкидывайте мешки, выкидывайте! И этого не хрен было удерживать! Всё корзине легче.

Курти сглотнул и вернулся под кучу мешков. Ужом пролез между тюками, в горло лезла пыль, лез по трупам, обшаривая их, надеясь ухватить колчан. Почувствовал, как что-то толкнуло корзину снизу и дощатый пол пихнул его в нос. Услышал, как шуршит по дну, с той стороны, жесткий плавник. Колчан не нашел, но разглядел белеющее оперение. Вытащить все стрелы было невозможно, слишком глубоко были «закопаны», но парочку вытянул. Вылез и сунул малагарцу в руки.

Тот выстрелил мгновенно. Мешок упал противникам на головы. Придавил кого-то или нет, непонятно, но качели остановились.

Малагарец вскинул лук с последней стрелой, прищурился, стал высматривать стрелка зеленых, прозванного Страшилой «сморчком».

Курти видел, как в корзине зеленых поднялась фигура, стремительно натянула лук. Они с малагарцем выстрелили одновременно.

Одновременно же и упали. Срезень вонзился малагарцу в грудь. Куда именно попала пущенная им стрела неизвестно, но «сморчок» взмахнул руками и упал вглубь своей корзины.

— Мешки за борт. Все что остались!

— Да не можем уже! Все! Сил нет.

— У них живых больше, они тяжелее. Главное мешки выкинуть!

Со стороны противников раздался крик, все повернули головы на звук. Из корзины вылетел человек в зеленой тунике. Кричал и махал руками. Живой и судя по всему, его согласия на полет не спрашивали.

Страшила придвинулся к Курти и угрожающе прорычал:

— Давай-ка прыгай! И лучше сам!

Эрик отвесил Страшиле сокрушительный подзатыльник и тот полетел в кучу мешков.

— Тогда уж лучше ты.

Страшила вскочил, принял угрожающую позу. Эрик поманил его пальцем и боевой дух квадратного улетучился.

— А, что делать-то?! — поникли и плечи, и голос.

— Мешки выбрасывать. Если есть силы драться, найдешь и для мешков. Они всяко тяжелее пацана. К тому же мы начинаем выравниваться.

Их корзина, действительно поднималась. Медленно, но днище оторвалось от воды и с него, на головы кайкапам капала вода.

— А если они сейчас стрелы найдут?

— А если ты сейчас заткнешься?! Хватай мешок!

— Не могу! — Страшила покачал головой, — правда, все! Сил нет. Совсем.

Курти кивнул, соглашаясь с квадратным. Руки поднять невозможно было, не то, что мешки таскать.

— Ладно, — Эрик кивнул, — старый, придется нам с тобой. Руки как? Не устали от стрельбы?

— Не настолько, чтобы я добровольно, согласился сдохнуть, — охотник отложил лук в сторону.

— А вы ребятки, — он кивнул Страшиле и Курти, — стрелы высматривайте. Как увидите, сразу хватайте. И давайте или мне, или Шепелявому.

— У них все равно живых больше, они быстрее мешки выкидывать будут — проинформировал Страшила.

— И что ты предлагаешь? Лапки кверху? Куда твой бойцовский дух девался? Только что на остальных разорялся!

— Да нет, это я так, — смутился Страшила, — расклад даю. И устал я очень.

— Стой столбом и скоро отдохнешь. Навечно. Да еще и искупаешься перед этим.

Эрик и охотник выкидывали мешки довольно резво. Начали, правда, не с них, а с тела малагарца.

Его труп рвали зубастики за бортом, качели пошли вверх быстрее. Измотанные Курти и Страшила сидели по бокам и наблюдали, заглядывая под каждый мешок. Вдруг Страшила вскочил:

— Едрить твою в пень!

— Чего еще?!

Стрела, пролетев над их головами, звякнула об стекло. Мешки не задела.

— Может, пронесет? Стрелка то у них нормального больше нет. И сколько они стрел …

Свист и мешок рухнул в центр корзины. Зеленые откопали колчан. Качели застыли.

Эрик и охотник схватили новый мешок, выбросили за борт.

И они заметно устали.

Пролетели еще три стрелы. Мимо. На диске над их головами мешков осталось мало и висели они редко, а не плотной гроздью, как в начале игры. Но у зеленых было больше людей и они быстрее сбрасывали мешки. Корзина «красных» снова поползла вниз.

Когда корзина коснулась днищем воды, упал еще мешок. Он летел на Курти и паренек еле успел отскочить. При ударе корзину макнуло в воду. Привлеченный движением кайкап кинулся и вцепился зубами в бортик рядом с Курти. Курти шарахнулся в сторону и только и успел заметить, как ключ от решеток, вылетел из рубахи и взлетел над головой. Попытался схватить, но кайкап снова дернул корзину и Курти полетел на пол. Ключ, кувыркнувшись в воздухе исчез в водной темноте.

Курти смотрел с ужасом, понимая, насколько страшная вещь только что с ним произошла. Единственное «утешение», что они, судя по всему, проиграли, и его сейчас сожрут зубастые твари. Корзина наполовину погрузилась в воду. За ее бортами, на уровне глаз, с сумасшедшей скоростью метались плавники кайкапов. Крупные брызги летели в корзину. Донесся сырой рыбный запах.

Они выбросили очередной мешок, качели остановились. Пролетели две стрелы, но снова мимо. Эрик с охотником откопали и выбросили несколько более легких, чем мешки, трупов из своей команды, под которыми обнаружились еще тюки. Выбросить их уже не было сил.

Корзина перестала тонуть, но и вверх не поднималась. Зеленым, судя по всему, выбрасывать было уже нечего, если только друг друга. Ситуацию можно было бы назвать ничьей, если бы не сгрудившиеся вокруг корзины зубастики, привлеченные движением. Они агрессивно тыкались в борта, проверяя ее на прочность, в том числе и зубами. А выбрасывать мешки, ни у Курти, ни у Страшилы, ни у охотника, ни даже у Эрика сил не было. Хотя Эрик…

— У них еще стрелы есть?!

— Не считал. Но пока не стреляют.

— Есть, — буркнул Страшила и ткнул пальцем в сторону соперников. Все уставились туда.

Из корзины высунулась фигура с луком, напоминающая на фоне розовеющего неба статуэтку Амура из городского парка. Фигура тщательно целилась в диск над их головами. Но хуже всего было не это, а то, что сзади стояла еще одна фигурка и с торжеством подняв руки, показывала два полных колчана.

Охотник опустил голову и обхватив ее руками сел на пол.

— А вот теперь точно — всё, — сказал он бесцветным голосом.

Неожиданно Эрик то ли кряхтя, то ли ругаясь, то ли рыча, подпрыгнул, ухватился за выступающий конец бруса качелей и подтянувшись, вылез на перекладину.

Публика ахнула.

Эрик балансировал несколько мгновений, мысленно поблагодарил ближайшего к нему бога, что перекладина плоская и незалакирована. А потом пошел вперед. Вперед и вверх.

— Это тот самый, который орал на всех, — голос зрителя в полной тишине прозвучал, вроде и не громко, но отчетливо. — Психованный! Ты чего делаешь?!

— С ума и сходит, — ответили с другого конца трибуны. — Сумасшедшим положено.

— Свалится же сейчас!

— Спорим, что нет? Начало уже прошел. А это самое трудное.

— Спорим!

— Ставки на это принимают?

— Нет, серьезно. Что он делает?

Публика шумела, выдвигая различные версии и заключая пари. Вечер наступал неохотно, солнце заливало трибуны, отражалось от стеклянных панелей, солнечные зайчики прыгали по золотым и медным пряжкам, застежкам бурлящей публики. Сверху они казалось бликующим волнующимся морем, куда некий сумасшедший, которого они поминали, набросал разноцветных фантиков.

Эрик дошел до середины перекладины, ступил на сторону команды соперников, сделал несколько шагов и почувствовал, как перекладина чуть накренилась в их сторону. Какой он тяжелый, оказывается. Корзина с противниками соответственно опустилась и попала в поле зрения. То, что он увидел, ему не понравилось. Целились теперь не в мешки, а в него. Соперники тоже не понимали, что он делает, но выяснять это и не собирались, справедливо полагая, что ответ им может не понравиться.

Стрела пролетела настолько далеко от него, что не могла представлять опасности. Опытного стрелка у них больше не было, а оставшиеся или волновались, или стрела была исключительно кривая. Промахнувшегося оттолкнул напарник, схватил стрелу, и натянув лук, ждал, когда Эрик подойдет поближе. Подскочил еще один, тоже схватил лук, стрелу и изготовился. А ведь лица знакомые. Встречались в камере.

Эрик выпрямился, так, чтобы перекладина находилась между ним и стрелком и продолжил движение. Больше качели не наклонялись, и он карабкался вверх, все сильнее возвышаясь над Ареной. Дошел до самого верха и замер.

Замерли публика и игроки обеих команд. Толстая перекладина продолжала скрывать Эрика от стрелка. Зеленые видели над собой только неясное мелькание.

Эрик снял красную тунику, скомкал и бросил в корзину слева от перекладины. В рубаху полетели стрелы. Эрик прыгнул справа.

Приземлился на чье-то покрытое оспинами лицо, чуть не вывалился из корзины, одной рукой оттолкнулся от бортика, второй, со всей силы врезал в ближайшую челюсть.

Если бы зеленые были чуть организованнее и находились бы в чуть меньшем замешательстве, все кончилось бы для Эрика сразу. Но они бросились одновременно, мешая друг другу. От первого удара Эрик уклонился, пригнувшись и не меняя положения, ударил нападавшего в пах. А когда тот согнулся пополам, оттолкнул в сторону на противников сбоку.

Выбросил ногу вперед, встречая следующего, не дал ему упасть и схватив за голову, дважды приложил об бортик.

Его самого пнули. Попали в бедро, пнули еще раз. От этого удара он уклонился, подняв ногу и шагнув в сторону, схватил полуразвернувшегося противника сзади за шею, опрокинул на себя и перекинул за борт.

Корзина медленно поползла вверх и Эрик ругнулся. Увлекся боем и забыл, что нельзя никого выкидывать. Получил кулаком глаз и снова пинок в бедро. Попали во внутреннюю часть. Пинал кто-то из валявшихся внизу.

Следующий удар рукой он перехватил. И ведь метились снова в глаз! Перехватил, рванул противника на себя, ударил коленом в живот и сразу в голову. Пихнул вперед на последнего кто оставался на ногах и не давая им уйти с линии, протащив через всю корзину, прижал обоих к противоположному бортику. Бил в лицо. Бил сильно. Голова соперника дергалась и лупила затылком «напарника». Кровь залила зеленые туники. Обмякшие тела сползли на дно корзины.

Эрик вытер кровь со своего лица, перегнулся и прокричал:

— Можете выкидывать мешки и не торопится.

— Браво! — прокричал с трибун женский голос.

— Да пошла ты! — мгновенно отреагировал Эрик.

Публика оценила это высказывание больше, чем схватку, а может не успела вовремя зааплодировать и теперь рукоплескала вовсю.

Эрик, когда команда красных, выбросила большую часть балласта, тем же путем вернулся обратно к себе в корзину. Страшила обнимал его, седой охотник молчал, только устало смотрел неподвижным взглядом. Курти сидевший рядом, подошел после Страшилы и потухшим голосом тихо сказал:

— Спасибо, Шепелявый. Ты снова меня спас. А я тебя подвел. И сильно.

— Да не парься ты, — Эрик усмехаясь, хлопнул его по плечу, — все нормально. И уж теперь точно, скоро кончится. — Он наклонился к его уху и весело добавил, — до вечера всего ничего осталось. Скоро уйдем.

— Нет, не уйдем, — тем же потухшим голосом ответил Курти, — я ключ потерял. Утопил.

— Стоп! Какой ключ?!! Тот самый?!!

— Ни о каком другом, я бы тебе и говорить не стал. Мне с ключами не везет.

Эрик сжал зубы и с трудом выговорил:

— Зачем с собой взял?!

— Я же не знал, что нас потащат. Держал при себе. Ключ и еще вот это. — Курти полез за пазуху, чтобы показать кругляш, но к корзине придвинулась площадка и «артистов» попросили на выход.

Не удается им роль победителей. Арену в очередной раз покидали усталые и злые. И в очередной раз Эрика встретили в зале крейклинги.

— Слышь, ты. Шепелявый. Или как там тебя? Протяни руки.

Эрика заковали в цепи.

— Следуй за нами.

Глава 20

Бассейн убирать не стали. Для этого пришлось бы разобрать всю конструкцию, а ось качелей, служила и осью требушета. Сливать воду не было времени, да она и не мешала. Набросали высокие настилы с перилами и рабочие, одетые во все те же бирюзовые ливреи, опасливо косясь на плавающих внизу кайкапов, бодро стуча деревянными башмаками по деревянным настилам, собирали гигантскую деревянную машину. Публику еще раз попросили не расходится, хотя она и не собиралась. С интересом глядя на суету внизу, люди живо обсуждали последний конкурс. Кто-то из крейклингов обмолвился, что в камере здоровяка зовут Шепелявым и это имя с интересом гуляло по рядам, хотя большинство продолжало называть фаворита Арены Злобным.

Спустя несколько минут вниманием публики полностью завладело строительство сооружения, обещавшего стать грандиозным. Сооружать помогали шестерни на столбах, исполнявшие роль строительных кранов. Благодаря им, работа и велась скоро и организовано.

Хэнк, помогавший с транспортировкой, теперь остался не у дел и за сборкой наблюдал со здоровым зрительским интересом. Стоял рядом с Йоханом на балкончике, откуда Арман обычно руководил игрой и очень хотел быть полезным. Йохан время от времени покрикивал на рабочих, но больше для порядка. Те были натасканы, свое дело знали, и конструкция росла без происшествий. Единственный момент, когда Йохан хотел спуститься, был связан с подключением парового котла, установленного за бассейном, но труженики разобрались с трубками и перекинули их через бассейн к маховику. Сделали ловко и даже капитан-командор Бонавентура перестал громогласно обзывать их слизняками-халтурщиками и криворукими креветками.

— Все-таки то, что Баэмунд островное государство, отражается на всей его жизни, — прокомментировал Йохан его выкрики, — тем более на фольклоре.

Со звенящим грохотом в воду полетела цепь, которую один из рабочих пытался перекинуть через помост. Бонавентура возобновил ругательства и пообещал, что рабочий сейчас, на радость кайкапам, полезет за цепью в бассейн и ушел раздраженный.

— Но в одном он прав. Криворукие они, — с досадой проговорил Йохан, — Хорошо, что такая же цепь есть здесь, в подвале. Но придется идти с ними, они не знают где это. Они не только криворукие, но и безмозглые.

— Давайте я, — вызвался Хэнк, — вы утром показывали мастерскую.

— Я был бы вам очень благодарен, — Йохан отвесил учтивый поклон, — я вынужден остаться. Без меня они еще что-нибудь утопят.

Подземелье Цирка место странное. Здание относительное новое, и двадцати лет нет, но подвалы выглядят старыми и заброшенными. Хэнк спускался по лестнице с факелом в руках, наступая на отвалившиеся куски штукатурки и ведя ладонью по обнажившимся кирпичным выбоинам стены. Двое рабочих шли за ним, оглашая подвал гулом, который Хэнк не мог услышать. Дойдя до нужной двери, передал факел одному из рабочих. Открывая дверь, стал давать указания, где должна лежать цепь, но рабочие, бесхитростно улыбаясь, вежливо сказали, что прекрасно знают куда идти, так как не раз здесь бывали и дальше они сами. Лишь, когда они скрывались в глубине полутьмы заполненного брусками, досками, рычагами и колесами зала, до Хэнка дошло, что Йохан отправил его с ними не в качестве проводника, а в качестве надзирателя.

Он скучал около двери и внутрь не пошел по двум причинам. Во-первых, рабочий сказал, что знает куда идти и Хэнку казалось, что если он пойдет за ними, то будет считаться, что он, как бы сунется, куда не звали. Во-вторых, утром его смутила обстановка. Цепи там, правда, были. Но везде. Свисали со стен, с потолка и вместе с торчащими со всех сторон острыми инструментами бросали жуткие тени при неровном факельном освещении. Запах смазки и горелого масла удручал еще больше. Вот Хэнк и стоял, разглядывая сучковатую ясеневую дверь, размышляя, как Йохан, пусть и нечасто, умудряется здесь работать? Вокруг стояла абсолютная тишина, но она стояла для него почти всегда, поэтому он никак не мог расслышать, как кто-то хриплым шепотом зовет его из темноты.

Плохо. Все плохо. Чувство тяжелейшего разочарования овладело Эриком и наверняка отразилось на лице, так, что один из крейклингов спросил его:

— Шепелявый! Ты чего мрачный такой?! Ты вроде радоваться должен победе.

— Я третий раз за неделю ей радуюсь. Устал уже радоваться. Куда идем-то?

— Его Светлость с тобой поговорить хочет.

— Кто?!

— Князь Тарант Пятый хочет с тобой потолковать.

— А остальные четверо? Не захотели?

— Что?

— Ладно, неважно. Главное, что не Шестой. Мне с Шестыми на разговоры не везет.

— Ты борзый.

— Да. Я борзый.

Эрика одели в ржавую рубаху. Поднялись наверх. Голые стены сменились гобеленами и фресками. Между двумя такими разместилась широкая дверь с вырезанной ветвью оливы над выглядывающей из волн башней. Под рисунком изогнутая дверная ручка. Процессия с Эриком посредине остановилась возле двери.

Перед ней стояли еще два стражника.

— С князем вести себя прилично, не хамить, — этот усатый у них главный. Новый камзол, новый берет с новым пером. Остальные в морионах.

— Если ты с меня цепи снимешь, я его обниму и расцелую.

— То, что князь выразил интерес к тебе, не значит, что ты перестал быть рабом! Помни кто он и кто ты! Не наглей! Это князь! — разговаривал хрипло, чеканя слова.

— И кто из нас раб? Я только потому, что в цепях, или ты? Лакейская душонка, даже титул раболепно произносишь.

— Ты и мне не ровня.

— Вот это точно, — кивнул Эрик, — я тебе не ровня, парень.

Хриплый поднял руку, чтобы ударить. Эрик осклабился.

Крейклинг опустил руку, понимая, что нельзя лупцевать заключенного перед тем, как впустить к князю.

— Пока я тебя не ударю, — стараясь быть спокойным, произнес он, — но ведь ты скоро оттуда выйдешь, и мы с тобой пойдем обратно.

Рывком открыл дверь, втолкнул Эрика и вошел за ним.

Роскошь убранства ложи разительно отличалась от серости коридора и камеры. Стулья с бархатной обивкой, софа с шелковой. Накрытый парчовой скатертью стол, где стояли множество блюд, определить большинство которых Эрик не мог. Графины, бокалы.

Во главе стола упитанный шатен средних лет с кубком вина в руках, рядом вечно бледный Фабрис. Напротив два мужика за сорок, одетых по северной моде. По виду купцы. На софе девица с длинными золотистыми волосами. Она единственная кто смотрела на Эрика с искренним интересом.

— Вот тебе, твой интересный мужчина, — ткнул в Эрика пальцем шатен, — любуйся. Грязный, лохматый, с расцарапанной физиономией.

— Не внешность делает мужчину мужчиной, а поступки, — отозвалась девица, — ты видел, что он вытворял на Арене? Вот это воля к жизни! Вот это целеустремленность! А шрамы — это мелочь. Они заживут. И думаю если его отмыть, причесать, нормально одеть, то он вполне себе ничего будет.

— Мне широкополые шляпы идут, — подал голос Эрик — вина можно? Раз уж позвали.

На мгновенье воцарилась тишина, будто заговорил один из предметов мебели. Фабрис поморщился, достал платок и приложил к носу:

— Теперь видите? Я ведь говорил. Этот тип принадлежит к той породе людей, исправить которых нельзя. Даже порка не поможет.

— Ничего, — кивнула девица, по-прежнему с интересом разглядывающая Эрика, — как раз такие и побеждают. И на Арене, и в жизни.

— Тебя как зовут? — обратился к Эрику шатен.

— Кто как, кто Шепелявым, кто Злобным.

— А человеческое имя у тебя есть?

— Есть. Так, как насчет вина? Нальете? И я бы присел.

— И правда, дерзок, — покачал головой шатен, — но ладно. Раз уж позвали, почему бы тебе не выпить с нами. Садись.

Эрик, сел на указанное место. Вроде и за столом, но вдали от всех. Крейклинг неотступно следовал за ним и переместился за спину.

— Мы поспорили о том, кто ты? Валери уверена, что ты пират. За это говорят твоя наглость, умение драться. А я вот не уверен.

— И кто же я, по-вашему? И, кстати, для начала — кто вы?

Девчонка откинула назад голову и захохотала. Шатен поставил кубок на стол и вздохнул.

— В этот раз тебя и в наглости толком не обвинишь. Ты у нас в Баэмунде недавно. Я Тарант Пятый, князь. Это наши гости из Эсселдейка. Херр Лоренс и херр Бартаэль. Она — показал на смеющуюся златовласку — Валери. Фабриса, думаю, ты знаешь.

— Да, он приказал меня выпороть.

— Не удивлен. Так вот теперь, когда мы знакомы, хотя твоего имени мы так и не знаем, может, скажешь кто ты? Я не считаю, что ты пират. И знаешь почему?

— И почему?

Тарант откинулся назад и достал из подушек дудочку. Ту самую, что Эрик отобрал у шамана на Летнем острове.

— Ни один уважающий себя пират не будет таскать с собой такое. Ты же прятал ее в сапоге, как нам любезно сообщил капитан-командор. Ее не нашли даже в Ольченте на рынке рабов, откуда тебя и привезли. Только у нас, когда к первому конкурсу готовили.

Эрик впился в взглядом в свирель. Старался отвечать равнодушно:

— Да в Ольченте толком и не обыскивали. И что? Вы меня за трубадура приняли? Раз дудку нашли?

— Нет, ты и не трубадур, — сказал Тарант. — Те романтичные рохли с бараньими глазами, а их наглость если и проявляется, то только на словах. Драться они не способны. Поэтому я думаю, что ты моряк, конечно. Возможно капитан. Но не пират. И не только из-за дудки. Я видел много пиратов. Люди разные, но ни один не похож на тебя. Слишком прямолинейные. А у тебя на лбу загадка написана. Имя вот сказать не хочешь. Нет, ты не пират. Но вот кто? Не знаю. Думаю, ты наемный капитан, но каперством не брезгающий. И играющий на свирели.

— Я не люблю и не умею играть на свирели. Иначе бы не попал ни сюда, ни на рынок в Ольченте.

— Вот еще одна загадка. Ты о чем? И как умение играть на свирели помогло бы тебе избежать двух этих прекрасных мест?

— Это необычная свирель. И капризная. Но, чтобы всецело проникнуться ее звучанием на ней надо уметь играть, иначе никакого толку. Поверьте, я пытался.

— Заметьте, как он разговаривает, — подала голос Валери, — продолжает интересничать, пробуждая интерес, но ничего конкретного не сказал. Тарант, с чего ты решил, что пираты прямолинейны? В первую очередь, они деловые люди, их воинские качества на втором месте. И как все дельцы, они хитры и уклончивы. А этот даже свое имя не назвал. Не видит выгоды.

— А вы, что думаете, — обратился Тарант к гостям.

— Ничего, — пожал плечами Лоренс. — На мой взгляд, вы уделяете слишком много внимания девичьим капризам, простите, фрисса, — он учтиво поклонился Валери, — пират он или нет мне совершенно неинтересно.

Фабрис одобрительно хмыкнул.

— Ох, кто бы рассуждал про потакания девичьим капризам, — хмыкнула Валери.

— Простите? — удивленно переспросил Лоренс.

— Ладно, неважно, — не стал развивать опасную тему Бартаэль, — я так понимаю, там сейчас сооружают тот самый требушет, ради которого мы и собрались?

— Да, это он и вижу, что он почти готов, но у нас есть еще немного времени и я хочу выиграть спор, — Тарант хлебнул вина, — так ответь — пират ты или наемник? И как тебя зовут?

— Жаль, что я не умею играть на этой штуке, — Эрик кивнул на дудочку в его руке, — сейчас мне бы это пригодилось.

— При чем здесь эта дудка? — Тарант раздраженно отбросил палочку, — тебе задали вопрос. Отвечай.

Крейклинг за спиной Эрика толкнул его в спину. Эрик отпил вина. Толчок повторился, но более сильный.

— Отвечай!

В коридоре послышался топот. Потом возня и возбужденные голоса возле входа. Дверь без стука отворилась и в Ложу влетел запыхавшийся крейклинг.

— Херр командор!

— Ты рехнулся?! Прекратить немедленно! Что ты себе позволяешь?!! — возмутился капитан.

Стражник замер, вытянулся во фронт и запыхавшимся голосом выпалил:

— Разрешите доложить, херр командор!

— Чтобы ни было, ты не можешь сюда так врываться!

— Это важно!

— Говори.

— Херр Арман Пикард нашелся!

— Это могло бы и подождать. Где он?

— Здесь в Цирке. Его нашел новый писарь — Хэнк. Он изранен и еле дышит.

— Хэнк еле дышит?! А ним-то, что случилось?

— Да не Хэнк. Арман. Он изранен. Порубал кто-то! Прямо здесь в Цирке! Где-то в подвале.

— Здесь?!! Как это возможно?! — изумленно спросил Тарант.

— Сами ничего не понимаем.

— Напасть на него никто из посторонних не мог, — спокойно заговорил капитан-командор. Некому. Ни в городе, ни тем более в Цирке. Он ведь не один пропал, верно? С ним еще пятеро наших было. Их нашли?

— Нет. Пока только Арман.

— Нехорошие у меня предчувствия. Он с кем-нибудь из пропавших случаем не повздорил недавно?

— Не слышал о таком, — замотал головой стражник.

Тарант тоже качал головой:

— Дела-а-а. Я, грешным делом, подумал, что Арман на ревнивого мужа нарвался. Но, что в подвале Цирка, это, конечно, неожиданно.

Эрик сидел, опустив голову и не шевелился.

— Ладно, разбирайтесь, я уйти не могу. На мне требушет. А сам он, что-нибудь говорит? Наш Арман?

— Несколько раз прохрипел одно имя.

— Имя? Какое имя?

— Эрик. Больше ничего не говорит. Говорит плохо, ему клинком в челюсть попали. Но различить можно. Хрипло так, — Эрик, Эрик, Эрик.

— Что за Эрик?

— Не знаю, Ваша Светлость.

— Кто-нибудь знает какого-нибудь Эрика? — Тарант обернулся к Фабрису, к Валери.

— Нет, не слышал, — пожал плечами Фабрис.

— Арман мечтал сразиться с Эриком Бешеным, известным пиратом. Но вряд ли он встретил его в наших подвалах, — пошутила Валери.

Все рассмеялись.

— Значит бредит. Привиделось что-то. Как он сейчас?

— Гораздо лучше. Доктор перевязал, влил в него что-то, сказал, опасность миновала. Сейчас опять без сознания. Поспит немного и расскажет, что случилось.

— Бонавентура, вы можете идти. Узнайте, что же там случилось и вызовите моего лекаря. Он все-таки не такой коновал, как ваш казарменный.

Эрик затылком почувствовал, как на него смотрит капитан-командор.

— Не хотел бы я этого типа оставлять с вами. Джори!

Это он крейклингу, который ворвался к ним.

— Да, херр капитан!

— Глаз не спускать! — Эрика ткнули в затылок.

— Слушаюсь!

Капитан-командор вышел и тут же вернулся с еще одним стражником, который стоял в коридоре.

— Встань с другой стороны. И тоже с него глаз не своди. Нилса я за доктором отправил.

— И мне пора, — Фабрис встал, — требушет это зрелище и оно требует ведущего.

Дверь захлопнулась.

Эрик внимательно посмотрел на князя и заморских гостей. Оружия при них нет. Значит только стражники.

Джори юнец, хотя крепкий. Второй постарше, опытней, но не принимает Эрика всерьез. Выполняет рутинное поручение. У обоих традиционные для местных протазаны и фламберги. В ложе с таким оружием не развернешься.

— Вернемся к тебе, — к нему обратился Тарант. — Спор есть спор, назови свое имя. И пират ты или нет? И побыстрее, будь добр. Нам заканчивать надо. Требушет, я вижу готов. Как тебя зовут? Ну?!

— А что это? — спросил Эрик, кивнув на стол.

— Где? Вот это? Это вилка, — князь поднял столовый прибор и повертел в руке.

— И что с ней делают?

— Эта глупость, для тех, кто не моет перед едой руки. Но глупость модная, поэтому неизбежная. Я ответил на все твои вопросы, ты не ответил ни на один из моих. Поверь, я не добрый. И до разговора с тобой снизошел.

— Вы все здесь повторяете это, — кивнул Эрик, — хорошо. Но ведь я могу соврать. И по поводу пирата, и по поводу своего имени.

— А смысл? Ты же не на допросе. И, по сути, смертник. От того, кто ты, ничего не изменится.

— Как знать.

— Да скажи уже.

— Хорошо. Отвечаю на первый вопрос. Да. Я пират.

Тарант повернулся к Валери:

— А ты глазастая. Не думаю, что он врет, — князь повернулся и спросил:

— Раз уж начали, то теперь скажи, как тебя зовут. И можешь отправляться обратно в камеру.

— Учитывая последние события, мне нет смысла врать.

— События? — князь поднял брови.

Эрик подался вперед, и князь невольно повторил это движение, наклонившись. Его собеседник тихо, но отчетливо произнес:

— Меня. Зовут. Эрик.

Мгновение князь соображал, затем морщины на лбу разошлись, он вскинул голову, открыл рот…

Эрик выхватил вилку из его рук, вскочил, повернувшись, воткнул ее зубцами в шею стражнику слева, молниеносно повернулся, воткнул ручкой в шею стражнику справа.

Снаружи приветственно кричала толпа. На трибуне появился Фабрис. Он торжественно поднял руки, и толпа зааплодировала. В этом шуме визг Валери был совершенно не слышен. Эрик, оттолкнув падающее на него тело с вилкой в шее и повернувшись, уже к ней, сказал:

— Если ты сейчас не заткнешься, я тебя убью.

Валери замолчала, не сводя с него глаз. Эрик выхватил меч у одного из мертвецов и выскочил в коридор. Там никого не было. Последнего крейклинга капитан отправил за доктором. Эрик вернулся, толкнул начавшего вставать князя на место и обыскал трупы. Нашел ключи от кандалов, освободился и сел на прежнее место. Налил себе вина и с интересом уставился на Валери. Князь проследил за этим взглядом и вскинулся:

— Что себе позволяешь, наглец?

Эрик перевел взгляд на него и ответил:

— Не то, что ты подумал. Пытался понять — кто она тебе? Но вряд ли дочь, раз одета как шлюха. Может жена? Вы в высших кругах любите прихвастнуть молоденькими и выставлять их напоказ, в полном смысле этого слова. Но не дочь, точно. С дочерями так не разговаривают и такие идиотские споры не затевают. Но жаль, за детей всегда трясешься больше, чем за жену. Но если жена или любовница, тоже хорошо.

— Почему? — растеряно спросил переставший что-то соображать Тарант.

— Мы здесь с тобой практически одни. Еще два тюфяка, но они, как и девчонка, вижу, потеряны. А тебе напомню твои слова, что я, по сути, смертник, и терять мне действительно нечего.

Эрик приставил ему к горлу меч и хлебнув вина, пояснил:

— Это так, для понимания, чтоб не дергался — первой я резать начну ее — он кивнул головой в сторону Валери. — А ты посмотришь.

— Ты не можешь к ней прикоснуться!!

— Почему это?!! — искренне озадачился Эрик.

— Она благородная дама, ты не посмеешь!!!

Эрик, удивленно взглянул на князя, не отводя меч от его горла, затем поставил кубок, повернулся к ошалевшей от разговора Валери и бесцеремонно схватил ее за грудь, затем за вторую и провел рукой по бедру. Валери сидела, прижавшись к стене и беспомощно барахталась, но отодвинутся не могла.

— Да нет, ничего сложного. А ты еще более потерянный, чем твои гости. Я только, что убил двух стражников, а ты ждешь от меня уважения к твоей шлюшке.

— Э-э-э…

— Заткнись. Говорю только я. Скоро вернется тот полосатик, которого ваш капитан отправил за доктором. Позовешь его сюда.

— Но…

— Дослушай! Позовешь его сюда, скажешь, чтобы он привел еще одного пленника. Пацана. Зовут Курти. И скажешь так, чтобы этот полосатик ни о чем не догадался. Ясно?

— Но он увидит все вот это, — Тарант показал на трупы под ногами.

— Надо, чтобы не увидел. Сейчас ты и два твоих, потерявших дар речи, гостя спрячете трупы под столом и под софой. Потом отмоете кровь…

— Я?!! Заниматься уборкой?!!

— Да. Ты будешь заниматься уборкой. Там, где кровь впиталась в ковер, набросаете подушек. Важно, чтобы стражник ничего не понял. Потому что тогда я убью и его, и всех вас.

— Я не буду…

— Будешь. С меня уборки хватит за последние несколько дней.

— А если он спросит, где два его товарища?

— Хреновая у вас дисциплина, если простой боец такие вопросы князю задает. Не задаст. Тебе главное отдать ему приказ так, чтобы он ничего не заподозрил. Пойми, если отсюда не выйду живым я, то не выйдешь и ты. А теперь тряпки в руки и за работу.

— Вы тот самый Эрик Бешеный? — впервые подал голос Лоренс.

— Просто Эрик. Еще раз назовешь меня Бешеным пеняй на себя. Но да. Тот самый. За работу. Хватай тряпки.

— Здесь нет никаких тряпок, — осторожно сказал Бартаэль.

— Полно. Покрывала, плащи. Занавески не трогайте, они удобно скрывают нас от публики.

— Я не буду… — решительно начал Тарант. Договорить не успел, так как получил оплеуху и схватился за щеку, с ужасом глядя на пирата. Князя, никто, никогда не бил.

— Снимите верхнюю одежду. Оденете потом.

— Зачем?!

— Чтоб не заляпать тупицы! Ее вы оденете после уборки, сверху, чтобы прикрыть кровь, которой измажетесь. Что еще вам объяснить?!! — Эрик занес руку.

За балконом Фабрис расхваливал требушет и его создателя, внутри ложи почтенные господа занимались ее чисткой. Публика аплодировала.

Труп под софу не поместился. Невысокий и узкий диванчик на роль тайника не подходил. Тело сложили пополам, частично запихнули в щель между полом и сиденьем, частично прикрыла юбка Валери, которой придали нужную позу. Фаворитка выполняла все указания бессознательно и была близка к обмороку. Когда труп заталкивали, он ударил ногами по стене. Потайная дверь, куда обычно сбегала Валери от княгини, приоткрылась.

— Что это?! — насторожился Эрик.

Ему смущенно объяснили.

— Куда ведет дверь?

— Ко мне в покои, — Валери выглядела и испуганно, и сконфуженно одновременно, — это на другой стороне Цирка.

— От твоих «покоев» до выхода из этого балагана далеко?

— Нет. Только по лестнице спуститься. Чтобы в случае прихода его жены, я могла быстрее уйти. Да и вообще не попадаться ей на глаза в коридоре. — Эту фразу Валери произнесла с легким упреком в сторону Таранта.

— А ведет, значит сюда. Вы что, прямо здесь? … ладно, мое какое дело. Закройте.

Труп второго стражника спрятали под стол и спустили скатерть пониже. Два протазана и фламберг, спрятали за занавеской.

Эрик сел на прежнее место, спиной к двери, держа двуручный меч перед собой. Так, чтобы его нельзя было увидеть со входа.

— Вы все равно нас убьете? — спросил Лоренс.

— Ты мне не нужен.

— Вы не захотите отомстить за все это? — он кивнул в сторону Арены.

— Если ты сейчас взглянешь на лицо своего друга, Бартаэля, то прочитаешь, как он выразительно взывает к тебе: «Не наводи его на эту мысль»!

Бартаэль поспешно отвернулся.

— Нет, я не собираюсь вас убивать, если вы меня не вынудите.

— Вы убили столько людей просто так, а нас отпустите?

— Лоренс, прошу тебя, замолчи! — не выдержал Бартаеэль.

— Просто так? Убил просто так? За кого ты меня держишь?! Я никогда никого не убивал без необходимости.

— Но всего полчаса назад…

— Полчаса назад я убивал, чтобы выжить самому! Сейчас мне жалко этих людей. Ни за что умерли. Уродам на потеху. А в живых их оставить не мог. Тогда бы нас кончили. Что ты знаешь о жизни и смерти, сытый моралист?!

Лоренс замолчал, опустив голову.

— Теперь, ребята все золото, что у вас есть — на стол, — приказал Эрик.

— Вы нас грабите?!

— Тебя это удивляет? Я пират. И не благородный, а самый, что ни на есть сволочной и грубый. И мне еще выбираться отсюда.

Испуганно переглядываясь, гости потянулись к кошелькам.

— И к слову о деньгах. Что за разговоры я слышал, про награду в сто тысяч за меня?

— Луиш де Бракалэейда назначил.

— Кто это?

— Отец Артура де Бракалэейды.

— Яснее не стало.

— Гранд Маркиз Сагульского королевства. Он считает, что ты убил его сына.

— Конкурс загадок какой-то. Кто эти люди?

— Он, вместе с гвардейцами, охотился на вас около Нифльхейма. Ходили разговоры, что вас там и убили. — В голосе князя слышалось сожаление, что это не так.

— А этот. Понятия не имел, как его зовут. Зеленый совсем был. Не туда полез и не с теми людьми. Ладно, слушайте внимательно. Это фламберг, — сказал Эрик, показывая на меч. — Его волнистое лезвие оставляет страшные раны. Их трудно залечить, и они крайне болезненные. Помните об этом, когда будете разговаривать со стражником. Слышишь меня, князь? Как там тебя? Тарант?

— Да.

— Напоминаю. Скажешь, чтобы привел пацана по имени Курти. Который вместе со мной в команде был. Ясно? Повтори.

— Мальчишка Курти. Из твоей команды.

— Правильно. Всё, зови. Я слышу, он идет.

Все прошло спокойно. Крейклинг заглянул на зов, на отсутствие товарищей не обратил внимания и получив приказ бодро утопал выполнять задание.

— А ты боялся, — улыбнулся Эрик князю. Тот опустил глаза. Улыбка пирата была страшной.

* * *

Оливия уже собиралась уходить и спускалась по лестнице, когда ее окликнули. Стражник на самой верхней ступеньке махал ей рукой. Она подумывала не проигнорировать ли его, но у него был такой торжественно трагический вид, что она решила вернуться. Тогда и узнала про Армана.

До его комнаты не дошла, выяснилось, что его положили в кабинете князя, куда уже вызвали княжеского же лекаря. Широкие окна кабинета выходили на Арену. Огромная кровать из резного эбенового дерева стояла под ними и смотрелась бы более уместно в роскошной спальне, чем в кабинете, но, с другой стороны, князь здесь не столько работал, сколько пил и отлеживался. Оливия подошла и охнула. На кровати лежал Арман. Совершенно белый, с забинтованной рукой и чужим незнакомым лицом. Свежий вздувшийся шрам шел через половину лица. Губы будто взорвались, нижняя держалась на тонкой нитке кожи и свисала до самой шеи, обнажив осколки зубов.

— В подвале нашли. Полз по коридору. Дополз до нового писаря и схватил за ногу. Тот бедолага так перепугался, что до потолка подпрыгнул. Наверное, он его звал перед этим, но писарь глухой и не слышал шепота, — капитан-командор сидел у изголовья.

— Что случилось?!

— Никто не знает. Отправил несколько человек проверять подвалы, но там такой лабиринт, что найдут что-нибудь или нет, неизвестно. Когда игра закончится, прочесывать отправлю всех.

— Он выживет?

— Доктор говорит, что да. Заштопал, перевязал, влил в него что-то, потом князь велел прислать своего лекаря, казарменный пожал плечами и ушел. Сейчас должен прийти другой.

— Подвал. Раны от оружия. У вас есть какие-то мысли, что могло произойти?

— Голову себе сломал. Ничего предположить не могу. Он же не один исчез. С ним еще пяток ребят был. Может найдем кого, спросим.

Арман застонал открыл глаза. Оливия подошла, погладила по щеке. Осторожно, чтобы не задеть шрам. Арман моргнул, увидел Оливию, попытался улыбнуться, но болезненно сморщился. Заметил в ее глазах жалость и что-то промычал.

— Что? Я не пойму.

Тот снова промычал.

— Милый, я не пойму, все равно. Тебе не надо ничего говорить. Береги силы, лежи.

Арман задергался и повторил.

— Просит зеркало, — пояснил Бонавентура.

— Не надо тебе зеркало милый. Лежи, отдыхай.

— Арман, ты можешь сказать, что случилось? Кто тебя так? Где остальные ребята? — Бонавентура подошел ближе.

Арман замычал громче, с ненавистью. Изо рта пошла слюна. Поднял голову и исступленно прорычал:

— Эгхик!

«Р» он выговаривал плохо, сильно картавя.

— Какой Эрик?!

— Он шдесшь!!

— Нет здесь никакого Эрика. Только я и Оливия. О чем ты?

Арман приподнялся сильнее, попытался еще что-то сказать, но изо рта пошла кровь и он снова упал головой на подушку.

— Вот черт, — ругнулся Бонавентура, вышел в коридор и закричал:

— Да где этот лекарь?!

* * *

— Что у вас там происходит? — Эрик ткнул пальцем на Арену.

— Демонстрация возможности единственного и невероятного осадного орудия, — объяснил Тарант.

— Публике демонстрируете?

— И публике и покупателям, — князь показал на Лоренса с Бартаелем.

На Арене зашипел паровой котел. Шнек пришел в движение, подавая ядро к праще.

— Хитро, — одобрил Эрик и снова повернулся к Таранту, — когда приведут пацана, дашь стражнику приказ, чтобы всех остальных полосатиков увел из коридора. Туда, на Арену. И тех, что у входа. Скажешь, что для обеспечения безопасности.

— Безопасности чего?

— Он такого вопроса не задаст. Просто прикажи уверенно.

— Зачем?

— Я тебя еще не отучил идиотские вопросы задавать?

Тартан опустил глаза.

— Потом мы все вместе пойдем в ее «покои», — Эрик кивнул на Валери. — А уж оттуда, мы с пацаном сами.

— Вы все-таки нас убьете?!! — испуганно спросил Лоренс.

— Тебя да! Если еще раз рот откроешь. Успокойся, шучу, — добавил Эрик, увидев расширившиеся глаза Лоренса. — Свяжу, и больше вы нас не увидите.

— А зачем вам этот мальчишка?

— Он мой друг.

Снаружи к шипению прибавился скрип и восхищенный крик толпы. Эрик обернулся на шум и тоже не сдержал изумленного возгласа:

— Ого! Вот это мощь! Куда полетел снаряд?

— В море. Это демонстрация, — ответил Тарант.

— А если в корабль какой попадете?

— Там нет торговых путей. Там вообще ничего нет. Несколько рыбацких островков к северу, но их лодки там не ходят.

— А почему так долго заряжается? — спросил вдруг Бартаэль, — тот, что вы нам показывали позавчера, стрелял на сумасшедшей скорости.

Купец в любых обстоятельствах купец.

— Те снаряды весили двести фунтов. Заряжающие их вручную в петлю клали. Эти же весят почти пятьсот фунтов каждый. Поднять их может только механизм. Подает на шнек. Тот подводит ядра к праще. Даже заряжающие не нужны.

В дверь постучали. Эрик бросил выразительный взгляд на князя.

— Войдите, — крикнул тот.

Привели Курти.

— Оставь его, дальше мы сами. Нилс, правильно?

— Так точно, Ваша Светлость!

— Передай приказ. Всех крейклингов с этажа и у выхода переведи на Арену, — князь закашлялся и выдавил, — в целях безопасности.

— Слушаюсь, — ответил стражник и закрыл дверь за Курти.

Курти удивленно смотрел на обитателей Ложи и на спину Эрика.

Последний обернулся и подмигнул:

— Ты помнится, один ключ потерял? А я вот другой нашел, — и показал ключ от кандалов.

Все время пока тот возился с оковами, паренек смотрел непонимающе. Переводил глаза с него на князя и его гостей. Блуждающий взгляд остановился на мече, который Эрик не выпускал из рук. И лишь тогда прояснился.

— Я же говорил, сегодня уйдем, — похлопал Эрик паренька по плечу.

— А куда дальше? — спросил осторожно Курти, потирая кисти рук.

— Да? — спросила вдруг Валери, с вызовом в голосе, — куда дальше? Это остров.

— Теперь они знают и по-тихому, как собирались, не получится, — закончил мысль Курти. Он боялся радоваться раньше времени.

— Ничего, я думаю, у нас будет время, — обнадежил его Эрик. Про себя он думал рвануть к пристаням и сесть на один из кораблей, благо деньги теперь были. Баэмунд крупнейший порт Аскадосского моря, и принимал около полусотни кораблей ежедневно. Дневной зной спал, вечера светлые, самое время для отплытия. По прикидкам Эрика, у них с пацаном в запасе не меньше часа. Пока закончится демонстрация, пока князя хватятся, пока догадаются искать в спальне любовницы и пока решатся туда сунуться. Всех тонкостей отношений князя с подданными Эрик знать не мог, но вдумавшись, общие выводы делать можно. Так, что час, — это самое меньшее. Дальше — даже если за ними кинутся, обыскивать все выходящие в море суда они не будут. Слишком их много. Эрик, как и все пираты, в торговле разбирался и понимал, что такой шаг не лучшим образом отразится на деловой репутации города. Хотя кто этого князя знает? Вдруг так на оплеуху обиделся, что на все остальные обстоятельства плюнет.

— Ты все равно ответишь за все сделанное! — Валери отходила от первого испуга и начала показывать зубки.

Вот эта точно обиделась.

— Пошли сладкая, покажешь свою комнату. Часто, наверное, от князя это слышишь?

«Сладкая» сверкнула глазами.

* * *

Капитан-командор снова выглянул в коридор. Лекаря не увидел, зато увидел странную суету. Забросив на плечо протазаны крейклинги, ленивой походкой тянулись к выходу на Арену.

— Какого черта вы делаете?! — поинтересовался их непосредственный начальник. — Кто разрешил оставить пост?!

— Его Светлость приказал, — пожал плечами Нильс.

— Зачем?

— Не знаю. Сказал ради обеспечения безопасности.

— Безопасности чего?!

— Ну… — на лице Нильса отразилась работа мысли, — Не знаю, — почти сразу сдался он, — князь приказал.

— А где остальные? Те, что вход в Ложу охраняют?

— А остальных не было.

— То есть, как не было? Они внутри находились. Охраняли заключенного.

— Хм-м… я не заметил.

Бонавентура вздохнул и махнул рукой. Князь, разумеется, мог отдавать подобные приказы, но капитан его стражи обязан знать — для чего? Он поднялся наверх и постучал в дверь. Ему никто не ответил. Капитан постучал еще раз. Громче. Затем приложил ухо к двери и выждав немного вошел внутрь. Ложа был пуста.

Бонавентура удивленно осматривался, не понимая, что происходит. Куда все исчезли? Демонстрация в самом разгаре. Зародилось слабое чувство тревоги. В глаза бросилось неестественное оформление комнаты. Подушки валялись на полу, в углу набросаны какие-то тряпки. Капитан сделал шаг в ту сторону и почувствовал, как заскользили ботинки. Опустил голову и увидел, что вступил в кровавую лужу. Прыжком преодолел расстояние до угла, отбросил тряпки, увидел сложенное под ними оружие и торчащую из-под софы ногу, в таком же тупорылом ботинке с пряжкой, как и у него.

Лекарь пришел вместе с помощником. Извиняться за опоздание не стал. Пухлыми руками поставил на стол сумку, одышливо дыша, достал инструменты. Брюзгливо изучил пациента, осмотрел лицо, хмыкнул и пощупав руку разразился руганью в адрес казарменного коновала, не умеющего даже перевязать нормально. Резал бинты, приказал помощнику достать нюхательную соль и сунул ее под нос Арману.

— Я бы не стал приводить вас в сознание, — сказал он очнувшемуся, — при операции лучше, когда пациент в беспамятстве, но мне нужен ваш ответ. Лоб или плечо? Лоб лучше, но след останется.

Арман что-то спросил. Невнятно, но интонации лекарю хватило.

— У вас серьезная травма лица. По счастью, челюсть цела. Но вот нижняя губа почти оторвана. Я удалю остатки зубов, зашью верхнюю губу, но нижнюю придется восстанавливать полностью. Для этого мне надо будет взять кожу или с вашего плеча или лба. Еще раз говорю — со лба предпочтительнее.

Арман что-то промычал.

— С плеча так с плеча, — пожал лекарь своими, — но до этого мне придется почистить рану, да еще и остатками зубов заняться. Так, что готовьтесь к долгому вечеру. Беладонну дать? Или настойку опия? Но и то, и то такая дрянь, что можно потом не проснутся. Так что дать?

Арман промычал.

— Зеркало дать?! Пожалуйста, смотрите, — он вытащил из сумки овальное зеркало на ручке и протянул смотрителю цирка.

Тот долго не отрывался от отражения, потом отложил в сторону.

— Я советую опий. Он и безопаснее и настроение улучшит, — хмыкнул лекарь.

— Я опий не взял, — осторожно заметил помощник, — вы обычно белладонну используете.

Лекарь отвесил ему увесистый подзатыльник и коротко бросил:

— Бегом.

Помощник выскочил за дверь.

— Эхгик, — злобно прорычал вдруг Арман.

— Я вижу нюхательная соль помогла, и вы уже способны внятно излагать мысли. Относительно внятно, конечно, — кивнул лекарь, — я начну сразу, не дожидаясь, когда вернется, мой нерасторопный помощник. Время дорого, может начаться загноение. Терпите.

— Это был Эхгик! Он ждесшь!

— Так был или здесь? — спросил доктор, копаясь в инструментах.

— Ждесшь! Эпелявый!!! Это он!

— Шепелявость, со временем пройдет. Хотя трудности с речью у вас все же будут. И да, больше вам красавцем не быть. — Говорю честно. Но сделаю, что смогу.

Арман откинул в сторону зеркало и схватил лекаря за грудки.

— Эхгик Пешетный!!! Он ждесшь! В Циеке! Это Эпелявый!!! Он Эхгик!!!

— Я, пожалуй, подожду опий, — вздохнул лекарь, кладя инструменты обратно.

— Подожди, — Оливия удивленно переспросила, — о ком ты говоришь? Шепелявый?! Наш Шепелявый, — это Эрик Бешеный?!

— Та!!!

— Так он тебя так?! Как это случилось? Где?

— В подвале! Он пешать пытасся! Ношью! — Арман обессилел и откинулся на подушку.

— А остальные? Ребята с тобой были.

— Он вшех убил!

— Вас же шестеро было!

— Шемеро, — с досадой сказал Арман.

— Простите, — вмешался лекарь, — Я правильно понял, что тот игрок, который только что выиграл конкурс «качели» — это знаменитый пират Эрик Бешеный?!

— Он опят выихлал?!!

— Невероятно! Я заметила, что он, конечно, человек незаурядный, но, что настолько, я и предположить не могла, — Оливия отвернулась и разговаривала будто сама с собой. — Какой у нас, оказывается, интересный пленник.

— Я думаю, надо поставить в известность князя и капитан-командора, — кивнул лекарь. — Сейчас вернется мой помощник, сразу и отправлю.

— Неметлегно! — проревел Арман.

— Подождите минуту, — успокоил его доктор, — куда он денется?

* * *

— Что ты за любовница такая? Я бы сказал, никудышная, — Эрик копался в одежде Валери, разбрасывая ее по комнате, — нормальная любовница обязательно будет часть одежды любовника у себя хранить. Вдруг что.

— Может с этих снимем? — Курти кивнул на Лоренса и Бартаэлля.

— Приметная слишком. Чисто северная — Эрик критично осмотрел шоссы и подбитые мехом накидки, — здесь никто так не одевается.

— Ну и что? Город портовый, публика самая разная.

— Верно. Я и не подумал. Так, ты, — он ткнул пальцем в Лоренса. — Раздевайся.

Лоренс послушно стягивал с себя одежду.

— А вот тебя во что одеть? — Эрик критически оглядывал Курти. — Хотя думаю, знаю. Эй, златовласая и дерзкая — это уже к Валери, — у тебя есть размеры поменьше? Может остались с тех пор когда ты еще так не растолстела?

Курти подошел к стеклу. Комната выходила окнами на город. Начинался белый вечер. Загорались первые огоньки в пряничных домиках, прячущих в облаках ступенчатые крыши. Там, за окном — свобода. Неожиданно для себя он прикоснулся к стеклу пальцами.

— Вот это тебе подойдет. Эй, Курти? Ты меня слышишь?

— Да.

— Бабы везде бабы, а эта здесь даже не живет. Просто комната для… ладно, маленький еще. Так у нее гардероб больше, чем у моей бывшей в доме. А уж у нее всё было.

— Подожди. Ты, что?! Хочешь, чтобы я вот это одел?

Курти с ужасом смотрел на желтое платье в руках пирата.

— А что? Думаешь, цвет тебе не подойдет? — пошутил Эрик.

— Это платье!!!

— Это сюрко, — возмутилась Валерия.

— Короче, надевай. Оно относительно маленькое, тебе подойдет.

— Это платье, — повторил Курти.

— Другой одежды нет. Или твоя арестантская роба, в которой тебя за милю видно или платье. Кто увидит, решит, что страшненькая девочка. На таких никто внимания не обращает, а нам это и надо.

— Но…

— Одевай!!! — рявкнул Эрик, — времени нет! Или я тебя здесь брошу.

Курти кривясь, переоделся. На лохматую голову повязал чепец.

Эрик удивительно привычными движениями связал всех четверых одеждой из гардероба Валери и засунул им в рот кляп. Чмокнул фаворитку князя в щеку и прочувственно сказал:

— Прости милая, не судьба. При других обстоятельствах, конечно… — он прищурил глаз, — но постарайся смириться, ты меня больше не увидишь. Время расставаться. Прошу не плачь.

Валери возмущенно замычала.

— Нет, нет, и не проси — покачал головой Эрик, прилаживая фламберг к поясу, — мне пора. И это тоже мое, — он захватил шаманскую дудочку.

Курти открыл дверь, высунул голову, осторожно осмотрелся и подал знак Эрику.

* * *

Бонавентура выскочил в коридор с мечом наголо и кинулся вниз. Пробежал пустой первый этаж и выбежал на Арену. Требушет послал в море очередной камень. Подавив первое желание закричать: «Тревога», капитан-командор схватил за плечо ближайшего крейклинга и яростно зашептал ему в ухо команды. Тот взглянул удивленно, кивнул и передал приказ соседу. Бонавентура махнул рукой, требуя от остальных, чтобы они направились к выходу. Внимания публики старался не привлекать. Не хватало еще паники.

Полосатая цепочка, только что втянувшаяся на Арену, потянулась обратно. Зрители смотрели с любопытством, но не более.

Лишь когда стражники вышли в коридор, Бонавентура отчеканил:

— Тревога! Князь похищен. Пропали также его гости и фрисса Боне. Игнас и Джори убиты. Подозреваемый — заключенный по кличке Шепелявый. Они где-то в здании. Никого не выпускать. Обыскать все помещения. Передать приказ остальным.

Крейклинги ошалело слушали и переглядывались между собой. Половина решили, что этот розыгрыш.

— Бегом!!! — закричал Бонавентура.

Только сейчас до них дошло. Стражники кинулись выполнять приказ.

* * *

Самым приметным во внешности беглецов были даже не расцарапанные физиономии, а грязные и лохматые волосы. Курти спасал чепец, Эрик надел высокую шляпу без полей и с перьями, которую носил Лоренс. Меч прикрыл плащом. С оружием в городе ходили многие, они и на трибунах так сидели, но фламберги Эрик видел только у стражи.

Беглецы направлялись к выходу, по узкому проходу, зажатому между лестницей наверх и стеной. Распахнутая дверь на задний двор стояла перед глазами. Они не дошли до нее десяти футов, когда перед каменной аркой появились крейклинги с серьезными лицами. Эрик схватился за меч, но стражники продолжали прибывать. В полутьме прохода беглецов не видели. Курти схватил за руку Эрика продолжавшего сжимать меч. Тот и сам видел, что противников слишком много. Они повернули назад.

— Другой выход ведет на Арену, — сказал Курти, — смешаемся с толпой, с ними и выйдем, — и тут же спросил, — почему ты меня не бросил? Ты ведь рисковал, пока ждал. Мог сам уйти.

— Планировали вместе, значит вместе. Я друзей не бросаю.

Выход на Арену никем не охранялся. В запале Бонавентура вывел всех крейклингов. Несколько силуэтов в полосатой форме виднелись на трибунах. Стражники стояли на лестницах «для порядка». Эти и о тревоге ничего не знали.

Зажглись прожектора. Ставший в их свете разноцветным требушет снова выстрелил. Публика привыкала к необычному зрелищу и аплодировала меньше.

Эрик и Курти двинулись по краю Арены к ближайшей лестнице.

— Дамы и господа, — загремел над Ареной голос Фабриса, — благодарю вас, что вы пришли сегодня к нам в Цирк! Благодарю, что оценили не только занимательный конкурс, но удивительное оружие херра Йохана. Поприветствуйте маэстро под последние выстрелы его изобретения!

Публика вновь воодушевленно зааплодировала. Фабрис ткнул рукой перед собой. С места на трибуне поднялся сухопарый старик, неловко махнул рукой, будто отгонял муху и сел обратно. Быть звездой ему не нравилось.

— Наш маэстро, как всегда, скромн…

Неожиданно Фабрис замолчал. Курти вскинулся посмотреть, что заставило грандиозного болтуна заткнуться.

Рядом с Фабрисом стоял крейклинг в берете и жестикулируя, что-то шептал тому на ухо. Лицо Фабриса вытягивалось от изумления. Публика, частью тянулась к выходу, но заинтересовалась возникшей паузой и в проходе возникло небольшое столпотворение.

— Эй, красотка, — Курти кто-то схватил за платье, — ты, я вижу, гуляешь. Не меня ищешь?

Подвыпивший хлыщ, немолодой и обрюзгший, глядя на Курти осоловелыми глазами, тянул его за платье к себе.

— Договоримся, если недорого…

Курти молча выдирался, боясь привлечь внимание.

— Ты чего такая неласковая? Не обижу. Ты главное…

Что главное Курти так и не узнал. Подошел Эрик, двинул озабоченного пьянчужку в челюсть и бросил:

— Она занята.

Курти вырвал подол из обмякшей руки, и они вступили на лестницу.

— Что у вас там?

Черт! К ним спускался крейклинг.

— Правила для всех одинаковы. Никаких драк в Цирке.

Курти опустил голову, не зная, что делать.

— Извини служивый. Недоразумение, — Эрик вышел вперед и успокаивающе махнул рукой. Мы уже уходим. Выпил человек, мы на него не сердимся.

— Да, вы не сердитесь, вы сразу бьете. Вы ведь его… — крейклинг осекся на полуслове, внимательно уставившись на Эрика, — подожди. Ты ведь этот, — он махнул рукой в сторону требушета, — который на Арене сегодня выиграл.

— Да ты сума сошел любезный, — строго отчеканил Эрик, — что себе позволяешь?! Я, по-твоему, похож на преступника, который в Цирке выступать будет?!

— Да я же вижу, — крейклинг так удивился, что даже не поднял тревогу. — Подожди! Но как ты…

— Внимание!!! — опять зазвучал глас Фабриса, — только что стало известно, что сбежал преступник, которого мы знаем под именем Шепелявый! Он где-то в Цирке. Просим дать знать, если вы его увидите. Не пытайтесь схватить его сами. Меня тут уверяют, что это пират Эрик Бешеный!

Крейклинг наклонил алебарду, Эрик выхватив меч до половины, врезал ему навершием в челюсть. Стражник упал навзничь. Курти уже бежал вверх по его рукам. Эрик, откинув ногой алебарду, устремился следом.

Публика вокруг охала и вздыхала, кричала что-то неразборчивое. На беглецов показывали пальцами, узнавая в основном Эрика. От них шарахались, кто-то, наоборот, напирал, желая посмотреть. Царила замечательная суматоха, способствующая побегу.

Курти задрав грязный подол желтого платья, несся наверх, опережая Эрика. Поэтому появившихся у выхода на трибуны крейклингов увидел первыми. Их было человек десять, не меньше и они продолжали прибывать.

— Назад, — крикнул Курти Эрику и побежал вниз.

Но и нижний выход был уже перекрыт. На шум примчались стражники во главе с Бонавентурой.

— Вон он!!! — закричал с трибуны Фабрис, указывая пальцем — это Эрик Бешеный!!!

Большей фразы для усиления суматохи нельзя было придумать. Теперь в сторону, куда показывал Фабрис бросилась большая часть публики. Не хватать Эрика, упаси бог, но посмотреть на знаменитого пирата, соблюдая дистанцию.

— Их двое! Мальчишку тоже ловите!

Да кто это орет?!

От них отбегали люди, другие, наоборот, врезались, потерявшись в общей неразберихе. Крейклинги спускавшиеся сверху, с трудом пробивались сквозь нее.

Курти и Эрик выскочили на край Арены, остановившись рядом со стеклянными панелями, за которыми продолжал стрелять требушет. Снаряды закончились, но, ведомое силой паровой машины плечо продолжало разгибаться и хлопать пустой пращей. Пустой шнек ритмично шелестел. Выключить механизм было некому.

Рядом с Курти пролетела стрела и звякнув об стекло упала. У крейклингов наверху были арбалеты. Щелкнула еще одна. Сделать общий залп мешали люди. Но это ненадолго.

Эрик ухватил запутавшегося в платье Курти за шиворот и затянул внутрь застекленной Арены. Стрелы полетели им прямо в лицо, взрывая на прозрачной поверхности звездочки трещин.

Эрик остервенело матерился, сжимая меч и не зная, что предпринять. Курти схватился за голову и мычал, как при зубной боли. Через минуту ударил полноценный арбалетный залп. Поверхность стеклянной панели перечеркнула огромная трещина. Послышался треск.

* * *

— Тай шеркало еше раж, — потребовал Арман.

— Сами его откинули. Где-то на кровати, по левую руку от вас, — меланхолично ответил лекарь, раскладывая на столике перед собой инструменты и склянки. — Но не рекомендую себя распалять. Смиритесь.

Арман нащупал ребристую рукоятку зеркала и снова поднес его к лицу. Смотрел долго. Откидывать не стал, медленно опустил и тяжело задышал. Потом тихо позвал:

— Ливи.

Оливия или не услышала или не поняла, что это он ей, поэтому не откликнулась. Арман позвал еще раз, но отреагировала Оливия только, когда лекарь, повязывавший на себя, с бурыми пятнами, фартук, сказал:

— Девушка, это он вам.

— Да, милый! — отозвалась она.

— Миый, — повторил он. — Ты так мея ажываеш, иж жаости, веуно?

— С чего ты решил? Я все время тебя так называла.

— И фсе фьемя ис жаости.

— Ты сильный мужчина, тебя не за что было жалеть. Никогда.

— Поэтоу и было штранно. Я никохда не мог поять тея.

Оливия сдержала неуместную улыбку.

— Я так и не понял, ни как ты ко мне отношишя, ни тебя шаму.

Вернулся помощник лекаря, отдал патрону опий. Тот открыл бутылёк, по комнате поплыл приторно-сладкий запах.

— Не люблю вмешиваться в разговоры влюбленных, но мое дело все-таки важней, — он налил бледно-мутную жидкость в ложку и поднес к губам Армана. Тот выпил, поморщился, — настой обжег рану и произнес:

— Вюбьеный ждешь один.

— Ого! Как быстро подействовало, — насмешливо сказал лекарь, и добавил, — надо бы начать сразу, но учитывая ваш буйный нрав, я все же подожду.

Снаружи послышались крики.

— Что за вопли? — проворчал лекарь.

Его помощник подошел к окну.

— Публике очень нравится изобретение маэстро, — предположила Оливия.

— Нет, — удивленно произнес помощник, — там, кажется, драка. Или ловят кого-то. Кричат. А что кричат не пойму… Тихо! — он вскинул руку, хотя его никто не перебивал. — Фабрис что-то говорит.

— Окно открой, умник, — не поворачивая головы, сказал лекарь.

— А, ну да.

В раскрытые створки влетел иступленный крик:

— Это Эрик Бешеный!!!

Оливия бросилась к окну. Арман проводил ее пронзительным взглядом.

* * *

Трещина разрасталась на глазах. Ударило еще несколько стрел, потом кто-то из публики завопил:

— Сейчас стекло лопнет. Там же зубастики!!!

То, что царило на трибунах прежде, было лишь легкой разминкой. Настоящая паника началась только сейчас. Люди бросились к выходам. В давке все манеры свойственные приличной публике были позабыты. Толпа толкалась локтями, пихалась коленями, рвалась одежда, дамы визжали. Кое-где послышался лязг выхватываемого оружия.

Бонавентура громогласно требовал прекратить стрельбу. Крейклинги не могли спуститься с трибун к арене из-за толпы, а те, что выбежали снизу, растеряли боевой пыл, когда увидели трещину на стекле и кайкапов прямо под ней.

Паровой котел злобно шипел. Требушет продолжал стрелять «всухую», настилы растряслись и разъезжались в стороны. Зубастики плавали под ногами беглецов. Движущаяся лента шнека, установленного на уходящих в воду опорах, была единственной стабильной конструкцией за стеклом.

— Вот мы и снова на Арене, — сказал Курти, держась за качающийся настил.

— Судьба, парень, — Эрик по привычке держал меч наизготовку, хотя драться было не с кем. Если только с кайкапами. Крейклинги за стекло не лезли.

— Не получился у нас побег, — Курти осмотрел себя и буркнул, — глупо, но помирать придется в платье.

— А ты уже умирать собрался?

— В живых нас за такие дела не оставят. За князя, за Армана, за побег. Дай бог если сразу убьют.

Требушет снова выстрелил.

— И наружу не выйти, — согласился Эрик.

Трещина в стекле больше не расширялась, но паника на трибунах не утихала.

— Давай за мной парень, — бросил Эрик и шагнул к движущейся дорожке шнека.

— Куда за тобой?!

— Ты мне доверяешь?

— Нет, конечно! Что за вопрос дурацкий?!

— Не буду ни спорить, ни уговаривать, — Эрик бросил меч в воду и ступил на движущуюся ленту.

— Ты что задумал?!!

— Решай. Времени мало, — Эрик покачивался на дорожке.

Курти посмотрел на него, потом наружу, где за стеклянными плитами подбегали фигуры в полосатых камзолах, взглянул себе под ноги, где плавали зубастики, потом опять на Эрика.

— А-а-а-а, — выкрикнул он и кинулся на дорожку.

Полотно из неизвестной, но прочной ткани не спеша подводило пирата и воришку к конечной точке их пребывания в Баэмунде. Конечной и отправной. Вдруг Эрик выпрямился и насмешливо изогнув бровь, приставил ладонь к голове. Курти удивленно проследил за его взглядом и увидел стоящую у окна, улыбающуюся им Оливию. Повторил движение Эрика. Повторил даже ухмылку. Она подняла руку и ответила им. Ее взгляд был одновременно и радостным, и тоскливым.

Оливия и сама не знала, что испытывает. Она поняла, что задумали беглецы и понимала, что выжить у них шансов мало. Но, отвечая на их последнее приветствие, понимала, что не прощается с ними, а именно приветствует. Ее внимание полностью занимали эти двое, поэтому она не слышала, как что-то раздраженно говорит доктор. Раздраженно и предостерегающе. И не понимала, кому именно он это говорит. Не слышала, как к ней подошел Арман, обернулась только, когда тот подошел вплотную. Почувствовала слабый сладкий запах опия из его рта. Увидела изуродованное лицо, осколки зубов под ошметками губ. Красные нездорово блестящие глаза. Хотела, что-то сказать, но осеклась под этим взглядом. Арман набычившись посмотрел на нее, потом на беглецов, увидел улыбку Эрика и как улыбается ему в ответ Оливия.

Она не поняла, что случилось. Ей будто обожгло живот. Почувствовала, как что-то мокрое бежит по ногам. Потом стало невероятно больно, и кто-то задул в комнате свет. Она удивилась, ведь единственная свеча продолжала гореть, и на улице еще не было темно. Потемневшая комната опрокинулась набок.

Курти закричал. Беспомощно и будто обижено. Эрик молчал, сжав зубы и не мигая, смотрел на то, как Арман ударил Оливию ножом. Шнек закинул беглецов в петлю и азартно выпрямившееся плечо требушета бросило их навстречу ветру. Ветер нескончаемо долго бил их в лицо, прежде чем ударила вода.

Темнело. Эрик опасался, что более легкого пацана закинет дальше, и он его не найдет. Но тот в петле вцепился в Эрика и отпустил только на подлете. В море упали рядом. Хватило ума выпрямиться и войти в воду ногами вперед. Неясно, как Курти, но Эрик почти не ударился. На размытом серо-синем горизонте ясно выделялся белый песок небольшого острова. Князь говорил, что это рыбацкие островки, но никаких признаков жилья на этой стороне суши не наблюдалось. Так или иначе, плыть им больше было некуда.

Мелководье вынырнуло рано, плавали оба отлично, на берег вылезли меньше, чем через десять минут.

Эрик осматривался, прикидывая, куда идти дальше, но услышал сзади всхлипывания. Удивленно обернулся. Пацан сел на берег, обхватил себя за колени и ревел, как девчонка.

— Ты чего? Ударился сильно? — спросил Эрик.

Тот несколько раз всхлипнул и сквозь слезы ответил:

— Она такая добрая была. А он ее ножом. Нельзя так! За что?!! — совершенно по-детски, ответил Курти. Эрику подумалось, что он еще совсем мальчишка, сколько бы там на его долю, не выпало тягот.

Он сел рядом, обнял одной рукой пацана и тот разрыдался сильнее.

— Знаешь парень, — сказал спустя минуту Эрик, — не время раскисать. У нас с тобой много дел. И первое из них — выжить.

— А потом? — шмыгнул носом Курти.

— Потом мне надо найти свою команду, вернуть корабль, деньги, посчитаться кое с кем. Дел много. Но сначала надо убраться отсюда подальше. Они там, пусть не сразу за нами кинутся, да и искать нас, толком, где не знают, но, что искать будут — это точно. Ты правильно сказал. На том острове, мы с тобой дел наворотить успели. Такое не прощают.

Он посмотрел в сторону мангрового перелеска в глубине острова.

— Где мы и как выбираться? Деньги, правда, есть, я перед уходом грабанул князя с компанией. Но вот можно ли их кому-нибудь здесь всучить?

Он порылся в складках одежды.

— О! Еще и дудка. Кстати, она не простая. Ты случайно играть на таких не умеешь?

— Нет, — мотнул головой Курти. Полез в складки платья.

— У меня из всех богатств только вот это, — он вытащил кругляш, который стащил у Бородача в Елове, — я, правда, до сих пор не знаю, что это?

Эрик неподвижно смотрел на медальон, лежавший у Курти в руке. Смотрел не отрываясь. Потом неожиданно осипшим голосом сказал:

— Твою мать!

— Чего?

— Твою, через киль протянутую мать!!

— Да ты чего?!

Эрик, осторожно, будто боясь разбить, взял из рук Курти кругляш, так же осторожно повертел в руке.

— Парень! Ты где это взял?!!

— У себя, в Елове еще…

— Парень!!! Ты хоть представляешь, что это?!!!

Конец второй книги

Content

Константин Седов
Клоуны водного цирка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20