Джулиан Барнс

Любовь и так далее

© Е. С. Петрова, перевод, примечания, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство Иностранка®

* * *

Очередная демонстрация высшего литературного пилотажа, на уровне Набокова и Апдайка.

Book

Этот роман – словно шоколадка-валентинка от бывшей подруги: не знаешь, то ли начать немедленно смаковать, то ли просветить рентгеном.

The Atlantic Monthly

Барнс рос с каждой книгой – и вырос в лучшего и тончайшего из наших литературных тяжеловесов («Любовь и так далее» не даст соврать). Читатель давно и прочно сроднился с его сюжетными и стилистическими выкрутасами и не променяет их ни на что.

The Independent

Подобно чревовещателю-виртуозу, Барнс населяет свой роман целой галереей тщательно проработанных образов, каждый со своим неповторимым голосом.

Baltimore City Paper

Любителей изящной, умной и афористичной прозы Барнс никогда не разочарует.

The Gazette

Барнс – непревзойденный мастер иронии. Все детали современной жизни он улавливает и передает со сверхъестественной тщательностью.

London Review of Books

Тонкий юмор, отменная наблюдательность, энергичный слог – вот чем Барнс давно пленил нас и продолжает пленять.

The Independent

Фирменное барнсовское остроумие ни с чем не спутаешь.

The Miami Herald

В своем поколении писателей Барнс, безусловно, самый изящный стилист и самый непредсказуемый мастер всех мыслимых литературных форм.

The Scotsman

Джулиан Барнс – хамелеон британской литературы. Как только вы пытаетесь дать ему определение, он снова меняет цвет.

The New York Times

Как антрепренер, который всякий раз начинает дело с нуля, Джулиан никогда не использует снова тот же узнаваемый голос… Опять и опять он изобретает велосипед.

Джей Макинерни

Лишь Барнс умеет с таким поразительным спокойствием, не теряя головы, живописать хаос и уязвимость человеческой жизни.

The Times

По смелости и энергии Барнс не имеет себе равных среди современных британских прозаиков.

New Republic

Современная изящная британская словесность последних лет двадцати – это, конечно, во многом именно Джулиан Барнс.

Российская газета

Тонкая настройка – ключевое свойство прозы букеровского лауреата Джулиана Барнса. Барнс рассказывает о едва уловимом – в интонациях, связях, ощущениях. Он фиксирует свойства «грамматики жизни», как выразится один из его героев, на диво немногословно… В итоге и самые обыденные человеческие связи оборачиваются в его прозе симфонией.

Майя Кучерская

(Psychologies)

* * *

Посвящается Пат

1

Я помню тебя

СТЮАРТ: Привет!

Мы когда-то пересекались. Стюарт. Стюарт Хьюз.

Уверен, естественно. На все сто. Лет десять назад.

Ничего страшного… бывает. Не надо делать вид. Главное – я помню тебя. Уж кого-кого, а тебя-то я помню. Мне ли не помнить? Кстати, если вдуматься, прошло даже не десять лет, а десять с гаком.

Ну да, я изменился. Еще бы. Во-первых, весь седой. Теперь даже не сказать «перец с солью», верно?

Да и вы все, между прочим, уже не те. Сами-то небось думаете, что законсервировались. Отнюдь нет, поверьте.

ОЛИВЕР: Чья там рожа за пригорком, чей там пенис над ведерком? Чье так лихо бьет копыто в теплом стойле у корыта? Неужто это мой добрый старый – старый в смысле стародавний – знакомец Стюарт?

«Я помню тебя». Стюарт в своем репертуаре. Он так стар… так суперстар-о-моден, что любит отстойный музон еще древнее самого себя. Нет, понятно, что балдеть от Рэнди Ньюмана или Луиджи Ноно с их пошлыми песенками – ровесницами первичного набухания твоих органов сладострастия – это одно дело. Но балдеть под томные трели допотопного пляжного аниматора – как же это мило, как по-стюартовски трогательно, вы не находите?

И нечего изображать удивление. Фрэнк Айфилд. «Я помню тебя». Или, если буквально: «I remember you (уу-уу) / All my dreams come true (уу-уу)», точно? Одна тысяча девятьсот шестьдесят второй. Австралиец-йодлер в овчинном полуперденчике? Йо-йо-йо. Йодль-ля-ми-ре. Классный был ходячий социологический парадокс. Не в обиду будь сказано нашим загорелым-угорелым сородичам с Бонди-бич. В контексте всеобщего заискивания перед каждой субкультурой боже меня упаси сказать что-нибудь против австралийца-йодлера per se[1]. Ты и сам, возможно, от него недалеко ушел. Прижечь тебя йодом – завоешь йодлем. Так что лучше уж я установлю с тобой доверительный визуальный контакт и политкорректно протяну руку. А потом приглашу во вселенское людское братство. Вместе с каким-нибудь швейцарцем-крикетистом.

А ты – по счастливому стечению обстоятельств – как раз окажешься швейцарцем и крикетистом, отделившимся от клуба «Бернский Оберланд», и тогда я, с твоего позволения, просто скажу: в шестьдесят втором году Битлы уже раскрутились до сорока пяти оборотов в минуту, а наш Стюарт по сей день напевает Фрэнка Айфилда. У меня все, ваша честь.

Кстати, я – Оливер. Да, понимаю, что ты это понимаешь. Я сразу заметил, что ты помнишь меня.

ДЖИЛЛИАН: Джиллиан. Может, помните меня, может, нет. Какие-то проблемы?

Надо понимать: Стюарт ищет одобрения, во что бы то ни стало хочет его завоевать, а Оливер даже в страшном сне не станет этого добиваться. Меня сверлят скептическими взглядами. Но я, если честно, не первый год наблюдаю, как окружающие вспыхивают неприязнью к Оливеру – и тут же поддаются его чарам. В общем, мое дело – предупредить.

А что я? Наверно, я бы предпочла, чтобы меня воспринимали позитивно, и никак иначе, но ведь это нормально, правда? Смотря, конечно, каковы при этом вы сами.

СТЮАРТ: У меня той песни даже в мыслях не было.

ДЖИЛЛИАН: Слушайте, я, вообще говоря, уже дергаюсь. У Софи сегодня урок музыки. Но Стюарт и Оливер всегда виделись мне противоположными полюсами… даже не знаю, чего… взросления, что ли. Стюарт считал, что повзрослеть – значит вписаться, снискать расположение других, занять свое место в обществе. А Оливер этим не озабочивался, самоуверенности ему всегда хватало. Как называются растения, которые поворачиваются вслед за солнцем? Гелио… что-то в этом духе. Вот таким и был Стюарт. А Оливер…

ОЛИВЕР: …сам по себе был le roi soleil…[2] в точку? За последние годы это лучший родственный комплимент. Как только не называли меня в этой подлунной клетушке, именуемой жизнью, но король-солнце – это что-то новенькое. Феб. Фе, фи, фу-ты ну-ты…

ДЖИЛЛИАН: …тропы. Гелиотропы, вот как они называются.

ОЛИВЕР: Заметили, как переменилась Джиллиан? Как она легко навешивает ярлыки? Не иначе как в ней заговорила французская кровь. Она ведь наполовину француженка – припоминаете? «Наполовину француженка по материнской линии»: по логике вещей это должно означать «француженка на четверть», ты согласен? Но, как вопрошают все великие моралисты и философы, что общего у логики с жизнью?

Так вот: будь Стюарт наполовину французом, в шестьдесят втором году он бы насвистывал галльскую версию «Let’s Twist Again», подтягивая Джонни Холлидею, точно? Меткое pensée[3]. А вот еще одно: Джонни Холлидей был наполовину бельгийцем. По отцовской линии.

СТЮАРТ: В шестьдесят втором мне было четыре года. Это так, для справки.

ДЖИЛЛИАН: Никогда не замечала, что навешиваю на людей ярлыки. Но коль скоро есть в этом мире двое людей, которых я понимаю, то это Стюарт и Оливер. Как-никак за обоих сходила замуж.

СТЮАРТ: Логика. Здесь действительно прозвучало это слово? Приведу вам пример логики. Ты уезжаешь, и все мнят, будто ты законсервировался. Это самая дурная логика, с какой я только сталкивался за долгие годы.

ОЛИВЕР: Не поймите превратно насчет les Belges[4]. Когда какой-нибудь салонный патриот надсадно требует: «Назовите хотя бы шестерых известных бельгийцев», я – единственный – тяну руку. Даже если вдогонку добавляют: «не считая Сименона».

Наверное, дело не в том, что в Джиллиан говорит французская кровь. Весьма вероятно, что в ней говорит кризис среднего возраста. Кое с кем такое случается, но совсем не обязательно с нами. Для Джилл поезд прибыл на станцию более или менее вовремя, его любимец-свисток захлебывается, перегретый котел даже слегка фырчит. А теперь прикиньте: у Стюарта кризис среднего возраста налицо, и единственное, о чем можно спорить, – наступил ли он до или после угасания половой функции? Видели фото, на котором он лежит в коляске, наряженный в костюмчик-тройку, но в полосатом подгузнике?

А что Оливер? Оливер давно пришел к убеждению… нет, интуитивно понял, что кризис среднего возраста – это недостойно, не комильфо и вообще ниже всякой критики. Оливер планирует ужать средний возраст до одного-единственного вечера, когда сляжет с мигренью. Он ценит молодость, он ценит мудрость и перейдет от мудрой юности к юношеской мудрости с помощью пригоршни парацетамола и маски для сна от какой-нибудь экзотической авиакомпании.

СТЮАРТ: У кого-то сказано, что личность, маниакально зацикленная на собственном эго, распознается по одному простому признаку: по высказываниям о себе в третьем лице. Уже ни одна особа королевской крови не говорит о себе во множественном числе. А спортсменам и рок-идолам подавай третье лицо, для них это норма. Не замечали? Допустим, какого-нибудь имярека Бобби критикуют за то, что он добился назначения пенальти неспортивными методами, а тот отвечает: «Нет, имярек Бобби на такое неспособен». Как будто у него есть тезка – вот пусть тот отмывается и расхлебывает.

Но с Оливером все не так. Его нельзя безоговорочно отнести к знаменитостям, правда? А он все равно величает себя Оливером, как олимпийский чемпион. Или шизофреник.

ОЛИВЕР: А что вы думаете о реструктуризации долговых обязательств между Севером и Югом? О перспективах евро? Об улыбке на мордах четырех тигриц экономики? Удалось ли экзорцистам рынка металлов изгнать жуткий призрак финансового коллапса? Не сомневаюсь, что у Стюарта готова аргументированная, солидная лекция по каждому из пунктов. Быть может, в чем-то проходная. Готов поспорить на шестерку знаменитых бельгийцев: он не знает всех значений этого слова. Он из тех, кто ожидает после «проходная» услышать «рыба семейства лососевых», потому и молчит как рыба. Образчик благоразумия. Которому чуть-чуть недостает… скажем так… самоиронии?

ДЖИЛЛИАН: Эй, прекратите. Умолкните оба. Все равно ничего не докажете. Как по-вашему, какое вы производите впечатление?

ОЛИВЕР: Ну, что я говорил? Паровоз приближается: чух-чух-чух…

ДЖИЛЛИАН: Если мы опять за старое, давайте играть по правилам. Разговоры о нас самих – под запретом. Короче: кто сегодня везет Софи на музыку?

ОЛИВЕР: Джиллиан, если кто не понял, выступает почетным представителем программы «Мужчины угадывают».

СТЮАРТ: Вас интересует свинина? Натуральная, с натуральным вкусом. Каково наше отношение к ГМО?

ОЛИВЕР: Шестерых, не считая Сименона? Проще простого: Магритт, Сезар Франк, Метерлинк, Жак Брель, Дельво и Эрже, создатель Тинтина. Плюс, добавлю в качестве pourboire[5], пятьдесят процентов Джонни Холлидея.

ДЖИЛЛИАН: Да хватит вам! Оба хороши. Сами не понимаете, о чем у вас разговор. Слушайте, я считаю, нам требуется кое-что прояснить.

СТЮАРТ: «Оба хороши». Вопрос, я считаю, спорный. В данной ситуации.

Ну ладно, постараюсь кое-что прояснить. На самом деле Фрэнк Айфилд не австралиец. Допустим, жил он в Австралии, но родился-то в Англии. Если вам интересно – в Ковентри. И к слову сказать, песню «I Remember You» сочинил Джонни Мерсер двадцатью годами ранее. Ну почему снобы-интеллигенты вечно поносят то, в чем ни бельмеса не смыслят?

ОЛИВЕР: Кое-что прояснить? Нельзя ли оставить это до Dies Irae[6], когда какой-нибудь демон проткнет нас своим змееподобным членом, чтобы ящерица с головой летучей мыши намотала наши кишки на лебедку? Выражаться яснее? По-вашему, это и впрямь необходимо? У нас тут не дневное ТВ и уж тем более не римский сенат. Ну хорошо. Давайте я тогда и начну.

СТЮАРТ: Не вижу причин ему потакать. Оливер в своем репертуаре. А кроме того, любому, кто связан с маркетингом, известно, что в сознании фиксируется именно первый сюжет.

ОЛИВЕР: Чур, я первый. Чурики-чурики-чурики.

ДЖИЛЛИАН: Оливер, тебе сорок два года. Какие могут быть чурики?

ОЛИВЕР: Тогда спрячь свою улыбочку. Чур-чура. Чурики-чурики-чурики-мазурики. Давай посмейся. Ты же еле сдерживаешься. Ну пожалуйста. Пожаааалуйста.

СТЮАРТ: Если это – единственная альтернатива, уж лучше я буду в кризисе среднего возраста. По официальным или неофициальным данным.

ОЛИВЕР: О, маркетинг! Моя всегдашняя ахиллесова пята. Отлично, пускай первый этап бежит Стюарт, если ему так приспичило, и несет эстафетную палочку правды. Смотри не урони, Стюкнутый! И не заступай на чужую дорожку. А то нашу команду дисквалифицируют. Ты же этого не хочешь? Тем более на первом этапе.

Пусть бежит первым, мне все равно. Я только выскажу одну маленькую просьбу – не в угоду эгомании, шкурным интересам или маркетингу, а просто исходя из требования приличий, искусства и неприятия любой банальности. Пожалуйста, не называй эту свою первую историю «На данный момент». Очень прошу. Пожалуйста. Ну пожаааалуйста, ладно?

2

На данный момент

СТЮАРТ: Не ручаюсь, что у меня хорошо получится. Могу перепутать последовательность событий. Так что запаситесь терпением. Но все-таки, с моей точки зрения, вам стоит выслушать меня первым.

С Оливером мы учились в одном классе. И были лучшими друзьями. Потом я работал в клиринг-банке. А Оливер преподавал английский как иностранный. Я познакомился с Джиллиан. Она занималась реставрацией картин. Как, впрочем, и сейчас. Мы с ней стали встречаться, полюбили друг друга, поженились. Я ошибочно решил, что это конец истории, но оказалось, это только начало. Думаю, такая ошибка свойственна многим. Слишком мы насмотрелись фильмов, начитались книжек, наслушались родителей. И произошло это все лет десять назад, когда нам едва стукнуло тридцать. А нынче… ладно, вижу, вы способны сами прикинуть.

Оливер ее у меня увел. Хотел присвоить мою жизнь – и присвоил. Влюбил в себя Джилл. Каким образом? Не знаю и знать не хочу. Думаю, что никогда и не захочу. Когда я в свое время заподозрил, что дело нечисто, меня сводил с ума один вопрос: трахаются они или нет? Я ведь просил вас мне ответить, помните? Умолял: ну правда же они трахаются? Как сейчас помню. Вы так и не ответили, а теперь я даже благодарен.

В ту пору я слегка помешался. Ну это закономерно, вполне понятно, да? Оливеру я дал по морде – чуть нос ему не сломал. А потом явился без приглашения к ним на свадьбу и устроил небольшую заварушку. Через некоторое время уехал в Штаты. Добился перевода по работе. В Вашингтон. Как ни смешно, я поддерживал контакт с одним-единственным человеком – с мадам Уайетт. Это матушка Джиллиан. Только она и заняла мою сторону. Мы стали переписываться.

Через некоторое время я полетел во Францию, чтобы с ними увидеться. Если быть точным, я их увидел, а они меня нет. У них посреди деревушки вспыхнул неприкрытый скандал. Оливер залепил Джилл пощечину, изо всех окон на них тайком глазели соседи. Как и я сам. Небольшая гостиничка, где я остановился, располагалась как раз напротив.

После этого я вернулся в Штаты. Сам не знаю, чего я ждал от той поездки… что рассчитывал найти… но только лучше мне не стало. Стало ли хуже? Им, конечно, тоже лучше не стало. Меня на самом деле доконал ребенок. Если бы не ребенок, я, возможно, и смог бы добиться своего.

Не помню, рассказывал я об этом в то время или нет, но, когда распался мой брак, я начал пользоваться платными секс-услугами. Не слишком этого стыжусь. Пусть другие стыдятся того, как со мной обошлись. Проститутки называют свой род занятий работой. «Работаешь?» – так обычно звучал мой первый вопрос. Не знаю, возможно, теперь уже говорится по-другому. Я сейчас далек от этого мира.

Но просто занятно: в ту пору я днем окунался в ту работу, что приносила доход, а вечером – в ту «работу», что приносила удовольствие. И оба эти мира знал довольно хорошо. Люди, знакомые только с одним из этих миров, считают, что именно в нем человек человеку – волк. Что банкир в сером костюме непременно разведет тебя на деньги, а обильно политая духами шлюха, завидев твою кредитку, окажется бразильцем-транссексуалом. Ну я вам так скажу. В большинстве случаев кто платит, тот заказывает музыку. В большинстве случаев уговор дороже денег. В большинстве случаев обещанного три года не ждут. В большинстве случаев людям можно доверять. Я не призываю оставлять на столе раскрытый бумажник. Я не призываю раздавать направо и налево чеки с непроставленной суммой и отворачиваться в самый неподходящий момент. Но тебе хотя бы понятно, на каком ты свете. В большинстве случаев.

Нет, настоящее предательство совершается друзьями и любимыми. Принято считать, что в дружбе и любви человек меняется к лучшему, так? Однако мой опыт показывает обратное. Доверие ведет к предательству. Скажу больше: доверие подталкивает к предательству. В ту пору я увидел это своими глазами, усвоил как дважды два. На данный момент это и есть моя история.

ОЛИВЕР: Признаюсь, я задремал. Et tu?[7] О нарколептический, курдючный Стюарт, субъект помраченного сознания и сложенного из «Лего» Weltanschauung[8]. Нельзя ли нам рассмотреть этот вопрос в более долгосрочной перспективе? Мой герой – Джоу Эн-лай. Позднее превратившийся в Чжоу Эньлая. «Каковы, по-вашему, были последствия Французской революции?» На что сей мудрец ответил: «Еще слишком рано судить».

Если такой олимпийский или конфуцианский взгляд нам недоступен, давайте, что ли, немного расширим горизонты, введем градации оттенков, какие-нибудь смелые сопоставления красок? Разве каждый из нас не создает повесть своей жизни простым движением вперед? Но увы, отнюдь не каждая повесть пригодна к публикации. А ведь как ширится самотек! «Ожидайте, мы вам перезвоним»… нет, по зрелом размышлении мы вам не перезвоним.

Однако не спешите с выводами насчет Оливера – я уже предупреждал. Оливер не сноб. Во всяком случае, в прямолинейном смысле слова. Просто есть одна загвоздка, причем ее составляет не тематика подобных произведений и не общественное положение героев. «Историю клопа можно изложить с таким же блеском, как жизнеописание Александра Македонского, просто финал будет иным». Меткое изречение, согласны? От нас требуется чувство формы, самоконтроль, отбор фактов, умолчание, аранжировка, эмфаза… и все это зовется одиозным словом из трех букв: арт. История нашей жизни – это всегда повесть, но ни в коем случае не автобиография, и здесь кроется самая распространенная ошибка. Наша память – всего лишь очередная ловушка; ну же, соглашайтесь. А вторая ошибка – считать, будто скрупулезное припоминание ранее увековеченных подробностей, уместное, быть может, в пивной, вряд ли породит текст, способный привлечь в должной мере взыскательного, какой еще иногда встречается, читателя. С чьих уст закономерно слетает вечный вопрос: зачем ты меня этим грузишь? Если это сеанс арт-терапии, не жди, что читатель будет оплачивать счета от психиатра. То есть я пытаюсь вежливо сказать, что повесть о жизни Стюарта, если откровенно, непригодна к опубликованию. Я проверил ее по первой главе – обычно этого мне достаточно. Изредка для смеха пробегаю глазами еще и последнюю страницу, просто чтобы подтвердить свое впечатление, но в данном случае это выше моих сил. Не думайте, что я жесток. Или хотя бы признайте, что я жесток, но справедлив.

А если по существу дела. Каждая любовная история начинается с преступления. Согласны? Где ты найдешь grandes passions[9], терзающие сердца невинных и неприкаянных? Разве что в средневековых романах да в отроческих фантазиях. Но чтобы у взрослых людей? Между тем, как напомнил вам наш карманный справочник-Стюарт, в ту пору нам уже было тридцать с гаком. У каждого есть кто-то, либо частица кого-то, либо ожидание кого-то, либо воспоминание о ком-то, которые человек сбрасывает со счетов, то есть попросту предает после встречи с мистером, мисс, миз или, как в данном случае, миссис Вот-Оно. Правда ведь? Мы, конечно, вычеркиваем собственное предательство, стираем вероломство и, заглядывая в прошлое, находим там свою душу в виде tabula rasa[10], на которой пишется обвинительная повесть о великой любви – полная фигня, разве нет?

А коль скоро каждый из нас – преступник, вправе ли один судить другого? Разве мой случай более вопиющ, чем ваш? Когда я познакомился с Джиллиан, у меня были отношения с некой сеньоритой, соотечественницей Лопе, носившей имя Розы. Отношения неудовлетворительные, но сказать о них необходимо, да? У Стюарта в момент знакомства с Джиллиан, конечно же, были отношения с целым балетным училищем фантазий и порножурналом сожалений. А у Джиллиан в момент нашего с ней знакомства были недвусмысленные и, более того, узаконенные отношения с вышеупомянутым Стюартом. Скажете, все это относительно, а я отвечу: нет, все это абсолютно.

А если ты в своей настырной крючкотворской манере станешь выдвигать обвинения, мне нечего будет ответить, кроме как mea culpa[11], mea culpa, mea culpa, притом что я, к примеру, не травил курдов нервно-паралитическим газом, ведь так? Дополнительно или взамен, как раздвоенно выражаются присутствующие здесь юристы, могу заявить, что произошедший в сердце Джиллиан обмен Стюарта на Оливера оказался – хотя вы, двуногие языкастые особи в париках и атласных мантиях, избегаете подобных формулировок – не столь уж большим злом. Она, как говорится, повысила свои акции.

Ладно, это дело прошлое, с тех пор минула четверть нашей жизни. Не вспоминается ли сейчас выражение fait accompli?[12] (Не стану испытывать судьбу, говоря droit de seigneur или jus primae noctis[13].) Кому-нибудь из вас доводилось слышать такой термин: исковая давность? Насколько мне известно, по закону она равняется семи годам, вне зависимости от общего числа неправомерных действий и преступлений. А распространяется ли закон об исковой давности на хищение чужой жены?

ДЖИЛЛИАН: Знакомые спрашивают, хотя и не всегда в лоб, как я ухитрилась полюбить Стюарта и выйти за него замуж, а вслед за тем полюбить Оливера и, едва завершив предусмотренные законом формальности, выйти за него. Ответ: да как-то так. Повторять этот опыт не советую, но, ручаюсь, такое возможно. Как эмоционально, так и юридически.

Я искренне любила Стюарта. Запала на него попросту, без затей. Мы не ссорились, в постели все получалось, я радовалась тому, что он меня любит, – вот и все. А потом, когда мы уже зарегистрировали брак, я полюбила Оливера, причем отнюдь не попросту, а очень сложно, вопреки своим предчувствиям и разуму. Я упиралась, противилась, мучилась небывалыми угрызениями совести. И в то же время ощущала в себе небывалое волнение, небывалый прилив жизненных сил, небывалую сексуальность. Нет, у нас не завязалась, по выражению некоторых, «интрижка». Из-за того что я наполовину француженка, окружающие стали перешептываться насчет ménage à trois[14]. Но наши отношения даже близко к тому не стояли. Во-первых, все было куда примитивнее. А во-вторых, мы с Оливером сошлись лишь после того, как разбежались мы со Стюартом. Почему все вокруг такие специалисты в том, чего не знают? Каждый вещал, что причиной стал исключительно секс, что Стюарт слабоват в постели, а Оливер – гигант, а я только с виду такая разумная, но на деле – вертихвостка, потаскуха и просто стерва. Короче, если кому интересно: когда мы с Оливером впервые легли в постель, у него от нервозности первой ночи произошел сбой, и между нами вообще ничего не было. Вторая ночь оказалась ненамного лучше. Ну, потом как-то приноровились. В некотором странном роде он по этой части скромнее Стюарта.

Оказывается, возможно любить двоих – и последовательно, и параллельно, как случилось со мной. Любить этих двоих можно по-разному. И это не значит, что одна любовь подлинная, а другая фальшивая. К сожалению, мне не удалось растолковать это Стюарту. Каждого из двоих я любила по-настоящему. Не верите? Ну и не надо, я не собираюсь никому ничего доказывать. Я просто говорю: с вами такого не случалось, да? А со мной вот случилось.

Оглядываясь назад, могу только удивляться, почему такие истории – большая редкость. Много позже моя мать прокомментировала, как бы между прочим, совсем другую ситуацию, затронувшую не то двоих, не то троих, и сказала она так: «Сердце было создано нежным, а это опасно». Мысль была мне ясна. Кто любит, тот рискует влюбиться. Ну, не жуткий ли парадокс? Не жуткая ли истина?

3

Где мы остановились?

ОЛИВЕР: Где мы остановились? Недавно? Давно? Но… Заметьте, кстати: каждое последующее из этих трех слов, как ни удивительно, включает в себя предыдущее и, сбрасывая буквы, символизирует ощущение потери, какое мы испытываем всякий раз, когда бросаем орфеевский взгляд через плечо. Щемящее убывание, если вдуматься. Рассмотрите и сопоставьте – как раньше говорили педагоги – биографии ведущих английских поэтов-романтиков. Для начала дайте списком фамилии, расположив их в порядке убывания длины: Вордсворт, Кольридж, Шелли, Китс. А теперь обратите внимание на даты жизни: 1770–1850, 1772–1834, 1792–1822, 1795–1821. Какое упоение для нумеролога и магистра тайного знания! У кого фамилия самая длинная, у того и самая длинная жизнь; у кого самая короткая фамилия, у того и самая короткая жизнь, а между ними – по убывающей. Что еще поразительнее: родившийся раньше других умирает последним, родившийся позже других умирает первым! Они выстроились по ранжиру, как матрешки. Невольно уверуешь в Божий промысел, да? Или, по крайней мере, в Божественное совпадение.

Так на чем мы остановились? Ладно, в виде исключения сыграю в игру «уточним подробности». Вообразим, что память сверстана как газета. Отлично: просматриваю новости из-за рубежа, цветные иллюстрации, добираюсь до самого низа газетной полосы – и что я вижу: «Конфликт в деревне Минервуа: жертв нет».

В тот момент, наугад выбранный для кропотливого поиска уточнений, я как раз исчезал из вашего поля зрения (ты, вероятно, понадеялся, что навсегда; у тебя, вероятно, вырвалось: «Катись подальше», небрежно брошенное вслед моим беззащитным лопаткам), сворачивая за угол у Cave Coopérative в своем надежном «пежо». Модель 403, наверняка помните, да? Решетка радиатора крошечная, как глазок тюремной камеры. Фирменная зеленовато-серая раскраска, характерная для эпохи, не иначе как ожидающей своего возрождения. А вас не раздражает, что в наши дни принято возрождать и канонизировать десятилетия, не дав им завершиться? Надо бы ввести закон о недавности. Что вы, что вы, шестидесятые возрождать нельзя: на дворе всего лишь восьмидесятые. И так далее.

Короче, я давил на газ, чтобы, едва вписываясь в поворот, поскорее убраться из вашего поля зрения и пронестись мимо сверкающих стальных чанов, наполненных выпущенной кровью минервуанского винограда, а Джиллиан тем временем стремительно уменьшалась в моем зеркале заднего вида. Какой-то неуклюжий термин, не находите: «зеркало заднего вида» – сомнительный, излишне конкретный? То ли дело французское слово rétroviseur. Вот только нужен ли нам «ретровизор», а? Живем же мы как-то без этих полезных маленьких зеркалец, которые увеличивают проделанный только что путь. Несемся по трассе A61 в сторону Тулузы и смотрим вперед, только вперед. Кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь. «Ретровизор»: способствует не только безопасности дорожного движения, но и выживанию человечества. Господи, сейчас начну сыпать рекламными слоганами.

ДЖИЛЛИАН: Где мы остановились? Я стояла посреди деревни в одном халате. На лице у меня выступила кровь, которая капала на Софи. Пятна крови на младенческом лобике: как благословение от Black Sabbath. Вид у меня был кошмарный, причем для этого мне пришлось постараться. Сутки, если не больше, уламывала Оливера, ездила ему по ушам, доводила до кондиции. Все было продумано. Мне казалось так: если Стюарт увидит, как Оливер терзает меня, а я терзаю Оливера, то он решит, что нашей семейной жизни не позавидуешь, и попробует заново выстроить собственную жизнь. Мама рассказывала, как он приходил к ней в гости и часами говорил о прошлом. Я попыталась разорвать этот круг, дать… какое там есть выражение?.. дать ему закрыть гештальт. К тому же я прикинула: от нас с Оливером не убудет, а я все изображу так, что комар носу не подточит. В конце-то концов, у меня это всегда хорошо получалось.

И вот я застыла на улице как пугало, как умалишенная. А кровь текла оттого, что Оливер, когда наносил мне удар, держал в руке ключи от машины. Я знала, что на меня глазеет из-за занавесок вся деревня. Знала, что после этого нам придется уехать. Когда доходит до таких эксцессов, французы проявляют еще больше ханжества, чем англичане. Главное – соблюдение приличий. Оливеру я все равно собирались сказать, что в деревне мы оставаться не сможем.

Но конечно, единственная пара глаз, которая для меня что-то значила, принадлежала Стюарту. Я знала: он там, наверху, в своем гостиничном номере. И думала: неужели у меня получилось? Неужели сработает?

СТЮАРТ: Где мы остановились? Точно помню, где остановился я. В номере, за который брали сто восемьдесят франков в сутки. Дверца шкафа не закрывалась. У телевизора была комнатная антенна, которую то и дело требовалось поправлять. На ужин подавали форель в миндале и крем-карамель. Спалось мне плохо. Завтрак обходился в тридцать франков дополнительно. До завтрака я подходил к окну, чтобы посмотреть на их дом.

В то утро я увидел, как Оливер уносится прочь на своей машине, не щадя подвеску и надсаживая двигатель. Похоже, он забыл, что, кроме второй передачи, существуют еще две. С техникой он никогда не дружил. Окно у меня было распахнуто, и я слышал этот жуткий визг тормозов, как будто визжала вся деревня, и у меня в голове отдавался тот же самый визг. А Джиллиан стояла посреди дороги. В халате, с младенцем на руках. Причем отвернувшись – прятала лицо. Мимо проехало два-три автомобиля, но она будто не слышала. Глядя вслед Оливеру, застыла как изваяние. Через некоторое время обернулась и посмотрела в мою сторону. Видеть меня она, конечно, не могла, да и не знала, что я так близко. К лицу она прижимала носовой платок. Ярко-желтый цвет ее халата резал глаза. Потом она медленно побрела к дому и затворила за собой дверь.

Я подумал: вот, значит, до чего дошло?

И спустился к завтраку (тридцать франков).

4

Между тем

ДЖИЛЛИАН: Во Франции мы познакомились с милой парой средних лет – у них был дом в дюнах, где начинается garrigue[15]. Муж оказался совершенно бездарным художником, и мне приходилось проявлять весь свой такт. Но эти люди – такое иногда встречается – как следует просчитали свою жизнь. Они сами расчистили участок земли, не тронув оливковые деревья; устроили небольшой бассейн, предусмотрели место для мангала и поленницы виноградных дров, поставили дом с террасой, накупили альбомов по искусству; создавалось впечатление, что они даже знают секрет, как вызвать прохладный ветерок в жаркий день. И что самое приятное – они никогда не лезли к нам с советами, а то знаете, как бывает: если вам нужно самое лучшее, то в нижнем городе Каркассона, где по вторникам работает рынок, подойдите к третьему торговцу слева… сантехникам доверять нельзя, за исключением… В самый зной я брала Софи и шла к ним. Как-то сидели мы на террасе, и Том, отвернувшись, устремил взгляд на долину. «Это, конечно, не наше дело, – пробормотал он, как будто заговорил сам с собой, – но скажу одно: никогда не болейте на чужом языке».

У нас в семье это стало дежурной шуткой. Если Софи случалось расчихаться, Оливер с серьезным видом изрекал: «Соф, не вздумай заболеть на чужом языке». Воочию вижу, как он катается с ней по полу, словно со щенком, неумолчно болтает какую-то чепуху и поднимает малышку над головой, чтобы она полюбовалась алыми цветками посаженной им вьющейся фасоли. Не скажу, что последние десять лет нашей совместной жизни прошли безоблачно, но Оливер – этого не отнимешь – всегда был хорошим отцом.

Впрочем, я понимала: Том вкладывал в эту фразу какой-то обобщенный смысл. Речь шла не о том, чтобы знать, как по-французски «антибиотики» – ведь я владею французским свободно, а Оливер всегда мог объясниться, даже если для этого ему пришлось бы исполнить в аптеке оперную арию. Нет, имелось в виду другое: когда ты собираешься поселиться в чужой стране, убедись, что у тебя для этого подходящий склад характера, потому что любая твоя неудача будет раздуваться. Любая удача будет наполнять тебя неописуемой гордостью: ты принял верное решение, ты совершил прорыв, но любая неудача – конфликт, стресс, потеря работы, да что угодно – доставит тебе вдвое больше неприятностей, чем дома.

Так что я понимала: если трудный период затягивается, нужно возвращаться домой. Да и смотреть в глаза местным жителям не хотелось. Поэтому в тот злополучный день, к моменту возвращения Оливера из Тулузы, я уже выставила дом на продажу и договорилась с агентом, что оставлю ключи у мадам Рив. С Оливером я объяснилась попросту, насколько это возможно, когда блефуешь по-крупному. Сказала ему, что во Франции нам ловить нечего. Сказала, что так и не смогла получить ни одного заказа. Что мы уже не дети и должны признать эксперимент неудачным. И так далее. Всю вину взяла на себя. Ни разу не сорвалась, но сказала, что живу в постоянном напряжении, открыла, что беспричинно и глупо ревную его к одной из учениц. А под конец добавила, что не вижу препятствий для переправки его любимого «пежо» в Англию. Думаю, это и перевесило чашу весов. Ах да, еще я приготовила отменный ужин.

Короче, это была одна из тех неизбежных в любом браке сцен, какие возникают из недомолвок, а окончательное решение принимается на основе совсем других обстоятельств, которых не проговаривают вслух.

Мы вернулись домой. Еще одно обстоятельство, которое не проговаривалось вслух, касалось второго ребенка. Я считала, что нам необходимо укрепить отношения. С моей стороны оказалось достаточно на время ослабить меры предосторожности, чтобы у нас родилась Мари. Ой, не надо бросать на меня такие взгляды. Половина известных мне браков заключена вследствие незапланированной беременности, а острые углы зачастую сглаживались рождением второго ребенка. Между прочим, и вы, покопавшись в собственных биографиях, наверняка выясните, что появились на свет именно в таких обстоятельствах.

Я занялась своим прежним делом. Контакты у меня сохранились. Нашла себе помощницу, Элли. Мы сняли небольшую мастерскую в полумиле от дома. Вскоре там уже стало тесно, поскольку заказов прибавлялось. Мне это было на руку. Почти все время семью кормила я. Оливер переживал. Энергии ему хватает, а вот… твердости недостает.

Жизнь вернулась в привычную колею. Я люблю свою работу, люблю дочерей. С Оливером отношения ровные. Когда я выходила за него замуж, у меня и в мыслях не было, что он будет отсиживать в конторе с девяти до пяти. Я поощряю все его замыслы, но обычно не надеюсь, что из них выйдет нечто путное. Он компанейский, остроумный, он хороший отец, тепло встречает меня дома. Готовит. Я живу сегодняшним днем. А как иначе?

Слушайте, я же не Крошка Мэри Саншайн. Бывают у нас… тяжелые времена. А я нормальная мать, то есть по ночам терзаюсь жуткими страхами. Да и днем тоже. Стоит только Софи и Мари устроить нормальную детскую выходку, свойственную бойким девчонкам, стоит им только выказать доверие к этому миру, понадеяться на его доброту, выбежать из дома с написанным на мордашках оптимизмом – и у меня живот сводит от страха.

СТЮАРТ: Отдельные стереотипы верны. Например: «Америка – страна возможностей». Отдельные стереотипы неверны, как то: «Американцам чужда самоирония», или «Америка – это плавильный котел», или «Америка – дом храбрецов и свободных страна». Я там прожил без малого десять лет, сдружился со множеством американцев и полюбил их. Даже нашел себе жену.

Но они – не британцы. Даже те – в особенности те, – которые похожи на британцев. Меня это не напрягает. Как там формулируется еще один стереотип? «Две нации, разделенные общим языком»? Да, и это верно. Когда меня приветствовали выкриком «How ya doin’», я привычно махал рукой и орал в ответ: «Good», хотя временами нарочно включал утрированный английский акцент, который всех смешил. Но при этом у меня с языка слетали «I guess», «Sure» и, наверно, другие типично американские словечки, которых я сам не замечал.

Впрочем, разница заключается не в словах, а в том, что стоит за ними. Например, мой брак, мой второй брак, американский, через пять лет закончился разводом. В Англии закадровый перевод звучал бы так: «Через пять лет его семейная жизнь потерпела крах». Я имею в виду тот закадровый перевод, который по ходу дела озвучивается нашим внутренним голосом. Но в Штатах закадровый перевод был иным: «На протяжении пяти лет его семейная жизнь складывалась успешно». Американцы – нация серийных многоженцев. Я уж не говорю о мормонах. По-моему, это объясняется глубоким, исконным оптимизмом. Возможно, есть и другие мнения, но я придерживаюсь этого.

Ладно, продолжаю свой рассказ. Работал я в одном из вашингтонских банков и через пару лет адаптировался. Стал походить на коренного американца. Нет-нет, не на индейца, но… Короче. В Британии я бы сидел за стойкой рядом с сотрудниками, которые визируют мелкие займы, и мечтал, что со временем, если показать себя старательным и ответственным работником, мне доверят визировать более крупные займы. Однако, прожив пару лет в Штатах, я стал рассуждать иначе: а почему, собственно, он, почему она, почему не я? И в результате оказался по другую сторону стойки.

На паях с приятелем мы открыли ресторан. Вероятно, это вас удивит, да и меня бы удивило – в Англии. Но за океаном все по-другому. Там ты сегодня риелтор, а завтра пошел учиться на судью. Кулинария меня привлекала и раньше, я разбирался в финансах, а мой приятель хорошо готовил. Мы нашли помещение, получили ссуду, пригласили дизайнера, наняли обслуживающий персонал, раз-два – и наш ресторан готов. Легко. Легко не в плане реализации, а в плане задумки, но, когда мозги у тебя настроены соответствующим образом, реализация существенно облегчается. Вывеска гласила: «Нарасхват» – что указывало на разумные цены и свежие продукты. Выбрали стиль фьюжн – французская, калифорнийская и тайская кухня. Вам бы понравилось.

Потом я продал свою долю напарнику и переехал в Балтимор. Там открыл другой ресторан. Который тоже процветал. Но через некоторое время… Это характерно для Штатов. В Англии стали бы поговаривать: «не сидится на месте» или «сам не знает, чего хочет». А в Штатах это нормальное положение дел. Ты преуспел в чем-то одном – ищи, в чем бы еще преуспеть. Говорю же: исконный оптимизм.

Итак: я переключился на поставки органических продуктов питания. Мне казалось, это очевидное направление. Круг потребителей, особенно в больших городах, неуклонно расширяется, и составляют его большей частью обеспеченные люди, готовые платить подороже за чистую сельскохозяйственную продукцию. Количество производителей – естественно, в сельской местности – тоже растет, причем среди них многие либо чересчур зашорены, либо чересчур идеалистичны, или настолько заняты, что не задумываются об организации сбыта. Вопрос упирается в налаживание связей. Фермерские рынки – штука хорошая, но, с моей точки зрения, это лишь средство продвижения товаров, а то и привлечения туристов. По сути, выбор делается между уличными торговыми точками и доставкой продуктовых корзин на заказ. Ориентироваться только на заказы – это в некоторой степени дилетантский подход, а руководство магазинов зачастую не обнаруживает достаточных знаний маркетинга. Или же считает, что честный и добросовестный бизнес не нуждается в продвижении. Эти люди не понимают, что даже в наше время – особенно в наше время – добродетель требует рынков сбыта.

И я взялся за дело. Углубился в логистику и маркетинг. Исходил из того, что многие производители органических продуктов столь же далеки от современной цивилизации, как амиши, тогда как торговые палатки большей частью отданы на откуп хипповатым личностям, для которых быстрота и эффективность – позорные буржуазные пережитки, а умение считать – грех. При этом в круг покупателей активно втягиваются здравомыслящие представители среднего класса, которые не слишком заинтересованы в получении дозы контркультуры при покупке каждого пучка неотравленной петрушки. Как я уже сказал, вопрос упирается в налаживание связей.

Ага, вижу: вам хочется, чтобы я не отвлекался. Между прочим, я близко к сердцу принимаю… Ладно, намек понял. Так вот: именно этим я и занимался в Балтиморе не один год, а потом устроил себе непродолжительный отпуск в Европе. Откровенно говоря, сидеть без дела – это не по мне, я начал изучать местные торговые точки и схемы поставок, которые, если честно, повергли меня в шок. Поэтому я решил вернуться домой и здесь начать нулевой цикл.

ОЛИВЕР: Нулевой цикл в нулевом часовом поясе. Нулевой часовой пояс.

Время – это действительно ноль, ничто. Хитрая маленькая субретка. На протяжении всей твоей жизни приволакивает ножки и оттопыривает нижнюю губу, а потом, в какой-то быстротечный счастливый час, в пьянящий миг, когда наслаждение, казалось бы, совсем близко, проносится мимо, как официантка на роликах. Взять хотя бы тот счастливый час, когда я, благоговейно преклонив колено, попросил руки ma belle[16]. Откуда мне было знать, что закончится он примерно тогда же, когда мы разойдемся в разные стороны? И как предугадать, в какой момент неприветливая распутница с подносом над головой снова объявит счастливый час? Честно признаться, после нашего возвращения в Англию жизнь некоторое время текла как-то вяло и зыбко. Потом случилось благовещение Мари. Она – забойный «Сингапурский слинг», каких свет не видывал.

И понеслось: знакомые лица едут на ярмарку веселиться, всей толпой на водопой… А потом на нас обрушилась смерть моего отца. Какие-нибудь въедливые душеведы, ревностные калибраторы тревоги уже, наверное, прикинули, что стресс, вызванный отцовской смертью, наложился на мучительный переезд. Быть может, они бы выразились иначе, но тем не менее. Лично я больше психовал из-за потери лестничной ковровой дорожки и абажура в виде Дональда Дака, нежели из-за того, что нас покинул paterfamilias[17].

И нечего кривиться. Вы ведь не знали моего отца? А если даже и знали, что вряд ли, так ведь это не ваш отец, а всего лишь мой, старый черт. Избивал меня, молокососа, хоккейной клюшкой. Или бильярдным кием? За одно лишь то, что я был похож на мать. За одно лишь то, что она умерла, когда мне было шесть лет, и наше с ней сходство оказалось для него нестерпимым. А поводов было множество: моя нерадивость в учебе… моя внезапная дерзость… плюс какая-то отроческая тяга к поджогам, но я-то знал истинную причину. Мой отец был холоден, как рыба. Этот старый палтус курил трубку, дабы перебить свой рыбный дух. Но пришел день, когда у него пересохла чешуя, а плавники задубели, как ненужная малярная кисть. При жизни он заговаривал о кремации, но я распорядился, чтобы его закопали на перекрестке дорог, для верности пригвоздив колом.

Он оставил всю свою собственность (курам на смех – земельный участок, стоимость которого измеряется в медных грошах, а отнюдь не в луидорах) внучкам, Софи и Мари, в порядке доверительного управления. Сделав специальное распоряжение, чтобы Н. Оливер Расселл не смог наложить лапу на это богатство. Помимо всего прочего, он оставил письма вышеупомянутым внучкам, объясняя причину таких действий. Конверты были запечатаны, так сказать, на живую нитку. В них обнаружилась смесь магического реализма и гнусной клеветы. Ради самих же детей я отправил эти послания в надежное подземелье с люком. На похоронах жена меня осрамила, проливая слезы. В богадельне, где господин Палтус обретался на закате своих дней, хранилась, конечно же, официальная бумага особой важности, а в деревянном костюме скрывались эндопротезы тазобедренного сустава и зубные импланты, заявлявшие о своей вере в воскрешение тела, которая даже в лучшие времена представляет собой достаточно опасное веяние, а уж в данном случае выглядела запредельно жуткой. Джиллиан – вне сомнения, под влиянием месячных – узрела в этом нечто потустороннее и душераздирающее. А потому захлюпала, невзирая на мою железную хватку. Затем все поехали в богадельню, чтобы выслушать россказни о том, как бойко папаша управлялся с ходунками и калоприемником. Как это нередко бывает, я выражаюсь в обобщенном смысле.

Я слегка отклонился от темы? Ну что ж, таково преимущество устной традиции. Прошу на меня не цыкать. Нынче я стал куда более чувствительным. Итак. Позвольте мне разложить по полочкам мое последнее десятилетие à la façon de[18] Стю. Мы уехали из Франции. Туда нас утянула Джилл; она же вернула нас домой. Как я выражался насчет того, что в каждой семейной паре один из супругов – умеренный, а другой – воинственный? Наш деревенский домик-пряник был продан скупердяю-бельгийцу. Увы, не входящему в шестерку знаменитых. А дальше вы сами знаете. Реплика Стюарта, человека из телерекламы страховой компании: «Уйдя с рынка недвижимости, вернуться туда очень сложно». Не в бровь, а в глаз, малыш Стю. Идиллическое пристанище с возделанным огородом в солнечном Лангедоке покрывает ровно пятьдесят процентов стоимости дымовой трубы в районе Лондона, который неловко назвать вслух. Здесь заплутает даже почтальон. Время от времени на глаза может попасться автобус, если кто-нибудь из разъяренных местных остановит его под угрозой оружия и заставит выполнить общественно полезную функцию.

Наш союз освятило дальнейшее прибавление семейства. Мари, сестренка Софи. Как же эти малышки любят своего дорогого папу. Липнут ко мне, как мокрые занавесочки для душа. Софи – такая серьезная, всегда стремится к идеалу. У Мари есть все задатки настоящей madam.

Разве я уже так шутил? Насчет мокрых занавесочек? То-то вы на меня коситесь. Это цена, которую платит любой комедиант. Бросаешь в партер свои bons mots[19], будто пригоршню bonbons[20], и какой-нибудь баклан из первого ряда непременно запустит в тебя фантиком. Эй, такой вкус мы уже пробовали. Но позвольте: в этом мире количество начинок не безгранично. Неужели вы теперь начнете сетовать, что все когда-либо написанные рассказы – это лишь варианты стандартного набора первоисточников? Хорошо, буду иметь в виду, тем более что сейчас я разрабатываю соответствующий киносценарий. Разрабатываю, естественно, в уме. Должен признаться, отдельные мои художественные задумки последнего десятилетия имеют весьма triste dénouements[21]. Временами меня тянет, как пса к собственной рвоте, назад – к колледжу английского языка и литературы мистера Тима, где можно заработать пару драхм, чтобы поставить на семейный стол долму в виноградных листьях. Подозреваю, что Оливера никогда не отпускали кошмары рабочего дня с девяти до пяти. Который по всей стране расцветает вечнозеленым лавровым деревцем. Неужели дело лишь в том, что я стал наблюдательнее? За годы, минувшие после нашего возвращения в Londinium Vetus[22] из Земли, не Ведающей Брюссельской Капусты, меня все настойчивее преследует мысль о том, что различие между успехом и провалом никогда еще не было столь… мы можем хоть раз избежать этого слова? думаю, нет… очевидным. С одной стороны – глянцевые внедорожники, все эти «чарджеры», «трастеры», «крузеры» и прочие «супертурбобиллибэги». С другой – маломощные скутеры, послушные скромным развозчикам пиццы, у которых при каждом наезде на «лежачего полицейского» безбожно смешиваются от тряски все топинги. А лицемерные владельцы руля с гидроусилителем, сидящие где-то высоко над потоками транспорта, разве щадят этих тихоходов, у которых «„Четыре сезона“ с дополнительным луком» получают от тряски еще и «томат», причем не томатную пасту, а банальный свежий помидор, и «дополнительную пепперони», и «дополнительный горошек»? Кто высоко сидит, того тряска не потрясает, правда? Если лицемерие – это дань уважения, которую порок платит добродетели, то стиль транспортного средства когда-то разрабатывался богатыми для бедных. Теперь не так.

И еще кое-что. Если автомобиль зовется внедорожником, то почему, черт его раздери, он ездит по дорогам? Ответьте, кто сможет.

Вы читали о прошлогодних снегопадах на американском Среднем Западе? Сугробы намело аж до слоновьего глаза (ввернул специально для тебя, Стюарт). Фермеры тут же смекнули, как быть, на то они и это… фермеры: чтобы выйти из своих благоприобретенных иглу, они привязывали к подошвам старые теннисные ракетки. Какой-нибудь смиренный «синий воротничок» не высовывал носу из дома, включал микроволновку и перематывал на видеоплеере запись лучших игр Суперкубка. А кого долбануло не на шутку – так это буржуев на внедорожниках, которым не терпелось продемонстрировать всем недотепам, неудачникам, тупицам, деревенщинам и придуркам, сколь это великолепная и завидная возможность: разъезжать где душе угодно по снежному насту в полноприводном комфорте. Но они, словно живое доказательство существования некой подлунной или надлунной справедливости в этом мире, все до единого увязли по самые турбины и поршни, да так, что их откапывали с собаками и конной полицией. Как по-вашему, она существует? В смысле, существует ли в этом мире справедливость? Как по-вашему, торжествует ли добродетель, карается ли порок? Или вы считаете, что добродетель – сама себе награда? Сдается мне, тут звучат какие-то онанистские нотки. Принято считать, что добродетель должна учиться радовать самое себя, поскольку никто другой ее не пригреет. Применимо ли это утверждение к ее противоположности: служит ли порок сам себе наградой? Сластолюбец не стал бы тешить сам себя, не помани его награда богини удовольствий – Волупии. А что же тот, кто несет утешение прокаженным, рвет свое исподнее на бинты и мчится на снегокате, чтобы, подобно сенбернару, согреть обмороженных, заблудившихся путников, – испытывает ли он блаженство в момент спасения других? Не зря же говорится: если за свои труды он не получает от Господа талоны на питание, то пусть уж хватает то удовольствие, какое само идет в руки.

Я всего лишь с биноклем в руках изучаю проходящий мимо караван-сарай жизни. Не исключено, что вы сочтете мои выводы доморощенными. Но я не могу отделаться от мысли, что пороку многое сходит с рук.

Хотите проконсультироваться у другого специалиста? Я вас не виню. В таком случае рассмотрите мнение одного еретика из Тулузы: «Бог совершенен; в этом мире ничто не совершенно; следовательно, ничто в этом мире не сотворено Богом». Неплохо, да?

5

Теперь

ТЕРРИ: Можно вклиниться? То есть у вас приватная беседа или как? Могу скинуть сообщение по мейлу, если вам так удобнее. Но хочу сказать: я не допущу, чтобы пять лет моей жизни были выброшены псу под хвост. Я не собираюсь оставаться довеском к чужой истории.

Стюарт не прогадал, взяв меня на должность метрдотеля, и сам это понимал. Шеф-повар, хоть первоклассный, хоть дерьмовый, попросту не сможет о себе заявить, если у заведения не будет своего лица. С которого и начинается ресторан. А начинается он с ответов на телефонные звонки, с администратора за стойкой, с гардероба и бара. Требования к персоналу: поддерживать приподнятое настроение у клиента, даже если тот, придя вовремя, увидел, что его столик не готов; умение рассадить шестерых, когда столик был заказан на двоих; незаметно поторопить людей, чтобы не засиживались. Не подавать виду, если постоянный клиент, глубоко женатый каждую пятницу в двадцать часов тридцать минут, начинает захаживать и по вторникам, но уже с подругой. Распознавать, в какой связи счет требует женщина: потому ли, что она платит, или потому, что ей уже обрыдло это свидание. А если распознать не удалось, то ненавязчиво оставлять счет где-нибудь посередке. Мелочи, но существенные.

Я владела всеми этими навыками, а потому клиенты считали, что у нас бесподобный шеф-повар, хотя он был не более чем приличный. А когда Стюарт решил перейти на эко-продукты, чтобы уж точно подняться на новую высоту, шеф просто взбесился, так как повара, не пускаясь в объяснения, выбирали продукцию знакомых поставщиков. Поварам лучше знать, что дает навар, если вы меня понимаете.

Так вот: нашли мы другого шеф-повара, более квалифицированного, но он тоже взбесился, так как, по его словам, Стюарт не умел выбирать рыбу. Мясо, овощи, фрукты – это нареканий не вызывало, но рыба ни к черту не годилась. В конфликтах между кухней и директорским кабинетом я выступала в роли ООН. И Стюарт – надо отдать ему должное – это ценил.

В Штатах сложилось совершенно определенное представление о британцах, особенно в таких городах, как Балтимор, – это, чтобы вы понимали, очень американский город. Уоллис Симпсон, которая окрутила вашего короля, была родом из Балтимора. Британцев мы видим нечасто, а потому мыслим стереотипами: британцы – снобы, они кучкуются своей компанией, причем каждый старается увильнуть от оплаты счета за алкоголь. И еще: их мужчины – это, извините за выражение, чайные пакетики. Но Стюарт оказался другим. Поначалу держался скованно, зато платил нам не ниже рыночной ставки и, судя по всему, прикипел к американцам. Пригласил меня на свидание, но я твердо сказала «нет»: крутить шашни на рабочем месте – не в моих правилах, я давно так решила. Тогда он разыграл театр одного актера – ну, вы понимаете: мол, он не сведущ в вопросах американского этикета, он уважает мое право отказаться, но неужели у нас не существует каких-нибудь неписаных социальных норм, которые позволили бы мне согласиться, не идя на компромисс? Я ответила: ну почему же не существует? Можешь угостить меня в баре, если я тебя правильно поняла. И мы посмеялись.

С этого все и началось. Слушайте, я не собираюсь посвящать вас во все подробности. Даже не просите. Но хочу кое-что уточнить, пока вы не копнули глубже. Стюарт рассказывает о своей жизни примерно так: медленная раскачка, неудачный первый брак; переехал в Штаты, организовал свой бизнес, поднялся; удовлетворительный, но недолгий второй брак и безболезненный развод; соскучился по Англии, решил применить свои деловые навыки в родной стране. Очередная американская история успеха – мы такие обожаем. Парень болтался, как незнамо что, но собрал волю в кулак и двигается дальше.

Что ж, согласно одной из американских свобод, каждый, безусловно, имеет право на собственную трактовку личной жизни. Хотите – верьте. Верьте до поры до времени.

СТЮАРТ: Для меня ключевые слова – прозрачность, эффективность, добросовестность, удобство, гибкость. В рыночной экономике выделяются три основных типа организации торговли. Первый тип: магазины, которые направляют заказы – прежде всего на мясо и птицу – по интернету непосредственно производителям; по крайней мере, ты твердо знаешь, откуда что поступило. Это к вопросу о прозрачности. Второй тип: супермаркеты, которые вступили в игру поздновато, но знают, как показать товар лицом и продать, а также умеют находить источники. Это к вопросу об эффективности. Третий тип: торговые точки шаговой доступности, зачастую торгующие чем попало, вроде магазинов низких цен, где громоздятся мешки с расфасованной в полиэтиленовые пакеты продукцией и слоняются ленивые продавцы, которые даже не считают нужным прекратить болтовню, когда снисходят до продажи какого-нибудь лука-порея. Это к вопросу о добросовестности. Итак, современные потребители органической продукции, согласно моим принципам, во всех трех мирах заслуживают самого лучшего: знать происхождение товара, получать достойное обслуживание и сознавать правильность своего выбора – за что они готовы платить чуть больше. Добавим сюда удобство и гибкость – и цель достигнута. Проведя небольшое исследование, я наметил ключевые виды эксклюзивной продукции. Яйца, хлеб, молоко, сыр, мед и фрукты-овощи – это основа основ. Рыба – нет; мясо – да. Кое-кого отталкивает вид мяса, но я не ориентируюсь на идеалистов и радикалов. Я ориентируюсь на стандартного потребителя, которому хватает средств и здравого смысла, чтобы выбирать для себя здоровое питание и приобретать все продукты в одном гастрономическом магазине. Я не размениваюсь на второстепенные товары, такие как органическое вино и пиво. Я не пытаюсь превратить каждый свой магазин в закусочную. Забудем о флягах с фасолевым супом. Уберем самодельные, нацарапанные от руки рекламные этикетки, пестрящие восклицательными знаками. Наймем персонал, который квалифицированно отвечает на вопросы и не ленится укладывать ваши покупки в пакет. В высокий бумажный пакет с уплотненным верхом. Организуем службу доставки. Прием заказов онлайн. Встречи с поставщиками. Выпуск ежемесячного каталога.

Быть может, вы сочтете, что это банальности. Но я и не претендую на звание оригинального мыслителя. В большинстве своем оригинальные мыслители на практике несостоятельны. Как я уже говорил, некоторые стереотипы верны. Я всего лишь присмотрелся к рынку, понял, чего хотят люди, изучил положение дел и решил несколько арифметических задач. Дал своим магазинам название «Зеленая бакалея». Нравится? Я и сам горжусь. В настоящее время у меня четыре точки, на будущий год откроются еще две. Пользуюсь рекомендациями кулинарных сайтов и глянцевых журналов. Пару месяцев назад обо мне задумала написать местная газета, но я отказался. Не хотел опережать события. Решил повременить, чтобы полностью утвердиться. И сейчас этот момент настал.

ДЖИЛЛИАН: Когда я сказала, что Оливеру приходится нелегко, в этом не было натяжки. У меня есть работа, я бываю на людях, завожу новые знакомства. А Оливер ждет у моря погоды.

В какой-то газете недавно советовали рассматривать супружество как бизнес. Романтика, дескать, не вечна, поэтому все детали партнерства следует прописывать заранее: положения и условия, права и обязанности. С моей точки зрения, идея отнюдь не нова. На ум приходит голландская живопись: муж и жена сидят рядышком, взирают на мир с некоторым самодовольством – и при этом жена зачастую держит в руках кошелек. Дескать, супружество – это бизнес: полюбуйтесь, вот наши прибыли. Я с этим категорически не согласна. Если романтики больше нет, к чему все остальное? Зачем бы я стала каждый вечер возвращаться домой, к Оливеру?

Разумеется, в любом нормальном браке многое приходится согласовывать. Детей надо отвезти в школу, потом забрать, помочь с уроками, проследить, чтобы не засиживались у телевизора; надо сделать покупки, приготовить еду, спланировать расходы, продумать отдых. К ночи остается только рухнуть в постель, когда нам уже не до секса.

Простите, это шутка Оливера. В конце долгого дня, после работы, после хлопот с дочками я от него слышу: «Давай рухнем в постель – нам уже не до секса».

Когда мне было тринадцать лет, мой отец, учитель по профессии, сбежал со своей ученицей. Вы, наверное, в курсе? Маман никогда об этом не заговаривает, как и о нем самом, даже имени его не упоминает. Но мне иногда лезет в голову: а если бы этого не произошло? Если бы он в последний момент передумал, решив, что супружество – это бизнес, и остался с нами? Представьте, сколько судеб сложилось бы совсем иначе. Возможно, меня бы здесь вообще не было, правда?

Я тут читала одну книгу, написанную женщиной, где сказано примерно так: в любых отношениях таятся призраки, или тени, всех других отношений, непохожих на нынешние. Все упущенные альтернативы, все забытые варианты, все жизненные дороги, которыми мы могли пойти, но не сделали этого и не делаем сейчас. В этой мысли, верной по своей сути, я увидела огромную поддержку и в то же время огромное разочарование. Я вдруг испытала небывалое облегчение оттого, что ни разу не сделала аборт. Разумеется, это просто везенье – в молодости я не была противницей абортов. Но вообразите, каково было бы в зрелом возрасте вспоминать о своих абортах. Однако ничего такого не случилось. Ни упущенных альтернатив, ни непрожитых жизней. Даже в отвлеченном смысле рассуждать о них тяжело. Хорошо, что они не стали конкретикой.

Так выглядит сейчас моя жизнь.

МАДАМ УАЙЕТТ: «Сперва любовь, потом брак: сперва пламя, потом дым». Припоминаете? Шамфор. Что он хотел этим сказать? Что брак – неизбежное следствие любви, что одного без другого не бывает? По-вашему, это умствование, даже недостойное записи? Нет? Значит, он приглашает нас глубже вникнуть в такое сравнение. Вероятно, подразумевается, что любовь драматична, пылка, горяча и шумлива, тогда как брак подобен теплому туману, который щиплет и застит глаза. Вероятно, подразумевается, что брак приносит ветром… что любовь неистова и выжигает почву, на которой растет, тогда как брак – более зыбкое состояние, способное измениться или развеяться от легчайшего дуновения.

В этом сравнении мне видится еще вот что. Люди думают, что весь жар горящей спички сосредоточен в центре язычка пламени. Это ошибка. Самый сильный жар – не внутри, а снаружи, точнее, чуть выше. Горячее всего там, где кончается пламя и начинается дым – именно в этой точке. Интересно, мм?

Кое-кто считает меня мудрой – это потому, что я прячу свой пессимизм. Людям хочется верить, что да, обстоятельства бывают хуже некуда, но всегда возможны какие-либо решения: стоит найти хотя бы одно, и обстоятельства изменятся к лучшему. Терпение, добродетель и некий скромный героизм будут вознаграждены. Конечно, я этого не утверждаю, но мой облик некоторым образом подразумевает, что такое не исключено. От Оливера, притворщика, мнимого сценариста, я когда-то услышала старую истину о Голливуде: Америке подавай трагедию со счастливым концом. Вот я и даю голливудские советы, отчего меня считают мудрой. Иными словами, чтобы прослыть мудрой, нужно быть пессимисткой, которая пророчит хеппи-энд. Но сама себе я даю не голливудские, а более традиционные советы. Ни на каких богов, конечно, не уповаю, разве что в метафорическом смысле. Но верю, что жизнь трагична, если это слово еще не устарело. Жизнь – такой процесс, который неизбежно вскрывает наши слабые места. А кроме того, этот процесс карает нас за прежние поступки и желания. Карает незаслуженно: я же говорю, что не верю в богов; карает походя – вот и все. Карает анархически, если угодно.

Думаю, у меня никогда в жизни больше не будет романов. На определенном этапе приходится это признать. Нет-нет, не надо мне льстить. Да, я выгляжу несколько моложе своих лет, но это отнюдь не комплимент для француженки, спустившей за свою жизнь такую уйму денег, как я, на produits de beaute[23]. Так вот: дело не в том, что романы более невозможны. Они всегда возможны, а тем более на платной основе, официальной или неофициальной… ой, только не надо изображать возмущение… дело в том, что мне они не нужны. Ах, мадам Уайетт, зачем вы так говорите, никто не знает, когда нагрянет любовь, это всегда, как вы сами нам когда-то сказали, опасный момент и так далее. Не поймите меня превратно. Дело даже не в том, что я этого не хочу, а в том, что я не хочу хотеть. Я не желаю желать. И вот что я вам скажу: сейчас я, пожалуй, не менее счастлива, чем в те годы, когда испытывала желание. У меня меньше забот и меньше озабоченности, но я не менее счастлива. И не менее несчастна. Не карают ли меня боги, которых больше нет, когда внушают, что все сердечные муки – так правильно сказать? – которые выпали на мою долю, все метания, вся боль, все надежды, все поступки не имели, вопреки моим убеждениям, никакого отношения к счастью? Это и есть кара?

Для меня сейчас дело обстоит именно так.

ЭЛЛИ: Я не сразу привыкла называть ее «Джиллиан». Сначала потренировалась в телефонных разговорах, затем в беседах с другими людьми и только после этого – лично. Она ведь такая: очень собранная, очень уверенная в себе. Да к тому же вдвое старше меня. Как я понимаю, ей слегка за сорок. Спрашивать напрямую, конечно, немыслимо. Хотя, надумай я спросить, она бы ответила как есть.

Слышали бы вы, как она разговаривает по телефону. У меня язык не повернется повторить кое-какие фразы. Нет, они совершенно правдивы, но это ведь еще хуже, правда? Понимаете, клиенты иногда дают нам заказы в тайной надежде, что под этой мазней обнаружится подпись Леонардо, которая принесет им кучу денег. Да-да, настолько примитивно. Никаких оснований для этого нет, просто владельцам картин хочется так думать: вот отправят они в реставрационную мастерскую это полотно, пусть там его почистят, просветят рентгеном – глядишь, и повезет. Зря, что ли, они деньги платят? В большинстве случаев нам достаточно одного взгляда, но, поскольку Джиллиан любит работать основательно, она не сообщает, что их надежды напрасны, а раз это не произносится вслух, глаза у клиентов разгораются еще больше. Но под конец, в девяноста девяти случаях из ста, ей все же приходится говорить открытым текстом. И некоторые воспринимают это как пощечину.

– К сожалению, нет, – сообщает она.

Из трубки несется затяжная словесная канонада.

– К сожалению, это невозможно.

Опять канонада.

– Да, есть вероятность, что это копия утраченного произведения, но все равно речь может идти лишь о пятидесятых-шестидесятых годах восемнадцатого века, никак не ранее.

Короткая канонада.

Джиллиан:

– Хорошо, давайте будем, если угодно, говорить «желтый кадмий», хотя кадмий был открыт только в тысяча восемьсот семнадцатом году. Ранее середины восемнадцатого века такого пигмента не существовало.

Короткая канонада.

– Да, я «всего лишь» реставратор. Это значит, что я способна датировать полотно по определенным параметрам, исходя из анализа данного пигмента. Существуют и другие методы датировки. Например, если вы не профессионал, но обладаете «определенным чутьем», то вам позволительно датировать картины абсолютно любым периодом.

Обычно на этом заказчик прикусывает язык, что неудивительно. Впрочем, не всегда.

– Нет, мы сняли верхний слой.

– Нет, мы подвергли химическому анализу каждый слой краски, вплоть до холста.

– Нет, исключительно с вашего согласия.

– Нет, мы ничего не повредили.

На протяжении всего разговора она сохраняет хладнокровие. Потом говорит:

– У меня есть к вам предложение. – И делает паузу, чтобы завладеть вниманием клиента. – Когда вы оплатите наш счет и заберете картину, мы пришлем вам исчерпывающие результаты анализа и полное заключение. Не понравится – можете сжечь.

На этом переговоры обычно завершаются. И Джиллиан вешает трубку… не то чтобы с торжествующим, но с самоуверенным видом.

– Он не скоро обратится к нам повторно, – говорю я, подразумевая, в частности: стоит ли расшатывать бизнес?

А она в ответ:

– С такими свиньями я дел не имею.

Кто-то может подумать, что работа у нас тихая, научная, но бывает, на нас серьезно давят. Вот, например, один мужчина приобрел на торгах, где-то в провинции, некое полотно, которое понравилось его супруге, и, поскольку это была библейская сцена в темных тонах, решил, что купил Рембрандта. Ну или «типа того», как он выразился. Картина обошлась ему в шесть тысяч фунтов, и он прикинул, что расчистка и анализ станут дополнительным вложением, способным взвинтить первоначальную стоимость полотна в десятки, сотни или тысячи раз. Как же он взъелся, узнав, что после расчистки и необходимой реставрации картина потянет на те же шесть тысяч, да и то если на нее клюнет какой-нибудь толстосум.

Джиллиан очень прямолинейна. И с ходу различает фальшивки. Как среди картин, так и среди людей. И прежде, и сейчас.

ОЛИВЕР: Вот ведь что занятно. Я высадил моих юных правопреемниц и наследниц по завещанию у местного пункта принудительного кормления, где милым птенчикам нежно массируют шейки, пока Большая Шишка пичкает их кукурузными зернами знаний. Квартира выглядела так, будто лары и пенаты накануне устроили там грандиозную пирушку, и когда я, верный своей артистической склонности к превращению хаоса в упорядоченность, сложил кое-какую посуду в раковину и размышлял, чем заняться дальше – то ли в очередной раз открыть «Неопубликованное» Салтыкова-Щедрина, то ли три часа ублажать себя мануально (ну-ну, не завидуйте, я пошутил), – надсадно-утробное бурчанье телефона напомнило мне о существовании того, что философы тенденциозно именуют внешним миром. Быть может, звонил кто-то из голливудских магнатов, которого мой несравненный сценарий перенес в таинственное ночное царство, где обитают медлительные лори Малибу и цепкохвостые медведи Бель-Эра? А может – что вероятнее, – это моя любезная moglie[24] хотела намекнуть оглоблей, что в краткосрочной или среднесрочной перспективе нашему дому грозит дефицит жидкого моющего средства? Но, как оказалось, реальность – и тут философы, в общем и целом, на протяжении тысячелетий оказывались удручающе правы – не вполне соответствовала ожиданиям.

– Привет, это Тютя, – раздался в трубке самодовольный голос.

– Рад за тебя, – ответил я с предрассветной желчностью.

(Утренняя хандра – самая тяжелая, согласны? У меня на сей счет есть своя теория, которая заключается в следующем. Незыблемая программа суток – рассвет, утро, день, вечер, ночь – символизирует до боли очевидную парадигму нашей преходящей экзистенции, и если надвигающийся войлочный вечер, за чьи фалды фрака цепляется уравнительница-ночь, – это простительное время для обостренного ощущения человеческой хрупкости и неизбежной, будь она неладна, кончины, если первые послеполуденные часы столь же логично вмещают в себя сходные мысли, а эхо полуденного пушечного залпа, как при отите, долго отдается у тебя в ушах, то понятия корнфлексовой tristesse[25], йогуртового отчаяния prima fascie[26] нелогичны, а то и оскорбительны в качестве метафор. И указанная нелогичность точит поутру зубы этой черной собаки, а в ее слюне пеной бешенства закипает ирония.)

– Оливер, – его явно смутил мой отпор. – Это Стюарт.

– Стюарт, – повторил я и тут же решил выиграть время. – Извини, мне послышался какой-то Тютя.

На это он не отреагировал и только спросил:

– Как жизнь?

– Жизнь, – ответил я, – это, в зависимости от твоей философии, либо великая иллюзия, либо единственно возможный способ существования.

– Старина Оливер – все тот же! – восхищенно хохотнул он.

– А вот это, – нашелся я, – вопрос не только философский, но и физиологический. – И прочел ему краткую импровизированную лекцию насчет кинетики обновления клеток и вероятной пропорции оливеровских тканей, сохранившихся от артефакта, который мельком видел мой собеседник сколько-то тысячелетий тому назад.

– Я тут подумал: хорошо бы встретиться.

И только в этот миг до меня дошло, что он не фантасмагорическая эманация моего утреннего настроения и даже – ненадолго признавая «мир» таким, каким он видится многим, – звонит мне отнюдь не по межгороду. Стю-беби… мой пузанчик Стю… вернулся в город.

6

Да так… Стюарт

СТЮАРТ: Похоже, Оливера ошарашил мой звонок. Ну, я считаю, ничего удивительного. Звонящий всегда больше задумывается о личности вызываемого абонента, чем наоборот. Некоторые имеют привычку, набрав номер, говорить: «Привет, это я» – как будто в целом мире существует одно-единственное «я».

Прошу прощения, это немного не в тему.

Оправившись от первого потрясения, Оливер спросил:

– Как ты нас вычислил?

Немного поразмыслив над таким вопросом, я ответил:

– По телефонному справочнику.

Чем-то мой ответ его рассмешил, и он захихикал, точь-в-точь как прежде. Это были смешки из прошлого, и очень скоро я к ним присоединился, хотя, в отличие от него, и не усматривал в этой ситуации особого комизма.

– Старина Стюарт все тот же, – выдавил он наконец.

– Отчасти, – сказал я, подразумевая: не спеши с выводами.

– Это как? – Характерный оливеровский вопрос.

– Ну, прежде всего, поседел.

– Неужели? Кто это утверждал, что ранняя седина – первый признак шарлатана? Один из остряков и щеголей. – Он стал сыпать именами, но у меня не было желания выслушивать весь список.

– Кем только меня не называли, но обвинение в шарлатанстве явно беспочвенно.

– Ах, Стюарт, это же не о тебе лично, – сказал он, и я, пожалуй, ему поверил. – Такое обвинение, брошенное в твой адрес, не выдерживает никакой критики. Оно дырявое, как дуршлаг. Хоть процеживай в нем…

– Как насчет четверга? Просто до этого меня не будет в городе.

Он сверился с несуществующим ежедневником – я без труда распознаю такие уловки – и нашел для меня окно.

ДЖИЛЛИАН: Прожив с человеком некоторое время бок о бок, всегда понимаешь, если он недоговаривает, верно? И точно так же распознаешь, когда он не слушает или вообще предпочел бы уйти в другую комнату… и еще много чего.

Меня всегда умиляло, как Оливер копит новости, чтобы со мной поделиться, и заходит издалека, совсем по-детски, неся их перед собой в ладонях. По-моему, в этом отчасти проявляется его натура, а отчасти – нехватка впечатлений. Но одно я знаю наверняка: Оливеру хорошо удалась бы роль успешного человека; как ни смешно это звучит, она бы его ничуть не испортила. Я действительно так считаю.

Как-то раз сели мы ужинать. Оливер приготовил пасту с томатным, кажется, соусом.

– «Двадцать вопросов», – объявил он, и я сразу приготовилась слушать.

Мы пристрастились играть в эту игру – не в последнюю очередь потому, что она растягивает общение. Ну, у меня-то не бывает для Оливера такого количества рассказов, я весь день торчу в мастерской: то вполуха слушаю радио, то болтаю с Элли. В основном о ее проблемах с молодым человеком.

– Так-так, – сказала я.

– Угадай: кто сегодня звонил?

И я не задумываясь выпалила:

– Стюарт.

Действительно не задумываясь. Не задумываясь, в частности, о том, что сломала кайф Оливеру. Он посмотрел на меня как на мошенницу или предательницу. Не мог поверить, что ответ пришел мне в голову сам собой.

Повисла пауза, и через некоторое время Оливер недовольно спросил:

– Хорошо: какого цвета у него волосы?

– Какого цвета у Стюарта волосы? – переспросила я, как будто мы вели совершенно обыденный разговор. – Какие-то мышасто-каштановые.

– Неправильно! – вскричал он. – Уже седые! У кого сказано, что это первый признак шарлатана? Нет, не у Оскара. У Бирбома? У его брата? У Гюисманса? У старика Жориса-Карла?..

– Вы с ним виделись?

– Нет, – ответил он: не то чтобы торжествующе, но так, будто он опять главный; я пропустила это мимо ушей – зачем провоцировать лишние размолвки.

Оливер ввел меня в курс дела. Предположительно, Стюарт женился на американке, заделался бакалейщиком и поседел. Я говорю «предположительно», поскольку Оливер при сборе новостей не особо стремится к точности. Кроме того, он не выяснил существенные подробности: надолго ли приехал Стюарт, с какой целью, где остановился.

– «Двадцать вопросов», – повторно объявил Оливер. Его немного отпустило.

– Давай.

– Какие специи, травы и другие полезные добавки, питательные вещества или приправы я включил в этот соус?

С двадцати раз я не угадала. Наверное, не очень старалась.

А позднее задумалась: как это я сразу догадалась насчет Стюарта? И почему вздрогнула, услышав, что он женат? Нет, тут все не так очевидно. Одно дело – если он просто «женат»: стоит ли удивляться, тем более по прошествии десяти лет? И совсем другое – если он женат на американке: потому-то я и вздрогнула. Все это весьма туманно, но вдруг, на какой-то миг, все прояснилось.

– Почему именно сейчас? – спросила я в четверг, когда Оливер собирался в бар на встречу со Стюартом.

– Что значит «почему именно сейчас?». Уже шесть часов. А мы договорились на полседьмого.

– Да нет: почему сейчас? Почему Стюарт прорезался именно сейчас? После такого долгого отсутствия. Десять лет спустя.

– Думаю, помириться хочет. – (Не иначе как я вытаращилась на него с недоуменным видом.) – Как говорится, прощения ищет.

– Оливер, это мы перед ним виноваты, а не он перед нами.

– Да ладно, – безмятежно сказал Оливер, – много крови утекло с тех пор.

Потом он издал нечто похожее на клекот и захлопал крылышками-локтями, как цыпленок, – таким способом он обычно сообщает: «я полетел». Однажды я позволила себе заметить, что цыплята не летают, но он сказал, что в этом отчасти и заключена соль шутки.

СТЮАРТ: Я небольшой поклонник тактильных контактов. Нет, разумеется, одно дело – рукопожатие и совсем другое – секс: противоположный край спектра. Есть еще предварительные ласки, которые мне тоже по нраву. Но хлопки по плечу, приветственные объятия, удары по бицепсам, вся эта интерактивная сфера поведения человека – которая, если вдуматься, ограничивается мужским поведением, – увы, не по мне. Впрочем, в Штатах это не играло роли. Окружающие принимали меня за своего соотечественника, но стоило мне произнести: «К сожалению, я просто зажатый бритт», как они сразу въезжали, начинали хохотать и с новой силой хлопать меня по плечу. И это было нормально.

А Оливер вечно норовит положить тебе ладонь на запястье. Использует любую возможность пройтись под ручку. При встрече расцелует в обе щеки, но самое милое дело – это облапить с обеих сторон, поближе к вискам, женское лицо и сплошь облобызать – от такого зрелища меня просто воротит. А он в этом видит себя. Будто хочет доказать, что он тут самый раскованный, этакий герой-любовник.

Так что в момент нашей встречи после десятилетнего перерыва меня совершенно не удивила его реакция. Встав со стула, я протянул руку, он ее пожал, но отпускать не спешил и левой рукой поглаживал мне предплечье. Легонько стиснул локоть, чуть сильнее – плечо, добрался до моей шеи, на которую тоже надавил, и под конец взъерошил мне затылок, словно акцентируя мою седину. Увидев такое приветствие на киноэкране, вы бы заподозрили, что Оливер – мафиозо, который усыпляет мою бдительность, чтобы его сообщник беспрепятственно подкрался ко мне сзади с удавкой.

– Что тебе взять? – спросил я.

– Пинту «Череполома», мой старый друг.

– Знаешь, я не уверен, что здесь подают «Череполом». Но у них точно есть «Белхейвен Ви Хеви». Или ты предпочитаешь «Пелфорт Эмберли»?

– Стю-арт. Шутка. «Череполом». Шутка.

– Ну ладно, – сказал я.

Он спросил у бармена, какие вина продаются по бокалам, несколько раз покивал и заказал большую порцию водки с тоником.

– А ты ничуть не изменился, дружище, – сообщил мне Оливер.

Да, в самом деле, разве что на десять лет постарел, поседел, избавился от очков, сбросил десять кило по специальной методике и, кроме того, перешел на американскую одежду и обувь. А так – да, все тот же старина Стюарт. Может, конечно, он имел в виду внутреннюю сущность, но для таких выводов ему еще далеко.

Вам, кстати, тоже.

– «Non illegitimi carborundum»[27], – посоветовал он, но мне показалось, что его-то как раз и потоптали некие выродки.

Волосы у него были прежней длины, такого же черного цвета, но лицо несколько увяло, а льняной костюм (один в один, что характерно, с тем, который он носил десятью годами ранее) пестрел от пятен и клякс: десятилетие назад в этом, наверное, просматривалась некая богемность, но теперь – только неряшливость. На ногах у него были лакированные черно-белые штиблеты. Сутенерские туфли – правда, стоптанные. Так что выглядел он именно как Оливер, только опустившийся. Но с другой стороны, изменился, наверное, я сам. А он, весьма вероятно, остался прежним – просто виделся мне теперь иначе.

Он поведал, что произошло с ним за минувшее десятилетие. На первый взгляд представил все в розовом цвете. Джиллиан после их возвращения в Лондон вполне преуспела. У них две дочери – родительская гордость и радость. Квартира в престижном, динамичном районе. Да и у самого «в работе пара кинопроектов».

Что, впрочем, не позволило ему в свой черед заказать выпивку для нас обоих (уж простите, что заостряю внимание на таких подробностях). Не скажу, что он засыпал меня вопросами, но в какой-то момент полюбопытствовал, как там моя «Зеленая бакалея». Я сказал, что она… приносит доход. Меня не с ходу осенила такая формулировка, но я хотел, чтобы Оливер услышал именно это. Можно ведь было сказать «увлекательное занятие», или «непростая штука», или «трудоемкое дело», или «порядочная холера» – да что угодно, однако вопрос его был поставлен так, что я выбрал слово «доход».

Он покивал, но с некоторой обидой, будто узрел прямую связь между теми, кто добровольно отдает свои деньги за лучшие органические продукты «Зеленой бакалеи», и теми, кто не желает отдавать свои деньги Оливеру на поддержку «пары кинопроектов». Как будто мне, поборнику принципа доходности, впору стыдиться такой несправедливости. А я, видите ли, не стыжусь.

И еще кое-что. Вы замечали, что в некоторых случаях дружеские отношения застревают в той точке, где начались? К примеру, в семье, где женщина в глазах старшего брата остается «младшей сестренкой», хотя давно вышла на пенсию. Так вот, между нами с Оливером такого не случилось. Ну, то есть в пабе он по-прежнему обращался со мной как с младшей сестренкой. Для него все осталось как раньше. Но для меня-то – нет.

Через некоторое время я перебрал в уме кое-какие вопросы, которых он не задал. В былые годы меня бы это немного задело. Сейчас – нет. Нисколько. Интересно, заметил ли он, что я не спрашиваю о Джиллиан. Рассказ его я выслушал, но сам с вопросами не лез.

ДЖИЛЛИАН: Софи делала уроки – и тут домой пришел Оливер. Он был нетрезв – не то чтобы вдрызг пьян, но, видимо, пропустил пару стаканчиков на пустой желудок. Сценарий не нов: мужчина возвращается домой и ожидает, что за одно это ему поставят памятник. Потому что в подкорке у него сидит холостяцкая жизнь, когда приятный вечер мог беспрепятственно длиться до утра. От этого он начинает проявлять некоторые признаки… даже не знаю чего… агрессии, досады, которые вызывают у тебя ответную досаду: ведь ты, в конце-то концов, не запрещаешь ему ходить по барам и даже не стала бы возражать, приди он еще позже, хоть к ночи, поскольку тебе порой хочется спокойно провести вечер наедине с детьми. Обстановка мало-помалу накаляется.

– Папа, где ты был?

– В пабе, Соф.

– Ты пьяный?

Оливер стал шататься, изображая пьяного, и дышать на Софи, которая ладошкой разгоняла тяжелый дух и делала вид, что падает в обморок.

– А с кем ты напился?

– Да есть один старый приятель. Старый хрыч. Из американских плутократов.

– Кто такие плутократы?

– Те, которые зарабатывают больше меня.

«Иначе говоря, все остальные», – подумала я.

– А он тоже напился?

– Напился? Еще как – у него даже контактные линзы из глаз выпали.

Софи засмеялась. Я ненадолго расслабилась. И напрасно. Как вы думаете, у детей в такие минуты действительно прорезается некое чутье?

– А как его зовут?

Оливер покосился на меня:

– Да так… Стюарт.

– Какое смешное имя: Датак Стюарт.

– Он и сам смешной. Во всех отношениях, притом что ничего смешного в нем нет.

– Ну, папа, ты совсем пьяный.

Оливер снова на нее дыхнул, Софи опять захихикала, но вроде бы собралась вернуться к своим тетрадкам.

– А кто он такой, откуда взялся?

– Кто?

– Датак Стюарт Плутократ.

Оливер снова покосился в мою сторону. Я так и не поняла, заподозрила Софи что-то неладное или нет.

– Кто такой Датак Стюарт? – Оливер переадресовал вопрос мне.

Вот спасибо, подумала я. Хочешь остаться чистеньким. И еще мне подумалось: сейчас не время выяснять отношения.

– Просто знакомый, – туманно ответила я.

– Это само собой разумеется, – не по возрасту здраво рассудила Софи.

– Иди поешь, – бросила я Оливеру. – Иди спать, – точно так же бросила я дочке.

Они оба знают за мной такой тон. Я тоже знаю и стараюсь им не злоупотреблять. Но что еще остается в подобных случаях?

Повозившись на кухне, Оливер вернулся в комнату и принес огромный сэндвич с картошкой фри. Когда-то он купил себе фритюрницу, которой до смешного гордится, потому что в нее встроено некое подобие фильтра для поглощения запаха. Разумеется, совершенно бесполезное.

– Секрет хорошего сэндвича с картошкой фри, – завел он, причем далеко не в первый раз, – состоит в том, чтобы от горячей картошки таяло масло на булочке.

– Зачем?

– Чтобы по рукам текло.

– Ну-ну. Так что там Стюарт?

– Ах да, Стюарт. Цветет и пахнет. Суров. При деньгах. Не дал мне заплатить за спиртное – плутократия в голову ударила, ты же понимаешь.

– Нет, думаю, нам с тобой этого не понять.

По словам Оливера, Стюарт все тот же, разве что стал плутократом и порядочным занудой, который за пивом разговаривает почти исключительно про свиней.

– Вы еще будете встречаться?

– Не договаривались.

– Ты взял у него телефон?

Глядя на меня, Оливер слизнул с тарелки масло.

– Он не дал.

– То есть отказался дать?

Оливер пожевал и театрально вздохнул:

– То есть я ни разу не удосужился спросить, а он ни разу не удосужился предложить.

У меня отлегло от сердца. И ничего, что Оливер пришел в раздражение. Как видно, Стюарт приехал всего на пару дней.

А вот хочу ли я с ним встретиться? – возник у меня вопрос после этого разговора. Ответа я до сих пор не знаю. Как правило, решения принимаются мною легко – должен же хоть кто-то в доме обладать таким умением, – но в сложных ситуациях мне всегда хочется, чтобы за меня решил кто-нибудь другой.

Просто неохота думать, что возникнет такая ситуация.

ТЕРРИ: У меня друзья живут на Заливе. Они рассказывали, как работают ловцы крабов. На промысел выходят затемно, примерно в полтретьего ночи, и возвращаются только под утро. Натягивают леску, до четырехсот с лишним метров длиной, через каждые несколько метров – грузило, к нему крепится приманка. Приманкой обычно служат кусочки угря. Потом начинают выбирать леску – тут требуется глазомер и значительная сноровка. Крабы впиваются в угря, но краб не дурак: он не допустит, чтобы его почем зря взметнули в воздух и бросили в корзину, правда же? Поэтому, когда краб уже оказался у поверхности воды, но еще не успел отцепиться, ловец должен незаметно опустить в воду сачок и захватить добычу.

Как говорит моя подруга Марселль: ничего не напоминает?

СТЮАРТ: Как вы расцениваете поведение Оливера? Только честно? Я сам не знаю, чего ожидал. Наверное, чего-то такого, в чем сам не могу себе признаться. Но скажу так. Я не ожидал ничего. Я не ожидал: «Привет, Стюарт, дружище, чертяка, сколько лет, сколько зим, да, конечно, можешь меня угостить, а затем повторить, премного благодарен, мил-человек, и еще стаканчик, а в паузах я буду учить тебя жизни – начну там, где остановился». Собственно, это я и подразумеваю, когда говорю «ничего». Но видимо, я проявил некоторую наивность.

В жизни есть много такого, о чем напрямую не скажешь, вы согласны? Например, что твои друзья тебе чем-то неприятны. Точнее, что они тебе приятны и в то же время неприятны. Естественно, Оливера я исключил из числа друзей. Хотя он, по всей вероятности, до сих пор считает меня другом. Понимаете, да, в чем загвоздка: А считает Б своим другом, тогда как Б не считает А своим другом. С моей точки зрения, дружба зачастую оказывается сложнее брака. Притом, что для большинства вступление в брак – это серьезный рубеж, правда? На кону вся твоя жизнь, ты говоришь: вот он я, вот моя судьба, я отдам тебе все, что у меня есть. Имея в виду не земные блага, а душу и сердце. Иначе говоря, мы ставим цель – сто процентов, так? А на деле, скорее всего, столько не получим; или же получим все сто процентов, но лишь на время, а потом согласимся на меньшее, хотя первоначальная цифра будет маячить в полный рост. Раньше это называлось «идеал». В наши дни, как я понимаю, говорится «намеченный показатель». А потом, когда произойдет сбой, когда показатель опустится ниже намеченного уровня – скажем, ниже пятидесяти процентов, – придется обсуждать такую меру, которая называется «развод».

Но дружба-то не поддается регламентации, правда? Познакомились, прониклись взаимной симпатией, нашли общие занятия – и вы уже друзья. Никакие ритуалы не нужны – ни клятвы, ни определения показателей. Подчас люди становятся друзьями в силу того, что у них есть общие друзья. Случается, что друзья расстаются на годы, потом встречаются – и разлуки как не бывало, а иным приходится выстраивать дружбу заново. И разводов здесь не бывает. Нет, разрыв, конечно, возможен, но это совсем другое. А Оливер просто-напросто решил, что мы сумеем начать с того, на чем завершили… нет, не так: с той далекой точки, которая предшествовала завершению. Что до меня – я хотел присмотреться, что да как.

И увидел, если коротко, следующее. Предложил, что возьму нам выпить, и он попросил «Череполом». Я спрашиваю: может, «Белхейвен Ви Хеви» подойдет? Он смеется мне в лицо за такую педантичность и отсутствие чувства юмора. «Шутка, Стюарт, шутка». А суть вот в чем: Оливер даже не знает, что есть такой шотландский эль – «Скаллсплиттер», то есть «Череполом». Производится на Оркнейских островах, обладает прекрасной бархатистой консистенцией. Кто-то сказал, что этот эль по вкусу напоминает сдобный кекс. С изюмом. Именно поэтому я и предложил заменить его «Белхейвеном». Но Оливеру это невдомек, он даже мысли не допускает, что я могу знать больше, чем он сам. Что нынче я могу знать чуть больше, чем десять лет назад.

ОЛИВЕР: Ну, как вы расцениваете моего солидного дружбана? К ответу на этот вопрос, как и на многие другие, можно прийти верхами, а можно – низами, и в один прекрасный день вы застукаете Оливера, когда тот будет затягивать липучки на своих кроссовках с пружинистой подошвой, чтобы влиться в стремнину демоса. La rue basse, s’il vous plaÎt[28]. Мы сейчас не обсуждаем нравственный облик вышеупомянутого индивида – мы лишь бесцеремонно запрашиваем информацию. Скажи-ка, Стюарт: не богат ли наш зеленщик на «зелень»? Когда мы с ним зашли промочить горло и утолить жажду, я, исключительно из соображений такта, не стал вытягивать из него всю подноготную касательно его пребывания в Стране Доходов, но про себя, не скрою, подумал, что такой прилив оборотного капитала, какой, подобно венецианскому паводку, плещется у его ног, вполне позволяет ему – поменяем местами города-государства – уподобиться щедрому семейству Медичи и направить ручеек бабла в мою сторону. В жизни творческого человека бывают такие периоды, когда он не стыдится обнаружить свою извечную роль благополучателя. Искусство оплачивается страданием; золоченый шнур связывает по рукам и ногам. А у некоторых все своим чередом: что ни день, «долларес» в дом.

И я сознаю, что в мире, которым правят блокнот полицейского, свидетельское место в неоготическом зале и корявая рука на Библии, то есть в мире доблестных поборников истины, Стюарт не выглядит, строго говоря, солидной фигурой. Напротив, его телесные очертания наводят на мысли о затхло-подмышечной тесноте спортзала или о духовном бесплодии домашнего тренажера-велосипеда. Не исключено, что он вдобавок жонглирует булавами, когда подпевает йодлем своей излюбленной пластинке Фрэнка Айфилда. Вы меня не спрашивайте. Сам я жонглирую только словами.

А кроме того, если вы заметили, я апеллирую только к субъективной истине – она куда реальнее и надежнее другой, и, согласно ее критерию, Стюарт был, есть и, главное, будет фигурой солидной. У него солидная душа, солидные принципы и, полагаю, солидный банковский счет. Не ведитесь на маломерную оболочку, которую он нынче являет миру.

Кстати, он поведал мне один интересный факт, который, возможно, связан, а возможно, и не связан с вышеизложенным. Он мне рассказал, что у свиней бывает анорексия. Вы такое знали?

ДЖИЛЛИАН: Я задала Оливеру вопрос:

– Стюарт спрашивал обо мне?

Он напустил на себя рассеянный вид. Собрался было ответить, но прикусил язык, опять изобразил рассеянность и сказал:

– А как же.

– И что ты ему ответил?

– В каком смысле?

– В том смысле, Оливер, что ты, услышав вопрос Стюарта обо мне, наверняка дал ответ. Что именно ты ему сказал?

– А, обычную… чепуху.

Я молча выжидала – на Оливера, как правило, это действует. Но он опять впал в прострацию. Отсюда можно заключить, что либо Стюарт обо мне не спрашивал, либо Оливер забыл свой ответ, либо не захотел его повторять.

А вы как считаете, к чему сводится «обычная чепуха» в мой адрес?

7

Ужин

ДЖИЛЛИАН: Я тут упомянула, что к ночи мы падаем в постель, когда нам уже не до секса, – вы, надеюсь, поняли, что это шутка? Думаю, секс у нас бывает с такой же регулярностью, как в среднем по стране, хотя точными данными не располагаю. Наверное, и у вас так же… И порой это среднестатистический секс. Вы, конечно, меня понимаете. Уверена, что и у вас так бывает. Ну или скоро будет, ближе к завершению.

Организовано это следующим образом. Не так часто, как прежде (а когда Оливеру нездоровилось, то и вовсе никак). Все чаще и чаще – в одни и те же дни недели: пятница, суббота, воскресенье. Нет, это я, кажется, прихвастнула. В один из этих трех дней. Обычно в субботу: по пятницам я слишком устаю, а по воскресеньям в мыслях только понедельник. Так что остается суббота. Немного чаще – в жаркую погоду, немного чаще – в отпуске. Нельзя исключать воздействие эротического кино, хотя нынче, если честно, эффект зачастую оказывается обратным. Когда я была моложе, экранный секс будоражил кровь. А теперь сижу и невольно думаю: такого не бывает… не только у меня – вообще ни у кого. То есть кино больше не действует как афродизиак. Впрочем, нет, на Оливера действует, и в связи с этим иногда возникают сложности.

Невольно думаешь: можно ведь отложить до следующего раза, но это самообман. Момент желания становится все более… хрупким, что ли. Смотришь какую-нибудь телепередачу, размышляешь, не лечь ли спать, потом переключаешь каналы, смотришь еще какую-нибудь ерунду, и минут через двадцать оба начинают позевывать – момент упущен. Или же одному хочется почитать, а второму нет, и второй (или вторая) лежит в полутьме и ждет не дождется, когда погаснет свет; тем временем ожидания и надежды оборачиваются легкой обидой, а момент улетучивается, вот и все. Бывает, проходит несколько дней (больше обычного), и ты обнаруживаешь, что время имеет оборотную сторону: вроде бы тебе не хватает секса, но вместе с тем он мало-помалу забывается. Подростками мы считали, что все монахи и монахини втайне сексуально озабочены. А теперь мне думается: наверняка они в большинстве своем ни о чем таком не помышляют, наверняка желание просто уходит.

Не поймите превратно: я люблю секс и Оливер тоже. И мне до сих пор не разонравился секс с Оливером. Он знает, что мне нравится и чего я хочу. Оргазм – не проблема. Мы знаем лучший способ его достижения для обоих. Можно сказать, в этом отчасти и состоит проблема. Если она вообще тут есть. Короче, мы почти всегда занимаемся любовью одним и тем же способом – и в плане общей протяженности, и в плане длительности прелюдии (отвратное слово), и в плане позы или поз. А все потому, что это уже проверено, потому что для нас, как показывает опыт, это беспроигрышный вариант. Так возникает своего рода тирания, или обязанность, или незнамо что. В любом случае что-то неотвязное. Правило супружеского секса, если хотите знать (но вы, наверное, не хотите), сводится к следующему: по прошествии нескольких лет тебе просто не дозволяется делать того, чего у вас не было прежде. Нет, понятно, я читаю соответствующие статейки и полезные советы: как разнообразить интимные отношения, как намекать мужу, чтобы подарил тебе эротическое белье, как устраивать романтические ужины при свечах и находить время для содержательного общения, – все это вызывает у меня только смех: в жизни такого не бывает. Во всяком случае, в моей жизни. Содержательное общение? А стирать когда?

Мы занимаемся любовью… по дружбе. Вы меня понимаете? Вижу, что понимаете. По-моему, даже слишком хорошо. В постели мы напарники. В постели нам комфортно вместе. Каждый старается для другого, каждый заботится, чтобы другому было хорошо. Мы занимаемся любовью… по дружбе. Я уверена, что это не худший вариант. Далеко не худший.

Я тебе не мешаю? Тот, кто лежит рядом с тобой, уже несколько минут как выключил свет. И дышит ровно, будто спит, но на самом деле не спит. Ты, наверно, говоришь: «Сейчас главу дочитаю» – и слышишь в ответ дружеское мычание, а потом читаешь несколько дольше запланированного. Но это уже не важно, правда? Потому что я тебе помешала. Ты больше не хочешь секса. Или хочешь?

МАРИ: На ужин придут Датак Стюарт и Плуто-кот.

СОФИ: Плутократ.

МАРИ: Плуто-кот.

СОФИ: Говори правильно: «плутократ». Это у кого денег много.

МАРИ: На ужин придут Датак Стюарт и Плуто-кот.

СТЮАРТ: Я приглашал их в ресторан, но у них не получилось вызвать няню. А я, добравшись до того района, где они сейчас обретаются, даже испытал облегчение, поскольку место совершенно незнакомое. И явно не из тех, где есть приличные рестораны. Сплошные забегаловки – в прежние годы Оливер про такие говорил «ботулизм с собой».

В потемках, под дождем я то и дело сворачивал не туда и уже стал досадовать, что город построен не в системе прямоугольных координат. Ну, кое-как доехал до северо-восточной окраины Лондона. Со смешанным, так сказать, населением. Агенты по недвижимости, видимо, назовут такой район «динамичным», чтобы им не припаяли статью. У вас теперь не принято упоминать тенденцию переселения состоятельных граждан в бедные кварталы? Раньше даже был специальный термин – джентрификация. Но я несколько отстал от жизни. Разглядывая улицу, где обосновались Оливер и Джиллиан, я так и не понял, что там происходит: то ли дома здесь котируются выше, а жильцы – ниже, то ли наоборот? Один дом – с охранной сигнализацией, другой заколочен досками, один – с кованым фонарем в стиле ретро, другой – многоквартирная ночлежка, не крашенная домовладельцем со времен войны. Тут и там торчит мусорный бак, который сам по себе выглядит удручающе.

Живут они на нижнем уровне небольшого дома ленточной застройки: им принадлежит подвал и частично – первый этаж. Когда я спускался с крыльца, железные перила чуть не развалились, у входа – непросыхающая лужа. Прямо на кирпичной кладке кто-то (явно не Джиллиан) от руки намалевал «37A». Мне открыл Оливер, взял у меня из рук бутылку, изучил и сделал вывод: «Весьма остроумно». Затем перешел к контрэтикетке.

– «Содержит сульфаты», – прочел он вслух. – Ай-ай-ай, Стюарт, где же твои зеленые принципы?

Вообще говоря, это вопрос непростой. Только я собрался сказать, что в теории целиком и полностью поддерживаю органические вина, но дело осложняется общими практическими соображениями (и даже начал что-то излагать), как из кухни вышла Джиллиан. У них даже не кухня, а какой-то закуток. Она вытирала руки посудным полотенцем. Оливер запрыгал, как паяц:

– Джиллиан, это Стюарт, Стюарт, разреши представить… – И так далее, но я уже не слушал, и она, по-моему, тоже.

Выглядела она… выглядела она как настоящая женщина, если вы меня понимаете. Я бы не сказал «зрелая», хотя и это тоже; я бы не сказал «постаревшая», хотя и это тоже. Да нет, она выглядела как настоящая женщина. Я мог бы сделать попытку ее описать, уточнить произошедшие в ней перемены, но все равно не сумел бы передать своих впечатлений – я же, стоя перед ней, не проводил инвентаризацию. Я, так сказать, впитывал этот облик целиком, видел ее заново, как единое целое, понимаете?

– Ты похудел, – сказала она, и это прозвучало очень мило, потому что старые знакомые для затравки обычно говорят: «Ты поседел».

– А ты – нет. – Ответ получился дурацкий, но ничего лучше я в тот миг не придумал.

– А ты – да, а ты – нет, а ты – да, а ты – нет, а ты – да, а ты – нет, – шутовски заголосил Оливер.

Джиллиан приготовила восхитительную вегетарианскую лазанью. Оливер откупорил мое вино, объявил, что оно «достаточно питкое», и начал отпускать одобрительные, хотя и высокомерные комментарии насчет повышения качества вин Нового Света, как будто я – заезжий американец или его партнер по бизнесу. Сдается мне, впрочем, что Оливер – тот еще бизнесмен.

Мы поделились новостями, обходя скользкие темы.

– Ты надолго? – спросила Джиллиан к концу вечера, не глядя на меня.

– Думаю, на весь срок.

– И каков же срок? – На этот раз она улыбнулась, но по-прежнему отводила глаза.

– Длиной со шнурок, – вставил Оливер.

– Вы меня не так поняли, – ответил я. – Представьте… я вернулся.

Нельзя сказать, что они очень удивились. Я пустился в какие-то объяснения, но тут со щелчком приоткрылась дверь, и передо мной возникло личико. Разглядев меня, оно спросило:

– А где твой кот?

ДЖИЛЛИАН: Я предвидела неловкость. Думала, Стюарт будет стесняться, – раньше он тушевался по любому поводу. Не знала, как посмотрю ему в глаза. Но понимала, что придется. Думала: что за безумная идея, приспичило же Оливеру его позвать. И почему Оливер предупредил меня ровно за три часа и ни минутой раньше?

Никакой неловкости не возникло. Ну, разве что Оливер излишне суетился, чтобы разрядить обстановку. В чем не было ни малейшей необходимости. Стюарт очень возмужал. Постройнел, приобрел благородную седину, но главное – держался непринужденно, без прежней зажатости. Что в тех обстоятельствах было удивительно. А может, и нет. В конце-то концов, ему хватило решимости уехать, сориентироваться в этом мире, найти себя, подняться, тогда как мы топчемся на месте, если не считать детей, а в материальном отношении даже откатились назад. Он ничуть не заносился, хотя мог бы. У меня было такое ощущение, что Оливер его слегка раздражает, нет, я не так выразилась, скорее, что он наблюдает за Оливером, как за ярмарочным шутом, и ждет, когда же окончится этот балаган, чтобы перейти к серьезным вопросам. Наверное, мне следовало обидеться за Оливера, но почему-то этого не произошло.

А вот Оливер обиделся. Когда я невольно повторила (без всякой необходимости – ведь об этом было сказано в первой же фразе), что Стюарт похудел, Оливер вставил: «А знаешь ли ты, что анорексия бывает даже у свиней?» Я пригвоздила его взглядом, и он добавил: «Стю мне сам рассказал», – можно подумать, кому-то от этого стало легче.

Но Стюарт оказался на высоте: он воспринял это как смену темы. Да, есть сведения, что у свиней обнаруживаются симптомы анорексии. В особенности у свиноматок. Это проявляется в гиперактивности и потере живого веса. И откуда это берется? – спросила я. Стюарт сказал, что доподлинно еще не установили, но считается, что это следствие интенсивного спаривания. Всем хочется постной свинины, но тощие свиньи более подвержены стрессу. По одной из теорий, от стресса активизируется какой-то редкий ген, под влиянием которого животные и ведут себя соответствующим образом. Жуть, да?

– Так свинина сближается с человечиной, – сказал Оливер, как будто завершил анекдот.

Я успела забыть, насколько Стюарт внимателен к окружающим. У меня не было мнения, как поступить с детьми, потому что… ладно, не важно. Я решила уложить их в обычное время, чтобы Мари уже спала, а Софи часок пообщалась со Стюартом, если, конечно, тот не опоздает; конечно, он приехал вовремя. У Софи откуда-то появилась привычка задавать бестактные вопросы. Кроме того, она совершенно не стесняется посторонних. После вежливого рукопожатия она посмотрела на Стюарта в упор и сказала:

– Мы слышали, что вы очень богатый человек и собираетесь спонсировать кое-какие папины проекты.

Я, как вы понимаете, не знала, куда глаза девать, но Оливер упорно избегал моего взгляда. От этого «мы» меня внутренне бросило в краску, да и внешне, наверно, тоже, но Стюарт, даже глазом не моргнув, ответил:

– К сожалению, такие вопросы с ходу не решаются. Видишь ли, каждая заявка ставится на голосование советом директоров, а у меня только один голос.

Я подумала: спасибо, Стюарт, за твою доброту, спасибо за это объяснение, но Софи заявила:

– Вы просто хотите нас отфутболить.

Стюарт рассмеялся:

– Нет, я не собираюсь вас отфутболивать. Пойми, во всем есть установленный порядок. Филантропия – это очень хорошо, но есть еще справедливость. А справедливость вершится по установленным правилам. Ты согласна?

Софи это убедило, но не до конца.

– Ну, раз вы так говорите…

Когда она ушла спать, я сказала:

– Спасибо.

– О чем ты?! Я всего лишь нахватался корпоративно-бюрократического жаргона. И при необходимости успешно пускаю его в ход.

На этом тема была закрыта. Стюарт отнесся к реплике Софи как к детской фантазии, хотя в ней, естественно, крылось нечто большее.

Через некоторое время дверь чуть-чуть приотворилась и в щелке возникла Мари. Она что-то пролепетала театральным шепотом. Прервавшись на полуслове, Стюарт ей подмигнул. Причем не напоказ – по-моему, он даже не заметил, что я смотрю в его сторону.

Сомнений не оставалось: он многого достиг. О своих успехах Стюарт не распространялся. Но что-то такое сквозило в его манере разговора. Да и одеваться он стал более элегантно. Думаю, это заслуга его жены. Я о ней не спрашивала. Мы обходили эту тему, как и другие скользкие вопросы.

Лазанья у меня пересохла. Это непростительно.

ОЛИВЕР: Очередной триумф инспектора манежа. Щелчок моего хлыста убедил вшивую львиную гриву и зад в блестках – але-оп! – исполнить вальяжный танец. Фоном звучит «Парад» Эрика Сати. Партитура, насколько я помню, включает звуки циркового хлыста и пишущей машинки. Аккурат те символы, которые должны переплестись на будущем гербе Оливера.

Вечер прошел плавно. Мне не потребовался дар Нострадамуса, чтобы предсказать: Стюарт явится в состоянии, требующем госпитализации, – с тризмом челюсти и мышечным тонусом истукана с острова Пасхи, но я привел его в чувство, похвалив вино, плутократно выбранное им для такого случая. Вы не поверите: тасманское пино-нуар! Джиллиан от возбуждения кремировала свое мучное блюдо. Дочурки вели себя прекрасно: настоящие маленькие леди. Стюарт зациклился на одном вопросе: наблюдается ли в нашем районе джентрификация – это слово он произносил так, будто сжимал каминными щипцами. Вам понятен его смысл? Очевидно, в этом слове выражалась тревога, как бы во время нашего пиршества некий местный Че Гевара не скрутил с его «бэхи» литые диски.

От одного этого зрелища – Стюарт на «БМВ» – можно обделаться, верно? Я и впрямь чуть не обделался, когда махал ему на прощанье ненастной ночью, сопоставимой с той, когда в Венецию вернулись мощи святого Марка. Если верить нашему Тинторетто. Жалобно моргали фонари, черный гудрон блестел, как отмытый бок эфиопа. Когда Стюарт полноприводным зигзагом скользил в темноту, я забормотал себе под нос: «Auf Wiedersehen, o Regenmeister»[29]. Встреча распорядителя манежа с повелителем дождя – задним умом додумался, а жаль.

Надо признать (хотя это мне против шерсти), что Стюарт, преодолев вышеупомянутые первоначальные недуги, повел себя вполне непринужденно. Если уж совсем честно, то временами просто хамски. Два раза меня перебил, чего никогда бы не случилось dans le bon vieux tems du roy Louys[30]. Как по-вашему, что вызвало такую генетическую модификацию в организме моего органического приятеля?

А в целом вечер прошел плавно, хотя это наречие мало подходит для описания светского мероприятия, учитывая, как люди в большинстве своем плавают.

СТЮАРТ: Да, кстати, я спросил, давно ли они перешли на вегетарианство.

– Даже не помышляли, – ответила Джиллиан. – Мы просто любим здоровую пищу. – И, помолчав, добавила: – Нам подумалось, это ты – вегетарианец.

– Кто, я? Вегетарианец? – Я только помотал головой.

– Оливер. Вечно ты все путаешь, – упрекнула она без тени стервозности или сарказма. Но с другой стороны, и не любовно. А как-то отстраненно, будто так уж заведено и так будет всегда, а ее удел – разбираться с последствиями.

Она действительно немного располнела. Ну и что? Ей даже идет. Другое дело, что мне не нравится, когда у женщин короткая стрижка и почти оголен затылок. Да и соломенный цвет, на мой взгляд, никогда не был ей к лицу. Ладно, все это меня не касается, правда?

ОЛИВЕР: Сам того не ведая, Стюарт «спел за ужин»; то есть йодлем чисто исполнил одну строчку из Перголези среди номеров Фрэнка Айфилда. Он бубнил об Угрозе Нашей Вселенной, иными словами – что разнообразию видов скоро настанет кирдык, что модифицированные гены в черных водолазках вскоре спустятся по веревке в доселе неприступную Крепость Природы, что робкая певчая птичка умолкнет, а глянцевый баклажан утратит свой лоск, что у каждого из нас вырастет горб и мы станем похожи на деревенских уродцев Брейгеля (это, кстати, не самое страшное, если единственной альтернативой будет раса Стюартов) и что генная модификация – это чудовище Франкенштейна… тут мне уже захотелось взвыть йодлем на тон выше, чтобы в доме зазвенел весь хрусталь, поскольку чудовище Франкенштейна, если вдуматься, было милейшим существом и само по себе никому не угрожало, а просто, в силу трагического стечения обстоятельств, воплотило в себе массу мелких людских страхов, – но Стюарт жужжал и жужжал, как завод бормашин (уж не помню, какой остряк придумал такое сравнение), насчет генной модификации (ваc не бесят такие сокращения, как GM?) – и я уже хотел спросить: (а) каким образом компания «Дженерал моторс» намеревается отстоять свое право на этот акроним и (б) нет ли прямой зависимости между доходами Стюарта от реализации бесхимозных продуктов, с одной стороны, и нашим страхом перед коварными генами – с другой; а если мы преодолеем этот страх, не рухнет ли вышеупомянутая морковная торговля, но тут у него с языка слетела фраза, подобная пассу гипнотизера.

– Как-как ты сказал?

Естественно, сказал он много чего, подобно обезумевшему золотоискателю, которому попадается только кварц. Но в конце концов его израненные пальцы взметнули вверх истинный самородок.

– Закон непредвиденных последствий.

Он объяснил, что данный принцип обнаруживает себя, к примеру, там, где франкенштейнизированный урожай оказывается несъедобным для травоядных, вследствие чего… И далее в том же духе… Но я уже не следил за нитью его рассуждений, сосредоточившись на своих.

Закон непредвиденных последствий. Звучит как песня – не как щебет робкой, безмятежно счастливой пеночки-трещотки, но как мощный хор, в который вливаются голоса человечества, природы и Всевышнего. (Для меня, как вы понимаете, «Всевышний» – это метафора. Можете подставить сюда «Тор», «Зевс», «крошка Джонни Кварк» – кому что нравится.) Неужели эта фраза недостойна красоваться на неоновом щите? В одном ряду с такими, как «слово плоть бысть», «que sera, sera»[31], «si monumentum requiris, circumspice»[32], «Всадник, скачи!», «мы оставили незавершенными те дела, которые следовало завершить» или «дрожащими руками он расстегнул ее бюстгальтер». Закон непредвиденных последствий. Не он ли объясняет вашу жизнь, да и мою тоже? Какой метафизик, какой моралист мог бы высказаться лучше?

Не поймите превратно. Если вы не столь большой поклонник Олли, каким могли бы стать (а я подозреваю, что так оно и есть), то считайте мою приверженность этому лучезарному принципу своего рода искуплением. Как будто я пользуюсь им, чтобы проблеять: я не виновен, сквайр. Наоборот, я считаю его истинным выражением трагической основы жизни (присутствующих прошу не принимать на свой счет). Старые боги мертвы, а крошка Джонни Кварк – это Стюарт в сером костюме, творение моей книги, но Закон Непредвиденных Последствий – он воистину эпичен, как Древняя Греция, он учит нас видеть пропасть между намерением и свершением, между целью и результатом, он показывает, насколько тщетны наши амбиции, насколько стремительно и люциферовски необратимо наше падение. Все мы потеряны, разве нет? И те, кто это понимает, потеряны более остальных. Те, кто это понимает, будут найдены, ибо они постигли свою потерянность. Так говорит Оливер в Год Нашего Кварка.

ДЖИЛЛИАН: Разумеется, супружеский секс возможен и вне брака. По мне, ни в одном из миров ничего хуже нет. Простите, я не хотела вас задеть. А вдруг вы как раз собирались этим заняться?

8

Без обид

СТЮАРТ: «Откуда у вас мой номер телефона?» – «Из телефонного справочника». Почему меня в последнее время преследует такой обмен репликами? Сначала с Оливером, потом с Элли. Нет, я, конечно, знаю, что некоторые районы Британии очень далеки от технического прогресса, но я ведь и сам не пользовался новейшей системой информационного поиска, правда?

Я слишком долго жил за границей? Возможно. Наверное. Зашел я тут в антикварный магазинчик у метро «Лэдброк-Гроув» и сказал, что ищу небольшую картину, только непременно грязную. Женщина за прилавком смерила меня подозрительным взглядом; ее можно было понять. Я пустился в объяснения: нет-нет, мне нужна небольшая картина, которая нуждается в расчистке; тогда на меня бросили еще более подозрительный взгляд. Наверное, женщина решила, что я падок на дешевизну. Выложила на прилавок картины три-четыре и говорит:

– А вот эта, к сожалению, с дефектом.

– Пойдет, – сказал я и выбрал именно эту.

От меня явно ждали объяснений. Но с возрастом я усвоил среди прочего одно правило. Не хочешь объяснять – не объясняй.

Это же правило меня выручило, когда за картиной пришла Элли. Она окинула взглядом квартиру, но я ничего объяснять не стал. Назвался фамилией Хендерсон, и тоже без объяснений. Показал картину, ничего не объясняя. Вернее, объяснил, что объяснений не последует.

– Не удивлюсь, если это полный хлам, – сказал я. – В картинах я ничего не смыслю. Но у меня есть личные причины отдать эту в расчистку.

Она попросила разрешения вынуть картину из рамы. И тут я впервые пригляделся к моей посетительнице. Вначале мне показалось, что это одна из миллиона девушек в черном, которые наводнили Англию за время моего отсутствия. Черный свитер, черные брюки, тупоносые ботинки на клиновидных каблуках, черный рюкзачок, волосы выкрашены в черный цвет, какого не существует в природе. По крайней мере, в Англии.

Но потом она достала из рюкзачка набор инструментов и принялась выполнять какие-то несложные манипуляции – я бы тоже так смог: подпорола петлю с тыльной стороны, вынула какие-то гвоздики и так далее, но все это она проделывала отточенными движениями, с полной сосредоточенностью. Я всегда считал: если хочешь узнать о девушке побольше, не устраивай романтической вечер при свечах, а присмотрись к ней за работой. Когда она предельно сосредоточена, но не на тебе. Понимаете?

Через некоторое время я задал ей подготовленные вопросы. Несомненно, к Джиллиан она относится с восхищением.

А про себя думал: спасибо, что у тебя хотя бы ногти не черные. На ногтях у нее, кстати, было плотное, блестящее, прозрачное покрытие. Как защитный лак на картине, сдается мне.

ОЛИВЕР: И снова «Вечер в пабе». Размышления о метаморфозах питейного заведения. В ту пору, когда не растаяли еще снега былых времен, когда бороздил волны броненосец под белыми парусами, когда новехонькая монета приятно оттягивала руку, а королевский адюльтер почитался доблестью, когда Вестминстер был единовластным законотворцем и старое доброе английское яблоко узнавалось по старому доброму английскому червяку – в ту пору паб был пабом. Вот дюжий ломовой извозчик доставляет местный эль трактирщику с пышными бакенбардами, который разбавляет пенный напиток водой, дабы не спаивать сверх меры ни бледного отрока, ни слюнявого дурачка, ни транжиру-мужа, наплевавшего на домашних, ни mutilé de guerre[33] с орденскими планками на груди, сгорбившегося на своем любимом высоком табурете, ни беззубых старцев, забивающих козла в дальнем углу. Над стойкой висят на гвоздях именные оловянные кружки завсегдатаев, перед огнедышащим камином развалился шелудивый лабрадор, и на быстротечный миг – если, конечно, офицер-вербовщик не опустил королевский шиллинг в твой «майлд» или «биттер» – в этом мужском анклаве все становится покойно и понятно.

Чтобы вы понимали: сам я не привык украшать собою такие заведения. Нескрываемый фроттаж тестостерона и слезливое братство эля – сие не поражает Олли. Но потом, в один знаменательный, вне всякого сомнения, день, для респектабельных пьянжучек… пьянчужниц… был официально открыт доступ в пабы: к сносным закускам и низкопробному вину, к настольным играм, к эстрадным комикам и эстрадным стриптизершам, к спортивным репортажам на большом экране, к марочным винам и достойным закускам, да еще вкупе с отказом от дубовой мебели, вызывающей геморрой… все это – называйте хоть джентрификацией, хоть генной инженерией (в зависимости от того, какие предпочтения Стюарта вам ближе) – не вызвало у Оливера ни малейших нареканий. Самодовольные знатоки семиотики питейных заведений, наверное, справедливо выдвигают паб на роль иконы более широких социальных течений. Как недавно напомнил нам Вестминстерский Дож, все мы относимся к среднему классу. Стало быть, добро пожаловать, о путешественники, в Большую Бельгию, в Великую Голландию.

Сосредоточься, Оливер, сосредоточься. Ближе к пабу, сделай одолжение. Место, назначение, персонал.

Ах, до какой же степени голос совести похож своими модуляциями и фразировкой на голос Джиллиан. Не на это ли ведутся мужчины? Есть много теорий о том, что именно выбирает мужчина, вступая в брак: свою интимную судьбу, образ матери, своего doppelgänger[34], приданое будущей жены… но как вам такое мнение: не ищет ли он на самом деле свою совесть? Бог свидетель: большинство мужчин неспособно отыскать ее на положенном месте – где-то в районе сердца и селезенки, а раз так, почему бы не получить ее в качестве бонуса, по образцу тонированного верхнего люка или рулевого колеса с металлизированными спицами? Или, как вариант: существенно не то, что мужчина ищет в браке, а то, во что брак с необходимостью превращает женщину? Да нет, в этом была бы чрезмерная банальность. Не говоря уже о чрезмерном трагизме.

Сосредоточься, Оливер. Вот молодец. Мы сидели в каком-то шикарном пабе, в этаком пивном «Ритце», куда захаживал Стюарт. Какое-нибудь зазывное название предложите сами: главное – чтобы с аллитерацией. Пили мы… да что угодно, на ваш вкус. И Стюарт – это я отчетливо помню – вел себя как настоящий друг. Можно даже сказать, как Настоящий Друг. Он произнес длинную здравицу, расцвеченную льстивыми заверениями и фанфаронством (Стюарт есть Стюарт), и смысл ее, насколько я понял, был прост, как янки: «Я преуспел, ergo[35] преуспеяние ждет и тебя». Да неужто, младший Властелин Вселенной, спрашиваю я, опустив голову на передние лапы, словно лабрадор из паба на старинной гравюре. А сам вижу, что он уже наметил бизнес-план или спасательную операцию. Тонко намекаю, что не отказался бы от финансовой инъекции, и уже готовлюсь сравнить себя с наркоманом, но вовремя придерживаю язык из опасения, что это будет истолковано буквально, и вместо этого формулирую более позитивное сравнение: мне необходима финансовая инъекция, как диабетику необходим укол инсулина. Стюарт взял с меня слово, будто у походного солдатского костра, не проговориться Джиллиан; можно было подумать, сейчас каждый из нас вытащит швейцарский армейский нож и сделает надрез на большом пальце, чтобы братски поклясться на крови.

– Итак, – сказал я, когда мы поставили высокие стаканы на картонные кружки с вопросами викторины, – без обид? Много крови утекло, да?

– Не понял, – ответил он.

Значит, и вправду рассосалось.

МАДАМ УАЙЕТТ: Стюарт спрашивает, что такое «мягкие чувства». Я не понимаю, о чем речь. Тогда он поясняет:

– Есть расхожее выражение, мадам У., «никаких жестких чувств» – то же самое, что «без обид».

Я ему говорю: надо же, прожила здесь лет тридцать, если не больше, но так до конца и не прочувствовала этот безумный язык. Точнее, этих безумных англичан.

– О, по-моему, вы преувеличиваете, мадам У., мне кажется, вы прекрасно нас понимаете.

А сам подмигивает. Вначале я подумала, что у него нервный тик, но нет, ничего подобного. Просто для Стюарта, каким я его помню, такие манеры никогда не были характерны.

В нем действительно заметны сильные перемены. Такое впечатление… постараюсь выразиться четко… такое впечатление, что человек сбросил груз прежних тревог и волнений, чтобы с азартом наживать себе новые. Он заметно похудел и уже не старается всем угодить. Хотя нет, это не совсем точно. Дело в том, что угождать – или, во всяком случае, пытаться угождать – можно разными способами. Кто-то выясняет, что именно нравится другим, и старается вести себя соответственно, а кто-то просто делает то, что понравилось бы ему самому, и не сомневается, что это придется по нраву и другим тоже. Стюарт переместился из первой категории во вторую. Он, к примеру, вообразил, что его священный долг – помочь Джиллиан и Оливеру. Или, по его собственному выражению, провести спасательную операцию. Вряд ли Джиллиан с Оливером просили о спасении. По-моему, тут все прозрачно. Так что его действия, скорее всего, опасны. Не для них, а для него самого. Люди обычно не прощают другим щедрость.

Но Стюарт ничего не желает слушать. Он спрашивает:

– А вы знаете выражение «много крови утекло»?

С каких это пор я сделалась специалистом по идиоматике английского языка? Отвечаю ему: наверное, это означает, что кому-то разбили нос.

– Как всегда, в точку, мадам У., – говорит он.

ЭЛЛИ: По работе приходится общаться с такими людьми, какие в обычной жизни мне не встречаются. Ну, то есть мне двадцать три года, я художник-реставратор и еле свожу концы с концами, а мои клиенты достаточно богаты, чтобы покупать картины, нуждающиеся в реставрации. Люди они приличные, но в большинстве своем совершенно не разбираются в искусстве. Я знаю о картинах намного больше, понимаю их и ценю, а достаются они другим.

Взять хотя бы того джентльмена, который доверил нам вот эту работу. Сейчас торшер подвину, чтобы вам было лучше видно. Да, вы правы. Середина девятнадцатого века, парковая ограда. Владелец сам, по сути, признал, что это хлам. С ходу. Джиллиан на моем месте наверняка тут же указала бы, что это не просто хлам, а чудовищный хлам, но я не Джиллиан, а потому мне оставалось только промямлить, что клиент, дескать, всегда прав, и он рассмеялся, но объяснять ничего не стал. Вероятно, получил эту вещь по наследству. От слепой тетушки.

А как он на меня вышел – та же история: ничего не объяснил. Сказал, что в телефонном справочнике посмотрел. Я не выдержала: в «Желтых страницах», говорю, меня нет. Ну, говорит, наверное, кто-то порекомендовал. Кто? А он якобы не помнит, те знакомые так или иначе мой номер телефона ему не дали, бла-бла-бла. То нагонял тумана, то, как мне показалось, слушал очень внимательно.

Живет он в районе Сент-Джонс-Вуд, квартира совершенно пустая. Непонятно: то ли недавно вселился, то ли вот-вот съезжает. Освещение – хуже некуда, мещанские кружевные занавесочки, стены голые – то есть совсем голые. Наверное, он и сам этого не выдержал, вот и решил картину прикупить.

Но в то же время он живо интересовался, как у нас поставлено дело. Засыпал меня вопросами насчет расценок, аренды, материалов, технических приемов. И что удивительно: все вопросы – по существу. Откуда мы получаем заказы, чего нам недостает в мастерской. Упомянул, что его знакомые очень высоко отзывались о моей напарнице. Начальнице. Так что я немного рассказала ему о Джиллиан. И в какой-то момент вставила:

– Знаете, она, вероятно, сказала бы, что эта картина не стоит холста, на котором написана.

– Стало быть, очень удачно, что я попал на вас, а не на нее, согласитесь.

Впечатление было такое, что он американец, сумевший избавиться от акцента.

ОЛИВЕР: Закон непредвиденных последствий. Видите ли, когда я полюбил Джиллиан, мне и в голову не приходило, что наша с нею coup de foudre[36] сошлет Стюарта в Новое Эльдорадо и преобразует в бакалейщика. Сколь же мало я знал… даже не подозревал, что есть некий закон, объясняющий такие случаи. А потом, через быстротечные десять лет, мы затронули пуссеновскую тему возвращения изгнанников. Возобновления дружбы. Счастливого воссоединения троих. Отыскали недостающий квадратик пазла. У меня есть сильное искушение сравнить Оливера с Блудным сыном, но какого черта: у нас ежедневно, круглый год, отмечается день какого-нибудь святого; есть и день святого Стюарта, так что поднимем кубки за нашего Блудного сына.

Святой Стюарт. Извиняюсь, самому смешно. Stabat Mater Dolorosa[37], а в пределлу втиснуты святой Брайан, святая Венди и святой Стюарт.

ДЖИЛЛИАН: Вам нравится Maman, да? Вы, наверное, считаете, что она… как там говорят?.. мудрая старая птица, колоритная личность. Сдается мне, вы даже немного с ней флиртуете. Не удивлюсь. И Оливер, и Стюарт через это прошли – каждый по-своему. Готова поспорить – Maman и сама флиртует напропалую, причем ни пол, ни возраст ее не останавливают. Да, она такая. Наверняка и вас уже поманила пальчиком.

Все нормально, я не ревную. Но в прежние времена могла бы. Мать и дочь – известный сюжет. А тут еще мать – и дочь без отца: такой сюжет вам тоже известен? Что думает дочка-подросток о маминых, скажем так, поклонниках, что думает мать о дочкиных дружках. Мы с ней не любим оглядываться на те годы. Она считала, что мне еще рано думать о сексе, а я – что ей уже поздно. Я водилась с порочными на вид мальчишками, она водилась со столпами гольф-клуба, которые втайне надеялись, что у нее в кубышке припрятаны миллионы франков. Она опасалась моей беременности, я опасалась ее позора. Во всяком случае, так говорилось вслух. Про себя-то мы выражались немного иначе, менее благопристойно.

Но это все в прошлом. Нам не дано изображать тошнотворную игру в «дочки-матери», какую описывают в журналах, где каждая непременно называет другую своей самой близкой подругой. Но могу сказать, чем восхищает меня Maman. Она никогда не жалеет себя, а если и жалеет, то не подает виду. У нее есть гордость. Жизнь ее сложилась не так, как ей хотелось, но она принимает положение дел как данность. Это вряд ли может послужить хорошим уроком, вы согласны? И все же меня она к этому приучила. В ранней юности я вечно выслушивала ее советы, от которых отмахивалась, а единственный усвоенный мною урок она мне преподала, сама о том не подозревая.

Так что я тоже принимаю положение дел как данность. Например… стоп, я, наверное, не должна об этом заговаривать… Оливер будет злиться… сочтет это предательством… но пару лет назад у Оливера случилось… как сказать?.. болезнь? срыв? депрессия? Эти слова, с моей точки зрения, и тогда не покрывали всего, что произошло, а нынче – тем более. Он вам не рассказывал? Наверное, нет. У Оливера тоже есть гордость. Но я помню – совершенно отчетливо, – как однажды вернулась домой раньше обычного, а он лежит в точности как перед моим уходом: на боку, с подушкой на ухе – только нос торчит и подбородок выпячен; присела я к нему на край кровати, он не мог этого не почувствовать, но никак не отреагировал. Я спрашиваю, а слова в горле застревают: «Что такое, Оливер?»

А он отвечает, причем без обычного своего ерничества, на полном серьезе, как будто ему задали очень трудный вопрос: «Невыразимая тоска бытия».

Как по-вашему, не это ли истинная причина? «Невыразимость»? Если депрессия – это когда не хватает слов, то невыразимость делает твое бедственное положение, твое одиночество еще нестерпимей. И ты храбришься: «Просто настроение так себе» или «Небольшая хандра», но от этих слов никому не лучше, а только хуже. Нет, в самом деле, нам ведь всем доводилось испытывать то же самое, ну или нечто сходное, разве нет? А Оливер никогда за словом в карман не лезет… вы наверняка заметили… и надо же: именно он, а не кто-нибудь, столкнулся с невыразимостью бытия.

А потом кое-что добавил – как сейчас помню: «Ну, я хотя бы лежу не в позе эмбриона». Ответа с моей стороны не последовало – Оливер будто подразумевал: «Я не хуже тебя знаю избитые клише». Про Оливера можно говорить что угодно, однако ума ему не занимать, а человек, умом понимающий свою депрессию, – зрелище невыносимое. В глубине души ты чувствуешь, что именно ум и загоняет его в депрессию, но выбраться не помогает. О врачах он слышать не хочет. Говорит о них: «гадатели». Этим словом он называет всех специалистов, с которыми не согласен.

А поскольку я боюсь, как бы такое не повторилось, у меня все разложено по полочкам. Порядок вещей я принимаю как данность. Маленькая мисс На-Все-Руки. Теперь уже миссис На-Все-Руки. Думаю… точнее, надеюсь, что при упорядоченности нашего быта Оливер, возможно, и не перестанет внутренне кипеть, но по крайней мере себе не навредит. Как-то я попыталась это ему растолковать, а он спросил: «Ты прочишь мне палату с мягкой обивкой?» После этого я стараюсь не растолковывать положение дел. Я просто принимаю его как данность.

ОЛИВЕР: Извините, у меня внезапно случилась паническая атака. Ничего страшного. Просто меня поразила сама мысль о том, что когда-то и вправду мог существовать святой по имени Стюарт. Давайте пофантазируем на тему его жития. Послушный сын добропорядочной солдатской вдовы в провинции Малая Азия. Пока его ровесники увлеченно растягивают свою крайнюю плоть, юный Стюартус предпочитает нанизывать на нитку сушеные бобы. Повзрослев и преждевременно поседев, он становится сборщиком податей в Смирне и однажды, в ходе тщательной проверки фискальной отчетности, вскрывает одну древнеримскую аферу. Секретарь наместника провинции запустил лапу в казенную кормушку. Чтобы замять этот скандал, наместнику, к сожалению, пришлось казнить Стюартуса из Смирны, облыжно обвинив его в том, что он плевал и испражнялся на идолов в местном храме. Из конъюнктурных соображений христианские баламуты провозгласили его мучеником – вот и готов святой Стюарт! Закон непредвиденных последствий в действии! День поминовения – 1 апреля. Покровитель и небесный заступник овощей, не содержащих ГМО.

Я кинулся к «Словарю святых». С лихорадочно бьющимся сердцем начал перелистывать страницы. Святой Симеон Столпник, святой Спиридон, святой Стефан (этих целая куча), святой… Стурмий, святой Сульпиций, святая Сусанна. Фу-ух! Пронесло. А ведь было уже совсем близко.

Если угодно, зовите меня снобом, помешанным на именах. Зовите меня Оливьером. Как лучшего друга Роланда. Битва в Ронсевальском ущелье. Сарацинские проводы. Трагическая размолвка между закадычными друзьями. Идиома: «отдать Роланда за Оливьера», то есть обменяться сокрушительными ударами во время битвы. О, эта эпоха мифов и легенд! Карл Великий, рыцарство, высокие пиренейские перевалы, на кону судьба Европы и всего христианского мира, героический арьергард, призывный рев боевого рога, ощущение того, что жизни твоей, допустим, грош цена и ты всего лишь пешка, но зато все происходящее с тобой – это часть большой игры. Быть пешкой не так уж мало, когда на доске есть кони, ладьи и короли, когда любая пешка может стремиться в ферзи, а мир – это партия черных против белых, и надо всем этим только Господь Бог.

Вы понимаете, чего мы лишились? Сегодня нет никаких фигур, остались только пешки, и все как на подбор – серые. Теперь у Оливера есть приятель по имени Стюарт, и размолвка их не отзовется эхом в веках. «Он отдал Стюарта за Оливера». О боже! В битве дамскими сумочками на расстоянии десяти шагов.

А готов ли Голливуд экранизировать «Песнь о Роланде»? Стопроцентно крутое кино. Экшн, пейзажи, высокие ставки и любовь прекрасных дам. Брюс Уиллис в роли седеющего Роланда. Мел Гибсон в роли легендарного Оливьера.

Извините. Опять не могу сдержать смех. Мел Гибсон в роли Оливьера. Вы уж меня простите, конечно.

ДЖИЛЛИАН: Оливер спросил:

– Как по-твоему, Элли сгодится?

– Сгодится для чего?

– Для Стюарта, естественно.

– Для Стюарта?

– А что такого? Он недурен собой. – (Я молча уставилась на него.) – Вот я и подумал: не позвать ли нам их обоих? Раскошелиться на сааг гошт и балти с королевскими креветками.

Надо понимать, что сам Оливер терпеть не может индийскую кухню.

– Оливер, что за нелепая идея?

– Хорошо бы их свести. И заказать креветки сааг. Лучшее из обеих культур. Нет? Баранину дансак? Цыпленка чанна? Бринджал бхаджи?

Ему, видите ли, нравятся не столько кушанья, сколько названия. Мне ясно, что это только начало.

– Алоо гоби? Тарка даал?

– Он вдвое старше и женат.

– Ничего подобного.

– Элли всего двадцать три…

– А он наш ровесник.

– Ладно, в строгом смысле…

– И учти еще вот что, – сказал Оливер, – с каждым уходящим годом он будет ее старше менее чем вдвое.

– Но он женат.

– Нет.

– По твоим словам…

– Нет. Был. Сейчас – нет. Свободный человек, хотя таковых нет и быть не может, как с удручающей регулярностью демонстрируют философы, прибегая к различного рода доказательствам.

– Разве у него нет жены-американки?

– Теперь нет. Ну, так что ты скажешь?

– Что я скажу? Оливер, я скажу, что это… – в последнее время ловлю себя на том, что избегаю слов «бред», «идиотизм», «дурость» и прочих, – нецелесообразно, как я уже говорила.

– Но мы ведь должны кого-нибудь для него подыскать.

– Мы? С какой стати? Он об этом просил?

Оливер насупился:

– Он бы нам помог. И мы должны ему помочь. Надо действовать на опережение.

– То есть угождать моей ассистентке?

– Вегетарианская самба? Метар панир?

СТЮАРТ: Много крови утекло. Трогательная мадам У.! Решила, что кому-то расквасили нос. Так было, к примеру, когда я бычком долбанул Оливера.

Кстати, о мадам У. – вы ничего не заметили? Ее английский, сдается мне, начинает хромать. Нет, не фантазирую. Прожив здесь уже десяток лет, по-английски она стала говорить даже не так, как прежде, и уж тем более не лучше, а только хуже. Чем вы это объясняете? Видимо, навыки, приобретенные в зрелости, с годами утрачиваются. А сохраняются лишь те, что были усвоены в детстве. Если это так, то она в конце концов сможет объясняться исключительно по-французски.

ДЖИЛЛИАН: «Нецелесообразно» – какое… целесообразное слово. Несколько лет назад у меня возникло серьезное искушение. Я увлеклась… одним человеком. Причем не без взаимности. Стала думать, как отвечу, если он сделает мне предложение. И решила ответить так: «Это, к сожалению, нецелесообразно». Но мне была невыносима сама мысль о том, как это прозвучит. И я старалась избегать таких ситуаций, когда он мог бы начать этот разговор.

Как вы думаете, почему Стюарт не сказал мне, что холост? Такая возможность у него, конечно же, была.

Могу вообразить только одну причину: он постыдился. Следующий вопрос: что тут постыдного – в наше-то время и в нашем возрасте, когда никому нет дела, если у тебя в личной жизни что-то не сложилось? И мне в голову пришел один-единственный ответ: что, если второй брак Стюарта распался примерно так же, как первый? Это жуткая мысль, совершенно жуткая. А спросить невозможно, правда? Он сам должен поднять эту тему.

ТЕРРИ: Есть такие крабы – называются «скрипачи», но в здешних краях они, по-моему, не водятся. А отличает их вот что: у каждой особи вырастает одна здоровенная клешня, только одна – другая достигает нормального размера, и все. Так вот: эта здоровенная клешня ценится как деликатес, поэтому ловцы крабов просто ее отрывают, а краба выбрасывают обратно в воду. И как вы думаете, что делает этот краб? Он начинает с нуля отращивать новую здоровенную клешню. Я эту историю слышала не раз, и меня она убедила. Можно подумать, что краб впадет в прострацию и опустится на дно умирать. Не-а. Он будет как ни в чем не бывало возвращаться на старое место, словно ему никогда не отрывали конечность.

Как говорит моя подруга Марселль: ничего не напоминает?

9

Всякого Карри по паре

ТЕРРИ: Покажи фото. Пусть покажет фото.

МАДАМ УАЙЕТТ: Разумеется, я не psychologue и не psychiatre. Я просто наблюдаю жизнь дольше, чем, в моем представлении, вы сможете вообразить. И одна черта рода человеческого, которая видится мне неистребимой, заключается в способности удивляться очевидному. Гитлер вторгся во Францию – как удивительно! Убит очередной президент – как удивительно! Браки недолговечны – как удивительно! Зимой выпадает снег – как удивительно!

Удивительным было бы ровно противоположное. Например, если бы Оливер в каком-нибудь отношении не потерпел крах. Оливеру недостает твердости. Он живет на нервах, ему неуютно в собственной телесной оболочке. Конечно, он это опровергает, делает вид, будто доволен собой, вполне самодостаточен, но мне он всегда представлялся тайным самоненавистником. Из тех, кто много шумит, потому что боится внутренней тишины. Моя дочь права: Оливеру не помешало бы добиться успеха, но, с моей точки зрения, такое маловероятно. Его, с позволения сказать, карьера – это полный провал. Ну, возможно, я ошибаюсь, ведь провал подразумевает первоначальный успех, чего Оливеру даже не снилось. Живет он практически за счет Джиллиан; разве это жизнь для мужчины? О да, я знакома с современными теориями насчет того, что это совсем неплохо – разделение обязанностей, гибкость, et cetera[38], et cetera, но современные теории хороши лишь в том случае, когда применяются – если вы успеваете следить за моей мыслью – к такой личности, чья психология тоже современна.

Хранит ли он верность Джиллиан? Если знаете ответ – молчите. Я, конечно, надеюсь, что да. Но не по той причине, которую вы заподозрили: раз Джиллиан моя дочь, измена – это низость. Нет, мне думается, что измена пошла бы во вред самому Оливеру. Многие мужья – и жены – взбадривают себя изменами, повышают с их помощью жизненный тонус. Кому принадлежит фраза: «Цепь брака настолько тяжела, что нести ее приходится иногда втроем»? Но Оливер, с моей точки зрения, не таков. Я говорю не про вину, я говорю про самоосуждение, а это совсем другое.

Многие удивляются, что после смерти отца Оливер перенес нервный срыв. Он ведь так ненавидел отца, указывают знакомые. Почему же эта смерть не принесла Оливеру освобождения от ненависти, не сделала его счастливым? Сколько причин вы хотите услышать? Давайте для начала ограничимся четырьмя, хорошо? Во-первых, смерть второго из родителей нередко возрождает в сознании ребенка смерть первого. В возрасте шести лет Оливер лишился матери; второй подобный опыт переживается тяжело, даже годы спустя. Далее, смерть того из родителей, которого любишь больше, во многих отношениях переносится легче, нежели смерть того, который тебе ненавистен или безразличен. Любовь, утрата, скорбь, воспоминание – схема известная. Но как реализуется эта схема в ином случае, когда в ней отсутствует любовь? Спокойное забвение? Едва ли. Вообразите ситуацию, когда такой человек, как Оливер, начинает понимать, что прожил всю свою взрослую жизнь и предшествующие годы, так и не узнав, что такое сыновняя любовь. Вы ответите: ничего экстраординарного в этом нет, такое случается, а я вам скажу: от этого не легче.

В-третьих, если Оливер действительно ненавидел отца (я-то считаю, что это преувеличение, – наверняка там имел место сильный антагонизм, не более, но давайте говорить «ненависть», раз вы так настаиваете) и если эмоция ненависти проходит через всю его взрослую жизнь, то в определенном смысле она стала для него необходимой. Вероятно, она его поддерживала, как других поддерживает возмущение или сарказм. И что делать, когда эта опора устраняется? Можно, конечно, и дальше ненавидеть мертвеца, но у человека в глубине души зреет ощущение, что это неразумно, а то и слегка ненормально. И в-четвертых, остается проблема молчания. Родители умерли, ты следующий, один перед лицом смерти, даже если рядом друзья и родные. Считается, что ты уже большой, взрослый. Наконец-то свободен. Сам за себя в ответе. И ты втайне разглядываешь этого себя, больше не заботясь, что подумают или скажут родители. Вдруг тебя не обрадует увиденное? А ведь к тебе уже подступила новая тишина – тишина извне, такая же необъятная, как тишина внутри. И только ты, такой хрупкий, их разделяешь. Тебе понятно: сойдись эти две тишины вместе – и твое существование прекратится. Твоя кожа – вот что ставит барьер, но кожа такая пористая. Как тут не свихнуться?

Нет, меня это не удивило.

ЭЛЛИ: Угадайте: с кем хотели меня свести Джиллиан и Оливер? Ну или хотя бы: кто был приглашен на ужин? Мистер Скрытный, живущий в голых стенах, он же мистер Хендерсон. Этот седовласый господин уже был как на иголках, затем как-то чересчур поспешно двинулся ко мне и стал пожимать руку, словно впервые меня видел. А сам взглядом показывает: дескать, не будем раскрывать секрет. Ну, я ему подыграла. Сидим – и я уже вообще перестаю что-либо понимать: можете себе представить – он, оказывается, их старый знакомый.

И что было туману напускать? Нужен тебе реставратор – так и обращайся напрямую к Джиллиан, что тут такого?

Вообще-то, человек он интересный. Разговор вел на жизненные темы, понимаете? А Оливер сыпал своими дурацкими шуточками. Но это не ново. У меня было такое ощущение, будто этот Стюарт чем-то его бесит. Ну да ладно.

СТЮАРТ: Я теперь стал больше читать. Но не беллетристику. Исторические очерки, специальную литературу, биографические произведения. Люблю, чтобы прочитанное соответствовало действительности. Могу изредка взяться за какой-нибудь роман, особенно если он на слуху. Но в целом художественная проза не идет – жизненности не хватает. Там ведь как: поженились – и делу конец, но я-то по опыту знаю, что это не так. В жизни каждый финал дает начало новому сюжету. Впрочем, если ты сам концы отдашь, вот это действительно будет конец. Я так считаю: чтобы роман показывал правду жизни, он должен заканчиваться смертью всех персонажей; но только кто такие книги читать будет, не мы же?

К чему это все: когда я… когда мы с вами лет десять назад во французской деревушке увидели, как машина Оливера с ревом уносится прочь, вы разве не подумали, что это конец сюжета? Ладно, я вас не виню, у меня тоже такая мысль была. Я бы и сегодня, наверное, такой финал выбрал. Но жизнь так просто никого не отпускает, согласны? Жизнь, в отличие от книги, в сторону не отложишь.

ОЛИВЕР: За ужином Стюарт продемонстрировал всю свою стюартность по полной программе. Святой Симеон Столпник, окажись он рядом, психанул бы и бросился наращивать свой столп, дабы спастись от нарколептических миазмов, обволакивавших ножки стола подобно парам сухого льда. Это напомнило мне о том времени, когда я, тщетно пытаясь ускорить половое воспитание Стю-беби, таскал его с собой на парные свидания. Весь вечер он проявлял жизнерадостность тухлой селедки, а потом закатывал истерику, когда обе синьорины удалялись в ночь, сопровождаемые вашим покорным слугой. Можно сказать, что мой курдючный друг играл важную, хотя и несколько странную роль: если хотелось повысить свои шансы на тройничок, надо было звать на парное свидание Стюарта! Впрочем, у этой ситуации были и свои недостатки. Стюарт каждый раз начинал сетовать, что ему выпало платить за всех («Почему опять я?»), и тогда мне приходилось утешать его и успокаивать, пока он наконец не отчаливал к остановке ночного автобуса, идущего в сторону его зачуханной конуры.

Также: Стюарт, очевидно, считает, что за последние десять лет преуспел по части savoir faire[39]. Однако если в гостях ты оказался единственным мужчиной без пары, то правила хорошего тона требуют от тебя для наведения мостов задать несколько вопросов единственной присутствующей здесь особе женского пола, которая тоже пришла в одиночку. Например: «Где вы работаете?» Или: «Как вы заполняете налоговую отчетность – по форме „Д“ или по форме „Е“?» Или: «В каком районе вы подаете декларацию о доходах?» Но он просто таращился на мадемуазель Элли, словно у него возникли проблемы с контактными линзами. Через некоторое время, взяв инициативу в свои руки, я рассказал Стюарту ее краткую биографию. После чего он ударился в другую крайность и обрушил на нее лавину сведений о глобальных тенденциях в пищевой промышленности и еще о своей миссии, которая заключается в насыщении рынка морковками, скрюченными, как гениталии дьявола.

Плюс к этому: он добросовестно помогал Джиллиан убирать со стола. С его стороны было весьма любезно загрузить посуду в посудомоечную машину, однако нескончаемое бряканье вилок, ссыпаемых в отдельные лотки, вряд ли можно было сравнить с «песней за ужин».

И еще: в какой-то момент он с пеной у рта стал возмущаться тем фактом, что на книжной полке интеллигентного человека беллетристика подчас теснит научные и научно-популярные издания. И вообще, негодовал он, почему жанр нехудожественной литературы носит столь уничижительное название, как будто не имеет самостоятельной ценности? Это все равно что называть фрукты «не-овощами». Или, развил он свою мысль для тех, кто не понял, называть овощи «не-фруктами».

Я ответил ему, что художественная литература – это непревзойденная форма вымысла. А нон-фикшн – это шлаковая пленка на поверхности железного колчедана (не знаю, что это такое, но звучит красиво). Стюарт не очень понял, что я имею в виду. Смотри, объяснил я, художественная литература, подлинно художественная, – это норма, басовая партия, золотой стандарт, нулевой меридиан, Северный полюс, ориентир, Полярная звезда, центр притяжения, магнитный полюс, экватор, beau ideal[40], summum[41], квинтэссенция, ne plus ultra[42], падающая звезда, комета Галлея, звезда Востока. Это одновременно Атлантида и Эверест. Или, если перейти на Стюарт-яз, белая полоса посреди дороги. Все остальное – это отклонение от курса, сигнал светофора, камера контроля скорости, отразившаяся в retroviseur.

Стюарт немного подумал над моими словами, после чего пропел: «На старых рамах поставим крест – мы установим вам „Эверест“!» И одарил меня улыбкой.

Иногда мое терпение подвергается суровому испытанию. Святой Оливер, принявший полную скуки мученическую жизнь.

ДЖИЛЛИАН: Я не поверила своим ушам, когда Оливер сказал, что пригласил их на ужин. Только их двоих, и больше никого, – это же очень тонкое дело. Я умыла руки. Спросила, что он планирует подать на стол. Мы заказали доставку – всякого карри по паре. Как я уже говорила, Оливер сам не любит индийскую кухню. Я в приготовлениях почти не участвовала. Зато Стюарт оказался на высоте. Да еще после ужина помог мне убрать со стола. Надо видеть, как он составляет тарелки: бережно, почти с нежностью. Я заметила: он даже расправил эти покрытые пластиком зубцы в посудомоечной машине, которые после вмешательства Оливера всегда смотрят не туда. В какой-то момент Стюарт сказал, негромко, но твердо:

– Я считаю, это пора менять.

– Стюарт, – отвечаю, – она, конечно, не новая, но еще послужит.

– Да нет, не посудомойку. А вообще все. Так дальше жить нельзя.

СТЮАРТ: В своих планах я исхожу из следующего:

– им тут тесно;

– школы в этом районе никуда не годятся;

– Джиллиан требуется более просторная мастерская;

– Оливеру требуется оторвать задницу от дивана;

– короче, им всем требуется приличных размеров дом в районе с хорошими школами;

– как ни смешно, такой дом у меня есть… это готовое решение;

– хотя, конечно, могут возникнуть сложности.

Нужно убедить Оливера, что это прежде всего пойдет на пользу Джилл, а Джилл – что на пользу Оливеру. И обоих вместе – что так будет лучше для детей. Это, надеюсь, осуществимо. Оливера, кажется, удалось смягчить, когда мы с ним в прошлый раз выпивали. Мне только два раза хотелось его задушить. Сперва он раздухарился насчет «пивного „Ритца“» – думает, эта идиотская шуточка супероригинальна. Да если хотите знать, в Йоркшире работают как минимум два паба с таким названием. И потом, когда мы уходили, он завел свое – вечная история. «Эй, Стюарт, дружище, без обид, а? Кровные братья и все такое? Роланд и Оливьер, много крови утекло с тех пор, без обид, да?»

Сдается мне, что Оливер рассчитывает – в порядке дружеской услуги – на многочисленные пункты, которые не входят в мои реальные планы.

ЭЛЛИ: В тот вечер возник один щекотливый момент. Оливер в своей обычной манере разглагольствовал об искусстве: читал нам лекцию, хотя у нас обеих, на минуточку, художественное образование, и вдруг Стюарт включил дурашливый голосок и пропел рекламу двойных стеклопакетов. Услышанную, как я поняла, сто лет назад. Просто сюр какой-то. Но Оливера прямо перекосило. А мое мнение – Стюарт на это и рассчитывал.

Джиллиан со всеми держалась прохладно.

ОЛИВЕР: Стюарт так себя ведет, будто его Хваленый План способен по меньшей мере предотвратить обвал экономики бурно развивающихся стран. А на самом деле он смахивает на этих невыносимых диккенсовских благодетельниц. Которые обычно носят фамилию Херушем или такую же отталкивающую.

МАДАМ УАЙЕТТ: В смысле возвращения Стюарта меня беспокоит вот что. Особенно в связи с тем, что он может вновь сблизиться с нашей семьей.

Понимаете, Софи и Мари не знают, что их мама замужем во второй раз.

Казалось бы, что такого? В наше время, да?

Дело обстояло примерно так. Оливер и Джиллиан решили переехать из Англии во Францию. Стюарт жил в изгнании – в Соединенных Штатах. Малышка – Софи – подрастала, задавала обычные детские вопросы. А моя дочь – вы, наверное, заметили – очень прямолинейна. Софи задает вопрос – и тут же получает на него ответ. Откуда берутся дети, куда после смерти деваются кошки и так далее. До поры до времени остается один вопрос, который Софи еще не задавала – просто потому, что ребенку он не приходит в голову: интересно, маман, а ты до папы была чьей-нибудь женой? В общем, эта тема в семье замалчивается.

Здесь, конечно, много аспектов. Наверное, это способ не ворошить прошлое. Это способ не осложнять ребенку жизнь. Нам всем хочется, чтобы дети верили, будто входят в этот мир надежной и прямой дорогой. Стоит ли без необходимости забивать ребенку голову?

Но со временем высказать недосказанное становится все труднее. Потом на свет появляется Мари. И уже начинаешь думать: Стюарта мы больше не увидим. А он тут как тут.

Возможно, это не играет никакой роли. Возможно, в один прекрасный день они вместе над этим посмеются. Возможно, все обойдется.

ДЖИЛЛИАН: Послушайте, может, хватит?

Я говорю Оливеру:

– Ты четко понимаешь, что предлагает Стюарт? Он предлагает нам занять дом, где я жила с ним, когда мы были женаты.

А Оливер на это:

– Ты, видимо, хотела сказать: дом, где мы с тобой полюбили друг друга? По-моему, совершенно логично.

– Из каких соображений он столько лет держится за этот дом? Ты не видишь здесь ничего странного?

– Нет, я вижу здесь чисто меркантильные соображения. Наверняка дом сдается – это золотое дно.

– И как он поступит с жильцами? Выставит на улицу?

– Я думаю, ты найдешь подтверждение тому, что по закону свободный собственник имеет право занять принадлежащую ему недвижимость в качестве основного места жительства.

– Ты в этом не разбираешься.

– Зато Стюарт разбирается.

– Не важно: сейчас вопрос в другом. Он сам не собирается занимать принадлежащий ему дом, а значит, выселять людей нечестно. Что они подумают?

– Они подумают: ни стыда ни совести.

– Неужели ты не понимаешь: вся эта затея – с душком?

– Тебе причиталась половина дома. Он ее выкупил. Сейчас ты получаешь ее обратно.

– Да нет, с душком – в том смысле, что раньше я жила там со Стюартом, а теперь Стюарт предлагает, чтобы я жила там с тобой!

– И с детьми. Обои, надеюсь, переклеены.

– Это все, что приходит тебе в голову, – обои?

ОЛИВЕР: Вообще говоря, обои порой бывают такие, что мошонка сжимается. Один из моих персонажей, художник, дожив до тучных и нестюартовых средних лет, оказался как-то в некоем средиземноморском городе, где полжизни назад произошла его первая встреча с Венерой. Если память мне не изменяет, дело было в Марселе. Эротическая ностальгия и извращенное любопытство побудили его пуститься на поиски того полузабытого уголка, но из-за причуд памяти и перемен в городской инфраструктуре поиски не дали результатов. Утомившись, он увидел поблизости парикмахерскую и решил прервать скитания, чтобы побриться. Цирюльник намыливает ему щеки белой пеной, правит бритву – водит ею по ремню, как играющий на одной струне Паганини, и вдруг – tout d’un coup[43] и merde alors![44] – он узнает те самые обои. Хотя и выцветшие, они тем не менее доказывают, что именно здесь, в этой самой комнате, произошло то волнующее событие. Представьте себе эту сцену: в зеркале лицо немолодого человека, на стенах обои из его юности, а посередине он сам в данный момент времени, но видит себя и в прошлом, и в будущем. Хоть в петлю лезь, да вон и бритва под рукой.

Когда я поделился этим сюжетом с Джиллиан, она усомнилась, что мой герой оказался в той самой комнате, ведь в ту далекую пору ассортимент обоев в магазинах наверняка был ограничен и в десятках домов того района могли…

Я ответил ей, что истина произрастает непосредственно из поэтики.

СТЮАРТ: Звонил Оливер. Сказал, что для Джиллиан вроде бы единственный камень преткновения – обои. Своеобразный подход к решению жилищной проблемы.

Им понадобится новая посудомоечная машина. Старая у них – на последнем издыхании.

СОФИ: Папа говорит, мы переезжаем в другой дом, просторный и красивый. А мама говорит, никуда мы не переезжаем.

Я спросила, хватит ли у нас денег, а они притворились, что не слышат.

Тогда я спросила: если там просторно, у нас наконец будет кот?

Обещали подумать.

МАРИ. Плуто-кот. Плуто-кот.

ЭЛЛИ: Звонил Оливер. Сказал, что Стюарт на меня запал, но он невероятно застенчив, поэтому лучше мне самой проявить инициативу. Минут двенадцать меня убалтывал. Я сказала, что Стюарт, похоже, довольно приятный человек, но пожилые разведенные мужчины – это не мой конек. Такой ответ занял примерно восемь секунд.

СТЮАРТ: Звонил Оливер. Сказал, что Элли на меня запала, но она невероятно застенчива, поэтому лучше мне самому проявить инициативу. Я ответил, что сейчас у меня в планах единственная «инициатива» – это их с Джиллиан переезд. Он стал обзываться – «жучара, темнила» и так далее, а потом сказал: немудрено, что вы друг на друга запали.

С какой стати Оливер считает, что мне по-прежнему нужна его помощь в контактах с девушками? От него и прежде толку было – как от козла молока. Мы редко ходили на свидания сообща, но он так заносился, что мне это вскоре надоело. Я не против, если парни друг друга подкалывают, но у Оливера пикировка вечно перерастала в какую-то запьянцовскую агрессию. А помощь его заключалась в том, что он расписывал, как остро мне требуется помощь. В подобных случаях это не слишком помогает.

А уж теперь Оливер мне и вовсе не нужен. Я и без него заметил, что Элли молода и хороша собой. Да и телефоном я как бы умею пользоваться.

Кстати, если они переедут, то, быть может, найдут поблизости место, откуда доставляют более съедобное карри.

ОЛИВЕР: Господин Херушем прислал мне газетную вырезку: какой-то сверчок из правительства будет «курировать» наши районные школы, то есть посылать туда силовиков для разгона вооруженных мятежей и преобразования наркозависимости из обязательной дисциплины в факультативную. Во всем, что касается морально-психологического климата и подачи материала, наши робкие местные власти, похоже, берут пример с академии мистера Тима.

Слушайте, меня уламывать не нужно. У нас дома законодательная власть – мадам, это всем известно. А я что? Я – скромная Папская область, ведущая переговоры с Меттернихом.

СТЮАРТ: Оливер – министр ненужных советов – посоветовал мне утрясти вопрос с Джиллиан. Я пригласил ее пообедать. Первым делом она сказала – в этом, я считаю, вся Джиллиан, – что никаких подачек не примет. Я ответил, что как раз хотел предложить ей оплатить счет пополам.

Что в ней ценно: всегда знаешь, чего ожидать. Понимаю, от меня странно такое слышать, учитывая опыт нашего брака. Но, оглядываясь назад (привычное занятие), я не могу уличить ее в обмане. Возможно, она обманывала себя, но это совсем другое дело. Когда я спросил напрямую, она ответила. При разводе взяла всю вину на себя. При разделе имущества запросила меньше, чем ей причиталось. И что-то мне подсказывает: когда я заподозрил неладное, она еще не спала с Оливером. В общем и целом Джилл, можно сказать, повела себя достойно. С поправкой на то, что в моих глазах она повела себя подло.

Короче, я ей подыграл. Сказал, что назначу им справедливую арендную плату. Предположил, что это заставит Оливера сосредоточиться на поисках такого времяпрепровождения, которое в народе называется приличной работой. Естественно, они, как арендаторы, со временем получат право выкупить дом. А я, в свою очередь, обязуюсь поддерживать сдаваемую внаем недвижимость в надлежащем состоянии. Здесь я вплотную подошел к больному вопросу обоев, но муссировать не стал. Упомянул также более высокий уровень государственных районных школ. Сообщил, что моим подарком на новоселье будет (если, конечно, никто не сочтет это за оскорбление) кот по имени Плуто. И в самом конце, как подсказала мне интуиция опытного переговорщика, сделал еще одно предложение, дабы склонить чашу весов в нужную сторону: дескать, пока я не обзавелся полезными связями в Голливуде, могу присмотреть для Оливера какое-нибудь место в своей фирме. Если, конечно, это не будет расценено как подачка. После этого я разделил и сумму счета, и чаевые ровно пополам.

На встречу она пришла из мастерской, в закапанных краской туфлях. Старомодных, ярко-красных, с тонким ремешком и пряжкой. Туфли для степа? Для характерной роли? Что-то в этом духе. Очень трогательные.

ДЖИЛЛИАН: Стюарт неумеренно щедр. Именно так. Будь он умеренно щедр, мне было бы проще сказать: нет уж, мы сами как-нибудь, нам помощь не требуется, большое спасибо. Но он ничего не навязывает и в то же время держит в голове наши потребности, а этому противостоять очень трудно. Девочки зовут его Датак Стюарт, как будто он иностранец. И ведь ему подходит – он со всем соглашается: «да, так».

Оливер точит меня за упрямство, гордыню и несговорчивость. Не знаю… Подсознательно я все время задаюсь вопросом «почему?». Мы все ведем себя так, будто Стюарт разжился деньгами и теперь пытается загладить свою вину. Но дело-то обстоит иначе. Ситуацию можно (и нужно) рассматривать совсем в другом свете. До Оливера, как видно, это не доходит. Он почему-то думает: раз Стюарт преуспел, значит ему, Оливеру, причитаются дивиденды. Поэтому он и утверждает, что я страдаю излишней щепетильностью, а я утверждаю, что он страдает излишней наглостью. Стюарт же стоит в сторонке и говорит: вот вам и ответ, вполне очевидный. Разве я не права?

СТЮАРТ: Агенты по недвижимости сочли, что выселение жильцов займет более полугода. Я объяснил, что намерен сам вселиться в свой дом, но мне ответили, что нужно было заранее оформить требование и прочее. Похоже, они не хотели идти мне навстречу, так что я решил хотя бы съездить и осмотреть дом. От этого возвращения к прошлому остались смешанные чувства, но я постарался сосредоточиться на неотложных задачах. Арендаторов у меня трое. Я встретился с каждым по отдельности. Каждому сделал предложение. Объяснил, что оно действительно лишь до конкретной даты и что меня устроит только согласие всех троих. Говорил без обиняков. Единственно что – выдумал для себя беременную жену, которая возвращается из Штатов. Ну вот, собственно.

И нечего на меня так смотреть. Я не выгонял на мороз сирот. Не нанимал бандитов. Я всего лишь предложил сделку. Подобные ситуации не редкость: когда ты регистрируешься на рейс и вдруг оказывается, что все места уже заняты, тебе предлагают сто фунтов за согласие вылететь другим рейсом. Если пассажир спешит и сотня фунтов для него не деньги, он даже слушать ничего не захочет. Если же он студент и сейчас на каникулах, ему такое предложение только на руку. Плата за неудобство. Не хочешь – откажись, но тогда и претензий к авиакомпании не предъявляй.

Люди понимают, что такое сделка: в наше время сделки никого не шокируют, а наличность приятно греет руку. Я объяснил, что мои права на сданную в аренду недвижимость защищены законом. Согласился, что район очень хорош: не зря ведь я жил там до отъезда и теперь хочу туда же вернуться. Подчеркнул, что скорое решение вопроса выгодно всем. Предложил им обсудить подробности сообща. И был почти уверен в исходе этих переговоров. Мне сказали «нет», что означало «возможно, да» и было конвертировано мною в «да, спасибо». Половину суммы они получили авансом, а вторую получат, когда съедут. С каждого я взял расписку. Не для налоговой инспекции – боже упаси! – а для своей бухгалтерии.

Плата за неудобство. Чем плохо?

Оливер и Джиллиан сначала колебались, но, узнав, что дом поступит в их распоряжение уже через тридцать дней, стали смотреть на вещи более трезво. Я ждал, что напоследок мне предъявят какое-нибудь дополнительное требование. Так обычно поступают те, кто вот-вот получит желаемое. Можно подумать, люди не верят, что все так просто, вот и начинают усложнять, мелочиться. Да, я покупаю вашу машину, но только с тем условием, что вместе с ней получу мягкую игрушку, которая болтается на зеркале.

Джиллиан сказала:

– Есть одно условие. Мы запрещаем дарить нам кота.

В этом вся Джиллиан. Другие бы запросили больше, а она требует меньше.

– Ну хорошо.

Намек я понял. Отменил заказ на современную посудомоечную машину. Отказался от косметического ремонта. Только подправлю кое-что сам после арендаторов. А Оливеру не вредно заняться делом.

И еще я себе сказал: когда они переедут, я к ним соваться не буду. Тем более что в этой суете немного запустил рабочие дела. Надо бы подыскать другого поставщика свинины. Можно расширить ассортимент пикантных закусок из тофу. И вернуться к вопросу о мясе страуса. Я всегда инстинктивно говорил себе «нет», но, вероятно, был не прав. Пора, кстати, провести анкетирование среди потребителей.

ТЕРРИ: Пусть фотографию покажет.

10

Презервативы

ЭЛЛИ: Только с презервативом. Каждый раз, пока жених не поведет к алтарю, проверившись на СПИД. Я должна видеть справку. Знали бы вы некоторых моих парней… и мужчин… – поступали бы точно так же. Только не думайте, что зрелые мужчины блюдут верность, а молодняк – нет. Ладно, для простоты назовем их всех мужчинами, включая мальчишек, и зададимся вопросом: если сейчас появятся в продаже мужские таблетки, которые при ежедневном приеме на сутки блокируют способность к оплодотворению и если фраза «Все нормально, я на таблетках» войдет в мужской лексикон, какой, по вашему мнению, будет вероятность, что это заверение правдиво? Мой ответ – от сорока до сорока пяти процентов. Ладно, вы не столь циничны и, скорее всего, скажете «шестьдесят», нет, «восемьдесят», ну, от силы девяносто. Максимум девяносто пять. Считаете, этого достаточно? Для меня – нет. Меня даже гарантированные 99,99 процента не устроят. При моем невезении мне достанется именно ноль целых и одна сотая процента.

Нет уж. Только с презервативом.

Я вовсе не утверждаю, что хочу замуж. А если надумаю, то уж венчаться точно не буду.

СТЮАРТ: Я бы не возражал. То есть в отношении каждого способа могут быть «про» и «контра». Не думаю, что это серьезная проблема, ну разве что у человека есть сильные предубеждения. Как говорится, «страсть побеждает все». Или кое-что. Это узкоспециальный вопрос. Нет, честное слово, я бы не возражал.

ОЛИВЕР: Аргументы за и против, высказанные знатоком коитуса, специалистом по скользким, как лосось, сперматозоидам, рыщущим в поисках тепла, строителем рукотворных баррикад, не уступающим в этом умении парижским коммунарам.

(1) Французская кожурка, английский плащик или, как депрессивно называют этот предмет наши славянские родственники, галоша. По сути, одно резиновое изделие смахивает на другое. При желании можете обвинить меня в эстетстве, но задумайтесь о последствиях – семиотических и психологических – того, что человеку приходится на свой член натягивать соску. И хотя знание этой штуки может придать уверенность тем из нас, кто начинает стрелять, едва взведя курок, то, что происходит потом, всегда повергает меня в tristesse. Ты начинаешь снимать «плащик», нервно нащупываешь плотное колечко, тянешь – и «плащик» мучительно сползает по накатанной. Не знаю, как вы, а я всегда в этот момент вспоминаю военные фильмы, где на головы спасающихся из плена солдат обрушивается туннель и офицера британских ВВС за пятки вытаскивают из-под обломков. А ты, держа в руках болтающееся свидетельство недавнего подвига, похож на ребеночка, которому родители с гордостью демонстрируют содержимое его горшка. В этот момент на меня накатывает резкий приступ вселенской меланхолии.

(2) Диафрагма, колпачок или пессарий (звучит как название вымершей южноамериканской птицы). Ожидание, пока возлюбленная вернется из ванной, всегда приводит к детумесценции и сбою алгоритма действий. Лук расчехлен и натянут, стрела наведена на цель, и тут Генрих V – или, скорее, Бардольф – приказывает pro tem[45] вернуть стрелу в колчан. Что ж, можно en attendant[46] напеть себе под нос что-нибудь в стиле гамелан. Еще вопрос: усиливает ли запах геля-смазки оральное удовольствие? Возможно, для кого-то – да, но мне такие счастливчики не встречались.

(3) Пероральное противозачаточное. О, эти переплетения плоти, беззаботный экстаз, бесстыдные совокупления Адама и Евы. Противозачаточные таблетки сыграли в судьбе сластолюбцев ту же роль, что изобретение автоматического стартера в жизни автолюбителей. После этого все остальное воспринимается как запуск коленчатого вала вручную.

(4) Так называемый женский презерватив. Не могу поделиться личным опытом, но, сдается мне, это все равно что трахать виниловый полог для палатки. Возможно, неплохой вариант для тех, кто ностальгирует по своему скаутскому прошлому.

(5) Вазэктомия. От слова «эктомия»[47] мне как-то не по себе.

(6) Секс без проникновения. Официант, мне, пожалуйста, обед из трех блюд. Amuse-gueule[48], сорбет с нейтральным вкусом и эспрессо без кофеина.

(7) Секс с частичным проникновением, задержка оргазма, карезза, прерванный половой акт, взаимная мастурбация, острый меч между обнаженными телами, шотландская любовь (так остроумно французы прозвали петтинг в одежде), сдвинутые вместе односпальные кровати, пояса верности, целибат, вариант Ганди, все то, что мешает реальному слиянию реальных тел, – ну уж нет. Забудь. Заебудь.

ДЖИЛЛИАН: Это всегда компромисс, вы согласны? Если, конечно, не пускаешься во все тяжкие, чтобы забеременеть. От таблеток я начала толстеть. От спирали усиливалось кровотечение, да и доверия к ней не было: у одной знакомой спираль вышла вместе с последом при первых родах. Так что остается извечный выбор между презервативом и колпачком. Оливер презервативы ненавидит. Вообще говоря, он и пользоваться ими толком не умеет (потому и ненавидит). А когда он корячится на своей стороне постели и сыплет бранью, как будто во всем виновата я, а то и швыряет окаянную резинку через всю спальню – тут у кого хочешь всякое желание пропадет. Одно время он привлекал к этому процессу меня. Ему нравилась такая материнская забота. Но с началом депрессий у него от этой возни порой… то есть частенько… в самый неподходящий момент пропадала эрекция. Тут уж я сама начала всерьез тревожиться, как бы резинка не соскочила когда-нибудь у меня внутри.

Остается колпачок. Тоже несовершенное средство. Но по крайней мере, за него отвечаю я сама. Меня это устраивает. И Оливера, по-моему, тоже.

ОЛИВЕР: Я что хочу сказать. Когда мы жили во Франции. Идешь в аптеку. Просишь préservatifs. Мсье Аптекарь, опять настал сезон заготавливать пресервы. Будьте добры, упаковку презервативов. Удивительно, что в католической стране их название звучит как «средство сохранения жизни», хотя назначение у них совершенно противоположное. «Упаковочку спермоубийц, будьте добры» – так было бы логичнее, да? Что они сохраняют? Здоровье матери, давление в паровом котле отца?

ТЕРРИ: Дело было на первом или втором году нашей семейной жизни. Еще до обращения к психологу. По моим прикидкам – когда Стюарт начал приходить в себя. Дома появился степпер, был куплен абонемент в спортзал, по воскресеньям совершались пробежки. Пропотев, Стюарт считал пульс. Приятно было посмотреть. Все для здоровья. Казалось бы, видно невооруженным глазом. Но это лишь по первости.

Ему не нравилось, что я каждый день глотаю таблетку. Мы обменивались шуточками насчет генной инженерии, производства экологически чистых продуктов и так далее. Он предложил перейти на другие таблетки, которые надо принимать наутро после акта. Доза гормонов ниже, половой жизни не мешает – все логично. Глотала их месяца два-три, а как-то в воскресенье хвать – не могу найти. Я, может, и не аккуратистка, но есть какие-то вещи, которые у женщины всегда лежат в определенном месте, – к ним относятся и противозачаточные. Стюарт даже бровью не повел, а я переполошилась и стала обзванивать аптеки – по воскресеньям многие не работают. Помчалась на другой конец города. За рулем был Стюарт, но я все время подгоняла: давай быстрее, а он говорит, да вряд ли там у тебя что-то есть, но ни ты, ни я знать наверняка не можем. А я думаю: вот сейчас тряхнет нас на какой-нибудь колдобине – и там все, так сказать, активизируется.

Через несколько дней нахожу свои таблетки под коробкой «клинекса». Как они туда попали? Ну все, думаю, мозги набекрень. Проходит месяц-другой, наступает очередное воскресное утро – и таблеток опять не нахожу, а умом, как в прошлый раз, понимаю, что дни – самые рискованные. Стюарт уже шагает на своем степпере, я такая врываюсь к нему: «Ты что, прячешь эти сраные таблетки, Стюарт?», и этот мистер Спокойствие, мистер Здравомыслие клянется, что ни сном ни духом, а сам знай вышагивает вверх-вниз, вверх-вниз и затем пульс у себя нащупывает. Ну, тут у меня совсем крышу снесло. Столкнула его со степпера и, как была, в халате, босиком, помчалась на машине в дальний конец города – в знакомую аптеку. За прилавком стоит тот же провизор и вздергивает бровь, типа: леди, пора вам упорядочить свою жизнь. Так я и сделала – вернулась к привычным таблеткам. Которые «до того» и «независимо ни от чего».

МАДАМ УАЙЕТТ: Quelle insolence![49]

11

Отнюдь не шалашник

СТЮАРТ: Строго по секрету Джиллиан мне рассказала, что у Оливера после смерти отца случилось небольшое нервное расстройство. Я говорю:

– Отца он ненавидел. Вечно его поносил.

А Джиллиан:

– Да, знаю.

Я долго об этом думал. Мадам Уайетт предложила мне сложное многоступенчатое объяснение. Я предложил простое: Оливер – лжец. Всегда таким был. Может, он и не испытывал ненависти к отцу, а только вид делал, чтобы вызвать к себе сочувствие. Может, на самом деле он даже любил отца, а после его смерти мучился не столько скорбью, сколько угрызениями совести за то, что годами его поносил, вот нечистая совесть и довела его до нервного срыва. Как вам такие доводы?

Что сказала Джиллиан, когда я пришел к ним на ужин? «Оливер, ты вечно все путаешь». И это – о человеке, которого она знает вдоль и поперек. Он считает, что истина – буржуазный предрассудок. Он считает, что ложь романтична. Пора бы уже повзрослеть, Оливер.

ТЕРРИ: Он так и не показал вам фото? Может, ему повестку прислать?

СТЮАРТ: Для справки: это Терри. Мы с Терри были женаты пять лет. Притерлись. Но что-то не срослось. Я ее не третировал, отнюдь. Не изменял. Как и она, спешу добавить. У нее была небольшая проблема с… предыдущим сожителем, но это и все. Мы притерлись. Но что-то не срослось.

ТЕРРИ: Понимаете, что меня бесило в Стюарте: его проклятая рассудительность. С виду приятный, нормальный парень. В принципе, так оно и есть, пока все хорошо. Порядочный, честный – до той поры, пока сам не перестает замечать, что поступает нечестно. Что еще? Не знаю, можно ли о нем сказать «типичный британец» – не хочу бросать тень на всю нацию. Но такого темнилу, в плане эмоций, я в жизни не встречала. Если попросить Стюарта рассказать о своих душевных потребностях, он посмотрит на тебя как на психа-ньюэйджевца. Спрашиваешь: каковы его ожидания от тех или иных отношений, и он строит такую рожу, будто ты грязно выругалась.

Слушайте. Есть доказательство. Фотография. Мне понадобилось немного денег. Стюарт говорит: возьми из лопатника пятьдесят баксов; беру – а оттуда выпадает фотка, я смотрю и спрашиваю: Стюарт, это кто? А он такой: «А, это Джиллиан». Первая жена. Ну хорошо, кто бы возражал, мы рады. В бумажнике, на втором или третьем году нашей семейной жизни, почему бы и нет? Я раньше ее снимков не видала, но с какой стати он мне должен их показывать?

– Стюарт, – спрашиваю, – ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Нет, – говорит.

– Уверен? – спрашиваю.

– Нет, – говорит. – Ну, то есть это Джиллиан. – Берет у меня фотку и убирает в тот же кармашек.

Естественно, я тут же записала нас к семейному психологу.

Прием длился восемнадцать минут. Я объяснила, что в общем и целом моя проблема в семейной жизни сводится к тому, что Стюарт отказывается обсуждать наши проблемы. Стюарт говорит:

– Потому что у нас нет никаких проблем.

А я:

– Вот видите, в чем проблема?

Ходим вокруг да около. Потом я говорю:

– Покажи фото.

Стюарт заявляет:

– У меня его нет.

Я говорю:

– Как же так, ты его носил при себе со дня нашей свадьбы. – Это я от балды сказала, но он даже не возразил.

– А сегодня не взял.

Поворачиваюсь к психологу, а это (а) женщина, (б) самая далекая от психоза личность на всем свете и (в) специалистка, знающая, как помочь Стюарту хоть немного раскрыться, и я ей объясняю:

– Мой муж носит в бумажнике снимок первой жены. Цветной, немного смазанный, сделанный сверху, в необычном ракурсе – видимо, длиннофокусным объективом; изображает его жену – бывшую жену, перепуганную, с окровавленным лицом – видимо, избитую, с младенцем на руках; честно сказать, похожа на беженку из зоны вооруженного конфликта, но нет, это его бывшая: вроде кричит, на лице кровь, вот. И он это изображение носит при себе. Каждый день нашей семейной жизни.

Повисла долгая пауза. Наконец доктор Харрис, которая хранила полный нейтралитет и непредвзятость все шестнадцать минут, подает голос:

– Стюарт, у вас нет желания об этом поговорить?

И Стюарт, весь зажатый, как задница, отвечает:

– Нет, такого желания у меня нет. – Встает и выходит.

– Ну, – спрашиваю, – что вы на это скажете?

Психолог отвечает, что правилами приема диктуется присутствие обоих партнеров – только в этом случае она имеет право высказывать какие-либо комментарии и предложения. Но мне-то требовалось всего лишь мнение, мать твою, просто мнение, но я даже этого не получила.

Делать нечего, ухожу и ничуть не удивляюсь, что Стюарт ждет меня в машине, отвозит домой, и всю дорогу мы разговариваем о ресторанных делах. Как будто он совсем не обиделся – а он вроде не обиделся. Просто хотел поскорее унести оттуда ноги.

Ближе к вечеру я сделала еще одну попытку.

– Стюарт, – спрашиваю, – это ты ее так?

Он отвечает:

– Нет.

Я ему верю. То есть, по-моему, проговорить это важно. Я целиком и полностью ему верю. Просто я его не знаю. Кто там засел у него внутри? Если бы не эта загвоздка, любить его было бы одно удовольствие.

ОЛИВЕР: Вы помните миссис Дайер? Консьержка и цербер в доме пятьдесят пять, где я обретался, через дорогу от новобрачных Хьюзов (до чего же мне было ненавистно это множественное число). Перед домом росла зараженная какой-то паршой араукария, калитка скособочилась и тоже вроде как приболела. Я предложил подправить, но мне заявили, что калитке и так неплохо. Чего нельзя было сказать о moi[50]. Я совсем приуныл, и хозяйка меня пригрела. Страницы ее жизни уже покрылись бурыми пятнами, голова клонилась книзу, как увядающий подсолнух, а седые кудельки были залиты лаком до состояния фарфора. Я с нежностью разглядывал ее намечающуюся тонзуру, как отверстие, проделанное в корочке, чтобы пирог дышал.

Внезапный страх: а вдруг она умерла и в ее квартирку въехали нагловатые молодые супруги, которые перекрасили охристую дверь, повесили на окна веселенькие римские шторы и выкорчевали дерево, чтобы освободить место для своего техногенного пикапа? Ох, пожалуйста, дождитесь меня, миссис Дайер. Смерть знакомого человека лишь мимолетно задевает другую ноту – челесту, а не мощные оркестровые колокола, но это служит верной меткой безжалостного предательства Времени. Смерти знакомых оказываются «фактами жизни», о которых любят рассуждать «гадатели», но смерти тех, кто входит, пусть мимолетно, в оркестровую партитуру нашей жизни, заставляет нас почувствовать болотный газ тлена.

Молю Бога, чтобы миссис Дайер оказалась жива. Пусть зеленеет, как лавр, эта араукария, пусть гелиотропно поднимается голова-подсолнух на прерывистый звонок Оливера.

ДЖИЛЛИАН:

– Интересно, кто тут жил до нас, – заговорила Софи.

– Разные люди. – Ничего умнее я не придумала.

– Интересно, куда они подевались, – продолжала она.

Это был даже не вопрос, равно как и первая реплика, но я насторожилась. А в голове пронеслось: жаль, что сейчас рядом нет Стюарта, он бы нашелся с ответом, тем более что переезд задумал именно он. Он втянул нас в эту историю.

Нет, мы сами себя втянули.

Нет, это я нас втянула.

У меня есть способ пресечь такие мысли: выйти на улицу и всматриваться то в один конец, то в другой. Улица обычная – примерно сотня домов, по пятьдесят на каждой стороне, соединены ленточной застройкой по двадцать пять зданий, все относятся к поздневикторианскому периоду, все неразличимы. Высокие, узкие террасные дома из желтовато-серого лондонского кирпича. Полуподвал, три этажа, дополнительные комнаты на лестничных площадках между этажами. Крошечный садик, десятиметровый задний дворик. Я внушаю себе: это всего лишь один из сотни домов-близнецов на этой улице, один из тысячи в этом районе, один из сотен тысяч в Лондоне. Так ли важен номер на двери? Ванная комната и кухня переоборудованы, внутри сделан ремонт, устраивать себе мастерскую, как раньше, на верхнем этаже я не собираюсь – размещу ее где-нибудь в серединке, чтобы отличие было, а если что-нибудь все же напомнит мне о событиях десятилетней давности, возьмусь за малярную кисть. Да и дочки привносят новизну. И кота было бы неплохо завести. Все новое можно только приветствовать.

Вы, наверное, скажете, что я прячу голову в песок; что ж, видимо, так и есть. Но по крайней мере я отдаю себе отчет в своих действиях. Ведь по прошествии времени жизнь так и складывается, верно? Все так живут. Одних вещей избегают, на другие закрывают глаза, третьих сторонятся. Это нормально, это по-взрослому, это единственный способ выживания, если ты при деле, если у тебя есть работа, есть дети. Тот, кто молод, или не имеет работы, или богат, кто располагает либо временем, либо деньгами, либо тем и другим, тот может позволить себе… вылетело слово… противостояние, изучение каждого нюанса отношений, раздумья над вопросом: почему именно ты поступаешь именно так? Но большинство притерпелось. Я не спрашиваю Оливера ни о его проектах, ни о его настроениях. Соответственно, и он не спрашивает: а нет ли у тебя ощущения загнанности, опустошенности или изнеможения, да мало ли о чем можно спросить. Но он, вероятно, не задает вопросов потому, что они не приходят ему в голову.

За дверью черного хода находится довольно новый, вымощенный красным кирпичом дворик-патио, которого прежде не было, там пробивается старая, но достаточно нейтральная трава, растет беспорядочная смесь цветов и кустарников. Вчера я выкорчевала два знакомых куста, оставшихся с прежних времен. Узнала их только потому, что сажала своими руками, – сирень, которая, по моим расчетам, должна была привлекать бабочек, и багульник, просто в знак оптимизма. Выкорчевала, бросила на землю и обрубила корни. Потом развела костер и сожгла. Оливер гулял с детьми, а когда пришел и заметил, что я сделала, промолчал.

Вот, собственно, и все, что я собиралась сказать.

Стюарт, кажется, ждет, чтобы мы пообвыклись. На новоселье прислал свиной окорок.

ЭЛЛИ: Новая мастерская намного лучше. Больше места, больше света. А если бы этажом выше, так света было бы еще больше. И шума меньше. Но, думаю, как раз по этой причине они устроили наверху спальню. Короче, мое дело маленькое.

Я только что разобралась с картиной Стюарта. Расчистка не пошла ей на пользу, это точно. Держать ее здесь, в мастерской, было немного стремно. Я поймала себя на том, что занимаюсь ею только в одиночестве. Как-то она покосилась на эту картину и говорит: «Такую дешевле сжечь». Я неопределенно хмыкнула, вроде как согласилась, и голову опустила.

– Это заказ мистера Хендерсона, – сказала я себе: потренировалась на тот случай, если придется обсуждать с ней.

Стюарту, по его просьбе, я позвонила на мобильный. Он сказал, что будет очень хорошо, если я привезу картину сама, а потом мы куда-нибудь сходим. Не совсем приглашение, не совсем распоряжение, а как бы утверждение. Я обозначила сумму по счету.

– Ты предпочитаешь наличные, – точно таким же тоном сказал он. Не принуждая к ответу и не обращаясь с вопросом.

Не сказать, чтобы это меня обидело: он дал понять, что сам живет в мире взрослых, а я нет. Для него и многих других такая манера привычна, для меня – нет. С ней, вероятно, можно смириться и считать ее общепринятой. Вот только я не уверена, что захочу с ней мириться. Ни сейчас, ни в будущем.

СТЮАРТ: Свиньи – высокоорганизованные животные. Если, например, в условиях скученности они подвергаются стрессу, то начинают друг друга калечить. Так же поступают и куры, хотя большим умом не отличаются. Но свинья в состоянии стресса набрасывается на себе подобных. Может отгрызть хвост. И знаете что в связи с этим предпринимает фермер-свиновод? Чтобы свиньям нечего было жевать, он купирует им хвосты, а иногда и уши. А также подпиливает зубы и вдевает в ноздри кольцо.

Вряд ли такие процедуры снимают животным стресс, правда? Равно как и накачивание их гормонами, антибиотиками, цинком и медью, а также отсутствие возможности гулять на лугу и спать на соломе. А стресс, кроме всего прочего, препятствует расслаблению мышц, что, в свою очередь, сказывается на вкусовых качествах мяса. Свиные корма, естественно, тоже. Мои коллеги по бизнесу утверждают, что в результате внедрения промышленных методов животноводства свинина в значительной степени утратила свой вкус. А коль скоро вкуса у нее практически нет, рыночную цену приходится снижать, что ведет к снижению объемов производства, и так далее. Добиться, чтобы потребитель платил дороже за качественную свинину, – для меня это, если хотите знать, дело принципа.

И вот еще что заставляет меня задуматься (вообще-то, вся тема органической продукции заставляет меня задуматься): а что же мы сами? Разве с нами дело обстоит иначе? Каково население Лондона? Восемь миллионов? Больше? В отношении животных ученые по крайней мере определили, какое пространство требуется каждой особи, чтобы избежать стресса. А в отношении людей такие исследования даже не проводятся… а если и проводятся, мы их не видим. Мы живем друг у друга на головах, зачастую по-свински (видимо, такое выражение не случайно) и откусываем друг другу хвосты. Иного даже не представляем. А при нашем уровне стресса и нашем питании мы наверняка отвратительны на вкус.

Обратите внимание: это не сравнение. Во всяком случае, не оливеровское сравнение. Это логическая цепь размышлений. Вполне осмысленная, не правда ли? Экологически чистые люди были бы очень далеки от сегодняшней действительности.

ДЖИЛЛИАН: Из окна ванной комнаты смотрю вниз, в сад. Утро прекрасное, воздух и свет лишь чуть-чуть тронуты осенью. На паутинке в углу оконной рамы поблескивает роса. Дочки играют в саду. В такое утро даже вереница разделенных низкими желто-серыми стенами лондонских двориков, наполовину запущенных, с редкими унылыми деревцами, с редкими пластмассовыми лесенками и горками – даже это непритязательное зрелище может показаться милым. Возвращаюсь глазами к девочкам: они бегают по кругу, не взапуски, а просто оттого, что им весело. Бегают вокруг пепелища.

А мне лезет в голову: три дня назад я срубила два куста (мне они нравились, да и посажены были моими руками) исключительно из-за событий десятилетней давности. Выместила свои чувства на растениях: схватила топор, выкорчевала их с корнями и сожгла. Тогда мне представлялось, что действия эти совершенно осмысленны, целесообразны, логичны, резонны и необходимы. Сейчас, при виде дочерей, бегающих вокруг того, что осталось от двух растений, которые я надумала покарать, мой поступок выглядит едва ли не припадком безумия. Доктор, я ушла от первого мужа ко второму и за это через десять лет покарала сирень и багульник. Пропишите мне лекарство от подобных выходок.

При этом психического расстройства у меня точно нет. Я что хочу сказать: подчас какой-то незначительный, нейтральный поступок – поступок, от которого другим ни жарко ни холодно, – сегодня может показаться вполне здравым, а завтра – безумным.

Мари споткнулась и упала на кучу пепла; поскольку Оливера дома не было, мне пришлось самой бежать во двор, чтобы ее отряхнуть. По крайней мере, совершила хоть какое-то разумное действие.

ОЛИВЕР: Моим первейшим добрососедским долгом… нет, скорее попыткой унять экзистенциальную панику… был визит в дом пятьдесят пять. Окна его по-прежнему страдали глаукомой; араукария, торчавшая средним пальцем возле калитки, мозолила мне глаза. Входная дверь хранила цвет детской неожиданности. Колер не менялся годами… жива ли хозяйка? Мой указательный палец, призвав на помощь мышечную память, нашел требуемое северо-северо-восточное направление, в котором требуется давить на кнопку звонка. Случались ли в моей жизни минуты более тревожного ожидания? Случалось ли ожидание, более близкое к истерическому? Но в конце концов я услышал шарканье старческих ног.

Подобно забытой лачуге твоего детства, миссис Дайер оказалась еще меньше, чем мне помнилось. На свет дня высунулась только понурая макушка и скрюченная перебинтованная конечность. Чтобы облегчить возобновление знакомства, я преклонил колени – как в тот раз, когда предлагал ей руку и сердце. И все равно голова моя оказалась выше ее плеча. Я назвал свое имя, которое не вызвало никаких признаков узнавания. Меня изучали глаза, столь же мутные, как окна. Я завел разговор о тех случаях, которые могли быть ей памятны, и угостил ее целым набором застольных шуток в слабой надежде, что они вызовут хотя бы желание для пробы потыкать в меня вилкой. Но как видно, угощение пришлось ей не по вкусу. Вообще говоря, мне удалось добиться лишь того, что во мне заподозрили буйнопомешанного. Ну ничего, главное – она оказалась, условно говоря, жива. Я поднялся с колен, как cavaliere-servente[51], и стал прощаться.

– Одиннадцать двадцать пять, – сказала она.

Я сверился с часами. К сожалению, чувство времени у нее изрядно сместилось. Но такова, подумал я, природа времени: чем меньше его остается, тем меньше тебя заботит хронометраж. Солнце уже клонилось к закату, но я решил не заострять на этом внимания, и тут она повторила:

– Одиннадцать двадцать пять. Должок за газ.

С этими словами она убрала перебинтованную ступню и захлопнула дверь.

МАДАМ УАЙЕТТ: Стюарт говорит мне, что счастлив вернуться в Англию.

Стюарт говорит мне, что дружба восстановлена.

Стюарт говорит мне, что Софи и Мари – само очарование и с ними он почти чувствует себя их крестным.

Стюарт говорит мне, что постарается найти Оливеру работу в своей фирме.

Стюарт говорит мне, что тревогу вызывает у него только Джиллиан, которая, по его мнению, переживает стресс.

Я, конечно, не все принимаю на веру.

Но чему я верю – это не важно. Важно, чему верит сам Стюарт.

СТЮАРТ: А еще думал я вот о чем. Вы знаете, что такое ДДД и МДУ?

Нет? Ну, это надо знать. ДДД означает «допустимая дневная доза». МДУ – «максимально допустимый уровень». МДУ, максимально допустимый уровень, – это законодательно разрешенная концентрация пестицидов в пищевых продуктах, выходящих за пределы сельскохозяйственного предприятия. ДДД, допустимая дневная доза, – это такая концентрация пестицидов, которая может перорально поступать в наш организм каждый день в течение всей жизни, не причиняя вреда здоровью. И та и другая величина исчисляется в миллиграммах на килограмм массы тела.

И мне пришло в голову следующее. В человеческих сообществах есть люди, которые выделяют эквивалент пестицидов, вредный для здоровья других. Например, гнусные предрассудки, которые впитывают окружающие, загрязняя и отравляя себя. Порой я смотрю на окружающих, на супружеские пары, на семьи сквозь призму концентрации пестицидов. Каков, например, спрашиваю я себя, максимально допустимый уровень вот у этого субъекта, который вечно язвит и сыплет гадостями? Или, если ты прожил с ней энное количество лет, какова будет твоя ДДД? А у твоих детей? Ведь в том, что касается воздействия отравляющих веществ, дети куда более уязвимы, нежели взрослые.

Кажется, у меня есть подходящая работенка для Оливера.

СОФИ: Вчера я застала маму в дальней нежилой комнате, которая над ванной. Она там просто стояла, но как будто далеко-далеко. Меня даже не заметила. Я немножко испугалась – обычно мама все замечает. Но после нашего переезда у нее вообще появились небольшие странности.

– Что ты тут делаешь, мама? – спрашиваю. Иногда я говорю ей Maman, а иногда – мама.

А она будто за тыщу миль унеслась. Потом начала медленно поворачиваться и наконец выговорила:

– Думаю, в какой цвет выкрасить стены.

Надеюсь, это не унывание, какое у папы было.

ЭЛЛИ: Я поехала возвращать картину. У него дома все было как раньше, только на столе в гостиной лежало штук двадцать рубашек в пакетах из химчистки. Квартира производила впечатление временного жилища. Правда, временное жилище обычно выглядит более постоянным, если вы меня понимаете. Будь он бизнесменом, приехавшим в Лондон на полгода, жил бы на съемной квартире, какие рекламируют в бесплатных журналах. Типа трехкомнатного гостиничного номера: торшеры, отвисшие и стянутые ремешками шторы, безликие офорты на стенах. Он заметил, что я присматриваюсь.

– Ни на что времени нет, – сказал он. – А может, время есть, да вкуса нет. – Он задумался. – Нет, вряд ли. Наверное, вкуса нет потому, что это для одного себя. Нет смысла стараться. Если это для меня одного, то особого интереса не вызывает. Вот если бы кто-нибудь еще проявил интерес, тогда и отношение было бы иным. Наверное, в этом причина.

У другого это прозвучало бы жалобно, но у него – нет. Впечатление было такое, что он хочет докопаться до сути.

– А у тебя не так?

Я рассказала, как обустраиваю свою однокомнатную квартирку и куда езжу за покупками. Стоило мне упомянуть, что я захаживаю в «благотворительный магазин при церкви», как он сделал такое лицо, будто я роюсь в мусоре.

– Это для меня слишком хлопотно, – сказал он. – Как считаешь, не проявляется ли тут различие между полами? – (Нет, я, вообще говоря, так не считаю.) – Может, сказывается генетическая предрасположенность?

Слово за слово – выяснилось, что пару дней назад мы оба смотрели телефильм про птиц-шалашников. Вы любите передачи о живой природе? Шалашники, если я ничего не путаю, обитают в джунглях Юго-Восточной Азии. Самцы, не жалея времени и сил, сооружают в укромных местах шалашики для привлечения подруг. Приносят туда цветы, орешки, гальку, выкладывают горки и целые композиции. Впечатление такое, будто там работает художник-самоучка. Это не гнездо, не дупло, а настоящая выставка, которая должна заинтересовать самок. Красота необыкновенная, но мне стало как-то не по себе: такая маниакальная активность, художественные изыски – и, в сущности, лишь для одноразового совокупления.

Этот вывод я оставила при себе, но после обсуждения той телепередачи мы оба невольно стали разглядывать его квартиру и хохотать в голос. А потом он встал и взялся группировать лежащие на столе рубашки по цвету, создавая композицию. Сцена вышла совершенно уморительная.

– У тебя найдется немного времени? Тут на углу есть паб.

На сей раз это был нормальный вопрос, не то что по телефону, и я согласилась.

СТЮАРТ: Откуда в нас рождается симпатия к другому человеку? Не к какому-нибудь, а именно к этому, конкретному?

Кажется, я уже говорил: в отрочестве мне нравились те люди, которым нравился я. А если точнее – стоило кому-нибудь проявить ко мне вежливость или порядочность, как я тут же прикипал к этому человеку всей душой. От неуверенности в себе. Если хотите знать мое мнение – зачастую как раз по этой причине люди заключают свой первый брак. Они не в состоянии отделаться от мысли, что кто-то безоглядно хорошо к ним относится. Как я сейчас понимаю, отчасти тем же объяснялась моя женитьба на Джилл. Но этого ведь недостаточно для создания прочной основы?

Симпатия может зародиться и другим способом. Его подсказывают нам сериалы. Например, мужчина знакомится с женщиной, но на первых порах она его не ценит, однако впоследствии он совершает ряд поступков, которые доказывают его избраннице, насколько он порядочный человек, и она проникается к нему теплыми чувствами. Ну, вы сами знаете: лейтенант Чедвик спасает какого-нибудь майора Кандибобера от карточного долга или от неминуемой опасности, от позора или от нищеты, после чего сестра майора, мисс Кандибобер, по которой лейтенант Чедвик вздыхает со дня прибытия к месту службы, вдруг прозревает и тянется к этому молодому человеку.

Я далеко не уверен, что история знает такие случаи, – скорее всего, это вымыслы сценаристов. Но не кажется ли вам, что в жизни происходит как раз обратное? Мой опыт, пусть и не слишком богатый, показывает, что после знакомства с новым человеком мы не ищем подтверждения его достоинствам, чтобы решить, стоит ли к нему тянуться. Наоборот: у тебя сначала возникают теплые чувства, а уж потом ты ищешь им подтверждения.

Элли – милая девушка, правда? Вам она по душе? И на то есть веские причины? Мне она тоже нравится. Возможно, я куда-нибудь ее приглашу по всей форме. Как по-вашему, это дельная мысль?

Вы не будете ревновать?

ОЛИВЕР: Мистер Херушем утверждает, что каждому, от простолюдина до папы римского, требуется особый житейский бизнес-план. Он даже набрался наглости спросить, в чем заключается мой. Я изобразил полное неведение. Водевильный сюжет про кассу и сейф может расшевелить душу Стюарта, но мою – нет.

– Ладно, Оливер, – сказал он, решительно ставя локти на псевдомраморную стойку паба.

Он временно отвлекся от кружки «Уит мэш» пивоварни «Кинг энд Барнс» (вот видите, при желании я тоже могу подмечать бытовые подробности) и вперился в меня взглядом – чуть не сказал «как мужчина в мужчину», но (извините, тут хмыкнул), по-моему, ни один из нас в эту категорию не входит. А у меня и желания особого нет, учитывая, что для этого требуется мрачность голоса, медосмотр и полоса препятствий – не допускающая сближения. Так и вижу братание у лагерного костра, чувствую шлепок мокрым полотенцем. Нет уж, благодарю покорно. Вот записка об освобождении, мама написала. Она никогда не хотела, чтобы я вырос настоящим мужчиной.

– Начнем сначала, – сказал он. – Кем ты себя вообразил?

Мой друг и в самом деле любит эксгумировать всевечные философские проблемы, вы заметили? Тем не менее заданный им вопрос заслуживает ответа.

– Un être sans raisonnable raison d’être, – ответил я. Ох уж эта мудрость старого поэта; но мистер Х. пришел в недоумение. – «Существо без всяких разумных причин к существованию».

– Вполне возможно, – сказал Стюарт. – Никто не знает, что привело нас к этой великой юдоли слез. Но это ведь не причина отказываться от работы?

Я объяснил, что это как раз и есть причина отказываться от работы, неоспоримое оправдание апатии, избытка черной желчи, Меланхолической Болезни – называйте как угодно. Кто-то из нас приходит в эту юдоль слез с чувством обделенного пасынка Судьбы, другой – предоставляю вам угадать – тотчас же достает рюкзак, наполняет фляжку водой, проверяет запас мятных пряников и широким шагом устремляется по первой попавшейся тропе, не разобравшись, куда она ведет, но в полной уверенности, что у него каким-то образом «дело движется», а брезентовые штаны способны защитить от землетрясений, лесных пожаров и хищных зверей.

– Пойми, надо видеть перед собой цель.

– Э-э-м-м.

– Какой-то ориентир.

– Э-э-м-м.

– Ну и какая у тебя цель?

Я вздохнул. Как выразить зарождающиеся движения артистических наклонностей языком бизнес-плана? Я заглянул в пивной стакан нашего Стю-беби, как в магический кристалл. Ну что ж.

– Нобелевская премия, – предположил я.

– Сдается мне, путь неблизкий.

Вы, наверное, согласитесь, что Стюарт эпизодически попадает не в бровь, а в глаз. Но его натруженный и почерневший большой палец левой руки свидетельствует о регулярном попадании в более привычную цель, однако эпизодически, Стюарт, эпизодически…

СТЮАРТ: Я то и дело начинаю составлять перечень. Лжец, паразит, совратитель чужих жен – это начальные позиции. Дальше идет Пустобрех. Тут я себя окорачиваю. Нельзя поддаваться на провокации Оливера, особенно когда они проявляются у него на уровне чувств. Если чувства беспричинны, они не находят выхода. А раз они не находят выхода, им ничего не стоит пойти вразнос.

У нас получилось вполне осмысленное обсуждение, хотя со стороны Оливера беседа перемежалась потугами на остроумие. Я заставлял себя пропускать их мимо ушей, поскольку все, что я делаю, делается ради двух маленьких девочек. И ради Джилл. А что там говорит и думает Оливер, меня не волнует. Лишь бы он поступал так, как лучше для них.

Оливер будет у меня координатором по транспорту. К работе приступает с понедельника. Это новая должность, которую я создал специально под него. Возможно, ему придется на время отодвинуть все прочие устремления, но, если у него появится нормальная работа, он повзрослеет. А это, в свою очередь, будет, как мне кажется, работать на его устремления.

ОЛИВЕР: Давным-давно, в царстве грез, когда мир был юн и мы были юными вместе с ним, когда кипели страсти и сердце неутомимо разгоняло кровь, когда Стюарт и Оливер ненадолго почувствовали себя графом Роландом и графом Оливьером, отчего половина лондонского почтового округа зазвенела от ударов дубинок по доспехам, вышеозначенный герой, нареченный Оливером, преподнес… хм… вам следующую Мысль Дня, если истину возможно преподнести на блюде. А истину в самом деле нужно преподносить на блюде, хотя в моем меню этот деликатес дополняется крупнозернистой горчицей, ароматными пряностями и парой фантастических гарниров для придания вкуса. Как я уже сказал, моя резолюция, принятая в тогдашней непростой ситуации, звучала следующим образом:

Стюарту – уйти в тень. Оливеру – выйти из тени. Обиженных быть не должно. Джиллиан и Оливер обязаны жить долго и счастливо. Стюарт останется их лучшим другом. Вышеизложенное обязательно к исполнению. Как вы расцениваете мои шансы, высоко? До небес?

Я видел по вашим лицам – скептическим до неприличия, – что вам этот пейзаж изобретательности видится не более правдоподобным, чем какой-нибудь водевиль. А я, считай, сравнился в своей дальновидности со святым Симеоном Столпником в Теланиссе. Не случилось ли, как сказывал я вам, маловеры?

Как сказано об аскете и отшельнике Симеоне, «отчаявшись уйти от мира горизонтально, он попытался уйти вертикально». Столп, на котором он поселился, вначале едва доставал до птичьей кормушки, но Симеон годами его надстраивал, устремлял все выше к небу, и сие амбициозное жилище, обзаведясь навершием с площадкой и балюстрадой, достигло шестидесяти футов в высоту. Кажущийся парадокс такой жизни заключался в следующем: чем выше возносился святой Симеон Столпник над terra firma[52], тем больше прирастала его мудрость, и страждущие толпами тянулись к нему за советом и утешением. Красивая притча о мудрости и ее постижении, n’est-ce pas?[53] Мир отчетливо видится только с высоты. Башню из слоновой кости порицали, вне сомнения, лишь за ее богатую облицовку. От мира уходят, чтобы постичь мир. Уходят к знанию.

Au fond[54], вот почему на протяжении десятилетий я выступаю стойким противником того рода занятий, который на языке родителей и наставников зовется «нормальной работой». И вот до чего докатился, господи прости, на четырех колесах: святой Симеон Логистик.

Стюарту я сказал, что хочу получать зарплату наличными. На него явно произвел впечатление такой личностный рост Человека с Планом. Улыбнувшись, он протянул пятерню. А может, даже сказал: «Из рук в руки, дружище». Возможно, еще и жутковато подмигнул, как заговорщик. От этого я почувствовал себя каким-то масоном. Точнее, самозванцем, косящим под масона.

12

Хотеть – значит не иметь

СТЮАРТ: Чтобы получить, надо попросить.

И кстати, чтобы получить, надо захотеть.

И еще одно уточнение. В молодости я брал, что давали. Тогда казалось, что таков закон жизни. И где-то в подкорке сидела мысль, что там, наверху, есть некая система справедливости. Но ее там нет. А если и есть, то не для таких, как я. И как вы, наверное. Если брать только то, что тебе дается, получишь очень немного, правда?

Но главное – захотеть, вы согласны? В юности я делал вид, что хочу очень многого, ну или предполагал, что хочу, просто потому, что этого хотели другие. А это – уже почти хотение, разве нет? Я не утверждаю, что с возрастом стал мудрее – ну разве что чуть-чуть, но сегодня я точно знаю, чего хочу, и отказываюсь тратить время на то, чего не хочу.

А вы – как сочтете нужным, но не стоит хлопотать ради чужого хотения. Поскольку эти хлопоты тоже отнимают массу времени.

ЭЛЛИ: Стюарт отнюдь не шалашник. Извините, не могу сдержать смех.

Я у него спросила:

– Куда вы ее повесите?

А он:

– Кого «ее»?

– Картину.

– Какую картину?

Я уставилась на него, не веря своим ушам:

– Да ту, которую я вам привезла на прошлой неделе: вы мне еще оплатили работу наличными.

– Ах вот оно что. Скорее всего, я вообще не буду ее вешать.

Он видел, что я жду хоть какого-то объяснения. И в конце концов заговорил:

– Как ты справедливо заметила, я не шалашник. А тебе хотелось бы обратного?

– Мне? Я-то при чем?

– Ты сказала ровно то, что сказала бы Джиллиан.

– Знаете, я изучала это полотно больше суток и готова с ней согласиться. – (Стюарт, похоже, совсем не расстроился.) – А по какой «особой причине» вы заказали мне расчистку?..

Он медлил с ответом, и я добавила, подпустив нотку сарказма:

– …мистер Хендерсон.

– Ну, если честно – чтобы найти повод для следующей встречи и расспросить тебя про Джиллиан и Оливера.

– То есть меня никто не рекомендовал?

– Никто.

– Если вам так не терпелось узнать про Джиллиан и Оливера, почему вы сами их не расспросили? На правах старого друга.

– Это неудобно. Я хотел узнать, как они поживают. В действительности. А не на словах. – Он видел, что я не ведусь на такое объяснение. – Ладно. Мы с Джилл когда-то были женаты.

– Господи. – Я даже закурила. – Господи.

– Да, представь себе. Можно сигарету?

– Вы же не курите.

– Допустим, но сейчас захотелось. – Он зажег «силк кат», сделал одну затяжку и посмотрел на сигарету с некоторым разочарованием, как будто она не смогла решить насущную проблему.

– Господи, – повторила я. – А что было… ну… причиной?

– Оливер.

– Господи. – Больше я ничего не могла выдавить. – И кто об этом знает?

– Они. Я. Естественно. Мадам Уайетт. Ты. Несколько человек, давно исчезнувших с горизонта. Моя вторая жена. Ныне бывшая. Девочки – нет. Девочки пока не знают.

– Господи.

И он рассказал мне эту историю. Без всяких экивоков, только факты, как будто зачитывал газетную колонку. Причем не старую. А сегодняшнюю.

ОЛИВЕР: Недельная плата; кстати, второй компонент этого термина оказался совершенно ничтожным – даже конверта не потребовалось. «Зряплата», как выражаются мои собратья-труженики, была просто сунута в мою протянутую руку – ни дать ни взять божественное прикосновение в Сикстинской капелле. Я знал, что такое честь рыцаря – во мне еще бурлил дух Ронсеваля, – и направил стопы к дому номер пятьдесят пять. Заслышав из-за двери шарканье домашних тапочек миссис Дайер, я опустился на одно покаянное колено. Она смотрела на меня без всяких признаков размышления. Мышления. Измышления.

– Одиннадцать двадцать пять, миссис Д. Лучше поздно, чем никогда, как сказано в Писании.

Она взяла деньги и – «Etonne-moi!»[55], как сказал Дягилев Жану Кокто – стала их пересчитывать. После чего они исчезли в каком-то неприметном кармашке. Ее пергаментные, запорошенные губы чуть приоткрылись. Отпущение грехов Олли-грешнику, подумал я.

– С тебя проценты за десять лет, – бросила она. – Сложные. – И захлопнула дверь.

Вот это да! Жизнь полна веселых неожиданностей. Подумать только: миссис Д. стала вести счет деньгам! До калитки я бежал вприпрыжку, как хмельной эльф.

Определенно надо бы взять ее в жены, как вы считаете?

Но я вроде бы женат, правда?

ДЖИЛЛИАН: Я внушаю девочкам, что хотеть какую-то вещь – это не достоинство и не добродетель. Разумеется, не такими словами. Зачастую даже не проговариваю этого вслух. Лучше всего усваиваются те уроки, которые ребенок преподает себе сам.

Понаблюдав за Софи, я была поражена: как сильно ребенок может чего-то хотеть. Нет, я замечала это и раньше, когда у меня еще не было своих детей, но как-то не заостряла на этом внимания. Вы сами знаете, как бывает: заходишь в магазин, там мать, обычно задерганная, с двумя детишками, которые хватают с полок все подряд и приговаривают: «Хочу вот это», а мать одергивает: «Положи на место», или: «В другой раз», или: «Вам уже чипсы куплены» и лишь изредка: «Ну ладно уж, клади в корзину». Подобные сценки всегда виделись мне как примитивное состязание: кто кого переупрямит; раньше я думала, что это просчеты воспитания, если ребенок начинает клянчить на людях. Ну теперь-то я понимаю, что была обыкновенной занудой. Да еще и невеждой.

А потом стала подмечать, как ведет себя Софи, если жаждет получить какую-нибудь вещь, увиденную не важно где: в магазине, в гостях, в рекламе, – ею овладевает такая маниакальная зацикленность, какой я не припоминаю за собой в детстве. У дочки наших знакомых была мягкая игрушка – сова. Не бог весть какая редкость, ничего особенного, простая войлочная фигурка на жердочке, вроде попугая. Софи запала на эту сову, бредила ею не один месяц, только о ней и разговоров было. Ни на какую другую не соглашалась: подавай ей ту самую, а что это чужая вещь, принадлежащая ее подружке, она как будто не понимала. Я выдерживала характер, а иначе дочка стала бы настоящим домашним тираном. А Оливер – тот ни в чем не мог ей отказать.

Мне кажется, дети легко привыкают к мысли, что сказать «хочу» – это интересный и ценный способ самовыражения. По-моему, принцип «хочешь – получи» им только вредит. Во взрослой жизни такого не будет. Как объяснить ребенку, что для взрослого это обычное дело: захотеть – и тут же понять, что ты этого никогда не получишь, что на самом-то деле тебе эта вещь сто лет не нужна или что она совсем не такая, как тебе казалось.

МАРИ: Хочу кота.

МАДАМ УАЙЕТТ: А чего желаю я? Ну, потому что я уже стара… нет, не перебивайте… потому что я уже стара, мне остаются, как выражает себя Стюарт, мягкие чувства. Хорошая идиома, да? Я хочу для себя маленьких радостей. Мне больше не нужны ни любовь, ни секс. Я предпочитаю хорошо сшитый костюм, обувь, которая не давит на косточку. Я хочу, чтобы книга была написана изящным слогом и обязательно со счастливым концом. От знакомых, которых я уважаю, мне хочется любезного обхождения и кратких, ненавязчивых бесед. Но обычно мои желания касаются других: дочери, внучек. Я хочу, чтобы жизнь была к ним более милостива, чем ко мне самой и к тем, кого я знала долгие годы. Чем дальше, тем меньше желаний. Вот видите: у меня теперь лишь мягкие чувства.

СОФИ: Хочу, чтобы люди в Африке не голодали.

Хочу, чтобы все стали вегетарианцами и не ели животных.

Хочу, чтобы у меня был муж и много детей: пятнадцать. Ну, так и быть: шесть.

Хочу, чтобы «Спурсы» победили в Премьер-лиге и выиграли кубок, и чемпионат Европы, и все-все-все.

Хочу новые кроссовки, но только когда из этих вырасту.

Хочу, чтобы изобрели лекарство от рака.

Хочу, чтобы никогда не было войны.

Хочу хорошо сдать экзамены и поступить в Университет Святой Марии.

Хочу, чтобы папа не лихачил на дороге и никогда больше не страдал уныванием.

Хочу, чтобы мама не грустила.

Хочу, чтобы Мари завела себе кота, если мама разрешит.

TЕРРИ: Я хочу встретить человека, который по истечении испытательного срока останется точно таким, каким показался мне на первом свидании.

Хочу встретить человека, который будет звонить в обещанное время и приходить домой в обещанное время.

Хочу встретить человека, который ничего из себя не строит.

Хочу встретить человека, которому нужна именно такая женщина, как я.

Я ведь не слишком многого хочу? Но если верить моей подруге Марселль, я хочу луну с неба и кучу звезд. Однажды я спросила ее мнения: почему рядом со мной всегда оказываются какие-то своеобразные мужчины, и она ответила: да потому, Терри, что каждый мужчина имеет генетическое сходство с крабом-скрипачом.

ГОРДОН: Это Гордон. Да, он самый, Гордон Уайетт. Скажем так: отец Джиллиан и гнусный беглый муж Мари-Кристин. На приглашение, видимо, рассчитывать не приходится? Я, конечно, чуток сдал. Поезд мой давно ушел. Теперь вот часов с маятником стал побаиваться. Было дело: «тик» прозвучал, а «так» грозил не случиться вовсе, и лишь чудом в тот раз пронесло – иначе пришлось бы второй миссис У. траурное платье из шкафа доставать. Вообще-то, нынче траур мало кто носит. А уж как люди одеваются на отпевание и на похороны – глаза бы мои не глядели. Даже те, кто старается приличия соблюдать, приходят как в фирму на собеседование.

Да знаю, знаю я, как теперь считается. Важно, какое у тебя нутро, а как ты одет – это дело десятое. Вы уж меня простите, но, если у кого слезы в три ручья, а видок такой, будто он на дворовую распродажу собрался, это никуда не годится. Я такому в своей тетрадочке минус поставлю.

Простите, заболтался. Вторая миссис У. давно бы меня окоротила. Не выносит, когда языком чешут, а что такого, нынче все так.

Если вдуматься, я везучий сукин сын. Бога гневить не стану. Дети в люди вышли, трое внучков, один другого краше, гордость моя. В банке счет имеется, на мой век хватит, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Так-то я ничего особо не хочу, но желание одно загадал. Чтобы хоть одним глазком на Джиллиан посмотреть. Хоть бы фото ее раздобыть – все лучше, чем ничего. Но первая миссис У. сразу между нами Берлинскую стену возвела, а вторая всегда была против. Джиллиан, говорит, сама должна шаг навстречу сделать, если ей это нужно. А беглому отцу, дескать, никто права не давал в ее жизнь соваться после стольких лет. Интересно, какая она стала. Ей, должно быть, сорок с хвостиком. Детки-то есть? А вдруг ее в живых нет? Подумать страшно. Ну, если бы самое плохое случилось, уж мадам как-нибудь меня бы разыскала, хоть этим утешаться буду. Кто старое помянет, тому глаз вон.

Слушайте, а у вас ни у кого, случайно, фотографии ее нет при себе? Точно? Да ладно, вам с ней ссориться не резон. У вас в дверь звонят, что ли? Вы уж меня не выдавайте, ладно? Первая миссис У. меня знать не желает, мягко говоря. А мне уже покоя охота. Больше всего на свете.

МИССИС ДАЙЕР: Я хочу, чтобы мне починили калитку. И дверной звонок. Хочу, чтобы дерево это дурацкое кто-нибудь свалил, оно мне всегда глаза мозолило.

Хочу воссоединиться с мужем. Урночка его у меня в спальне хранится, в комоде. Хочу, чтобы прах наш совместно развеяли. И полетим мы вдвоем по ветру.

ОЛИВЕР: Чего я хочу? Героя.

Ищу героя! Нынче что ни год

Являются герои, как ни странно,

Им пресса щедро славу воздает,

Но эта лесть, увы, непостоянна.

Хотеть – значит желать того, чего у тебя нет. Желать того, чего тебе не хватает. Неужели все так просто? А можно ли в принципе хотеть того, что у тебя уже есть? В самом деле: можно страстно хотеть пылкого продолжения имеющегося. А кроме того, можно хотеть избавиться от имеющегося. Значит, это тот случай, когда тебе недостает нехватки? Здесь мне видится некий перехлест.

К слову: героя не ищу. Не время нынче для героев. Даже при звуках славных имен «Роланд» и «Оливьер» нам сегодня представляются двое лысеющих ветеранов, которые вышли на лужайку погонять шары: правые коленки едва не касаются резинового коврика, и сквозь мягкий предзакатный свет катятся подкрученные асимметричные шары-«вудсы» – туда, где поблескивает небольшой белый шар «джек». Стать героем собственной жизни – это максимум, на что сегодня можно рассчитывать. Стать героем для других? Ни один человек не может быть героем для своего лакея, сказал кто-то из великих. (Кто? Сдается мне, какой-то немецкий мудрец.) Стало быть, даже хорошо, что у меня нет лакея. В противном случае им оказался бы кто-нибудь вроде Стюарта. И мне, чтобы снискать его расположение, пришлось бы превратить воду в органическое вино.

Под героем понимается безликий симулякр примера для подражания. Нам более не нужен индивидуализм, нам нужно, чтобы все были под одну гребенку. «Герой спорта» (протухший сатирический оксюморон) заявляет, что хочет стать примером для «юношества». Иными словами: добро пожаловать на клонирование. Если во времена Ронсеваля, когда грозно изогнутая панга сарацина Джонни отсекала подкожный жир с пухлого живота Европы… Momento… разве мы на этом еще не останавливались? Разве я на этом еще не останавливался?

Сейчас припомню, к чему это я. Жаль, что не помню, чего не хранит моя память. Ха!

ЭЛЛИ: Я спросила – наверное, поторопившись:

– А презик у вас есть?

Он удивился:

– Нет. Но я могу выйти купить.

Я говорю:

– Слушайте, на будущее: без презерватива даже речи быть не может.

От таких слов некоторые парни начинают беситься. Так что это еще и своего рода проверка. А он только и сказал:

– Взаимно.

– В смысле?

– В том смысле, что ни у одного из нас не должно быть причин для беспокойства. Ни по какому поводу.

Хорошо, что он это сказал. Мне, во всяком случае, понравилось.

С порога он обернулся:

– Больше ничего не нужно купить? Шампунь? Зубную щетку? Флосс?

Знаете, Стюарт куда интереснее, чем кажется.

МАДАМ УАЙЕТТ: Значит, своей маленькой лекцией о мягких чувствах я вас предостерегла насчет нежелания иметь и желания только отдавать? Разрешите кое-что прояснить. У стариков отлично получается быть старыми – это усвоенный ими навык. Они знают, чего ты от них ждешь, и дают тебе именно это. А чего хочу я? Я хочу, отчаянно, беспрерывно, снова стать молодой. Мой возраст ненавистен мне более всего, что было ненавистно в молодости. Я хочу любить. Хочу быть любимой. Я хочу секса. Хочу, чтобы меня обнимали и ласкали. Хочу близости. Я хочу никогда не умирать. И хочу умереть во сне, скоропостижно, а не как моя мать, которая исходила криком, когда онкологи, уже не имея возможности снять боль, наконец-то решили дать ей морфий и тем самым помогли уйти – только тогда она умолкла. Я хочу, чтобы моя дочь постигла всю непостижимость разницы между нами: я всегда буду ее любить, но не всегда буду столь же горячо одобрять. А еще я хочу, чтобы мой муж, который меня предал, за это поплатился. Изредка я хожу в церковь. Я неверующая, но молюсь, чтобы на небесах был Господь, который покарал бы моего мужа за грехи. В ад я тоже не верю, но хочу, чтобы муж мой горел в аду.

Как видите, у меня есть и жесткие чувства. Не заблуждайтесь насчет стариков.

13

Диванные ножки

ОЛИВЕР: Стюарт разработал собственные Теории (даю вам пару наносекунд, чтобы посмеяться над неуместным соседством – то бишь преступным сожительством – первого и четвертого слов в первом предложении).

По Стюарту, домашний скот должен разгуливать где угодно и размещаться на ночлег в лучших мини-отелях с завтраком. Не идея, а херес какой-то: «фино». По Стюарту, овощи не должны уподобляться велогонщикам «Тур де Франс», которые накачаны химией. Не идея, а херес какой-то: «амонтильядо». По Стюарту, томные очи молочных телят в миг последнего взмаха ресниц при виде нашего скорбного мира не должны омрачаться смутными подозрениями насчет люмпена-скотобойца с цепной пилой в руках. Не идея, а херес какой-то: «олоросо».

Одурманенный всеобщими аплодисментами, вызванными его похвальной чувствительностью, Стюарт позволяет себе дальнейшие мудрствования. Англичанин, прикрывающийся теорией, – это нечто: он подобен туристу в твидовом костюме на пляже в Кап-д’Aгд. Остановись, Стюарт, на тебя смотрят! «Так нет же! Им стерпеть нельзя, / Что у него своя стезя». И вот Стюарт, упакованный от копыт до хохолка в полдюжины слоев шерстяной ткани, по-собачьи бултыхается среди нудистов, сжимая в клыках программу следующего содержания: все человечество должно перейти на органические продукты; горожане могут признать свое родство с откормленным на убой взволнованным поросенком; мы должны втягивать в себя чистый, вызывающий привыкание воздух подальше от этих зловещих акронимов экологии, которыми он в ажитации нас пугает; мы должны собирать плоды с живых изгородей и добывать себе на ужин зайчатину при помощи лука и стрел, а затем совершать краткие идиллические прогулки по болотному мху в духе сентиментальных грез Клода Лоррена.

Иными словами, он хочет вернуть род человеческий к состоянию охотников-собирателей! Но фишка в том, о Stuartus Rusticus[56], что мы не одно тысячелетие стремились убежать от этого состояния! Кочевники кочуют не потому, что любят кочевать, а потому, что у них нет выбора. Выбор появился только в современную эпоху, и гляди, сколь благородны оказались предпочтения: внедорожник, автоматическая винтовка, телик и бутылка спиртного. Прямо как у нас с вами! И наконец: если в какой-нибудь учебной диораме выставят образчики вскормленного на органической еде человека и его собрата, вскормленного на продуктах фабричного производства, кто из двоих обнаружит более убедительное сходство с моим постройневшим приятелем? Короче говоря, его теории – откровенная несуразица, а выражаясь не столь научным слогом – полная фигня даже для Стюарта.

СТЮАРТ: Благодарности я не жду. Но считаю, что поливать другого человека презрением недопустимо.

Так я ему и сказал.

За своими деньгами он приходит ко мне в кабинет. Было бы гораздо проще, чтобы он обращался к Джоан, моему секретарю-референту: она у нас выполняет обязанности кассира; но он почему-то упрямо ломится ко мне. Да еще начинает ерничать: «Мистер Босс, будьте так любезны отстегнуть мне зряплату, сэр», – это либо потуги на юмор, либо убогое подражание шоферскому жаргону. Ни один из наших водителей такого себе не позволяет: нормальный человек заглядывает в кабинет к Джоан и спрашивает: «Можно?» или: «Я не рано?» Ну это еще полбеды.

Хуже то, что Оливер, не считаясь с моей занятостью, сразу плюхается в кресло и чавкает жвачкой.

А еще хуже то, что на переднем крыле доверенного Оливеру фургона появилась большая вмятина, о которой он умолчал, поскольку якобы не понимает, откуда она взялась.

И уж совсем плохо то, что Оливер любит оставлять дверь в приемную нараспашку, чтобы Джоан слышала его хамство, которое на посторонний слух может быть истолковано и по-другому. Между прочим, на работе его не любят. Потому-то я и стараюсь отправлять его в дальние рейсы.

Так вот: сидел он у меня в кабинете и крутил на большом пальце ключи от фургона, время от времени сжимая их в кулаке. Потом начал громогласно пересчитывать деньги, как будто я – самый жуликоватый наниматель во всем Лондоне. В конце концов он поднял голову и спрашивает:

– Никаких вычетов за твои услуги по навешиванию полок для Джилл, а? – и гаденько подмигнул.

Кажется, я говорил, что помогал им с мелким ремонтом. А кто бы еще за это взялся? Встаю, прикрываю дверь. И останавливаюсь за своим письменным столом.

– Оливер, давай условимся: работа есть работа, согласен?

После этой совершенно резонной фразы я потянулся к телефону, чтобы набрать номер. В это время Оливер протянул руку и нажал на рычаг.

– Работа есть работа, говоришь? – начал он дурашливым, издевательским тоном и стал нести какую-то ахинею насчет того, что «А» есть «А», но не бывает ли такого, чтобы «А» на поверку означало «Б», и так далее. Чистой воды словоблудие, замаскированное под философию. Одновременно он сжимал и разжимал кулак с ключами; думаю, в итоге именно это несколько выбило меня из колеи.

– Слушай, Оливер, у меня много дел, так что…

– …так что пошел вон, да?

– Ну, если коротко, то да, пошел вон, ясно?

Выбравшись из кресла, он остановился лицом ко мне, сжимая и разжимая правый кулак: вот ключи есть – вот ключей нет, вот они есть, вот их нет – ни дать ни взять дешевый фокусник из телевизора. Напускал на себя грозный вид, отчего положение делалось еще хуже. Глупее, что ли. У меня, конечно, страха не было. Но закипала злоба.

– Ты сейчас не во Франции, не в деревне своей, – бросил я.

Тут спеси у него поубавилось. Пивная вечеринка закончилась. Он побледнел и покрылся испариной.

– Она тебе рассказала, – выдавил он. – Это она тебе рассказала. Какая же она…

Я не собирался выслушивать его брань в адрес Джиллиан и сделал выпад:

– Ничего она мне не рассказывала. Я сам видел.

– Ну ты-то – конечно, а еще кто – конь в пальто?

Мало того что это дурацкий вопрос, так еще можно подумать, что некто заигрался на детской площадке.

– Больше никто. Я был один. И все видел. Хватит. Пошел вон, Оливер.

ОЛИВЕР: Невозможно de temps en temps[57] не согласиться с непреложной истиной о том, что накопленная веками и массами мудрость, выражаемая хоть в форме тягомотной народной сказки, хоть в отталкивающе антропоморфной басне про животных, хоть в благословенно кратком девизе, вылетающем из хлопушки, обычно представляет собой, выражаясь без лишнего пафоса, бред сивой кобылы. Потри друг о друга два клише – и не воспламенишь даже idee reçue[58]. Свяжи в пучок дюжину хрестоматийных апофегм – растопку все равно не получишь.

Сосредоточься, Олли, сосредоточься. Не отвлекайся от текущего момента, пожалуйста.

Что ж, если так настаиваете. Данный момент как таковой можно выразить весьма специфической, хотя и популярной, нравственной установкой, а именно: не стреляй в посланника. А какого, спрашивается, этого-самого, не стрелять? На кой еще нужны посланники? И нечего мне втирать, что посланник ни в чем не виноват. Он как раз виноват: испоганил тебе день. Так пусть за это поплатится. А кроме того, посланников кругом – как собак нерезаных. Будь они наперечет – подались бы в генералы и в политики.

Знала ли она? Это, надо признать, вопрос вопросов. Допускаю, что десять лет назад я прилюдно поднял руку на прекрасную Джиллиан, с чьей головы впоследствии не упало ни волоска. Меня, как вы помните, спровоцировали обстоятельства. Да и сама она без конца меня провоцировала; она, тонко владеющая способами манипуляции толпой (в смысле, той многоликой конгломерацией персонажей, составляющей единое поле, известное вам под заурядным именем Оливер). Джиллиан – поборница сверхмягкого подхода к урегулированию семейных конфликтов. Однако в тот раз она повела себя иначе; в тот раз, под воздействием уколов, порезов и ран, каких мне не доводилось получать ни до, ни после, я ее ударил. И в результате, помимо всего прочего, сдал обширные территории морального превосходства. А Стюарт подглядывал из какой-то натопленной сумрачной живопырки, она же вонючая дрочильня, местонахождение которой он мне так и не открыл.

И вновь тот же вопрос: она знала? У каждого из нас двоих в ушах отдается эхом смех другого – разве нет? По оценкам ученых, шансы против того, что во Вселенной зародится человеческая жизнь, что для этого должным образом сойдутся квазары и пульсары, Джонни Кварки и сперма амебы или что-нибудь еще (естественно-научные дисциплины – мое слабое место), составляют несколько биллионнов триллионов к одному (математика, кстати, тоже хромает). Но любой сметливый букмекер, вероятно, согласится принять у вас примерно такую же ставку против того, что Стюарт умудрился оказаться в забытой богом лангедокской деревушке аккурат в тот момент истории вышеупомянутой Вселенной, когда Олли был доведен до такой крайности, как его единственный и весьма прискорбный акт бытового насилия в семье.

Значит, она это спланировала. Причем спланировала ради него. Пошла на обман, продумала все до мелочей, а мне теперь с этим жить.

Но истина так или иначе восторжествует, да, старик? Слышу лай: ага, загнанный в угол Олли прибегает к той самой накопленной веками и массами мудрости, которую якобы презирает. И опять пальцем в небо, ветроплюй. Как скажут историки, философы, жесткие политики – да все, у кого на плечах есть хоть какое-то подобие головы, торжество истины – это огромная редкость. Истина любит забиться в какой-нибудь угол, а потом и схорониться в наших костях. Таков мрачный расклад. Но сейчас настал тот редчайший миг (не стоит в этой связи делать далеко идущих выводов), когда истина действительно возобладала…

Вот ведь Эс-У-Че-О-Эн-Ка-А.

ДЖИЛЛИАН: У нас в доме Стюарт навешивает полки. Мари ходит за ним как хвостик. Стоит ему включить дрель, как малышка затыкает уши и визжит. Стюарт просит ее подать то какой-нибудь винтик, то дюбель и, чтобы не занимать руки, кладет это в рот. Потом поворачивается к ней, сжимая губами четыре винтика, и радости Мари нет предела.

МАДАМ УАЙЕТТ. Я позвонила им на домашний. Подошла Софи.

– Приветик, Grand’mère[59], – услышала я. – Тебе, наверное, Стюарт нужен?

– Почему именно Стюарт? – спрашиваю я.

– Он полки приколачивает.

Я понимаю, она еще маленькая, но где логика? Вот вам плоды английского воспитания. Французские дети безусловно понимают важность слова «почему».

– Софи, полок у меня более чем достаточно. – Понимание логики само собой не приходит, детей нужно учить на жизненных примерах, ведь так?

Молчит. Прямо слышу, как она пытается размышлять.

– Мама вышла, а папа дергает морковку в Линкольншире.

– Пусть мама мне позвонит, когда вернется.

Ну надо же. Одно слово: англичане.

СТЮАРТ: До меня внезапно дошло, что они имели в виду, говоря про обои. Не обои как таковые – последние жильцы покрасили стены поверх обоев, так что весь дом теперь сверкает белизной, и только там, где висели постеры, остались желтые кусочки скотча.

Так вот. Я был в кухне, готовил ужин – простенький, грибное ризотто (у меня есть сотрудник, который с рассветом отправляется в Эппинг-Форест, и к открытию у нас в магазинах уже лежит его сбор). Софи за столом делала уроки, Мари, как мы любим говорить, «помогала», и в тот момент, когда я собрался добавить к рису еще немного бульона, боковым зрением увидел ножку дивана. «Ножка» – это, конечно, громко сказано. «Лапа» – и то было бы точнее, но так не говорится. С виду – вроде как деревянный шар, к которому первоначально, по всей видимости, крепился ролик, и…

Что? А, Джилл была наверху, в студии. У нее образовалась срочная работа: заказчики хотели получить свою картину раньше условленного срока.

…конечно, купили этот лежак по объявлению. «Наш первый диван» – вначале я называл его кушеткой, пока меня не поправили. Я не возражал – в смысле, когда меня поправили. Джилл сшила для него новые чехлы – помню, из веселой желтой ткани. Теперь диван темно-синий и еще более потрепанный, на нем валяются куклы, но эта подошва, или как там ее, все еще на месте – я увидел ее краем глаза.

Что? А, Оливер задерживался в Линкольншире. Морковь, капуста – с ними же не бывает никаких проблем. Что мне делать с Оливером? В Марокко, что ли, командировать, за лимонами?

На этом диване мы смотрели телевизор.

– Прилипло, – сказала Мари, вернув меня к действительности.

– Спасибо, Мари, – говорю я ей. – Ты меня очень выручила.

Ризотто действительно присохло ко дну; его требовалось хорошенько перемешать и отскоблить от стенок.

На этом диване мы когда-то смотрели телевизор. Вскоре после свадьбы. Правда, если трезво взглянуть на вещи, мы так и остались молодоженами, не более. Телевизор у нас был древний, даже без пульта. Мы завели правило: тот, кто хочет переключить канал – с согласия другого, конечно, – встает и нажимает кнопку. Чаще всего я просто поднимался и протягивал руку к панели. Но Джилл как-то по-особенному стекала с дивана на пол и, лежа плашмя, тянулась к кнопке. На ней были серые вареные джинсы и кроссовки с зелеными носками – сколько помню, она только так и одевалась. Переключив канал, Джилл обычно проделывала путь на диван в обратном порядке: сначала вставала на колени, а затем уже садилась. Но бывало, что она оставалась на полу, глядя на экран, а потом поворачивалась, смотрела на меня, и отсветы экрана мерцали у нее на лице… Такой я ее и помню.

– Прилипло, – сказала Мари.

– Да, – ответил я. – Еще как прилипло.

Номер телефона. С ним другое дело. В конце концов, это всего лишь последовательность цифр. С тех пор как мы тут жили, к нему еще добавился код 0208. Но основные семь цифр остались ровно те же. Кто бы мог подумать? Что последовательность цифр может причинять страдания. Жуткие страдания. Каждый раз.

ТЕРРИ: У моих друзей, которые живут на Заливе, есть специальная ловушка для крабов. Туда помещают приманку – рыбьи головы – и на веревке спускают эту конструкцию в воду с маленького причала в дальнем конце участка. Ловушку специально вытащили, чтобы мне продемонстрировать. Там оказалось с полдюжины крабов красивейшего шелковисто-голубого цвета. Возник вопрос:

– А как отличить самок от самцов?

Кто-то – вполне предсказуемо – отпустил шуточку, но Билл ответил:

– Это все самцы. У самок, видишь ли, клешни розовые.

– Ха, у мальчиков голубые, у девочек розовые! – подытожил кто-то другой, но я заинтересовалась:

– А почему в ловушке только самцы?

– Это закономерно, – ответил Билл. – Самки слишком умны, чтобы попадать в ловушку.

Мы все засмеялись, но, как говорит моя подруга Марселль: ничего не напоминает?

ОЛИВЕР: Мысль, ценная мысль, пришедшая мне в голову, когда я тащился в Стэмфорд с изобильным грузом моркови и трофейной капусты.

Вы ведь заметили – а как же иначе? – что Стюарт превратился в модника. Хуже того – потому что в это еще труднее поверить, – он стал просто пижоном. Щеголяет в пошитых на заказ костюмах, рассекает на «БМВ», занимается по индивидуальной фитнес-программе, ходит с нацистской стрижкой, имеет собственное мнение по социальным, политическим и экономическим вопросам, слепо верит в то, что его образ жизни – единственно нормальный, швыряет на ветер, подобно Крезу, дублоны и муидоры, – иными словами, выставляет напоказ проклятые деньги и все, что за ними тянется. Проклятые деньги.

В чем, собственно, заключается мой вопрос: может, наш импресарио возомнил, что ставит пьесу «Месть черепахи»? Или одноактный водевиль «Притча про резвого и неспешного»? Не потому ли он так прихорашивается и любуется собой? Неужели считает, что в каком-то смысле победил? Если так, то позвольте вам – и ему – напомнить следующее: я в свое время изучил всю многотомную сокровищницу мифов, которые наш немощный биологический вид тысячелетиями собирал себе в утешение и назидание, и всегда найду пару отрезвляющих слов для тех, кто не способен дотянуть до вечера, не закинувшись ежедневной дозой мифа. И вот что еще хочу вам сказать: фантазируйте дальше. Рак на горе так и не свистнул; камень отскочил от шлема Голиафа, и тот мгновенно съел Давида на завтрак; лиса с легкостью добралась до винограда, срезав лозу бензопилой; а Иисус не восседает одесную Отца своего.

Съезжая на автостраду и вливаясь в ряды своих легковерных собратьев, я решил скрасить долгую дорогу игрой в литературные жанры. Усаживайтесь поудобнее.

Реализм: Заяц быстрее Черепахи. Намного быстрее. И умнее. Поэтому Заяц победит. С большим отрывом. О’кей?

Сентиментализм: Самодовольный Заяц прикорнул на обочине, а тем временем высоконравственная Черепаха неторопливо ползет к финишной черте.

Сюрреализм (или реклама): Черепаха на роликовых коньках со стильным черным рюкзачком из натуральной кожи и в солнцезащитных очках без труда обгоняет взмыленного Зайчишку.

Эпистолярный роман: Милый Пушистик, беги вперед и жди меня у изгороди. Примчусь, как только сумею ускользнуть. Как думаешь, не будет ли за нами погони? Твоя черепушечка Шелли.

Политкорректная сказка для детей (автор – бывший хиппи): Заяц и Черепаха изучили социально-политические структуры, которые поощряют открытое соперничество, прекратили свою извечную гонку и теперь мирно живут в юрте, не давая интервью СМИ.

Лимерик: Черепах по прозванию Стью / В зоопарк свез идею свою, / Что изящна, стройна, / Но зверям не ясна – / Хоть слона поспрошай, хоть свинью.

Постмодернизм: Я, автор, выдумал эту историю. Она является всего лишь конструктом. Зайца и Черепахи в действительности не «существует» – надеюсь, это понятно?

И так далее. Теперь вы видите, в чем недостаток оптимистической пьески «Месть Черепахи», которую продвигает наш импресарио. Недостаток в том, что она несбыточна. Мир, каким он создан, такого не допускает. Реализм – наша данность, наш единственный модус, хотя эта истина и может показаться кому-то triste[60].

14

Любовь и т. д.

ДЖИЛЛИАН: Каждое утро, когда девочки собираются в школу, я целую каждую и говорю: «Я тебя люблю». Говорю потому, что это правда, а также потому, что им нужно это слышать и знать. И еще у этих слов есть магическая власть – ограждать от мира.

Когда я в последний раз говорила это Оливеру? Уже и не помню. Через несколько лет нашей совместной жизни у нас появилась привычка опускать слово «я». Один говорит: «Люблю тебя», а второй отвечает: «Тоже тебя люблю». Тут нет ничего поразительного, ничего выдающегося, но однажды я задала себе вопрос: быть может, здесь есть нечто символичное? Как будто это чувство уже от тебя не зависит. Как будто оно стало каким-то более обобщенным и менее личным.

Вот, наверное, и ответ. Только в разговорах с детьми слово «я» возвращается на место. «Я тебя люблю». По-прежнему ли мое «я» любит Оливера? Да, «я» думаю так. Можно сказать, я регулирую любовь.

Ты вступаешь в брак, заботишься о детях, регулируешь любовь, управляешь своей жизнью. А порой останавливаешься и думаешь: неужели это все взаправду? Ты сама управляешь жизнью или жизнь управляет тобой?

СТЮАРТ: В свое время я сделал для себя несколько выводов. Я – взрослый человек и в этом качестве живу дольше, чем прожил ребенком и подростком. Я внимательно смотрю на мир. Пусть мои выводы не слишком оригинальны, но они – мои собственные.

Например, я с настороженностью отношусь к людям, которые зациклены на уподоблении. Было время, когда я восхищался Оливером: в моих глазах его страсть к метафорам и сравнениям доказывала, что он не просто лучше меня описывает действительность, но и лучше меня ее понимает. Память – это камера хранения. Любовь – это свободный рынок. Такой-то человек ведет себя как такой-то (неизвестный тебе) персонаж из такой-то (неизвестной тебе) оперы. Но теперь я вижу, что все эти эффектные сравнения служили ему всего лишь удобным способом дистанцироваться от предмета обсуждения, дистанцироваться от мира. Это были всего лишь отвлекающие маневры. И в этом отношении Оливер не изменился… не продвинулся вперед… не повзрослел – называйте как угодно. Потому что человек взрослеет только за счет того, что вглядывается в тот мир, который вон там, снаружи, и в тот мир, который вот здесь, внутри.

Не хочу сказать, что мы всегда довольны увиденным и находим искомое. Как раз наоборот. А Оливер просто выписывает затейливые воздушные узоры, подобные…

Видите, как велико искушение? Я собирался сказать: «подобные фейерверкам» или как-то так. И вы бы тогда подумали: да, все правильно, однако в мыслях у вас остался бы фейерверк, а не Оливер. А Оливер готов сравнить с фейерверком кого угодно, фейерверки же бывают разные. Ох, Стюарт, старина Стюарт, он как размокшая петарда, хо-хо… и это будет очень забавно и совершенно… лживо.

Повторюсь: мы не всегда находим искомое. Взять хотя бы любовь. Она совсем не такая, какой мы изначально ее воображали. Вы согласны? Лучше, хуже, продолжительнее, короче, переоцененная, недооцененная, но не такая, какой представлялась. И для разных людей – разная. Но кое-что познается далеко не вдруг: что значит любовь для тебя лично. Много ли ее тебе достается. Чем ты ради нее поступаешься. Как она живет. Как умирает. У Оливера была когда-то теория под названием «Любовь и т. д.»: иными словами, он делил все население земли на тех, для кого любовь – это все, а «и т. д.» – просто какой-то довесок, и на тех, кто невысоко ценит любовь, зато питает особый интерес к той части жизни, которая приходится на «и т. д.». Этой мыслью он и спекулировал, когда увел у меня жену, и я понял, что он несет какой-то самодовольный бред. Люди не делятся на такие категории.

И еще. В начале жизни ты загадываешь наперед: скоро я вырасту, кого-нибудь полюблю и все, наверное, будет хорошо, а если не заладится, я тогда полюблю кого-нибудь другого. А подоплека такова: во-первых, подходящая личность отыщется в любом случае и, во-вторых, разрешит себя полюбить. То есть ты полагаешь, что любовь, или способность любить, всегда под боком и ждет своего часа. Чуть не сказал «ждет с включенным движком». Видите, как велико искушение перейти на Оливер-яз? Я-то не считаю, что любовь – и жизнь – складывается именно так. Невозможно по собственному веленью полюбить другого человека, и точно так же (если верить моему опыту) невозможно по собственному веленью разлюбить. Вообще говоря, если уж делить людей по признаку любви, то я бы предложил такой критерий: одним повезло (или не повезло) любить многих – последовательно или параллельно, тогда как другим повезло или не повезло найти одну любовь за всю свою жизнь. Эти, невзирая ни на что, любят только единожды, причем до конца дней. Просто есть люди, неспособные полюбить более одного раза. Я стал понимать, что и сам к ним отношусь.

Вероятно, для Джиллиан это плохая новость.

ОЛИВЕР: «Жизнь – сначала скука, потом страх»? Нет, по-моему, не так, разве что у человека эмоциональный запор.

Жизнь – сначала комедия, потом трагедия? Нет, эти жанры на самом деле крутятся и смешиваются, подобно краскам в центрифуге.

Жизнь – сначала комедия, потом фарс?

Жизнь – сначала подпитие, потом вредная привычка – и всю дорогу головная боль?

Жизнь – сначала «травка», потом – на игле? Легкое порно, потом жесткое? Шоколадная конфета с мягкой начинкой, потом с твердой?

Жизнь – сначала запах полевых цветов, а потом – освежителя для туалета?

Как сказал поэт, главные вехи в жизни – это «рожденье, и совокупленье, и смерть», жестокая мудрость, поразившая меня в юности. Позже я осознал, что Старый Опоссум пропустил другие ключевые моменты: первая сигарета, снег на цветущем дереве, Венеция, радость шопинга, полет во всех его смыслах, побег во всех его смыслах, момент, когда переключаешь скорость на высокую и твой любимый не может даже повернуть голову, черное ризотто, трио в третьем акте «Кавалера розы», смех ребенка, вторая сигарета, долгожданная встреча в аэропорту или на вокзале.

Но если оставить в стороне все эти декорации и посмотреть правде в глаза: почему все-таки поэт написал «совокупленье», а не «любовь»? Не иначе как Старый Опоссум при жизни был ходоком – все возможно, я не любитель читать биографии, – но представьте: вы лежите на смертном одре и вспоминаете тот краткий, отмеренный вам промежуток между рождением, которого вы не помните, и смертью, вспомнить которую не придется: станете ли вы себя обманывать или же честно скажете, что главные события вашей жизни были все-таки связаны трепетной обнаженностью чувств, нежели с чередой беспорядочных связей, пусть число им – mille tre?[61]

Мир погряз в мерзости. Согласны? И я говорю не только про освежитель воздуха в уборной, а про нечто более мерзкое, чем смрад отхожего места. Позвольте процитировать сказанное когда-то ранее. «Мерзости жизни убивают любовь. Законы, собственность, финансовые волнения и полицейское государство. При других условиях и любовь была бы иной». Вы согласны? Нет, я не утверждаю, что честный лондонский полисмен, который помогает найти дорогу заплутавшим туристам, являет собой непосредственную угрозу l’amore[62]. Но в целом согласны? Любовь в цветущем демократическом пригороде, где живут люди с шестизначным годовым доходом на душу населения, отличается от любви в сталинских лагерях.

Любовь и т. д. Это моя формула, моя теория, моя мудрость. Я пришел к этому естественным образом – как младенец узнает улыбку матери, как неоперившийся утенок бежит к воде, а зажженный бикфордов шнур приводит к взрыву. Я всегда с этим жил. И постиг это раньше (на полжизни раньше) некоторых.

«Финансовые проблемы» – они капитально отравляют жизнь, правда? Джиллиан расскажет об этом лучше, но бывало, что и меня посещали материальные тревоги. Местная полиция в идеале должна бы выдавать любовные дотации, как думаете? Предусмотрена ведь материальная помощь семьям, предусмотрены пособия на погребение, так почему же нет каких-нибудь государственных выплат для влюбленных? Разве государство не призвано содействовать стремлению человека к счастью? А любовь в моей системе ценностей стоит рядом с жизнью и свободой. Тем более что понятия эти, я уверен, синонимичны. Любовь – это моя жизнь и моя свобода.

Могу привести аргумент для бюрократов: счастливые люди здоровее несчастных. Стоит только сделать людей счастливыми – и у Национальной службы здравоохранения тут же поубавится работы. Вообразите газетный заголовок: «Медсестры отправлены в бессрочный отпуск с сохранением заработной платы в связи со вспышкой счастья». Да, я знаю, бывают такие ситуации, когда болезнь одерживает верх, несмотря ни на что. Но давайте не будем придираться, а просто помечтаем.

Вы ведь не рассчитываете, правда, что я начну рассматривать частные случаи? А конкретно – частный случай мистера и миссис Оливер Расселл. Вообще-то, нас зовут иначе: мистер Оливер Расселл и мисс Джиллиан Уайетт – так мыслят о нас прыщавый почтальон, похотливый гостиничный портье и алчный налоговый инспектор. Вы ведь не хотите, чтобы я переходил на частности, правда? Зачем скатываться до Стюартовых привычек? Кто-то же здесь должен воплощать как игровое, так и абстрактное начало. Кто-то же здесь должен, с общего позволения, нет-нет да и воспарить. А Стюарт если и способен воспарить, то низенько-низенько, да еще будет жужжать, как триммер, в этих эмпиреях.

Еще одна причина, по которой я не перехожу на частности, – это недавние события. Недавние открытия. Но я, честное слово, стараюсь о них не думать.

МАДАМ УАЙЕТТ: Любовь и брак. Англосаксы всегда считали, что они сами женятся по любви, а французы – по расчету: чтобы завести детей и создать семью, чтобы добиться положения в обществе и преуспеть в делах. Нет, погодите, я, кажется, повторяю слова одного из ваших уважаемых авторов. Она – это была женщина – делила свою жизнь между этими двумя культурами и просто наблюдала, но не судила, по крайней мере на первых порах. Она утверждала, что у англосаксов брак строится на любви, а это само по себе нелепо, так как любовь анархична, а страсть неизбежно умирает и не может служить прочной основой для брака. С другой стороны, продолжала она, мы, французы, заключаем браки по осмысленным, рациональным причинам, таким как семья и собственность, ибо, в отличие от вас, признаем непреложный факт: любовь невозможно удержать внутри здания брака. А потому мы признаем ее существование исключительно вне этих стен. Это, конечно, тоже не идеал, а в некоторых отношениях – такая же нелепость. Но вероятно, нелепость более рациональная. Ни один из двух подходов не идеален, и ни один не гарантирует счастья. Эта ваша исследовательница – она была мудрой женщиной, а значит, пессимисткой.

Уж не знаю, зачем Стюарт много лет назад всем вам разболтал, что у меня роман. Я открылась ему по секрету, а он повел себя как желтая пресса у вас в стране. Ну ладно, у него была тяжелая полоса, семейная жизнь рушилась, так что я, можно сказать, его простила.

Но раз уж вы все равно в курсе дела, сообщу вам некоторые подробности. Он – англичанин по имени Алан – был женат, и нам обоим уже стукнуло… нет, пусть это останется моей тайной. В браке он состоял уже… скажем так… много лет. Поначалу нас объединял только секс. Вы шокированы? Никого не слушайте: секс – всегда самое главное. Нет, конечно, обоих тяготило одиночество, у нас были общие интересы, мы не могли наговориться, но все равно на первом месте оставался секс. Алан признавался, что, прожив столько лет со своей женой, начал сравнивать супружеские обязанности с поездкой по одному и тому же отрезку шоссе, где давно приелись все повороты и дорожные знаки. Такое сравнение показалось мне не слишком galant[63]. Но с присущей всем влюбленным самонадеянностью мы условились говорить друг другу только правду. Ведь лжи нам хватало с избытком: каждый раз приходилось идти на обман, чтобы просто встретиться. И я подала пример. Сказала ему, что не намерена ни вступать в повторный брак, ни даже съезжаться с мужчиной. Это не означало, что я зареклась любить, но… в общем, объяснила, как смогла. Положа руку на сердце: я уже была близка к влюбленности, и тут приключилась… эта неувязка.

Он приехал на выходные. Жили мы на расстоянии миль двадцати. Всю неделю я крутилась как белка в колесе и при встрече сразу сказала, что нужно съездить за покупками. Отправились мы в ближайший «Уэйтроуз», припарковались, взяли chariot — тележку – и, обсуждая, что у нас будет на ужин, набрали гору продуктов; я прихватила еще кое-что в запас и расплатилась по своей карте «Уэйтроуз». Когда мы вернулись к машине, я заметила, что он помрачнел. Ну, решила повременить, не приставать с расспросами – хотела посмотреть, как он себя поведет. В конце-то концов, это у него испортилось настроение, а не у меня. Повел он себя, надо сказать, героически, учитывая, что и сам был близок к тому, чтобы полюбить, а в таких случаях героизм вполне возможен. Героизм в борьбе против характера.

Выходные прошли чудесно, и уже под конец я спросила, что случилось тогда в супермаркете. Он снова стал чернее тучи, а потом сказал:

– Моя жена тоже расплачивается картой «Уэйтроуз».

В этот миг у меня открылись глаза: я поняла, что отношения наши бесперспективны. И причиной тому была, конечно же, не только карточка супермаркета, но и парковка, и тележка, и пятничная толпа покупателей, но главное – одна подробность, одна жуткая подробность: оказывается, твоя новая возлюбленная точно так же падка на рулоны бумажных полотенец, как и твоя жена. И ходил он мимо тех же стеллажей, даром что на расстоянии двадцати миль. А сам наверняка думал, что рядом со мной очень скоро начнет ездить по тому же до боли знакомому отрезку шоссе.

Я его не упрекала. Просто у нас были разные представления о любви. Я могла наслаждаться одним днем, одним уик-эндом, одним нежданным часом. Сознавая хрупкость, изменчивость, быстротечность и анархию любви, я отводила этому чувству безграничные просторы, целую империю. А он был убежден (или не мог себя разубедить), что любовь – это не магия, вернее, не только магия, а, скорее, начало долгого пути, в конце которого рано или поздно замаячит карточка «Уэйтроуз». Рассуждать иначе у него не получалось, хоть я и объяснила, что не намерена ни с кем съезжаться и уж тем более вступать в повторный брак.

Он вернулся к жене. И возможно – говорю это не для того, чтобы изобразить альтруизм, – стал от этого счастливее. А урок ему преподали рулоны бумажных полотенец. Каково? Басни Лафонтена разыгрываются нынче в супермаркетах.

МИССИС ДАЙЕР: А? Что? Громче говори. Лейбористка я – ты агитировать, что ли, пришел? Я всю жизнь в лейбористской партии. По примеру мужа моего покойного. За сорок лет худого слова мне не сказал. Теперь вот готовлюсь с ним встретиться. А ты по торговой части, что ли? Мне ничего не надо. Я тебя и в дом не пущу. Читала я в газете про таких. Из-за вас все счетчики снаружи повесила. Не знаю, что тебе от меня нужно, только ступай-ка ты своей дорогой. Дай дверь запру. Лейбористка я, если ты за этим пришел. А коли на выборы зазвать хочешь, так скажи – пусть машину за мной пришлют. Ноги не ходят. Все, запираю дверь. Что ты хочешь мне всучить? Ничего не надо. Премного благодарна.

ТЕРРИ: Ну, вы знаете, как это бывает: у тебя намечается любовь, и все представляется… типа… совершенно особенным. Какие он тебе говорит слова, как он тебя обнимает в постели, как водит машину. И ты думаешь: еще никто не говорил мне таких слов, никто так меня не ласкал, никто так не катал на машине. На самом-то деле ты почти наверняка все это уже проходила. Если, конечно, тебе не двенадцать лет или типа того. Просто с другими ты этого не замечала, а если замечала, то не брала в голову. А уж если он и в самом деле говорит или делает что-то неожиданное, пусть даже какие-то мелочи, тогда тебе это кажется таким особенным, что ты едва не визжишь и начинаешь думать: это очень важный момент, который и держит вас вместе.

Это типа того, как у меня были часики с Микки-Маусом… Представляю, как это звучит… даже слов не нахожу… короче, были у меня такие часики. На работу я их не надевала – что бы люди подумали, увидев на руке у метрдотеля французского ресторана такие часы? Вот вы бы точно подумали, что у нас на кухне Плуто желе готовит, скажете нет? Так что часы я оставляла дома, на прикроватном столике, и надевала только по воскресеньям, когда мы не работали. А когда мы со Стюартом стали жить вместе, я сразу обратила внимание, что он всегда, даже толком не проснувшись, может ответить, какой сегодня день недели. И по воскресеньям, еще не открыв глаза, он всегда обнимал меня одной рукой, утыкался носом мне в спину и каждый раз спрашивал:

– Что нам говорит Микки?

А я смотрела на часы и отвечала:

– Микки говорит: девять двадцать, – или сколько там было.

Вам, наверное, неловко это выслушивать? А я, когда вспоминаю, до сих пор чуть не плачу. К тому же он англичанин, и с языка у него слетали разные смешные выражения, какие у нас не в ходу – совершенно особенные. Неотделимые от него. Неотделимые от нас двоих. Он говорил: «Полный фарш», «Блин», «Я что – я только пива попить зашел» или: «Не жирно будет?». Ну, думаю, второе блюдо не удалось. Мы же ресторан держали, все мысли в том направлении работали. А когда я въехала, эти выражения уже к нам приросли, стали приватными шутками. «НЖБ?» – шептал мне Стюарт, когда рядом были посторонние.

Так что «НЖБ» тебе, мой бывший муженек? «НЖ-блин-Б» вам всем? У меня потом еще романы были, да и сейчас есть близкий человек, так что я не о тебе одном говорю, Стюарт Хьюз, но, если ты примешь это на свой счет, я пойму. Одни, когда влюбляются, начинают врать, другие говорят правду. Третьи делают и то и другое: то есть на голубом глазу плетут честную ложь. «Да, – говорит такой, – я люблю джаз», а сам думает: «Может, если с тобой, так и высижу». Считается, что любовь многое меняет в нашей жизни, так? А честная ложь указывает на неуверенность. Пока дело не дошло до «хочу от тебя детей».

В твоем случае – согласись, Стюарт, – так и получилось. «НЖБ» тебе, «НЖБ», мать твою, мистер Бывший? Ты давай-ка фотографию покажи, я уже не раз просила, покажи фотку. Чтобы хоть какой-то честностью ложь разбавить.

ЭЛЛИ: Послушайте, я жаловаться не хочу, но если вам интересно, могу рассказать.

Мне двадцать три года, почти двадцать четыре, и треть из них я, как в официальных источниках пишется, «живу половой жизнью». Ну да, с пятнадцати лет, противозаконно и все такое. Но в то же время – в порядке вещей. И если подсчитать – а я этим заниматься не собираюсь, – то у меня получится больше любовников, чем было у мамы за всю ее жизнь, и это тоже в порядке вещей. С одним из них мы жили вместе, так что любовь полноценная была. И еще я некоторое время встречалась с женатиком, что опять же в порядке вещей, а так ничего особенного – разве что врал больше других. Что еще?.. В колледже отучилась, без работы не сижу, путешествую, наркотой, как водится, побаловалась, хожу на выборы, одеваюсь, как хочу, и знакомые, с которым мы не виделись пару лет, при встрече говорят: «Ой, Элли, как же ты выросла, совсем взрослая».

А я себя взрослой не чувствую. Особенно когда смотрю на таких, как Джиллиан. Рядом с ними я себя ощущаю совсем девчонкой и даже притворщицей, если хотите знать: как будто сейчас в меня ткнут пальцем и скажут, что я невежда, что вожу людей за нос, что мое умственное и эмоциональное развитие застряло где-то на уровне двенадцати лет. И поверьте, я соглашусь. Даже представить не могу, что меня когда-нибудь станут принимать за взрослую.

Когда я упомянула женатика, речь шла не о Стюарте. То есть он вообще не в счет.

В то же время если приглядеться, то взрослые по жизни обломались. Мои предки развелись, когда мне было десять лет. У половины моих друзей предки тоже разведены. И каждый талдычит: «Элли, с разводом жизнь не кончается, не думай, бла-бла-бла, просто наши пути разошлись, но мы, по крайней мере, поступили честнее своих родителей: те, хотя уже друг друга на дух не переносили, продолжали жить под одной крышей – просто не хотели нарушать условности, так что, поверь, мы поступили честнее и притом всех избавили от лишних переживаний, бла-бла-бла…» А ведь можно сказать попросту: я теперь сплю с другим.

Да взять хотя бы эту компашку. Джиллиан и Оливер – брак у них явно провальный. Стюарт: два брака с промежутком в пять с небольшим лет, два развода. Старушка эта, мадам Уайетт, – кукует одна, без мужа.

Людям свойственно ошибаться. Да, я согласна. Но почему, глядя на своих знакомых, которые старше меня, я вижу, что все они либо разбежались, либо состоят в таких отношениях, которые мне, например, даром не нужны. Да, если уж вы спросили, допускаю, что рублю сплеча. Но когда и семейные психологи, и юристы, и всякие медийные персоны твердят: «Когда рушатся отношения между людьми, нельзя винить ни одну из сторон», я себе думаю: почему же нельзя, тут надо разобраться. Вслух об этом не говорится, но подразумевается: «виноваты оба, а раз так – никто не виноват». Не знаю, у меня другое мнение.

Хотелось бы кое-что прояснить. Большинство взрослых, которых я знаю, капитально обломались в этой жизни. Выходит, кто уже большой, тот непременно обломается? А зачем тогда взрослеть? Я не хочу.

P. S. Насчет Джиллиан. Конечно, я очень ее уважаю. Она – профессионал своего дела и строит свою жизнь так, как мне и не снилось. Да и по-человечески она вполне. Но просто… слушайте, когда нам приносят картину на реставрацию, она с первого взгляда распознает фальшивку.

Тогда почему она живет с Оливером?

СТЮАРТ: Есть только одна любовь – первая.

ОЛИВЕР: Есть только одна любовь – как можно больше любви.

ДЖИЛЛИАН: Есть только одна любовь – настоящая.

СТЮАРТ: Я не говорю, что нельзя полюбить еще раз. Одни могут, другие нет. Но независимо ни от чего, первая любовь не повторится никогда. Независимо ни от чего, первая любовь тебя не отпустит. Вторая – отпустит. Первая – никогда.

ОЛИВЕР: Вы меня превратно поняли. Это не катехизис Казановы, не оправдание Дон Жуана. Кто превращает чувственную любовь в стахановское движение, нацеленное на рекорды, тот начисто лишен воображения. Нам потому нужно как можно больше любви, что она сама по себе – огромная редкость, вы не находите?

ДЖИЛЛИАН: Настоящая любовь – прочная, ежедневная, надежная, которая никогда не подведет. На ваш взгляд, это скучно? А вот я так не считаю. По мне, это глубоко романтично.

СТЮАРТ: P. S. Кстати, вы, случайно, не знаете, кто сказал, что любовь делает нас лучше? Или заставляет вести себя лучше? Кому такое пришло в голову?

СТЮАРТ: P. P. S. Хочу кое-что добавить, поскольку эту тему еще никто не поднимал. У кого-то сказано: кто влюблен, тот склонен влюбиться. А я так скажу: кто не влюблен, тот куда более склонен влюбиться.

СТЮАРТ: Р. Р. Р. S. И вот еще что. Любовь – залог счастья. Все в это верят, правда? И я много лет назад тоже верил. А теперь не верю.

Удивлены? А вы задумайтесь. Рассмотрите свою собственную жизнь. Любовь – залог счастья? Бросьте, пожалуйста.

15

Вам понятно, что творится?

ТЕРРИ: Знаете, мы со Стюартом неплохо уживались. Бывали, конечно, и конфликты – например, из-за отпуска. Он вообще предпочитал не брать отпуск, а когда все же выкраивал свободное время – не знал, куда себя девать. На пляже я просто не видела другого настолько унылого отдыхающего, как Стюарт. Но при этом он никогда не мелочился, любил покупать мне подарки, жили мы на широкую ногу, принимали гостей – его друзей. Вполне можно было сохранить наш брак, у многих отношения куда хуже, однако люди ничего страшного в этом не видят.

Думаю, мы оба готовы согласиться, что неприятности начались после посещения психолога, у которого мы пробыли ровно восемнадцать минут. Но из-за чего все пошло наперекосяк – вот вопрос. Не ходить же к психологу, чтобы его решить. Да и потом, на суде, мы этой темы не касались. Развод оформили по обоюдному согласию: детей у нас не было, Стюарт, как я уже сказала, не мелочился. Что толку через суд отстаивать истину, как собственность? Наши разногласия никуда не делись. Громоздятся между нами, как обломки на дне морском. Знаете, как бывает: в погожий день идешь поплавать, вода чистая, все классно, а со дна тебе в глаза лезет куча ржавого хлама. И крабы там копошатся. А больше ничего не видно.

СТЮАРТ: Терри? Вам не надоело расспрашивать меня про Терри? Слушайте, для меня эта история в прошлом – умерла и похоронена. Вот что я вам скажу. Давайте я сделаю официальное заявление, и мы закроем эту тему. Не поверите – не надо. Но знайте: это обсуждению не подлежит.

Так вот: мы съехались, поженились. На первых порах Терри не хотела детей, но я и не настаивал. Притерлись друг к другу, не скучали, трусцой бежали вперед. А потом… ну, скажем так. Терри почему-то зациклилась на Джиллиан. И примерно в то же время решила – не преминув сообщить о своем решении мне, – что вообще не собирается заводить со мной детей. И что прикажете делать? Если кому-то из нас и требовался психолог, так только ей. Но проблема оказалась непреодолимой. Такой брак не мог считаться полноценным. Мы разъехались. А через некоторое время оформили развод. Процедура получилась достаточно болезненной, но у нас были совершенно разные ожидания в плане брака, а как только обеим сторонам это становится ясно, значит пора завязывать, так ведь? Конец истории.

ТЕРРИ: «Обсуждению не подлежит». Он действительно так сказал? Это ведь касается меня. Неужели я такая сверхчувствительная или тут и вправду похолодало до минус десяти? Условия сделки могут не подлежать обсуждению, Стюарт, внешняя политика США может не подлежать обсуждению, Стюарт, но у нас-то разговор идет о человеческих отношениях, или ты не заметил?

Факт. Стюарта опустила ниже плинтуса его первая жена. Он был сломлен, его терзала такая боль, о какой он и не подозревал. И все из-за нее – она извозила его в грязи и ушла к его лучшему другу. Прошло немало времени, прежде чем Стюарт научился вновь доверять людям. Факт. Он в самом деле научился доверять – живя со мной. Факт. Если человек тебя опустил, это не значит, что его можно просто выкинуть из головы. Как раз наоборот. Этот человек будет тебя преследовать, как навязчивая идея. Факт. Когда мы только сошлись, Стюарт заговаривал о детях. Я сказала, что не готова, он сказал, что и так хорошо, и мы наслаждались жизнью. Факт. Стюарт вернулся к разговору о детях только через неделю после нашего прерванного посещения психолога.

Ну вот, а следующий тезис – это не факт, а мое взвешенное мнение, которое сложилось внезапно и было подтверждено всем моим существом – каждым инстинктом, каждой извилиной мозга, каждым наблюдением, каждым взглядом в прошлое. Помните, я упоминала честную ложь, которая сопровождает начало любых отношений. Отдал ей дань и Стюарт, причем по-крупному, когда сказал: «Я хочу от тебя детей». А знаете, как я поняла, что это ложь? Да вот как: через три года супружеской жизни мне открылась правда, которая заключалась в следующем. Стюарт действительно хотел, чтобы у нас были дети, только рожденные не мной, а Джиллиан. Неужели не понятно?

Вот так-то, Стюарт: это и в самом деле не подлежит обсуждению.

ДЖИЛЛИАН: Кто-нибудь понимает, что творится с Оливером?

Он приехал из Линкольншира в жутком настроении. Софи побежала к дверям, а я слышу тяжелые шаги Оливера вверх по лестнице. Софи прибегает назад и говорит: «Папа унывает».

Человеческие настроения. Как на них повлиять? Я не психолог и склонностей таких не имею. В моих силах лишь вести себя как ни в чем не бывало – я всегда так и поступаю, держусь бодро, а если Оливер не хочет заряжаться моим настроением, тогда извините: пусть остается при своем. Я не… вылетело это неприятное слово… не склочная. Задаю вопрос, потом, если можно и нужно, выслушиваю ответ. Понадоблюсь – я рядом. Но при этом становиться нянькой или мамочкой я не собираюсь, разве что для своих детей.

Когда он спустился из верхней комнаты, я спросила, как у него прошел день.

– В обществе моркови. Лука-порея. Утиных тушек.

Спрашиваю: какая обстановка на дорогах?

– На дорогах преобладают трусы, дебилы и обманщики.

Делаю последнюю попытку нормального общения. Веду его посмотреть, как Стюарт навесил полки. Он их долго разглядывает, подходит вплотную, отступает на шаг назад, как будто пришел в Национальную галерею, стучит по дереву костяшками пальцев, изгибается, чтобы посмотреть, как они крепятся к стене, проверяет при помощи оставленного Стюартом уровня. Разыгрывает характерную пантомиму, только утрированную.

– Не покрашены, – говорю я, чтобы нарушить молчание.

– Я бы в жизни не заметил.

– Стюарт решил, что ты, вероятно, захочешь покрасить их сам.

– Добрый Стюарт.

Как вы, наверное, поняли, я не любительница подобных бесед. С возрастом я все больше ценю, когда люди разговаривают попросту.

– Ну, что ты об этом думаешь, Оливер?

– Что я думаю? – Расставил ноги на ширину плеч, взялся за подбородок, почесал в голове – опять сцена в Национальной галерее. – Я думаю: чудесно вы с ним спелись, вот что я думаю.

Продолжать не имело смысла. Я пошла спать. Оливер устроился в комнате для гостей. В таких случаях с ним это бывает. Если это замечают девочки, мы объясняем, что папа допоздна работал и не захотел будить маму, когда пришел домой.

СТЮАРТ: Мы с Оливером столкнулись во дворе. Опустив поднос с эндивием, он принялся картинно кланяться и меня обмахивать. Уголок носового платка обвязал вокруг пальца и едва не задевал мне лицо этой развевающейся тряпицей. Мне явно предлагалось что-то вспомнить.

– Оливер, – спросил я, – что ты из себя изображаешь?

– Твоего лакея, – ответил он.

– С какой стати?

– Ага! – воскликнул он, скривил пол-лица и постукал себя пальцем по ноздре. – Я всегда держу в голове: «Ни один человек не может быть героем для своего лакея».

– Весьма вероятно, – ответил я. – Но поскольку лакеи нынче перевелись, эта мудрость видится не слишком злободневной.

ОЛИВЕР: В стародавние времена, покуда меня не спас мой хозяин, я опускался все ниже. Торговал из складских пластмассовых ящиков кухонными полотенцами и прихватками. Доставлял на дом видеофильмы напрокат – не всегда сугубо кошерные. Совал флаеры в почтовые ящики. В том числе и в свой собственный. Это не так сильно смахивало на онанизм, как вы подумали. Я понимал, что, загородив свое деяние разворотом плеча, успешно свалю себе на коврик в разы больше прокламашек, чтобы домовладелец не строчил жалобы моим работодателям и чтобы мой груз поскорее таял. Однажды я реализовал через посредство себя, любимого, гигантскую кипу вторничных спецпредложений ужина от «Звезды Бенгала», которая равно гордится своим ресторанным залом и квалифицированной доставкой на дом («Всякого карри по паре»), а на следующий день воспользовался вышеуказанным предложением и спустил свое скудное жалованье, шиканув с моей любезной дамой полусвета (Meilleure Demie) в пресловутом заведении «Огонек свечи». Как сейчас помню: нам причитался бесплатный овощной гарнир за каждый заказ стоимостью от десяти фунтов.

Стюарт наверняка бы заявил, что мне преподали начальный урок на детских склонах венчурного капитализма. Странно: я ощущал себя скорее беззащитным рабом, которого нещадно эксплуатирует жирный денежный мешок.

Plus ça change[64], да?

ДЖИЛЛИАН: Быть может, кто-то здесь сочтет это предательством. Оливер наверняка был бы вне себя. Но я испугалась, как бы его вновь не переклинило, и позвонила Стюарту: сказала, что переживаю – по силам ли Оливеру такая работа? Повисла пауза, потом раздался на удивление желчный смех – и опять наступила пауза. Наконец Стюарт заговорил:

– Если хочешь знать мое мнение, для Оливера любая работа непосильна.

Мне послышалось в его тоне презрение к Оливеру и ко мне тоже – мол, я, такая курица, побеспокоила начальника своего мужа, заподозрив, что ее благоверный переламывается на работе. Тон у него был самый что ни на есть начальственный: он говорил со мной не как старый друг… и не как бывший муж… а как босс и домовладелец. Но очень скоро сам себя одернул, стал расспрашивать про девочек, и разговор вошел в нормальное русло.

Возможно, я не из тех, кто умеет справляться с депрессиями близких. Но это же не моя вина, правда?

ОЛИВЕР: Да, кстати, насчет сентенции про героя и его лакея. Она принадлежит вовсе не тевтонскому мудрецу. Она принадлежит мадам Корнуэль. Слышали про такую? Я тоже не слышал. «Из мещан, известная своим язвительным остроумием, – прочитал я. – В семнадцатом веке ее салон посещали выдающиеся литераторы и мыслители». Но кто теперь ее помнит? Стюарт назвал ее мудрость «не вполне уместной» и устаревшей. Так сотрем же из памяти ее имя, вычеркнем из словаря афоризмов ее единственный вклад в сей солидный академический труд, «поскольку лакеи нынче перевелись».

ЭЛЛИ: Мне вовсе не хочется, чтобы это «к чему-нибудь привело». Так выражаются мои родители.

Вполне очевидно, что это «ни к чему не приведет». Опять же, так выражаются мои родители. Разумеется.

Наслаждайся моментом. Я так и делаю. В жизни надо попробовать все. Я так и делаю. Ничем себя не связывай. Я так и делаю. Молодость бывает только раз. Я знаю. Наслаждайся свободой. Я стараюсь.

Дело это нехитрое. Что я сказала Оливеру, когда он пытался меня сосватать? Я сказала, что пожилые разведенные мужчины – это не мой конек. А дважды разведенные (как оказалось) – тем более. Ну не привлекают они меня.

Послушайте, я не люблю Стюарта. И вряд ли когда-нибудь полюблю. Приезжаю к нему раз в неделю, раз в десять дней. Его квартира по-прежнему не обставлена и пуста, как в первый раз. Обычно мы ходим в какой-нибудь ресторанчик, выпиваем бутылку вина. Потом возвращаемся к нему, и время от времени я остаюсь до утра, но можем и по-быстрому перепихнуться, после чего я уезжаю домой, а иногда просто сидим, беседуем. Понимаете? Никаких проблем. Вот это называется «прочные, постоянные отношения».

Конечно, если бы я на него запала, такое общение меня бы покоробило. А так – просто заколебало. Даже думать неохота. Казалось бы, будь довольна, верно? Но я недовольна. Меня все это достает. И Стюарт в том числе.

Вам понятно, что творится? Нет, мне-то все понятно. Ясно, как… короче, у него в квартире только и есть что стопки отутюженных сорочек и ждущие горничную груды нестираного белья, а причина в том, что он днями напролет отирается на Сент-Данстен-роуд – навешивает полки и оказывает прочие услуги.

Кто пожилой – того долой.

СОФИ: Мама в последнее время очень странно себя ведет. Подолгу смотрит в окно (я уже рассказывала). Забывает, что по вторникам мне на музыку. Думаю, ей тревожно за папу. Боится, наверно, как бы он снова не зауныл.

Я постаралась ее немного приободрить. И говорю:

– Мама, если с папой что-нибудь случится, ты всегда сможешь выйти замуж за Стюарта.

Мне казалось, это очень правильная мысль, у него денег много, мы сможем себе покупать что захотим.

Мама посмотрела на меня и выбежала из комнаты. Правда, вскоре вернулась, и я заметила, что у нее заплаканные глаза. А на лице прямо написано: «Нам нужно очень серьезно поговорить».

И она мне рассказала такое, о чем раньше даже не заикалась. Оказывается, они со Стюартом были мужем и женой, пока она не вышла за папу.

Я как следует это обдумала.

– А почему ты никогда про это не говорила?

– Понимаешь, мы условились рассказать, когда ты сама спросишь.

Ну что это за ответ? Значит, я теперь должна спрашивать: «Мамочка, а не был ли наш папа до тебя женат на принцессе Диане?», а иначе мне вообще ничего не будут рассказывать? Я поразмыслила еще немножко – и решилась.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что мой настоящий папа – Стюарт?

И что вы думаете? Опять заплакала. Стала меня обнимать. И убеждать, что в этом нет ни капли правды. Ну, вы же знаете, с каким выражением мама говорит: «В этом нет ни капли правды».

Ну почему, почему она не рассказывала нам с сестрой, что была женой Стюарта? Не иначе как там есть какая-то тайна. Что же еще мне предстоит узнать?

Она запретила мне обсуждать это с Мари. Должно быть, они собираются ждать, пока Мари сама не спросит.

– Ну и что из этого? – заговорила я, стараясь не ляпнуть какую-нибудь глупость. – Ты тем более сможешь жениться на нем еще разок.

Мама велела хранить это в секрете от всех.

Но я же спросила. Помните? Когда папа пришел домой пьяный. Я спросила, кто такой Стюарт, и мама ответила «знакомый». И почему было прямо тогда не рассказать?

СТЮАРТ: Чего только не печатают нынче в газетах – жесть. Вы читали про человека, который в детстве попал в приют и там подвергался сексуальному насилию? До чего страшно, когда вот так злоупотребляют доверием тех, кто от тебя зависит? Парень вырос, не раз пытался это забыть, но не смог и через двадцать лет выследил этого… воспитателя. Тому сейчас под шестьдесят, и они как бы поменялись ролями: старик оказался во власти того, кто сильнее, в точности как несчастный мальчонка много лет назад.

Так вот: мужчина представился своему истязателю, позвал его прокатиться на машине и сбросил со скалы. Нет, это было бы слишком просто: сперва он разрешил старику помолиться… Специфическая подробность, да? Позволил опуститься на колени и прочесть молитву. А потом рассказал полицейским, что готов был пощадить своего пленника, если бы тот стал молиться за невинных жертв. Но он молился только за себя. Тогда мужчина подтащил старика к утесу и пинками столкнул вниз. Так и сказал: столкнул пинками. И выразил готовность показать, где тот пытался цепляться за землю. Полицейские не нашли никаких следов тела. Нет, вру: нашли пучок волос где-то посередине скалы. Более того: за камни зацепился шарф какого-то футбольного клуба с прилипшими волосами. Вспомнил: это был шарф «Портсмута» – никогда в жизни не забуду. Бело-голубой. «Портсмут».

Кошмарная история, согласитесь. Ужасно еще и другое: убийца считал, что поквитался. Но не так, как того заслуживал его мучитель. Тот, по его мнению, легко отделался.

И последнее: задержанный признался полицейским, что впоследствии сам удивлялся своему спокойствию. Он поехал домой, заварил себе чая и ночью хорошенько выспался.

ОЛИВЕР: Да, кстати. Спиртовой уровень мистера Херушема. Посмотрел я на него и думаю: нам бы всем не помешало обзавестись таким прибором. Чтобы измерять градус своего настроения. Если ты хандришь чуть-чуть, / Ватерпас клади на грудь: / Пусть покажет пузырек, / Градус низок иль высок.

16

Что ты выберешь?

ОЛИВЕР: Знаете такую игру «Что ты выберешь»? Ну, скажем, что ты выберешь: неделю стоять по шею в дерьме или выискивать различия среди всех аудиозаписей симфонии «Из Нового Света»? Что ты выберешь: прогуляться по Оксфорд-стрит с голой задницей и с ананасом на голове или сочетаться браком с особой королевской крови?

Или вот, к примеру, из жизни реальной. Что ты выберешь: депрессию эндогенную или реактивную? Что ты выберешь: обвинить в своей диковатой и парализующей чувствительности к боли и тяготам существования свою наследственность – всех тех смурных и ворчливых предков, маячащих шлейфом в rétroviseur, или искать ее причины в самом устройстве мира, в том, что «гадатели» с ухмылкой именуют «фактами жизни», – можно подумать, существует «факты смерти» как равноценный противовес.

Депрессия эндогенная: это американские проповеди в стиле два притопа – три прихлопа, детские книжки-раскраски, политические нотации – все уверяют, что мы с гордо поднятой головой стоим на плечах минувших поколений, потому и воздух вокруг нас чище, и видим мы дальше. Но пронзенные скорбью мира представляют эту пирамиду перевернутой, и тогда сами предки громоздятся на наших плечах, вгоняя нас в землю, как хрупкие колышки. О да, этот неминуемый щелчок кнута генетического кода: что это, как не завершающий удар хвоста плетки-девятихвостки в руке жилистого пирата стародавних времен? Надежда все же остается: если бремя наше – не что иное как биохимическая субстанция, не наколдуют ли ученые мужи нам от него избавления? Мы и так уже одной ногой в генной модификации Стюарта – в логове пресловутого bête noire[65], – который, по моему разумению, не так уж и noire, как его малюют. Подрихтовать ген самую малость, переплести искусным образом те витальные овощные спагетти, которыми отличается оливерность от стюартности, и вуаля: вперед, дети, отцы не в ответе. А черный зверь обернется милым котиком.

Депрессия реактивная: это если ты выберешь внутренний ландшафт цвета индиго, те иссиня-черные будни, которые будут почти очевидным следствием событий твоей собственной жизни? Есть же обстоятельства, способные уложить на лопатки даже мистера Херушема: допустим, кончина матери, когда тебе нет и одиннадцати, смерть отца, увольнение, болезнь, супружеский разлад und so weiter?[66] Ведь тогда можно убедить себя в обратном: если мир волен разгрести свои конюшни, то ты и подавно. При этом, если здравомыслие тебе не отказывает – что маловероятно, поскольку твои метаболические процессы на уровне мышления либо замедлятся до сердечных сокращений гризли, погруженного в спячку, либо устроят свистопляску, подобную увертюре к «Руслану и Людмиле», – перед взором твоим предстанет логическая нестыковка. Если к постели тебя пригвоздила, допустим, кончина матери – «факт жизни», – а тебе всего шесть лет, сложно представить, что такая трагедия пройдет бесследно, так ведь? Ибо мачеха, как говорится, – токсин, а не серотонин. Из той же оперы: когда тебя турнут с работы, вряд ли ты в тот же день побежишь искать новую, правда?

Эндогенная депрессия или реактивная: еще не определился с выбором? Три, два, один. Время истекло! А теперь – ахалай-махалай – меняем правила игры. Не буду лукавить, ситуации в этой забаве с двоичным выбором отчасти притянуты за уши. Поскольку буквально на днях «гадатели» отреклись от придуманных ими же разграничений. А нынче предполагается, что честь быть выбитым из колеи злосчастными «фактами жизни» уготована тебе генетической предрасположенностью. А потому: вот эндогенная, вот реактивная – дайте две! Быть может, попадешься именно ты! Мамаша наломала дров (а до этого – ее мамаша) и ушла в мир иной. А вам теперь от нее посылка, мистер Балконный Эквилибрист. Нет никакого «или… или», есть только «и… и». До этого бы допер даже самый кривоглазый созерцатель того, что философы именуют жизнью. Ведь в жизни прогулка по Оксфорд-стрит с голым задом и с ананасом на голове влечет за собой женитьбу на особе королевской крови, а погружение в нечистоты – прослушивание всех аудиозаписей симфонии «Из Нового Света».

Видите ли, фокус депрессии в том, что с виду несовместимое становится совместимым. Проще говоря, все происходящее – не моя вина и одновременно исключительно моя вина. Или: исламские фундаменталисты распыляют в лондонском метро нервно-паралитический газ с целью истребить все городское население, но при этом теракт направлен именно на меня. Или: если я могу шутить на эту тему, то и повода для депрессии нет. Вздор, вздор! Она и тебя обведет вокруг пальца, и меня.

СТЮАРТ: Софи мне поведала, что есть животных, по ее мнению, неправильно.

Я рассказал про органические принципы сельского хозяйства, про Ассоциацию почвоведов, бережное земледелие, органические корма, гуманное обращение с животными и так далее. Я рассказал ей обо всех запретах: от гормонов роста до содержания на привязи, от генетически модифицированных кормов до бетонных щелевых полов. Возможно, я хватил лишку.

Но Софи твердила, что это все равно неправильно.

– А туфли твои из чего сделаны?

Она взглянула на свою обувку, потом подняла голову и сказала как-то очень по-взрослому:

– Никто не предлагает есть мои туфли.

Где она этого набралась? «Никто не предлагает…» Как будто ее голосом заговорил сам премьер-министр.

Она выжидала моего ответа. А я был в ступоре. Вспомнил только фильм, где Чарли Чаплин поедает свой башмак. Но на ответ это не потянет.

ОЛИВЕР: Каждый день Джиллиан делает пометки в утренней газете. Берет ручку с красными чернилами и расставляет звездочки напротив тех статей, которые, по ее мнению, могут меня увлечь или хотя бы позабавить. Ну не цирк? Эффект как от сухого завтрака, да? Сдобренного духовным содержанием, разумеется.

Меня не может увлечь то, что пишется на злобу дня. Я уж молчу, что смысл этого абсурдного выражения – «злоба дня» – остается в моем преставлении весьма туманным. В чем проявляется «злоба дня»? А «злоба ночи» бывает? О да, как видите, внутренний педант Оливера нет-нет да и напомнит о себе. «Злоба» – в том смысле, что не доброта. Само собой разумеется. Новостные темы сплошь заезжены, испокон времен известны роду человеческому. Четыре всадника человеческой души – жестокость, алчность, ненависть, эгоизм – скачут по широкому экрану под аплодисменты завистников: об этом нам поведают всемирные новости сегодня, завтра и всегда. Им пресса щедро славу воздает – недурно сказано, друг мой.

Поэтому я переключился на материалы, заведомо не представляющие для меня никакого интереса. Сообщения из мира скачек. Вопросы надкопытья и путовой шерсти. Кто нагулял себе бока (это я! это я!). И кто набил карманы с помощью грязных махинаций (pas moi! pas moi!)[67].

Крупица непреложной мудрости из царства шор и шпор: владелец невыезженной двухлетки никогда не наложит на себя руки – к гадалке не ходи.

Не чудо ли?

Вопрос только один: кто же осчастливит меня невыезженной двухлеткой?

ДОКТОР РОББ: Наше дело – слушать. Наблюдать. Кивать иногда.

В ряде случаев им так проще выговориться. Но чтобы заговорить о тех чувствах, которые их терзают, требуется мужество. Зачастую в таком количестве, какого у больных просто нет. Замкнутый круг – типичная характеристика депрессии. А потом оказывается, что вы, как врач, рекомендуете физическую активность пациенту, который чувствует себя обескровленным. Или расписываете пользу солнечных ванн тому, кто ощущает себя в безопасности только под одеялом и при задернутых шторах.

Оливер не пьет – уже хорошо. Но вследствие этого кратковременная ремиссия грозит обернуться угнетенным состоянием. Снова замкнутый круг. Или еще пример. Иногда – к Оливеру это не относится, да и вообще редкий случай, – наблюдая за жизнью человека, вы понимаете: с объективной точки зрения не впасть в депрессию при таких обстоятельствах просто невозможно. И с вами приключилось бы то же самое, окажись вы в его шкуре. В такой ситуации ваша задача – убедить пациента в необоснованности его подавленного состояния.

В одном недавно опубликованном докладе утверждалось, что чем выше уровень самоконтроля в профессиональной деятельности человека, тем лучше показатели здоровья, и наоборот. По сути дела, отсутствие жизненного самоконтроля опережает алкоголь, курение и тому подобное в рейтинге факторов, негативно влияющих на здоровье. В прессе широко освещали эту проблему, но к таким выводам, по-моему, способен прийти любой мало-мальски здравомыслящий человек. Люди, привыкшие к порядку в своей трудовой деятельности, в любом случае уже стоят на более высокой ступени в обществе. Они, вероятно, и образованы лучше, и за здоровьем следят. А люди, не контролирующие свою жизнь, скорее всего, окажутся у самого подножья общественной пирамиды. То есть менее образованные, с низким уровнем доходов, занятые на вредном производстве и так далее.

Мне, врачу с двадцатилетним стажем, очевидно, что в сфере здравоохранения – так же как и в бизнесе – действуют принципы свободного рынка. И речь не о коммерческих клиниках. Речь о понятии «здоровье» вообще. В условиях свободного рынка, стремящегося к монополии, богатые богатеют, а бедные беднеют. Общеизвестный факт. То же самое касается и здоровья. Крепкие здоровьем здоровеют, слабые – хиреют. Снова замкнутый круг.

Простите, как говорит одна моя коллега: меня снова потянуло на демагогию. Но видели бы вы, с чем мне приходится сталкиваться ежедневно. Иногда меня посещает мысль о том, что последствия пандемии чумы имели более демократичный характер. Глупости, конечно, ведь возможность отгородиться или просто сбежать у богачей во все времена выше. А бедные слои населения всегда загоняются под землю.

ОЛИВЕР: Помните, как я un peu[68] задергался по поводу обоев? Встревожился, как бы на них не проступили какие-нибудь узоры – рунические или ребристые, как у ракушек-мадлен, если вам понятен ход моей мысли. Но штука в том, что в новом доме на момент нашего переезда вообще не было обоев. Предыдущие жильцы закрасили все следы своего пребывания. Уму непостижимо: один-два галлона водоэмульсионной матовой краски ослепительно-белого оттенка способны пролить целительный бальзам на душу!

Однако не будем опережать события. Недавно у меня опять был плохой, как мы любим говорить, день – когда вина за него возлагается на внешнее зло, а не на страдальца; в такой день пригвожденный к кушетке узник своего собственного сознания ни в чем не находит опоры и вынужден искать утеху в созерцании широкой стены. Сначала я решил, что превысил дозу дотиепина и в результате словил глюки. Диагноз не подтвердился; сама Главная Ведунья, высвистанная по такому случаю, уверила меня, что мои оптические иллюзии вызваны проступающими сквозь слой краски узорами старых обоев – явление заурядное, но как жестоко!

Заметили, что реальный мир вцепился нам в пятки? Псу под хвост пошли наши усилия обуздать зверя. Чьи слова: «Вещи суть то, что они есть, и их следствия будут такими, какими они будут; зачем же тогда нам желать быть обманутыми»? Слова одного гада. Старого гада из восемнадцатого века. О, солгите мне, солгите – я ведь не заблуждаюсь, мне даже нравится.

СТЮАРТ: Сдается мне, Оливер окончательно рехнулся. Говорю ему:

– Больно смотреть на твое состояние, Оливер.

– Переезд, – отвечает он, – можно сравнить со смертью главы семейства.

– Могу я для тебя что-нибудь сделать?

Завернувшись в халат, он сидел на кухонном диване. Выглядит он сейчас плачевно: бледный, вялый. Весь опухший. Таблетки, наверное, плюс недостаток физической нагрузки. Впрочем, никаких нагрузок у него и не было, кроме умственных. Но и те Оливер сейчас забросил. По его лицу было видно, что желание язвить и злословить никуда не ушло – ушли только силы.

– Кое-что можешь, старик, – сказал он. – Подари мне невыезженную двухлетку.

– Что подарить?

– Лошаденку такую, – объяснил он. – Сработает эффективнее, чем вся фармакопея доктора Робб.

– Ты шутишь?

– Ничуть.

Ну не рехнулся ли он?

ДЖИЛЛИАН: Софи объявила себя вегетарианкой. Говорит, что среди ее новых школьных друзей немало вегетарианцев. Я сразу подумала: мне только еще одного привереды в доме не хватало. С Оливером и так сплошная морока: это буду, это не буду. Поэтому я обратилась к Софи с просьбой – по-взрослому, что ей всегда льстит. Я попросила, если она не против, отложить ее задумку – при всем уважении – на годик-другой, потому что сейчас у нас, похоже, и без того забот полон рот.

– Забот полон рот. – Она рассмеялась.

Я не нарочно так сказала. Затем – поскольку я общалась с ней, как со взрослой, – она ответила мне с преувеличенным терпением. Объяснила, что убивать животных, а уж тем более употреблять их в пищу – нехорошо, и когда человек проникается этой мыслью – все, обратного пути нет: он становится вегетарианцем. Это была целая тирада, – впрочем, она же дочь Оливера.

– А туфли твои из чего сделаны? – поинтересовалась я, когда она закончила.

– Мама, – по-детски заспорила она, – никто не предлагает есть мои туфли.

ОЛИВЕР: Рекомендуют выходить на пробежку. Имя доктора Робб вам ни о чем не говорит, кстати? (Вероятно, нет, если вы не пассажир того же le bateau ivre[69], что и moi[70].) Добрый Доктор сказала только «физическая нагрузка», но я отчетливо расслышал «пробежка». Видимо, я имел неосторожность проговориться, что мне ближе к телу обломовский диван, поэтому она принялась давать наущения. Физические нагрузки, согласно новой еженедельной мудрости, которой с нами поделились «гадатели», повышают заветный уровень эндорфинов, стимулируя тем самым душевный подъем. Глазом не успеете моргнуть – и все вокруг снова будет цвести и пахнуть. ЧТД.

Боюсь, мы с Архимедом пришли к диаметрально противоположным выводам. Принимая ванну, я не расплескивал от восторга воду. В отчаянии я скорее повизгивал, как замордованный тощий поросенок. Позднее до меня дошло: само беговое облачение – мерзотные кроссовки, обвисшие на заднице штаны, куртейка на молнии, растянутая по лицу мерзотная улыбочка (вкупе с идеей показаться в таком виде на людях при свете дня) – до того понизит мой уровень эндорфина, что стыд погонит меня аж до Касабланки и обратно – только лишь для того, чтобы моя мифическая сущность вернулась в исходное положение. ЧТбД; «б» можете истолковать в меру своей испорченности.

ЭЛЛИ: Про Стюарта я говорила как на духу. Проблемы я не вижу, интрижка-однодневка, ничего высокодуховного. Так что же мешает быть откровенными?

После ужина в китайском ресторане у меня было настроение типа «да – нет – не знаю», когда так хочется, чтобы решение принял за тебя кто-нибудь другой. Но он в эти игры не играл. Может, не улавливал моего настроения, может, наоборот, улавливал, но подыграть не хотел. Я собиралась сказать: слушай, когда мы познакомились, ты был весь такой зрелый, начальственный, легко решал вопросы насчет оплаты наличными и похода в ресторан. А теперь даже не можешь произнести вслух, чего ты хочешь: чтобы я осталась у тебя на ночь или чтобы катилась отсюда. Но я только сказала:

– Что думаешь? – Мы уже преодолели полпути от входной двери до спальни.

– А ты что думаешь? – повторил он эхом.

Я не отвечала. Просто ждала. Потом все-таки высказалась:

– А я думаю так: если ты не знаешь, что ты сам думаешь, то я нафиг сваливаю домой.

Отреагировать можно по-разному, но ответ «ладно» фигурировал в моем списке далеко не на первых строчках. Для ответа можно использовать жесты, но засесть в сортире сразу, как я пошла на выход, тоже стоит ближе к концу моего списка.

На следующее утро мы с Джиллиан работаем в студии, каждая занята своим делом, и тут меня прорвало. Сидит, значит, Джиллиан такая за мольбертом, склонившись вперед, лампу поправляет, я вижу ее неподвижный профиль, как у Вермеера, да черт-то с ним, и думаю: «Эй, тетя, я, конечно, извиняюсь, но не ты ли на пару со своим муженьком номер два – кстати, тот еще артист – задумала подложить меня под своего муженька номер раз, ни словом не обмолвившись, что вы были женаты, и не он ли устроил мне эту подставу с мистером Хендерсоном, а потом, когда я все-таки с ним переспала, разве не стало мегаочевидно, что, трахаясь со мной, очень деликатно и даже не без удовольствия, он все еще, мать твою, повернут на тебе?»

Ну я ей и выдала. Почти в тех же выражениях. Замечали, как старперов крючит от слова «трахаться»? Моего папашу не колышет, что я курю и могу заработать рак легких, это типа нормально, но однажды я сказала, что трахаюсь с одним парнем, так он посмотрел на меня как на грязную шлюху. Как будто этим словом я оскорбляю волшебный акт любви, которому они предавались с моей мамашей, бла-бла-бла, пока не разбежались в разные стороны. Поэтому я нарочно произнесла его при Джиллиан, но она и бровью не повела – зря я старалась – и продолжала внимательно слушать, а когда я дошла до слов, что Стюарт все еще на ней повернут, знаете, как она отреагировала?

Просто улыбнулась.

СТЮАРТ: Об этом случае я узнал из сегодняшней газеты. История поистине душераздирающая, так что нервным лучше удалиться.

Произошло это в Штатах, хотя могло произойти где угодно. Просто Америка – это концентрат остального мира, да? Так или иначе, у одного парня лет двадцати с небольшим умер отец. Девушка этого парня, уехавшая в круиз, закономерным образом решила: коль скоро будущий свекор не при смерти, а уже скончался, она может спокойно завершить путешествие и не будет срываться с места, чтобы приободрить своего парня. После чего тот – возможно, не менее закономерным образом – затаил на нее обиду, неподвластную времени. Предательство казалось ему непростительным. И тогда он решил причинить ей столько же мучений, сколько пережил сам. Чтобы она узнала, как горько ему было после смерти отца.

Уверены, что хотите знать продолжение? На вашем месте я бы соскочил. Потом они поженились, вместе мечтали о большой семье, затем жена забеременела и родила, а муж дал ей время покрепче привязаться к малышу – и убил его. Затянул ему личико целлофаном – у нас это называют пищевой пленкой – и бросил умирать. Вернувшись, убрал пленку и перевернул младенца в кроватке лицом вниз.

Я предупреждал: это просто кошмар. И вот еще что. Судя по всему, молодая мать не оспаривала диагноз «синдром внезапной детской смерти». Поскольку врач так сказал. Но через пару месяцев, как гром среди ясного неба, ее муж явился в полицию и сознался в убийстве. Как вы думаете, почему? Замучили угрызения совести? Допустим. Но я не очень-то верю в угрызения совести. Ладно, за редкими исключениями такое бывает. Но разве нельзя допустить, что этот субъект просто вознамерился причинить жене еще больше страданий? Списывая трагедию на синдром внезапной смерти, она могла проклинать судьбу или что-то в этом духе. Но теперь она узнала, что никакая это не судьба. А жестокий расчет. Тот, кто, как ей казалось, любил ее, умышленно стал виновником смерти самого близкого для нее человека с единственной целью – обречь ее на страдания. Наверное, в тот момент она поняла, что представляет собой этот мир.

Душераздирающая история, как по-вашему? Нет, я не спорю. Но с другой стороны, самое ужасное заключается в том, что все произошло вполне закономерным образом. Хоть и ужасно, конечно.

ОЛИВЕР: Щелчок кнута генетического кода. Результатом я, признаться, весьма доволен. Есть над чем поразмыслить. Мужчина (и женщина тоже). Существо без видимых причин к существованию. Но находившее для себя такую причину в былые времена мифов и героев. Когда мир был велик и будто бы создан для трагических развязок. А что сейчас? Сейчас мы копошимся в опилках цирковой арены, понукаемые щелчком кнута генетического кода. В чем трагизм современного измельчавшего представителя рода человеческого? В чем трагедия сегодняшнего измельчавшего вида? В наших поступках, якобы совершаемых под воздействием свободы воли при осознании того, что мы ею не обладаем.

17

Болт на блюде среди драхм

Анонимное

В НАЛОГОВУЮ ИНСПЕКЦИЮ 16-ГО Р-НА

ОТВЕТСТВЕННОМУ ЛИЦУ

Настоящим довожу до Вашего сведения, что Оливер Расселл, проживающий в доме № 38 по Сент-Данстен-роуд, р-н 16, уклоняется от уплаты налогов. Работая в компании «Зеленая бакалея» (головной офис находится в 17-м р-не, на Райалл-роуд) в должности водителя, он получает заработную плату в конверте от своего работодателя м-ра Стюарта Хьюза. О. Расселл и м-р Хьюз являются давними знакомыми. По некоторым сведениям, оклад О. Расселла в настоящее время составляет 150 ф. ст. в неделю наличными. Также имеются основания полагать, что Расселл, помимо основной деятельности, занимается распространением подпольной видеопродукции, рекламы карри и др.

Ввиду сложившихся обстоятельств и с надеждой на Ваше понимание вынужден подписаться как

Неравнодушный представитель общественности.

ОЛИВЕР: Доктор Робб – милейшая женщина, правда? Впрочем, это ни на что не влияет.

Она внимательно слушает, но у меня нет желания вести долгие беседы.

По ее словам, при депрессиях пессимистический взгляд на возможность выздоровления – это нормальное и естественное состояние. Я отвечаю, что пессимистический взгляд на возможность выздоровления – это нормальное и естественное следствие отсутствия признаков выздоровления.

У нее есть вопросы насчет отсутствия либидо; я пытаюсь отвечать галантно.

В целом стараюсь ей угождать. На все вопросы отвечаю «да». Расстройство сна? – Да. Раннее пробуждение? – Да. Потеря интереса к жизни? – Да. Ослабленная концентрация внимания? – Да. Отсутствие либидо? См. выше. Снижение аппетита? – Да. Слезливость? – Да.

Спрашивает, употребляю ли спиртное. Да, говорю, но не столько, чтобы помогло взбодриться. Обсуждаем дозы. Получается, что алкоголь – депрессант. Но доктор установила, что при моем уровне потребления выпивка не могла стать единственной причиной депрессии. Ну не депрессивный ли вывод?

Она утверждает, что одним из средств борьбы с депрессией является дневной свет. А я ей: да-да, а жизнь является противоположностью смерти.

Только сейчас понял, что в моем изложении она предстает формалисткой и крючкотвором от медицины. Я этого не имел в виду. Она – милейшая, достойная заздравной речи представительница «гадателей». Более того, если бы не мое отсутствие либидо…

Спрашивает меня про смерть матери. Ну что я могу сказать? Мне тогда было шесть лет. Мама умерла, а отец озлобился и стал вымещать это на мне. Избивал, не давал житья. А все потому, что я был похож на нее.

Да, мне не трудно вставить стандартные виньетки из далеких пределов детства: «Ее аромат, когда она целовала меня перед сном», «Ее рука, трепавшая мне волосы», «Как в нашем старом доме мама меня купала», но я не смогу отличить свои собственные от тех, что позаимствованы из «Энциклопедии ложных воспоминаний».

Доктор Робб спрашивает, как умерла мама. Отвечаю: в больнице. Сам я этого не видел. Мама всю неделю до выходных водила меня в школу и забирала после уроков, а потом вдруг раз – и сошла в могилу. Нет, в больнице я ее не навещал. Нет, я не видел, как она лежала в гробу «еще прекрасней в смерти, чем была при жизни».

Я всегда считал, что умерла она от инфаркта – от взрослого, таинственного недуга. Однако меня больше мучило не «как», а «что» и «почему». А когда спустя годы я решил вызнать подробности, этот старый палтус, мой папаша, завел свою шарманку насчет скорби и печали. «Она умерла, Оливер, – повторил свою вечную отговорку этот мерзавец, – и все лучшее во мне умерло вместе с ней». Тут он почти наверняка не врал.

С большим тактом и сочувствием доктор Робб поинтересовалась: есть ли вероятность, что моя ныне покойная матушка наложила на себя руки?

Разговор принимает серьезный оборот, вы не находите?

СОФИ: Когда мне в следующий раз удалось остаться со Стюартом с глазу на глаз, у меня уже был продуман план.

Я спросила, можно ли с ним поговорить. Обычно я не спрашиваю разрешения, и поэтому он сразу прислушался.

Начала я так:

– Если с папой что-нибудь случится…

Он меня перебил:

– С ним ничего не случится.

Я говорю:

– Понято, что я еще маленькая. Но если с папой что-нибудь случится…

– Продолжай.

– Тогда моим папой станешь ты?

Стюарт задумался, а я не сводила с него глаз. Он смотрел в сторону и не видел, как внимательно я за ним слежу. В конце концов он повернулся ко мне, обнял и говорит:

– Конечно, я стану твоим папой, Софи.

Теперь мне все ясно. Стюарт не знает, что он мой отец, – мама ему не сказала. Мама не хочет в этом признаваться ни ему, ни мне. Наш папа всегда относился ко мне как к родной дочке, но он же наверняка что-то подозревал, правда? Оттого он и унывает.

Из-за меня.

СТЮАРТ:

– Это еще что за нафиг?

Я давно не видел Оливера в таком возбуждении, как в тот раз. Он размахивал передо мной каким-то письмом, но так, чтобы я ничего не разобрал. Через некоторое время он то ли успокоился, то ли устал. Я взглянул на этот документ.

– Из налоговой, – подтвердил я. – Хотят узнать, есть ли у тебя иные источники дохода, помимо работы в «Зеленой бакалее», и не халтурил ли ты в других местах, пока сидел на пособии.

– Я что, неграмотный, мать твою? – взвился он. – Если помнишь, я уже делал новые переводы Петрарки, пока ты водил обкусанным ногтем по своему бредовому гороскопу.

Ну хватит, подумал я.

– Оливер, правильно я понимаю: ты же не уклоняешься от налогов? Оно того не стоит.

– Иуда сраный. – Он впился в меня воспаленными глазами, небритый и явно не в себе. – Это ты, гад, меня предал.

Его несколько занесло.

– Иуда предал Христа, – напомнил я.

– И дальше что?

– Дальше что? – Я немного подумал, точнее, изобразил раздумье. – Пожалуй, ты прав. Тебя предали. Но давай рассуждать практически. Как по-твоему, что у них на тебя есть?

Он заверил меня, что за время работы в «Зеленой бакалее» нигде не подхалтуривал, потому что, по его выражению, моя фирма – вонючая потогонка и к концу дня работникам впору одежку выжимать. Но раньше – да, было дело: получая пособие по безработице, он за наличку разносил по домам рекламные прокламашки и выдавал напрокат подпольные видеофильмы по поручению неведомого «воротилы».

– Да ладно, я все это тебе рассказывал.

– Разве? Не припоминаю.

– Клянусь. – Он сел и ссутулился. – Господи, уже не помню, кому что говорил.

Прежде такие мелочи его не волновали. Он с азартом по сто раз пересказывал одни и те же набившие оскомину случаи.

– Давай подумаем спокойно, – предложил я. – Налоговики точно на тебя что-то раскопали. Но надо отдать им должное, – (от этих слов Оливер застонал), – они занимаются своим делом: взысканием недоимок по налогам. А криминальная сторона вопроса их не интересует.

– Это утешает.

– Но я считаю, тебе стоит продумать, как обставиться насчет подработки в тот период, когда ты сидел на пособии. У них есть все основания тебя прижать. Интересно, тот, кто на тебя настучал, знает о горячей линии Службы социальных выплат? Если он ею воспользовался, это чревато… – (Оливер снова застонал.) – И еще хорошо бы разузнать, что себе думает отдел НДС. Подпольной видеопродукцией занимается Государственная таможенно-акцизная служба. Там люди серьезные, шутить не любят. Они имеют право на личный досмотр и обыск жилища. Для них милое дело – в пять утра вынести дверь и раскурочить половицы. Будем надеяться, что этот шутник хотя бы не знает про горячую линию отдела НДС.

– Иуда сраный, – повторил он.

– Так. Им ведь может оказаться кто-нибудь из нашего управления. Или твой собрат-водитель. Напрягись, Оливер. У кого-нибудь есть на тебя зуб? – не нагнетая, спросил я.

МАДАМ УАЙЕТТ: Ко мне приехали погостить Софи и Мари. Стюарт привез их на своей машине. Я, конечно, промолчала.

Как всегда, подаю лимонный торт, внучки его обожают. Но Софи отказывается. Говорит: не хочу кушать. Я уговариваю: возьми кусочек, сделай мне приятное. А она: я и так жирная.

Я спрашиваю:

– Где, Софи? Где ты жирная?

Она отвечает:

– Вот здесь, – и указывает на талию.

Смотрю. Жира не вижу. Вижу только дефицит логики.

– Ты, – говорю ей, – просто затянула ремешок туже обычного.

Ну надо же.

ОЛИВЕР: На цыпочках прокрался по комнатам и совершил редкое вторжение в нашу спальню. Она у нас на верхнем этаже, из окон улица видна, как со стрелы подъемного крана. Я уже рассказывал? Значит, кто-то другой выболтал. Кто-то доносит вам каждое слово – скажете, нет? Секреты хранятся не долее наносекунды. Под каждой диванной подушкой – Иуда.

Простите, я, кажется… ну, не важно. Откуда-то доносится оглушительный, злобный вой. В лучшем случае такой может издавать какое-нибудь детище генной инженерии – гигантский теплолюбый шершень, готовящий надо мной расправу. Но оказалось, дело – хуже некуда. Около араукарии, принадлежащей миссис Дайер, кружит coiffeur… нет, при ближайшем рассмотрении даже не coiffeur, а boucher[71]. Циркулярная пила расчленила трепетные прутики-пальцы, благородные ветви-руки, а следом и обезображенный ствол. Меня оставили последние душевные силы – будто вытекли, как сточные воды. «Пусть зеленеет, как лавр, эта араукария» – кажется, не произошло и минуты, как я прошептал свою мольбу.

Что это – предвестие? Как знать? В le bon vieux temps[72], когда мы с радостным смехом укатывали лыжами снега былых времен, любое предвестие срасталось с определением «дурное». Падающая звезда, растревожившая панбархат неба, полярная сова, просидевшая всю ночь на расколотом дубе, неугомонные волки, воющие на погосте, – пусть мы не знали, какого черта они вздумали подавать нам знаки, но мы чувствовали, что это знаки. Сегодня падающая звезда – это выпущенная соседом петарда, полярная сова живет в зоопарке, а волков отучают выть, прежде чем выпустить обратно в лес. Предвестие конца света? В нашем измельчавшем царстве разбитое зеркало предвещает только ненавистный поход в универмаг за новым.

Что ж. Наши знаки и знамения становятся все более локальными, а дистанция между знаком и обозначаемым сокращается до предела. Вляпался в собачье дерьмо – вот тебе и примета, и беда в одной кучке! Ну, автобус сломался. Мобильный сдох. Через дорогу срубили дерево. Вероятнее всего, это знаменует, что сломался автобус, что сдох мобильный. Что через дорогу срубили дерево. Вероятнее всего, это означает ровно то, что означает. Ну да ладно.

СОФИ: Свинья. Жирная свинья.

ДЖИЛЛИАН: Сегодня утром радио у нас выключено. Мы с Элли почти не разговариваем после ее эмоционального выплеска. (К слову: как вы это поняли? С чего бы? Откуда такие обиды? В моем представлении все мы обращались с ней без обмана, по-взрослому.) Так что между нами висит напряженное молчание, и только когда Элли берет свою кофейную кружку с отбитой ручкой, тишина нарушается слабым звяканьем: это ее кольцо время от времени постукивает о фарфор. Обычный тихий звон, но он возвращает меня в прошлое. Элли не замужем и не помолвлена; сейчас у нее на горизонте вроде бы нет никого, кроме Стюарта, но их не связывают никакие обязательства (не это ли ее точит?), но она носит кольцо – правда, на среднем пальце. Было время – я тоже так делала, чтобы обозначить нежелание заводить знакомства, чтобы прикрываться воображаемым женихом, чтобы защищать свое личное пространство, когда днями напролет не могла выносить мужского присутствия. Или неделями. Или месяцами.

В большинстве случаев этот прием действовал: какое-то дешевое, купленное на рынке колечко приобретало почти магические свойства, когда требовалось пресечь назойливые знаки внимания. Разумеется, такие случаи давно забыты. В память врезались другие – когда магия кольца не действовала. Когда поклонник упирался рогом и не отставал. Отказывался замечать кольцо даже у себя перед носом. Не высказывал подозрений, что кольцо – это уловка: просто закрывал на него глаза. Отказывался замечать натянутую полуулыбку, сообщавшую, что его тут всерьез не воспринимают. Не воспринимал никакие сигналы. Просто стоял как пень и гнул свое. Ты и я, здесь и сейчас, все только начинается, что скажешь? Во всяком случае, таков был подтекст. И каждый раз во мне разгорался невероятный азарт. Чувственный, даже опасный. Внешне я сохраняла хладнокровие, но внутри пылала. Со стороны это наверняка было заметно.

Не поймите превратно. Я не из тех женщин, которые «любят властных». В моих фантазиях нет места образу мужчины, который врывается в мою жизнь, подчиняет себе мою волю и начинает решать за меня. Я предпочитаю решать сама за себя. Не люблю излишне напористых и никогда им не уступаю. Но сейчас речь о другом. Случается, что возникает некий человек и говорит – не обязательно такими словами: «Вот я. Вот ты. И этим все сказано». Как будто открывает тебе глаза на некую вселенскую истину, и тебе остается только ответить: «Да, я тоже так думаю».

Если такое вдруг случится вновь, я не стану размахивать рыночной бижутерией, а предъявлю золотое кольцо, которое ношу, не снимая, десять с лишним лет. И конечно, при этом, как бывало, зазвучит набат, только теперь он будет больше похож на сирену «скорой». Но разве не хочется нам всем хотя бы раз еще услышать эти простые слова: вот я, вот ты. И чтобы от нас ждали ответа: «Да, я тоже так думаю». И чтобы в голове закружились полузнакомые мысли, которые сразу и не озвучишь: о времени, о судьбе, о близости, а под ними будет нарастать уверенная мелодия, которая в танце унесет тебя прочь.

Но пока что здесь тишина, нарушаемая то мягким мазком кисти, то скрипом табурета. То тихим звяканьем кольца Элли о кружку.

СТЮАРТ: Я всегда жду, что Оливер будет лежать лицом к стене, но фишка Оливера в том, что он, даже болея, помнит избитое клише и поступает наоборот. Поэтому лежал он спиной к стене. В верхней комнатушке, где окно завешено одеялом, – как видно, шторами они пока не обзавелись. На тумбочке прикроватная лампа с абажуром, украшенным портретом Дональда Дака.

– Привет, Оливер, – здороваюсь я, с трудом выдавливая даже эти слова.

Ну, то есть при общении с реально больным человеком я понимаю, как себя вести. Да, я слышал, что депрессия – это болезнь и все такое прочее. По крайней мере, в теории. Так что правильнее, наверно, будет сказать: в случае такой болезни, как у него, мне трудно сориентироваться. От этого во мне закипает раздражение и легкая недоброжелательность.

– Привет, «дружище», – ответил он с некоторым сарказмом, который меня не задел. – Подыскал для меня невыезженную двухлетку?

Предполагалось, что это смешно? На такой вопрос не существует осмысленного ответа. «Да»? «Нет»? «Я над этим работаю»? Поэтому я промолчал. Ни винограда, ни коробки шоколадных конфет, ни прочитанных интересных журналов я ему не принес. Немного рассказал о работе. Как мы отгоняли в кузовной ремонт его фургон, чтобы там вытянули вмятину. Ответом было полное безразличие.

– Напрасно я не женился на миссис Дайер, – сказал он.

– Кто такая миссис Дайер?

– Изменчиво сердце, и помыслы смутны. – Или как-то так, неразборчивое бормотание.

Я не вслушиваюсь, когда Оливера заносит. Подозреваю, что вы тоже.

– Кто такая миссис Дайер? – повторил я.

– Изменчиво сердце, и помыслы смутны. – Вопрос и ответ чередовались еще некоторое время. – Она живет в доме номер пятьдесят пять. Когда-то ты ей сказал, что у меня СПИД.

Тот случай я давно выбросил из головы, но сейчас припомнил.

– Та старушонка? Я думал…

У меня чуть не вырвалось: «Я думал, она давно умерла». Но дело, видите ли, в том, что в присутствии больного не полагается говорить о смерти. Но дело, видите ли, в том, что я не считаю Оливера больным. Вне сомнения, это неправильно, но так уж повелось.

Беседа текла ни шатко ни валко, единения умов не произошло. Я решил, что это уже тяготит обоих, но тут Оливер перевернулся на спину, будто лег на смертное ложе, и спросил:

– Так разгадал ты или нет, «дружище»?

– Разгадал что?

Оливер издал дурацкий смешок.

– Секрет хорошего сэндвича с картошкой фри, естественно. Суть в том, старый недотепа, чтобы от горячей картошки таяло масло на булочке и текло по рукам.

Осмысленного ответа не нашлось и в этот раз; я только заметил, что сэндвич с картофелем фри – не самая здоровая пища. Оливер что-то пробурчал – видимо, хотел показать, что на сегодня балаган окончен.

– Джиллиан.

– Что «Джиллиан»?

– Когда ты был в той гостинице, – выговорил он, и я, даром что с тех пор сменил не одну сотню гостиниц, мгновенно понял, о чем речь.

– Ну, – только и сказал я.

А мысли вернулись к дверце платяного шкафа, которая болталась на петлях, то распахиваясь, то закрываясь.

– И? Не понимаю.

Оливер фыркнул:

– Уж не мнилось ли тебе, что зрелище, за которым ты подглядывал из гостиничного окна, не мнилось ли тебе, что такое зрелище можно лицезреть постоянно, изо дня в день?

– Все равно не понимаю. – На самом деле я все понимал, волей-неволей.

– Это зрелище, – завел он, – было разыграно исключительно в расчете на тебя. Гала-представление. Единственный дневной спектакль. А теперь догадайся сам, «дружище».

Тут Оливер сделал нечто такое, чего при мне не делал никогда: отвернулся лицом к стене.

Я догадался. И признаюсь, у догадки был горький вкус. Невероятно горький.

Ну, что я вам говорил? Доверие ведет к предательству. Доверие подталкивает к предательству.

ОЛИВЕР: Трудно избежать, de temps en temps, таких вот Терситовых моментов, вы согласны? Бывают дни, когда ты понимаешь, что дурак, весь в чирьях, говорит правду. Распутство и раздор, распутство и раздор. А вдобавок тщеславие и самообман. Кстати, я придумал новый вопрос для игры «Что ты выберешь?». Что ты выберешь: разрушать себя неспособностью к самопознанию или разрушать себя способностью к самопознанию? Над этим вопросом разрешается думать, пожалуй, всю жизнь.

На все свой срок, если верить другому признанному мудрецу. Извечный сон: легкая почва, солнце, что сильнее облаков, удачное положение на ветке, постепенное накопление соков, характерный румянец кожуры, а потом – о, на все свой срок, пухлый пальчик младенца на одну наносекунду приподнимает нас кверху, и пуповинный черешок, что нас удерживал, столь безмятежно отделится от ветки, что мы невесомым перышком скользнем по воздуху вниз, на благодатную охапку сена, где и останемся лежать, зрелые, налитые соками, в согласии со священным циклом жизни и смерти.

Но большинство из нас не таковы. Мы подобны мушмуле, которая в пределах часа проходит путь от неудобоваримой жесткости до умбристого падения, а потому первыми оценившие ее охотники-собиратели, эти ранние адепты органического питания, эти прото-Стюарты, сторожили ночами напролет при свете гипотетических свечей и с фруктовой сетью наготове, выжидая сокровенного момента. Но кто сторож плодовому сторожу? Над нами не стоит прислужник с факелом в руке, и мы похрапываем, упуская срок зрелости. Только что была твердокаменная молодость, но не прошло и минуты, как она сменилась раскисшей дряхлостью.

Сосредоточься, милый Олли, сосредоточься. Что-то мысли у тебя нынче блуждают. Оглянись на эту цепь пойменных озер. Что возвещает дурак, весь в чирьях?

Только одно. Печальную истину, которую мгновенно схватывает скромный хомячок, а особи нашего тугодумного рода постигают в течение всего отпущенного им срока. Что все отношения, даже между двумя непорочными послушницами, да что там говорить – особенно между двумя непорочными послушницами, – держатся только на власти. На мгновенной власти. А если не на мгновенной, то на отложенной. Вековечные источники власти столь хорошо известны, столь жестко предопределены, что носят незатейливые имена. Деньги, красота, талант, юность, возраст, любовь, секс, сила, деньги, деньги и еще раз деньги. Богатейший грек-судовладелец в мужской уборной демонстрирует похохатывающему знакомцу, на чем держится мир: он берет у служителя блюдо с чаевыми и выкладывает туда свой мужской орган. Зачем вам далеко ходить, о взыскующие мудрости? Грек носил незатейливое имя Аристотель. Готов поспорить, на него не стучали по горячей линии Службы социальных выплат.

И какое же отношение имеет все вышесказанное к откровенно нешекспировской histoire или imbroglio, в которую вы попали? Приношу, кстати, свои извинения, если, по-вашему, в таковых есть необходимость. (Есть такая необходимость? Разве вы, условно говоря, не сами ввязались? Разве не сами напросились?) Просто было время, когда на ослепительную Джиллиан устремлялись все взоры, когда незаурядность Олли (не буду замахиваться на большее) открывала ему все дороги, а Стюарт, уж простите, был никто, ничто и звать никак, при всех своих деньгах. А теперь мужской орган нашего малютки Стю красуется на блюде среди драхм. Вы считаете, мое Weltanschauung неоправданно упростилось? Но жизнь, как вы убедитесь, сама себя упрощает, и с каждым безрадостным уходящим годом ее мрачные очертания проступают все отчетливей.

Заметьте, я не говорю, что Стюарт мог бы закадрить Марию Каллас. Надумай он при ней спеть йодлем «Я помню тебя», она вряд ли ответила бы «Di quell’amor ch’e palpito»[73].

СТЮАРТ: Слышали фразу «Информация хочет быть свободной»? Ее употребляют компьютерщики. Приведу пример. От информации, которая хранится у вас в компьютере, избавиться очень трудно. Судите сами: можно нажать «DELETE» и считать, что стертая информация исчезла раз и навсегда, но не тут-то было. Она останется на жестком диске. Она хочет жить и хочет быть свободной. В Пентагоне утверждают, что для полного уничтожения документа нужно семь раз перезаписать поверх него другие данные. Но не зря же существуют фирмы, которые заявляют, что способны восстановить информацию даже после двадцати перезаписей.

Так где гарантия полного удаления данных? Я читал, что правительство Австралии прибегает к услугам накачанных ребят, которые кувалдами молотят жесткие диски. При этом жесткие диски требуется буквально раскрошить, чтобы затем их можно было просеять через особые решетки с частыми прутьями. Только после этого власти предержащие могут быть уверены, что информация умерла окончательно и бесповоротно.

У вас не возникает никаких параллелей? У меня возникают. Чтобы бесповоротно сокрушить мое сердце, придется нанять бригаду качков с кувалдами. А иначе никак.

Понятно, что это не более чем фигура речи. Но мне почему-то видится в ней рациональное зерно.

18

Утешение

ДЖИЛЛИАН: Вот как это случилось. Незадолго перед ужином Оливер сумел встать с постели. Аппетита у него не было (и до сих пор нет), за столом он почти все время молчал. Стюарт приготовил пипераде. По этому поводу Оливер отпустил какую-то шутку, возможно обидную, но Стюарт благоразумно пропустил ее мимо ушей. Мы со Стюартом потягивали вино, по чуть-чуть; Оливер даже не пригубил. Потом встал, небрежно перекрестил стол, высказался в оливеровском духе и добавил:

– Поплетусь к себе в дрочильню, чтобы вы могли без помех перемыть мне кости.

Стюарт стал загружать посудомойку. Я хотела еще посидеть и, пока за ним наблюдала, наполовину опустошила бокал, из которого ни капли не выпил Оливер. А Стюарт – у него привычка такая – подравнивал уже загруженные до него тарелки. Однажды он стал мне рассказывать про максимизацию струи, но я попросила при мне больше так не выражаться. А сама давилась от смеха. Теперь он загружает посуду с педантичной аккуратностью, примеряется, хмурится. Вы не представляете, какое это уморительное зрелище.

– Он действительно дрочит? – ни с того ни с сего спросил Стюарт.

– Он даже этого не делает, – неосмотрительно ляпнула я. Но это ведь не считается таким уж страшным предательством?

Стюарт засыпал в лоток моющее средство, закрыл дверцу и окинул машинку сочувственным взглядом. Я знаю, он хочет купить мне новую. И делает над собой усилие, чтобы не возвращаться к этому вопросу.

– Ладно, схожу посмотрю, как там девочки, – сказал он.

И, сняв туфли, пошел наверх, в детскую. Я допивала за Оливером вино и разглядывала туфли Стюарта. Черные лоферы, поставленные под углом «без десяти два», как будто он только что стоял тут сам. Да, все так, но я другое хочу сказать: от этой обычной пары обуви почему-то веяло жизнью. Туфли уже не новые, разношенные, с заломами на подъеме и вертикальными морщинками по бокам. Обувь у всех стаптывается по-разному, вы замечали? В глазах следователя разношенные туфли могут, наверное, уподобиться ДНК или отпечаткам пальцев. А в чем-то туфли – как лица, да? Глубокие складки, мелкие морщинки.

Стюарт вернулся неслышно.

Мы допили вино.

Но не захмелели. Ни он, ни я. Это я говорю не в оправдание. Разве мне нужно оправдываться?

Он первым стал меня целовать. Но и это не оправдание. Если женщина не хочет поцелуев, она всегда будет держать дистанцию.

Конечно, я не преминула спросить:

– А Элли?

Он ответил:

– Я всегда любил только тебя. Всегда.

Он попросил, чтобы я взяла его в руку. Я не сочла, что он слишком многого хочет. В доме царила полная тишина.

Он тоже начал меня ласкать. Его ладони легли мне на бедра, потом скользнули под белье.

– Сними, – попросил он. – Так я не могу тебя почувствовать целиком.

Со спущенными до колен брюками он сидел на диване в полной готовности. Я стояла перед ним, сжимая в одной руке трусики. Почему-то не решалась их положить. Его рука была у меня между ног, запястье чувствовало мою влажность, а пальцы проникли далеко вглубь. Он не притягивал меня к себе: я первой стала двигаться. Мне снова было двадцать лет. Я села на него сверху.

И подумала… нет, в такие мгновения думать не получается – просто в голове сама собой промелькнула мысль… надо же, я овладела Стюартом, и пропади все пропадом, потому что это Стюарт. Но первую мысль тотчас же сменила другая: нет, со мной не Стюарт, ведь у нас с ним – если хотите знать, если вы настаиваете – это ни разу не происходило именно так: чтобы в кухне, не раздевшись полностью, чтобы шептаться и сгорать от нетерпения, как бывает у разгоряченных, ненасытных подростков.

– Я всегда тебя любил, – повторил Стюарт, не сводя с меня глаз, и я почувствовала, как он растворяется во мне.

Перед уходом он включил посудомоечную машину.

СТЮАРТ: Я сочувствую больным. Сочувствую бедным, которые бедны не по своей вине. Сочувствую тем, кто до такой степени ненавидит свою жизнь, что сводит с нею счеты. Но у меня нет сочувствия к тем, кто жалеет себя, кто раздувает собственные трудности; к тем, кто попусту тратит свое время и отнимает чужое; к тем, кто скорее будет неделями лить слезы себе в тарелку, нежели поинтересуется, что происходит в это время у тебя или кого-нибудь еще.

Я сделал фриттату. А Джилли приняла ее за пипераде. Рецептура та же самая, но когда готовишь пипераде, яичную смесь нужно постоянно шевелить. Фриттата делается иначе: ее надо оставить в форме и пусть доходит как есть, а затем поместить в духовку, под гриль. Румяной корочки добиваться не следует – только подсушить до плотной консистенции, а потом, если все сделать по уму и если повезет, в середине фриттата окажется чуть-чуть влажной. Даже не в середине, а примерно в одной четверти или одной трети от верха. В этот раз у меня получилось шикарно. В качестве наполнителей я использовал молодые побеги спаржи, свежий горошек, кабачки молочной зрелости, пармскую ветчину и нарезанный небольшими кубиками жареный картофель. Я заметил, как Джиллиан, попробовав это блюдо, улыбнулась. Но сказать ничего не успела, потому что Оливер утомленно изрек:

– Омлет пересушен.

– Нет, так и должно быть, – объяснил я.

Он потыкал фриттату вилкой:

– Похоже, тут сработал Закон непредвиденных последствий.

Вслед за тем он принялся методично выковыривать овощи и неаппетитно отправлять в рот.

– Откуда горошек в такое время года? – без интереса спросил он, недоверчиво изучая горошину на вилке.

Мне лично виделась здесь чистой воды наигранность. Почти во всем. Если у тебя депрессия, это еще не значит, что ты вдруг сделался правдоискателем, ведь так?

– Из Кении, – ответил я.

– А кабачки?

– Из Замбии.

– А спаржа?

– Собственно, из Перу.

При каждом ответе Оливер все больше втягивал голову в плечи, как будто поставки продуктов воздушным путем были частью международного заговора, направленного против его персоны.

– А яйца? Яйца откуда?

– Яйца, Оливер, из куриной гузки.

Он ненадолго заткнулся. Мы с Джилл поговорили о детях. Мне хотелось поделиться новостью: у меня, похоже, наметился новый поставщик свинины, но я решил не касаться рабочих дел, чтобы не травмировать Оливера. Софи и Мари как нельзя лучше освоились в новой школе. Должен сказать, решение было совершенно правильным. Наверное, вы читали, что правительство направляет в учебные заведения того района, откуда они переехали, минобразовский спецназ. Не в ту конкретную школу, где учились девочки, но все же. Не удивлюсь, если очень скоро эти рассадники порока вообще расформируют. Это был спокойный домашний вечер. Я убрал грязную посуду и подал пюре из ревеня. Ревень тушится до мягкости в апельсиновом соке с добавлением цедры; я приготовил с запасом, чтобы девочки назавтра тоже поели, если захотят, конечно. Но стоило мне проговорить это вслух, как Оливер, даже не прикоснувшись к своей порции, вышел из-за стола и заявил, что идет спать. Насколько я понимаю, такое нынче в порядке вещей. Он целыми днями бездельничает, рано ложится, спит часов десять-двенадцать кряду и просыпается совершенно разбитым. Вот такой порочный круг.

Освободив стол, я заглянул в детскую. А когда спустился обратно в кухню, обнаружил, что Джилл как застыла. Не двинулась с места. Ни на дюйм. Сидела с несчастным видом, и мне, откровенно говоря, стало страшно: а вдруг она тоже впадает в депрессию? Каковы обычные этапы, я не знаю. Но у алкоголиков, по моим сведениям, бывает так: вначале спивается один из супругов, а дальше скатывается второй, даже вопреки своему желанию, даже если спиртное ему претит. Возможно, это происходит не сразу, но такая опасность существует. Есть мнение, что алкоголизм – это болезнь; значит, она тем или иным способом передается. Тогда почему бы не предположить, что и с депрессией дело обстоит так же? В конце-то концов, постоянно общаться с тем, у кого депрессия, – это ведь само по себе жутко депрессивно, разве нет?

В общем, я обнял ее за плечи и сказал… дословно сейчас не воспроизведу. «Не грусти, любимая» или что-то в этом роде. В таких ситуациях можно говорить только самые простые фразы, вы согласны? Оливер, конечно, придумал бы какую-нибудь заумь, но я больше не считаю Оливера знатоком ни в какой области.

Потом мы с ней друг друга утешили.

Очевидным, так сказать, способом.

А каким же еще?

ОЛИВЕР: Стюарт нагоняет на меня тоску. Джиллиан нагоняет на меня тоску. Я сам нагоняю на себя тоску.

А девочки – нет. Они слишком невинны. Возраст выбора для них еще не наступил.

Нагоняете ли вы на меня тоску? По большому счету нет. Но и проку от вас – как от козла молока.

А вот я у вас, как видно, уже в печенках сижу. Угадал? Ну, ничего страшного. Разрешаю не выбирать выражений. Если шар все равно лопнул, еще один булавочный укол ему нипочем. Не исключено, что я представляю интерес как клинический случай, как пример, недостойный подражания. Смотрите, как Оливер похерил свою жизнь, дабы другим неповадно было идти по его стопам.

Раньше я считал, что для меня важно быть собой. Теперь это неочевидно. Я чувствую, что растолстел и поглупел. А иногда возникает такое чувство, будто я погрузился внутрь себя, в какую-то кабину управления, и поддерживаю связь с внешним миром через посредство микрофона и перископа. Нет, это неверно. Я говорю так, словно все мои бортовые системы работают в штатном режиме. Словно я – автомат. «Кабина управления» – что может быть дальше от истины? Наверное, всем знаком такой сон: как будто ты управляешь автомобилем, но только руль неисправен – точнее, исправен ровно настолько, чтобы ты верил в его исправность, что на самом деле большая ошибка; то же касается тормозов и коробки передач, а дорога постоянно идет под уклон, ты разгоняешься, но при этом на тебя то и дело давит крыша и дверца толкает в бок, да так, что ты еле-еле исхитряешься крутить руль и давить на педали… Всех нас преследует этот сон в том или ином варианте, согласны?

Я теперь почти не разговариваю, почти не жру, а следовательно, почти не сру. Не знаю ни дела, ни потехи. Только сплю – и все равно устаю. Секс? Напомните, это вообще о чем, а то я подзабыл. И вдобавок утратил обоняние. Даже собственного запаха не чую. А от больного обычно идет тяжелый дух. Вот понюхайте, обрадуйте меня. Или это уже слишком? Да, понял, не дурак. Простите, разболтался. Простите, что навязываюсь.

Все это, между прочим, обманчиво. Вы, очевидно, думаете… если, конечно, вам не все равно… я бы на вашем месте размышлять обо мне не стал… но если все же… то вы, вероятно, придете к выводу, что я как-никак способен достаточно внятно описать свое состояние, а значит, «дела не так уж плохи». Ошибка, ошибка! «Ситуация безнадежная, но не серьезная» – кто это сказал? Добавьте к моему списку симптомов потерю памяти, а то я забуду.

Что ни говорите, есть во всем этом одна загвоздка. Я могу описать лишь описуемое. Неописуемое – не могу. А что неописуемо, то невыносимо. И становится еще невыносимей оттого, что неописуемо.

Я красиво излагаю?

Смерть души – вот о чем у нас разговор.

Смерть души, смерть тела: «Что ты выбираешь?» Ладно хоть вопрос несложный.

Впрочем, в существование души я не верю. Но верю в смерть даже того, во что не верю. Я понятно выражаюсь? Если даже нет, то, по крайней мере, даю вам возможность одним глазком увидеть ту бессвязность, которая меня обволакивает. «Обволакивать» – слишком значимый глагол для того пространства, где я нахожусь. Все глаголы нынче слишком значимы. Глаголы уподобились средствам социальной инженерии. Даже в глаголе «быть» есть отголосок фашизма.

ЭЛЛИ: Кто пожилой – того долой, точнее не скажешь. И еще одно мне противно: когда им выгодно, они притворяются, будто ты им ровня, а когда надобности нет, тебя в упор не видят. Типа того, как Джиллиан, когда я рассказала, что Стюарт по ней сохнет, просто наградила себя улыбочкой, а на меня ноль внимания. Урок окончен.

А в свете последних событий мне вообще невмоготу торчать в этом доме и вкалывать. Повторюсь, я на такие вещи смотрю просто. Да и Стюарт – не великий подарок. Но это не значит, что все ближайшие годы я готова лицезреть, как он скачет тут с инструментами – благоустройством, видите ли, занимается. А она при этом смотрит на него, как кошка на сметану. Вы бы тут не остались, правильно я понимаю?

Но все же от Джиллиан я кое-чему научилась. Да и на Стюарта не запала, вообще ни разу. Спасибо и на этом.

МИССИС ДАЙЕР: Вот полюбуйтесь, что наделал. Не иначе как проходимец, нас от таких не раз предостерегали. Наобещал с три короба: и калитку подправить, и звонок починить, и дерево спилить да на свалку вывезти. Спилить-то спилил, да только вывозить не стал, калитку мою бревнами припер, чтобы мне не выйти, а сам якобы за фургоном побежал. Сказал, что фургон придется подогнать, потому как дерево больше оказалось, чем он думал, а как наличные получил от меня, так его и след простыл. Калитку не подправил, замок не починил. С виду приличный человек, а на поверку – жулье.

Позвонила я в районную управу, так на меня всех собак навесили: кто, дескать, дал вам право деревья валить без особого на то разрешения, а потом будете удивляться, когда вас в суд препроводят. Знаете что, говорю, вы сами сюда заезжайте да препроводите меня на тот свет. Хоть там на покое отдохну.

МАДАМ УАЙЕТТ. Мне по-прежнему хочется всего, в чем я вам призналась. И по-прежнему ясно, что ничто из этого мне не светит. Так что утешением служит хорошо сшитый костюм, обувь, которая не натирает косточку, и написанная изящным слогом книга со счастливым концом. Я буду ценить любезное обхождение и краткие беседы, буду желать хорошего для других. И всегда буду носить с собой боль и раны того, что было у меня в прошлом, чего мне до сих пор хочется и никогда уже не получить.

ТЕРРИ: Кен пригласил меня в «Обрикки» поесть крабов. Там тебе приносят маленький такой молоточек, острый нож, кувшин пива, а на пол ставят пакет для мусора. Я умела обращаться со всеми прибамбасами, но, когда Кен взялся меня учить, решила не спорить. Крабы устроены поразительно, как современные упаковочные контейнеры, только изобретенные в незапамятные времена. Берешь краба, переворачиваешь его брюшком кверху и высматриваешь нечто похожее на кольцо-открывашку, поддеваешь ногтем большого пальца, отрываешь, и вся упаковка раскалывается пополам. Потом отрываешь клешни, убираешь слой белка, разламываешь среднюю часть пополам, вставляешь ножик, ослабляешь сочленения, разрезаешь фалангу поперек, вытягиваешь мясо прямо пальцами и ешь. Мы с легкостью умяли дюжину крабов. По шесть штук на нос. Отходов получилось много. На гарнир я заказала луковые кольца, а Кен – картофель фри. А под конец он взял еще крабовый пирог.

Нет, Кена вы не знаете.

И можете отныне за меня не переживать. Да вы и раньше не слишком переживали.

СОФИ: Стюарт зашел поцеловать нас на ночь. Мари уже крепко спала, а я не спала, но притворилась. Спрятала лицо в подушку, чтобы он не унюхал запаха рвоты. Когда он ушел, я стала себя ругать за обжорство. И все думала, что нельзя так разъедаться – я же мерзкая свинья.

Я подождала, когда захлопнется входная дверь. Это всегда слышно – ее нужно подергать. Не знаю, сколько я лежала без сна. Час? Больше? А потом кое-что услышала.

Наверное, они сплетничали про папу. У него Серьезная Унылость. Только я думаю, лучше называть ее как-нибудь по-взрослому.

СТЮАРТ: Когда я сказал «мы друг друга утешили», у вас, видимо, создалось ложное впечатление. Как будто мы, старички, хлюпали друг другу в жилетку.

Нет, если честно, мы были как подростки. Как будто на свободу вырвалось нечто такое, что годами томилось взаперти. Мы как будто перенеслись в то время, когда только-только познакомились, и теперь начинали сначала, но по-другому. В тридцать лет ты способен быть каким угодно ложным взрослым. По правде говоря, мы такими и сделались. Посерьезнели, влюбились, планировали совместную жизнь (не смейтесь), и все это подпитывало секс – надеюсь, вы понимаете, о чем я. Да нет, в ту пору все у нас было в порядке по этой части, но мы подходили к сексу ответственно.

Хочу прояснить еще один момент. Джиллиан с самого начала понимала, к чему идет дело. Когда я снял обувь и сказал, что проведаю детей, знаете, что она ответила?

– Можешь проведать всех троих.

И взглядом подтвердила.

Когда я вернулся, она сидела со спокойным, задумчивым видом, но я-то чувствовал, что она вся на нервах и в ожидании, будто впервые в жизни не может понять, каким будет следующий поворот в ее судьбе. Мы выпили еще немного вина, и я сказал, что мне нравится ее новая прическа. Джилл дополняет ее шарфиком, однако носит его совсем не так, как американки. И не вплетает его, как ленточку. Он создает художественное впечатление, но без всякой манерности, а кроме того – это же не кто-нибудь, а Джилл, – идеально оттеняет цвет ее волос.

Она обернулась на мои слова, и, естественно, я ее поцеловал. У нее вырвался полусмешок, потому что я неловко ткнулся носом ей в щеку, и задала какой-то вопрос о дочках, но я уже целовал ее шею. Она повернула голову, словно хотела что-то сказать, но при этом ее губы сами собой легли на мои.

Мы еще поцеловались, потом встали и огляделись, вроде как не зная, что делать дальше. Хотя обоим было предельно ясно, что у нас на уме. Предельно ясно было и то, что она ждала первого шага от меня – хотела, чтобы я был главным. Это подкупало, да и волновало тоже, потому что в прежние времена секс у нас всегда был… как бы это сказать… по согласованию. Как ты хочешь? А ты как хочешь? Нет, как ты хочешь? Вполне тактичный обмен вопросами, равноправный и тому подобное, но сейчас, я считаю, все это было перечеркнуто. Всем своим существом Джилл говорила: ну давай же, надо попробовать что-нибудь совсем другое. У меня есть одно предположение, хотя тогда оно не пришло мне в голову – я был слишком поглощен происходящим; так вот, предположение у меня такое: она считала, что я, взяв инициативу на себя, частично сниму с нее вину перед Оливером. Впрочем, в тот миг это не играло роли.

Так что за этим последовал эпизод, когда я ласкал ее рукой, притягивал к себе и одновременно уговаривал. А она изображала не то чтобы недотрогу, но вроде как сомневающуюся: «Убеди меня». Вот я и убеждал ее на пути к дивану, и у нас, как уже было сказано, случился подростковый секс, когда стараешься дотронуться до всех уголков разом, одной рукой расстегиваешь ремень, потому что другая занята, и все такое прочее. То привлечь, то отстранить – этакие тонкости, которых раньше у нас в заводе не было. Я, например, люблю покусывания. Не жесткие, конечно, а легкие, там, где кожа плотная. В какой-то момент я втиснул ей между зубами ребро ладони и попросил: «Ну же, кусай». И она укусила – безжалостно.

Я тотчас же оказался у нее внутри, и пути назад уже не было.

Но диваны – они ведь рассчитаны на подростков. Особенно раздолбанные диваны, вроде этого. Но мы и были сейчас подростками. Однако если тебе впивается в зад пружина и более привычна нормальная постель, такая площадка уже не кажется столь гостеприимной. Так что по прошествии некоторого времени я обхватил Джилл двумя руками, и мы скатились на пол. Она приземлилась с глухим стуком, но я не собирался из нее выходить, хоть убей. Там все и завершилось. Для обоих, уточню, одновременно.

ДЖИЛЛИАН: Это произошло не так, как я рассказывала. Мне не хотелось портить хорошее впечатление, которое – если не ошибаюсь – сложилось у вас о Стюарте. А может, я просто искупала перед ним последние капли своей вины. В своем рассказе я выдала желаемое за действительное.

Он вернулся в кухню и сказал:

– Девочки сладко спят. – А потом добавил: – Заодно и к Оливеру заглянул. Бедняга подрочил и от усталости вырубился. – В голосе Стюарта прорезались жестокие нотки; наверно, мне следовало бы пожалеть Оливера, но нет.

Разумеется, мы захмелели. Я – более чем. Мне теперь хватает одного бокала, а я, похоже, приговорила полбутылки, прежде чем Стюарт сгреб меня в охапку. Говорю это не в оправдание себе. А уж ему – тем более.

Одной рукой он держал меня за талию и так упирался носом мне в скулу, что на глаза навернулись слезы; я отстранилась от его губ.

– Стюарт, – взмолилась я, – не делай глупостей.

– Это не глупости. – Он выбросил вперед другую руку и схватил меня за грудь.

– Девочки. – Вероятно, это было тактической ошибкой, допускаю: как будто они были основной помехой.

– Они спят.

– Оливер.

– В жопу Оливера. В жопу Оливера. А к слову: ты же с ним небось уже не трахаешься? – Стюарт никогда так не выражался – по крайней мере, тот Стюарт, каким я его знала.

– Это тебя не касается.

– В данный момент – касается. – Его рука отпустила мою грудь и переместилась вниз. – А ну-ка, трахнись со мной. Вспомним прошлое.

Я начала подниматься с дивана, но пошатнулась, и Стюарт этим воспользовался: я вдруг оказалась на полу, головой между диванными ножками, а Стюарт навалился сверху. Я подумала: игры кончились. Коленом он раздвигал мне ноги.

– Я закричу, и сюда кто-нибудь прибежит, – вырвалось у меня.

– И подумает, что ты сама на меня кинулась, – подхватил он, – потому что Оливер тебя больше не ублажает.

Своим весом он выдавливал из меня воздух, и я раскрыла рот. То ли собиралась закричать, то ли нет, но Стюарт просунул мне в зубы ребро ладони:

– На, кусай.

Я не могла воспринимать это всерьез. Со мной был не кто-нибудь, а Стюарт. Слова «Стюарт» и «насилие», или нечто сходное, даже близко не стояли. Прежде. И вместе с тем они представлялись мне каким-то клише. Но не потому, что я уже попадала в такие переделки. Какая-то часть моего сознания порывалась сказать без надрыва: погоди, Стюарт, если мы с Оливером теперь почти не спим вместе, это еще не значит, что я готова лечь под тебя или под кого-нибудь еще. У кого нет секса в двадцать лет, те только об этом и думают. У кого нет секса в сорок, те не озабочиваются и начинают думать о другом. А к тому же ты сам не захочешь, чтобы это произошло вот так.

От задрал мне юбку. Сдернул с меня трусы. И взял меня силой, да так, что я стукалась головой о раму дивана. В ноздри бил запах пыли. Ребром ладони он затыкал мне рот. Кусать было бесполезно.

Я не поддалась панике. И уж тем более не возбудилась. Он сделал мне больно. Правда, ничего не сломал. Он банально трахал меня против моей воли, вопреки моему выбору. Нет, я не кусалась, нет, я не царапалась, нет, я не получила синяков, разве что один, чуть выше колена, да и тот ничего не доказывал. Впрочем, я и не собиралась ничего доказывать. Подавать в суд. Я сделала свой выбор.

Нет, вряд ли я была «в долгу» перед Стюартом за свой поступок десятилетней давности.

Нет, нельзя сказать, что я испугалась. Это же не кто-нибудь, а Стюарт, повторяла я себе, это не маньяк в капюшоне на темной аллее. Мне было мерзко и одновременно, если можно так выразиться, тоскливо. Я думала: неужели каждый из них этого хочет? Даже тот, кто с виду – приличный человек? Неужели все они так поступают и думают только о себе?

Да, я считаю, это было изнасилование.

Я думала, он извинится – это же не кто-нибудь, а Стюарт. Но он попросту оставил меня на полу, а сам встал, натянул брюки, прошагал через кухню, включил посудомоечную машину – и за дверь.

Почему я рассказываю это только сейчас? Да потому, что обстоятельства изменились.

Я определенно беременна. И уж конечно, не от Оливера.

19

Час вопросов

СТЮАРТ: Думаю, вы правы. Готов обсудить этот вопрос. Видите ли, на заре производства органических вин их качество оставляло желать лучшего. И вкус… не поражал тонкостью. И отношение к ним было неоднозначное. Или взять, скажем, биодинамизм – отношение к нему было еще более странным: придумают же – следовать ритмам природы, фазам Луны и так далее. Сдается мне, многие до сих пор не осознают, что порция вина может быть такой же полезной для здоровья, как, скажем, пучок моркови. Однако со временем качество органических вин улучшилось, и сейчас в продаже есть ряд вполне приличных брендов. Впрочем, у меня на это свой взгляд. Что способствует процветанию бакалейной торговли, то и хорошо. А тут покупатель может в одном гастрономическом магазине приобрести все необходимое. Особенно под вывеской «Зеленая бакалея».

ДЖИЛЛИАН: Вы просите меня вспомнить события десяти-двенадцатилетней давности?

Вы можете понять, как я влюбилась в Оливера, но не можете понять, как я разлюбила – или не разлюбила – Стюарта? Ну, такой вопрос – уже половина ответа. Если вам понятно, «как» я влюбилась в Оливера, то, значит, не составит труда понять, «как» я разлюбила Стюарта. Одно исключает другое. За громким звуком не слышно тихого. Нет, не стоит прибегать к сравнениям. Когда кто-нибудь говорит, что любит одновременно двоих, для меня это означает, что каждому из двоих достается пол-любви. Если же твоя любовь безраздельно достается одному, других ты просто не замечаешь. Даже вопросов не возникает. Кто окажется в такой ситуации, как я, тот меня поймет. А кто не поймет, тот прибегнет к математическим расчетам.

Куда более интересный вопрос – «если». Стюарт не сделал мне ничего плохого. Да, он хотел помешать нашей с Оливером свадьбе, но день так и так вышел бы нелегкий. И хотя я нанесла ему глубокую обиду, в процессе нашего с ним расставания он сохранял практичность и готовность помочь… да что там говорить, просто щедрость. Настоял, чтобы студия сохранилась за мной. Не оспаривал развод, хотя мог бы. И так далее. Я никогда не видела в нем ни врага, ни помеху. В тех редких случаях, когда я о нем задумывалась, мое отношение к нему всегда оставалось… позитивным. Этот человек когда-то меня любил и всегда обращался со мной по-человечески.

Вплоть до одного недавнего вечера. Я до сих пор не могу прийти в себя. Это было предательством всех моих добрых чувств по отношению к Стюарту.

ОЛИВЕР: Байрон. Джордж Гордон. Лорд. Неужели вы даже эту цитату не узнали? «Ищу героя!» Вероятно, это самое ценное… нет, просто бесценное вступление, равного которому не сыщется в истории… истории.

МАДАМ УАЙЕТТ: Почему всех так интересует мой брак? Это дело прошлое. Как у вас говорится?.. Забыто и похоронено. Или вот: «Много крови утекло с тех пор» – это я от Стюарта переняла. Даже имени его, мужа, не помню. Как заявила одна из ваших рафинированных аристократок, постель – это не повод для знакомства. У меня есть дочь. Разумеется, она появилась на свет не от непорочного зачатия… нет, я в самом деле не помню, как его звали.

ЭЛЛИ: Я, конечно, не стану распространяться о том, каков Стюарт в постели. А то вы, чего доброго, побежите к нему – расспрашивать, какова в постели я. И этому не будет конца. Но, в принципе, тот случай не показателен. В свете всего остального.

ДЖИЛЛИАН: Чтобы я кого-то приревновала к Элли?! Это курам на смех.

СТЮАРТ: Нет – и все. Возможно, мы расстались не лучшим образом. Но… нет – и все. Это личное.

МАДАМ УАЙЕТТ: Quelle insolence!

ДЖИЛЛИАН: Да, я читала сценарии Оливера. Очень добротные, честное слово. С моей точки зрения. Которая не в счет. Единственное, пожалуй, – они сложноваты. Ну, знаете, подобно тому, как умствуют поэты-песенники: мол, на первом месте не музыка, а слова. Вы тоже так считаете?

Один сценарий был про то, как Пикассо, Франко и Пабло Казальс накануне гражданской войны в Испании принимали участие в соревнованиях по баскской игре «пелота». Он вызвал значительный интерес, но денег никто не дал. «А где же роль для молоденькой актрисульки?» – этот вопрос кого хочешь сведет с ума. Вслед за тем появился «Горец Чарли» – сценарий, основанный на реальных событиях: о женщине, которая выдавала себя за ковбоя. Тогда Оливеру стали пенять за отсутствие искрометности, и он переработал этот материал, чтобы получился мюзикл «Девушка с Золотого Запада» – с прицелом на грядущее тысячелетие. Потом был приквел к «Седьмой печати». Короче, вечная история, да?

СОФИ: Через час, а может быть, и раньше. Я же говорила. Потом включилась посудомоечная машина, потом грохнула входная дверь, потом я услышала, как мама поднялась на этаж выше и прокралась мимо нашей двери, чтобы меня не разбудить.

Да нет, ничего «странного» я не слышала. Почему же мама плакала?

СТЮАРТ: Да, конечно, насчет «Череполома» – «Скаллсплиттера» – это чистая правда. Зачем мне вас обманывать? Его действительно производят на Оркнейских островах. Советую попробовать.

МАДАМ УАЙЕТТ: Точно подмечено. Да, мое полное имя – Мари-Кристин. Да, мой муж, презренное убожество, которое даже вспоминать не хочется, сбежал с молодой девкой, потаскушкой, по имени Кристин. А мою младшую внучку зовут Мари. Но эти три факта связаны воедино только для меня. И для вас. Думаю, здесь простое совпадение.

СТЮАРТ: Да, наверное, мои родители могли бы мною гордиться. Ну что уж теперь. Пока они были живы, я постоянно вызывал у них легкое разочарование, и, вспоминая об этом, начинаю думать, что из-за такого отношения у меня в детстве развился определенный комплекс неполноценности. И уж во всяком случае, оно не способствовало развитию уверенности в себе. Родители умерли, когда мне было двадцать. Так что им уже не суждено мною гордиться.

Если у меня когда-нибудь будут дети, я ни в коем случае не стану их принижать, как принижали меня. Я не считаю, что детей надо баловать, но у них должно быть чувство собственного достоинства, с которым необходимо считаться. Конечно, легко сказать, но тем не менее.

Моя сестра? Как ни удивительно, я ее разыскал. Живет в Чешире. Муж – врач-отоларинголог. Как-то раз я к ним наведался, проездом. Уютный дом, трое детей. Разумеется, она не работает. Мы поболтали. Как в детстве. Не хорошо и не плохо – нормально. И я, разумеется, не стал рассказывать, как складывается моя жизнь. Так что у нее не спрашивайте – она все равно не знает.

ДЖИЛЛИАН: Софи? Нет, Софи в полном порядке.

МАДАМ УАЙЕТТ: Софи? У нее начался переходный возраст. Сейчас дети взрослеют рано. Переходный возраст – чуть ли не в десять лет. Она – девочка честная и добросовестная. Всегда искренне хочет понравиться, искренне хочет тебя порадовать. Но переходный возраст есть переходный возраст, правда?

СТЮАРТ: Нет, картину я так и не повесил. Если честно, попытался вернуть ее в тот магазин, где купил. Мне сказали, что обратно ее не примут. Ни за какие деньги. Подтекст был такой: в твоем лице мы нашли единственного идиота, который позарился на этот хлам, и другого такого кретина уже не будет.

Что на ней изображено? Не помню. Какой-то сельский пейзаж, если не ошибаюсь.

ЭЛЛИ: Она была такой грязной, что сперва я думала, там изображено Рождество Христово. Но когда ее удалось расчистить, оказалось, что это жанровая сценка на ферме. Хлев, корова, осел, свинья. Работа талантливого самоучки, как принято говорить, что означает: картина не стоит даже холста, на котором написана.

ОЛИВЕР: Эта затасканная история? Этот vieux marron glacé?[74] Нет, вовсе нет. Даже не припоминаю. Разумеется, мы без предрассудков, кое-кто из моих друзей… и вообще… хотя, если вдуматься, никто из моих друзей… разве что… вы ведь не делаете намеков, правда?.. Стюарт?.. Это всего лишь гипотеза, одна из… вы хотите сказать, он перешел на солнечную сторону улицы, когда был в Штатах… или еще раньше… какое-то рациональное зерно в этом есть… две женитьбы-однодневки… а уж как робел и смущался, когда я задумал свести их с Элли. Так-так-так. Теперь, глядя в свой моральный retroviseur, я и вправду вижу здесь рациональное зерно.

ТЕРРИ: Я выхожу из игры. Только на этот раз – по собственному желанию, а не из-за Стюарта. Я никому ничего не должна. Разбирайтесь сами.

ДОКТОР РОББ: Не знаю. Прогнозы делать не берусь. Депрессия умеренная. Я не преуменьшаю опасность. Но это отнюдь не клинический случай. Госпитализация не требуется. Во всяком случае, пока не требуется. Дозировку оставляем прежнюю, 75 мг, а дальше видно будет. Эту болезнь вообще трудно прогнозировать, а тем более в случае такого пациента, как Оливер.

Например, на одном из сеансов я попыталась его разговорить. Он лежал на кушетке в полной прострации и никак не реагировал на внешние раздражители. Я снова упомянула его семью – имея в виду его мать, – и тут он повернулся ко мне, неожиданно собранный, и наигранно произнес:

– Доктор Робб, вы относитесь к более «рискованной» группе риска, нежели я.

Это правда: в развитых европейских странах к наиболее «рискованным» группам риска относятся врачи, медсестры, адвокаты, владельцы баров и работники гостиничного бизнеса. Причем врачи-женщины относятся к более высокой группе риска, нежели их коллеги- мужчины.

По-моему, состояние Оливера крайне неустойчиво. Я бы даже сказала – хрупко. Мне не хочется думать, что может произойти, если на него обрушится еще один удар.

ДЖИЛЛИАН: Я не знаю, что случилось с матерью Оливера, то есть покончила она с собой или нет. Я и с отцом его виделась только раз, и, согласитесь, при первом знакомстве это не самая подходящая тема для беседы, тем более что с Оливером мы этой темы не касались и я даже не знала его мнения на этот счет. Кстати, отец его мне понравился. Милый старик… хотя, как вы понимаете, встреча прошла в несколько напряженной обстановке. После всех этих историй, услышанных от Оливера, я ожидала увидеть чудовище в образе человека, а когда мои опасения развеялись, мне показалось – и это вполне естественно, – что он гораздо приятнее и симпатичнее, чем, возможно, был на самом деле. А еще меня не покидало чувство, что Оливер если и не хвастался мною перед отцом, то уж по меньшей мере представлял меня с гордостью. Я думаю, это нормально. Полюбуйся, какая у меня жена, – как-то так. Его отец только невозмутимо посасывал трубку и, к моему несказанному облегчению, так и не клюнул на эту наживку.

Доктор Робб спросила: может, хотя бы я что-то знаю, и я рассказала, как однажды залезла к Оливеру в архив, чтобы посмотреть материнское свидетельство о смерти. Хотя «архив» – это громко сказано. Картонная коробка, на которой написано «Голоса предков», – в ней я и порылась как-то ночью, когда Оливер ушел спать. Это все, что он сохранил от родительской семьи. Несколько фотографий, «Золотая сокровищница» Палгрейва с именем его матери и датой, – наверное, она выиграла ее в школе на конкурсе по декламации, небольшой медный колокольчик, кожаная закладка с восточным узором, очень старая и побитая игрушечная машинка от «Динки тойз», если вам интересно – красно-коричневый с бежевым двухэтажный автобус, серебряная ложечка из тех, какие обычно дарят на крестины, только Оливер никогда не упоминал, что он крещеный. Но самого главного – свидетельства о смерти его матери – я так не нашла. Только свидетельство о смерти отца – оно лежало в отдельном конверте с надписью «Доказательство».

Можно, конечно, отправить запрос в Сомерсет-Хаус, чтобы оттуда выслали дубликат, но какой в этом смысл? Очень часто бывает, что родственники замалчивают самоубийство, поэтому вовсе не факт, что свидетельство о смерти что-нибудь прояснит. На самом деле оно может, наоборот, сбить с толку. Но если там будет написано, что причина смерти – самоубийство, это все-таки будет уж слишком мрачно, да?

Да, вы правы. Если бы на тот момент имелись хоть какие-то подозрения, что она покончила с собой, то наверняка полиция начала бы расследование, ведь, по словам Оливера, мать всю неделю до выходных водила его в школу и забирала после уроков, а потом вдруг раз – и сошла в могилу: получается, что времени на расследование просто не было. Разве что… Оливеру тогда было шесть лет, а вы уже знаете, что его чувство времени очень приблизительно. Так что это само по себе еще ничего не доказывает.

СТЮАРТ: Я? Мне вовсе не нужно, чтобы в фирму заявилась налоговая инспекция.

ДЖИЛЛИАН: Прямо не знаю. Наверное, все будет зависеть от состояния Оливера. Не может же Стюарт бесконечно выписывать зарплату человеку, который сидит дома и не появляется на работе. А подачек от Стюарта я не приму. Особенно теперь.

ОЛИВЕР: У меня к вам вопрос. Кто-нибудь знает, сколько лет растет араукария – до размеров настоящего дерева? Мне требуется коновязь для моей невыезженной двухлетки.

МАРИ: Я назову его Плуто.

ОЛИВЕР: Еще вопрос. Что ты выберешь: любить или быть любимым? Одно из двух! Тик-так, тик-так. Бум-бум-бум. Гонг! Время вышло!

СТЮАРТ: Нет, фотографию я вам не покажу.

ЭЛЛИ: Нет. Хотя одну подробность про Стюарта могу вам открыть. Помните, где он живет? В доме с гостиничным обслуживанием, на узкой улочке, автостоянки только для жильцов. Знаете, что он сделал, когда я в первый раз осталась у него на ночь? За завтраком? Он дал мне пачку парковочных талонов, чтобы я ставила машину на удобное место, где меня никто не «заблокирует». Наверное, я вытаращилась на него с озадаченным видом, потому что он начал объяснять, как ими пользоваться. Берешь монетку, стираешь квадратик с датой и временем, бла-бла-бла.

Я знаю, как пользоваться парковочными талонами. Меня озадачило вовсе не это.

ДЖИЛЛИАН: Но у меня нет желания «разыскать отца». Я не сирота. Он меня знал, он меня бросил.

ОЛИВЕР: К вам еще вопрос. Я знаю, что это против правил. Правила пусть катятся к черту. Джиллиан. Благословенная Джиллиан, свет моей жизни. Как я теперь понимаю, все эти годы она очень умело мною манипулировала. А мистер Херушем и подавно. Вплоть до навешивания полок. Плутократ с ватерпасом. И вот вопрос: насколько успешно она манипулировала и вами тоже? Подумайте на досуге.

ТЕРРИ: Да, Кен по-прежнему всегда звонит, когда обещает. Спасибо, что спросили. Спасибо, что вы это запомнили. И отдельное спасибо, что запомнили его имя.

МАДАМ УАЙЕТТ: Я действительно так сказала? Я действительно сказала, что единственный непреложный закон в любом браке заключается в том, что муж никогда не уходит от жены к старшей по возрасту женщине? Не изменила ли я своего убеждения? Понятия не имею. Я даже не помню, чтобы такое говорила. И вообще – много ли я в этом понимаю?

ЭЛЛИ: Не чувствую ли я себя обманутой? В смысле, что Стюарт меня обманул? И да и нет. Самое странное: меня больше выбешивает Джиллиан. Ее отношение… Типа: можешь чуток попользоваться Стюартом, угощайся на здоровье, потому что он все равно прибежит ко мне, стоит только пальчиком поманить. Возможно, она даже не придала этому значения – ей других заморочек хватает. Но какие-то мысли у нее были. А как же иначе?

ДЖИЛЛИАН: Глупый вопрос. В жизни не слышала ничего более идиотского. Я?!

Да, Оливер ударил меня тогда, десять лет назад.

Да, Стюарт недавно меня изнасиловал.

Но Оливера я провоцировала сама. Нарочно. А Стюарта я не провоцировала. Те два случая никак не связаны. Абсолютно никак.

И на мой взгляд, это глупое определение. «Профессиональная жертва».

ОЛИВЕР: [отказывается отвечать на все дальнейшие вопросы].

СТЮАРТ: Рад, что вы спросили. Сам я обычно использую рис Carnaroli – так готовят в Милане. Или Vialone Nano. Это по-венециански. Дам вам полезный совет. Когда готовишь «весеннее» ризотто, скажем со спаржей, или primavera[75], в самом конце вместо ложки сливочного масла я кладу ложку crème fraîche[76]. Консистенция получается более легкая. Попробуйте.

20

Как вы считаете?

ДЖИЛЛИАН: Я вам еще кое о чем не сказала. О том, что услышала от Стюарта.

Когда мы занимались любовью… нет, когда он меня насиловал… нет, скажем так: когда мы занимались сексом, – и я пыталась ему втолковать, что не нужно этого делать, я собиралась упомянуть Оливера, но почему-то не смогла произнести его имя. Поэтому я сказала – понимаю, что это прозвучало нелепо, – как-то так:

– Наверху спит мой муж.

– Нет, – взвился Стюарт. И даже на мгновение застыл, глядя на меня очень серьезно, даже как-то враждебно. – Твой муж – я. У тебя всегда был только один муж. Ты – моя жена.

– Стюарт, – начала я.

Ну в самом деле, он же не какой-нибудь бородатый фундаменталист. Речь ведь о нас нынешних.

– Твой муж – я, – повторил он. – Возможно, Оливеру ты любовница, но мне – жена.

А потом продолжил меня терзать.

Жуть какая-то, правда?

ОЛИВЕР: План «А» (прошу прощения, что перехожу на Стю-яз). Жениться на миссис Дайер. В благодарность сменить фамилию на Дайер. Беречь и поддерживать немолодую жену, как ладонь поддерживает спелый плод, пока черешок не отделился от ветки. Жить через дорогу от повторно новобрачных Хьюзов. Стараться им не досаждать. Благородное самоуничижение, достойное Ронсебла-бла-бла ущелья. Прославлять обратимость – помните, как мне нравилось это слово?

Посадить новую араукарию. Ускорить ее рост – и пусть она заслоняет собой внешний мир, пока не пробьет мой час мушмулы.

СТЮАРТ: Ты знакомишься с девушкой, узнаешь ее поближе, она тебе нравится, ты ей тоже, дело доходит до постели. А потом – в тот же вечер, или наутро, или по прошествии какого-то времени, когда вещи предстают в более отчетливом свете, – у тебя возникают вопросы. Почему между вами это произошло: из обоюдного любопытства или из обоюдной вежливости (из обоюдной вежливости – первый и последний раз), продлится ли это хотя бы месяца три или же – просто как вариант – вы останетесь вместе надолго? Как правило, для тебя сразу многое проясняется.

Вы, может быть, скажете, что нынешняя ситуация не подпадает под рубрику «как правило». Да, наверное, так.

ДЖИЛЛИАН: Я против абортов. Понятно, что обстоятельства и ситуации бывают разные, но в общем и целом я против. Я не оспариваю право женщины выбирать – в данном случае я оспариваю ее мудрость. Это очень серьезно – произвести на свет ребенка, но не дать ему появиться на свет – это еще серьезнее. Я знаю все доводы, но лично мне кажется, что решение принимается без учета каких-либо доводов. Как решение о любви, как решение о вере.

Так что, если все пойдет нормально – а я уже, скажем так, почти в критическом возрасте, – у меня будет ребенок от Стюарта. Однако начало такой фразы почему-то никак не согласуется с ее окончанием.

И даже если сейчас по-быстрому переспать с Оливером и сказать, что ребенок от него, это не решит всех проблем.

Может, сказать ему, что у меня есть любовник, которого он не знает? Что я загуляла, потому что наша с ним супружеская жизнь сошла на нет? Но я работаю дома, и Оливер тоже часто бывает дома. Он знает, чем я занимаюсь. Мое время расписано.

Естественно, он догадается. И я не стану отрицать.

ОЛИВЕР: План «Б». Оливьер из Ронсевальского ущелья, думаю, не страдал самоуничижением. Честь движет мною. Труби, мощный рог. Вперед, на битву! Крушить необрезанных! (Вопрос, не рассмотренный ранее. Странно, что вы его не подняли во время недавнего «часа вопросов». Стюарт – он сохранил свой божественный нимб, свою пухлявую крайнюю плоть или нет? Роялист или пуританин – как вы думаете? Кстати, без всяких расовых или религиозных намеков. Просто такой вопрос: когда нашего пухлячка Стю извлекли из инкубатора и выпустили в большой мир, повстречался ему на пути или нет кто-то из этих евангелистов в белом плаще и с сучкорезной машинкой? [Что? Moi? Как я всегда говорю, вы упустили свой шанс. Хотя, если хотите – а Оливеру в последнее время так triste-льно не хватает средств, – мы можем встретиться потом, и я вам покажу. За умеренную плату.]) Итак – вперед, на битву? Сразимся за то, что мое по праву, по чести и обоюдной клятве. Добивайся – и победишь опять. Вперед – на защиту своего рода. А вы как думаете?

СТЮАРТ: Что я там говорил, когда рассказывал о своих желаниях?

Я сказал: «Теперь я знаю, чего хочу, и не трачу времени на то, чего не хочу». Вроде бы четко и ясно. Чаще всего именно так и бывает. Во всяком случае, было раньше. Но только, как я теперь понимаю, когда речь идет о простых вещах, о вещах не важных. Ты чего-то хочешь – ты это получаешь. Или не получаешь.

Когда же дело касается важных вещей… вполне вероятно, что ты получишь, чего хотел, но на этом история не кончается. Теперь возникают другие вопросы. Помните, что мне ответил Оливер, когда я его спросил, какая у него цель в жизни? Нобелевская премия, сказал он. По-моему – и я думаю, вы со мной согласитесь, – у него больше шансов выиграть в лотерею тройное продление кредита. Но вообразите – просто вообразите, – что он все-таки получил эту премию. Думаете, это решит все его проблемы и он после этого будет жить долго и счастливо? Я, например, думаю иначе. Вы, может быть, скажете, что так проще – только хотеть и ни разу не получить. Но поверьте мне, это очень больно, когда ты хочешь и не получаешь.

Или я просто уклоняюсь от прямого ответа? Мы говорим о том, чего я хочу, а я даже ни разу не упомянул Джиллиан.

СОФИ: Стюарт – мой папа, а папа – папа Мари, вот одна из причин, почему папа унывает (мы еще не нашли подходящее «взрослое» слово).

Тогда, может быть, папе с мамой надо завести еще одного ребенка? Чтобы счет стал два – один?

По-моему, замечательная идея. Гениальная. А вы как думаете?

ДЖИЛЛИАН: Ничего у меня не вышло. Вот вам правда. Тогда, десять лет назад, я устроила спектакль, который, как мне хотелось верить, помог бы Стюарту освободиться. Но похоже, эффект был прямо противоположный. Я надеялась, что он увидит, как сложилась моя жизнь с Оливером – не самым завидным образом, и ему будет легче меня забыть. Знаете, сразу после отъезда в Америку он присылал мне огромные букеты цветов. Анонимно. Я обратилась в компанию по доставке, сочинила, что кто-то упорно меня преследует, скорее всего маньяк, и там подтвердили, что заказы поступают из Вашингтона. Стоит ли говорить, что Стюарт – единственный из моих знакомых – в тот момент жил в Вашингтоне. И Оливер определенно все знал. Просто у нас было не принято это обсуждать. Потом мы переехали во Францию, но он и там нас нашел. И я устроила ту сцену на улице – знала ведь, что Стюарт увидит. Но я просчиталась, потому что, увидев этот спектакль, Стюарт, должно быть, решил, что меня надо спасать. А я все эти годы была уверена, что с ним все в порядке, что он меня забыл, что у него теперь своя жизнь.

Я часто думаю: узнай он правду – что мы с Оливером счастливы (а тогда мы действительно были счастливы), быть может, как раз это ему бы помогло? И жизнь его сложилась бы совсем иначе? Может, он бы не вернулся? А вы как думаете?

ОЛИВЕР: План «В». Что мне сказала доктор Робб? Да, ощущение, что тебе не становится лучше, – это составная часть депрессии. Что ж, склонен с этим согласиться, хотя и выразил бы эту мысль иными лексическими средствами. В студенческие годы я познакомился в баре с неким молодым доктором, вчерашним выпускником. Как-то вечером, после обильных возлияний, у него проявились признаки глубокой тоски. Оказалось, что несколькими часами ранее старший эскулап поручил ему, как новоиспеченному белому халату, сообщить прискорбные вести семье пациента, угасающего от базально-клеточного рака кожи. Моему знакомцу никогда прежде не доводилось выступать в роли гонца, приносящего дурные вести, да и в искусстве дипломатии он не преуспел, однако, на мой взгляд, сообщая убитым горем родным, что их возлюбленный муж, отец и плод чресл протянет совсем недолго, он проявил себя как истинный Генри Уоттон. Я полюбопытствовал, что именно он им сказал, и, хотя дело было не один десяток лет назад, ответ его по сей день звучит у меня в ушах: «Я сказал, что лучше ему не станет».

Он был так молод и вместе с тем так мудр! А станет ли лучше кому-нибудь из нас? С философской точки зрения – однозначно нет. И с точки зрения «гадателей» – тоже нет. Ощущение, что тебе не становится лучше, бесспорно связано с депрессией, но каким именно образом? Доктор Робб скажет, что это симптом, а Оливер уверен, что это причина. Никому из нас не станет лучше, так зачем тогда отправлять за границу честных медиков-послов, лгущих на пользу своей страны? План «В» просто состоит в том, что мы принимаем вещи такими, какие они есть. Мы все плывем в одной лодке, только некоторые готовы признать, что в ней имеется пробоина ниже ватерлинии, а другие закроют на это глаза и будут налегать на весла, пока не задымятся уключины.

Вот такое клише. Которое становится еще более затертым по той причине, что в него безуспешно пытаются вдохнуть новую жизнь. Стыдись, Олли, голубчик мой! Впрочем, в свою защиту скажу, что все так и должно быть. Ибо что такое наша жизнь, как не безуспешные попытки вдохнуть новую жизнь в старые клише?

Да, в этом и состоит план «В».

План «A», план «Б», план «В»: что ты выберешь?

СТЮАРТ: Говоря «более сложно», я имею в виду следующее. На протяжении всех этих долгих лет та Джилл, которая постоянно была со мной (в буквальном смысле: на той фотографии, чем-то зацепившей, как я понимаю, вас всех), оставалась той самой Джилл, которую я узнал и полюбил давным-давно. Это естественно, правда же? И, вернувшись из-за границы, я сказал себе: она ничуть не изменилась. Нет, понятно: она дважды стала матерью, изменила прическу, слегка располнела, одевается совсем не так, как раньше, и живет более чем скромно, однако для меня она осталась прежней. Или нет? Быть может, я просто не хочу признавать, что на нее, скорее всего, повлияли годы жизни с Оливером. Его привычки, мысли, банальные суждения. Как тут не вспомнить допустимые нормы суточного потребления и максимальные остаточные уровни токсинов. Стоит ли тешить себя надеждой, что передо мной та самая женщина, которую я некогда полюбил? В конце-то концов, за эти годы я и сам изменился. И вы тоже, как я сказал сразу после «здравствуйте».

Секс ничего не прояснил. Наоборот, он подтолкнул меня к мысли о том, что я, внушая себе, будто все сомнения напрасны, будто Джилл всегда была и будет моей любимой, просто-напросто обманывал себя. Потому что та Джилл, про которую говорилось выше, существовала двенадцать лет назад: тот образ я и буду любить. Всегда. У меня в груди, как я уже говорил, жесткий диск: расколошматить мое сердце смогут разве что громилы с кувалдами в руках. Но как быть с Джилл сегодняшней? Неужели мне предстоит влюбиться в нее заново? Или я уже на полпути к цели? На четверть? На три четверти? Вы хоть раз попадали в такой переплет? Я немного запутался. Наверное, идеально было бы обнаружить, что мы, невзирая на все перемены, развивались тем не менее в параллельных плоскостях, а потому наши пути, как принято говорить, не разошлись, а, напротив, сошлись, хотя мы и жили порознь. А вслед за тем было бы еще лучше обнаружить (но это уже сомнительно), что и она способна полюбить меня вновь. И уж предел мечтаний – чтобы на сей раз она полюбила меня сильнее, чем прежде. Если это пустые грезы – так и скажите.

Кажется, сейчас появился шанс, пусть ничтожно малый, вернуть то, что некогда принадлежало мне, но в глубине души зашевелился вопрос: достаточно ли сильно я сам этого хочу? Когда такого шанса не было вовсе, многое виделось более отчетливо. По всей вероятности, во мне сидит страх. Ведь ставки высоки, как никогда. Наверное, кардинальный вопрос в этом и заключается: сумеет ли Джиллиан полюбить меня заново?

Как вы считаете?

ДЖИЛЛИАН: Стюарт меня любит? До сих пор? Это правда? Он так сказал?

Это кардинальный вопрос.

Как вы считаете?

МАДАМ УАЙЕТТ: Меня не спрашивайте. Что-нибудь да произойдет. Или ничего не произойдет. И тогда – не сразу, конечно, – мы все друг за другом умрем. Готова, естественно, уступить свою очередь вам.

А сама повременю. На случай, если что-нибудь произойдет. Или ничего не произойдет.

Примечания

C. 14. …балдеть от Рэнди Ньюмана или Луиджи Ноно с их пошлыми песенками… – Рэнди Ньюман (р. 1943) – калифорнийский автор-исполнитель, пианист, кинокомпозитор, лауреат четырех премий «Грэмми» и двух «Оскаров». Луиджи Ноно (1924–1990) – итальянский композитор-авангардист, один из главных представителей «Дармштадтской школы» наряду с Булезом и Штокхаузеном; был женат на дочери Шёнберга.

Бонди-бич – лучший пляж Сиднея.

С. 15. …в шестьдесят втором году Битлы уже раскрутились до сорока пяти оборотов в минуту… – Первый сингл The Beatles «Love Me Do» / «P. S. I Love You» был выпущен в 1962 г. и занял 17-е место в хит-параде, обеспечив начинающей «Ливерпульской четверке» мгновенную известность. Считается, что такой раскрутке способствовал продюсер группы Брайан Эпстайн, скупивший десять тысяч экземпляров «сорокапятки».

С. 19. Об улыбке на мордах четырех тигриц экономики? – Четверкой азиатских тигров публицисты называют Японию, Макао, Бруней и Израиль. Здесь также аллюзия на известный лимерик:

Улыбались три смелых девицы

На спине у бенгальской тигрицы,

А теперь же все три

У тигрицы внутри

И улыбка – на морде тигрицы.

(Перев. С. Маршака)

С. 20. Шестерых, не считая Сименона? Проще простого: Магритт, Сезар Франк, Метерлинк, Жак Брель, Дельво и Эрже, создатель Тинтина. – Рене Магритт (1898–1967) – бельгийский художник-сюрреалист. Сезар Франк (1822–1890) – французский композитор и органист, уроженец Бельгии. Морис Метерлинк (1862–1949) – бельгийский драматург, философ, лауреат Нобелевской премии по литературе (1911). Жак Брель (1929–1978) – французский шансонье, поэт, актер и режиссер бельгийского происхождения. Поль Дельво (1897–1994) – бельгийский художник, представитель сюрреализма. Эрже (Жорж Проспер Реми, 1907–1983) – бельгийский художник, автор комиксов о приключениях молодого журналиста Тинтина (первый выпуск появился в еженедельной брюссельской газете «Le Petit Vingtième» в 1929 г.).

С. 26. …Джоу Эн-лай. Позднее превратившийся в Чжоу Эньлая. «Каковы, по-вашему, были последствия Французской революции?» На что сей мудрец ответил: «Еще слишком рано судить». – Чжоу Эньлай (1898–1976) – политический деятель Китая, первый и пожизненный премьер Госсовета КНР; потомок основателя неоконфуцианства Чжоу Дуньи. Цитируемый ответ Чжоу Эньлая на заданный ему вопрос согласуется с конфуцианскими ценностями дао («пути») и осмотрительности. Отход от принятой ранее в европейских языках формы имени (в том числе и русск. «Джоу Эн-лай») связан с романизацией, т. е. передачей китайских имен собственных при помощи системы пиньинь, которая сменила существовавшие ранее транскрипции, получив официальный статус в КНР (а впоследствии также на Тайване), и с 1979 г. используется во всем мире.

С. 28. Миз – закрепившееся в англоязычных странах в конце XX в. титульное слово, которое, в отличие от слов «мисс» и «миссис», не указывает на семейное положение женщины, точно так же как титульное слово «мистер» не указывает на семейное положение мужчины.

С. 29…соотечественницей Лопе… – то есть испанкой, соотечественницей великого драматурга Лопе де Вега (1562–1635).

…носившей имя Розы. – Часто используемая отсылка к фрагменту реплики Джульетты: «Что значит имя? Роза пахнет розой, / Хоть розой назови ее, хоть нет» (Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт II, сцена 2. Перев. Б. Пастернака). В частности, под заголовком «Имя розы» вышел первый роман Умберто Эко.

С. 33. …орфеевский взгляд через плечо. – Аллюзия на древнегреческий миф о роковой любви певца и музыканта Орфея и нимфы Эвридики: когда Орфей явился спасать умершую Эвридику из Аида, ему было велено ни в коем случае не оглядываться, однако уже перед самым выходом он не утерпел – и Эвридика осталась в подземном царстве.

С. 35. Кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь. – Изречение философа и писателя Джорджа Сантаяны (1863–1952). Сантаяна впитал целый ряд культурных традиций: он вырос и получил образование в США, но большую часть жизни провел в странах Европы.

С. 42. Крошка Мэри Саншайн – весьма далекий от реальности образ хозяйки гостиницы – заглавной героини пародийного мюзикла (1959), созданного американским драматургом и композитором Р. Бесояном. Мюзикл не имеет непосредственной сюжетной связи с немым фильмом «Крошка Мэри Саншайн» (1916).

«Америка – дом храбрецов и свободных страна». – Аллюзия на заключительную строку официального гимна США «Усыпанный звездами стяг» (композитор Джон Смит, автор текста, представляющего собой отрывок из поэмы, – Фрэнсис Скотт Кей): «Там, где дом храбрецов, где свободных страна» (перев. М. Наймиллера).

«Две нации, разделенные общим языком» – часть крылатого выражения «Англия и Америка – две нации, разделенные общим языком», которое приписывается (без документального подтверждения) Бернарду Шоу, Оскару Уайльду и Уинстону Черчиллю. Фраза, близкая к процитированной, впервые отмечена в рассказе О. Уайльда «Кентервильское привидение»: «…теперь мы ничем не отличаемся от американцев, если, разумеется, не считать языка» (перев. И. Разумовской, С. Самостреловой).

С. 45. Амиши (тж. аманиты или амманиты) – приверженцы отдельной протестантской деноминации, разновидности анабаптизма. Отличаются крайним аскетизмом в вопросах быта и отказом от многих современных технологий и удобств. В настоящее время большинство амишей проживают обособленными общинами в США и Канаде.

С. 46…счастливый час… – Имеется в виду время дня, когда напитки в ресторане, кафе или баре можно заказать по сниженным ценам.

С. 47. «Сингапурский слинг» (букв. «Сингапурская праща») – коктейль из джина, нескольких сортов ликеров и соков. Готовится в разных вариантах, так как первоначальный рецепт утерян. Считается, что коктейль был создан барменом сингапурского отеля «Раффлз» по заказу молодого офицера, пожелавшего угостить привлекательную девушку.

С. 52. …лицемерие – это дань уважения, которую порок платит добродетели… – Ларошфуко Ф. де. Максимы и моральные размышления. Перев. Э. Линецкой.

С. 54. «Бог совершенен; в этом мире ничто не совершенно; следовательно, ничто в этом мире не сотворено Богом». – Сентенция, приписываемая некоему Пьеру Гарсиа де Бурж-Но из Тулузы, которого в 1247 г. инквизиция осудила как еретика.

С. 57. Уоллис Симпсон, которая окрутила вашего короля, была родом из Балтимора. – Дважды разведенная американка Бесси Уоллис Симпсон (1896–1986) стала женой герцога Виндзорского, бывшего короля Великобритании Эдуарда VIII; ради брака с Уоллис Симпсон король отрекся от престола в 1936 г. Симпсон провела детство в Балтиморе, штат Мэриленд, но родилась в соседнем штате Пенсильвания в курортном городке Блю-Ридж-Саммит, где многие балтиморцы проводили лето.

С. 62. Я тут читала одну книгу, написанную женщиной, где сказано примерно так: в любых отношениях таятся призраки, или тени, всех других отношений, непохожих на нынешние. – Отсылка к книге популярного психолога Конни Цвейг «Встречая тень» (Romancing the Shadow, 1996).

«Сперва любовь, потом брак: сперва пламя, потом дым». Припоминаете? Шамфор. – Себастьен-Рош-Никола де Шамфор (1741–1794) – виднейший французский моралист. Афоризм цит. по: Мудрость веков. Запад / Сост. А. Ю. Кожевников, Г. Б. Линдберг. М.; СПб.: Изд. дом «Нева», 2006. С. 405.

С. 68. Лары и пенаты – в римской мифологии божества домашнего очага.

С. 75. Нет, не у Оскара. У Бирбома? У его брата? У Гюисманса? У старика Жориса-Карла?.. – Имеются в виду прозаик и драматург, известный мастер парадоксов Оскар Уайльд (1856–1900); английский писатель и художник-карикатурист Макс Бирбом (1872–1956); его брат – актер и театральный импресарио Герберт Бирбом Три (1852–1917); французский писатель-декадент Жорис-Карл Гюисманс (1848–1907).

С. 101–102. Фоном звучит «Парад» Эрика Сати. – Эрик Сати (1866–1925) – французский композитор-эксцентрик, один из реформаторов европейской музыки начала XX в., родоначальник таких течений, как импрессионизм, конструктивизм, неоклассицизм и минимализм. «Парад» – балет, написанный Сати в 1917 г. по заказу Сергея Дягилева для его «Русских сезонов» (либретто Жана Кокто, оформление Пабло Пикассо).

С. 102…когда в Венецию вернулись мощи святого Марка. Если верить нашему Тинторетто. – Вероятно, имеется в виду картина Тинторетто (Якопо Робусти, 1518/1519–1594) «Перенесение тела святого Марка» – последняя из трех картин Тинторетто, посвященных покровителю Венеции апостолу Марку, после «Чуда святого Марка» и «Обретения мощей святого Марка в Александрии».

С. 103. «Auf Wiedersehen, o Regenmeister» («Прощай, о Повелитель дождя», нем.). – «Повелителем дождя» в прессе называли Михаэля Шумахера (р. 1969) и ряд других гонщиков «Формулы-1» за мастерство управления болидом на скользких от дождя трассах.

С. 104. …Стюарт «спел за ужин»… – «Спой же за ужин – получишь завтрак» – песня Р. Роджерса и Л. Харта из мюзикла «Парни из Сиракуз» (1938). Цитировалась Барнсом в рассказе «У Фила и Джоанны: 3. Где руки?» из сборника «Пульс» (2011).

С. 106. «Que sera, sera» («Чему быть, того не миновать») – песня, лауреат премии «Оскар», из кинофильма А. Хичкока «Человек, который слишком много знал» (1956) в исполнении Дорис Дей и Джеймса Стюарта.

«Si monumentum requiris, circumspice» («Если хочешь увидеть памятник, оглянись вокруг», лат.) – надпись на надгробии Кристофера Рена (1632–1723) в построенном им лондонском соборе Святого Павла; придумана сыном архитектора.

«Всадник, скачи!» – из финала стихотворения У. Б. Йейтса «В тени Бен-Балбена»; строки эти высечены на его надгробии: «Холодно встреть / Жизнь или смерть. / Всадник, скачи!» (перев. Гр. Кружкова).

…«мы оставили незавершенными те дела, которые следовало завершить»… – из англиканского молитвенника «Книга общественного богослужения».

С. 110…когда не растаяли еще снега былых времен… – Аллюзия на рефрен стихотворения «Баллада о дамах былых времен» французского поэта Франсуа Вийона (1431 – ок. 1463): «Но где снега былых времен?» (перев. Ф. Мендельсона).

С. 111. Королевский шиллинг. – В XVIII в. монета, приняв которую от вербовщика мужчина тем самым связывал себя обязательством поступить на службу в британскую армию или на флот. Вербовщики нередко спаивали здоровых молодых мужчин, чтобы всучить им шиллинг, который расценивался как армейское жалованье. После этого человек уже не мог уклониться от службы.

Фроттаж (натирание, протирка) – перенос на поверхность (как правило, бумажную) текстуры материала при помощи натирающих движений карандаша; эту художественную технику изобрел в 1925 г. Макс Эрнст.

С. 118. …пуссеновскую тему возвращения изгнанников. – Аллюзия на картину французского художника Никола Пуссена (1594–1665) «Возвращение Святого семейства из Египта» (1628–1638), хранящуюся в лондонской галерее «Далич».

Stabat Mater Dolorosa (Стояла мать скорбящая, лат.) – первая строка средневековой католической секвенции «Stabat Mater» из 20 трехстрочных строф, известной с XIII в. и перекладывавшейся на музыку такими композиторами, как Вивальди, Скарлатти, Перголези, Гайдн, Шуберт, Россини, Дворжак, Верди и др., – всего известно более 200 вариантов.

Мудрая старая птица – аллюзия на английский детский стишок:

Мудрая старая птица сова

На дубе жила и поныне жива.

Чем больше видала,

Тем меньше болтала,

Чем меньше болтала,

Тем больше слыхала.

Нам бы с тобою не грех поучиться

Делать, как мудрая старая птица.

С. 122. «Словарь святых» (Dictionary of Saints) – энциклопедический альманах, издаваемый Оксфордским университетом с 1978 г.; содержит информацию о 1300 с лишним святых.

С. 123. Зовите меня Оливьером. Как лучшего друга Роланда. Битва в Ронсевальском ущелье. Сарацинские проводы. – Оливьер, или Оливье, – персонаж памятника французской литературы «Песнь о Роланде» (XIII в.), ближайший друг Роланда, погибший вместе с ним в битве в Ронсевальском ущелье в Пиренеях. В поэме франки бились с сарацинами, в реальности (778 г.) – со взбунтовавшимися басками.

С. 129. «Цепь брака настолько тяжела, что нести ее приходится иногда втроем» – сокращенная фраза А. Дюма-сына (1824–1895), которая заканчивается словами: «…нести ее приходится вдвоем, – иногда втроем».

С. 136. …перейти на Стюарт-яз… – Аллюзия на новояз из романа Дж. Оруэлла «1984» (1949).

«На старых рамах поставим крест – мы установим вам „Эверест“!» – слоган из популярной в 1980-е гг. рекламы британской фирмы «Эверест», производившей и устанавливавшей стеклопакеты.

С. 145. …скромная Папская область, ведущая переговоры с Меттернихом. – Граф, затем князь Клеменс фон Меттерних (1809–1848) – видный австрийский государственный деятель и дипломат; руководил политическим переустройством Европы после Наполеоновских войн. Папская область как самостоятельное теократическое государство существовала в Центральной Италии до 1870 г. Впоследствии была преобразована в город-государство Ватикан.

С. 153. Детумесценция – прекращение или спад эрекции.

…Генрих V – или, скорее, Бардольф… – Бардольф – персонаж четырех пьес Шекспира: «Генрих IV. Часть 1», «Генрих IV. Часть 2», «Генрих V», «Виндзорские насмешницы».

Гамелан – распространенный в Индонезии вид инструментального музицирования, чью основу составляют ударные инструменты, такие как гонги, ксилофоны и металлофоны.

С. 154. Карезза – один из методов задержки оргазма.

С. 155. …вариант Ганди… – Ганди выступал против секса «для удовольствия», утверждая, что вступать в половую связь следует только для продолжения рода.

С. 184. Не случилось ли, как сказывал я вам, маловеры? – Аллюзия на: «Если же траву на поле, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, то кольми паче вас, маловеры!» (Лк. 12: 28)

…«отчаявшись уйти от мира горизонтально, он попытался уйти вертикально». – Цитируется «Словарь святых» Д. Этуотера.

С. 192. «Спурсы» – лондонский футбольный клуб «Тотнем Хотспур» (тж. «Тоттенхэм Хотспур»).

С. 196. Ищу героя! Нынче что ни год… – Байрон Дж. Г. Дон Жуан. Перев. Т. Гнедич.

Ни один человек не может быть героем для своего лакея, сказал кто-то из великих. (Кто? Сдается мне, какой-то немецкий мудрец.) – Сентенция немецкого философа Георга Гегеля (1770–1831). Окончание этой фразы гласит: «Не потому, что герой – не герой, а потому что лакей – только лакей».

С. 201. …подобен туристу в твидовом костюме на пляже в Кап-д’Агд. – Кап-д’Агд – французский курорт на Средиземном море, известный своими нудистскими пляжами.

«Так нет же! Им стерпеть нельзя / Что у него своя стезя». – Цитата из стихотворения английского поэта А. Э. Хаусмена (1859–1936) «Законы бога и людей». Перев. Ю. Таубина.

…идиллические прогулки по болотному мху в духе сентиментальных грез Клода Лоррена. – Клод Лоррен (1600–1682) – французский живописец и гравер, живший и работавший преимущественно в Италии, мастер классического пейзажа.

С. 213. Муидор – старинная золотая португальская монета.

С. 214. Черепаха Шелли – персонаж телепрограммы «Улица Сезам» в 1980–1990-х гг.

С. 220. «Жизнь – сначала скука, потом страх»? – Строка из стихотворения «Докери и сын» английского поэта Филипа Ларкина (1922–1985).

Жизнь – сначала комедия, потом трагедия? – Перефразированное высказывание Лабрюйера: «Жизнь – трагедия для тех, кто чувствует, и комедия для тех, кто думает».

Жизнь – сначала комедия, потом фарс? – Парафраз традиционно приписывающегося Марксу высказывания: «История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса». Первоисточник же – слова Гегеля, на которого Маркс и ссылается в своей работе «18-е брюмера Луи Бонапарта»: «Гегель замечает где-то, что все великие всемирно-исторические события и личности повторяются дважды: первый раз как трагедия, а второй – как фарс».

Шоколадная конфета с мягкой начинкой, потом с твердой? – Аллюзия на известную фразу заглавного персонажа в фильме Роберта Земекиса «Форрест Гамп» (1994): «Жизнь – как коробка шоколадных конфет: никогда не знаешь, какая начинка тебе попадется». В одноименной книге (1986) Уинстона Грума, по которой снят фильм, эта мысль героя имеет ровно противоположный смысл: «Жизнь идиота – это вам не коробка шоколадных конфет».

Как сказал поэт, главные вехи в жизни – это «рожденье, и совокупленье, и смерть»… Старый Опоссум… – Цитируется неоконченная поэма Томаса Стернза Элиота «Суини-агонист» (1926–1927), перев. А. Сергеева. Старый Опоссум – «автор» стихотворного цикла Элиота «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом» (1939).

С. 221. «Кавалер розы» (1909–1910) – опера Рихарда Штрауса.

…чередой беспорядочных связей, пусть число им – mille tre? – Аллюзия на арию Лепорелло из оперы Моцарта «Дон Жуан»: утешая покинутую Дон Жуаном Эльвиру, Лепорелло показывает ей список любовных побед Дон Жуана, в котором только «испанок тысяча три».

«Мерзости жизни убивают любовь. Законы, собственность, финансовые волнения и полицейское государство. При других условиях и любовь была бы иной». – Из мемуаров Дмитрия Шостаковича «Свидетельства»; Шостакович сказал эти слова о своей опере «Леди Макбет Мценского уезда».

С. 243. Plus ça change, да? – Начало французской поговорки: «Чем больше все меняется, тем больше все по-прежнему».

С. 250. «Из Нового Света» – девятая (и последняя) симфония чешского композитора А. Дворжака (1841–1904). Была написана им в 1893 г. в США и основывается на американской народной музыке.

С. 254. Ассоциация почвоведов – основанное в 1946 г. британское почвоведческое объединение – одна из самых влиятельных сертифицирующих организаций в мире, которая занимается вопросами качества пищевой и косметической продукции.

…фильм, где Чарли Чаплин поедает свой башмак. – «Золотая лихорадка» (1925).

С. 255. Им пресса щедро славу воздает… – Байрон Дж. Г. Дон Жуан. Песнь I. Перев. Т. Гнедич. Цит. по: Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1. М.: Правда, 1981.

С. 258. …узоры – рунические или ребристые, как у ракушек-мадлен… – Мадлен – традиционное французское печенье, по форме напоминающее створку ракушки. В первую очередь ассоциируется с Марселем Прустом: в начале романа «По направлению к Свану» (первого из цикла «В поисках утраченного времени») главный герой окунает печенье в чай – и на сотни страниц переносится в детство, с которым у него связан вкус этого печенья. У французов выражение «мадленка Пруста» превратилось в метафору «вкуса детства».

С. 259. Чьи слова: «Вещи суть то, что они есть, и их следствия будут такими, какими они будут; зачем же тогда нам желать быть обманутыми»? Слова одного гада. Старого гада из восемнадцатого века. – Слова Джозефа Батлера (1692–1752), английского богослова. Цит. по: Радхакришнан С. Индийская философия. Т. 1. Гл. VII. Перев. А. Старостина. М.: Изд-во иностранной литературы, 1956. С. 350. Эта же цитата использована Барнсом в романе «Метроленд».

С. 261. Le Bateau ivre («Пьяный корабль») – стихотворение Артюра Рембо, написанное в 1871 г.

С. 263. …неподвижный профиль, как у Вермеера… – Ян Вермеер Дельфтский (1632–1675) – один из величайших нидерландских живописцев. По всей видимости, имеется в виду его картина «Девушка, читающая письмо у открытого окна».

С. 269–270. …она лежала в гробу «еще прекрасней в смерти, чем была при жизни». – Аллюзия на сказку братьев Гримм «Белоснежка»: «Уж они собирались и похоронить ее, но она на вид казалась свежею, была словно живая, даже и щеки ее горели прежним чудесным румянцем».

С. 282. …Терситовых моментов… дурак, весь в чирьях, говорит правду. Распутство и раздор… – Аллюзия на шута Терсита, персонажа пьесы У. Шекспира «Троил и Крессида», который в списке действующих лиц характеризуется как «безобразный и непристойный грек» и далее говорит о себе «бедный прохвост, паршивый зубоскал, грязный проходимец». В уста Терсита вложено проклятье: «Да задави их всех распутство и раздор» (Шекспир У. Троил и Крессида. Акт II, сц. 3. Перев. Т. Гнедич).

На все свой срок, если верить другому признанному мудрецу. – Фразу «на все свой срок» произносит Эдгар, персонаж трагедии У. Шекспира «Король Лир» (акт V, сц. 2. Перев. Т. Щепкиной-Куперник).

С. 285. …Стюарт мог бы закадрить Марию Каллас. – Мария Каллас (1923–1977) – знаменитая американская оперная певица греческого происхождения. Более десяти лет была возлюбленной судовладельца-миллиардера Аристотеля Онассиса (1906–1975), чья курьезная выходка описана выше.

«Di quell’amor ch’e palpito» («любовью, которая наполняет собой вселенную») – строка дуэта из первого акта оперы Джузеппе Верди «Травиата» (1853). Наиболее известные записи этого дуэта сделаны Марией Каллас и Джузеппе ди Стефано (1955), а также Анной Нетребко и Роландо Вильясоном (2005).

…«Информация хочет быть свободной». – Считается, что фраза «Information wants to be free», которая появилась в прессе в 1985 г., принадлежит хакеру Стюарту Брэнду. О точном ее значении до сих пор ведутся дискуссии, поскольку слово «free» означает как «свободный», так и «бесплатный».

С. 296. «Ситуация безнадежная, но не серьезная». – Название кинокомедии (1965) режиссера Г. Рейнхарта с участием Роберта Редфорда, Алека Гиннесса и Майка Коннорса.

С. 307. Час вопросов. – «Час вопросов» – заседание парламента, на котором парламентарии получают ответы министров на свои вопросы.

С. 310. Пабло Казальс (1876–1973) – каталонский виолончелист, композитор и дирижер.

…приквел к «Седьмой печати». – Приквел – кино- или телефильм с участием знакомых героев в новом сюжете, который предшествует событиям основного произведения, в данном случае – фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать» (1957), повествующего о духовных исканиях крестоносца.

С. 316. «Золотая сокровищница» Палгрейва – знаменитая антология английской поэзии, изданная в 1861 г. профессором Фрэнсисом Палгрейвом (1824–1897).

Сомерсет-Хаус – крупнейшее в Англии архивное хранилище записей актов гражданского состояния; с начала XIX в. и до второй половины XX в. размещалось во дворце Сомерсет-Хаус, занимающем целый квартал между Темзой и Стрэндом.

С. 328. Генри Уоттон (1568–1639) – выдающийся английский литератор, дипломат и политик, знаменитый своей фразой «Посол – это честный человек, посланный лгать в другую страну для блага собственной».

Е. Петрова

Примечания

1

Как такового (лат.).

2

Король-солнце (фр.).

3

Наблюдение, размышление (фр.).

4

Бельгийцев (фр.).

5

Завершения (фр.).

6

День гнева, Судный день (лат.).

7

И ты? (фр.)

8

Миропонимание, мировоззрение (нем.).

9

Великие страсти (фр.).

10

Чистой таблички (лат.).

11

Моя вина (лат.).

12

Свершившийся факт (фр.).

13

Оба выражения означают «право первой ночи» (фр. и лат.).

14

Связь втроем (фр.).

15

Пустошь (фр.).

16

Моей возлюбленной (фр.).

17

Отец семейства (лат.).

18

На манер (фр.).

19

Остроты (фр.).

20

Конфет (фр.).

21

Грустные развязки (фр.).

22

Запретный Лондон (лат.).

23

Косметические средства (фр.).

24

Жена (ит.).

25

Печаль (фр.).

26

Изначально (лат.).

27

Не дай выродкам тебя растоптать (лат.).

28

Низом, пожалуйста (фр.).

29

«Прощай, о Повелитель дождя» (нем.).

30

В добрые старые времена короля Людовика (фр., искаж. и арх.).

31

Чему быть, того не миновать (фр.).

32

Если хочешь увидеть памятник – оглянись вокруг (лат.).

33

Инвалида войны (фр.).

34

Двойника (нем.).

35

Следовательно (лат.).

36

Любовь с первого взгляда (фр.).

37

Стояла мать скорбящая (лат.).

38

И так далее (лат.).

39

Умение вести себя (фр.).

40

Прекрасный идеал (фр.).

41

Высшая степень (лат.).

42

Верх совершенства (лат.).

43

Внезапно (фр.).

44

Черт возьми! (фр.)

45

Временно (лат.).

46

В ожидании (фр.).

47

Вырезание, усечение (гр.).

48

Диетическая закуска (фр.).

49

Какое бесстыдство! (фр.)

50

Мне (фр.).

51

Чичисбей (ит.).

52

Земной твердью (лат.).

53

Не так ли? (фр.)

54

Итак (фр.).

55

«Удиви меня!» (фр.)

56

Стюарт Селянин (лат.).

57

Время от времени (лат.).

58

Спасительную идею (фр.).

59

Бабушка (фр.).

60

Печальной (фр.).

61

Тысяча три (ит.).

62

Любви (ит.).

63

Галантный, учтивый, любезный (фр.).

64

Чем больше все меняется… (фр.)

65

Букв.: черный зверь (фр.). Идиоматически: предмет отвращения, ненависти.

66

И так далее (нем.).

67

Не я, не я (фр.).

68

Немного (фр.).

69

Пьяного корабля (фр.).

70

Я (фшр.).

71

Парикмахер… мясник (фр.).

72

Старые добрые времена (фр.).

73

«Любовью, которая наполняет собой (вселенную)» (ит.).

74

Досл.: старый замороженный каштан (фр.). Избитая история, анекдот «с бородой».

75

Весна (ит.). Это слово используется в названиях многих кулинарных блюд.

76

Сметана (фр.).

Content

Джулиан Барнс
Любовь и так далее

1 Я помню тебя

2 На данный момент

3 Где мы остановились?

4 Между тем

5 Теперь

6 Да так… Стюарт

7 Ужин

8 Без обид

9 Всякого Карри по паре

10 Презервативы

11 Отнюдь не шалашник

12 Хотеть – значит не иметь

13 Диванные ножки

14 Любовь и т. д.

15 Вам понятно, что творится?

16 Что ты выберешь?

17 Болт на блюде среди драхм

18 Утешение

19 Час вопросов

20 Как вы считаете?

Примечания

Примечания