Патрик Несс

Поступь хаоса

Мишель Касс

Если бы мы могли проникать в глубины обычной жизни и постигать то, что там происходит, это было бы так, словно мы обрели способность слышать, как растет трава и как бьется сердце белочки, – мы погибли бы от того невероятного шума, который таится по ту сторону тишины.

Джордж Элиот, «Миддлмарч»[1]

Patrick Ness

THE KNIFE OF NEVER LETTING GO

Chaos Walking

Book One

Перевод с английского Е. Романовой

© Patrick Ness, 2008. All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2011

* * *

«Потрясающе динамичная, душераздирающая, невероятно воодушевляющая книга, которая заставит ваше сердце биться чаще».

Sunday Telegraph

«Прекрасно выдержанный стиль и жесткий язык швыряют читателя в самую гущу этого выдуманного мира. Эта великолепная книга задает новый старт всей молодежной литературе».

Literary Review

«Эта книга – самый оригинальный вклад в лучшие мировые антиутопии».

Irish Times

«У Патрика Несса получилась жесткая и одновременно трогательная книга, которая обязательно завоюет сердца миллионов читателей и получит самые лучшие отзывы профессионалов».

Bookseller

«После первых же строк этой книги становится ясно: она фантастически многообещающая, просто до дрожи в коленках… Она оправдывает эти обещания».

Guardian

Часть первая

1

Дыра в Шуме

Когда твоя собака учится говорить, первым делом ты понимаешь, что сказать собакам особенно нечего. То есть совсем нечего.

– Хочу ка-ка, Тодд.

– Заткнись, Манчи.

– Ка-ка. Ка-ка, Тодд!

– Заткнись, говорю!

Мы бредем по лесу на юго-востоке от города – он спускается к реке, а потом переходит в болото. Бен велел мне насобирать болотных яблок и заставил взять с собой Манчи. Вообще-то Киллиан купил его, чтобы подмазаться к мэру Прентиссу, и вот мне подарили на день рождения щенка, хотя я и не просил щенка, а просил починить мой ядерный мопед, чтобы не таскаться пешком по всему городу как дурак, но нет, с днем рождения, Тодд, вот тебе новенький щенок, Тодд, и пусть ты его не просил, Тодд, угадай, кто теперь будет кормить его, дрессировать, купать, выгуливать и слушать его идиотский треп, потому что он уже вырос и успел заразиться говорильным микробом! Угадай!

– Ка-ка, – тихо тявкает Манчи себе под нос. – Ка-ка, ка-ка.

– Давай уже делай свои дела, и хорош тявкать!

Я вырываю придорожный сорняк и замахиваюсь им на Манчи, но он припускает вперед, и я не попадаю. Вообще-то я и не думал попадать, дурачился просто, но этот гад все равно смеется. Я иду дальше, помахивая сорняком из стороны в сторону, щурясь от солнца и пытаясь ни о чем не думать.

По правде говоря, болотные яблоки нам даром не сдались. Если очень захочется, Бен может купить их в лавке мистера Фелпса. И вторая правда: поход на болото за яблоками – не мужское дело, у мужчин всегда есть работа поважней. Но официально я пока не мужчина – стану им только через тридцать дней. Я прожил двенадцать долгих лет по тринадцать месяцев каждый, а потом еще двенадцать месяцев, то есть до самого важного дня рождения мне остался ровно один месяц. Все уже строят планы и готовятся к празднику, наверное, будет вечеринка, хотя у меня в голове на этот счет мелькают какие-то странные картинки, очень темные и яркие одновременно, но в любом случае я скоро стану взрослым, а собирать яблоки на болоте – не дело для мужчины и даже для почти мужчины.

А все-таки Бен знает, что может послать меня за яблоками и я пойду как миленький, потому что болото – единственное место в окрестностях Прентисстауна, где можно чуть-чуть отдохнуть от постоянного Шума, который распространяют вокруг себя мужчины, от бесконечного лязга и дребезга, которые не смолкают даже ночью, когда город спит, от мыслей, которые всегда и у всех на виду. От мужчин и от их Шума. Не понимаю, как это они до сих пор друг друга не переубивали.

Мужчины – очень шумные создания.

– Белка! – вопит Манчи и бросается в поле, хоть я и ору на него как ненормальный.

Ну а я, конечно, лечу за ним по этому клятому полю (на всякий случай оглядываюсь по сторонам: нет ли кого поблизости?), потому что Киллиан сдохнет от злости, если Манчи провалится в какую-нибудь клятую дыру, и я буду во всем виноват, хоть я вообще-то не просил дарить мне никаких клятых собак.

– Манчи! А ну ко мне!!!

– Белка!

Я продираюсь через высокую траву, в ноги впиваются грублеты. Один лопается, когда я пытаюсь его сбросить, и на кроссовках остается яркое зеленое пятно, которое ничем не отмоешь – знаю по опыту.

– Манчи! – в бешенстве ору я.

– Белка! Белка! Белка!

Пес прыгает вокруг дерева и лает как оголтелый, а белка скачет туда-сюда по стволу и дразнится. Ну-ка, собачка, ну-ка, ну-ка, звучит в ее Шуме, поймай меня, поймай! Ну-ка, ну-ка, ну-ка!

– Белка, Тодд! Белка!

Черт подери, какие же они тупые, эти звери.

Я хватаю Манчи за шкирку и больно шлепаю по заду.

– Ой, Тодд? Ой?

Бью еще.

– Ой, Тодд?

– Хорош!!! – Мой Шум такой громкий от ярости, что я едва слышу собственные мысли и очень скоро пожалею об этом, сейчас поймете почему.

Ну-ка, мальчик, ну-ка, мальчик, обращается белка ко мне. Поймай меня, ну-ка, мальчик.

– Катись к чертям! – кричу я ей, только использую совсем другое слово – то, вместо которого полагается говорить «фиг».

И почему я не огляделся по сторонам? Дурачина!

Из высокой травы на меня выпрыгивает Аарон, он отвешивает мне оплеуху, царапая губу перстнем, а потом замахивается кулаком и бьет прямо в скулу. До носа не достает. Я падаю, уворачиваясь от удара, и выпускаю из рук Манчи. Он летит обратно к белке, предатель, и лает как оголтелый, а я падаю на траву и весь измазываюсь в соке грублетов.

И сижу там, на земле, тяжело дыша.

Аарон нависает надо мной, в его Шуме цитаты из Писания и из последней проповеди, и Следи за языком, Тодд, и найти жертву, и святой мученик избрал свой путь, и Господь слышит, и целый вихрь картинок, которые есть в Шуме каждого, а между ними мелькает…

Что? Что это за бред?..

Но Аарон уже блокирует мысль громким отрывком из проповеди, а я смотрю ему в глаза и ничего не хочу знать. Ничего. Я чувствую вкус крови – перстень рассек мне губу – и не хочу ничего знать. Он никогда сюда не приходил, мужчины вообще не ходят на болото, на то есть свои причины, здесь никого не должно было быть, кроме нас с Манчи, но Аарон стоит передо мной, и я не хочу, не хочу, не хочу ничего знать.

Он улыбается мне сквозь бороду, улыбается мне, сидящему в траве.

И кулак у него улыбчивый.

– Следи за языком, Тодд, – говорит он. – Мы все связаны языком, как узники цепью. Неужели церковь ничему тебя не научила, сын мой? – И повторяет свою излюбленную фразу: – Если падет один, падут все.

«Хорошо, Аарон», – думаю я.

– Следи за языком, Тодд.

– Хорошо, Аарон.

– Что это еще за «черти»? Ты что себе позволяешь? Я все слышу, Тодд. Шум тебя выдает. Он всех выдает.

«Не всех», – думаю я, а вслух говорю:

– Прости, Аарон.

Он наклоняется ко мне, близко-близко, так что я чую его дыхание, тяжесть его дыхания, которое цепкими пальцами хватает меня за горло.

– Господь слышит, – шепчет Аарон. – Господь слышит.

Он вновь замахивается, я шарахаюсь в сторону, а он хохочет и уходит, вот так запросто уходит в город по тропе и уносит с собой Шум.

Я весь дрожу, кровь стучит в голове от удара, и от неожиданности, и от злости, и от ненависти ко всем этим людям и к этому городу. Я так дрожу, что даже не сразу могу встать и пойти искать собаку. Что он вообще тут делал, черт возьми? Я пытаюсь думать, но в голове до сих пор стучит от ненависти (и от страха, да, от страха, заткнись!), и я даже не смотрю по сторонам, Аарон ведь еще может слышать мой Шум. Но я не смотрю. Не смотрю.

А потом все-таки оглядываюсь, встаю и нахожу свою собаку.

– Аарон, Тодд? Аарон?

– Никогда не произноси это имя, Манчи.

– Кровь, Тодд? Тодд? Тодд? Тодд? Кровь?

– Знаю. Заткнись.

– Ну-ка, – без всякой задней мысли повторяет он за белкой, и голова у него пуста, как ясное небо.

Я шлепаю его по заду:

– Это тоже не смей говорить!

– Ой, Тодд?

Мы идем дальше, держась подальше от реки слева от нас. Начинается она далеко к северу от фермы, потом проходит несколько узких ущелий в восточной части города, а здесь постепенно сходит на нет и превращается в болото. К заболоченным берегам реки лучше не соваться, потому что здесь живут кроки – огромные кроки, которым ничего не стоит сожрать почти мужчину и его пса. Их спинные плавники выглядят точь-в-точь как кусты, а если подойти к ним слишком близко – БАХ! – они выскочат из воды, щелкая зубами и лязгая когтями, и тогда ты точно не жилец.

Мы обходим заболоченный берег стороной, и я пытаюсь свыкнуться с приближающейся болотной тишью. Смотреть тут особо не на что, да и делать нечего, поэтому мужчины сюда и не ходят. И еще из-за вони. Я не говорю, что здесь ничем не пахнет, но все-таки вонь не такая ужасная, как они воображают. Это вонь их воспоминаний, а не настоящая вонь – они чуют то, что было раньше. Горы трупов. У спэков и людей были разные представления о том, как хоронить покойников. Спэки просто бросали своих в болото, те уходили на дно, и все было нормально – наверное, потому что их тела так устроены. Ну, Бен так говорит. Из воды, грязи и спэкской мертвечины не получалось никаких ядов, они только обогащали болото, как человечья плоть обогащает почву.

А потом спэкских трупов стало много, очень много, даже болото не могло столько проглотить, а оно у нас гигантское, будь здоров. И живых спэков не осталось совсем, понятно? Только их трупы, горы трупов, которые гнили и воняли черт знает сколько времени, пока болото снова не стало болотом. До тех пор там были только мухи, вонь и черт знает какие еще микробы, заготовленные спэками специально для людей.

Вот в таком мире я родился, в таком сумасшедшем мире, где болота и кладбища были переполнены, а город – наоборот. И я ничего не помню – не помню, как жилось в мире без Шума. Папа заболел и умер до моего рождения, потом и мама тоже – ну это понятно, тут ничего странного. Меня приютили Бен с Киллианом. Они меня вырастили. Бен говорит, моя ма была последней из женщин, но все так говорят о своих мамах. Может, Бен и не заливает, он и правда так думает, поди тут разберись.

Я самый младший житель города. Раньше я швырял камни в полевых ворон вместе с Регом Оливером (он на семь месяцев и восемь дней старше меня), Лайамом Смитом (старше на четыре месяца и двадцать девять дней) и Сэбом Манди, он почти мой ровесник, но и он перестал со мной водиться, как только стал мужчиной.

Так происходит со всеми, кому исполняется тринадцать.

Это городской обычай. Мальчики становятся мужчинами и ходят на собрания, куда пускают только мужчин – уж не знаю, о чем они там разговаривают, – но детей туда точно не пускают, и если ты последний ребенок в городе, то дожидаться взросления приходится в одиночку.

Ну разве что собаку можно завести.

В общем, перед нами болото с извилистыми тропами, которые ведут в обход самых страшных участков воды, мимо больших сучковатых деревьев; высоко-высоко над нашими головами из их ветвей складывается колючий полог. Воздух густой, темный и тяжелый, но эта густота, темнота и тяжесть совсем не жуткие. Здесь полным-полно живности, которой нет никакого дела до города и его жителей, множество птиц, змей, лягушек, кивитов, белок обеих разновидностей и (ей-богу, не вру!) есть кассор или даже два, ну и красные змеи, конечно, куда без них. И хотя вокруг темень, сквозь полог листьев тут и там пробиваются косые лучи света. Если хотите знать мое мнение (ну мало ли, вдруг хотите), для меня болото похоже на большую, уютную, не слишком Шумную комнату. Темную, но живую. Живую, но дружелюбную. Дружелюбную, но не назойливую.

Манчи задирает заднюю лапу почти на все, что встречается нам на пути. Когда писать становится нечем, он идет к ближайшему кустику – видимо, по другому важному делу.

Болото не возражает. С чего бы ему возражать? Здесь всюду сплошная живность, которая рождается, живет по своим законам, умирает и поедает себя, чтобы расти. Я не говорю, что здесь вообще нет Шума. Таких мест на свете не бывает, от Шума нельзя укрыться, но все-таки тут потише, чем в городе. Болотный Шум другой, не то что человеческий, он состоит из сплошного любопытства. Здешним тварям интересно, кто ты и надо ли тебя бояться. А город и так знает о тебе все, но хочет знать еще больше и бить, бить тебя этим знанием, покуда от самого тебя, от твоих мыслей ничего не останется.

В общем, болотный Шум – это мысли птиц, на уме у которых сплошные птичьи хлопоты. Где еда? Где дом? Где безопасно? А еще это мысли восковых и ржавых белок (восковые – наглое хулиганье, их хлебом не корми – дай подразниться, а ржавые похожи на тупых детей), и иногда болотных лис (они охотятся на белок и поэтому имитируют их мысли), и совсем уж редко мавенов, которые поют свои странные мавенские песни. Один раз я даже видел кассора – он удрал от меня на длинных тонких ногах, – хотя Бен говорит, что мне почудилось, кассоры давным-давно не живут на болоте.

Ну не знаю. Я верю своим глазам.

Манчи выходит из-за кустика и садится рядом со мной; я стою посреди тропы. Он оглядывается по сторонам и говорит:

– Хорошо ка-ка, Тодд.

– Не сомневаюсь.

Черт, пусть только попробуют подарить мне еще одну собаку на день рождения! Чего я хочу, так это настоящий охотничий нож, как у Бена. Вот подарок так подарок!

– Ка-ка, – тихо говорит Манчи.

Мы идем дальше. Заросли болотных яблонь находятся в глубине болота, надо одолеть еще несколько тропинок и перебраться через упавшее дерево. Мы подходим к нему, и я беру Манчи на руки, чтобы поставить на ствол. Он прекрасно понимает, что я делаю, но все равно лягается как ненормальный, суетится не пойми с чего.

– Да успокойся, идиотина!

– Пусти, пусти, пусти! – верещит он, царапая лапами воздух.

– Тупая псина.

Я ставлю его на ствол и забираюсь сам. Мы вместе соскакиваем на землю. Манчи при этом вопит: «Прыг!» – и потом еще долго повторяет это слово, скача по тропинке.

После бревна начинается настоящая болотная темень, и первым делом в глаза бросаются старые спэкские здания. Они проступают из темноты, похожие на куски подтаявшего мороженого, только размером с дом. Никто не знает или не помнит назначения этих построек; самой правдоподобной мне кажется идея Бена – он у нас горазд на хорошие идеи, – что они связаны с похоронными ритуалами. Может, это что-то вроде церквей, только ведь у спэков ничего похожего на религию не было.

Держась от них на порядочном расстоянии, я вхожу в яблоневую рощицу. Яблоки спелые, почти черные – съедобные, сказал бы Киллиан. Я срываю одно с ветки, откусываю, и на подбородок сразу брызжет сок.

– Тодд?

– Что, Манчи?

Я достаю из кармана свернутый пакет и начинаю бросать в него яблоки.

– Тодд?! – повторяет пес, и только тут я замечаю перемену в его голосе.

Оборачиваюсь. Манчи смотрит на спэкские постройки – шерсть дыбом, уши дрожат как ненормальные.

Я выпрямляюсь:

– Что такое, малыш?

Он уже рычит и злобно скалит пасть. В голове у меня снова начинает стучать.

– Крок? – спрашиваю я.

– Тихо, Тодд, – рычит Манчи.

– Молчу-молчу. Но что там?

– Там тихо, Тодд. – Он лает, и это настоящий собачий лай, обычное «гав!».

Меня как будто пробивает электрический заряд – еще чуть-чуть, и я стану бить током.

– Слушай, – рычит Манчи.

И я слушаю.

Слушаю.

Повожу головой в разные стороны и слышу.

Слышу дыру в Шуме.

Да быть этого не может!

Что-то очень странное притаилось там, в деревьях, или еще где – в общем, в том месте, где мои уши и мозг не слышат Шума. Как будто невидимый предмет, контур которого можно определить только по тому, как меняются очертания касающихся его предметов. Как будто вода в форме чашки, но без самой чашки. Это дыра, и все, что в нее попадает, перестает испускать Шум, вообще перестает быть. Болотная тишина совсем другая – тот же Шум, только тише городского. Но это… это похоже на контур пустоты, дыра, в которой весь Шум умолкает.

А такого не может быть.

Наш мир целиком состоит из Шума, из постоянного потока мыслей людей и всякой живности, которая встречается тебе на пути, – виной тому микроб, которым спэки заразили нас во время войны, микроб, убивший половину мужчин и всех женщин, включая мою ма, микроб, который свел с ума всех оставшихся в живых мужчин и положил конец спэкам, когда спятившие мужчины взяли в руки оружие.

– Тодд?! – Манчи ни жив ни мертв от страха. – Что такое, Тодд? Тодд?!

– Ты что-нибудь чуешь?

– Чую тишину, Тодд, – лает Манчи сперва тихо, а потом все громче и громче. – Тихо! Тихо!

И в следующий миг тишина за спэкскими постройками начинает двигаться.

Кровь ударяет в голову с такой силой, что чуть не валит с ног. Манчи прыгает вокруг меня и тявкает, тявкает как сумасшедший. Мне становится вдвое страшней, и я опять шлепаю его по заду («Ой, Тодд?»), пытаясь успокоиться.

– Нет на свете никаких дыр и никакой пустоты, – вслух говорю я. – Это не ничто, а что-то, ясно?

– Что-то, Тодд, – лает Манчи.

– Ты слышал, куда оно двинулось?

– Оно же тихое, Тодд.

– Ну, ты меня понял.

Манчи принюхивается и делает шаг в сторону спэкских зданий, потом второй и третий. Значит, мы все-таки идем на поиски. Я медленно-медленно двигаюсь в сторону самого большого растаявшего мороженого и не спускаю глаз с покосившейся треугольной дверки: не высунется ли оттуда какая-нибудь тварь? Манчи нюхает дверь, но не рычит, поэтому я делаю глубокий вдох и заглядываю внутрь.

Внутри пусто. Потолок поднимается вверх примерно на еще один мой рост, пол грязный, увитый всякими болотными растениями, больше в комнате ничего нет. Никаких тебе дыр, пустоты и всякого такого.

Глупо, конечно, но я скажу.

А вдруг спэки вернулись?

Этого не может быть.

Дыры в Шуме тоже не может быть.

Значит, что-то из этих двух невозможностей – правда.

Манчи снаружи опять начинает что-то вынюхивать, поэтому я выхожу на улицу и направляюсь ко второму мороженому. На стене дома есть надпись – единственные написанные на спэкском языке слова, которые кто-либо когда-либо видел. Видимо, остальные не заслуживали такой чести. Буквы тоже спэкские, но Бен говорит, что читаются они «эс’пэкили» или вроде того. Если презрительно выплюнуть – а после войны их иначе не произносят, – получается «спэки». То есть «люди» по-нашему.

Во втором здании тоже ничего нет. Я снова выхожу на болото и опять прислушиваюсь. Опускаю голову и слушаю, напрягаю все нужные части мозга и слушаю, слушаю.

Слушаю.

– Тихо! Тихо! – выпаливает Манчи и бежит прямиком к последнему мороженому.

Я несусь следом, в голове опять стучит, потому что дыра в Шуме именно там, да, она там.

Я ее слышу.

Ну, то есть не в прямом смысле слышу, но, когда я бегу к ней, пустота касается моей груди, тянет за руки, и в ней так много тишины, нет, не просто тишины, молчания, в ней так много невероятного молчания, что меня будто рвет на части и я будто потерял самое дорогое, что у меня есть на этом свете, и я бегу, и на глазах выступают слезы, и грудь спирает, и я никого не вижу, но все еще могу думать, и из моих глаз брызжут слезы, и глаза начинают плакать, черт, они начинают плакать, и я на минуту останавливаюсь, хватит реветь, заткнись уже, заткнись, но я теряю целую минуту, целую клятую минуту, черт подери, я стою согнувшись в три погибели, и за это время дыра уходит, ну конечно, она ушла, ее больше нет.

Манчи не знает, что делать: то ли бежать за ней, то ли вернуться ко мне. Потом все-таки возвращается:

– Плачешь, Тодд?

– Заткнись.

Я хочу его пнуть и промахиваюсь. Нарочно.

2

Прентисстаун

Мы выбираемся из болота и идем обратно в город, и мир вокруг кажется черно-серым, хотя солнце палит вовсю. Даже Манчи всю дорогу молчит. Мой Шум бурлит и пенится, точно котелок на огне, пока я наконец не останавливаюсь, чтобы взять себя в руки.

На свете не бывает тишины. Тишины нет даже во сне, даже когда ты остаешься один.

«Меня зовут Тодд Хьюитт, – думаю я про себя с закрытыми глазами. – Мне двенадцать лет и двенадцать месяцев. Я живу в Прентисстауне, планета Новый свет. Ровно через месяц я стану мужчиной».

Этому фокусу меня научил Бен – помогает угомонить свой Шум. Закрываешь глаза и ясно, четко произносишь, кто ты такой. Потому что в Шуме об этом как-то забываешь.

Я Тодд Хьюитт.

– Тодд Хьюитт, – бормочет Манчи себе под нос, шагая рядом.

Я делаю глубокий вдох и открываю глаза.

Да, вот кто я. Тодд Хьюитт.

Мы идем прочь от болота и реки, по диким полям на холме к небольшой гряде в южной части города, где раньше была школа – бесполезное и никому не нужное учреждение. До того как я родился, мальчики получали образование дома, их учили мамы, а потом, когда остались только мальчики и мужчины, нам просто включали обучающие модули по визорам, пока мэр Прентисс не запретил и такую учебу, заявив, что она «оказывает разрушительное влияние на дисциплину разума».

У мэра Прентисса, видите ли, на все есть своя точка зрения.

Целых полгода все мальчики собирались в здании на отшибе города, подальше от основного Шума, где старый грустный мистер Ройял пытался вложить в наши головы хоть какие-то знания. Бесполезное занятие. Чему можно научить в комнате, полной детского Шума? А уж контрольную и подавно нельзя провести. Ты все равно сдуешь у соседа, даже если не хочешь – а хотели все.

И тогда мэр Прентисс решил сжечь все книги до единой, даже те, что хранились дома, потому что книги тоже оказывали разрушительное влияние, а мистер Ройял, добрый человек, обозлившийся от того, что пил виски прямо на уроке, взял ружье и покончил с собой – так пришел конец и моей учебе.

Остальному меня научил Бен. Чинить технику, готовить еду, шить, штопать, возделывать землю и всякое такое. Но в основном выживанию: как охотиться, отличать съедобные фрукты от ядовитых, определять стороны света по лунам, пользоваться ножом, ружьем, лечебными снадобьями и как угомонить свой Шум, если очень надо.

Он хотел научить меня читать и писать, но мэр Прентисс уловил это в моем Шуме и на целую неделю бросил Бена в тюрьму. Так я и не узнал грамоту. Мне еще многому надо научиться, а дел на ферме целая прорва – выживать-то еле успеваешь. Словом, читать я так и не научился.

Ну и пусть. Книг в Прентисстауне никто писать не собирается.

Мы с Манчи проходим мимо школы, взбираемся на маленькую гряду и смотрим на север: впереди наш городок. Не то чтоб от него много осталось. Один магазин (раньше было два). Один паб (раньше было два). Одна клиника, одна тюрьма, одна неработающая заправка, один большой дом – мэра, – один полицейский участок. Церковь. Одна коротенькая улица, пролегающая через центр города; давным-давно ее замостили, но следить за ней никто не следит, поэтому она быстро превращается в гравийную. Все дома и прочие постройки находятся за городской чертой – это фермы, точней, раньше были фермы. Теперь большинство из них опустели, а некоторые и того хуже.

Вот и весь Прентисстаун. Население сто сорок семь человек, и оно все уменьшается, уменьшается, уменьшается. Точней, сто сорок шесть мужчин и один почти мужчина.

Бен говорит, раньше по всему Новому свету были раскиданы города и деревни: наши корабли приземлились одновременно, лет за десять до моего рождения, потом началась война со спэками, спэки выпустили микроб, и все остальные поселения вымерли. Прентисстаун тоже почти вымер, но благодаря военным талантам мэра Прентисса все-таки спасся, и хотя мэр Прентисс – ходячий ужас, мы обязаны ему уже тем, что выжили и продолжаем кое-как выживать на этом безотрадном свете, в вымирающем городишке, состоящем из ста сорока шести мужчин.

Не все могут такое вынести, верно? Некоторые кончают с жизнью, как мистер Ройял, другие просто исчезают, как мистер Голт, наш сосед с овечьей фермы неподалеку, или мистер Майкл, наш лучший плотник, или мистер Ван Виджк, пропавший в тот самый день, когда его сын стал мужчиной. Обычное дело. Когда весь мир – это единственный Шумный и вымирающий город, люди порой уходят, даже если идти больше некуда.

Когда я, почти-мужчина, смотрю на этот город, я слышу мысли всех оставшихся в живых ста сорока шести мужчин. Черт, я слышу каждого. Их Шум бешеным потоком несется по холму прямо на меня, точно лесной пожар, точно чудовище размером с небо, от которого нельзя скрыться.

Вот на что это похоже. Вот что я слышу каждую минуту своей клятой жизни в этом клятом городишке. Не трудитесь затыкать уши – все равно не поможет.

И это только слова – голоса, которые без конца что-то твердят, стонут и плачут, – а ведь есть еще картинки, образы, они ураганом врываются тебе в голову, как бы ты ни сопротивлялся, чужие воспоминания, фантазии, тайны, планы и вранье, вранье, вранье. Да, в Шуме тоже можно врать, хоть твои мысли и у всех на виду, можно закапывать одно под другое, просто думать сбивчиво или убеждать себя в чем-то обратном, и кто же тогда сможет отличить настоящую воду от той, которая тебя не намочит?

Люди врут, а больше всего они врут самим себе.

Например, я никогда не видел живьем ни женщину, ни спэка. По визорам-то я их видел, конечно, пока смотреть не запретили, а сейчас я постоянно вижу их в Шуме других мужчин, ведь мужчины ни о чем, кроме секса и врагов, думать не могут. Но спэки из Шума куда страшней и злей спэков из визора. А женщины гораздо блондинистей, фигуристей, одежды на них меньше, и сами они гораздо свободней выражают свои чувства. Итак, вот что нужно помнить, вот что самое важное во всей этой мути: Шум – это не чистая правда, а то, что мужчины выдают за правду. Разница огромная – такая огромная, что и убить может, если не быть начеку. Скоро сами увидите.

– Домой, Тодд? – Манчи начинает лаять громче, потому что по-другому тебя в Шуме не услышат.

– Да, пошли, – отвечаю я.

Мы живем на другом конце, на северо-востоке, поэтому нам придется идти прямиком через город. Устрою вам короткую экскурсию (не бойтесь, она не займет много времени, я только дойду до противоположного края).

Первая постройка на пути – магазин мистера Фелпса. Магазин умирает, как и весь город, а мистер Фелпс дни и ночи напролет хандрит. Даже когда он любезничает с покупателями, отчаяние лезет из него, как гной из раны. Конец, говорит его Шум, всему конец, и тряпки, тряпки, тряпки, и моя Джули, моя любимая, любимая Джули (это его жена, которая, судя по Шуму, всюду разгуливала нагишом).

– Здорово, Тодд! – кричит он, когда мы с Манчи проходим мимо.

– Здорово, мистер Фелпс!

– Отличный денек, а?

– И вправду, мистер Фелпс.

– Отличный! – лает Манчи, и мистер Фелпс смеется, но его Шум по-прежнему твердит про конец, Джули, тряпки и рисует всякое, как будто его жена была бог весть какая необыкновенная.

Ничего особенного в моем Шуме про мистера Фелпса нет – обычная муть, с которой все равно ничего не поделаешь. Но, так уж и быть, признаюсь: я думаю чуть громче обычного, чтобы скрыть мысли о дыре, которую я нашел на болоте, заглушить их более громким Шумом.

Сам не знаю, зачем я это делаю, зачем скрываю свою находку.

Но все равно скрываю.

Мы с Манчи ускоряем шаг, потому что проходим мимо заправки и мистера Хаммара. Заправка давно не работает: ядерный генератор, который производил бензин, сдох еще в прошлом году и теперь просто торчит рядом с заправкой, точно уродливый палец, и никто не хочет жить рядом с ним, кроме мистера Хаммара, а мистер Хаммар в сто раз хуже мистера Фелпса, потому что свой Шум он направляет прямо на тебя.

И это ужасный Шум, это злой Шум – мистер Хаммар видит тебя в таких ситуациях, в каких и врагу не пожелаешь оказаться: всюду кровища, насилие и страх, и поделать с этим ничего нельзя. Разве что взять весь свой Шум, примешать к нему Шум мистера Фелпса и швырнуть эту смесь обратно в Хаммара. Яблоки, и конец, и Бен, и Джули, и Отличный денек, Тодд, и генератор барахлит, и тряпки, и заткнитесь, умоляю, заткнитесь, и посмотри на меня, мальчик…

Конечно, я оборачиваюсь, хоть и не хочу. Я вижу в окне мистера Хаммара; он смотрит прямо на меня и думает: Остался всего месяц, в его Шуме я вижу себя, я стою там один, как будто бы один на всем белом свете… Понятия не имею, что это значит и правда это или вранье, поэтому я просто воображаю огромный молот и обрушиваю его на голову мистера Хаммара, снова, и снова, и снова, а он все стоит у окна и улыбается.

Дорога огибает заправку и проходит мимо клиники, где работает доктор Болдуин и куда приходят нытики, у которых на самом деле все нормально. Сегодня там сидит мистер Фокс и жалуется, что ему больно дышать, – я бы даже его пожалел, если б он не дымил как паровоз. А потом – Господь Всемогущий! – мы проходим мимо жуткого-прежуткого паба, который даже в этот ранний час переполнен Шумом, потому что там врубают музыку на всю катушку, как будто она может заглушить Шум, но на деле становится только хуже, приходится слушать громкую музыку и громкий Шум. Нет, хуже, пьяный Шум, который бьет по мозгам, точно кувалда. Крики, вопли и рыдания мужчин, чьи лица никогда не меняются, в их Шуме прошлая жизнь и умершие женщины. Целая куча женщин, но разобрать ничего не разберешь, потому что пьяный Шум – как пьяный человек: надоедливый, бессмысленный и опасный.

Идти по центру города тяжело, мысль о каждом следующем шаге дается с трудом, потому что на плечи давит огромная глыба Шума. Понятия не имею, как мужчины с этим справляются, как я буду с этим справляться, когда тоже стану мужчиной, если только не случится что-нибудь, о чем я пока не знаю.

После паба дорога берет вправо и проходит мимо полицейского участка и тюрьмы, которой пользуются куда чаще, чем можно ожидать от такого маленького городка. Шериф, мистер Прентисс-младший, который старше меня на каких-то два года и мужчиной стал совсем недавно, работу свою делает хорошо и каждую неделю сажает в камеру любого, на чьем примере мэр Прентисс захочет показать горожанам, как делать не надо. Сейчас там сидит мистер Тернер, который передал слишком мало маиса «на нужды родного города», то есть попросту отказался давать мистеру Прентиссу и его людям бесплатный маис.

Итак, мы с собакой прошли через весь город и оставили позади Шум мистера Фелпса, мистера Хаммара, доктора Болдуина, мистера Фокса, много-много пьяного Шума из паба, Шум мистера Прентисса-младшего и стоны мистера Тернера, но впереди нас опять ждет Шум, потому что мы подходим к церкви.

Церковь – это главная причина, по которой мы все оказались в Новом свете, и почти каждое воскресенье здесь можно услышать проповедь Аарона о том, почему мы оставили грехи и мерзость Старого света позади и начали новую, чистую жизнь в этом Эдеме.

Ничего у нас не вышло, как вы успели заметить.

И все же народ до сих пор ходит в церковь, потому что должен, хотя мэр Прентисс не утруждает себя этими глупостями. Приходится всем остальным слушать треп Аарона о том, что на этом свете мы можем положиться только друг на друга и нам надлежит стать дружным и единым целым.

Мол, если падет один, падут все.

Последнюю фразу он повторяет особенно часто.

Мы с Манчи как можно тише проходим мимо ворот церкви. Изнутри доносится молитвенный Шум – это особая разновидность, с багровым оттенком, как будто мужчины им кровоточат, и хотя молятся они всегда об одном и том же, багровая кровь все течет и течет. Помоги, спаси, прости, помоги, спаси, прости, забери нас отсюда, умоляю, Господи, умоляю, Господи, и так без конца, хотя никто, насколько мне известно, никогда не слышал от Бога ответного Шума.

Аарон вернулся с прогулки и читает проповедь. Я слышу не только его Шум, но и голос, он без конца твердит про Писание, благословение и святость. Аарон так разошелся, что его Шум стал похож на серое пламя, и разобрать в нем ничегошеньки нельзя. А если, положим, он хочет что-нибудь скрыть? Проповедь ему в этом поможет, и я даже знаю, что именно он сейчас утаивает.

А потом в его Шуме раздается: Малыш Тодд? Я кричу: «Живей, Манчи!», и мы быстренько улепетываем.

Последняя постройка на прентисстаунском холме – дом мэра Прентисса. Отсюда исходит самый странный и самый жуткий Шум на свете, потому что мэр Прентисс…

Ну, он другой.

Его Шум ужасно отчетливый, ужасно – в буквальном смысле. Понимаете, мэр считает, что Шум можно упорядочить, разложить по полочкам, обуздать и использовать для дела. Проходя мимо его дома, вы это слышите. Сам мэр и его друзья, его приближенные без конца повторяют упражнения: считают, представляют себе всякие фигуры и твердят одну и ту же упорядоченную белиберду, вроде «Я – ЭТО КРУГ, КРУГ – ЭТО Я». Он как будто бы лепит маленькую армию, готовится к чему-то, кует из Шума оружие.

Звучит угрожающе. Словно мир меняется, а ты остался не у дел.

1 2 3 4 4 3 2 1. Я – ЭТО КРУГ, КРУГ – ЭТО Я. 1 2 3 4 4 3 2 1. ЕСЛИ ПАДАЕТ ОДИН, ПАДУТ ВСЕ

Скоро я стану мужчиной, а мужчины не убегают от опасностей, но я все равно поторапливаю Манчи, и дом мэра мы минуем даже быстрее, чем все остальное, да еще обходим сторонкой. Наконец впереди показывается гравийная дорожка, ведущая к нашему дому.

Через некоторое время город остается позади, и Шум немного утихает (но не замолкает совсем), и тут можно вздохнуть свободней.

Манчи лает:

– Шум, Тодд!

– Угу.

– На болоте тихо, Тодд. Тихо, тихо, тихо.

– Верно, – говорю я, а потом спохватываюсь и торопливо добавляю: – Заткнись, Манчи! – И шлепаю его по заду.

– Ой, Тодд?

Я оглядываюсь на город, но теперь мой Шум не остановить, ведь так? Раз уж я начал об этом думать, ничего не поделаешь. И если бы это можно было видеть, все бы увидели, как прямо из меня вылетает та дырка в Шуме, прямо из моей головы, где я ее прятал, и она такая маленькая по сравнению с ревом города, что можно и не заметить, но все-таки она есть, есть, и она летит обратно – в мир мужчин.

3

Бен и Киллиан

– Ну и где тебя носило, позволь узнать? – спрашивает Киллиан, как только мы с Манчи показываемся на дорожке.

Он лежит на земле под нашим ядерным генератором, который стоит перед домом, и опять что-то чинит. Руки у него по локоть в смазке, на лице досада, а Шум жужжит, как рой сумасшедших пчел, и я сам начинаю злиться, хотя только-только пришел домой.

– Я ходил на болото за яблоками, – говорю.

– Работы невпроворот, а наш мальчик решил поиграть. – Киллиан переводит взгляд на генератор. Внутри что-то лязгает, и он шипит: – Проклятие!

– Я не играл, а собирал яблоки, если ты не слышал! – говорю я, почти срываясь на крик. – Бен захотел яблок, вот и я пошел!

– Ага, – кивает Киллиан и снова смотрит на меня. – И где же тогда эти самые яблоки?

Разумеется, у меня их нет. Я даже не помню, когда уронил пакет, но это почти наверняка случилось из-за…

– Из-за чего? – перехватывает мои мысли Киллиан.

– Кончай подслушивать.

Он испускает фирменный вздох и заводится:

– Мы и так тебя не утруждаем, Тодд. – Вранье, ей-богу. – Но вдвоем нам с фермой не управиться. – А вот это правда. – И даже если ты сделаешь все дела, на что я не надеюсь, – опять вранье, я на них с утра до вечера горбачусь, – все равно работы будет невпроворот. – Тоже правда. Наш город не растет, рабочих рук все меньше и меньше, помощи ждать неоткуда. – Слушай, когда тебе говорят.

– Слушай! – подтявкивает Манчи.

– Заткнись.

– Не смей так разговаривать с собакой, – осаживает меня Киллиан.

«А я не с собакой говорил», – думаю я четко и ясно, чтобы он точно услышал.

Киллиан буравит меня злобным взглядом, а я злобно таращусь на него – все как обычно, наш Шум пульсирует алым, ссорой и досадой. Мы с Киллианом никогда не ладили – добрым и понимающим всегда был Бен, – но последнее время мы собачимся постоянно, потому что скоро я стану мужчиной и тогда никто не сможет мной командовать.

Киллиан закрывает глаза и громко дышит носом.

– Тодд… – начинает он, чуть понизив голос.

– Где Бен?

Его лицо становится еще злей.

– Через неделю начинается ягнение, Тодд.

Я пропускаю его слова мимо ушей и повторяю:

– Где Бен?

– Накорми и загони овец, а потом почини ворота, которые выходят на восточное пастбище. Последний раз говорю, Тодд Хьюитт. Я уже дважды просил тебя это сделать.

Я напускаю на себя непринужденный вид.

– Ну и как ты сходил на болото, Тодд? – язвительно спрашиваю я. – О, там было клево и весело, Киллиан, спасибо за заботу. Видел что-нибудь интересное? Странно, что ты спросил, Киллиан, потому что без приключений и впрямь не обошлось. Это даже объясняет, почему у меня разбита губа, о которой ты, кстати, не спросил, но ведь мне нужно сперва накормить овец и починить клятый забор!!!

– Не ругайся, – говорит Киллиан. – Мне не до игр. Ступай и займись овцами.

Я стискиваю кулаки и сдавленно рычу, давая Киллиану понять, что больше не стану терпеть его идиотизм.

– Пошли, Манчи.

– Овцы, Тодд! – кричит Киллиан мне в спину. – Сначала овцы!

– Да покормлю я твоих клятых овец, – бормочу я себе под нос и ускоряю шаг.

Кровь стучит в голове, и Манчи начинает волноваться в ответ на мой яростный Шум.

– Овцы, Тодд! – лает он. – Овцы, овцы, овцы! Овцы, овцы, Тодд! Тихо! Тихо на болоте, Тодд!

– Заткнись, Манчи.

– Как это понимать? – произносит Киллиан таким тоном, что мы оба невольно оборачиваемся.

Он уже сидит рядом с генератором, и все его внимание обращено на нас, Шум пронзает меня насквозь, точно лазер.

– Тихо, Киллиан! – лает Манчи.

– Что значит «тихо»? – Киллиан испытующе смотрит на меня.

– Тебе-то какая разница?! – Я отворачиваюсь. – Овцы же некормлены!

– Подожди, – окликает он меня, но тут генератор опять начинает пищать, и Киллиан с криком «Черт подери!» возвращается к работе.

Вопросительные знаки в его Шуме еще какое-то время преследуют меня, но я ухожу в поле, и они становятся слабей.

Сволочь, какая же ты сволочь, думаю я, топая по ферме, только слова выбираю покрепче. Мы живем примерно в километре к северо-востоку от города. На одной половине фермы у нас овцы, а на другой – пшеница. За пшеницей ухаживать тяжелей, поэтому ею занимаются в основном Бен и Киллиан, а мне, как только ростом я стал выше овцы, поручили овец. Мне, а не нам с Манчи, хотя вообще-то его подарили именно для этого: чтобы я сделал из него пастушью собаку. По понятным причинам – я имею в виду его тупость конечно же – план не сработал.

Кормить, поить, стричь, принимать роды, даже кастрировать и забивать – все это приходится делать мне. Наше хозяйство и еще два обеспечивают шерстью и мясом весь Прентисстаун (раньше таких ферм было пять, а скоро станет две, потому что мистер Марджорибэнк вот-вот сопьется и помрет). Тогда мы объединим наши стада. Точней, я объединю его стадо с нашим, как это было два года назад, когда исчез мистер Голт, и мне пришлось забивать, кастрировать, стричь, кормить, поить вдобавок и его овец. Думаете, мне сказали спасибо? Сейчас!

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, пытаясь успокоить свой Шум, потому что дома он разбушевался еще сильней. Я почти мужчина.

– Овцы! – говорят овцы, когда я, не останавливаясь, прохожу через поле. – Овцы! Овцы! Овцы!

– Овцы! – лает Манчи.

– Овцы! – отвечают они.

Овцам тоже говорить не о чем – даже меньше, чем собакам.

Всю дорогу я прислушивался к Шуму Бена и наконец вычислил, на каком пшеничном поле и в каком углу он работает. Сев давно закончился, сбор урожая только через несколько месяцев, поэтому сейчас на поле делать особенно нечего: только следить за исправностью генераторов, ядерного трактора и молотилок. Вы могли подумать, что в это время года Бен и Киллиан помогают мне с овцами, но нет, ничего подобного.

Шум Бена доносится от оросительной трубы – насвистывает песенку. Я резко поворачиваю и иду к нему через все поле. Шум Бена – не то что Киллиана. Он в сто раз спокойней, четче и другого цвета (видеть его нельзя, но если Шум Киллиана кажется красноватым, то у Бена он синий или иногда зеленый). Они вообще разные, как огонь и лед, Бен и Киллиан, мои, типа, родители.

В общем, история такая: моя мама дружила с Беном еще до отбытия в Новый свет, они оба были прихожанами одной церкви, когда поступило предложение покинуть старую планету и колонизировать другую. Ма уговорила па, Бен уговорил Киллиана, так их корабли очутились здесь и была основана наша колония. Ма и па разводили овец, а на соседней ферме Бен с Киллианом выращивали пшеницу, и все жили счастливо и дружно, солнце никогда не заходило, мужчины и женщины пели песни, любили, никогда не болели и не умирали.

По крайней мере, именно эту историю я вижу в их Шуме, но как знать, что было на самом деле? Потому что, когда я родился, все вдруг изменилось. Спэки выпустили микроб, убивший всех женщин – и мою ма, – потом началась война, мы ее выиграли, но Новому свету в общем-то пришел конец. Я тогда был совсем крохой и ничего не понимал. Нас, детей, осталась целая куча, зато взрослых – всего-то полгорода мужчин. Поэтому многие дети умерли, а мне, считай, повезло, потому что Бен и Киллиан взяли меня к себе, кормили, поили, воспитывали, учили и вообще всячески не давали умереть.

Словом, я как бы их сын. Ну не совсем «как бы», но и не сын. Бен говорит, что Киллиан на меня орет, потому что волнуется. Если это правда, то более странного способа проявлять заботу я не видел – по-моему, никакая это не забота, если хотите знать мое мнение.

Бен – совсем другой, не то что Киллиан. Он добрый, а в Прентисстауне добрых людей не водится. Все мужчины этого города, все сто сорок пять, даже новоиспеченные, которым только недавно исполнилось тринадцать, даже Киллиан (хоть и в меньшей степени), в лучшем случае меня игнорируют, а в худшем – поколачивают, поэтому большую часть времени я стараюсь вести себя так, чтобы на меня не обращали внимания.

Бен другой. Я не стану его описывать, не то вы подумаете, что я сопливая девчонка. Только скажу, что я никогда не знал своего па, но если б однажды утром меня попросили выбрать себе отца из всех мужчин – мол, давай выбирай, кого хочешь, – то мой выбор скорее пал бы на Бена.

Он что-то насвистывает, а когда я подхожу – я его не вижу, и он не видит меня, – мелодия меняется, потому что он меня почувствовал и теперь свистит нарочно, чтоб я узнал песню: Как-то ранним утро-ом, на истоке дня-я… Якобы это была любимая песня моей мамы, но я думаю, это его любимая, потому что он пел ее мне с самого детства, сколько я себя помню. Моя кровь еще бесится из-за Киллиана, но я сразу начинаю успокаиваться.

Да-да, пусть песня для малышей, плевать я на это хотел, заткнитесь!

– Бен! – лает Манчи и принимается скакать вокруг оросительной установки.

– Привет, Манчи, – слышу я, поворачивая за угол.

Бен чешет Манчи за ухом, а тот от удовольствия закрыл глаза и стучит задней лапой по земле. Хоть Бен уже давно вычислил по моему Шуму, что я опять поцапался с Киллианом, он ничего про это не говорит, только здоровается:

– Привет, Тодд.

– Привет, Бен. – Я впираюсь взглядом в землю и пинаю валяющийся под ногами камень.

В Шуме Бена яблоки, и Киллиан, и ты так вырос, и опять Киллиан, и рука ужасно чешется, и яблоки, и ужин, и Господи, какая теплынь – и все это звучит так непринужденно, ненавязчиво, как будто в жаркий день купаешься в прохладном ручье.

– Успокоился немного, Тодд? – наконец говорит Бен. – Напоминал себе, кто ты?

– Ага, – отвечаю. – Не пойму только, чего он так на меня напустился? Почему нельзя просто поздороваться, а? Не успеешь домой зайти, как тебе с порога: «Я знаю, что ты виноват, и житья не дам, пока не узнаю в чем дело».

– Такой уж у нас Киллиан, что поделать. Ты ведь его знаешь.

– Вот все время ты так говоришь. – Я срываю зеленый пшеничный колосок и сую в рот, не глядя на Бена.

– Яблоки дома оставил?

Я смотрю на него и жую колосок. Он прекрасно знает, что яблоки не дома.

– И на то есть причина, – вслух говорит он, все еще почесывая Манчи за ухом. – Есть причина, которую я не могу уловить.

Он пытается прочесть мой Шум, пытается извлечь из него правду – для большинства мужчин это прекрасный повод начать драку, но мне плевать, это ведь Бен. Пусть читает.

– Аарон?

– Да, я встретил Аарона.

– Это он тебе губу разбил?

– Ага.

– Вот сукин сын! – Бен хмурится и делает шаг вперед. – Пожалуй, я схожу и перекинусь словечком с нашим проповедником.

– Нет, – останавливаю его я. – Не надо. Ты только хуже сделаешь, а мне совсем не больно.

Бен осторожно берет меня за подбородок и внимательно осматривает рану.

– Вот сукин сын, – тихо повторяет он и трогает разбитую губу.

Я отшатываюсь:

– Да ерунда, говорю!

– Держись от него подальше, Тодд Хьюитт.

– Думаешь, я специально на болото побежал, чтоб его там встретить?

– Он скверный человек.

– Ну надо же, черт возьми, спасибо за полезные сведения, Бен!

Тут я улавливаю в его Шуме фразу один месяц и что-то новое, совсем мне незнакомое, но он быстро прикрывает это другими мыслями.

– Что происходит, Бен? – говорю я, оборачиваясь. – Что не так с моим днем рождения?

Он улыбается, и на секунду мне чудится, что улыбка эта какая-то тревожная.

– Сюрприз. Поэтому не ройся в моем Шуме, пожалуйста.

Хотя я почти мужчина и почти с Бена ростом, он все равно немного нагибается ко мне: не слишком близко, в самый раз, чтобы я не чувствовал себя неловко. Я чуть-чуть отвожу взгляд. И хотя это Бен, хотя я доверяю этому человеку больше, чем всем остальным в нашем гнусном городишке, и хотя он спас мне жизнь и спасет снова, если придется, я все равно не горю желанием открывать ему Шум, потому что при мысли о случившемся на болоте грудь отчего-то спирает.

– Тодд? – Бен приглядывается ко мне.

– Тихо, – тявкает Манчи. – Тихо на болоте.

Бен смотрит на Манчи, потом переводит мягкий, полный тревоги взгляд на меня:

– О чем он, Тодд?

Я вздыхаю:

– Мы видели на болоте одну штуку. Ну, не то чтобы видели, оно спряталось, но это было вроде дыры в Шуме, какая-то пустота…

Я умолкаю, потому что Бен перестал слушать мой Шум. Я открыл ему свои мысли и вспоминаю случившееся как можно правдивей, а он почему-то уставился на меня ожесточенным взглядом, и сзади доносится Шум Киллиана: тот идет по полю и испуганно зовет нас с Беном, и Шум Бена тоже начинает немного жужжать от волнения, а я все продолжаю вспоминать ту дыру, только тихо, тихо, как можно тише, чтобы меня не услышали в городе. Киллиан все еще идет к нам, а Бен просто смотрит, смотрит на меня, пока я наконец не выдерживаю.

– Это спэки? – спрашиваю я. – Спэки вернулись?

– Бен! – орет Киллиан, шагая к нам через поле.

– Мы в опасности? – не унимаюсь я. – Будет война?

Но Бен только выдавливает: «О господи!», очень тихо, потом повторяет и тут же, не двигаясь и не сводя с меня глаз, говорит:

– Тебе надо бежать. Бежать прямо сейчас.

4

Не думай об этом

Киллиан подбегает к нам, но сказать ничего не успевает – Бен тут же его осаживает:

– Не думай об этом! – Он поворачивается ко мне: – Ты тоже не думай. Прикрой другим Шумом, ясно? Спрячь. Спрячь как можно дальше!

Он хватает меня за плечи и стискивает так крепко, что кровь начинает стучать в голове еще сильней, чем раньше.

– Да что стряслось? – не понимаю я.

– Ты шел домой через город? – спрашивает Киллиан.

– Конечно через город! Другой дороги вроде не проложили, – огрызаюсь я.

Лицо у Киллиана становится жестоким, но не потому, что он злится на меня, а потому, что ему страшно. Я слышу его страх – он похож на громкий крик в Шуме. На меня уже не орут за словечки вроде «черт» и «клятый», и оттого мне становится еще больше не по себе. Манчи лает как ненормальный: «Киллиан! Тихо! Черт! Тодд!», но его даже не думают успокаивать.

Киллиан смотрит на Бена:

– Действовать надо сейчас.

– Знаю.

– Что стряслось?! – повторяю я очень громко. – Что вы задумали? – Я скидываю руки Бена и смотрю в упор на них обоих.

Они снова переглядываются.

– Тебе надо бежать из Прентисстауна, – говорит Бен.

Я перевожу взгляд с одного на другого, но в Шуме обоих ничего нет, кроме общего беспокойства.

– Что значит бежать? Куда? – вопрошаю я. – В Новом свете нет других городов!

Они опять переглядываются.

– Да хватит уже! – не выдерживаю я.

– Ну все, идем, – говорит Киллиан. – Мы собрали тебе сумку.

– Когда вы успели?!

Киллиан обращается к Бену:

– Времени совсем мало.

А Бен отвечает:

– Он может пойти вдоль реки.

Киллиан:

– Ты же знаешь, что может случиться.

Бен:

– Это не меняет наших планов.

– ЧЕРТ, ДА ЧТО ПРОИСХОДИТ?! – ору я, только слово выбираю другое, так? Потому что происходящее просит другого слова, покрепче. – КАКОГО ЕЩЕ ПЛАНА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?!

Но они по-прежнему не думают меня ругать.

Бен понижает голос, и я вижу, как он пытается привести в порядок свой Шум:

– Помни, это очень и очень важно: не смей думать о том, что случилось на болоте.

– Почему? Спэки вернулись и хотят нас убить?..

– Не думай об этом! – обрывает меня Киллиан. – Спрячь как можно дальше, забудь и не думай, пока не уйдешь далеко-далеко от города, где тебя никто не услышит. А теперь за мной!

И он бросается к дому – бежит, понимаете, бежит со всех ног.

– Пойдем, Тодд, – говорит Бен.

– Никуда я не пойду, пока вы мне все не объясните!

– Всему свое время. – Бен берет меня за руку и тащит за собой. – Объяснения получишь позже.

В его голосе столько грусти, что я больше не могу сопротивляться и просто спешу за ним к дому. За моей спиной лает во всю глотку Манчи.

Наконец мы добираемся до дома, и я жду, что…

Не знаю, чего я жду. Увидеть, как из леса выходит армия спэков? А им навстречу люди мэра Прентисса с ружьями?.. В Шуме Бена и Киллиана ничего не разобрать, мои собственные мысли кипят, как вулкан, да вдобавок Манчи никак не заткнется – разве можно соображать в таком гвалте?

Но там никого нет. Только наш дом, самый обыкновенный фермерский дом. Киллиан влетает на кухню через черный ход, мчится в комнату для молитв, которой мы никогда не пользуемся, и начинает отдирать половицы. Бен идет в чулан и набивает тряпичный мешок сухофруктами и вяленым мясом, потом переходит в ванную и бросает в тот же мешок маленькую аптечку.

А я просто стою как дурак и не понимаю, что, черт побери, творится.

Вы, верно, подумали: как ты можешь не знать, если каждый день, каждую минуту своей жизни ты постоянно слышишь мысли этих двоих? В общем, в том-то вся штука. Шум – это Шум. Лязг, грохот, да еще вперемешку со звуками, мыслями и образами. В нем сложно что-либо разобрать. Умы мужчин – как захламленные чуланы, а Шум – что-то вроде живого, дышащего воплощения этого хаоса. Это одновременно и правда, и вымысел, и фантазии, и страхи… Сначала Шум говорит одно, а в следующий миг совсем другое, и хотя где-то есть истина, как можно отличить ее от остального, когда на тебя валится все сразу?

– Никуда я не пойду, – говорю я, пока Киллиан и Бен собираются. Ноль внимания. – Не пойду, слышите! – повторяю я, но Бен только проходит в комнату для молитв, чтобы помочь Киллиану с половицами.

Они находят то, что искали, и Киллиан вытаскивает из-под пола рюкзак – мой старый рюкзак, который я потерял несколько лет назад. Бен открывает его, заглядывает внутрь, и я успеваю разглядеть какую-то одежду и…

– Это что, книга? – спрашиваю я. – Их же давным-давно приказали сжечь!

Они по-прежнему не обращают на меня внимания, и воздух как будто останавливается, когда Бен достает из рюкзака книжку. Это не совсем книга, а что-то вроде дневника в кожаной обложке. Бен листает страницы, они кремового цвета и сплошь исписаны мелким почерком.

Он бережно закрывает дневник, убирает в пакет и прячет в рюкзак.

Они с Киллианом поворачиваются ко мне.

– Я никуда не пойду. Раздается стук в дверь.

На миг мы все замираем. Манчи столько всего хочется пролаять, что какое-то время он не издает ни звука, а потом наконец выдавливает:

– Дверь!

Киллан одной рукой хватает его за ошейник, а второй затыкает пасть. Мы все переглядываемся, не зная, что делать дальше.

В дверь опять стучат, и чей-то голос громко произносит:

– Я знаю, что вы дома!

– Черт, – выдыхает Бен.

– Гаденыш Дейви Прентисс, – роняет Киллиан.

К нам пожаловал мистер Прентисс-младший, человек закона.

– Думаете, я не слышу ваш Шум? – говорит мистер Прентисс-младший через дверь. – Бенисон Мур. Киллиан Бойд. – Голос на секунду умолкает. – Тодд Хьюитт.

– Вот и спрятались, – говорю я, складывая руки на груди. Происходящее меня все еще бесит.

Киллиан и Бен снова переглядываются, потом Киллиан отпускает Манчи, велит нам обоим не двигаться и идет к двери. Бен запихивает мешок с едой в рюкзак и крепко завязывает. Отдает мне.

– Надевай, – шепчет он.

Сперва я отказываюсь его брать, но Бен повелительно указывает на рюкзак, и я неохотно закидываю его за спину. Весит он целую тонну, не меньше.

Киллиан открывает входную дверь.

– Чего тебе, Дейви? – слышим мы.

– Для тебя я шериф Прентисс, Киллиан, – говорит мистер Прентисс-младший.

– Мы тут обедаем, Дейви. Зайди позже.

– Нет уж, дело срочное. Мне надо потолковать с юным Тоддом.

Бен смотрит на меня, в его Шуме пульсирует тревога.

– У Тодда много работы в поле, – говорит Киллиан. – Он как раз пошел туда через черный ход, я слышу.

А вот это уже намек на то, что нам с Беном делать, верно? Но я сперва хочу знать, что происходит, черт побери!

– Ты меня за дурака держишь, Киллиан? – спрашивает мистер Прентисс-младший.

– А ты серьезно хочешь знать ответ, Дейви?

– Я слышу его мысли футах в двадцати отсюда. И Бена тоже. – Шум шерифа меняет настрой. – Я просто хочу с ним поговорить, Киллиан. Ему ничего не грозит.

– Тогда почему у тебя винтовка? – спрашивает Киллиан, и Бен стискивает мое плечо.

Голос и Шум мистера Прентисса-младшего снова меняются:

– Тащи его сюда, Киллиан. Ты знаешь, зачем я пришел. Похоже, из головы твоего мальчика случайно вылетело одно слово, и мы хотим знать что к чему.

– Мы?

– Господин мэр тоже хочет потолковать с юным Тоддом. – Мистер Прентисс-младший повышает голос. – Выходите сейчас же, слышите? Ничего вам не будет, мы просто поболтаем.

Бен кивает в сторону черного хода, решительно и твердо, и на сей раз спорить с ним бесполезно. Мы начинаем медленно продвигаться к двери, но терпение Манчи к этому времени кончается, и он лает:

– Тодд?

– Вы ведь не думаете удрать через черный ход? – кричит нам шериф. – С дороги, Киллиан!

– Убирайся с моей земли, Дейви.

– Я два раза повторять не буду.

– Да ты уже трижды повторил, Дейви, так что твои угрозы не работают.

Наступает молчание, но Шум обоих становится громче, и мы с Беном понимаем, что сейчас будет. Все происходит очень быстро: в дверь громко ударяют, потом еще и еще, а мы с Беном и Манчи летим на кухню, но не успеваем туда добраться, как все уже кончено. Мистер Прентисс-младший лежит на полу, зажимая рукой рот, из которого течет кровь. Его винтовка в руках у Киллиана, и он целится ею в шерифа:

– Убирайся из моего дома, Дейви.

Мистер Прентисс-младший переводит взгляд на нас, все еще зажимая ладонью окровавленный рот. Как я уже говорил, он всего-то на два года старше меня, его голос постоянно ломается посреди фразы, но по закону он уже стал мужчиной, а заодно и нашим шерифом.

Кровь течет на светлые коричневатые волосики, которые он сам зовет усами, а остальные не зовут никак.

– Ты знаешь, что так на вопросы не отвечают, верно? – Шериф сплевывает на пол кровь и выбитый зуб. – Ты знаешь, что это еще не конец. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Что ты нашел на болоте, а, малыш?

Киллиан приставляет дуло к его голове:

– Вон.

– Мы строим на тебя планы, малыш. – Мистер Прентисс-младший кроваво улыбается и встает на ноги. – Последний ребенок. До дня рождения остался ровно месяц, верно?

Киллиан громко и угрожающе взводит курок.

Мистер Прентисс-младший снова смотрит на нас, сплевывает и говорит:

– Скоро увидимся.

Голос у него хрипит и срывается, поэтому он быстренько улепетывает в город.

Киллиан хлопает дверью:

– Бежать надо немедленно. Через болото.

– Знаю, – отвечает Бен. – Я надеялся…

– Я тоже.

– Эй-эй! Погодите! – кричу я. – Какое еще болото?! Там спэки!

– Думай тише, – осаживает меня Киллиан. – Все куда серьезней, чем тебе кажется.

– Мне вообще ни черта не кажется! – отвечаю я. – Никуда я не пойду, пока не получу объяснений!

– Тодд… – начинает Бен.

– Они скоро вернутся, – говорит Киллиан. – Дейви Прентисс вернется, он будет не один, и мы уже не сможем тебя защитить.

– Но…

– Никаких «но»!

– Пора, Тодд, – говорит Бен. – Манчи пойдет с тобой.

– Совсем здорово…

– Тодд… – Тон Киллиана немножко изменился. В его Шуме я слышу что-то новое, какую-то печаль, почти горе. – Тодд, – повторяет он, а потом вдруг крепко-крепко меня обнимает, задевая воротником разбитую губу.

Я вскрикиваю и отшатываюсь.

– Быть может, ты возненавидишь нас, – говорит он, – но постарайся поверить: мы делаем это только из любви к тебе. Хорошо?

– Нет, – отвечаю я. – Нехорошо. Ничего хорошего тут нет.

Киллиан, как обычно, не слушает. Он встает и говорит Бену:

– Все, бегите, я постараюсь их задержать.

– Я вернусь другим путем, – обещает Бен. – Может, удастся сбить их со следа.

На прощание они долго жмут друг другу руки, потом Бен смотрит на меня, говорит: «Пошли!» – и тащит меня за собой к черному ходу, а Киллиан опять берет винтовку. Мы переглядываемся, и на лице у него написано – на лице и в Шуме, – что это наше последнее прощание, что мы вряд ли когда-нибудь увидимся. Я хочу ему что-то сказать, но дверь захлопывается, и его больше нет.

5

Все, что ты знаешь

– Я доведу тебя до реки, – говорит Бен, когда мы в спешке пересекаем поле – второй раз за день. – Оттуда пойдешь сам – по берегу до болота.

– Там же нет дороги, Бен, – удивляюсь я. – И всюду кроки. Ты хочешь, чтобы меня убили?

Он глядит на меня ровным взглядом и, не сбавляя шага, отвечает:

– Другого пути нет.

– Кроки! Болото! Тихо! Ка-ка! – тявкает Манчи.

Я давно перестал спрашивать, что происходит, все равно никто и не думает мне отвечать, поэтому мы просто бежим мимо овец, которые до сих пор не в загонах и, возможно, больше никогда туда не попадут.

– Овцы! – говорят они, провожая нас взглядами.

Мы идем дальше, мимо главного амбара, вдоль большой оросительной трубы, потом сворачиваем направо вдоль трубы поменьше и бежим в сторону дикой пустоши, туда, где в общем-то начинается остальная часть нашей огромной пустой планеты.

Бен заговаривает, только когда мы добираемся до деревьев:

– На той еде, что я тебе собрал, можно продержаться несколько дней, но растягивай ее до последнего: ешь фрукты, какие удастся найти, охоться.

– А сколько мне надо протянуть? Когда можно вернуться?

Бен останавливается. Мы только что вошли в лес. Река в тридцати метрах от нас, ее уже слышно, потому что течение здесь довольно бурное.

Вдруг мне начинает казаться, что я попал в самое одинокое место на всем белом свете.

– Ты никогда не вернешься, Тодд, – тихо произносит Бен. – Тебе нельзя возвращаться.

– Почему? – спрашиваю я тонким голосом – выходит почти мяуканье. – Что я такого натворил, Бен?

Он подходит ко мне:

– Ничего, Тодд. Ты не сделал ничего дурного.

Бен обнимает меня – очень крепко, – и мою грудь вновь спирает: я напуган, зол и растерян. Сегодня утром, когда я проснулся, все было как обычно, а сейчас меня выгоняют из города, Бен и Киллиан ведут себя так, словно я умираю, и это ужасно нечестно, не знаю почему, нечестно, и все.

– Да, нечестно, – соглашается Бен, отстраняясь и пристально глядя мне в глаза. – Но этому есть объяснение. – Он разворачивает меня, открывает рюкзак и что-то оттуда достает.

Книжку.

Я опускаю взгляд.

– Ты ведь знаешь, я плохо читаю, – вздыхаю я, чувствуя себя идиотом и сгорая от стыда.

Бен немного нагибается, чтобы поравняться со мной. Его Шум ни капельки не успокаивает.

– Знаю, – мягко говорит он. – Я всегда хотел больше времени уделять твоему… – Он умолкает и протягивает мне книжку: – Дневник твоей ма. Она вела его с тех пор, как ты родился. И до самой смерти.

Мой Шум широко раскрывается.

Дневник моей ма. Личный дневник!

Бен проводит рукой по обложке:

– Мы пообещали ей, что не дадим тебя в обиду. Что ты будешь в безопасности. Пообещали, а потом тут же выбросили из головы, чтобы никто не догадался по нашему Шуму, что мы задумали.

– Включая меня.

– Иначе было нельзя. Если бы даже самая малость проникла в твой Шум, а потом в город… – Бен не заканчивает.

– Как сегодняшняя тишина на болоте, – добавляю я. – Стоило моим мыслям проникнуть в город, как начался хаос.

– Нет, признаться, этого мы не ожидали. – Бен глядит в ясное небо, давая понять, что сегодняшние события застали его врасплох. – Такого мы и представить себе не могли.

– На болоте прячется что-то опасное, Бен. Я чувствую.

Он только вновь протягивает мне книгу.

Я затряс головой:

– Бен…

– Знаю, Тодд. Но ты должен попытаться.

– Нет, Бен…

Он опять ловит мой взгляд – и не отпускает:

– Ты доверяешь мне, Тодд Хьюитт?

Я почесываю бок, не зная, что ответить.

– Конечно, – наконец выдавливаю я. – По крайней мере, доверял, пока ты не принялся собирать мои вещи.

Бен смотрит на меня еще пристальней, его взгляд похож на солнечный луч.

– Ты мне доверяешь? – повторяет он.

Я поднимаю взгляд. Конечно, я все еще ему доверяю.

– Да, Бен.

– Тогда поверь и вот чему: все, что ты сейчас знаешь, неправда.

– Что именно? – спрашиваю я, немного повышая голос. – И почему ты просто не расскажешь мне правду?

– Потому что знание опасно, – отвечает Бен серьезным, как никогда, тоном. Я пытаюсь заглянуть в его Шум, но тот взрывается и отгоняет меня. – Если я скажу сейчас, твои мысли загудят громче пчелиного улья во время сбора меда, и тебя сразу же найдут. Ты должен бежать, Тодд. Бежать как можно дальше.

– Но куда?! – кричу я. – Бежать-то некуда!

Бен глубоко вздыхает:

– Есть.

Я молчу.

– В начале дневника ты найдешь сложенную карту, – говорит Бен. – Я сделал ее сам. Не вздумай на нее смотреть, пока не убежишь подальше от города, ясно? Ступай на болото. Там ты разберешься, что делать.

Шум его говорит об обратном: он вовсе не уверен в том, что я разберусь.

– Да и мало ли что может случиться, верно? – вслух добавляю я.

Бен не отвечает.

– Почему вы заранее собрали мой рюкзак? – спрашиваю я, немного пятясь. – Если то, что случилось на болоте, было так неожиданно, почему вы давно были готовы выгнать меня из города?

– Мы задумали это, когда ты был совсем маленьким. – Бен с трудом проглатывает ком в горле, и меня со всех сторон окружает его печаль. – Мы хотели выслать тебя отсюда, как только ты достаточно повзрослеешь и сможешь сам…

– Да бросьте, вы просто хотели отдать меня на съедение крокам! – Я снова пячусь.

– Нет, Тодд!.. – Бен делает шаг в мою сторону, по-прежнему протягивая мне дневник.

Я пячусь еще немного. Он опускает руки.

А потом закрывает глаза и открывает мне Шум.

Первым делом я читаю в нем слова Всего один месяц… Тогда наступит мой день рождения…

День, когда я стану мужчиной…

И… И…

И тогда…

Случится то, что случается со всеми мальчиками, которые становятся мужчинами…

Они проходят через это сами, в одиночку…

Без чьей-либо помощи…

Убивают в себе детство до последней капли…

И… И…

И вот куда на самом деле подевались люди, которые…

Вот черт…

Я больше не хочу об этом говорить.

А описать свои чувства попросту не могу.

Я смотрю на Бена: он теперь стал совсем другим человеком, ничуть не похожим на моего Бена.

Знание опасно.

– Вот почему никто тебе не говорил, – произносит он. – Чтобы ты не сбежал отсюда.

– Разве вы бы не защитили меня? – спрашиваю я. Ах, черт, опять это мяуканье! Заткнись!

– Мы защищаем тебя, Тодд. Ты должен бежать. Вот для чего мы учили тебя выживанию – охоте и всему прочему. Тодд, тебе пора…

– Почему вы ждали так долго? Все должно случиться уже через месяц! Зачем тянули?

– Беда в том, что мы не можем пойти с тобой, Тодд. А бросить тебя на произвол судьбы… Это невыносимо! Ты еще так мал… – Бен опять гладит обложку дневника. – Мы надеялись на какое-нибудь чудо, что нам не придется…

…тебя терять, продолжает за него Шум.

– Но чуда не произошло, – вздыхаю я.

Бен качает головой и протягивает мне дневник:

– Прости нас. Прости, что все вышло именно так.

И в его Шуме столько искренней скорби, столько тревоги и невыносимой грусти, что я понимаю: он говорит правду, – и поделать ничего нельзя. Я неохотно беру книжку, кладу ее обратно в пакет и прячу в рюкзак. Больше мы ничего не говорим. Да и что говорить? Все или ничего. Всего не скажешь, остается ничего.

Бен вновь притягивает меня к себе, задевая воротником разбитую губу, как Киллиан, но на сей раз я не отшатываюсь.

– Всегда помни, – говорит он, – когда твоя ма умерла, ты стал нам сыном. Мы с Киллианом очень тебя любим. Всегда любили и будем любить.

Мне хочется промямлить что-то вроде «Никуда я не пойду…», но я не успеваю.

Раздается БАХ!!! – такого грохота я еще никогда не слышал в Прентисстауне, как будто что-то взорвалось, взорвалось прямо в небе.

И звук мог раздаться только на нашей ферме.

Бен сразу меня отталкивает. Хотя он ничего не говорит, в его Шуме бьется одно слово Киллиан!

– Я пойду с тобой! – выпаливаю я. – Помогу вам драться.

– Нет! – кричит в ответ Бен. – Ты должен бежать. Пообещай мне, что убежишь. Пройдешь через болото и убежишь.

Секунду или две я молчу.

– Обещай, – повторяет Бен, теперь уже повелительно.

– Обещай! – лает Манчи, и даже в его голосе слышится страх.

– Обещаю, – наконец выдавливаю я.

Бен убирает руку за спину и что-то достает, дергает из стороны в сторону, пока оно не отстегивается совсем, и передает мне. Это его охотничий нож, большой, складной, с костяной рукоятью и зазубренным клинком; такой что угодно прорежет. Именно такой я мечтал получить на свой главный день рождения. Бен дает мне его прямо с ремнем, так что теперь я могу носить его сам.

– Возьми. На болоте пригодится.

– Я еще никогда не дрался со спэком, Бен. Но он не убирает нож – приходится взять.

С фермы опять долетает БАХ! Бен оборачивается на звук, потом снова смотрит на меня:

– Живо. Спустись вдоль реки к болоту и пройди его насквозь. Беги как можно быстрее и лучше не оглядывайся, Тодд Хьюитт. – Бен берет меня за руку и крепко сжимает. – Я найду тебя, если смогу. Клянусь, – говорит он. – Но ты не останавливайся, Тодд. Помни, что обещал.

Вот и все. Это наше прощание. Прощание, о котором сегодня утром я даже не догадывался.

– Бен…

– Вперед! – кричит он и убегает прочь, оглянувшись всего один раз, – назад к тому, что творится сейчас на краю нашего света.

6

Нож в моей руке

– В перед, Манчи! – кричу я и разворачиваюсь в сторону болота, хотя мне всей душой хочется броситься следом за Беном: он побежал в другую сторону, чтобы сбить с толку преследователей.

На миг я останавливаюсь: из дома доносится несколько взрывов потише. Я вспоминаю про винтовку, которую Киллиан отобрал у Прентисса-младшего, и про винтовки мэра Прентисса и его людей, спрятанные в городе. Десятки ружей против одного украденного и нескольких наших… Долго Киллиан не продержится. Но что это были за взрывы? Тут меня осеняет: Киллиан взорвал генераторы, чтобы сбить с толку врагов, растревожить Шум города и спрятать мой шепоток во всеобщем гвалте.

Все ради меня.

– Вперед, Манчи, – повторяю я, и мы бежим к реке, а потом сворачиваем направо и спускаемся по берегу с холма, держась подальше от зарослей у самой кромки воды.

Зарослей, в которых живут кроки.

Я вынимаю нож и крепко стискиваю рукоять.

– Что так, Тодд? – без конца лает Манчи (это у него вместо «Что происходит?»).

– Не знаю, Манчи. Заткнись и не мешай мне думать.

Рюкзак на бегу бьет меня по спине, но мы не сбавляем шага, продираемся сквозь высокую траву и перепрыгиваем через упавшие деревья.

Я вернусь. Да, я непременно вернусь. Мне сказали, на болоте я сам пойму, что делать, – вот я и разобрался. Сперва убью спэка, если смогу, а потом вернусь на ферму и помогу Бену с Киллианом, и мы вместе сбежим в то место, о котором говорил Бен.

Да, так я и поступлю.

– Обещал, Тодд, – говорит Манчи. У него испуганный голос: заросли все ближе и ближе.

– Заткнись. Я пообещал, что не буду останавливаться, но для этого мне сперва надо вернуться.

– Тодд? Тодд? – повторяет Манчи, но мне все равно.

На ферме нас теперь не слышно. Прежде чем превратиться в болото, река немного изгибается на восток, уводя нас еще дальше от города, и уже через минуту мы не слышим ничего, кроме собственного Шума и рева реки, который скрывает Шум охотящихся кроков. Бен называет это эволюцией, но почему-то не велит думать о ней рядом с Аароном.

Я тяжело дышу, и Манчи тоже задыхается, как будто вот-вот отдаст концы. Солнце потихоньку начинает садиться, но вокруг все еще светло как днем: на таком свету не спрячешься. Местность вокруг становится ровнее, и мы подходим ближе к реке, которая уже начала превращаться в болото. Ноги вязнут, идти очень тяжело. Да и зарослей вокруг намного больше. Ничего не поделаешь.

– Слушай кроков, – говорю я Манчи. – Слушай внимательно.

Вода здесь не так грохочет, и, если немного сбавить свой Шум и хорошенько прислушаться, можно услышать этих тварей. Земля становится еще мокрей. Мы месим грязь и едва тащимся. Я сжимаю нож крепче и держу его перед собой.

– Тодд? – говорит Манчи.

– Ты их слышишь? – шепотом спрашиваю я, стараясь смотреть под ноги, приглядывать за зарослями у воды и за Манчи одновременно.

– Кроки, Тодд, – говорит пес как можно тише.

Я останавливаюсь и прислушиваюсь.

Да, они там, их много, я слышу их мысли. Мясо, думают они.

Мясо, и пир, и зубы.

– Вот черт! – говорю я.

– Кроки! – повторяет Манчи.

– Идем.

Мы продолжаем путь, хотя земля вовсю хлюпает и ноги теперь проваливаются в грязь при каждом шаге, а из ямок выступает вода, и пройти дальше можно только через заросли. Я начинаю размахивать ножом из стороны в сторону, пытаясь резануть по каждому кусту на пути.

Я смотрю вперед и вижу, куда надо идти: вперед и направо. Мы прошли мимо города, здесь от школы начинаются дикие поля, переходящие в болото. Если перебраться через эту топь, мы будем в безопасности: на одной из тропинок, что ведут в глубь болота.

Неужели я был там только сегодня утром?

– Поторопись, Манчи, – говорю я. – Мы почти дошли.

Мясо, и пир, и зубы… И клянусь, Шум приближается.

– Живо!

Мясо.

– Тодд?

Я прорезаю кусты, вытаскиваю ногу из грязи и… Мясо, и пир, и зубы.

А потом – Ну-ка, песик…

Все, нам конец.

– Беги! – ору я.

И мы бежим, Манчи испуганно скулит и припускает вперед меня. Я вижу, как прямо под его ногами из кустов вырастает крок. Он прыгает на Манчи, а тот со страху прыгает еще выше, выше, чем может, и зубы крока щелкают в пустом воздухе, а сам он с плеском падает в грязь рядом со мной, взбешенный и растерянный. В его Шуме раздается Ну-ка, мальчик, и он прыгает на меня, и я даже не думаю, а просто поворачиваюсь и тычу рукой в воздух, и крок падает на меня, пасть у него открыта, когти выпущены, и я сейчас умру, но я выбираюсь из грязи на сухой клочок земли, а он на задних лапах бросается за мной, и только через минуту я понимаю, что никуда он не бросается, что крок умер, что мой новый нож торчит у него из головы и тварь дергается лишь потому, что я трясу ножом. Я вытаскиваю нож, и крок падает на землю, и я тоже падаю – от радости, что не умер.

И только когда я начинаю хватать ртом воздух, чувствуя стук крови в голове, а Манчи лает, лает и лает и мы оба смеемся от облегчения, только тогда я понимаю, что мы слишком шумели и кое-чего не услышали.

– Куда это ты собрался, малыш Тодд?

Аарон. Стоит прямо надо мной.

Не успеваю я и рта раскрыть, как он бьет меня кулаком в лицо.

Я падаю обратно на землю, рюкзак впивается в спину, и я становлюсь похож на перевернутую черепаху. Я не успеваю даже шевельнуться: Аарон уже хватает меня за воротник и кожу под ним и рывком ставит на ноги. Я ору от боли.

Манчи злобно тявкает: «Аарон!» – и кидается ему на ноги, но тот, даже не глядя, пинком отшвыривает пса с дороги.

Аарон держит меня и заставляет смотреть себе в лицо. Я могу открыть только один глаз.

– О святые небеса, что ты делаешь на болоте, Тодд Хьюитт? – Изо рта у Аарона несет мясом, а в Шуме безумная мешанина, какую и врагу не пожелаешь услышать. – Ты должен быть на ферме, мальчик.

Свободной рукой он бьет меня в живот. Я скрючиваюсь от боли, но Аарон все еще держит меня за воротник и кожу под ним.

– Немедленно возвращайся домой. Тебя ждут.

Я хватаю ртом воздух, но вдруг замечаю, каким тоном он это произносит, приглядываюсь к его Шуму и по некоторым картинкам узнаю всю правду.

– Это ты их подослал! – кричу я. – Моего Шума они не слышали! Это был ты!

– Из умных мальчиков выходят никчемные мужчины, – говорит Аарон, выкручивая руку.

Я воплю от боли.

– Они услышали тишину не в моем Шуме, а в твоем, и ты подослал их ко мне, чтобы не забрали тебя!

– Брось, Тодд, – отвечает Аарон. – Они услышали ее в твоем Шуме, а я только им помог. Помог узнать, кто чуть не накликал беду на наш город. – Он скрипит зубами и улыбается как сумасшедший. – И кого надо наградить за усилия.

– Ты спятил, – говорю я, и… боже, это чистая правда, боже, как бы я хотел ошибаться!

Аарон перестает улыбаться и стискивает зубы.

– Оно мое, Тодд, – шипит он. – Мое.

Понятия не имею, о чем он, но думать об этом стараюсь как можно громче, потому что в какой-то миг понимаю: мы с Аароном забыли об одной важной вещи.

Я ведь так и не выпустил из рук нож.

Тут все происходит очень быстро.

Аарон слышит про нож в моем Шуме, осознает свою ошибку и замахивается кулаком для нового удара.

Я замахиваюсь ножом, гадая, не тонка ли у меня кишка.

Из кустов что-то выпрыгивает, Манчи лает:

– Крок!

А в следующую секунду мы все слышим Ну-ка, человек.

Не успевает Аарон обернуться, как крок уже на нем: впивается зубами в плечо, обхватывает когтистыми лапами и тащит в заросли. Аарон отпускает меня, и я снова падаю на землю, хватаясь за ушибленную грудь. Аарон бьется в грязи с кроком, со всех сторон к ним медленно приближаются еще несколько кустов-плавников.

– Бежим! – лает Манчи, срываясь на визг.

– Это ты славно придумал! – говорю я и с трудом поднимаюсь на ноги.

От тяжести рюкзака меня немного шатает, а ушибленный глаз открывается с трудом, но мы не останавливаемся – бежим и бежим.

Вылетаем с прибрежных топей и вдоль дикого поля мчимся туда, где берет начало болотная тропинка. Когда мы добираемся до упавшего дерева, через которое я всегда переношу Манчи, он запросто перелетает сам, даже не останавливаясь, а я прыгаю следом, и мы несемся к спэкским постройкам, точь-в-точь как сегодня утром.

Нож все еще у меня в руке, в висках оглушительно бьется Шум, а я так зол и напуган и не в себе, что ни капельки не сомневаюсь: если я найду спэка, прячущегося в своей гнусной тишине, я зарежу его насмерть… насмерть… насмерть за все, что случилось со мной сегодня.

– Где? – спрашиваю я Манчи. – Где тишина?

Манчи нюхает воздух как сумасшедший, носится от здания к зданию, а я изо всех сил пытаюсь утихомирить свой Шум, но это попросту невозможно.

– Живей! – говорю я. – А то убежит…

Не успеваю я это сказать, как сам ее нахожу – дыру в Шуме, огромную и страшную, немного в стороне от нас, за постройкой, за теми кустами…

Уж теперь-то ей не уйти.

– Тихо! – лает Манчи и бросается мимо зданий прямо в заросли.

Тишина тоже двигается, а мне опять спирает грудь, жуткие, мрачные картины встают перед глазами, но я не останавливаюсь, я бегу за своим псом, задерживаю дыхание, сглатываю тяжесть в груди, стираю слезы, хватаю нож. Манчи лает, и я слышу тишину, она за этим деревом, прямо за этим деревом, я с воплями бросаюсь туда, прямо на тишину, мои зубы оскалены, я кричу, и Манчи лает и…

Я останавливаюсь как вкопанный.

Но нет, нож не убираю, не дождетесь.

Вот оно: смотрит на нас, тяжело дышит, скрючилось у корней дерева и шарахается от Манчи, в глазах неописуемый страх, руки вскинуты в жалкой попытке отпугнуть моего пса.

И я останавливаюсь.

Нож не убираю.

– Спэк! – лает Манчи как ненормальный. Я остановился, и ему теперь тоже страшно нападать. – Спэк! Спэк! Спэк!

– Заткнись, Манчи, – говорю я.

– Спэк!

– Я сказал заткнись!!!

На сей раз он затыкается.

– Спэк? – уже с сомнением спрашивает Манчи.

Я сглатываю слюну, пытаясь избавиться от комка в горле, от невероятной печали, которая все давит и давит мне на грудь. Знание опасно, люди врут, и мир меняется, хочу я этого или нет.

Никакой это не спэк.

– Это девочка, – вслух говорю я.

Это девочка.

Часть вторая

7

Если б на свете были девочки

– Это девочка, – повторяю я, все еще отдуваясь и чувствуя тяжесть в груди… и конечно же не убирая ножа. Девочка.

Она смотрит на нас как на убийц. Сжалась в крошечный комок, пытаясь скрыться, исчезнуть, провалиться под землю, и не сводит глаз с Манчи, время от времени бросая на меня косые взгляды.

На меня и на нож.

Манчи рвет и мечет, шерсть его встала дыбом, он скачет по земле, как по раскаленной сковородке, испуганный и растерянный, как и я.

– Что девочка? – лает он. – Что девочка?

Это значит: «Что такое девочка?»

– Что девочка? – повторяет Манчи, а когда девочка делает попытку перелезть через большой корень и удрать, лай сменяется свирепым рычанием: – Стой, стой, стой, стой, стой…

– Хороший пес, – говорю я, хотя не очень-то понимаю, что в его поведении хорошего и что он вообще делает, но какая разница?

Я совсем перестал соображать, все происходящее не имеет никакого смысла, и мир как будто сходит с оси, как будто стол с нашим миром опрокидывают и все летит вниз.

Меня зовут Тодд Хьюитт, говорю я про себя, сомневаясь даже в этом.

– Кто ты? – наконец выдавливаю я, только вряд ли меня слышно за ревом Шума и лаем Манчи. – Кто ты? – четче и громче повторяю я. – Что ты тут делаешь? Откуда ты взялась?

Наконец девочка отрывает взгляд от Манчи и смотрит на меня. Потом на нож, потом на мое лицо.

Она смотрит на меня.

Она.

Она.

Я знаю, что такое девочка. Конечно же знаю. Я видел их в Шуме отцов, тоскующих по своим дочерям, пусть и не так часто, как по женам. Мне показывали их по визорам. Девочки всегда маленькие, вежливые и улыбчивые. Они ходят в платьях, у них длинные волосы, заплетенные в странные колбаски на затылке или по обеим сторонам головы. Пока мальчики работают в поле, они делают работу по дому. В тринадцать лет они становятся женщинами (точь-в-точь как мальчики – мужчинами) и потом женами.

Так принято в Новом свете, в Прентисстауне. Верней, так было принято раньше. Девочек-то у нас никогда не было – они все умерли. Умерли вместе с мамами, бабушками, сестрами и тетями. Через несколько месяцев после моего рождения. Все-все до единой.

И вот передо мной сидит девочка. Живая.

Волосы у нее нисколько не длинные. Платья на ней тоже нет, ее одежда похожа на мою, только новей. Она такая новенькая, что смахивает на форму, хотя вся порвана и перепачкана грязью. А сама девочка довольно большая, с меня ростом – ну с виду так, – и нисколько не улыбчивая, даже наоборот. Нисколько не улыбчивая.

– Спэк? – тихо бормочет Манчи.

– Черт, когда ты уже заткнешься?!

Но как же я узнал? Как я узнал, что это девочка?

Ну, во-первых, это не спэк. Спэки похожи на наших мужчин, только у них все больше, длиннее и страннее, чем у нас. Рты располагаются выше, чем положено, а уши и глаза другие – совсем другие, не перепутаешь. И одежда растет прямо на них, вроде лишайника, который можно резать и придавать ему любую форму, какую захочешь, – естественное приспособление к условиям болотной жизни, говорит Бен. В общем, эта девочка выглядит иначе, одежда у нее нормальная, так что это не спэк.

А во-вторых, я просто знаю, и все. Не могу объяснить почему, но я смотрю на нее, вижу и знаю. Она не очень-то похожа на девочек из визоров или Шума, да и живых девочек я никогда не видел, но она передо мной, и это самая настоящая девочка, я знаю! Не спрашивайте почему. Дело то ли в форме ее тела, то ли в запахе, то ли еще в чем, но это девочка.

Если б на свете были девочки, она была бы именно ею.

Она не мальчик, это точно. Она не такая, как я. Даже близко на меня не похожа. Она совсем другая, я не знаю как и почему, но она – это не я, потому что я знаю, кто я – Тодд Хьюитт, и я не она.

Она смотрит на меня. На мое лицо, на глаза. Смотрит и смотрит.

И я ничегошеньки не слышу.

О боже! Как больно в груди. Я словно лечу в пропасть.

– Кто ты? – повторяю я. Голос меня подводит, прямо ломается, потому что мне очень грустно (заткнись!). От злости я скрежещу зубами, выставляю нож вперед и выдавливаю: – Кто ты?

Свободной рукой мне приходится быстро вытереть слезы.

Что-то должно случиться. Кто-то должен сделать шаг. Один из нас должен сделать хоть что-нибудь.

И в этом безумном мире до сих пор есть только мой Шум, больше ничей.

– Ты говорить умеешь? – спрашиваю я.

Девочка только смотрит и смотрит.

– Тихо! – лает Манчи.

– Заткнись! – кричу ему я. – Мне надо подумать.

А девочка по-прежнему молча смотрит на меня. Не издавая никакого Шума.

Что же мне теперь делать? Так нечестно! Бен сказал, на болоте я сам во всем разберусь и пойму, как быть дальше, но я ни черта не понимаю! Меня никто не предупреждал о девочке и о том, что от ее тишины так больно, так хочется плакать! Как будто меня лишили чего-то очень важного, и я даже думать не могу нормально, как будто пустота не в ней, а во мне, и исправить это нельзя.

Что мне делать?

Что делать?

Девочка немного успокаивается. Она уже не так сильно дрожит, руки чуть-чуть опустила и вроде не собирается дать деру при первой возможности, хотя бесшумного человека разве поймешь? И вообще, разве можно быть человеком, если у тебя нет Шума?

А меня она слышит? Слышит? Может ли бесшумный человек слышать чужой Шум?

Я гляжу на девочку и как можно громче и четче думаю: Ты меня слышишь? Слышишь?

Она даже в лице не меняется, взгляд остается каким был.

– Ладно, – говорю я и пячусь. – Ладно, стой на месте, хорошо? Просто стой на месте.

Я делаю несколько шагов назад, но глаз с девочки не свожу, а она не сводит глаз с меня. Я опускаю руку с ножом и стягиваю с себя одну лямку рюкзака, потом наклоняюсь и скидываю его на землю. Не выпуская ножа, открываю рюкзак и выуживаю книжку.

Она тяжелей, чем полагается быть вещи, полной одних слов. И пахнет кожей. А внутри множество страниц, исписанных моей ма…

Придется им обождать.

– Смотри за девочкой, Манчи, – говорю я.

– Смотрю! – лает пес в ответ.

Я заглядываю под обложку и вижу там сложенный вчетверо листок бумаги, как Бен и говорил. Разворачиваю. Это нарисованная от руки карта, а с другой стороны – сплошной ковер из слов, которые я даже не стану пытаться разобрать в таком Шуме.

Наш дом на самом верху, чуть ниже город и река, по берегу которой мы с Манчи только что спустились. Она ведет к болоту, и мы сейчас именно здесь. Но на этом карта не заканчивается, верно? Болото снова превращается в реку, и Бен нарисовал вдоль ее берега стрелочки, она приведет нас к…

БАЦ!!! Мир на секунду вспыхивает, и что-то тяжелое ударяет меня по голове – прямо по тому месту, куда бил Аарон. Я падаю, но успеваю взмахнуть ножом и слышу крик боли. Мне удается развернуться, и я с размаху шлепаюсь на собственный зад, прижимая руку с ножом к больной голове. Смотрю в ту сторону, откуда на меня напали, и вот он – мой первый урок: бесшумные твари умеют подкрадываться, как будто их и нет вовсе.

Девочка тоже сидит на земле и стискивает плечо, между пальцев течет кровь. Она выронила палку, которой меня шибанула, а лицо ее искажено гримасой – видимо, ей очень больно.

– ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?! – ору я, стараясь не прикасаться к лицу. Ох, ну когда же кончатся эти тумаки?

Девочка все еще смотрит на меня, морщась и зажимая рану.

Кровищи там будь здоров.

– Палка, Тодд! – лает Манчи.

– Черт, а ты-то где был?!

– Ка-ка, Тодд.

Я свирепо рычу. Пес отбегает, а потом принимается непринужденно нюхать какие-то кустики. Внимания у собак с наперсток. Тупые, никчемные твари!

Начинает смеркаться, солнце село уже по-настоящему, а болото, и без того темное, становится еще темней. Но ответа я по-прежнему не нашел. Время идет, сидеть на месте мне нельзя, возвращаться тоже запретили, и вообще тут не должно быть никакой девочки.

Ух, кровь у нее хлещет только так.

– Эй… – говорю я дрожащим от волнения голосом.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, и я почти мужчина.

– Эй, – повторяю как можно спокойней.

Девочка поднимает взгляд.

– Я тебе ничего не сделаю, – говорю я, тяжело дыша, как и она. – Слышишь? Я ничего тебе не сделаю. Только ты больше не кидайся на меня с палками, хорошо?

Она смотрит мне в глаза, потом на мой нож.

Неужели понимает?

Я убираю нож от лица и кладу на землю. Но не отпускаю, вот еще! Свободной рукой я опять начинаю рыться в рюкзаке и достаю оттуда аптечку, которую положил мне Бен. Показываю ее девчонке.

– Аптечка, – говорю. Выражение ее лица не меняется. – Ап-теч-ка, – повторяю я по слогам и показываю на свое плечо там, где у нее рана. – У тебя кровь.

Бесполезно.

Я вздыхаю и начинаю подниматься. Она вздрагивает и отползает назад. Я снова вздыхаю, но уже громко и сердито: ничего я тебе не сделаю!!!

Поднимаю аптечку:

– Это лекарство. Оно остановит кровь.

По-прежнему ноль эмоций. Может, она вообще ничего не чувствует? И не думает?

– Слушай, – говорю я и с щелчком открываю коробку.

Одной рукой шарю внутри, вытаскиваю кровоостанавливающую повязку и разрываю упаковку зубами. У меня наверняка идет кровь из того места, куда меня сперва ударил Аарон, а потом эта девчонка, так что я беру повязку и тру ей над бровью. Ну точно, кровь. Протягиваю повязку девочке, чтобы она получше разглядела.

– Видишь? – Я показываю на свою бровь. – Видишь? Кровь остановилась.

Делаю шаг вперед – всего один. Девочка отшатывается, но не отходит. Я делаю еще шаг, и еще, и вот я уже рядом с ней. Она не спускает глаз с ножа.

– Нож я не уберу, даже не думай, – говорю я и протягиваю ей повязку. – Эта штука залечивает даже глубокие раны, поняла? Я хочу помочь.

– Тодд? – лает Манчи.

– Погоди, – говорю ему я и продолжаю: – Слушай, у тебя кровь хлещет. А я могу ее остановить, ясно? Только не вздумай бить меня палками.

Девочка смотрит. И смотрит. И смотрит. Я пытаюсь напустить на себя спокойный вид. Не знаю, зачем я пытаюсь ей помочь – она меня чуть не убила, – но я теперь вообще мало что знаю. Бен сказал, я найду ответы на болоте, но никаких ответов тут нет, только девчонка с кровоточащей раной. Это я ударил ее ножом, она сама напросилась, но все-таки надо помочь ей – хоть какое-то доброе и полезное дело.

Не знаю. Я не знаю, что делать, поэтому делаю вот что.

Девочка все еще смотрит на меня и тяжело дышит. Но она хотя бы не убегает и не шарахается в сторону, а едва заметно подставляет мне плечо, чтобы я мог дотянуться до раны.

– Тодд? – опять лает мой пес.

– Молчи, – говорю я. Еще не хватало опять ее напугать.

Оттого что я стою так близко к тишине, мое сердце готово разбиться вдребезги. Я чувствую это, меня как будто затягивает в бездонную яму, как будто кто-то зовет меня туда, и я падаю, падаю, падаю…

Но я беру себя в руки, так-то. Я беру себя в руки, прижимаю повязку к ее плечу и легонько тру глубокую рану, вскоре она немного затягивается, и кровь перестает идти.

– Ты поаккуратней, – говорю я. – Рана не совсем затянулась, только снаружи. Твое тело само залечит остальное, надо подождать, поняла?

Девчонка молча смотрит.

– Ладно, – говорю я себе и остальным. Одно дело сделано, что теперь?

– Тодд? – лает Манчи. – Тодд?

– Больше никаких палок, договорились? – говорю я девчонке. – Не бей меня.

– Тодд? – Это опять Манчи.

– И само собой, меня зовут Тодд.

Неужели в свете заходящего солнца я замечаю крохотный намек на улыбку? Неужели?

– Ты… – Я как можно пристальнее, насколько позволяет тяжесть в груди, заглядываю в ее глаза. – Ты меня понимаешь?

– Тодд! – Манчи как будто забеспокоился.

Я оборачиваюсь:

– Что?!

– Тодд! ТОДД!!!

И тут мы все понимали, в чем дело. Кто-то продирается сквозь кусты, ломая ветви и громко топая… О черт, это Шум, чей-то Шум!

– Вставай! – кричу я девчонке. – Живо вставай!!!

Я хватаю рюкзак и закидываю за спину. Вид у девчонки испуганный, но вроде не чересчур, бежать может. Я ору: «ЖИВО!» – и хватаю ее за руку, уже не заботясь о порезе, и пытаюсь поднять ее на ноги, но уже поздно: раздаются вопль, рык и грохот, как будто падает целое дерево, и нам с девчонкой остается только обернуться. Это Аарон, он в ярости, он изувечен, и он несется прямо на нас.

8

Так решил нож

Три шага – и он уже рядом с нами. Я даже отскочить не успеваю – Аарон хватает меня за шею и припечатывает к дереву.

– Ах ты, ГАДЕНЫШ!!! – орет он и впивается пальцами в мою шею.

Я царапаю его руки и пытаюсь рубануть ножом, но рюкзак, от удара свалившийся у меня со спины, лямкой прижал мою руку к дереву, так что Аарон может душить меня сколько душе угодно.

Его лицо – сущий кошмар, ужас, который я буду помнить до конца жизни, если вообще выживу. Кроки отгрызли ему левое ухо и выдрали здоровый кусок мяса из левой щеки. В ране сверкают зубы, левый глаз таращится так, будто голова вот-вот взорвется. На подбородке и шее тоже раны, одежда порвана, и кровь хлещет почти отовсюду, а из раны на плече даже торчит зуб крока.

Я пытаюсь дышать, но не могу сделать ни единого вдоха. Вы не представляете, как это больно, мир начинает вертеться, и с головой происходит что-то странное, в ней крутится одна дурацкая мысль: Аарон умер, кроки его убили, но он был так взбешен, что смерть его не остановила, и он все равно пришел меня убивать.

– ЧЕГО ТЫ ЛЫБИШЬСЯ?! – орет Аарон, брызгая мне в лицо слюной, кровью и мясом.

Он стискивает мое горло, и я чувствую рвотный позыв, но рвоте просто некуда выйти, я не могу дышать, все цвета сливаются, и я умираю, о боже, я сейчас умру…

– А-А-А! – Аарон вдруг отшатывается и выпускает меня из рук.

Я падаю на землю, и меня рвет, рвет, и я глотаю воздух и кашляю, кашляю, кашляю… Я поднимаю глаза и вижу: Манчи впился зубами в ногу Аарона и не отпускает.

Хороший пес.

Аарон рукой отшвыривает Манчи в кусты. Я слышу удар, тявканье и Тодд.

Аарон разворачивается ко мне, и я, как ни пытаюсь отвести взгляд, все равно смотрю на его лицо: с такими ранами никто не может выжить, никто, это невозможно…

Может, он и вправду умер?

– Где знамение? – спрашивает Аарон, его порванное в клочья лицо вдруг меняется, и он испуганно озирается по сторонам.

Знамение?

Что еще за…

Ах да! Девочка.

Я тоже оглядываюсь. Ее нигде нет.

Аарон вертится из стороны в сторону и наконец слышит то же, что и я: хруст веток и удаляющиеся быстрые шаги, удаляющуюся от нас пустоту. Даже не взглянув на меня, Аарон бросается в погоню.

Я вдруг остаюсь один.

Вот так запросто, как будто я вообще тут ни при чем.

Какой же идиотский день…

– Тодд? – Ко мне, прихрамывая, бежит Манчи.

– Я жив-здоров, дружок, – пытаюсь выговорить я сквозь кашель, хоть это и вранье. – Все отлично.

Прижавшись лбом к земле, я кое-как дышу, кашляю и капаю везде слюной и рвотой.

В голову лезут всякие нехорошие мысли. Непрошеные мысли.

Может, на этом все и кончилось? Вот так запросто? Аарону явно нужна девчонка, что бы он там ни имел в виду под «знамением», верно? И городу нужна именно она, иначе б они не взбесились так из-за тишины в моем Шуме. Если Аарон и город ее получат, все кончится, правильно? Они оставят меня в покое, вернутся к своим делам, и все станет как было. Да, девчонке не поздоровится, зато я смогу спасти Бена и Киллиана.

Может…

Это всего лишь мысли, понятно? Я за них не в ответе, они сами лезут.

Мысли о том, что всему этому может прийти конец.

– Конец, – повторяет за мной Манчи.

А потом я слышу жуткий-прежуткий вопль – разумеется, это поймали девчонку. А в следующий миг выбор уже сделан.

Вновь раздается крик, и я вскакиваю на ноги, не успев даже подумать. Я скидываю рюкзак… и шатаюсь на бегу, и кашляю, и хватаю ртом воздух, но нож у меня в руке, и я бегу.

Найти их очень просто. Аарон продирался сквозь заросли, точно бык, оставляя за собой ревущий Шумный след, и тишина девчонки тоже никуда не пропала, я слышу эту тишину постоянно, даже когда сама девчонка кричит. Я бегу со всех сил, Манчи следует за мной по пятам, и уже через полминуты мы на месте, а я, умник, понятия не имею, что теперь делать. Аарон загнал девчонку в неглубокую лужу под деревом и прижал к стволу. Он держит ее за запястья, а она сопротивляется, дерется из последних сил, но лицо у нее такое перепуганное, что я сам едва ворочаю языком от ужаса.

– Пусти ее, – хриплю я.

Никто не слышит. Шум Аарона ревет так яростно, что он не услышал бы даже моего крика. ЗНАМЕНИЕ ГОСПОДНЕ и ПУТЬ СВЯТОГО… и всякие картинки: девочка в церкви, девочка пьет вино и кусает облатку, девочка превращается в ангела.

Девочку приносят в жертву.

Аарон хватает обе ее руки одной своей, сдергивает с себя ремень и начинает ее связывать. Девчонка пинает проповедника в то место, куда его укусил Манчи, и он отвешивает ей оплеуху.

– Пусти ее, – повторяю я уже громче.

– Пусти! – вторит Манчи, все еще прихрамывая и все еще вне себя от ярости. Какой же, черт побери, славный пес!

Я делаю шаг вперед. Аарон стоит ко мне спиной, как будто ему вообще на меня плевать, как будто он не видит во мне никакой угрозы.

– Отпусти ее! – ору я во всю глотку и тут же задыхаюсь от кашля.

По-прежнему ноль эмоций. Ни Аарон, ни девчонка не обращают на меня внимания.

Придется мне это сделать. Придется, другого выхода нет. О боже, о боже, о боже, о боже, мне придется это сделать.

Я должен его убить.

Я замахиваюсь ножом.

Я замахиваюсь ножом на человека.

Аарон оборачивается – не резко, а как будто его окликнули. Он видит меня перед собой, видит занесенный нож, а я все стою как дурак и последний трус, не в силах пошевелиться, и он улыбается, о боже, вы не представляете, как ужасно он улыбается этим изуродованным лицом.

– Шум тебя выдает, малыш, – говорит он, отпуская девчонку.

Она так крепко связана и так избита, что даже не пытается убежать. Аарон шагает мне навстречу.

Я пячусь (заткнись, умоляю, заткнись!).

– Мэр расстроится, когда узнает о твоей безвременной кончине, малыш Тодд, – ухмыляется Аарон, делая еще шаг.

Я тоже делаю шаг назад, держа нож перед собой, хотя толку от него никакого.

– Но Богу не нужны трусы, верно, юноша?

Стремительно, как змея, левая рука проповедника бьет по моей правой и вышибает нож. Аарон толкает меня в воду, и я чувствую его колени на своей груди, его руки опять стискивают мое горло, только на сей раз моя голова под водой, и все должно закончиться куда быстрей.

Я сопротивляюсь, но я проиграл. Я проиграл. У меня был шанс, и я его упустил, я проиграл, я заслуживаю смерти, сам виноват, но я все-таки борюсь, я слаб, но я борюсь. А потом я чувствую, что конец близок, и сдаюсь…

Я проиграл.

Проиграл.

И вдруг моя рука нащупывает на дне лужи камень.

БАХ!!! Я бью Аарона камнем прямо в висок.

БАХ!!! Еще раз.

БАХ!!! И еще.

Он соскальзывает с меня, и я поднимаю голову из воды, я едва дышу, но все равно встаю и опять замахиваюсь камнем, но Аарон уже лежит неподвижно, лицо наполовину в воде, наполовину снаружи, и зубы скалятся сквозь дыру в щеке. Я пододвигаюсь к нему, кашляя и плюясь, но он так и не двигается и уже почти целиком погрузился на дно лужи.

Мне как будто раздавили горло, но я выблевываю воду, и дышать становится легче.

– Тодд? Тодд? Тодд? – причитает Манчи и лижется и лает как маленький щенок.

Я чешу его за ухом, потому что сказать пока ничего не могу.

А потом мы оба чувствуем тишину и оборачиваемся. Над нами стоит девчонка со связанными руками.

Она сжимает в них нож.

Я на секунду замираю, Манчи начинает рычать, но потом до меня доходит, что она задумала. Я делаю еще несколько вдохов, а потом встаю, беру у девчонки нож и разрезаю ремень, которым Аарон связал ее запястья. Обрывки падают на землю, и девчонка трет больные руки, все еще глядя на меня и ничего не говоря.

Она знает. Она знает, что я струсил.

Черт бы тебя побрал, думаю я про себя. Черт бы тебя побрал.

Она смотрит на нож. Потом на Аарона, лежащего в воде. Он все еще дышит. Вода клокочет у него в горле с каждым вдохом, но он дышит.

Я хватаю нож. Девчонка смотрит на меня, на нож, на Аарона и снова на меня.

Неужели она меня просит? Просит это сделать?

Он лежит беззащитный, наверняка тонет.

А у меня в руках нож.

Я встаю на ноги, падаю – голова страшно кружится – и встаю снова. Шагаю к Аарону. Замахиваюсь ножом. Опять.

Девочка втягивает воздух и – чувствую – затаивает дыхание.

Манчи говорит:

– Тодд?

Я стою над Аароном с занесенным ножом. Мне опять представился шанс. Я снова поднял нож.

Это в моих силах. Это не дурной поступок, я имею на него полное право.

Я мог бы запросто это сделать.

Но нож – это вам не просто так. Это решение, это твой собственный выбор. Нож говорит «да» или «нет», бить или не бить, умирать или жить. Нож выхватывает решение из твоих рук и претворяет в жизнь, и ничего изменить уже нельзя.

Аарон умрет. Его лицо изувечено, голова разбита, он тонет в мелкой луже, даже не приходя в сознание. Он пытался меня убить, он хотел убить девочку, из-за него на меня ополчился весь город, он отправил мэра к нам на ферму, а значит, он в ответе за Бена и Киллиана. Он заслуживает смерти. Заслуживает.

А я все не могу опустить нож и довести дело до конца.

Кто я?

Я Тодд Хьюитт.

Я самое трусливое ничтожество на всем белом свете.

Я не могу это сделать.

Черт бы тебя побрал, снова думаю я.

– Пойдем, – говорю я девчонке. – Валим отсюда.

9

Когда удача отвернулась

Сперва мне кажется, что она никуда со мной не пойдет. С чего бы? И с какой стати я ее позвал? Но как только я повторяю свой призыв – уже настойчивей и беря девчонку за руку, – она идет за мной, за нами с Манчи, и мы отправляемся в путь все вместе, черт знает, хорошо это или нет, но мы идем, такие дела.

Ночь в самом разгаре. Болото в темноте кажется еще гуще и черней, чем днем. Мы бежим обратно за моим рюкзаком, а потом разворачиваемся и удаляемся в темноту, чтобы хоть немного отойти от трупа Аарона (пожалуйста, пожалуйста, пусть он умер, пусть это будет труп). Мы перелезаем через упавшие деревья и корни, все дальше углубляясь в болото. Наконец мы попадаем на крохотную полянку – просто участок ровной земли без деревьев и кустов, – и я останавливаюсь.

Я по-прежнему держу нож. Он лежит в моей руке и сверкает, как чувство вины, как слово «трус», снова и снова. Лезвие то и дело отражает свет обеих лун, и боже, это очень мощная штука. Могущественная – я как будто должен стать его частью, а не наоборот.

Я прячу нож в ножны, которые висят между моей спиной и рюкзаком, – с глаз долой.

Потом снимаю рюкзак и нашариваю в нем фонарик.

– Умеешь пользоваться? – спрашиваю я девчонку, включая и выключая свет.

Она, как обычно, молча смотрит на меня.

– Ладно, неважно, – говорю я.

Горло все еще болит, лицо саднит, грудь ноет, Шум продолжает засыпать меня страшными картинками о том, каково пришлось Бену и Киллиану на ферме, и как скоро мэр Прентисс узнает, куда я сбежал, и что будет, когда он погонится за мной, за нами (очень скоро, если не уже), поэтому какая к черту разница, умеет ли девчонка пользоваться фонарем?! Конечно же не умеет.

Я достаю из рюкзака книгу и свечу на страницы. Снова открываю карту и пальцем следую по стрелкам Бена от нашей фермы вдоль берега реки, через болото и снова вдоль реки.

Найти дорогу с болота не так-то сложно. На горизонте всегда видны три горных пика, один поближе, а остальные чуть дальше, но все же недалеко друг от друга. Река на карте Бена пролегает между первым и двумя остальными, так что нам надо лишь держать курс на прогал между горами, пока не найдем реку. А там мы пойдем вдоль ее берега к тому месту, куда ведут стрелки.

К другому поселению.

Вот оно, в самом низу странички, на краю карты.

Новое и неведомое поселение.

Можно подумать, голова у меня и без того не забита всякими дурацкими мыслями.

Я смотрю на девочку, которая, по-прежнему не моргая, глазеет на меня. Свечу фонариком ей в лицо. Она морщится и отворачивается.

– Откуда ты родом? – спрашиваю. – Отсюда?

Я тычу фонарем в карту и ставлю палец на другой город. Девчонка не шевелится, поэтому я машу ей рукой, но она по-прежнему неподвижно глазеет на меня. Я вздыхаю, сую дневник ей чуть ли не в лицо и подсвечиваю страницу.

– Я, – показываю на себя, – вот отсюда. – Показываю на ферму к северу от Прентисстауна. – Это, – обвожу руками болото, – здесь. – Тычу в него пальцем на карте. – А идем мы вот сюда. – Указываю на город. Бен написал его название, но… А, неважно. – Ты отсюда? – Показываю на девчонку, потом на город, потом снова на девчонку. – Ты отсюда?

Наконец девочка переводит взгляд на карту, однако на увиденное никак не реагирует.

Я с досадой вздыхаю и отхожу. Мне неловко стоять так близко.

– Ну, лучше б ты была оттуда. – Я снова опускаю глаза на карту. – Потому что мы туда идем.

– Тодд! – тявкает Манчи.

Я поднимаю голову. Девчонка начала ходить кругами по полянке и рассматривать деревья и кусты, как будто уже видела их.

– Ты чего? – спрашиваю.

Она смотрит на меня, на мой фонарик и показывает пальцем между деревьев.

– Что? У нас нет времени…

Она опять показывает в нужную сторону и идет туда.

– Эй! – кричу ей вслед. – Эй, стой!

Что ж, придется бежать за ней…

– Мы должны идти по карте! – Я ныряю под ветки и цепляюсь за них рюкзаком. – Эй, подожди!

Я кое-как плетусь дальше, Манчи бежит следом, а от фонарика почти никакой пользы – луч только выхватывает из темноты отдельные ветки, сучки и лужи. Мне приходится то и дело опускать голову и выдирать откуда-нибудь рюкзак, так что смотреть вперед, чтобы не упустить из виду девчонку, почти некогда. Вдруг она встает возле упавшего дерева с вроде бы обугленным стволом.

– Ты чего? – повторяю я, наконец ее догнав. – Куда ты?..

И тут я все вижу.

Дерево и впрямь обгорело, причем недавно: неопаленные щепки почти белые и совсем свежие. А рядом полно точно таких же обугленных стволов – по обеим сторонам здоровой свежевырытой канавы: ее как будто прорыл упавший с неба огромный горящий предмет.

– Что случилось? – Я обвожу фонарем канаву. – Кто это сделал?

Девчонка смотрит налево, туда, где один конец канавы исчезает в черноте ночи. Я направляю туда фонарик, но свет слишком слабый. И все-таки меня не покидает ощущение, что там что-то есть.

Девчонка молча уходит во мрак, навстречу неизвестно чему.

– Ты куда? – спрашиваю я, не надеясь на ответ и никакого ответа, ясно дело, не получая.

Манчи пускается за девчонкой, как будто хозяин теперь не я, а она, и они вместе скрываются в темноте. Я держусь на расстоянии. От девчонки все еще исходит тишина, и она все еще меня пугает, точно вот-вот проглотит целый мир и меня вместе с ним.

Я машу фонариком туда-сюда, стараясь осветить каждый дюйм болота. Кроки обычно так далеко не забираются, но мало ли что, да к тому же тут водятся ядовитые красные змеи и кусачие водяные куницы, а при нашей везучести с нами почти непременно произойдет все плохое, что только может произойти.

Мы приближаемся к концу канавы, и в свете фонарика начинает что-то мерцать, явно не дерево, не куст и не животное.

Что-то железное. Что-то большое и железное.

– Что это?

Мы подходим ближе, и мне поначалу кажется, что это ядерный мопед. Какой придурок мог заехать на мопеде в болото? Они и по проселочным дорогам с трудом ездят, а уж грязь и корни им точно не по зубам.

Только это не мопед.

– Погоди.

Девчонка останавливается.

Ну надо же, а! Остановилась!

– Ты меня понимаешь!

Нет ответа.

– Ладно, погоди минуту, – говорю я, потому что у меня в голове рождается одна мысль.

Мы еще не подошли к железной штуке вплотную, но я вожу лучом по железу и по вырытой канаве, потом снова по железу. И по обгоревшим деревьям вокруг. Мысль почти сложилась.

Девчонке надоедает ждать, и она идет прямиком к железной штуке. Я тоже. Мы огибаем обугленное бревно, которое до сих пор тлеет в некоторых местах, и вот перед нами огромное не пойми что, здоровее самого здорового мопеда, но мне все равно кажется, что эта штука – только часть чего-то большего. Она вся разбитая и обгоревшая, и, хотя я понятия не имею, как она выглядела раньше, мне ясно: в общем-то это обломки.

Обломки корабля.

Воздушного корабля. Или даже космического.

– Он твой? – спрашиваю я, направляя луч на девчонку. Она, как обычно, молчит, но ее молчание похоже на согласие. – Твой корабль разбился?

Я обвожу лучом всю ее одежду: она немного чудна́я, но не сказать, что уж совсем непохожа на мою.

– Откуда ты?

Конечно, девчонка ничего не говорит, вместо этого она снова уходит в темноту. На сей раз я не иду следом, а продолжаю разглядывать корабль. Точно корабль, вы только посмотрите на него! Разбился почти вдребезги, но вот это явно кусок обшивки, там – двигатель, а здесь, похоже, иллюминатор.

Первые переселенцы построили свои дома из кораблей, на которых прилетели. Потом, конечно, в Прентисстауне появились настоящие деревянные дома, но Бен говорит, что после приземления надо как можно скорей соорудить себе укрытие, а проще всего его соорудить из подручных материалов. Наши церковь и заправка до сих пор отчасти сколочены из обшивки тех кораблей, некоторые отсеки даже сохранились целиком. И хоть этой горе железа досталось не на шутку, если посмотреть на нее под правильным углом, можно увидеть старинный прентисстаунский дом. Дом, который упал с неба и сгорел.

– Тодд! – раздается из темноты лай Манчи. – Тодд!

Я бегом мчусь за псом и девчонкой, огибаю обломки и вижу перед собой часть корабля, которая сохранилась лучше остальных. Можно даже различить дверь, к которой ведет коротенькая лестница, и свет внутри.

– Тодд! – лает Манчи, и я направляю на него луч света. Он стоит рядом с девчонкой, которая неотрывно смотрит на что-то внизу. Я свечу туда фонариком и вижу две вытянутые груды одежды.

Только это не одежда, а трупы, так?

Я подхожу ближе. Один труп – мужчина, у которого почти все тело и одежда обуглились. На лице тоже ожоги, но все равно видно, что это мужчина. Во лбу зияет рана, которая убила бы его и без ожогов, но какая уж теперь разница, он все равно умер. Умер и лежит на болоте.

Я свечу фонариком дальше, рядом с ним женщина, верно?

Мне спирает грудь.

Первая настоящая женщина в моей жизни. Это как с девчонкой: я никогда не видел женщин живьем, но если б на свете были женщины, они были бы вот такими.

И она, конечно, тоже мертвая, только с виду не разберешь, почему она умерла: ожогов и ран нет. Наверное, от удара ей перебило внутренности.

И все-таки это женщина. Самая настоящая.

Я направляю луч света на девчонку. Она не шарахается.

– Твои родители, да? – тихо спрашиваю я.

Хотя девчонка молчит, я почти уверен, что это ее родители.

Я смотрю на обломки, на канаву и все понимаю: девчонка прилетела сюда с мамой и папой. Корабль разбился, они умерли, она выжила. И неважно, откуда они прилетели, из Нового света или откуда-то подальше. Они умерли, она выжила и осталась совсем одна.

А потом ее нашел Аарон.

Когда удача не с тобой, она против тебя.

На земле видны следы волочения: похоже, девчонка сама вынесла трупы родителей из корабля и притащила сюда, желая похоронить. Но в болоте можно хоронить только спэков, потому что после двухдюймового слоя грязи начинается сплошная вода.

Трупная вонь мешается с болотной, так что по запаху не разберешь, сколько они тут пробыли.

Девчонка по-прежнему смотрит на меня пустыми глазами: не плачет, не улыбается – ничего. Потом проходит мимо, возвращается по следам к входу в корабль и скрывается внутри.

10

Огонь и пища

– Эй! – кричу я и иду за ней. – Нам нельзя долго тут… Только я подхожу к двери, как девчонка выскакивает наружу, а я со страху отпрыгиваю назад. Она ждет, пока я уйду с дороги, спускается по лесенке и идет мимо, держа сумку в одной руке и пару пакетов в другой. Я оглядываюсь на дверь и встаю на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь. Там жуткий кавардак, всюду валяются вещи и осколки.

– Как ты умудрилась выжить? – спрашиваю я, оборачиваясь.

Но девчонка нашла себе занятие. Она отложила сумку и пакеты в сторону и ставит на более-менее сухой участок земли небольшую зеленую коробочку, поверх которой укладывает ветки.

Я изумленно гляжу на нее:

– Ты чего, у нас нет времени на…

Девчонка находит на боку коробки какую-то кнопку, нажимает, и – ВЖИХ! – в ту же секунду перед нами вспыхивает самый настоящий, большой и жаркий костер.

Я стою как дурак, разинув рот от удивления.

Хочу такую же коробку!

Девчонка смотрит на меня и потирает руки. Только тут до меня доходит, что я промок насквозь, замерз и дрожу всем телом и что костер для меня настоящий подарок судьбы.

Я оглядываюсь на болото – можно подумать, я бы что-то разглядел в этой черноте. Ничего я там не вижу, конечно, однако звуков тоже нет. Пока что рядом никого. Пока.

Опять смотрю на костер.

– Ну хорошо, – соглашаюсь я, – только на минутку.

Я подхожу к огню и, не снимая рюкзака, начинаю греть руки. Девчонка разрывает один пакет и кидает мне. Я недоуменно смотрю на него, но тут она залезает внутрь пальцами, достает что-то съедобное – сухофрукт или что-то вроде того – и начинает жевать.

Она меня кормит. И греет.

Глаза у нее по-прежнему пустые, на лице никакого выражения, просто стоит у огня и жует. Я тоже начинаю есть. Сухофрукты похожи на маленькие сморщенные точки, но они сладкие и жуются, так что я за полминуты уминаю целую пачку. И только потом замечаю, что Манчи тоже хочет есть.

– Тодд? – говорит он, облизываясь.

– Ой, прости!

Девчонка смотрит на меня, на Манчи, потом достает из своей пачки горсточку фруктов и протягивает моему псу. Когда он подходит, она невольно отшатывается и роняет еду на землю. Манчи все равно: он тут же все уминает.

Я киваю девчонке. Она не кивает в ответ.

Ночь уже в полном разгаре, и вокруг нашего костра стоит непроглядная темень. В дыре, проделанной в кронах деревьев упавшим кораблем, мерцают звезды. Я пытаюсь вспомнить, не слышал ли на прошлой неделе какого-нибудь грохота с болота, но такой звук мог запросто утонуть в прентисстаунском Шуме и остаться никем не замеченным.

Я вспоминаю об одном знакомом проповеднике.

Почти никем.

– Тут оставаться нельзя, – говорю я. – Мне жалко твоих родителей, правда, но за нами будет погоня. Даже если Аарон умер.

При упоминании Аарона девчонка вздрагивает – едва заметно. Он что, назвал ей свое имя? Или как?

– Прости, – извиняюсь я, сам не знаю за что. Поправляю рюкзак. Он кажется невыносимо тяжелым. – Спасибо за еду, нам пора. – Я внимательно смотрю на нее. – Если ты, конечно, с нами.

Девчонка секунду смотрит на меня, а потом мыском ботинка спихивает горящие ветки с зеленой коробочки, снова нажимает кнопку и без всякого страха обжечься берет коробку в руки.

Эх, вот бы мне такую штуку!

Девчонка прячет ее в сумку, которую вынесла из корабля, а потом перекидывает лямку через голову, как будто это рюкзак. Как будто она с самого начала собиралась идти со мной.

– Ну, – говорю я в ответ на ее безжизненный взгляд, – выходит, мы готовы.

Ни я, ни она не двигаемся с места.

Я оглядываюсь на ее ма и па. Девчонка тоже, лишь на секунду. Мне хочется ей что-нибудь сказать, что-нибудь утешительное, но разве я могу? Только я решаюсь открыть рот, как девчонка начинает рыться в сумке. Может, хочет запомнить родителей, исполнить какой-то ритуал или еще что… Но нет, она достает из сумки то, что искала, и это оказывается всего лишь фонарь. Значит, она все-таки умеет им пользоваться!

Девчонка проходит мимо меня и преспокойно идет дальше, будто мы уже отправились в путь.

И все? Ничего, что тут ее мертвые родители?

Секунду я провожаю ее взглядом, потом окликаю:

– Стой!

Она оборачивается.

– Нам в другую сторону. – Показываю налево. – Сюда.

Я начинаю шагать в правильном направлении, Манчи бежит за мной. Оглядываюсь – девчонка тоже идет следом. Я бросаю быстрый взгляд ей за спину: как же хочется остаться и посмотреть, не завалялось ли на корабле еще каких-нибудь интересных штуковин! Но нет, надо идти, хотя на дворе ночь и мы ни минуты не спали, все равно мы должны идти.

И мы идем, пытаясь различать между деревьев горизонт и шагать строго в сторону прогала между горами. Обоим лунам осталось не так долго до полнолуния, небо ясное, и чуть-чуть света проникает даже под болотный полог.

– Слушай внимательно, – велю я Манчи.

– Что слушать? – спрашивает тот.

– Чтобы нас никто не сцапал, дурак.

По темному болоту шибко не побежишь, поэтому мы идем шагом – как можно быстрей, светя перед собой фонариками, огибая большие корни и совсем уж жидкую грязь. Манчи то и дело забегает вперед и возвращается, нюхая воздух и иногда лая, просто так, от нечего делать. Девчонка не отстает, но и слишком близко не подходит. И хорошо, потому что, хоть я немного и успокоился, мой Шум всякий раз вскидывается при приближении ее тишины.

Странно, что она ничего не сделала, когда уходила от ма и па. Ну там, не поплакала, не попрощалась с ними или еще чего. Согласны? Я бы все отдал, чтобы еще разок повидать Бена и Киллиана, даже если б они… Ладно, не будем об этом.

– Бен, – повторяет за мной Манчи, путаясь у меня под ногами.

– Знаю. – Я чешу его между ушей.

И мы идем дальше.

Я бы попытался их похоронить, если бы до этого дошло. Я бы хоть что-нибудь сделал, не знаю что именно. Оборачиваюсь на девчонку, но у нее то же безжизненное выражение лица, такое же, как всегда, – интересно, это из-за аварии и смерти родителей? Или после встречи с Аароном? Или потому что она с другой планеты?

Может, она вообще ничего не чувствует? Может, у нее внутри пусто?

Девчонка ждет, когда я наконец пойду дальше.

В следующий миг я уже иду.

Несколько часов жуткой быстрой ходьбы в полной тишине. Понятия не имею, далеко ли мы забрались и туда ли вообще идем, но мы шагаем несколько часов. То и дело до нас доносится Шум ночных тварей: болотные совы, воркуя, пикируют на короткохвостых мышей, Шум которых так тих, что и на язык-то не похож. Но чаще всего мы слышим другое: как ночные твари удирают в чащу леса, напуганные нашим шествием по болоту.

Странно другое: почему за нами до сих пор нету погони. Никакого Шума, ни треска веток, ничего… Может, Бену и Киллиану все же удалось сбить мэра со следа? Может, на самом деле все не так уж и страшно? Может…

Девчонка останавливается, чтобы вырвать из болотной грязи застрявший ботинок.

Девчонка.

Нет. Они придут. Единственное правдоподобное «может» – они ждут рассвета, чтобы двигаться быстрее.

Так что мы идем дальше, все больше и больше выбиваясь из сил, изредка останавливаясь, чтобы отойти в кусты. Потом настает моя очередь кормить своих спутников, я достаю из рюкзака припасы Бена и раздаю.

И мы снова отправляемся в путь.

Наконец наступает час – прямо перед рассветом, – когда мы уже не можем идти дальше.

– Надо передохнуть, – говорю я и бросаю рюкзак под дерево. – Сделаем привал.

Девчонка тоже кладет сумку – уговаривать ее не приходится, – и мы оба падаем как подкошенные.

– Пять минут, – говорю я, подкладывая рюкзак под голову, как подушку. Манчи сворачивается у моих ног и сразу закрывает глаза. – Пять минут, не больше! – напоминаю я девчонке, которая уже накрылась маленьким одеялом. – Не устраивайся слишком удобно.

Да-да, нам надо идти дальше. Я только на минутку закрою глаза, отдохну немного, и мы сразу пойдем – после отдыха шагать будет веселей.

Совсем ненадолго.

Я открываю глаза, солнце уже почти встало. Не полностью, но светит только так.

Черт! Мы продрыхли целый час, если не два.

И тут я понимаю, что меня разбудило.

Шум.

Люди мэра!..

Я в панике вскакиваю на ноги…

И вижу, что никакие это не люди.

Над нами навис огромный кассор.

Еда? – спрашивает его Шум.

Я же говорил! Я знал, что кассоры не ушли с болота!

С того места, где спала девчонка, слышится испуганный вскрик. Проснулась, значит. Кассор поворачивается к ней. Тут вскакивает Манчи и лает как оголтелый:

– Прочь! Прочь! Прочь!

Кассор снова поворачивает голову в нашу сторону.

Представьте себе самую большую птицу, какую только можете: она такая огромная, что даже не летает, ростом два-три метра и с длинной-предлинной шеей. Перья у нее еще остались, но они больше похожи на шерсть, а крылья годятся только на то, чтобы оглушать жертву. Но самое опасное – ее ноги. Мощные длинные ноги, мне по грудь, с острыми когтями. Если зазеваешься, один пинок такой ногой – и тебе конец.

– Не бойся, – говорю я девчонке. – Они безобидные.

Это правда. По крайней мере, так говорил Бен. Они питаются мышами и дерутся, только если на них напасть, а если их не трогать, они миролюбивые, доверчивые и даже едят с рук. А еще у них вкусное мясо, и это сочетание – миролюбия и съедобности – сделало их такой желанной добычей для переселенцев, что к моему рождению на много миль вокруг не осталось ни одного кассора. Еще одно существо, которого я видел только по визорам и в Шуме других мужчин.

Мой мир стремительно растет, скажу я вам.

– Прочь! Прочь! – лает Манчи, наворачивая круги вокруг кассора.

– Не кусай его! – ору я.

Шея кассора раскачивается из стороны в сторону: он играет с Манчи, будто кошка с мышкой, а его Шум все твердит: Еда?

– Не еда, – говорю я, и он поворачивает голову ко мне. Еда?

– Не еда. Всего-навсего собака.

Собака? – думает кассор и снова начинает преследовать Манчи, норовя ущипнуть его клювом. Клюв у него нисколько не страшный – гусь и то больней ущипнет, – но Манчи все равно сходит с ума: прыгает туда-сюда и лает, лает, лает.

Я смеюсь. Это и вправду смешно.

А потом до меня доносится тихий смешок.

Я оборачиваюсь: девчонка стоит у своего дерева, наблюдает за огромной птицей, играющей с моим псом, и смеется.

Улыбается.

Потом замечает, что я смотрю на нее, и перестает.

Еда? – кассор уже засунул клюв в мой рюкзак.

– Эй! – Я принимаюсь его отгонять.

Еда?

– Вот! – Я вытаскиваю из рюкзака кусочек сыра, завернутый в платок.

Кассор нюхает сыр, пробует на вкус и тут же проглатывает, по его шее проходит волна. Он несколько раз щелкает клювом, как будто облизывается, но потом волна идет в обратную сторону, и брусок сыра летит прямо в меня – целый и невредимый, только обслюнявленный. Он попадает мне в щеку и оставляет скользкий след.

Еда? – повторяет кассор и медленно уходит в глубь болота, потеряв к нам всякий интерес.

– Прочь! Прочь! – лает Манчи ему в спину, но следом не бежит.

Я вытираю с лица слизь и вижу, что девчонка улыбается.

– По-твоему, это смешно? – спрашиваю я, и она отворачивается, как будто и не улыбалась никогда. Но я-то знаю, что улыбалась.

Она поднимает сумку.

– Да, – говорю я, снова становясь за главного. – Мы слишком долго спали. Надо торопиться.

Какое-то время мы идем, ничего не говоря и больше не улыбаясь. Шагаем довольно быстро: земля становится суше. Деревья потихоньку редеют, пропуская редкие лучи солнца. Вскоре мы выходим на поляну, скорее даже на маленькое поле, которое заканчивается небольшим утесом. Мы вскарабкиваемся на него и смотрим поверх деревьев на горизонт. Девчонка протягивает мне еще один пакет с сухофруктами – завтрак. Мы жуем и молча смотрим.

Сверху прекрасно видно, куда надо идти дальше. Большая гора прямо впереди, на горизонте, а две поменьше вдали, за клочками легкой дымки.

– Нам туда, – говорю я, показывая пальцем направление. – Ну, вроде бы.

Девчонка кладет пакет с фруктами на землю, снова залезает в сумку и достает самый клевый бинокль на свете. Мой старый (он сломался два года назад) по сравнению с этим похож на хлебницу. Она подносит его к глазам, смотрит вдаль, а потом передает мне.

Я беру бинокль и смотрю вперед. Все такое четкое. Перед нами зеленый лес, который потом сменяется настоящими горными долинами, и можно разглядеть, где болото снова превращается в нормальную реку, по мере приближения к горам прорезающую в земле все более и более глубокие ущелья. Если прислушаться, можно даже ее услышать. Я смотрю, смотрю и никаких поселений впереди не вижу, но кто знает, что кроется за теми изгибами и поворотами? Кто знает, что ждет нас впереди?

Я оглядываюсь назад. Болото застилает утренний туман, за которым ничего не разглядишь.

– Клевая штука, – говорю я, возвращая бинокль девчонке.

Она убирает его в сумку, и еще минуту мы молча едим.

Мы стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга, потому что ее тишина все еще меня пугает. Я жую сухофрукты и гадаю: каково это – не иметь Шума, жить в бесшумном мире? И что это за мир такой? Прекрасный? Ужасный?

Допустим, ты стоишь на вершине холма с человеком, у которого нет Шума. Что ты чувствуешь? Как будто ты один? Как ты поделишься с этим человеком своими чувствами? Да и захочешь ли? К примеру, вот мы с девчонкой: впереди у нас куча опасностей и вообще неизвестно что, но мы не слышим Шума друг друга и не знаем, что думает другой. Неужели так и должно быть?

Я доедаю фрукты и сминаю пакет. Девчонка забирает его у меня и кидает обратно в сумку. Ни слов, ни мыслей – только мой Шум и огромная пустота с ее стороны.

Неужели так было с моими ма и па, когда они приземлились? Ведь раньше Новый свет был тихим…

Я резко вскидываю голову и смотрю на девчонку.

Раньше.

О нет!

Какой же я дурень.

Нет, ну и дурак!

У нее нет Шума. Значит, она прибыла с планеты, где нет Шума, идиот.

То есть она прилетела недавно и не успела заразиться микробом.

А как только заразится, с ней произойдет то же самое, что и со всеми остальными.

Он ее убьет. Он ее убьет.

Я смотрю на девчонку, светит солнце, и ее глаза открываются все шире. И шире. И постепенно до меня доходит очевидное.

Я не слышу ее Шум, но это еще не значит, что она не слышит мой.

11

Книга без ответов

– Нет! – выпаливаю я. – Нет, не слушай! Я ошибся! Это неправда! Я ошибся!

Девчонка уже пятится, роняя пустые пакеты на землю и тараща глаза.

– Нет, постой…

Я шагаю к ней, но она начинает пятиться еще быстрее, роняя и сумку.

– Я просто… – Ну что тут скажешь? – Ошибся я, поняла? Ошибся! Я думал совсем про другое.

Вот глупость-то, она ведь слышит мой Шум, что толку врать? Она видит, как я пытаюсь выдумать себе оправдание, видит все мои мысли, и, хотя они ужасно путаные, в них везде она, она, и к тому же мне давно известно: подуманного не воротишь.

Вот черт, черт, черт!

– Черт! – лает Манчи.

– Почему ты сразу не СКАЗАЛА, что слышишь меня?! – ору я. И плевать я хотел, что за все это время девчонка вообще ни слова не вымолвила.

Она пятится дальше, прикрывая рот рукой, в ее глазах сплошные вопросительные знаки.

Я пытаюсь подумать хоть о чем-нибудь, чтобы все исправить, но в голову ничего не приходит. Только Шум, в котором сплошь смерть и отчаяние.

Девчонка разворачивается и бегом бросается вниз, прочь от меня.

Черт!

– Погоди! – ору я, пускаясь в погоню.

Девчонка бежит назад, туда, откуда мы пришли, и скрывается за деревьями по другую сторону поляны, но я не отстаю, Манчи тоже бежит следом.

– Стой! – кричу я. – Подожди!

Только с какой стати ей ждать? Какая причина может заставить ее остановиться?

И знаете, бегает она будь здоров, когда захочет.

– Манчи! – кричу я.

Он тут же все понимает и бросается в погоню. Хотя оторваться от меня девчонка не сможет, да и я не смогу ее потерять: от моего Шума никуда не денешься, и ее тишина ровно такая же громкая, даже сейчас, даже когда она знает, что умрет, – могильная тишина.

– Подожди! – кричу я, споткнувшись о корень и рухнув прямо на локти. От удара боль просыпается во всех ушибленных частях моего тела, но я должен встать. Я должен встать и бежать за девчонкой. – Черт!

– Тодд! – лает Манчи.

Он где-то рядом, но я его не вижу. Спотыкаясь, огибаю большие заросли кустарника и… вот она, девчонка, сидит на огромном плоском валуне, прижав колени к груди, раскачиваясь из стороны в сторону и глядя перед собой широко распахнутыми, по-прежнему пустыми глазами.

– Тодд! – снова лает Манчи, завидев меня.

Он вскакивает на камень и начинает обнюхивать девчонку.

– Уйди, Манчи, – приказываю я, но он не слушается и продолжает обнюхивать ее лицо, облизывает пару раз, а потом садится рядом и упирается всем телом в ее бок.

– Слушай, – говорю я девчонке, отдуваясь и прекрасно понимая, что сказать мне нечего. – Слушай… – повторяю я и умолкаю.

Я стою молча и тяжело дышу, а она все качается и качается. Мне остается только сесть рядом, но не слишком близко – из уважения и ради собственной безопасности. Так я и поступаю. Она все раскачивается, а я сижу и думаю, что теперь делать.

Так мы проводим несколько минут, несколько бесценных минут, а ведь должны были бежать. Болото вокруг нас продолжает жить своей жизнью.

Наконец мне приходит в голову дельная мысль.

– Возможно, я не прав, – тут же говорю я и начинаю тараторить: – Я могу и ошибаться, ясно? Все, что я знал, оказалось неправдой. Мне врали. Если не веришь – покопайся в моем Шуме, я разрешаю. – Я встаю и продолжаю все быстрей и быстрей: – Никакого другого поселения быть не должно. Прентисстаун всегда был единственным городом на этой клятой планете! Но вот оно, другое поселение, ты же сама видела карту. Так что… – Я думаю, и думаю, и думаю. – Возможно, вирус распространили только в Прентисстауне и за городом ты в безопасности. Может быть, ты здорова. Потому что ничего даже близко похожего на Шум я от тебя не слышу, да и больной ты тоже не выглядишь. Возможно, ты не умрешь.

Она смотрит на меня, не переставая раскачиваться, и я понятия не имею, о чем она думает. «Возможно» – не такое уж приятное слово, когда речь идет о твоей жизни.

Я продолжаю думать, как можно шире открывая девчонке свой Шум. «Может быть, мы все заразились этим микробом и… и… – Да! Отличная мысль! – И нарочно отрезали себя от остального мира, чтобы никого не заразить. Да-да, наверняка так и есть! А на болоте ты в полной безопасности!»

Девчонка перестает раскачиваться и молча смотрит на меня… Вдруг поверила?

Потом я, идиотина, продолжаю соображать в том же направлении, и что, вы думаете, приходит мне в голову? Если Прентисстаун и впрямь изолирован, в другом городе вряд ли примут меня с распростертыми объятиями, так? Может, это не мы отрезали себя от остального мира, а они нас? Может, прентисстаунцы заразны…

И если Шум можно подцепить, то девчонка тоже может… – Ох, черт! – выдавливаю я и роняю руки на колени.

Все мое тело как будто обваливается, хотя я стою на месте. – Ох, черт!

Девчонка опять обхватывает себя руками, и все начинается заново, только еще хуже, чем было.

Так нечестно! Говорю вам, это нечестно. «Ступай на болото. Там ты разберешься, что делать, Тодд». Да, спасибо тебе огромное, Бен, спасибо за помощь и заботу! Я уже здесь и ни черта не понимаю. Так нечестно! Меня вышвырнули из дому, избили, а люди, которые якобы заботились обо мне все эти годы, оказались врунами. Теперь я должен идти по какой-то дурацкой карте в город, о котором ни черта не знаю, читать дурацкую книжку…

Книжка.

Я скидываю рюкзак и достаю из него дневник. Бен сказал, я найду в нем все ответы. Может, и впрямь?..

Ладно, проверим. Открываю карту. Сбоку Бен что-то написал, и я впервые смотрю на эти слова при свете дня (с фонариком особо не почитаешь, скажу я вам). Они записаны в верхнем углу, сначала «Иди…», да, это я могу понять, а потом два слова подлинней, разбирать их нет времени, и еще два здоровых абзаца, на которых у меня точно нет времени, но в самом-самом низу Бен подчеркнул несколько слов жирной линией.

Я гляжу на девчонку, которая все еще раскачивается, и отворачиваюсь. Ставлю палец под подчеркнутое слово.

Так, попробуем. Тэы? А, «ты»! Хорошо, дальше что? Дэ. Дэо. Дэолэжэеэн? Ты дэолэжэеэн? Ну и что это может значить? И. Хэ… «Их»! Ну конечно же «их», болван! Ладно, дальше. Пэ. Рэ. Пэрэдупэре… А, черт.

Но что значит «ты дэолэжэеэн их пэрэдупэ…»?

А?

Помните, что я говорил про Бена и свою учебу? Помните, что чтец из меня никудышный? Ну вот, теперь сами убедились.

А, ладно.

Ты дэолэжэеэн их пэрэдупэ…

Идиот!

Я снова смотрю на книгу, листаю страницы. Их десятки, десятки страниц, все сплошь исписаны словами, которые ни о чем мне не говорят, не дают никаких ответов.

Дурацкая книжонка!

Я засовываю карту обратно, захлопываю дневник и швыряю его на землю.

Болван!

– Дурацкая книжка! – говорю я вслух и пинаю первый попавшийся папоротник.

Девчонка все еще качается из стороны в сторону, туда-сюда, и я ее понимаю, понимаю, ясно?! Но меня уже тошнит от этого. Потому что это тупик, мне больше нечего предложить, и девчонка тоже ничего не предлагает, и я не знаю, что нам делать.

Мой Шум начинает трещать.

– Я не хотел, чтобы так вышло, – говорю я. Она даже не смотрит на меня. – Слышишь? Я с тобой разговариваю!

Но ничего. Ничего, ничего, ничего.

– Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ!!! – ору я во всю глотку, вскакиваю и топаю ногами, пока голос не срывается на хрип. – Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ! Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ! Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ! – Снова поворачиваюсь к девчонке: – ПРОСТИ! Прости, что я втянул тебя в это, но я понятия не имею, что делать, и ПЕРЕСТАНЬ УЖЕ КАЧАТЬСЯ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!

– Громко, Тодд, – лает Манчи.

– А-а-а!

Я закрываю лицо руками, потом отнимаю их, но ничего не меняется. Вот какой урок я извлек из того, что меня вышвырнули из родного города: тебе никто не поможет. Ничто не изменится, пока ты сам это не изменишь.

– Надо идти дальше, – говорю я, в ярости хватая рюкзак. – Ты еще не заразилась, держись от меня подальше и иди следом. Я не знаю, что нам делать, но ничего другого не остается.

А она все раскачивается и раскачивается.

– Раз назад нельзя, придется идти вперед.

Раскачивается.

– Я же ЗНАЮ, что ты меня ПОНИМАЕШЬ!

Ноль эмоций.

Меня снова одолевает дикая усталость.

– Хорошо, – вздыхаю я. – Хорошо, если хочешь, оставайся тут и качайся сколько влезет. Мне плевать! Ясно? Плевать я на тебя хотел!

Я смотрю на книжку, которая валяется на земле. Дурацкая книжонка. Но больше у меня ничего нет, поэтому я поднимаю ее, убираю в пакет и кладу обратно в рюкзак, а рюкзак закидываю за плечи.

– Пошли, Манчи.

– Тодд?! – лает он, разрываясь между мной и девчонкой. – Нельзя уходить, Тодд!!!

– Если захочет, пойдет за нами, – говорю я, – а…

Я даже не знаю, что «а» – а если не захочет, пусть остается и умирает? Или бежит обратно – прямо в лапы мистера Прентисса-младшего? Или заражается от меня Шумом и все равно умирает?

Ну что за дурацкий мир!

– Эй, – говорю я как можно мягче, но мой Шум так разбушевался, что толку от этого никакого. – Ты ведь знаешь, куда мы идем? К реке, которая течет между гор. Просто иди вдоль берега, пока не дойдешь до города, ясно?

Может, она меня слышит, а может, и нет.

– Я буду за тобой приглядывать, – добавляю я. – Ты боишься заразиться, но я все равно буду за тобой приглядывать издалека.

Я жду еще минуту – для верности.

– Ладно, удачи. Приятно было познакомиться.

Я ухожу, но у самых зарослей на всякий случай оборачиваюсь – вдруг одумалась? Нет, девчонка по-прежнему сидит на месте и раскачивается.

Ну, вот и все. Мы уходим, Манчи неохотно плетется за мной и без конца повторяет мое имя:

– Тодд! Тодд! Уходим, Тодд? Тодд! Нельзя уходить, Тодд!

В конце концов я не выдерживаю и шлепаю его по заду.

– Ой, Тодд?

– Ничего не знаю, Манчи. Не спрашивай.

Мы пробираемся сквозь чащу на поляну и снова взбираемся на утес, где совсем недавно мы с девчонкой завтракали, любовались пейзажем и я демонстрировал чудеса дедукции.

И где до сих пор лежит ее сумка.

– Черт!

Минуту я разглядываю сумку и лихорадочно соображаю. Что делать, отнести обратно? Надеяться, что девчонка сама ее найдет? Подвергну ли я ее опасности, если отнесу? А если нет?!

Солнце уже полностью встало, и небо синее, как свежее мясо. Подбоченившись, я оглядываюсь по сторонам – так делают все взрослые, когда думают. Смотрю на горизонт, смотрю назад, откуда мы пришли, – дымка почти испарилась, и теперь хорошо видно те места, по которым мы недавно шагали. Будь у меня мощный бинокль, можно было увидеть весь наш путь до самого города.

Мощный бинокль.

Я снова опускаю взгляд на сумку.

И уже тянусь к ней, когда до меня доносится какой-то едва слышный звук. Вроде шепота. Мой Шум радостно вздрагивает, и я оглядываюсь: неужели девчонка все-таки пошла за мной? Если честно, это радует меня больше, чем хотелось бы.

Но нет, это не девчонка. Я снова слышу звук. Шепот. Больше, чем шепот. Как будто ветер доносит чей-то тихий разговор.

– Тодд? – говорит Манчи, принюхиваясь.

Щурясь от солнца, я вглядываюсь в болото.

Что же там такое?

Я хватаю сумку и начинаю в ней рыться. Там полно всяких клевых штук, но мне нужен бинокль. Я достаю его и поднимаю к глазам.

Сплошное болото и больше ничего – верхушки деревьев, полянки, проблескивающие грязными лужами, потом река с заболоченными берегами… Я отнимаю бинокль от лица и изучаю: всюду какие-то кнопочки; я жму несколько наугад, и картинка становится еще ближе. Вот теперь я точно слышу какой-то шепот. Точно.

Нахожу прорытую в болоте канаву, разбитый корабль. Там все по-прежнему. Поднимаю глаза над биноклем – вроде бы я заметил какое-то движение. Снова смотрю в бинокль, поближе к нам, где шевелятся деревья.

Но это всего лишь ветер, так?

Я вожу биноклем туда-сюда, приближая и отдаляя картинку, постоянно возвращаясь к тем деревьям. Рядом с ними поляна или что-то вроде того, я навожу фокус на нее.

И смотрю.

Смотрю и смотрю, и нутро у меня скручивается в узел от страха. Сам не пойму, слышу я шепот или нет.

Но глаз не спускаю.

Тут шевеление в листве доходит до поляны, и на нее выезжает сам мэр верхом на коне, а следом еще несколько всадников.

Они держат путь прямо сюда.

12

Мост

Мэр. Не его сын, а сам мэр. В чистенькой шляпе, чистенькой одежде, с чистеньким лицом, прямой спиной и в блестящих сапогах. Вообще-то мы, прентисстаунцы, нечасто его видим, особенно последнее время, но когда видим, он всегда выглядит именно так, даже в бинокль. Как будто он умеет следить за собой, а мы – нет.

Я снова жму на кнопки и как можно сильней приближаю картинку. Всадников пять… нет, шесть, и их Шум без конца повторяет жуткие упражнения, «Я – КРУГ, КРУГ – ЭТО Я», и все в таком духе. Я вижу мистера Коллинза, мистера Макирни, мистера О’Хару и мистера Моргана, все на конях, что само по себе удивительно. Коней почти не осталось – новые-то не рождаются, – и мэр поставил на охрану своего личного табуна целую армию вооруженных мужчин.

Еще я вижу клятого мистера Прентисса-младшего: он едет на коне рядом с отцом, и под глазом у него фингал – Киллиан постарался. Приятно посмотреть.

Тут до меня доходит: раз они здесь, сражение на ферме закончилось. Что бы ни случилось с Беном и Киллианом, это уже случилось. Я на секунду опускаю бинокль и проглатываю ком в горле.

Мэр и его люди остановились и что-то обсуждают, разглядывая большой лист бумаги – видимо, карту. Небось эта получше моей будет…

О черт!

О черт, вы шутите!

Аарон.

Из чащи выходит Аарон.

Мерзкий, гнусный, вонючий, тупой Аарон.

Его голова почти целиком закрыта повязкой, и он держится поодаль, размахивая руками, как будто читает проповедь, хотя никто его не слушает.

Но КАК? КАК он выжил?! Когда он уже ПОДОХНЕТ?!

Это я виноват. Болван и трус. Слабак и тупой трус. Аарон выжил и повел мэра, черт бы его побрал, за нами! Я не убил его, и теперь он пришел убить меня.

Наваливается тошнота. Я сгибаюсь вдвое и со стоном хватаюсь за живот. В ушах стучит так громко, что перепуганный Манчи отползает в сторону.

– Все из-за меня, Манчи, – говорю я. – Это я виноват.

– Виноват, – растерянно тявкает пес. Он просто повторяет за мной, но ведь в точку, согласитесь?

Я заставляю себя еще раз глянуть в бинокль и вижу, как мэр подзывает Аарона. С тех пор как мы стали слышать мысли друг друга, Аарон считает всех животных нечистыми и близко к ним не подходит, поэтому мэру не с первого раза удается его подозвать. Наконец тот подходит и смотрит в карту, слушая расспросы мэра.

А потом поднимает голову.

И глядит через болото и деревья наверх.

Прямо на мой холм.

Прямо на меня.

Он не может меня видеть, не может. Или?.. Нет, ему нужен мощный бинокль, как у девчонки, а ничего похожего у них нет, да и не было никогда. Он не может меня видеть.

Не успев даже толком подумать, что делать, я со всех ног мчусь обратно, к девчонке, на бегу выхватывая из-за спины нож. Манчи ураганом летит за мной по пятам и бешено лает. Я пробираюсь через чащу и огибаю заросли кустарника. Девчонка все еще сидит на камне, но хотя бы поднимает взгляд, когда я подбегаю.

– Живо! – кричу я, хватая ее за руку. – Надо бежать!

Она шарахается, но я не отпускаю.

– Нет! – ору я. – Надо бежать! СЕЙЧАС ЖЕ!

Девчонка начинает отбиваться и пару раз попадает кулаком мне по лицу.

Я все равно не отпускаю.

– СЛУШАЙ! – кричу я и открываю свой Шум.

Она успевает ударить меня еще раз, но потом затихает и смотрит, смотрит в мой Шум… и видит, что нас ждет на болоте. Нет, не ждет, а прилагает все усилия, чтобы нас сцапать. Бессмертный Аарон сейчас вовсю напрягает мозги, чтобы найти нас и сдать вооруженным всадникам. А двигаются они куда быстрее нашего.

Девчонка кривит лицо, как будто ей ужасно больно, и открывает рот, но не может даже крикнуть. Прежнее молчание. По-прежнему ни звука и никакого Шума.

Безумие какое-то.

– Я не знаю, что нас ждет, – говорю, – и вообще ничего не знаю, но что бы нас ни ждало впереди, это лучше, чем то, что сзади. Должно быть лучше.

Лицо девчонки разглаживается и принимает почти прежнее отстраненное выражение, и она сжимает губы.

– Бежим! Бежим! Бежим! – лает Манчи.

Девчонка тянет руку к своей сумке. Я отдаю. Она встает, убирает внутрь бинокль, перекидывает сумку через плечо и смотрит мне в глаза.

– Ну вот и хорошо, – говорю я.

Так, уже во второй раз за два дня, я пускаюсь к реке вместе с Манчи, но на этот раз с девчонкой, которая следует за мной по пятам. Верней, передо мной – бегает она будь здоров, это точно.

Мы опять поднимаемся на холм и спускаемся по другому склону. Болото остается позади и переходит в нормальный лес. Земля под ногами становится тверже, идти по ней гораздо легче, к тому же это спуск – неужто нам наконец улыбнулась удача? Слева кое-где уже проблескивает нормальная река. Рюкзак колотит меня по спине, я задыхаюсь, но бегу.

И сжимаю в руке нож.

Клянусь… Клянусь Богом и чем угодно, если Аарон мне попадется, я его убью. Больше не буду медлить. Ни за что. Никогда. Клянусь вам, я его убью!

Убью гада!

Вот увидите.

Земля под нашими ногами начинает понемногу спускаться влево, и мы приближаемся к реке, где лес более лиственный и прозрачный, а потом снова уходит вправо. Манчи свесил язык и еле дышит, я тоже задыхаюсь, сердце бьется как ненормальное, а ноги вот-вот отвалятся, но мы все равно бежим.

Слева опять появляется река, и я кричу: «Погоди!» Девчонка, здорово меня опередившая, останавливается. Я подбегаю к берегу, быстро озираюсь по сторонам, нет ли кроков, падаю и начинаю пить, загребая воду горстями. Уж очень она сладкая. Неизвестно, что в ней за дрянь после болота-то, но мне все равно, иначе я просто сдохну от жажды. Я чувствую тишину девчонки: она тоже падает рядом и пьет. Немного отодвигаюсь. Манчи жадно лакает, и между глотками все мы хрипло и тяжело дышим.

Я вытираю губы и смотрю вперед. Берег становится слишком скалистым и крутым – на таком не разбежишься, – и вверх от него уходит тропа.

Я изумленно моргаю, не веря своим глазам.

Тропа.

Девчонка поворачивается и тоже смотрит на нее. Тропа поднимается и вьется вдоль реки. Кто-то ведь ее проложил.

– Она должна вести к другому поселению, – говорю я вслух. – Должна.

И тут издалека доносится топот копыт. Тихий, но отчетливый.

Больше я ничего не говорю, потому что мы уже вскочили и летим по тропе, река остается все дальше и дальше от нас, а на другом берегу впереди маячит первая гора. На нашей стороне вдоль обрыва тянется густой лес. Тропу явно проложили люди, чтобы можно было спускаться вдоль реки.

Она широкая, тут не одна лошадь поместится, а целых пять или шесть.

До меня доходит, что никакая это не тропа. Это дорога.

Мы несемся по ней: девчонка впереди, потом я, а следом Манчи…

Вдруг я врезаюсь в девчонку и чуть не сшибаю ее с дороги вниз.

– Ты чего?! – ору я, хватая ее за руки, чтобы она не свалилась с обрыва, и одновременно пряча нож, чтобы случайно ее не порезать.

И тут мне открывается то, что увидела она.

Мост. Далеко впереди мост. Он соединяет два скалистых берега в тридцати или сорока метрах над рекой. На нашем берегу дорога заканчивается, упираясь в непроходимую чащу. То есть дальше пройти можно только по мосту.

У меня в голове начинает брезжить одна мысль.

Топот копыт становится громче. Я оглядываюсь и вижу вдали клубы пыли.

– Живо! – кричу я и обгоняю девчонку, на всех парах устремляясь к мосту.

Мы бежим по дороге вдоль обрыва, тоже взметая пыль; уши Манчи от быстрого бега прижаты к голове. Наконец мы у моста: он не пешеходный, шириной в добрых два метра. Канаты обвязаны вокруг бревен, вбитых в скалы по обоим берегам, а между ними – прочные доски.

Я осторожно наступаю на мост одной ногой, но он такой прочный, что ни капельки не прогибается. Уж мы с девчонкой и собакой без труда по нему пройдем.

Да и наши преследователи на конях тоже.

Кто бы ни построил этот мост, строили на совесть.

Я опять оглядываюсь – там, где болото переходит в реку, клубится пыль, грохочут копыта, и Шум становится все отчетливей. Мне даже чудятся слова малыш Тодд, хотя наверняка это только игра воображения, ведь пеший Аарон должен быть еще очень далеко.

И все-таки я вижу собственными глазами: мост – единственный способ перейти реку. На много миль вверх и вниз по течению ничего похожего на брод нет и в помине.

Быть может, нам опять улыбнулась удача.

– Пошли.

Мы перебегаем через мост; он сбит так хорошо, что между досками даже щелей нет. Как будто по обычной дороге шагаешь. На другом берегу девчонка останавливается и вопросительно смотрит на меня: она по-любому увидела в моем Шуме идею и ждет, когда я начну действовать.

Нож все еще у меня в руке. Сила у меня в руке.

Может, я наконец-то ей воспользуюсь.

Я смотрю на мост, туда, где он привязан к столбам, вбитым в скалу. У моего ножа часть лезвия зазубрена, так что я выбираю самый слабый узел и начинаю его пилить.

Пилю и пилю.

Топот копыт становится все громче и эхом разносится по ущелью реки.

Если моста не станет…

Я пилю еще.

И еще.

И еще, и еще.

Но все без толку.

– Да что же это такое?!

Я удивленно смотрю на узел – на нем почти ни царапинки. Я трогаю зазубренное лезвие – оно острое-преострое, на пальце почти сразу выступает капелька крови. Приглядываюсь к канату. Он как будто покрыт тонким слоем то ли резины, то ли еще чего… Дурацкой прочной резины, которой ножи нипочем.

– Невероятно… – говорю я девчонке.

Она смотрит в бинокль туда, откуда мы прибежали.

– Видишь их?

Я тоже смотрю туда, и никакого бинокля мне не надо: их прекрасно видно. Маленькие силуэты все увеличиваются, копыта грохочут по дороге как оголтелые.

У нас минуты три. Может, четыре.

Вот черт!

Я опять начинаю пилить, быстрей и сильней, пот течет по моему лицу и брызжет в разные стороны, и к привычной боли прибавляется новая. Я пилю, пилю и пилю, вода с моего носа капает прямо на лезвие.

– Давай, дав-вай… – скрипя зубами, выдавливаю я.

И убираю нож. Мне удалось прорезать один тонюсенький слой резины на одном малюсеньком узле клятого здоровенного моста.

– Черт подери! – выплевываю я.

А потом пилю еще, еще и еще. И снова пилю, и снова… глаза заливает потом и жжет.

– Тодд! – лает Манчи, разбрызгивая тревогу по всей округе.

Я пилю. И пилю.

Нож соскальзывает, и я до крови разбиваю костяшки о столб.

– ЧЕРТ ПОДЕРИ! – ору я, бросая нож. Он падает прямо под ноги девчонке. – ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕРТ!

Теперь нам конец, так?

Конец всему.

Удача и не думала нам улыбаться.

Коней нам не обогнать при всем желании, а этот суперкрутой мост невозможно сломать. Нас поймают, Бен и Киллиан умерли, нас тоже убьют, и тогда придет конец света.

Мой Шум становится алым, первый раз со мной такое: внезапное и обжигающее чувство, как будто к моему «я» прижимают раскаленное клеймо. Раскаленная докрасна боль, яростный рев и обида на ложь и несправедливость всего, что происходит.

Все сводится к одному.

Я поднимаю глаза на девчонку, и она в страхе отшатывается, видя мой взгляд.

– Ты, – выплевываю я. Теперь ничто меня не остановит. – Это все ты! Не появись ты на болоте, ничего бы не случилось! Я был бы ДОМА! Ухаживал бы за клятыми овцами, жил бы в своем клятом доме и спал бы в своей КЛЯТОЙ КРОВАТИ! – Только слова я выбираю покрепче. – Так НЕТ! – ору я еще громче. – Появилась ТЫ! ТЫ со своей клятой ТИШИНОЙ! И мир полетел КО ВСЕМ ЧЕРТЯМ!

Я и не замечаю, что подхожу к ней, пока она не начинает пятиться.

Черт, от нее по-прежнему ни звука!

– Ты НИКТО! – воплю я, делая еще шаг вперед. – НИКТО! У тебя внутри сплошная ПУСТОТА! В тебе ничего нет! Ты ПУСТАЯ, ты НИКТО, и мы умрем ПРОСТО ТАК!

Я стискиваю кулаки, пока ногти не впиваются в ладони. Я так разъярен, мой Шум так рвет и мечет, что я вскидываю кулаки и хочу ударить девчонку, избить до смерти, ЗАТКНУТЬ эту чертову тишину, пока она не ПРОГЛОТИЛА МЕНЯ И ВЕСЬ МИР!

Я замахиваюсь и бью себя по лицу.

Потом еще, прямо в подбитый Аароном глаз.

И еще, заново разбивая губу.

Дурак, никчемный гнусный дурак!

Бью снова, так что теряю равновесие и падаю на руки, выплевывая на землю кровь.

Тяжело дыша, поднимаю взгляд на девчонку.

Ничего. По-прежнему ничего.

Мы оба смотрим на другой берег. Преследователи уже добрались до того участка дороги, с которого хорошо видно мост. И нас на противоположном берегу. Можно разобрать лица всадников, и слышно бормотание их Шума, летящее к нам через реку. Мистер Макирни, лучший конник мэра, едет впереди, следом сам мэр, спокойный и довольный, точно выбрался на воскресную прогулку.

У нас минута, может, меньше.

Я оборачиваюсь к девчонке, пытаясь встать. Я устал, страшно устал.

– Еще можно попробовать убежать, – выдавливаю я, сплевывая кровь. – Можно попробовать.

И вдруг ее лицо меняется.

Она широко открывает рот и глаза, а потом внезапно скидывает на землю сумку и начинает в ней рыться.

– Ты чего? – спрашиваю я.

Она достает зеленую коробочку для разведения костра, оглядывается по сторонам и находит большой камень. Ставит коробку на землю, замахивается камнем…

– Стой, она еще может…

Девчонка бьет, и коробка трескается. Она берет ее в руки и с силой выкручивает, так что трещина становится шире. Оттуда брызгает какая-то жидкость. Девчонка подбегает к мосту и обливает горючим узлы на ближайшем столбе, а последние капли вытряхивает в лужицу у основания.

Всадники подъезжают к мосту, все ближе, ближе, ближе…

– Быстрей! – кричу я.

Девчонка оборачивается и жестами велит мне отойти в сторону. Я отползаю и оттаскиваю Манчи. Девчонка тоже отходит как можно дальше, держа сломанную коробочку в вытянутой руке, и нажимает кнопку. Потом швыряет ее в столб и отпрыгивает.

Кони почти на мосту…

Девчонка падает чуть не на меня, а коробочка летит…

Летит… Летит…

Непрестанно щелкая, летит прямо в лужицу у основания столба…

Конь мистера Макирни уже ставит на мост копыто…

Коробочка падает в лужу…

Щелкает последний раз…

И…

ВЖИХ!!!

Весь воздух высасывает из моих легких, и огромный огненный шар, куда БОЛЬШЕ, чем можно ожидать от такой крошечной лужицы, на миг гасит все звуки вокруг…

БА-БАХ!!!

Канаты и столб разлетаются в стороны, окатив нас волной щепок и стерев все мысли, Шум и звуки.

Когда мы снова поднимаем глаза, мост полыхает так, что конь мистера Макирни встает на дыбы и пятится, хотя сзади на него напирают остальные кони.

Пламя какого-то странного зеленоватого цвета, и жар вдруг становится невыносимым, как самый ужасный солнечный ожог на свете. Я уже думаю, что мы вот-вот загоримся сами, когда наш конец моста обрушивается вниз, унося с собой мистера Макирни и его коня. Мы садимся и смотрим, как они падают, падают, падают в реку… она слишком далеко, им не выжить. Мост еще наполовину цел; он с грохотом врезается в скалу на другом берегу, но пламя такое сильное, что через несколько минут от него останется один пепел. Мэру, мистеру Прентиссу-младшему и всем остальным приходится повернуть лошадей.

Девчонка отползает от меня, и секунду мы молча лежим, отдуваясь и кашляя, пытаясь прийти в себя.

Вот это да!

– Ты цел? – спрашиваю я Манчи, все еще держа его за ошейник.

– Огонь, Тодд! – лает он.

– Ага! Большой-пребольшой огонь. А ты как, цела? – спрашиваю я девчонку, которая корчится на земле и кашляет. – Черт, что было в этой штуке?

Она, разумеется, не отвечает.

– ТОДД ХЬЮИТТ! – слышится с другого берега.

Я поднимаю взгляд. Это мэр. Впервые в жизни он обращается ко мне лично, сквозь пелену дыма и жара, от которой по его телу словно идет рябь.

– Это еще не конец, малыш Тодд! – кричит он сквозь рев реки и огня. – Все впереди!

Мэр спокоен, одежда на нем по-прежнему чистенькая, сапоги блестят, и всем ясно: ничто не помешает ему добиться задуманного.

Я встаю и показываю ему неприличный жест, но он уже скрывается за клубами дыма.

Кашляю и снова сплевываю кровь.

– Надо идти дальше, – с трудом выдавливаю я сквозь кашель. – Может, он вернется, а может, другого пути через реку нет, но ждать нельзя.

В пыли валяется мой нож. Меня мгновенно охватывает стыд, похожий на новую боль – она прибавляется к остальным. Что же я наговорил… Я нагибаюсь, поднимаю нож и убираю в ножны.

Девчонка все еще сидит с опущенной головой и кашляет. Я беру с земли сумку и протягиваю ей:

– Пошли. Хоть от дыма подальше отойдем.

Она поднимает взгляд на меня.

Я смотрю на нее.

Щеки у меня горят, и вовсе не от жара.

– Прости.

Я отвожу взгляд от ее лица, как всегда безжизненного и безучастного. И делаю первый шаг по дороге.

– Виола, – вдруг доносится сзади.

Я резко оборачиваюсь и смотрю на девчонку:

– Что?!

Она смотрит на меня.

Она открывает рот.

Она говорит:

– Меня так зовут, Виола.

Часть третья

13

Виола

На минуту я теряю дар речи. Девчонка тоже молчит. Пламя полыхает, дым клубится, Манчи тяжело дышит, свесив язык, и наконец я выдавливаю:

– Виола.

Она кивает.

– Виола, – повторяю я.

Второй раз она не кивает.

– Меня зовут Тодд.

– Знаю, – отвечает девчонка.

– Так ты умеешь говорить? – спрашиваю я.

Она бросает на меня быстрый взгляд и тут же его отводит. Я поворачиваюсь к полыхающему мосту, к пелене дыма, которая скрывает от нас противоположный берег, – не знаю, спокойней мне от этого или наоборот, что лучше – видеть мэра или не видеть?

– Это… – начинаю я, но девчонка уже встает и тянет руку к сумке.

До меня доходит, что я все еще ее держу. Отдаю сумку девчонке.

– Нам пора, – говорит она. – Пошли отсюда.

У нее смешной акцент, она говорит совсем не так, как в Прентисстауне. Губы иначе обрисовывают буквы: как бы налетают на них сверху и силой придают им нужную форму. А в Прентисстауне все говорят так, словно подкрадываются к словам из-за спины и норовят ударить исподтишка.

Манчи очарован девчонкой.

– Пошли отсюда, – повторяет он и неотрывно пялится на нее, как будто она сделана из его любимой еды.

Вот сейчас, казалось бы, можно начать задавать вопросы, расспросить обо всем, что хотелось узнать – кто она, откуда, что случилось? – и мой Шум сплошь состоит из этих вопросов, они летят в девочку, точно сотня дробинок. Сказать хочется так много, что я ни слова не могу выдавить, и девчонка просто перекидывает лямку сумки через голову и проходит мимо нас с Манчи.

– Эй!..

Она оборачивается.

– Меня подожди.

Я поднимаю рюкзак с земли и закидываю за спину, говорю: «За мной, Манчи!» – и иду по дороге вслед за девчонкой.

На этом берегу дорога медленно удаляется от обрыва и пронзает насквозь заросли кустарника, огибая таким образом первую гору, которая высится слева от нас.

На повороте мы с девчонкой останавливаемся и, не сговариваясь, смотрим назад. Мост до сих пор полыхает как оголтелый, и больше всего он похож на водопад из огня. Языки пламени теперь охватили его целиком, свирепые, зеленовато-желтые. Дым такой густой, что мы до сих пор не видим мэра и его людей – ушли они или ждут… или еще чего. Кажется, оттуда летит едва слышный шепот Шума, но в таком грохоте – ревут огонь и вода, трещит дерево – что угодно может померещиться. Пока мы смотрим, огонь съедает столбы на другом берегу, и с оглушительным треском горящий мост срывается с обрыва и летит вниз, вниз, вниз, ударяясь о стены ущелья, а потом падает в реку, поднимая еще больше дыма и пара.

– Что было в коробке? – спрашиваю я девчонку.

Она смотрит на меня, открывает рот, потом опять закрывает и отворачивается.

– Не бойся, – говорю. – Я тебя не трону.

Она снова смотрит на меня, и мой Шум полнится тем, что произошло несколько минут назад, когда я чуть было не «тронул» ее, чуть было не…

Плевать.

Больше мы ничего не говорим. Виола продолжает идти по дороге, а мы с Манчи шагаем следом.

Хотя теперь я знаю, что она умеет говорить, это не помогает от ее тишины. Да, в голове у девчонки есть слова, но что толку, если слышать их можно только тогда, когда она сама захочет? А пока она молчит, ничего не разберешь. Глядя на ее затылок, я все еще чувствую, как мое сердце тянется к этой тишине, я по-прежнему ощущаю жуткую боль, как будто потерял нечто очень дорогое, и мне грустно до слез.

– До слез, – повторяет Манчи.

Ноль эмоций, только ее удаляющийся затылок впереди.

Дорога по-прежнему довольно широкая, кони легко по ней проедут, но местность вокруг становится более скалистой, и дорога начинает петлять между скал. Рев реки слышится откуда-то снизу, мы как будто уходим от нее, углубляемся в странную, защищенную со всех сторон скалами местность – такое чувство, что идешь по дну коробки. Из всех расщелин торчат невысокие колючие ели, стволы которых обвиты желтыми шипастыми растениями. Со всех сторон на нас злобно шипят желтые ящерки-бритвы: Укушу! Укушу! Укушу!

В этом мире, до чего ни дотронешься, обязательно поранишься.

Минут через двадцать или тридцать дорога становится гораздо шире, по бокам от нее теперь растут нормальные деревья, и кажется, что вот-вот снова начнется лес. Трава и камни тут пониже, можно устроить привал. Что мы и делаем.

Я достаю из рюкзака вяленую баранину и ножом разрезаю на три полоски – себе, девчонке и Манчи. Она молча берет еду, минуту мы сидим и жуем.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, закрывая глаза. Теперь я знаю, что девчонка слышит мой Шум и думает о нем, и мне за него стыдно.

К тому же думает она втихомолку.

Меня зовут Тодд Хьюитт.

Через двадцать девять дней я стану мужчиной.

А ведь это правда, доходит до меня. Время идет, даже если ты за ним не следишь.

Отрываю еще кусочек вяленой баранины.

– Никогда раньше не слышал такого имени – Виола, – говорю я вслух, глядя только на землю и на свой кусок мяса.

Девчонка не отвечает, поэтому я невольно поднимаю голову.

Оказывается, она смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю.

– Твое лицо.

Я хмурюсь:

– Что с ним?

Девчонка сжимает руки в кулаки и делает вид, что бьет себя по лицу.

Я краснею:

– А, ну да…

– И раньше тоже. После… – Она умолкает.

– После Аарона, да.

– Аарон! – тявкает Манчи, и девчонка едва заметно морщится:

– Так его звали, верно?

Я киваю, не переставая жевать:

– Ага, в точку.

– Он не назвал своего имени. Я сама откуда-то узнала.

– Добро пожаловать в Новый свет. – Я откусываю еще мяса – верней, отрываю зубами, потому что кусок попался жесткий, – и случайно задеваю болячку. Одну из многих. – Ай! – Выплевываю непрожеванное мясо и целую кучу крови.

Девчонка смотрит на это дело и вдруг откладывает еду в сторону. Она берет свою сумку и достает оттуда синюю коробочку, чуть побольше той, для разведения костра. Нажимает кнопку, открывает и вытаскивает кусок белой материи и маленький железный скальпель. Подходит ко мне.

Я все еще сижу, но отшатываюсь, когда девчонка протягивает руки к моему лицу.

– Пластырь, – говорит она.

– У меня свой есть.

– Этот лучше.

Я отползаю еще дальше.

– Ты… – говорю я, выдувая воздух через нос и тряся головой, – ты очень добра…

– Тебе больно.

– Да.

– Знаю, – говорит девчонка. – Потерпи.

Осмотрев мой опухший глаз, она скальпелем отрезает от пластыря небольшой кусочек и уже хочет наклеить его мне на лицо, когда я отползаю назад. Девчонка молчит, но рук не убирает – ждет, типа. Я вздыхаю, закрываю глаза и подставляю ей лицо.

Пластырь касается ушибленного места, и я тут же чувствую приятную прохладу, боль отступает, как будто ее выметают мягкими перышками. Девчонка залепляет другую рану, у линии волос, и аккуратно приклеивает кусочек пластыря на разбитую губу. Все это так приятно, что я до сих пор сижу с закрытыми глазами.

– Для зубов ничего нет, – говорит девчонка.

– Ну и ладно, – почти шепчу я. – Обалдеть, твой пластырь в сто раз лучше моего.

– Он частично живой. Из искусственной биоткани. Когда рана заживет, ткань отомрет сама.

– А-а, – протягиваю я со знающим видом, хотя на самом деле ни черта не понял.

Наступает долгая тишина, я открываю глаза. Девчонка отошла и сидит на камне, разглядывая меня, мое лицо.

Мы ждем. Похоже, так надо.

Да, так надо, потому что через минуту или две ожидания девчонка начинает рассказывать:

– Наш корабль упал. – Она опускает голову, кашляет и начинает заново: – Наш корабль упал. Начался пожар, мы летели уже низко и думали, что все обойдется, но аварийное шасси оказалось неисправно, и… – Она растопыривает пальцы, показывая, что следует за «и». – Корабль разбился.

– Это были твои ма и па? – спрашиваю я через какое-то время.

Девчонка только поднимает взгляд на небо, синее и какое-то тощее, облака похожи на кости.

– А потом встало солнце, и явился человек.

– Аарон.

– Он был такой странный. Кричал, вопил, а потом ушел. И я попробовала сбежать. – Девчонка складывает руки на груди. – Я пыталась несколько раз, но все время ходила по кругу, и, где бы я ни пряталась, он везде меня находил, понятия не имею как. А потом я наткнулась на эти хижины или как их там.

– Постройки спэков, – говорю я, но девчонка не слушает.

Она поднимает взгляд на меня:

– И пришел ты. – Переводит взгляд на Манчи: – Ты и говорящая собака.

– Манчи! – лает мой пес.

Девчонка бледнеет, на ее глазах выступают слезы.

– Что это за место такое? – спрашивает она дрожащим голосом. – Почему ваши животные разговаривают? Почему я слышу твой голос, даже когда твои губы не шевелятся? Почему твоих голосов много и они наслаиваются друг на друга, как будто девять миллионов тебя разговаривают одновременно? Почему я вижу картинки, когда смотрю на тебя? Почему я видела мысли того человека?..

Она замолкает, подтягивает коленки к груди и крепко обхватывает их руками. Я чувствую, что мне лучше ответить сразу, не то она опять начнет раскачиваться.

– Мы переселенцы, – говорю я. Она поднимает взгляд на меня и все еще стискивает колени, но хотя бы не раскачивается. – Верней, были переселенцами. Лет двадцать назад мы приземлились в Новом свете и хотели тут обосноваться. Но наткнулись на аборигенов. Спэков. И они… они погнали нас прочь.

Я рассказываю ей историю, которую все прентисстаунцы, даже самые тупые фермерские мальчишки, знают наизусть.

– Мы годами пытались с ними помириться, однако спэки и слышать ничего не желали. Так началась война.

На слове «война» девчонка опускает голову.

– Спэки сражались не просто так: они атаковали нас всякими болезнями и микробами. Такое у них было оружие. Один микроб, например, должен был убить весь наш скот, но вместо этого животные заговорили. – Я смотрю на Манчи. – Это не так клево, как кажется. – Снова поднимаю взгляд на девчонку. – А из-за другого микроба мы заболели Шумом.

Я жду. Она молчит. Но мы оба знаем, что будет дальше, потому что мы это уже проходили, так?

Я делаю глубокий вдох.

– Микроб убил половину мужчин и всех женщин на планете, включая мою ма, а мысли выживших мужчин перестали быть тайной для остального мира.

Девчонка прячет подбородок между коленей.

– Иногда я слышу очень четко, – говорит она. – Иногда я могу точно сказать, о чем ты думаешь. Но только иногда. Все остальное время это просто…

– Шум.

Она кивает.

– А что стало с аборигенами?

– Нет больше аборигенов.

Опять кивает. Минуту мы сидим молча, игнорируя очевидное, но потом игнорировать его уже нельзя.

– Я умру? – тихо спрашивает она. – Микроб убьет и меня?

Слова звучат по-другому из ее уст, с этим странным акцентом, хотя означают ровно то же самое, и в моем Шуме стучит одно слово: возможно, – однако вслух я заставляю себя сказать:

– Не знаю.

Девчонка опять пристально смотрит на меня.

– Правда, не знаю, – говорю я вполне искренне. – Спроси ты неделю назад, я бы даже не сомневался, но теперь… – Я смотрю на свой рюкзак, в котором лежит книга. – Я не знаю. Надеюсь, что нет.

Возможно, говорит за меня Шум. Возможно, ты умрешь, и хотя я изо всех сил пытаюсь скрыть эту мысль другим Шумом, она такая грустная и обидная, что никуда ее не денешь.

– Прости, – говорю я.

Девчонка молчит.

– А возможно, если мы доберемся до другого поселения… – Я не заканчиваю, потому что сам не знаю, что будет тогда. – Ты еще не заразилась. Это уже кое-что.

– Ты должен их предупредить, – бубнит девчонка себе в коленки.

Я резко поднимаю глаза:

– Что?

– Ну, та надпись на карте… Ты пытался прочесть книгу.

– Я не пытался, – говорю я почему-то гораздо громче, чем хотел.

– Неважно. Я видела слова. Там написано: «Ты должен их предупредить».

– Я знаю! Я знаю, что там написано.

Ну разумеется, «Ты должен их предупредить». Болван, идиот!

– Мне показалось, что… – начинает девчонка.

– Я умею читать!

Она поднимает руки:

– Ладно, ладно.

– Умею!

– Да я только хотела…

– Мало ли что ты хотела! – Я хмурюсь, и мой Шум так разбушевался, что Манчи вскакивает на ноги. Я тоже. Поднимаю с землю рюкзак. – Нам пора.

– Кого тебе надо предупредить? – спрашивает девчонка. – И о чем?

Ответить я не успеваю (а впрочем, я и не знал ответа), потому что раздается громкий щелчок, который в Прентисстауне значил бы только одно.

Что кто-то взвел курок.

На скале перед нами стоит человек с ружьем, и дуло смотрит прямо на нас.

– Что меня сейчас больше всего волнует, – раздается голос из-за ружья, – так это на кой ляд щенки спалили мой мост?

14

На другом конце ружья

– Ружье! Ружье! Ружье! – лает Манчи, прыгая туда-сюда в пыли.

– Лучше б вы успокоили свое чучело, – говорит голос. Лицо говорящего от нас скрыто. – Вы ведь не хотите, чтоб с ним приключилась беда?

– Тихо, Манчи! – говорю я.

Он поворачивает ко мне морду:

– Ружье, Тодд? Пиф-паф!

– Знаю. Заткнись.

Он умолкает, и наступает тишина.

Ну, если не считать моего Шума.

– Я вроде только что задала щенкам вопрос, – говорит голос, – и теперь жду ответа, ага.

Я оглядываюсь на девчонку. Она пожимает плечами, но я замечаю, что руки у нас обоих подняты.

– Что? – переспрашиваю я.

Человек с ружьем сердито хмыкает:

– Говорю, кто вам разрешил жечь чужие мосты, а?

Я молчу, девчонка тоже.

– Думаете, я вам палкой угрожаю?! – Ружье дергается.

– За нами гнались! – наконец заявляю я, не придумав ничего получше.

– Гнались, говоришь? – переспрашивает человек. – И кто ж за вами гнался?

А вот тут я попадаю в тупик. Что опасней – сказать правду или соврать? На чьей стороне винтовка – на нашей или мэра? Не сдадут ли нас Прентиссу в качестве подарка? Или этот человек ведать не ведает о Прентисстауне?

Мир – опасное место, если ты знаешь слишком мало.

Например, почему здесь так тихо?!

– Про Прентисстаун мне известно, не волнуйся, – говорит человек, читая мой Шум с неприятной для меня точностью и снова щелкая затвором. – Если вы оттуда…

И тут девчонка подает голос. После этого она перестает быть для меня девчонкой и становится Виолой.

– Он спас мне жизнь.

Я спас ей жизнь.

Говорит Виола.

Забавное ощущение.

– Да что ты? – говорит человек. – А откуда тебе знать, что он ради тебя старался, а не ради себя?

Девчонка – Виола – смотрит на меня и морщит лоб. Моя очередь пожимать плечами.

– Хотя нет. – Голос меняется. – Нет-нет, я ничего дурного в мальчишке не вижу. Ты ведь еще щенок, а?

Я кое-как сглатываю.

– Через двадцать девять дней я стану мужчиной.

– Нечем тут гордиться, щенок. Учитывая, откуда ты родом.

А потом человек опускает ружье.

Вот почему было так тихо.

Он женщина.

Он взрослая женщина.

Нет, он старуха.

– Раз уж ты такой сообразительный, хватит говорить про меня «он». – Женщина все еще целится в нас. – И эта старуха, кстати, легко может вас пристрелить.

Она смотрит на меня пристально, мастерски читая мой Шум, как умел только Бен. Выражение ее лица то и дело меняется, словно она меня оценивает, точь-в-точь как делал Киллиан, пытаясь понять, вру я или нет. Впрочем, Шума у этой женщины нет, так что она может хоть песенку про себя петь, а я и знать не буду.

Она поворачивается к Виоле и меряет ее таким же тяжелым взглядом.

– Вот так щенки! – восклицает старуха, снова поворачиваясь ко мне. – Тебя прочесть легко, как младенца. – Потом она обращается к Виоле: – А твоя история позапутанней будет, да?

– Я бы с удовольствием все рассказала, если бы вы перестали в нас целиться, – говорит Виола.

От удивления даже Манчи поднимает на нее взгляд. Я поворачиваюсь к Виоле с разинутым ртом.

Со скалы доносится хихиканье. Старуха смеется. На ней кожаная одежда, поношенная и насквозь пропыленная, шляпа с полями и высокие сапоги – чтобы ходить по грязи. Как будто она самый обычный фермер.

Но она все еще целится в нас из ружья.

– Вы сбежали из Прентисстауна, так? – спрашивает она, снова заглядывая в мой Шум.

Скрыть от нее ничего нельзя, так что я рисую в воображении все, от чего мы сбежали, и что случилось на мосту, и кто за нами гнался. Старуха видит – я знаю, что видит, – но только сжимает губы и немножко щурится.

– Ну что ж, – говорит она наконец, беря винтовку в одну руку и спускаясь к нам. – Врать не буду: то, что вы взорвали мой мост, меня не порадовало. Грохот я услыхала еще на ферме, так-то. – Она спускается с последнего камня, встает неподалеку от нас, и от ее мощной взрослой тишины я, сам того не замечая, немного пячусь. – С другой стороны, на другой берег мы не ходили уже больше десяти лет. Я оставила мост на всякий случай. – Старуха еще раз окидывает нас внимательным взглядом. – И кто теперь скажет, что я была не права?

Мы все еще стоим с поднятыми руками, потому что от такой чего угодно можно ждать, верно?

– Я сейчас задам один вопрос и повторять его не буду, – говорит старуха, снова поднимая ружье. – Оно мне понадобится?

Мы с Виолой переглядываемся.

– Нет, – говорю я.

– Нет, мэм, – отвечает Виола.

Мэм? – думаю я.

– Это то же самое, что «сэр», красавчик. – Старуха закидывает винтовку за плечо. – Только про леди. – И приседает к Манчи: – А тебя как звать?

– Манчи! – лает тот в ответ.

– А, ну да, как же иначе! – Старуха треплет его за уши. – Ну а вы, щенки? – спрашивает она, не глядя на нас. – Вас как матушки окрестили?

Мы с Виолой опять переглядываемся. Называть свои имена не очень-то хочется, но старуха все-таки опустила ружье – честный обмен.

– Я Тодд. Она Виола.

– Чистая правда, – говорит старуха.

К этому времени она уже уложила Манчи на спину и чешет ему пузо.

– Скажите, как еще можно перебраться через реку? – спрашиваю я. – Другие мосты есть? Те люди…

– Я Матильда, – перебивает меня старуха, – но так меня зовут только чужие, а вы называйте Хильди. Быть может, в один прекрасный день вы заслужите право пожать мне руку.

Я снова смотрю на Виолу. Если у человека нет Шума, как понять, что он сумасшедший?

Старуха хохочет:

– Смешной ты, пострел! – Она встает, а Манчи перекатывается обратно на живот и поднимает на нее влюбленные глаза. – Отвечаю на твой вопрос: в двух днях езды отсюда вверх по течению есть брод, а до мостов еще очень далеко – что в одну, что в другую сторону.

Старуха снова окидывает меня уверенным и ясным взглядом, едва заметно улыбаясь. Видимо, она опять читает мой Шум, но никакого прощупывания, как обычно бывает с другими, я не чувствую.

Пока она смотрит, до меня доходит сразу несколько вещей, и я начинаю соображать что к чему. Похоже, Прентисстаун и впрямь изолировали из-за Шума, так? Потому что передо мной стоит живая и здоровая женщина, которая смотрит на меня по-доброму, однако близко не подходит и всех гостей из моих краев встречает заряженным ружьем.

А если я заразный, то Виола почти наверняка заразилась и в эту самую секунду, пока мы разговариваем, уже умирает, и вряд ли мне будут рады в том поселении, скорей всего, мне велят держаться подальше, и тогда конец, верно? Мое путешествие закончилось, хотя я даже не успел сообразить, куда иду.

– О, тебе и впрямь не будут рады, – говорит старуха. – Никаких «вряд ли» и «скорей всего». Но… – Тут она подмигивает, ей-богу, подмигивает. – Нельзя умереть от того, чего не знаешь.

– Поспорим? – отвечаю я.

Старуха отворачивается и идет обратно к каменистой тропинке, по которой спустилась со скалы. Мы провожаем ее взглядом до самой вершины.

– Идете, нет? – спрашивает она таким тоном, будто уже звала нас и мы ее задерживаем.

Я смотрю на Виолу, и та объясняет старухе:

– Нам надо попасть в поселение. – Виола косится на меня. – Рады нам там или нет.

– Попадете, не волнуйтесь, – отвечает старуха, – для начала вам, щеняткам, надо поесть и выспаться. Это и слепой увидит.

Мысль о еде и отдыхе так греет душу, что на секунду я даже забываю о винтовке. Но только на секунду.

– Надо идти дальше, – тихо говорю я Виоле.

– Я даже не знаю, куда мы идем, – так же тихо отвечает она мне. – А ты? Только честно.

– Бен сказал…

– Так, щенятки, слушайте меня: вы сейчас пойдете на мою ферму, хорошенько подкрепитесь и выспитесь; постель, правда, мягкой не будет, обещаю. А уж завтра утром отправимся в поселение. – Хильди произносит это слово нарочито громко и вытаращив глаза, как будто высмеивает нас.

Мы по-прежнему не двигаемся с места.

– Хорошо, смотрите на это так, – продолжает старуха. – У меня есть ружьишко. – Для наглядности она им помахивает. – Но я прошу вас пойти.

– Почему мы отказываемся? – шепотом спрашивает Виола. – Давай просто посмотрим.

Мой Шум удивленно вскидывается:

– Посмотрим на что?

– Я бы не отказалась от ванны. И от отдыха.

– Я тоже, – говорю я. – Но за нами гонятся люди, которых одним сломанным мостом не остановишь, и к тому же мы ничего о ней не знаем. Вдруг она убийца или еще кто.

– Да вроде нет. – Виола кидает на старуху быстрый взгляд. – Немного тронутая, но это, кажется, не опасно.

– Кажется! Да что тут может казаться? – Если честно, я уже немного злюсь. – Люди без Шума вообще никем не кажутся.

Виола вдруг морщится и стискивает зубы.

– Брось, я не про тебя…

– Вечно ты… – Она умолкает и трясет головой.

– Что вечно? – шепотом спрашиваю я.

Виола только злобно щурится на меня и поворачивается к старухе:

– Подождите! Я только возьму вещи. – Голос у нее сердитый.

– Эй! – удивленно вскрикиваю я. Что, уже забыла, как я спас ей жизнь? – Погоди, нам велели идти по дороге. Мы должны попасть в поселение!

– Дороги не всегда самый быстрый способ попасть в нужное место, – говорит старуха. – Вы еще не поняли?

Виола молча поднимает с земли сумку и хмурится, хмурится. Она готова идти – с первым попавшимся бесшумным человеком, – готова бросить меня по первому зову.

И она забыла то, о чем я не хотел говорить вслух.

– Я не могу пойти, Виола, – цежу я сквозь стиснутые зубы, ненавидя себя и краснея от стыда (даже пластырь отваливается). – Я носитель микроба. Я опасен.

Она оборачивается и ядовито произносит:

– Может, тогда тебе вообще не стоило сюда идти?

Я разеваю рот:

– Ты чего, серьезно? Вот так возьмешь и просто уйдешь?!

Виола отворачивается, но ответить не успевает: ее перебивает старуха.

– Щеночек, – говорит она, – если ты волнуешься, что заразишь подругу, мы с ней пойдем впереди, а ты поодаль. Тебя твой пес будет охранять.

– Манчи! – лает Манчи.

– Его дело, – говорит Виола и начинает взбираться на скалу, к старухе.

– Еще раз: меня зовут Хильди, а не старуха, – говорит женщина.

Виола поднимается на вершину, и они, не сказав больше ни слова, уходят.

– Хильди, – повторяет Манчи.

– Заткнись.

Выбора у меня нет, так? Приходится топать за ними.

И вот мы шагаем по узкой, заросшей кустами тропинке – Виола и старуха Хильди впереди, мы с Манчи за милю от них – навстречу неизвестно каким новым опасностям. Я постоянно оглядываюсь, опасаясь увидеть мэра, мистера Прентисса-младшего и Аарона.

Ну не знаю. Как тут вообще можно что-то знать? Чем думали Бен и Киллиан, как я должен был к этому подготовиться? Согласен, за постель и горячую еду не жалко и под пулю пойти, но, может, это ловушка… И поделом нам, тупицам.

За нами погоня, мы должны бежать.

Хильди могла нас заставить, но почему-то не заставила, а попросила. И Виола говорит, что она хорошая… только откуда ей знать? Или бесшумные люди умеют читать мысли друг друга?

Ну теперь поняли? Здесь сам черт ногу сломит.

Да и вообще, какая разница, что говорит Виола?

– Ты только посмотри на них, – говорю я Манчи. – Быстро они спелись. Прям неразлейвода!

– Хильди, – повторяет Манчи.

Я замахиваюсь на него, но шлепнуть не успеваю – он припускает вперед.

Виола и Хильди о чем-то разговаривают, до меня доносится только неясное бормотание, ни слова не разобрать. Будь они нормальными Шумными людьми, мы бы сейчас спокойно болтали, и неважно, далеко я иду или рядом. Никаких тайн и секретов. Все бы тараторили без умолку, хотели бы они того или нет.

И никто бы не чувствовал себя изгоем. Никого бы не бросили одного при первом удобном случае.

Мы идем дальше.

И я начинаю думать.

И заодно позволяю им уйти подальше.

Я думаю, думаю…

Может, раз уж мы нашли Хильди, она и позаботится о Виоле? Спелись они только так, не то что со мной. Вдруг Хильди поможет ей вернуться на родину, потому что я, очевидно, не могу. Мне вообще можно жить только в Прентисстауне, верно? Я носитель опасного микроба, который легко убьет ее и всех остальных, меня не пустят в новое поселение, а спать уложат в хлеву, с овцами и картошкой.

– Вот и все, правда, Манчи? – Я останавливаюсь и тяжело дышу. Здесь нет никакого Шума, только мой. Стираю пот со лба. – Нам некуда идти. Вперед нельзя, назад тоже.

Я сажусь на камень, постепенно сознавая, в каком ужасном положении я оказался.

– Нам некуда идти. Нечего делать.

– Нечего, Тодд, – говорит Манчи, виляя хвостом.

Так нечестно.

Нечестно, и все.

Тебе заказана дорога в твой единственный дом.

И ты всегда будешь один, до самого конца.

Почему ты так поступил со мной, Бен? Чем я это заслужил?

Вытираю рукавом глаза.

Вот бы Аарон и мэр пришли и забрали меня.

Скорей бы все это закончилось.

– Тодд? – лает Манчи, подходя вплотную ко мне и нюхая мое лицо.

– Пошел вон. – Я отталкиваю его от себя.

Хильди и Виола уходят все дальше, и, если не встать сейчас, я рискую заблудиться.

Но я не встаю.

До меня по-прежнему долетает бормотание, оно становится все тише и тише, и никто из них даже не оглядывается.

Хильди, слышу я. А потом девчонка, и чертова протечка, и опять Хильди, и сгоревший мост.

Я вскидываю голову.

Это чей-то голос.

Но я не слышу его, он у меня в голове.

Хильди с Виолой уходят, однако им навстречу идет кто-то еще. Он машет рукой.

Кто-то, чей Шум говорит: Здрасьте!

15

Товарищи по несчастью

Это старик, он тоже несет винтовку, только держит ее дулом вниз. Его Шум становится громче и взволнованней, когда он подходит к Хильди, обнимает ее за талию и целует, а потом удивленно жужжит, когда его знакомят с Виолой, которая немного ошарашена таким теплым приемом.

Хильди замужем за Шумным человеком.

За взрослым мужчиной, который спокойно разгуливает везде с Шумом.

Но как?..

– Эй, щенок! – Хильди оборачивается ко мне. – Ты весь день будешь кукситься или поужинаешь с нами?

– Ужин, Тодд! – Манчи срывается с места и бежит к остальным.

Я не знаю, что и подумать.

– О, еще один шумный малый! – кричит старик, проходя мимо Хильди и Виолы ко мне.

Шум бьет из него фонтаном, полный сварливого добродушия. Щенок, и мост взорвался, и трубы текут, и товарищ по несчастью, и Хильди, моя Хильди. Винтовку он не убрал, но тянет руку для рукопожатия.

Сам не свой от изумления, я даже ее жму.

– Меня зовут Тэм! – чуть ли не кричит старик. – А тебя как звать, щенок?

– Тодд.

– Рад знакомству, Тодд!

Он обнимает меня за плечи и прямо-таки тащит за собой по тропинке.

Я кое-как волочу ноги, и скоро мы подходим к Хильди и Виоле, а старик всю дорогу тараторит:

– Гостей у нас давненько не бывало, так что вы не взыщите. Лачуга скромная, странников в наших краях с десяток лет не видали! Вот радость-то!

Мы подходим к остальным, и я все еще не знаю, что сказать. Молча перевожу взгляд с Хильди на Виолу, с нее на Тэма и так по кругу.

Мне просто хочется, чтобы мир стал чуточку понятнее, неужели это так плохо?

– Нет, Тодд, это не плохо, – тепло произносит Хильди.

– Почему вы не заразились Шумом? – спрашиваю я, когда слова наконец спускаются из моей головы ко рту. И тут мое сердце подпрыгивает, так что глаза чуть не вылезают из орбит, а горло перехватывает, и Шум становится белого цвета – цвета надежды. – У вас есть лекарство?! – еле выговариваю я срывающимся голосом. – Вы изобрели лекарство?

– Если б на свете было лекарство, – говорит, а точнее, кричит Тэм, – разве б я стал заваливать тебя этим мусором, что летит из моей головы?

– Помоги тебе бог, если б стал, – с улыбкой говорит Хильди.

– И тебе помоги – ты ведь тогда нипочем не узнала бы, что у меня на уме, – улыбается в ответ Тэм, и его Шум искрится любовью. – Нет, щенок, – обращается он ко мне. – Лекарства еще не придумали. По крайней мере, я не слыхал.

– Вообще-то в Хейвене над ним работают. Люди так говорят, – ухмыляется Хильди.

– Это какие ж люди? – недоверчиво спрашивает Тэм.

– Талия, – отвечает Хильди. – Сюзан Ф. Моя сестрица.

Тэм насмешливо фыркает:

– Тогда я умолкаю. Сплетня на сплетне и сплетней погоняет! Твоя сестрица и своего имени правильно не напишет.

– Но… – говорю я, без конца переводя взгляд с Хильди на Тэма и обратно. – Как же вы тогда выжили? – спрашиваю я Хильди. – Шум убивает женщин. Всех женщин.

Они с Тэмом переглядываются, и я слышу – нет, чувствую, – как Тэм подавляет в своем Шуме какую-то мысль.

– Нет, щенок, – говорит Хильди, пожалуй, чересчур ласково. – Я и Виоле уже сказала: ей ничто не угрожает.

– Не угрожает?

– У женщин иммунитет, – поясняет Тэм. – Повезло шельмам, так-то.

– А вот и нет! – говорю я уже громче. – Не повезло! Все женщины Прентисстауна заразились микробом и умерли! Даже моя ма умерла! Может, спэки сбросили на вас микроб послабее…

– Щенок. – Тэм кладет руку мне на плечо.

Я стряхиваю ее, но не знаю, что еще сказать. Виола за все это время ни словечка не вымолвила. И на меня не смотрит.

– Я знаю, меня не обманешь, – почему-то продолжаю упираться я, хотя новость радостная – считай, полбеды не стало, так?

Неужели это правда? Как такое возможно?

Тэм и Хильди опять переглядываются. Я заглядываю в Шум Тэма, но он, как и все мои знакомые, прекрасно научился прятать важные мысли от любопытных глаз. Я вижу только доброту.

– У Прентисстауна грустная история. У вас там все пошло наперекосяк.

– Неправда, – говорю я, хотя даже по голосу слышно, что я больше ни в чем не уверен.

– Сейчас не время для таких разговоров, Тодд, – говорит Хильди, гладя Виолу по плечу. Та и не думает сопротивляться. – Тебе надо поесть и хорошенько выспаться. Ви сказала, что вы всю дорогу почти не спали, а прошли много миль. Отдохните – и сразу повеселеете.

– То есть я неопасен? – на всякий случай переспрашиваю я, нарочно не обращая внимания на ласковое «Ви».

– Ну Шум твой она не подцепит, не переживай, – с улыбкой отвечает Хильди. – А насчет всего остального я не ручаюсь, время покажет.

Мне хочется верить, что она права, и одновременно хочется сказать, что она ошибается, поэтому я вообще ничего не говорю.

– Пошли, – нарушает тишину Тэм, – попируем на славу!

– Нет! – кричу я, вспоминая про самое главное. – Нет у нас времени пировать! – Я смотрю на Виолу. – За нами гонятся, если ты забыла. Этим людям плевать, сыты мы или нет. – Поднимаю взгляд на Хильди: – Вы уж простите, уверен, пир вышел бы очень славный, но…

– Тодд, щенок…

– Да какой я вам щенок! – огрызаюсь я.

Хильди поджимает губы и улыбается одними бровями.

– Тодд, щенок, – чуть тише повторяет она, – ни один тип оттуда не ступит на нашу землю, понял?

– Ага, – кивает Тэм. – Ты уж нам поверь.

Я перевожу взгляд с него на Хильди:

– Но…

– Я этот мост десять с лишним лет охраняю, щенок, – говорит Хильди, – а до того еще бог знает сколько лет была его смотрителем. Глядеть в оба у меня в крови, так-то. – Она переводит взгляд на Виолу: – Никто за вами не придет. Вы в безопасности.

– Ага, – поддакивает Тэм, покачиваясь вперед-назад на каблуках.

– Но… – опять начинаю я.

– А теперь все пировать! – перебивает меня Хильди.

И на этом вопрос, похоже, решен. Виола не смотрит на меня, все еще держит скрещенные руки на груди и не отходит от Хильди, а я стою с Тэмом, который ждет, когда я наконец пойду за ними. Мне вообще не хочется никуда идти, но раз все идут, я тоже иду. Мы шагаем по личной тропинке Хильди и Тэма. Он без умолку тараторит – Шума от него, как от целого города.

– Хильди говорит, вы взорвали наш мост.

– Мой мост, – поправляет его жена.

– Ну да, она его построила, – кивает Тэм. – Только им никто никогда не пользовался.

– Никто? – спрашиваю я, вдруг вспомнив о пропавших без вести прентисстаунцах. Значит, ни один из них так далеко не ушел.

– Отлично был сработан мостик-то, – продолжает Тэм, как будто и не слышит меня. А может, и впрямь не слышит, уж очень он громко разговаривает. – Жаль, что его не стало.

– У нас не было выбора, – говорю я.

– О, выбор есть всегда, щенок, но вы, похоже, сделали правильный.

Несколько минут мы идем в тишине.

– А здесь точно безопасно? – спрашиваю я.

– Ну, ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. – Тэм улыбается немного печально. – Хотя не только отсутствие мостов мешает тем людям перейти реку.

Я пытаюсь прочесть его Шум, узнать, правду ли он говорит, но это такое чистое, теплое и сияющее место, что правдой может быть что угодно.

У прентисстаунцев все иначе.

– Не понимаю, – продолжаю упорствовать я. – Вас, наверное, заразили другим микробом.

– Мой Шум звучит не так, как твой? – спрашивает Тэм, как будто с искренним любопытством.

Я на секунду прислушиваюсь: Хильди, и Прентисстаун, и картошка, и овцы, и переселенцы, и трубы текут, и снова Хильди.

– Вы много думаете о жене.

– Она моя звездочка в ночи, щенок. Я бы совсем потерялся в Шуме, если б она не протянула мне руку помощи.

– То есть? – Я не очень-то понимаю, о чем он говорит. – Вы воевали?

Шум Тэма вдруг становится серым и безликим, как пасмурный день, – ничего не разберешь.

– Да, воевал, щенок. Но о войне не говорят под ясным небом, когда светит солнце.

– Почему?

– Я молю всех богов, чтобы ты никогда не узнал.

Он кладет руку мне на плечо. На сей раз я ее не стряхиваю.

– Как вы это делаете? – спрашиваю.

– Что?

– Делаете Шум плоским, так что ничего не разберешь.

Тэм улыбается.

– Годы практики: попробуй что-нибудь утаить от этой женщины.

– Поэтому-то я так хорошо читаю! – бросает Хильди через плечо. – Чем лучше он прячет свои мысли, тем лучше я их нахожу.

Они опять дружно смеются. Я хочу переглянуться с Виолой и закатить глаза, но она даже не смотрит в мою сторону.

Скалистая местность остается позади, мы огибаем невысокий холм, и вдруг нашему взгляду открывается ферма: пшеничное поле, поле с капустой и пастбище, на котором пасется несколько овец.

– Здоро́во, овцы! – кричит им Тэм.

– Овцы! – отвечают они.

Первая постройка, которая встречается нам на пути, – сарай, сбитый так же крепко и добротно, как мост. Кажется, он простоит здесь вечно.

– Если, конечно, его не взорвать, – все еще смеясь, говорит Хильди.

– Посмотреть бы! – смеется в ответ Тэм.

Я начинаю уставать от их смеха по любому поводу.

Мы подходим к дому, который выглядит совсем иначе: на вид он железный, как наша заправка и церковь, только не такой покореженный. Одна его половина блестящим округлым боком поднимается к солнцу, точно парус, и из нее торчит длинная изогнутая труба, кашляющая дымом. Другая половина деревянная – тоже крепкая, как сарай, – и почему-то напоминает…

– Крылья, – вслух говорю я.

– Вот-вот, крылья, – кивает Тэм. – А что это за птичка, по-твоему?

Я приглядываюсь. Весь дом похож на огромную птицу: дымоход – это шея и голова, блестящая железная грудка, а сзади деревянные крылья, как будто птица присела отдохнуть на воду…

– Это лебедь, Тодд, – говорит Тэм.

– Кто-кто?

– Лебедь.

– А что такое «лебедь»? – спрашиваю я, глядя на дом.

Его Шум на секунду растерянно сжимается и начинает пульсировать грустью.

– Что?

– Да так, ничего, щенок… Вспомнил незапамятные времена.

Виола и Хильди все еще идут впереди, только Виола почему-то вытаращила глаза и хватает губами воздух, как рыба.

– Ну, что я тебе говорила? – спрашивает Хильди.

Виола подбегает к забору и жадно снизу доверху рассматривает железную часть дома. Я подхожу к ней и тоже смотрю, но не знаю, что и сказать (заткнись!).

– По идее, это лебедь, – наконец выдавливаю я, – что бы это ни значило.

Не обращая на меня никакого внимания, она резко оборачивается к Хильди:

– Это «Икспеншен 3-500»?!

– Что?

– Старше, детка. «Икс 3-200».

– А у нас уже семерки появились, – говорит Виола.

– Неудивительно.

– Да что вы несете?! – не выдерживаю я. – Икс… чего?

– Овцы! – лает вдалеке Манчи.

– Это корабль, на котором мы прилетели, – говорит Хильди, удивляясь, что я ничего не знаю. – «Икспеншен», класс третий, двухсотая серия.

Мой взгляд бегает между ней и Виолой. В Шуме Тэма появляется космический корабль, корпус которого очень похож на перевернутый вверх ногами фермерский дом.

– А, ну да, – говорю я таким тоном, как будто сразу все понял. – Вы строите дома из подручных материалов.

– Верно, щенок, – отвечает Тэм. – А если очень хочется, можно превратить их в произведение искусства.

– Если жена у тебя инженер и умеет воздвигать дурацкие скульптуры, – добавляет Хильди.

– А ты-то откуда все знаешь? – спрашиваю я Виолу.

Она прячет глаза.

– Ты же не хочешь сказать… – начинаю я и умолкаю.

До меня доходит.

Ну конечно!

Слишком поздно, но все-таки до меня доходит.

– Вы переселенцы, – говорю я. – Вы тоже переселенцы.

Виола отводит взгляд и пожимает плечами.

– Но тот корабль, на котором вы прилетели… – вспоминаю я. – Он же слишком маленький!

– Это был всего лишь разведывательный корабль. А мой дом на корабле «Икспеншен» седьмого класса.

Виола поднимает взгляд на Тэма и Хильди, но те молчат. Хотя мысли Хильди я прочесть не могу, отчего-то мне кажется, что она это знала, а я нет. Виола ей сказала, а мне нет. Становится обидно.

Я смотрю на небо:

– Выходит, он где-то там, да? Твой «Икспеншен» седьмого класса.

Виола кивает.

– И на нем прилетят новые переселенцы. Новые жители Нового света.

– Когда наш корабль упал, все оборудование разбилось, – говорит Виола. – Я никак не могу связаться с ними, предупредить, чтобы не летели. – И тут она изумленно охает. – «Ты должен их предупредить!»

– Нет, он не это имел в виду, – быстро говорю я. – По-любому.

Виола морщится:

– С чего ты взял?

– Кто и что имел в виду? – вмешивается Тэм.

– Сколько? – спрашиваю я Виолу, чувствуя, как резко меняется моя картина мира. – Сколько вас человек?

Виола делает глубокий вдох, и я понимаю, что этого она не говорила даже Хильди.

– Тысячи, – отвечает она. – Нас тысячи.

16

Ночь без извинений

– Лететь им еще несколько месяцев, – говорит Хильди, передавая мне вторую тарелку с картофельным пюре.

Мы с Виолой уплетаем за обе щеки, так что говорят в основном старики.

Болтают без умолку.

– Космические полеты совсем не такие, как по визорам показывают. – По бороде Тэма течет мясная подливка. – Нужно много-премного лет, чтобы вообще куда-нибудь добраться. От Старого света досюда шестьдесят четыре года лёту.

– Шестьдесят четыре?! – вскрикиваю я, чуть не выплевывая картофельное пюре.

Тэм кивает.

– Большую часть пути ты заморожен, и время обходит тебя стороной, – говорит он. – Добираешься молодым и здоровым, если не умрешь по дороге.

Я поворачиваюсь к Виоле:

– Тебе шестьдесят четыре года?!

– Шестьдесят четыре по календарю Старого света, – говорит Тэм и задумчиво стучит по столу пальцами. – А по-нашенски это… сколько? Пятьдесят восемь? Пятьдесят девять?

Но Виола уже трясет головой:

– Я родилась на борту. И всю жизнь бодрствовала.

– То есть кто-то из твоих родителей был смотрителем, – говорит Хильди и, проглотив кусок чего-то вроде репы, поясняет: – Такой человек, который не спит и следит за кораблем.

– Мой папа, – отвечает Виола. – А до него – его мама и прадедушка.

– Погоди минутку. – Я соображаю куда медленней остальных. – Раз мы живем в Новом свете двадцать с лишним лет…

– Двадцать три года, – уточняет Тэм.

– …то вы улетели со своей планеты еще до того, как мы сюда попали, – заключаю я.

Я оглядываюсь по сторонам: неужели никому не приходит в голову тот же вопрос?

– Зачем? – спрашиваю я. – Зачем вы полетели сюда, ничего не зная о планете?

– А зачем сюда прибыли первые переселенцы? – спрашивает меня Хильди. – Зачем люди вообще ищут себе новое место для жизни?

– Потому что оставаться на старом месте уже нельзя, – отвечает за меня Тэм. – Там так плохо, что нельзя не уйти.

– Старый свет – грязный, жестокий и тесный мир, – говорит Хильди, вытирая лицо салфеткой. – Он кишит людьми, которые ненавидят и убивают друг друга, которые хотят только зла. По крайней мере, так было много лет назад.

– Я там не была, не знаю, – говорит Виола. – Мои мама с папой… – Она умолкает.

А я все еще думаю, каково это – родиться на всамделишном космическом корабле, расти среди звезд и лететь, куда захочется, а не быть привязанным к планете, где все желают тебе только зла. Не подошло одно место – не беда, найдется другое. Полная свобода, лети, куда душа просит. По-моему, ничего лучше на свете быть не может.

За этими мыслями я не замечаю, какая тишина воцарилась за столом. Хильди гладит Виолу по спине, и я вижу, что глаза у нее на мокром месте и она опять начинает раскачиваться туда-сюда.

– Вы чего? – спрашиваю я. – Что я опять натворил?

Виола только морщится.

– Да чего вы?!

– По-моему, на сегодня хватит разговоров о Виолиных маме и папе, – ласково говорит Хильди. – Детишкам пора на боковую, вот что.

– Да еще не поздно! – Я выглядываю в окно. На улице даже солнце не село. – Нам надо добраться до поселения…

– Поселение называется Фарбранч, – перебивает меня Хильди, – и мы пойдем туда утром, как проснемся.

– Но те люди…

– Я охраняла здешние места еще до твоего рождения, щенок, – говорит Хильди, по-доброму, но твердо. – Никакие люди мне не страшны.

На это мне нечего ответить, а мой Шум Хильди игнорирует.

– Можно поинтересоваться, что у вас за дела в Фарбранче? – спрашивает Тэм, беря курительную трубку. Хотя он говорит непринужденным тоном, судя по Шуму, его разбирает любопытство.

– Просто дела, и все.

– У обоих?

Я смотрю на Виолу. Она перестала плакать, но лицо у нее все еще опухшее и красное. На вопрос Тэма я не отвечаю.

– Ну работы там невпроворот, – говорит Хильди, вставая из-за стола. – Если вы об этом. На огородах еще одна-две пары рук никогда лишними не будут.

Тэм тоже встает, и они вместе убирают со стола, а потом уносят тарелки на кухню, оставляя нас с Виолой наедине. Мы слышим их непринужденную болтовню, но Шума не разберешь.

– Думаешь, нам и впрямь стоит остаться на ночь? – тихо спрашиваю я Виолу.

Она тут же начинает яростно шептать, как будто и не слышала моего вопроса:

– Если из меня не бьет бесконечный фонтан мыслей и чувств, это еще не значит, что у меня их нет!

Я удивленно поворачиваюсь:

– Чего?!

Она продолжает злобно шептать:

– Каждый раз, когда ты думаешь: «Ах, у нее внутри сплошная пустота», или «Да она ничего не чувствует», или «Может, бросить ее с этой парочкой?», я все слышу, ясно?! Я все твои дурацкие мысли слышу! И понимаю куда больше, чем ты думаешь!

– Ах так?! – шепчу я в ответ, хотя Шум мой вовсе не шепчет. – А каждый раз, когда ты что-нибудь думаешь или чувствуешь, я ничего не слышу, ясно? И как прикажешь тебя понимать? Откуда я должен знать, что у тебя на уме, если ты все скрываешь?

– Я не скрываю! Я просто веду себя, как нормальные люди.

– Здесь это не нормально, Ви.

– А ты-то откуда знаешь? Смотрю, тебя удивляет чуть ли не все, что тебе говорят! У вас там вообще школ нет? Ты хоть что-нибудь знаешь?

– Людям не до истории, когда они пытаются выжить! – выплевываю я, чуть не задыхаясь от обиды.

– А вот и неправда, именно в такие времена история важней всего, – говорит вернувшаяся к столу Хильди. – А если ссоритесь вы только потому, что устали, значит, устали вы до полусмерти. За мной!

Мы с Виолой злобно пялимся друг на друга, но послушно встаем и идем за Хильди в большую общую комнату.

– Тодд! – лает Манчи, не отрываясь от бараньей косточки, которой угостил его Тэм.

– Гостевые комнаты у нас приспособлены под другие цели, – говорит Хильди. – Так что обойдетесь этими софочками.

Мы помогаем ей застелить постели: Виола все еще дуется, а мой Шум насквозь красный.

– Ну а теперь, – говорит Хильди, когда мы заканчиваем, – извинитесь друг перед другом.

– Что? – переспрашивает Виола. – С какой стати?

– Это вообще не ваше дело! – бормочу я.

– Нельзя засыпать с обидой в сердце, – подбоченившись, объясняет Хильди.

Такое ощущение, что она не сдвинется с места, пока мы не извинимся. И будет громко хохотать, если кто-то попытается ее сдвинуть.

Мы с Виолой молчим.

– Он спас тебе жизнь или нет? – спрашивает Хильди Виолу.

Та опускает глаза и соглашается.

– Вот именно, спас! – говорю я.

– А она спасла твою, так? На мосту.

Ой!

– Вот именно «ой», – говорит Хильди. – Неужели вы не понимаете, как много это значит?

Мы молчим.

Хильди вздыхает:

– Ладно. Двух таких взрослых щенят вполне можно оставить извиняться наедине. – Она уходит, даже не попрощавшись.

Я отворачиваюсь от Виолы, а она от меня. Разуваюсь и залезаю под одеяло (Хильдины софочки оказались всего-навсего диванами). Виола делает то же самое. Манчи запрыгивает на мой диван и укладывается в ногах.

Тишину нарушают только мой Шум да потрескивание огня в камине – зачем он нужен, непонятно, на улице и так жарища. Солнце только-только начинает садиться, но подушки и простыни такие мягкие, а в комнате так тепло, что глаза сами слипаются.

– Тодд? – окликает меня Виола со своего дивана.

Я тут же просыпаюсь:

– А?

Секунду она молчит – может, раздумывает, как лучше извиниться?

– В твоей книжке написано, что нам делать в Фарбранче?

Мой Шум немного краснеет.

– Тебе-то какое дело, что написано в моей книжке? Она моя, и писали ее для меня.

– Ты помнишь, как первый раз показал мне карту? В лесу? – спрашивает Виола. – И сказал, что нам надо добраться до этого поселения? Помнишь, что было написано под ним?

– Конечно.

– Что?

Вроде она спрашивает без всяких подковырок, но ведь это именно подковырка, так?

– Спи давай, – говорю я.

– Там было написано «Фарбранч», – говорит Виола. – Это название места, куда мы вроде как идем.

– Заткнись. – Мой Шум опять начинает сердито жужжать.

– Не надо стыдиться того…

– Сказал же, заткнись!

– Я могу помочь…

Я резко встаю и сбрасываю на пол Манчи, сдираю постель с дивана и ухожу в комнату, где мы ели. Бросаю тряпки на пол и ложусь спать – подальше от Виолы и ее бессмысленной злой тишины.

Манчи остается с ней. Неудивительно.

Я закрываю глаза, но еще целую вечность не могу уснуть.

А потом, видимо, засыпаю.

Потому что я опять на болоте, но это одновременно и город, и наша ферма. Вокруг меня стоят Бен, Киллиан и Виола и хором твердят: «Что ты здесь делаешь, Тодд?» И Манчи лает: «Тодд! Тодд!» А потом Бен хватает меня за руку и тащит к двери, Киллиан обнимает за плечи и толкает на тропинку, а Виола ставит зеленую коробочку под дверью нашего дома, и в эту секунду ее вышибает мэр на коне, а за спиной Бена вдруг появляется крок с лицом Аарона, я ору «НЕТ!» и…

Просыпаюсь весь в поту, сердце бьется как сумасшедшее. Мне кажется, что если я открою глаза, то увижу над собой мэра и Аарона.

Но это только Хильди.

– Ты чего здесь забыл?! – вопрошает она, стоя в дверях.

Из-за ее спины бьет такое яркое солнце, что я заслоняю глаза рукой.

– Тут удобней, – бормочу я в ответ; сердце все еще колотится.

– Ну-ну, рассказывай, – говорит Хильди, читая мой сонный Шум. – Завтрак на столе.

Запах жареного бараньего бекона будит Виолу и Манчи. Я выпускаю пса на утреннюю прогулку, но с Виолой мы даже словечком не перекидываемся. Пока едим, на кухню заходит Тэм – он, наверное, кормил овец. Будь я дома, занимался бы сейчас именно этим.

Дома.

Ладно, неважно.

– Поживей, щенок! – говорит Тэм, бухнув передо мной чашку кофе.

Я выпиваю, не поднимая головы.

– Там никого? – спрашиваю я.

– Ни шепоточка, – отвечает он. – И день, скажу я тебе, прекрасный.

Я поднимаю взгляд на Виолу, но та на меня не смотрит. За все это время – пока умывались, ели, переодевались и укладывали заново сумки – мы так и не сказали друг другу ни слова.

– Удачи вам обоим, – говорит Тэм на прощание. – Отрадно видеть, как два человека, у которых на всем белом свете никого не осталось, находят друг друга.

На это мы тоже ничего не отвечаем.

– Пошли, щенятки, – говорит Хильди. – Время не ждет.

Мы выходим на вчерашнюю тропинку, и вскоре она соединяется с той большой дорогой, что шла от моста.

– Раньше это была главная дорога из Фарбранча в Прентисстаун, – рассказывает Хильди, закидывая за плечи небольшой рюкзак. – Нью-Элизабет, как раньше говорили.

– А потом? – спрашиваю я.

– Прентисстаун, – отвечает Хильди. – Давным-давно он звался Нью-Элизабет.

– Не было такого! – удивленно говорю я, поднимая брови.

Хильди насмешливо смотрит на меня:

– Да уж прям? Наверное, я ошибаюсь!

– Наверное, – отвечаю я, не сводя с нее глаз.

Виола презрительно фыркает. Я бросаю на нее испепеляющий взгляд.

– А нам будет где остановиться в Фарбранче? – спрашивает Виола, не обращая на меня внимания.

– Я отведу вас к сестре, – говорит Хильди. – Она в этом году заместитель мэра.

– И что нам там делать? – говорю я, в растерянности пиная пыль под ногами.

– А это уж вам видней, – отвечает Хильди. – Вы ведь сами строите свою судьбу, так?

– Пока нет, – едва слышно произносит Виола.

В моем Шуме возникают те же самые слова, и мы удивленно переглядываемся.

Даже почти улыбаемся. Но только почти.

В эту секунду до нас долетает чей-то Шум.

– А, – говорит Хильди, тоже его услышав, – вот и Фарбранч.

Дорога приводит нас к началу небольшой долины.

И вот оно, другое поселение. Прямо перед нами.

Другое поселение, которого, по идее, нет на свете.

Куда мне велел идти Бен. Где мы будем в безопасности.

Первым делом я вижу, что дорога вьется между садами и огородами – аккуратно размеченными участками земли с ухоженными деревьями и оросительными системами, – которые спускаются к подножию пологого холма. Там, у подножия, видны дома и весело бегущий ручей, который наверняка впадает в какую-нибудь большую реку.

И везде, куда ни глянь, мужчины и женщины.

Большинство трудятся на огородах: на мужчинах рубашки с длинными рукавами и толстые рабочие фартуки, а на женщинах – длинные юбки. С помощью мачете они срезают фрукты, похожие на огромные шишки, носят корзины или возятся с оросительными трубами, ну и все такое.

Мужчины и женщины, женщины и мужчины.

Мужчин человек двадцать – тридцать, то есть меньше, чем в Прентисстауне.

А женщин не знаю сколько.

И все они живут в другом городе, совсем другом.

Их Шум (и тишина) парят над долиной, точно легкая дымка.

Две штуки, пожалуйста, и Я вот как думаю, и Сорняки замучили, и Она может согласиться, а может и отказаться, и Если служба закончится в час, я еще успею… и так далее и тому подобное без конца.

Я замираю на краю дороги и минуту стою с разинутым ртом, не чувствуя в себе сил войти в город.

Потому что все это очень странно.

И даже больше чем странно.

Вокруг все такое… ну, не знаю, спокойное, что ли. Как обычная приятельская болтовня. Никаких неожиданностей и ругательств.

И никто ни по чему не тоскует.

Нет этой ужасной, жуткой тоски по несбыточному.

– Вот теперь я понял, что мы не в Прентисстауне, – бормочу я Манчи.

И тут же с полей доносится удивленное: Прентисстаун?

А потом и с другой стороны, и с третьей: Прентис-стаун? Прентисстаун? Мужчины на огородах уже ничего не собирают и вообще не работают. Они выпрямились и смотрят на нас.

– Идем-идем, – говорит Хильди. – Не останавливайтесь. Это простое любопытство.

Слово Прентисстаун множится и трещит в общем Шуме, точно пожар. Манчи подбирается ближе ко мне. На нас глазеют со всех сторон. Даже Виола теперь держится ближе к нам.

– Спокойно, – говорит Хильди. – Просто всем хочется своими глазами уви…

Она замолкает на полуслове.

Нам преграждают путь.

По лицу этого человека не скажешь, что ему хочется нас увидеть.

– Прентисстаун? – вслух спрашивает он. Шум у него неприятно красный, неприятно стремительный.

– Доброе утро, Мэтью, – говорит Хильди. – Я тут привела…

– Прентисстаун, – повторяет человек, на сей раз утвердительно. На Хильди он даже не смотрит. Смотрит он прямо на меня. – Тебя здесь не ждут.

И в руках у него здоровущий мачете – я таких еще не видел.

17

Встреча на огороде

Моя рука невольно тянется за спину, к ножнам.

– Спокойно, щеночек, – говорит мне Хильди, не отрывая взгляда от человека. – Так дело не пойдет.

– Кого ты притащила в нашу деревню, Хильди? – спрашивает ее человек с мачете, все еще глядя на меня. В его Шуме звучит искреннее удивление и…

Неужели боль?

– Двух щенят, мальчика и девочку, которые заблудились в лесу, – отвечает Хильди. – С дороги, Мэтью.

– Что-то я не вижу здесь мальчиков, – говорит Мэтью, в его глазах уже полыхает ярость. Высоченный, плечи, как у быка, а лоб толстый и нахмуренный – он похож на ходячую и говорящую грозу. – Я вижу только прентисстаунца. Прентисстаунца с грязными прентисстаунскими мыслями в прентисстаунском Шуме.

– Ты что-то не то видишь, – не сдается Хильди. – Приглядись получше.

Шум Мэтью уже тянется ко мне, точно огромные кулачищи, врываясь в мои мысли, потроша мою душу. Он свирепый, настойчивый и такой громкий, что в нем ни слова не разберешь.

– Ты ведь знаешь закон, Хильди, – говорит Мэтью.

Закон?

– Закон касается взрослых мужчин, – по-прежнему спокойным тоном отвечает Хильди, как будто мы тут о погоде болтаем. Неужели она не видит, какой красный у Мэтью Шум? Когда у человека Шум такого цвета, лучше выбрать себе другого собеседника. – А этот щенок еще не мужчина.

– Двадцать восемь дней осталось, – не подумав, вставляю я.

– Твои цифры тут ничего не значат, – выплевывает Мэтью. – Плевать я хотел, сколько тебе осталось дней.

– Успокойся, – говорит ему Хильди строго. К моему удивлению, Мэтью бросает на нее обиженный взгляд и сдает назад. – Он сбежал из Прентисстауна, – уже мягче произносит женщина. – Сбежал, слышишь?

Мэтью подозрительно косится на нее, а потом снова на меня, но немного опускает мачете. Совсем чуть-чуть.

– Как однажды сбежал ты сам, – добавляет Хильди.

Чего?!

– Вы из Прентисстауна?! – выпаливаю я.

Мачете снова поднимается, и Мэтью шагает мне навстречу; вид у него довольно грозный, так что Манчи тут же начинает лаять:

– Прочь! Прочь! Прочь!

– Я из Нью-Элизабет, – рычит Мэтью сквозь стиснутые зубы. – Я никогда не жил в Прентисстауне, мальчик, запомни раз и навсегда!

В его Шуме начинают вспыхивать более отчетливые картины. Это безумие, сплошной поток каких-то ужасных небылиц, и он как будто не может с ними совладать. Это хуже, чем все, что тайком показывал по визорам мистер Хаммар самым старшим мальчишкам: люди там вроде как умирали взаправду, а не понарошку, но точно сказать нельзя. Страшные образы, слова, кровь, крики и…

– Сейчас же прекрати! – вопит Хильди. – Возьми себя в руки, Мэтью Лайл. Немедленно!

Шум Мэтью немного утихает, но все еще кипит тревогой. Он управляет им куда хуже, чем Тэм, но лучше любого жителя Прентисстауна.

Не успеваю я это подумать, как мачете снова взлетает в воздух.

– Чтоб я больше не слышал этого слова в нашей деревне, сопляк!

– Покуда я жива, никто не имеет права угрожать моим гостям, – решительно и четко произносит Хильди. – Надеюсь, понятно?

Мэтью смотрит на нее, не кивает, не говорит «да», но всем ясно, что ему все понятно. Впрочем, он явно не испытывает по этому поводу большой радости. Его Шум все еще на меня давит, а если б мог – и ударил бы, точно вам говорю. Наконец Мэтью переводит взгляд на Виолу.

– А это тогда кто? – спрашивает он, показывая на нее мачете.

И тут, клянусь, я даже сообразить ничего не успеваю.

Только что я стоял позади всех – и вдруг выскакиваю вперед, держу в руке нож, мой Шум грохочет, как лавина, а губы сами собой произносят:

– Два шага назад, а ну, живо!

– Тодд! – вскрикивает Хильди.

– Тодд! – лает Манчи.

– Тодд! – визжит Виола.

Но что сделано, то сделано: я стою перед Мэтью, грозя ему ножом, и сердце бешено колотится в груди, как будто оно уже сообразило, что я натворил.

Вот только назад пути нет.

И как, скажите на милость, это случилось?

– Назови мне хоть одну причину, – рычит Мэтью, вскидывая мачете, – хоть одну причину, прентисстаунец, почему я должен тебя слушать.

– Хватит! – обрывает его Хильди.

И на сей раз в ее голосе звучит особая нотка, как будто ее слово – это слово закона, и Мэтью едва заметно вздрагивает. Он еще держит мачете наготове и злобно смотрит на меня и на Хильди, а его Шум пульсирует болью, точно свежая рана.

А потом его лицо вдруг искажается гримасой.

И он начинает – вы не поверите! – он начинает плакать.

Злобно, раздраженно и тщетно пытаясь остановиться, этот здоровый бык стоит передо мной с мачете в руках и плачет.

Вот уж удивил так удивил.

Хильди немного смягчается:

– Убери оружие, щенок.

Мэтью роняет мачете на землю, закрывает глаза ладонью и воет, хнычет, стонет… Я гляжу на Виолу. Она молча уставилась на Мэтью – небось удивлена не меньше моего.

Я опускаю руку с ножом, но сам нож не прячу. Рано пока.

Мэтью глубоко втягивает воздух, его Шум прямо сочится болью, горем и яростью, оттого что расплакался на людях.

– Все же давно кончилось! – кое-как выговаривает он. – Должно было кончиться!

– Знаю. – Хильди подходит и кладет руку ему на плечо.

– Да в чем дело? – не понимаю я.

– Не обращай внимания, щенок, – отвечает Хильди. – Просто у твоего города очень грустная история.

– И Тэм так говорит. Можно подумать, я не знал!

Мэтью поднимает голову.

– Ты не знаешь самого начала этой истории, сопляк, – сквозь стиснутые зубы цедит он.

– Ну все, хватит, – осаживает его Хильди. – Мальчик тебе не враг. – Она смотрит на меня и слегка таращит глаза. – Именно поэтому он сейчас спрячет нож!

Я пару раз стискиваю рукоять ножа, а потом убираю его за спину и прячу в ножны. Мэтью еще злобно пялится на меня, но все-таки он заметно притих – кто ж эта Хильди такая и почему он ее слушается?

– Они безобидные, как ягнятки, Мэтью, – улыбается Хильди.

– Безобидных людей не бывает, – яростно отрезает Мэтью, вытирая остатки слез и соплей и снова берясь за мачете. – Нет таких!

Он разворачивается и уходит прочь, не оглядываясь.

Все по-прежнему глазеют на нас.

– Время не ждет, – обводя собравшихся взглядом, говорит Хильди. – Наздороваться и наговориться мы еще успеем.

Жители расходятся по огородам: кое-кто еще косится на нас, но большинство возвращаются к работе.

– Вы тут главная или как? – спрашиваю я Хильди.

– Или как, щенок. Пойдемте, вы еще не видели город.

– О каком законе он говорил?

– Долгая история, Тодд. Позже расскажу.

Дорога все еще довольно широка, чтобы по ней спокойно могли проехать и машины, и лошади, но я вижу одних людей. Мы идем дальше, мимо садов и огородов, разбитых на склоне холма.

– А что это за фрукты такие? – спрашивает Виола, когда мимо нас проходят две женщины с полными корзинками и провожают нас любопытными взглядами.

– Хохлатый ананас. Сладкий как сахар, а полезный – страсть!..

– Первый раз слышу, – говорю я.

– Немудрено, – отвечает Хильди.

Я удивленно оглядываюсь: уж очень много тут деревьев, а население-то всего человек пятьдесят.

– Вы только ими и питаетесь, что ли?

– Нет, конечно, – отвечает Хильди. – Лишнее продаем в другие деревни.

Мой Шум так резко вскидывается от удивления, что Виола издает сдавленный смешок.

– Ты ведь не думал, что на всем Новом свете только два поселения? – спрашивает меня Хильди.

– Нет, – отвечаю я, краснея, – но жителей всех остальных городов перебили во время войны.

– М-м… – мычит Хильди, прикусив нижнюю губу и кивая, но больше ничего путного не говорит.

– Это Хейвен? – тихо спрашивает Виола.

– Что «Хейвен»? – тут же переспрашиваю я.

– Ну еще одно поселение, – отвечает Виола, не глядя на меня. – Вы говорили, что там придумали лекарство от Шума.

– А-а, – фыркает Хильди, – это все пустые сплетни.

– Но Хейвен существует? – спрашиваю я.

– Это самый крупный город Нового света, хотя до большого города не дотягивает. И самый первый. Он очень далеко, и крестьянам вроде нас там не место.

– Первый раз слышу, – повторяю я.

На сей раз все молчат – мне кажется, из вежливости. После той жуткой встречи с Мэтью на дороге Виола на меня больше не смотрела. Честно говоря, я уже не знаю, что и думать.

Так что мы просто идем дальше.

Во всем Фарбранче максимум семь-восемь построек, меньше чем в Прентисстауне. Это лишь здания, но почему-то даже они выглядят иначе, как будто из Нового света мы попали в совершенно другой мир.

Первым делом мы проходим мимо небольшой каменной церквушки, чистенькой, аккуратной и светлой, не то что наша темная громадина, в которой проповедует Аарон. Потом большой магазин с пристроенной мастерской механика, хотя вокруг ни машин, ни станков не видно. Я и ядерных мопедов не заметил на улицах, даже сломанных. За магазином стоят большая постройка, похожая на зал для собраний, потом домик с вырезанной на крыльце докторской змеей, и два здоровых амбара или сарая.

– Не бог весть что, – говорит Хильди, – но это наш дом.

– Не ваш, – возражаю я. – Ферма далеко отсюда.

– Верно, как и дома большинства жителей. Хоть мы и привыкли к Шуму, гораздо приятней слышать мысли только любимых и близких, а не всех подряд. От гомона так устаешь!

Я прислушиваюсь к этому гомону, но он даже близко не похож на то, что творится в Прентисстауне. Конечно, Шум есть и здесь: мужчины занимаются повседневными делами, и мысли у них совершенно обыденные, вроде Живо, живо, или Больше семи за десяток не заплачу, или Нет, вы только послушайте, как поет, или Сегодня же починю эту клеть, или Сейчас он оттуда свалится и так далее и тому подобное – словом, самые обычные рассуждения о том о сем, которые по сравнению с черным прентисстаунским Шумом кажутся приятной теплой водой.

– Иногда эта вода чернеет, Тодд, – говорит Хильди. – Мужчины здесь тоже вспыльчивы. Да и женщины.

– Вообще-то невежливо все время слушать Шум другого мужчины! – огрызаюсь я.

– Твоя правда, щенок. – Женщина ухмыляется. – Но ты же сам сказал, что ты пока не мужчина.

Мы проходим через самый центр города, по которому туда-сюда расхаживают люди. Все они вежливо салютуют Хильди и удивленно пялятся на нас.

Я пялюсь в ответ.

Если хорошенько прислушаться, легко установить, где в городе находятся женщины, а где мужчины. Женщины похожи на скалы, омываемые Шумом: точки их тишины рассыпаны по всему поселению. Ей-богу, если б мне дали постоять и подумать минутку, я бы смог сосчитать, сколько женщин в каждом доме.

А рядом с Шумом десятков мужчин эта тишина…

Знаете, она уже и вполовину не такая грустная.

Тут я замечаю, что из-за кустов за нами наблюдают какие-то крошечные человечки.

Дети.

Дети, и гораздо младше меня.

Первый раз таких вижу.

Проходящая мимо женщина с полной корзинкой гонит их прочь. Она улыбается и хмурится одновременно, а дети, хихикая, прячутся за церковью.

Я провожаю их взглядом. В груди тоскливо тянет.

– Идешь, нет? – окликает меня Хильди.

– Ага, – отвечаю я и иду за ней, то и дело оглядываясь. Дети. Самые настоящие дети. Выходит, здесь безопасно.

Может, и Виола сможет ужиться среди этих добрых и славных (на вид, по крайней мере) мужчин, женщин и детей. Может, здесь она будет в безопасности, даже если я нет.

Наверняка так и будет.

Я кошусь на Виолу, и она тут же отводит глаза.

Хильди приводит нас к самой дальней постройке Фарбранча; ко входу ведет лестница, а над крышей развевается небольшой флаг.

Я останавливаюсь.

– Дом мэра? – спрашиваю. – Да?

– Заместителя мэра, – отвечает Хильди, с громким топотом поднимаясь по деревянной лестнице. – И моей сестры.

– Моей тоже, – добавляет открывшая нам дверь женщина – точь-в-точь Хильди, только немножко пухлее, моложе и сердитей.

– Франсиа! – восклицает Хильди.

– Хильди, – улыбается Франсиа.

Они кивают друг другу – не обнимаются, не пожимают руки, а просто кивают.

– Что за напасть ты притащила в мой город? – спрашивает Франсиа, окидывая нас взглядом.

– Так он теперь твой? – улыбаясь и приподнимая брови, говорит Хильди. Затем поворачивается к нам: – Как я уже сказала Мэтью Лайлу, этим щеняткам нужно убежище. А если Фарбранч не убежище, то что?

– Я не про щенят, – отвечает Франсиа. – Я про армию, которая за ними гонится.

18

Фарбранч

– Армия? – выдавливаю я.

От страха мое нутро скручивается в узел. Виола говорит то же самое, хором со мной, но на сей раз никто не улыбается.

– Какая еще армия? – Хильди хмурит лоб.

– С дальних полей долетели слухи, будто на другом берегу реки собирается армия, – отвечает Франсиа. – Армия конников. Из Прентисстауна.

Хильди поджимает губы.

– Пять человек на конях – еще не армия, – возражает она. – Этот отряд послали в погоню за нашими щенятками.

Франсию слова Хильди явно не убеждают. Первый раз вижу руки, настолько сильно скрещенные на груди.

– Да и вообще, брод через реку очень далеко, вниз по течению, – продолжает Хильди, – так что в ближайшее время до Фарбранча никто не доберется. – Она вновь смотрит на нас и качает головой: – Армия! Скажешь тоже.

– Мой долг – бороться с любыми угрозами…

Хильди закатывает глаза.

– Вот не надо этих красивых слов о долге, сестренка! – говорит она, проходя мимо Франсии к двери. – Твой долг придумала я, так-то. Пошли, щенятки!

Мы с Виолой не двигаемся с места. Франсиа ведь нас не приглашала.

– Тодд? – лает Манчи.

Я делаю глубокий вдох и шагаю навстречу Франсии:

– Здрасьте, мим…

– Мэм! – шепчет сзади Виола.

– Здрасьте, мэм! – с замиранием сердца исправляюсь я. – Меня зовут Тодд. А это Виола. – Франсиа все еще держит руки скрещенными, будто у них с Хильди какое-то соревнование. – Честное слово, там было всего пять человек, – говорю я, хотя слово «армия» так и рвется из моего Шума со всех сторон.

– И я должна тебе верить? – спрашивает Франсиа. – Мальчишке, за которым гонятся? – Она смотрит на Виолу, не сходя с нижней ступеньки: – Интересно, почему вы вообще убегаете?

– Да брось уже, Франсиа! – говорит Хильди, открыв дверь и придерживая ее для нас.

Франсиа разворачивается и отгоняет Хильди в сторону:

– В этом доме я решаю, кого пускать, а кого нет!.. – Она опять смотрит на нас. – Ну заходите, коли пришли.

Так мы впервые сталкиваемся с фарбранчским гостеприимством. Заходим внутрь. Франсиа и Хильди грызутся между собой. Первая утверждает, что ей некуда нас положить. Но Хильди берет верх, и нам показывают две отдельные комнатки на втором этаже.

– Собака будет спать на улице, – говорит Франсиа.

– Но он же…

– Это был не вопрос, – перебивает меня она и выходит из комнаты.

Я выхожу следом за ней. Она, не оборачиваясь, спускается по лестнице. В следующую минуту снизу опять раздаются их с Хильди сердитые голоса, хоть они и пытаются не шуметь. Виола тоже выходит из комнаты и прислушивается. Секунду или около того мы стоим молча.

– Что думаешь? – спрашиваю я Виолу.

Она на меня и не смотрит. А потом вроде как решает посмотреть и даже отвечает:

– Не знаю. А ты?

Пожимаю плечами:

– Не шибко-то она нам рада. Но здесь безопасней будет. Стены есть и все такое… – Я опять пожимаю плечами. – Да и Бен хотел, чтобы мы сюда пришли.

Это правда, только я до сих пор не соображу зачем.

Виола обхватывает себя руками, прямо как Франсиа и в то же время совсем иначе.

– Понимаю, – вздыхает она.

– Так что, думаю, на время можно и остановиться, – предлагаю я.

– Да, – кивает Виола. – На время.

Мы опять прислушиваемся к ссоре.

– Знаешь, то, что ты сделал на огороде… – начинает Виола.

– Дурацкий поступок, забыли, – быстро выпаливаю я. – Даже обсуждать не хочу.

Щеки у меня начинают гореть, и я скрываюсь в своей комнатушке. Стою там и кусаю нижнюю губу. Комната выглядит так, как будто раньше здесь жил какой-то старик. Да и пахнет так же, зато кровать нормальная, и на том спасибо. Я снимаю и открываю рюкзак.

Озираюсь по сторонам – не смотрит ли кто? – и вытаскиваю книжку. Разворачиваю карту, веду пальцем по стрелкам через болото и вдоль реки. Хотя моста на карте нет, но есть поселение. А под ним надпись.

– Фэ-рэ… – читаю я себе под нос. – Фэ-а-рэ-бэ-рэ…

Фарбранч, ясное дело.

Я громко соплю, разглядывая текст с обратной стороны карты. Слова «Ты должен их предупредить» (да, да, я знаю, заткнись уже) подчеркнуты. Виола правильно спросила: кого мне надо предупредить? Жителей Фарбранча? Хильди?

– И предупредить о чем? – вслух спрашиваю я.

Листаю книжку: множество страниц, исписанных сотнями и сотнями слов, как будто Шум записали на бумаге, ничего не разобрать.

– Эх, Бен, – шепчу я, – чем же ты думал?

– Тодд? – кричит Хильди с первого этажа. – Ви?

Я закрываю дневник и гляжу на обложку.

Позже. Спрошу об этом позже.

Обязательно. Но не сейчас.

Откладываю книжку и спускаюсь по лестнице. Виола уже там. Хильди с Франсией тоже, и руки у них по-прежнему скрещены на груди.

– Мне пора возвращаться на ферму, щенятки, – говорит Хильди. – Надо работать на благо деревни. Сегодня за вами присмотрит Франсиа, а завтра я опять приду.

Мы с Виолой переглядываемся: нам почему-то не хочется, чтобы Хильди уходила.

– Вот спасибочки! – Франсиа хмурится. – Уж не знаю, что вам наболтала про меня сестрица, но детьми я не питаюсь.

– Да она вообще… – начинаю я и умолкаю, но Шум заканчивает за меня: Ничего про вас не говорила.

– Еще б говорила! – отвечает Франсиа, сверкнув глазами, но не слишком сердито. – Пока поживете у меня. Па и тетушка давно умерли, а на их комнаты нынче мало кто зарится.

Значит, я был прав. В моей комнате жил старик.

– Учтите, Фарбранч – город тружеников. Лодырничать вам никто не даст. – Франсиа переводит взгляд с меня на Виолу и обратно. – Так что за ночлег заплатите трудом, даже если вы тут на пару дней, пока с планами определяетесь.

– Мы еще ничего не решили, – отвечает Виола.

– Хм… – хмыкает Франсиа. – Если надумаете задержаться, то сразу после перекрестка школа.

– Школа?!

– Школа и церковь, – добавляет Хильди. – Но это если вы задержитесь. – Видимо, она опять читает мой Шум. – Надолго вы к нам?

Я молчу, Виола тоже, и Франсиа опять хмыкает.

– Миссус Франсиа… – обращается к ней Виола.

– Просто Франсиа, дитя, – удивленно поправляет ее хозяйка дома. – Что ты хотела?

– Как я могу связаться со своим кораблем?

– С кораблем, говоришь… – задумчиво тянет Франсиа. – Хочешь сказать, что где-то в черноте болтается корабль с переселенцами и они летят сюда?

Виола кивает:

– Мама с папой должны были отправить им отчет. Рассказать, что нашли.

Она говорит так тихо, а лицо у нее такое открытое, полное надежды и готовое к разочарованиям, что я опять чувствую знакомый укол печали, от которой весь Шум наполняется горем и чувством утраты. Чтобы удержаться на ногах, я опираюсь на спинку дивана.

– Ах, девонька ты моя, – говорит Хильди подозрительно ласковым голосом. – Твой корабль небось пытался связаться с Новым светом?

– Да, – кивает Виола. – Никто не ответил.

Хильди с Франсией обмениваются кивками.

– Ты забыла, что мы – люди религиозные, – начинает Франсиа. – Мы сбежали от мирской суеты, чтобы построить своими руками утопию, а все машины и электронику забросили подальше.

Глаза Виолы раскрываются чуть шире.

– То есть у вас нет никакой связи с внешним миром?

– Даже с другими поселениями нет, – отвечает Франсиа, – что уж говорить о космосе.

– Мы фермеры, девонька, – добавляет Хильди. – Простые фермеры, которые хотят простой жизни. Ради этого мы и проделали такой огромный путь, ради этого отказались от всего, что будило в людях ненависть. – Она постукивает пальцами по столу. – Вот только по-задуманному не вышло.

– Признаться, мы больше никого не ждали, – говорит Франсиа. – Учитывая, каким был Старый свет, когда мы оттуда улетели.

– То есть я тут застряла? – чуть дрожащим голосом спрашивает Виола.

– Видать, так, до прибытия твоего корабля.

– А далеко они? – спрашивает Франсиа.

– Вход в систему через двадцать четыре недели. Через четыре недели перигелий, а еще через две – вход на орбиту.

– Вот бедняжка, – сказала Франсиа. – Похоже, ты с нами застряла на семь месяцев.

Виола отворачивается, с трудом переваривая новости.

За семь месяцев всякое может случиться.

– Кстати! – с притворным весельем говорит Хильда. – Я слыхала, в Хейвене каких только хитроумных штук нет! Ядерные машины, проспекты, магазинов уймища. Может, рано пока расстраиваться – вдруг там повезет?

Хильди подмигивает Франсии, и та говорит:

– Тодд, сынок, а ты мог бы поработать на складе. Ты ведь на ферме вырос?

– Но… – начинаю я.

– На ферме всегда работы невпроворот, – перебивает меня Франсиа. – Хотя что я говорю, ты и сам знаешь.

За этой болтовней Франсиа потихоньку выводит меня за дверь. Я оглядываюсь и вижу, как Хильди утешает Виолу ласковыми, неслышными мне словами, смысла которых я опять не могу разобрать.

Франсиа затворяет дверь и ведет нас с Манчи через главную улицу к одному из больших сараев, которые я видел по дороге сюда. Двое мужчин подвозят к воротам тачки с полными корзинами фруктов, а третий их разгружает.

– Это восточный склад, здесь хранятся продукты, которыми мы торгуем с другими деревнями. Обожди-ка.

Я останавливаюсь, и Франсиа подходит к грузчику. Они о чем-то переговариваются, и в его Шуме сразу возникает отчетливое Прентисстаун?, за которым следует целый ураган чувств. Они немного отличаются от тех, что я слышал раньше, но прислушаться я не успеваю: они утихают, а Франсиа возвращается ко мне:

– Иван говорит, на складе некому подметать.

– Подметать?! – в ужасе переспрашиваю я. – Я вообще-то знаю, как ферма устроена, мэм, и…

– Не сомневаюсь, но ты уже заметил, что Прентисстаун здесь не в чести. Лучше тебе держаться подальше от остальных, пока к тебе не привыкли. Справедливо?

Она все еще разговаривает очень строго и держит руки на груди, но в общем-то я согласен, она дело говорит, и хоть лицо у нее на вид не слишком доброе, на самом деле она славная.

– Ну да… – протягиваю я.

Франсиа кивает и подводит меня к Ивану. На вид он примерно ровесник Бена, только ниже ростом, с темными волосами и огромными ручищами с дуб толщиной.

– Иван, это Тодд, – говорит Франсиа.

Я протягиваю ему руку, но Иван ее не берет, только свирепо таращит на меня глаза.

– Работать будешь на задах, – говорит он. – Чтоб ни тебя, ни собаку твою я не видел.

Франсиа уходит, а Иван ведет нас внутрь, показывает мне метлу, и я приступаю к работе. Так проходит мой первый день в Фарбранче: я торчу в темном сарае, гоняя пыль из одного угла в другой и глядя на единственную полоску голубого неба над дверью в дальнем конце.

Вот счастье-то привалило!

– Ка-ка, Тодд, – говорит Манчи.

– Не здесь, понял? Даже не думай!

Склад довольно большой, метров семьдесят пять, а то и восемьдесят в длину, и примерно наполовину заполнен корзинами с ананасами. Есть отсек с огромными рулонами силоса, скрепленными тонкой бечевкой и уложенными до самого потолка, и еще один отсек с пшеницей, которую предстоит смолоть в муку.

– Вы все это продаете в другие деревни? – кричу я Ивану, который работает в передней части склада.

– Болтать будешь потом, – отзывается он.

Я не отвечаю, но в моем Шуме невольно проскальзывает какая-то грубость. Я спешно возвращаюсь к работе.

Утро в самом разгаре. Я думаю про Бена и Киллиана. Про Виолу. Про Аарона и мэра. Про слово «армия» и как от него сжимается живот.

Ну не знаю.

Зря мы, наверное, остановились. Столько бежали, и вот…

Все делают вид, что здесь безопасно, но разве это так?

Пока я подметаю, Манчи то и дело выходит за заднюю дверь или гоняет розовую моль, которую я выметаю из углов. Иван меня сторонится, я тоже не суюсь, однако все равно замечаю, какие любопытные долгие взгляды бросают в мою сторону люди, приносящие на склад корзины. Некоторые даже щурятся, всматриваясь в темноту и пытаясь разглядеть самого настоящего прентисстаунского мальчика.

Так, я понял, они ненавидят Прентисстаун. Я тоже его ненавижу, но причин для ненависти у меня куда больше, чем у них.

Утро постепенно сходит на нет, и я начинаю кое-что замечать. Например, хотя тяжелую работу выполняют и мужчины, и женщины, последние чаще распоряжаются и отдают приказы, а первые в основном подчиняются. И раз уж Франсиа – заместитель мэра, а Хильди не пойми кто, но тоже кто-то важный, до меня потихоньку доходит, что Фарбранчем заправляют женщины. Я постоянно слышу их тишину: они идут по улицам, а в ответ летит Шум мужчин, иногда брюзгливый и раздраженный, но по большей части мирный.

И вообще Шум здесь куда более сдержанный и спокойный, чем тот, к которому я привык. Зная, сколько тут женщин, и помня о прентисстаунском Шуме, можно подумать, что все небо над Фарбранчем должно быть забито образами выделывающих всякие непотребности женщин. Ничего подобного. Нет, мужчины и здесь мужчины, конечно, временами что-то такое встречается, но в основном слышны только песни, молитвы или мысли о работе.

Жители Фарбранча невероятно спокойны и оттого немного наводят жуть.

Я то и дело пытаюсь расслышать тишину Виолы.

Но ее нигде нет.

В обед Франсиа приходит снова и приносит мне сэндвич и кувшин воды.

– А где Виола? – спрашиваю я.

– Всегда пожалуйста, – говорит Франсиа.

– Не понял?

Она вздыхает и отвечает на мой вопрос:

– Виола работает в саду, собирает опавшие фрукты.

Я хочу спросить, как она, но не спрашиваю, а Франсиа почему-то (нарочно?) не угадывает этот вопрос в моем Шуме.

– Ну как ты, справляешься?

– Да я вообще-то не только с метлой обращаться умею! – огрызаюсь я.

– Не перечь старшим, щенок. Еще успеешь наработаться.

Со мной она не остается, тут же отходит к Ивану и перекидывается с ним несколькими словами, а потом убегает по своим делам, уж не знаю, чем там занимаются заместители мэров целый день.

Можно я кое-что скажу? Глупо, конечно, но Франсиа мне даже нравится. Может, потому что своими дурацкими замашками она напоминает Киллиана. Все-таки память – странная штука, правда?

Только я набрасываюсь на сэндвич, как слышу приближающийся Шум Ивана.

– Крошки я подмету, – говорю.

Как ни странно, он смеется – грубоватым таким смехом.

– Не сомневаюсь. – Он кусает свой сэндвич. – Франсиа сказала, что сегодня будет собрание.

– Насчет меня?

– Насчет вас обоих. Тебя и девчонки. Тебя и девчонки, которой удалось спастись из Прентисстауна.

Шум у него какой-то странный. Осторожный, но напористый, как будто он меня проверяет. Враждебности я не чувствую – по крайней мере, к себе, – но что-то похожее просачивается сквозь его мысли.

– Нас познакомят с жителями? – спрашиваю я.

– Посмотрим. Сперва надо все обсудить.

– Если будете голосовать, – говорю я, уплетая сэндвич, – вряд ли кто-то встанет на мою сторону.

– За тебя выступает Хильди, – говорит Иван. – А в Фарбранче это дорогого стоит – дороже, чем следовало бы. – Он умолкает и проглатывает свой кусок. – Да и люди здесь живут добрые, славные. Мы и раньше кой-кого из Прентисстауна принимали. Правда, давно это было, в лихие времена.

– В войну? – спрашиваю я.

Иван пристально смотрит на меня, прощупывая Шумом и пытаясь понять, что мне известно.

– Ага. В войну, – соглашается он.

Он обводит взглядом склад – вроде бы непринужденно, только я-то знаю, он смотрит, нет ли кого поблизости. Потом снова поворачивается и упирается в меня взглядом. Очень пытливым взглядом.

– И потом, не все жители Фарбранча думают одинаково.

– О чем? – спрашиваю я. Мне совсем не нравится жужжание его Шума.

– О прошлом. – Он говорит тихо, сверля меня взглядом и нагибаясь все ближе.

Я немножко пячусь:

– Да что вы такое говорите?

– У Прентисстауна еще есть союзники, – шепчет он. – Только они прячутся в самых неожиданных местах.

В Шуме Ивана начинают проступать картинки: совсем маленькие, как будто он не хочет, чтобы их увидели другие. Постепенно я вижу их все ясней: что-то яркое, что-то мокрое, что-то быстрое, солнце светит на красн…

– Щенята! Щенята! – доносится из угла пронзительный лай Манчи.

Я подскакиваю на месте, и даже Иван в испуге отшатывается. Картинки быстро исчезают. Манчи продолжает лаять, и на меня обрушивается целый шквал хихиканья. Я оборачиваюсь.

Сквозь дырку в стене на нас смотрят несколько ребятишек, они улыбаются и подталкивают друг друга к дырке.

Показывают пальцем. На меня.

Какие же они маленькие. Крохи совсем.

Нет, да вы только посмотрите!

– А ну брысь отсюда, паразиты! – прикрикивает на них Иван. В его голосе и Шуме уже звучит смех, а от прежних картинок не осталось и следа.

С улицы доносится визг, и дети бросаются врассыпную.

И все, их больше нет.

Как будто и не было. Как будто я их выдумал.

– Щенята, Тодд! – лает Манчи. – Щенята!

– Знаю, – говорю я и чешу его за ухом. – Знаю.

Иван хлопает в ладоши:

– Ну пообедали, и хватит. Пора за работу.

Прежде чем уйти на свое место, он бросает на меня последний многозначительный взгляд.

– Что это вообще было? – говорю я Манчи.

– Щенята, – бормочет пес, тыча мордой мне в ладонь.

А потом начинается день, и проходит он примерно так же, как утро. Я подметаю, подметаю, на склад заглядывают люди, потом мы прерываемся, чтобы попить воды (Иван больше ничего не говорит), и я снова подметаю.

Какое-то время я раздумываю над тем, что нам делать дальше. Да и нам ли? Сегодня в Фарбранче будет собрание, и жители наверняка решат оставить Виолу у себя, пока не прибудет ее корабль. Но захотят ли они оставить меня?

И если да, то стоит ли мне оставаться?

И нужно ли мне их предупредить?

В животе жжет всякий раз, когда я думаю о дневнике, поэтому я все время меняю тему.

Проходит целая вечность, и солнце начинает садиться. Подметать в этом дурацком сарае больше нечего. Я прошел его от края до края несколько раз, сосчитал все корзины, пересчитал, даже попробовал залатать дырку в стене, хотя никто и не просил. Сколько занятий, оказывается, можно найти, когда тебя запирают в сарае!

– Неужели? – говорит внезапно выросшая из ниоткуда Хильди.

– Нельзя так подкрадываться к людям, – бурчу я. – Вас, бесшумных, и за метр не услышишь!

– Франсиа приготовила вам с Виолой ужин. Сходи домой, подкрепись.

– Пока у вас будет собрание?

– Да, щенок, пока у нас будет собрание, – отвечает Хильди. – Виола уже дома, твою порцию небось доедает.

– Кушать, Тодд! – лает Манчи.

– Тебе тоже кой-чего приготовили, песик, – говорит Хильди, нагибаясь к нему.

Он тут же плюхается на спину – ну никакой гордости у собаки!

– Так о чем будет собрание? – спрашиваю я.

– О новых переселенцах, которые скоро прибудут. Это важная новость. – Она переводит взгляд с Манчи на меня. – Ну и вас представим народу конечно же. Надо свыкнуться с мыслью, что вы теперь живете у нас.

– А нас на собрание пустят?

– Люди боятся неизвестного, щенок, – говорит Хильди, вставая. – Как только вы познакомитесь, все устроится.

– Нам разрешат остаться?

– Думаю, да! Если вы сами захотите.

На это я ничего не отвечаю.

– Ступайте пока в дом, – говорит Хильди. – Я зайду за вами, когда придет пора.

Я киваю, она машет мне на прощание и идет к выходу через склад, в котором теперь стоит почти кромешная тьма. Я отношу метлу на место и прислушиваюсь: отовсюду доносится Шум мужчин и тишина женщин, стекающихся на собрание со всего города. Чаще всего в Шуме встречается слово Прентисстаун, а еще мое имя, Виолино и Хильди.

И вот что я замечаю: хотя в мыслях мужчин чувствуются страх и опаска, явной враждебности там все же нет. Вопросов много, это да, а вот свирепого гнева, который обуревал Мэтью Лайла, я не вижу.

Так что все может быть. Вдруг дела не так уж плохи?

– Пошли, Манчи! – говорю я. – Недурно бы перекусить.

– Перекусить, Тодд! – вторит он, скача за мной по пятам.

– Интересно, как прошел день у Виолы…

Шагая к воротам склада, я вдруг замечаю, что один источник Шума отделился от общего бормотания.

Источник, который сейчас двигается прямиком к складу. Я замираю в темноте.

В дверном проеме мелькает чья-то тень.

Мэтью Лайл.

И его Шум говорит: Никуда ты не пойдешь, сопляк!

19

И снова решает нож

– Прочь! Прочь! Прочь! – тут же взрывается Манчи.

В мачете Мэтью Лайла отражаются луны.

Я тяну руку за спину. Ножны я спрятал под рубашку, когда работал, но это не мешает мне достать и крепко стиснуть в руке нож.

– Старая карга ушла – тебя некому защитить, – говорит Мэтью, размахивая мачете, как будто нарезая на куски воздух. – Ни одной юбки поблизости.

– Да я ничего не сделал! – вскрикиваю я, пятясь и стараясь не выдать мысль о задних воротах, которые у меня за спиной.

– Ну и что? – Мэтью идет прямо на меня. – У нас есть закон.

– Я не хочу с вами ссориться!

– Зато я хочу, сопляк. – Его Шум начинает бурлить гневом, а еще в нем проскальзывает какое-то странное горе, яростная боль, которую можно буквально почувствовать на вкус. И непонятное волнение, как бы он ни пытался его скрыть.

Я снова пячусь в темноту.

– Я вообще-то неплохой человек, чтоб ты знал, – вдруг говорит Мэтью, почему-то смутившись, но по-прежнему размахивая мачете. – У меня жена есть. И дочка.

– Им не понравится, что вы напали на безобидного мальчика…

– Молчать! – Мэтью с трудом сглатывает слюну.

Он не уверен в себе. И не знает, что делать дальше.

Да что здесь происходит?!

– Ума не приложу, с чего вы так на меня взъелись, – говорю я, – но все равно прошу прощения. За что угодно…

– Прежде чем ты поплатишься, – выдавливает Мэтью, как будто силится меня не слушать, – я хочу, чтобы ты уяснил вот что. Мою маму звали Джессика, сопляк!

Я отшатываюсь:

– Простите?

– Мою мать, – рычит он, – звали Джессика!

Ничего не понимаю.

– Что? Я не…

– Слушай, сопляк! Просто слушай.

И он широко открывает мне свой Шум.

И я вижу…

Вижу… Вижу…

Я вижу, что он мне показывает.

– Вранье! – кричу я. – Гнусная ложь!

Ох, лучше бы я промолчал…

Мэтью испускает яростный вопль и кидается на меня.

– Беги! – ору я Манчи, разворачиваясь и со всех ног бросаясь к задним воротам. (Да ладно, вы всерьез думаете, что один нож на что-то годится против мачете?)

Мой пес без умолку лает, его Шум взрывается у меня за спиной, я подбегаю к дверям, распахиваю их… И тут до меня доходит.

Манчи со мной нет.

Я оборачиваюсь. Когда я крикнул «Беги!», Манчи побежал в другую сторону: со всей звериной яростью он кинулся на Мэтью.

– Манчи!!!

На складе так темно, что я ничего не вижу, только слышу лай, рык и лязг, а в следующую секунду раздается крик боли: все-таки Мэтью досталось от моего пса.

Хороший пес, думаю я, хороший пес.

Не могу же я его бросить!

Я лечу обратно в темноту, туда, где Мэтью скачет и размахивает мачете, а мой пес, уворачиваясь от ударов, пляшет у него под ногами и лает как оголтелый:

– Тодд! Тодд! Тодд!

Я уже в пяти шагах от них, когда Мэтью хватает мачете обеими руками и со всей силы прорубает им воздух, так что кончик втыкается в дощатый пол. Раздается визг – никаких слов, сплошная боль, – и Манчи отлетает в дальний угол.

Я с воплем врезаюсь прямо в Мэтью, и мы оба валимся на пол. Мне больно, но я хотя бы приземляюсь на него, а не наоборот, так что могло быть и хуже.

Мы откатываемся в разные стороны, и я слышу человеческий крик. Я вскакиваю на ноги с ножом в руке: задние ворота теперь далеко, а Мэтью в нескольких метрах от меня – перегородил мне путь. Где-то в темноте скулит Манчи.

А еще из деревни, со стороны зала собраний, начинает подниматься какой-то Шум, но мне сейчас не до этого.

– Я не боюсь тебя убить! – кричу я, хотя боюсь еще как. Вся надежда на то, что в моем разгоряченном и испуганном Шуме сейчас ничего не разберешь.

– Тогда нас двое, – отвечает Мэтью, хватаясь за мачете.

С первого раза оно не выходит, со второго тоже. Я не упускаю случая: ныряю в темноту и отправляюсь на поиски Манчи.

– Манчи! – зову его я, с надеждой заглядывая за снопы сена и корзины.

Мэтью все еще сопит, пытаясь вытащить мачете из пола, а Шум в городе становится все громче.

– Тодд? – доносится из темноты, из-за вязанок силоса, из маленького закутка возле стены.

– Манчи? – шепчу я, засовывая туда голову.

И быстро оглядываюсь.

Мэтью с силой выдирает мачете из пола.

– Тодд? – говорит Манчи, напуганный и растерянный. – Тодд?

Мэтью идет к нам, идет тяжело и медленно, как будто ему больше некуда торопиться, а впереди сплошной волной катится его Шум, не терпящий возражений.

У меня нет выбора. Я заползаю в закуток и выставляю вперед нож:

– Я уйду из деревни! Если вы нас не тронете, мы уйдем!

– Слишком поздно, – отвечает Мэтью. Он совсем близко.

– Вы ведь не хотите меня убивать! Я чувствую.

– Заткни пасть!

– Прошу, – говорю я, размахивая ножом. – Я тоже не хочу вам зла.

– Не убедил!

Он все ближе, ближе…

Откуда-то издалека доносится грохот. Люди бегут по улице и кричат, но ни я, ни Мэтью не оборачиваемся.

Я пытаюсь всем телом вжаться в закуток, но он слишком мал для меня. Озираюсь по сторонам: где же спрятаться?

Негде. Спрятаться негде.

Теперь решать моему ножу. Пусть даже он ничего не стоит против мачете.

– Тодд? – доносится из-за спины.

– Не бойся, Манчи, – говорю я. – Все будет хорошо.

Откуда мне знать, вдруг он поверит?

Мэтью почти рядом.

Я стискиваю нож.

Мэтью останавливается в метре от меня – так близко, что я вижу блеск его глаз.

– Джессика, – говорит он.

И замахивается мачете.

Я откидываюсь назад, заношу нож, собираю в кулак всю волю…

Но Мэтью мешкает…

Мешкает…

Я узнаю это замешательство…

И не теряю ни секунды.

Быстро помолившись – только бы они не были сделаны из той же резиновой дряни, что и канаты моста, – я одним движением перерезаю несколько веревок, скрепляющих вязанки силоса. Остальные веревки тут же рвутся, не выдержав тяжести, а я закрываю голову руками и как можно глубже вжимаюсь в закуток.

Гул, удар, «Ох!» от Мэтью, и я поднимаю глаза: его с головой завалило вязанками, только сбоку торчит рука, мачете валяется на полу. Я отшвыриваю его ногой и оглядываюсь по сторонам в поисках Манчи.

Он спрятался в темном углу за упавшими вязанками. Подбегаю к нему.

– Тодд? – говорит он. – Хвостик, Тодд?

– Манчи!

Вокруг темно, хоть глаз выколи, и мне приходится сесть на корточки. Хвост Манчи стал короче на две трети, всюду кровища, но – благослови Бог моего пса! – он все еще пытается им вилять.

– Ой, Тодд?

– Все хорошо, Манчи, – говорю я, плача в голос от радости, что ему оттяпали только хвост. – Мы тебя живо подлатаем.

– Ты, Тодд?

– Я цел, – отвечаю, гладя его по голове.

Манчи прикусывает мою руку, но я не злюсь: это он от боли.

Он лижет укушенное место и кусает снова.

– Ой, Тодд!

– Тодд Хьюитт! – Женский голос со стороны главных ворот.

Франсиа.

– Я здесь! – кричу, вставая. – Все нормально. Мэтью сошел с ума…

Но она меня не слушает.

– Тебе надо спрятаться, щенок, – быстро произносит Франсиа. – Тебе надо…

Она умолкает, замечая под вязанками Мэтью, и тут же начинает их растаскивать.

– Что случилось? – Стащив одну с лица Мэтью, Франсиа проверяет, дышит ли он.

Я показываю на мачете:

– Вот что.

Франсиа смотрит на мачете, потом долго смотрит на меня, и по ее лицу ничего нельзя понять. Я не знаю, жив Мэтью или нет, и никогда не узнаю.

– На нас напали, щенок, – говорит она.

– Что?!

– Мужчины. Прентисстаунцы. Тот отряд, который за вами гнался. Они напали на деревню.

Сердце вываливается у меня из ботинок.

– О нет, – выдавливаю я. – О нет!

Франсиа все еще смотрит на меня, и только Богу известно, о чем она думает.

– Не отдавайте нас! – снова пятясь, кричу я. – Они нас убьют!

Франсиа хмурится:

– Что ж я за человек, по-твоему?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – В том и вся беда.

– Я никому тебя не отдам. Честное слово. И Виолу тоже. Если уж на то пошло, на собрании все только и думали, как защитить вас от того, кто почти наверняка за вами пожалует. – Она смотрит на Мэтью. – Жаль, одного обещания мы не сдержали.

– Где Виола?

– У меня дома, – отвечает Франсиа, опять всполошившись. – Идем, тебя надо спрятать.

– Стойте.

Я протискиваюсь между вязанками и стеной к Манчи. Он все еще сидит в углу и лижет хвост.

– Сейчас я возьму тебя на руки. Ты только не кусайся очень сильно, хорошо?

– Хорошо, Тодд! – отвечает он, поскуливая от каждого движения больным хвостом.

Я нагибаюсь и поднимаю его к груди. Он взвизгивает, хватает меня зубами за руку и тут же лижет укушенное место.

– Ничего, дружок, – говорю я, стараясь нести его как можно бережней.

Франсиа ждет меня у ворот склада, и мы вместе выходим на главную улицу.

Всюду носятся люди. Мужчины и женщины с винтовками бегут к садам, а остальные загоняют домой детей (вот они, опять!). Где-то вдали раздаются выстрелы и крики.

– Где Хильди?! – ору я.

Франсиа не отвечает. Мы подбегаем к ее крыльцу.

– Что с Хильди? – снова спрашиваю я, когда мы поднимаемся по ступенькам.

– Она сражается, – не глядя на меня, говорит Франсиа. – Ее ферма первой попалась им на пути. Тэм встретил их один.

– О нет! – повторяю я как дурак. Можно подумать, от моих «о нет!» есть какая-то польза.

Виола слетает по лестнице нам навстречу.

– Почему так долго? – спрашивает она чересчур громким голосом, непонятно к кому обращаясь. Завидев Манчи, она охает.

– Тащи свои пластыри, – говорю я. – Ну те, крутые.

Виола кивает и снова убегает наверх.

– Сидите здесь, понятно? – говорит Франсиа. – Что бы ни случилось, не выходите на улицу.

– Но нам надо бежать! – кричу я, ничего не понимая. – Нам нельзя здесь оставаться!

– Нет, щенок, – говорит Франсиа. – Если вы нужны Прентисстауну, этой причины нам уже достаточно, чтобы вас им не отдать.

– Но у них ружья…

– У нас тоже, – перебивает меня Франсиа. – Жалкому отряду прентисстаунцев не взять нашу деревню.

Виола уже несется по ступеням, на бегу роясь в сумке.

– Франсиа… – говорю я.

– Сидите здесь и не высовывайтесь, – отрезает она. – Мы вас защитим. Обоих.

Она пристально смотрит на нас, как бы убеждаясь, что мы все поняли, а потом уходит – защищать свою деревню.

Секунду или две мы пялимся на закрытую дверь, потом Манчи снова начинает скулить, и я ставлю его на пол.

Виола достает квадратный пластырь и маленький скальпель:

– Не знаю, действует ли эта штука на собак.

– Все лучше, чем ничего, – говорю я.

Виола отрезает небольшую полоску, и я держу Манчи за голову, пока она обматывает его покалеченный хвост. Он рычит, тут же извиняется, рычит, опять извиняется… и так, пока Виола не заматывает всю рану. Манчи сразу принимается лизать повязку.

– Прекрати! – велю ему я.

– Чешется, – объясняет Манчи.

– Глупый пес. – Я ласково треплю его уши. – Глупый-глупый пес.

Виола тоже его гладит, стараясь отвлечь от повязки.

– Думаешь, тут безопасно? – спрашивает она через минуту.

– Не знаю, – тихо говорю я.

Издалека снова доносятся выстрелы. Мы оба подскакиваем на месте. Крики. Шум.

– С тех пор, как это началось, от Хильди никаких известий, – вздыхает Виола.

– Знаю.

Мы опять молчим и только гладим, гладим Манчи. Со стороны садов за городом опять доносится какой-то шум.

Далекий, как будто нам все это снится.

– Франсиа сказала, что, если идти вдоль берега по течению реки, можно выйти к Хейвену, – говорит Виола.

Я смотрю на нее. Кажется, я понимаю, куда она клонит.

– Ты хочешь уйти?

– Они будут приходить снова и снова. Мы подвергаем опасности местных жителей. Раз уж они зашли так далеко, то придут опять!

Да. Она права. Вслух я это не говорю, но она права.

– Они уверяют, что смогут нас защитить.

– Ты в это веришь?

Я не отвечаю. И невольно думаю о Мэтью Лайле.

– Здесь больше небезопасно, – говорит Виола.

– Да нигде больше небезопасно! На всей планете не найдешь безопасного места.

– Мне нужно связаться с кораблем, Тодд. Они ждут вестей!

– И ради этого ты готова бежать неизвестно куда?

– Ты тоже, я чувствую, – говорит Виола и отводит взгляд. – Если мы сбежим вместе…

На этих словах я вскидываю на нее глаза, пытаясь понять, всерьез ли она говорит.

Виола только молча смотрит в ответ.

Но мне достаточно ее взгляда.

– Тогда идем, – говорю я.

Мы быстро и молча собираем вещи. Я закидываю за плечи рюкзак, Виола берет сумку, Манчи вскакивает на ноги, и мы уходим через черный ход. Просто уходим, и все. Так будет безопасней для Фарбранча, это уж точно, а может, и для нас. Как знать, что правильно? После того что нам наобещали Хильди и Франсиа, уходить совсем не хочется.

Но мы уходим.

По крайней мере, мы сами так решили. Это лучше, чем слушать, на что ради нас готовы другие люди, даже если они искренне хотят нам добра.

На улице теперь ночь, в черном небе ярко светят две луны. Внимание всего города сейчас сосредоточено в другом месте, и до нас никому нет дела. Мы подходим к мостику через ручей.

– И далеко этот Хейвен? – спрашиваю я.

– Отсюда прилично, – шепчет Виола в ответ.

– Сколько это – прилично? – не унимаюсь я.

Она не отвечает.

– Сколько? – спрашиваю я снова.

– Недели две ходу, – бросает через плечо Виола.

– Недели две?!

– А что нам еще остается?

Ответа у меня нет, поэтому я просто иду дальше.

После ручья дорога устремляется к дальнему холму в конце долины. Мы идем по ней, потому что это самый короткий путь из деревни, а потом возвращаемся на юг, к реке, и шагаем вдоль нее. Карта Бена на Фарбранче заканчивается, так что, кроме реки, у нас ориентиров нет.

Мы бежим из Фарбранча, и нас терзает множество вопросов. Зачем мэру и небольшому отряду его людей понадобилось нападать на целую деревню? Почему они не отстанут от нас? Почему мы так им нужны? И что случилось с Хильди?

Убил ли я Мэтью Лайла?

И неужели то, что он показал мне в Шуме, самая настоящая правда?

Неужели это истинная история Прентисстауна?

– Что еще за история? – спрашивает Виола, когда мы торопливо шагаем по тропе.

– Неважно, – отвечаю я. – И хорош читать мои мысли!

Мы добираемся до вершины дальнего холма как раз в ту секунду, когда новая череда выстрелов оглашает долину. Мы замираем и оглядываемся.

И тогда видим.

Боже, что мы видим!

– О господи!.. – выдыхает Виола.

В свете двух лун вся долина лежит перед нами как на ладони: дома, здания и огороды на склонах холмов.

Десятки мужчин и женщин бегут по одному из склонов.

Они отступают.

Из-за вершины холма появляются сначала пять, потом десять, пятнадцать конников.

А за ними марширует несколько рядов по пять человек в каждом, все с ружьями, все послушно идут за мэром.

Никакой это не отряд.

– Прентисстаун, – выдавливаю я, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног. – Он привел с собой весь Прентисстаун. Всех до единого.

Их армия в три раза превышает население Фарбранча.

У них втрое больше ружей.

Гремят выстрелы, и жители Фарбранча, разбегающиеся по домам, падают с ног.

Прентисстаунцы легко возьмут деревню. Это и часа у них не займет.

Потому что слухи оказались правдой.

Это армия.

Целая армия.

За нами с Виолой пришла целая армия.

Часть четвертая

20

Армия Прентисстауна

Хотя стоит темная ночь и армия пока еще на другом конце долины, мы с Виолой тут же ныряем в кусты. Они не знают, что мы здесь, и моего Шума посреди этой суеты им нипочем не разобрать, но мы все равно прячемся. Вы бы тоже спрятались на нашем месте.

– В твой бинокль в темноте видно? – спрашиваю я.

Вместо ответа Виола достает его из сумки и подносит к глазам.

– Что происходит? – спрашивает она, нажимая кнопки. – Кто эти люди?

– Прентисстаунцы, – отвечаю я, протягивая руку к биноклю. – Похоже, все до единого.

– Как такое может быть? – Виола еще секунду или две смотрит в бинокль, потом отдает его мне. – Это бред.

– Точно.

Через бинокль, настроенный на ночной режим, вся долина выглядит ярко-зеленой. Я вижу конников, спускающихся с холма в деревню и стреляющих на скаку, я вижу, как отстреливаются жители Фарбранча, но по большей части они бегут, падают и умирают. Похоже, армия Прентисстауна пленных не берет.

– Надо бежать, Тодд, – говорит Виола.

– Да, – отвечаю я, не в силах оторваться от бинокля.

Все видится мне зеленым, поэтому лиц толком не разберешь. Я жму на несколько кнопок и наконец нахожу те, что приближают картинку.

Первым мне попадается мистер Прентисс-младший. Он едет впереди и, когда стрелять не в кого, палит в пустой воздух. За ним скачут мистер Морган и мистер Коллинз: загоняют нескольких жителей деревни на склад. Мистер О’Хара тоже там, да и остальные любимчики мэра: мистер Эдвин, мистер Хенрэтти, мистер Салливан. А мистер Хаммар с зеленым лицом и страшной улыбкой стреляет прямо в спины женщин, толкающих перед собой маленьких детей. Я отвожу взгляд, иначе меня стошнит всем, чем так и не поужинал.

Пехота тоже входит в город. В первых рядах идет мистер Фелпс, хозяин магазина. Странно, военным человеком его не назовешь… А за ним марширует доктор Болдуин. И мистер Фокс. И мистер Кардифф, наш лучший дояр. И мистер Тейт, у которого было больше всего книжек, когда мэр приказал их сжечь. И мистер Кирни, который молол всю прентисстаунскую пшеницу и говорил тихим, мягким голосом, а каждому мальчишке на день рождения дарил самодельные деревянные игрушки.

Что эти люди делают в армии?!

– Тодд, – говорит Виола и тянет меня за руку.

Судя по виду, марширующие не больно-то рады происходящему. У них мрачные, холодные и страшные лица – не такие, как у мистера Хаммара, а словно пустые, лишенные всяких чувств.

Но они маршируют. И стреляют. И вышибают двери.

– Это мистер Джилули! – вскрикиваю я, не веря своим глазам. – Да он же собственных овец забивать боялся!

– Тодд, – уже настойчивей говорит Виола, и я слышу, как она выбирается из кустов. – Пошли.

Что творится? Конечно, Прентисстаун – не райский уголок, это я вам точно говорю, но откуда взялась целая армия? Да, скверных людей у нас хватает, но не все же скверные, не все! Есть и хорошие! Вид мистера Джилули с ружьем так поразил меня, что я не выдерживаю и отворачиваюсь.

А потом я, конечно, вижу ответ.

Придерживая поводья одной рукой, а вторую уперев в бок, без ружья, легкой прогулочной трусцой в город въезжает мэр Прентисс. Он смотрит на взятие Фарбранча так, будто это скучная передача по визору. Все дела за него делают остальные, а он только распоряжается, да с таким важным видом, что никому и в голову не придет о чем-то его попросить.

Отчего же все эти люди ему подчиняются?

И вообще, он что, пуленепробиваемый? Почему он так бесстрашно гарцует на своем коне?

– Тодд, – говорит Виола, – клянусь, я побегу без тебя.

– Нет, не побежишь, – отвечаю я. – Погоди еще секунду.

Потому что я как раз перевожу бинокль с одного лица на другое. Потому что, даже если эта армия сейчас захватит деревню, узнает, что нас там нет, и бросится за нами в погоню, я должен знать.

Я должен знать.

Одно знакомое лицо за другим. Все маршируют и стреляют. Мистер Уоллас, Мистер Асбьорнсен, мистер Сент-Джеймс, мистер Белгрейвс, мистер Смит-старший, мистер Смит-младший, девятипалый мистер Смит, даже пьяный в доску мистер Марджорибэнк – все они маршируют, маршируют, маршируют. Прентисстаунец за прентисстаунцем, прентисстаунец за прентисстаунцем… Я узнаю все новые лица, и каждый раз мое сердце сжимается и обливается кровью.

– Их там нет, – наконец выдавливаю я.

– Кого? – удивляется Виола.

– Нет! – тявкает Манчи, облизывая хвост.

Их там нет.

Бена и Киллиана там нет.

Конечно, они не могли примкнуть к армии убийц. Даже если все остальные прентисстаунцы смогли, они бы не сделали этого. Ни за что и никогда.

Потому что они хорошие, оба, даже Киллиан.

Но если это правда, то правда и другое, так?

Если их там нет, значит, все пропало.

Вот тебе и урок.

Нет добра без худа.

Надеюсь, они дали мэру достойный отпор.

Я отвожу бинокль от лица, опускаю взгляд и вытираю глаза рукавом. Потом отдаю Виоле бинокль и говорю:

– Пошли.

Она выхватывает его, как будто хочет скорей отправиться в путь, но потом все-таки говорит:

– Сочувствую.

Опять прочитала мой Шум!

– Забыли! Это не сейчас случилось, – говорю я, вставая и надевая рюкзак. – Идем, пока чего похуже не стряслось.

Опустив голову, я начинаю быстро шагать по тропе к вершине холма. Виола бежит следом, Манчи тоже, изо всех сил пытаясь не кусать себя за хвост.

Виола меня догоняет:

– А его… его ты видел?

– Аарона?

Кивает.

– Нет, – отвечаю я. – Странно, не видел. А ведь он должен был идти в первых рядах.

Какое-то время мы шагаем молча, соображая, что бы это могло значить.

На этой стороне долины дорога становится шире, и мы, петляя вместе с ней по склону холма, держимся темной стороны. Света от двух лун достаточно, чтобы от нас на дорогу падали тени, а когда спасаешься бегством, этого даже слишком много. На моей памяти в Прентисстауне не было биноклей ночного видения, но ведь и армии у нас никогда не было, так что мы невольно бежим, чуть пригнувшись. Манчи, нюхая землю, скачет впереди, то и дело повторяя «Сюда! Сюда!», как будто знает дорогу лучше нас.

А на вершине холма мы натыкаемся на развилку.

Ну дела.

– Издеваетесь?

Одна дорога уходит налево, а другая – направо.

(Это называется развилка, так?)

– Ручей в Фарбранче тек направо, – вспоминает Виола, – и река всегда была справа, когда мы перешли через мост. Значит, если мы хотим вернуться к реке, надо идти по правой дороге.

– Но левой как будто чаще пользуются, – говорю я.

И действительно, она ровней и утоптанней – по ней явно ездят телеги. Правая дорога уже, кусты по краям гуще, и даже в темноте видно, что за ней не так хорошо следят.

– Франсиа что-нибудь говорила про развилку?

Я оглядываюсь на все еще кипящую долину за нашими спинами.

– Нет, – отвечает Виола, тоже оглядываясь. – Только сказала, что Хейвен раньше был первым городом вниз по течению. Потом все больше людей стало переезжать на запад, строя новые города и деревни. Прентисстаун был самым дальним. Фарбранч – сразу после него.

– Наверное, вот эта ведет к реке, – говорю я, показывая сначала на правую дорогу, а потом на левую, – а вот эта – прямиком к Хейвену.

– Как думаешь, какую выберут они?

– Надо решать, живо!

– Пойдем направо, – говорит Виола сначала утвердительно, а потом переспрашивает: – Направо ведь?

И тут БУМ! Мы подпрыгиваем от неожиданности. Над Фарбранчем вырастает дымный гриб: загорелся склад, где я проработал весь день.

Может быть, наша история повернется совсем иначе, если мы пойдем по левой дороге, и все плохое, что нас ждет, не случится… Может быть, в конце нее нас ждет счастье: красивый город, жители которого полюбят нас, где нет Шума, да и тишины тоже нет, и много еды, и никто не умирает, никто не умирает, никто и никогда.

Может быть.

Но что-то я сомневаюсь.

Везунчиком, как вы поняли, меня не назовешь.

– Направо так направо, – говорю я.

Мы бросаемся по правой дороге, Манчи за нами. Впереди нас ночь и пыльная дорога, позади – армия и настоящая катастрофа.

Мы бежим и бежим, пока хватает сил, потом быстро идем, потом снова бежим. Звуки Фарбранча быстро тают за нашими спинами, и только топот ног нарушает тишину, да еще мой Шум и лай Манчи. Если здесь водятся ночные твари, то мы их пугаем.

Что, в общем, хорошо.

– А дальше какой город? – спрашиваю я у Виолы примерно через полчаса. – Франсиа тебе не говорила?

– Яркий свет… – задыхаясь, отвечает Виола. – Или Белый свет… – Морщится. – Или Яркий луч?

– Спасибо, ты очень помогла.

– Погоди. – Виола останавливается и хватается за живот, пытаясь отдышаться. – Пить хочу.

Всплескиваю руками:

– И что? Я тоже хочу. У тебя есть?

Девочка поднимает голову и вскидывает брови:

– Вот черт!..

– Всегда можно попить из реки.

– Сперва надо ее отыскать.

– Пожалуй.

Я делаю глубокий вдох, и мы бежим дальше.

– Тодд, – снова останавливает меня Виола. – Я тут подумала…

– Да?

– Этот Белый луч… или как его…

– Ну?

– Если подумать… – тихо, грустно и как-то смущенно говорит Виола. – Если подумать, то это мы привели армию в Фарбранч.

Я облизываю сухие пыльные губы. Мне ясно, куда она клонит.

– «Ты должен их предупредить», – произносит Виола в темноту. – Извини, но…

– Нам нельзя заходить в другие поселения, – заканчиваю я за нее.

– Похоже на то.

– Кроме Хейвена.

– Кроме Хейвена, – кивает Виола. – Он-то, надеюсь, большой, и маленькая армия жителям не страшна.

Вот так вот. На всякий случай, если кто не понял, теперь мы совсем одни. Сами по себе. Я, Виола, Манчи – и только ночной мрак в товарищи. Никто не поможет нам добраться до Хейвена, если он вообще есть. А если учесть, как крупно нам везет в последнее время…

Я закрываю глаза.

Меня зовут Тодд Хьюитт. Настанет полночь, и ровно через двадцать семь дней я стану мужчиной. Я сын своих родителей, пусть земля им будет пухом. Еще я сын Бена и Киллиана, пусть…

Меня зовут Тодд Хьюитт.

– Меня зовут Виола Ид, – говорит Виола.

Я открываю глаза. Девочка протягивает мне руку ладонью вниз:

– Это моя фамилия. Ид.

Секунду я смотрю на нее, на ее протянутую руку, а потом крепко стискиваю в своей и отпускаю.

Пожимаю плечами, чтобы поправить рюкзак. Нащупываю за спиной нож. Бросаю взгляд на бедного, тяжело дышащего Манчи с обрубленным хвостом и опять смотрю на Виолу:

– Виола Ид.

Она кивает.

И мы бежим дальше, в ночь.

21

Внешний мир

– Разве может Хейвен быть так далеко? – спрашивает Виола. – Не вижу ни одного логического объяснения.

– А какое-нибудь другое объяснение видишь?

Виола хмурится. Я тоже. Мы устали и с каждой минутой устаем все сильней – и пытаемся не думать о том, что видели в Фарбранче. Мы идем и бежим уже чуть ли не полночи, а реки все не видно. Я начинаю бояться, что мы не туда свернули, но даже если так, отсюдова уже не повернешь.

– Отсюда, а не отсюдова, – бормочет Виола за моей спиной.

У меня прямо глаза на лоб лезут.

– Вот нельзя так! Во-первых, если будешь читать чужие мысли, никто тебе спасибо не скажет.

Виола скрещивает руки на груди:

– А во-вторых?

– А во-вторых, как хочу, так и говорю!

– Ну да, я заметила.

Мой Шум начинает волноваться, и я делаю глубокий вдох, но тут Виола шикает на меня, ее глаза сверкают в темноте, и она смотрит куда-то в сторону.

Плеск воды.

– Река! – лает Манчи.

Мы бежим дальше, поворачиваем, сбегаем по небольшому склону, опять поворачиваем, и вот она, река, прямо перед нами, широкая, гладкая и спокойная, куда спокойней, чем в прошлый раз. Мы молча падаем на скалистый берег и пьем, а Манчи забирается прямо в воду и жадно лакает.

Виола сидит рядом со мной, и на меня снова накатывает ее тишина. Как бы ясно и четко она ни слышала сейчас мои мысли – ну, мы все-таки тут одни, никаких посторонних Шумов, – оглушительная тишина раздирает меня на части, как самое страшное горе. Хочется взять эту тишину и вжаться в нее, исчезнуть, раствориться в пустоте.

Как хорошо было бы сейчас просто исчезнуть. Как чудесно…

– Я не могу не слышать тебя, – говорит Виола, вставая и открывая сумку, – когда мы одни и вокруг больше никого.

– А я не могу не слышать тебя, – отвечаю я. – И неважно, есть кто-то рядом или нет. А ну брысь из воды! – кричу я Манчи. – Там могут быть змеи.

Пес не слушается: стоит в воде и виляет задом до тех пор, пока повязка не отваливается и не уплывает, а потом сразу выскакивает на берег и принимается лизать хвост.

– Иди сюда, я посмотрю.

Он тявкает в знак согласия, но, когда я подхожу, тут же прячет хвост под себя – насколько позволяет новая длина. Я осторожно его вытаскиваю. Манчи без умолку бормочет:

– Хвостик! Хвостик!

– Представляешь? – говорю я Виоле. – На собак твой пластырь тоже действует!

Она достает из сумки два диска, продавливает их большими пальцами, и они вытягиваются в бутылки. Наполнив обе водой, она бросает одну мне.

– Спасибо, – не глядя, говорю я.

Виола вытирает свою бутылку насухо. Пока она убирает воду в сумку, мы стоим на берегу, и по ее молчанию я чувствую: она хочет что-то сказать.

– Послушай, я не хочу тебя обидеть, – наконец выдавливает Виола, поднимая на меня глаза, – но не пора ли прочесть ту записку? Ну, на карте.

Я чувствую, как заливаюсь краской и как во мне просыпается желание спорить.

А потом я просто вздыхаю. Я устал, уже поздно, и нам опять надо бежать, и она права, так ведь? Если я стану спорить, то только из вредности.

В общем, я кидаю рюкзак на землю, вытаскиваю книжку и разворачиваю карту. Не глядя, протягиваю Виоле. Она достает фонарик, светит им на записку Бена и начинает читать вслух. Надо же, хоть она читает своим голосом, у меня такое чувство, будто это Бен со мной говорит, будто это его голос летит сюда из Прентисстауна и бьет в самое сердце.

– «Иди в поселение на другом берегу реки, – читает Виола. – Оно называется Фарбранч, и тамошние жители должны тебя принять».

– Ну да, некоторые приняли, – замечаю я.

Виола продолжает:

– «Ты не все знаешь об истории Прентисстауна, Тодд, но если ты узнаешь правду – тебе грозит опасность. В Фарбранче тебя примут только потому, что ты невиновен».

Я краснею еще сильней – к счастью, вокруг темно.

– «Из дневника мамы ты узнаешь остальное, а пока предупреди внешний мир: Прентисстаун готовится к наступлению. Ждали только одного: когда последний мальчик в Прентисстауне станет мужчиной». – Виола поднимает голову: – Это ты?

– Да, я самый младший в городе. Через двадцать семь дней мне исполнится тринадцать, и по законам Прентисстауна я стану мужчиной.

Отчего-то я не могу не вспомнить, что показывал мне Бен…

Про то, как мальчик становится…

Я тут же прикрываю эту мысль другими и выпаливаю:

– Но я понятия не имею, зачем они ждут, когда я повзрослею!

– «Мэр хочет захватить Фарбранч и остальные города. Мы с Киллианом попытаемся ему помешать, но остановить его мы не сможем. Фарбранч в опасности, ты должен предупредить людей! Всегда, всегда, всегда помни, что мы любим тебя как родного сына. И нам очень тяжело бросать тебя на произвол судьбы, это самое страшное испытание в нашей жизни. Бог даст, мы еще свидимся, но сначала ты должен как можно скорее добраться до Фарбранча, ты должен их предупредить! Бен». – Виола поднимает взгляд. – Последние слова подчеркнуты.

– Знаю.

Мы целую минуту молчим. В воздухе висит чувство вины – наверное, мое.

Потому что откуда мне знать, что чувствует бесшумная девчонка?

– Это я, – говорю, – я во всем виноват.

Виола молча перечитывает записку.

– Они должны были сказать тебе! Знали ведь, что ты не умеешь…

– Если б сказали, прентисстаунцы прочли бы мой Шум и узнали, куда я бегу, – возражаю я. – У меня даже форы бы не было. – Я заглядываю в глаза Виолы и сразу отвожу взгляд. – Просто я должен был сразу дать книжку тому, кто умеет читать. А Бен… он хороший. – И уже тише добавляю: – Был.

Виола складывает карту и отдает мне. Я бережно засовываю листок под обложку дневника.

– Я могла бы его прочесть, – говорит Виола. – Ну, дневник твоей мамы. Если хочешь.

Я встаю к ней спиной и прячу дневник в рюкзак:

– Нам надо идти. И так много времени потеряли.

– Тодд…

– За нами гонится целая армия. Не до чтения!

Итак, мы снова в пути – бежать надо как можно дольше и как можно дальше, но когда встает солнце – медленное, ленивое и холодное, – мы валимся с ног от недосыпа (ведь мы целый день трудились), и никакая армия не заставит нас бежать. Самое большее, на что мы способны, быстро идти.

И мы идем. Идем все утро. Дорога по-прежнему пролегает вдоль реки, как мы и надеялись, а местность вокруг становится ровней: огромные травянистые поля тянутся к низким холмам вдалеке, за которыми начинаются холмы повыше и – по крайней мере, на севере – горы.

Дикая природа. Никаких тебе заборов, возделанных полей или других признаков человека, кроме самой дороги, по которой мы шагаем. С одной стороны, это хорошо, а с другой – очень странно.

Раз истребили не всех жителей Нового света, то где они?

– Думаешь, это нормально? – спрашиваю я Виолу, когда мы одолеваем очередной пыльный поворот. Впереди ничего, кроме еще нескольких пыльных поворотов. – Думаешь, мы выбрали правильную дорогу?

Виола задумчиво выдувает воздух.

– Мой папа всегда говорил: «Только вперед, Виола, только вперед и вверх!» – улыбается она.

– Только вперед, – повторяю я.

– Вперед и вверх.

– А какой он был? – спрашиваю я. – Твой па?

Виола смотрит на дорогу, и я замечаю на ее лице легкую улыбку.

– Он пах свежим хлебом, – говорит она и молча уходит вперед.

Утро сменяется точно таким же днем: мы бежим, если можем, быстро идем, если не можем бежать, и отдыхаем, когда совсем невмоготу. Река по-прежнему гладкая и спокойная, как и зелено-коричневый пейзаж вокруг. Высоко в небе парят синие ястребы, выслеживающие добычу, но других признаков жизни нам не попадается.

– Какая пустая планета, – говорит Виола, когда мы останавливаемся на быстрый перекус возле естественной запруды.

– Да нет, живности тут хватает, ты уж поверь, – бормочу я, поедая сыр.

– Да я верю. Просто мне теперь ясно, почему сюда стремятся переселенцы: здесь полно плодородных земель. Людям есть где построить новую жизнь.

– Люди могут ошибаться, – возражаю я.

Виола потирает шею и смотрит на Манчи, который нюхает края запруды – видно, почуял древесных ткачей, живущих на дне.

– А почему вы становитесь мужчинами в тринадцать? – вдруг спрашивает Виола.

– Чего? – удивленно переспрашиваю я.

– Ну в этой записке говорится, что все ждут, пока последний городской мальчик станет мужчиной. Зачем ждать?

– Ну так уж повелось в Новом свете. Вроде в Писании так сказано. Аарон вечно говорил, что тринадцатый день рождения символизирует день, когда ты вкушаешь от древа знаний и познаешь грех.

Виола удивленно смотрит на меня:

– Ничего себе! Довольно жестоко, нет?

Я пожимаю плечами:

– Бен объяснял иначе: у маленькой кучки людей на такой большой пустой планете нет времени на детство. Нужны взрослые. В тринадцать лет у тебя появляются настоящие обязательства. – Я швыряю в запруду камень. – А вообще не спрашивай. Тринадцать лет и тринадцать, я не знаю почему! Тринадцать циклов по тринадцать месяцев.

– Тринадцать месяцев?! – Виола вскидывает брови.

Я киваю.

– Но в году же только двенадцать месяцев!

– А вот и нет. Тринадцать.

– Ну здесь может и так. А на моей планете их двенадцать. Я только моргаю и почему-то чувствую себя дураком.

– В Новом свете год состоит из тринадцати месяцев, – шепчу я.

Виола пристально смотрит на меня, как будто до нее дошло что-то важное.

– Понимаешь, – говорит она, – в зависимости от длины дня и месяца на этой планете тебе может быть уже… четырнадцать лет!

– Здесь все не так! – строго отрезаю я. Не нравятся мне эти разговоры. – Через двадцать семь дней мне исполнится тринадцать.

– Четырнадцать лет и один месяц, если точней, – продолжает считать Виола. – Интересно, как же мы теперь будем определять возраст…

– До моего дня рождения осталось двадцать семь дней, – твердо говорю я, встаю и надеваю рюкзак. – Пошли, и так слишком много времени на болтовню тратим.

Только когда солнце начинает клониться к закату, нам встречается первый признак цивилизации – заброшенная водяная мельница на берегу реки. Крыша выгорела дотла черт знает сколько лет назад. Мы так давно шагаем, что ни словом не перекидываемся, молча заходим внутрь, бросаем вещи к стенке и хлопаемся на пол, точно на мягчайшую перину. Нет сил даже осмотреться, не подстерегает ли где опасность. Манчи, которому усталость нипочем, деловито бегает вокруг и задирает лапу над растениями, проросшими сквозь трещины в полу.

– О, мои ноги!

Я стаскиваю с себя ботинки и насчитываю целых пять, нет, шесть волдырей.

Из противоположного угла доносится стон измученной Виолы.

– Нам надо поспать, – говорит она. – Даже если…

– Знаю.

– Ты ведь услышишь… если они придут?

– Конечно услышу, – отвечаю я. – Обязательно.

Мы решаем спать по очереди. Я предлагаю Виоле поспать первой, и она отключается, едва успев сказать «Спокойной ночи». Я смотрю на нее в меркнущем свете: от нашей чистоты уже ничего не осталось, и я наверняка сейчас выгляжу так же, как Виола, – перемазанное грязью лицо, пыльная одежда, грязь под ногтями.

И вот какие мысли меня посещают.

Мы с Виолой знакомы только три дня, верно? Каких-то жалких три дня, а у меня уже такое чувство, будто всей моей прошлой жизни не было, будто все это – одна сплошная ложь, которая только и ждала, когда ее раскроют. Нет, не будто – она и была ложью, а настоящая жизнь – вот она. Настоящая жизнь – это когда ты бежишь неизвестно куда и зачем, спасаясь от погони, просто бежишь и бежишь без конца.

Я делаю глоток воды и прислушиваюсь к сверчкам. Секс, секс, секс, стрекочут они, а я начинаю думать: какой была ее прошлая жизнь? Каково это – расти на космическом корабле, где никогда не бывает новых людей и откуда нельзя уйти?

Если подумать, Прентисстаун почти такой же. Если ты сбежал, назад пути нет.

Я смотрю на Виолу. Но она-то ведь ушла, так? И целых семь месяцев жила бы со своими ма и па, если бы не авария.

Как же это все делается, интересно?

– Высылаешь вперед разведывательные корабли, чтобы они обследовали территорию и выбрали место для посадки, – говорит Виола, не вставая и даже не поднимая головы. – Как вы тут спите вообще, в этом Шуме?

– Дело привычки, – отвечаю я. – Но почему вас выслали так задолго? Аж за семь месяцев!

– Столько времени требуется, чтобы разбить первый лагерь и наладить его работу. – Виола устало закрывает глаза рукой. – Мы с мамой и папой должны были найти хорошее место для посадки, разбить лагерь и начать строить все необходимое для тех, кто прибудет следом: контрольную вышку, склад для провизии, больницу… – Она поглядывает на меня сквозь щели между пальцами. – Стандартная процедура.

– Никогда не видел в Новом свете контрольных вышек.

– Да знаю я! У вас даже поселения между собой никак не связаны!

– Выходит, вы не религиозные переселенцы, – говорю я тоном всезнайки.

– При чем тут это? – не понимает Виола. – Какая религия может требовать, чтобы ее приверженцы отрезали себя от остального мира?

– Бен говорил, они прилетели сюда в надежде на простую жизнь. Будто бы давным-давно даже была битва за ядерные генераторы – их тоже хотели уничтожить.

– Да вы бы все умерли! – в ужасе восклицает Виола.

– Вот их и не уничтожили. – Я пожимаю плечами. – Даже когда мэр Прентисс приказал избавиться от всего остального.

Виола трет ноги и сквозь дыру в крыше смотрит на звезды.

– Мои родители так радовались… – с горечью говорит она. – Их ждал целый новый мир – новая планета, где можно начать все заново… Столько надежд… – Девочка умолкает.

– Жаль, что они не сбылись. Виола опускает глаза на ноги:

– Ты не обидишься, если я попрошу тебя посидеть на улице, пока я засыпаю?

– А, конечно! Без проблем.

Я беру рюкзак и выхожу на улицу сквозь проем, который когда-то был дверью. Манчи тоже встает и выходит за мной. Когда я сажусь, он вновь сворачивается калачиком у моих ног и засыпает, радостно попукивая и вздыхая. Вот жизнь у собак, проще не бывает!

Я наблюдаю за восходом лун и появлением звезд. Это те же луны и звезды, что я видел в Прентисстауне до конца света. Снова достав книгу, я разглядываю кожаную обложку – промасленная, она блестит в лунном свете. Листаю страницы.

Интересно, моя мама тоже радовалась, когда их корабль приземлился в Новом свете? Ее сердце тоже было полно надежды на вечное счастье?

И успела ли она почувствовать его, прежде чем умерла?

От этих мыслей мне спирает грудь, я прячу дневник обратно в рюкзак и прислоняюсь головой к дощатой стене мельницы. Я слушаю плеск реки и шелест деревьев, гляжу на тени далеких холмов на горизонте, поросших лесами…

Подожду несколько минут, а потом загляну внутрь, проверю, все ли в порядке с Виолой.

В следующий миг она уже будит меня. Прошло несколько часов, в голове у меня творится черт знает что, а Виола твердит:

– Шум, Тодд! Я слышу Шум!

Толком и не проснувшись, я вскакиваю на ноги и велю сонно лающему Манчи и Виоле помолчать. Они затихают, и я прислушиваюсь к ночной тишине.

А там шепот, шепот, шепот, как будто легкий ветерок, шепот, шепот, шепот, слов не разобрать, но он точно есть, похожий на тучу, спрятавшуюся за горой, – шепот шепот шепот…

– Бежим, живо! – говорю я, хватая рюкзак.

– Это армия? – спрашивает Виола, кидаясь обратно за сумкой.

– Армия! – лает Манчи.

– Не знаю. Наверное.

– А может, это следующее поселение? – Виола возвращается с сумкой на плече. – Оно должно быть где-то поблизости.

– Тогда мы бы сразу его услышали, как только пришли сюда.

Виола закусывает нижнюю губу.

– Черт! – морщится она с досадой.

– Да уж, – киваю я.

Вторая ночь после Фарбранча проходит так же, как и первая: в бегах, в темноте. Мы бежим, время от времени включаем фонарик и стараемся ни о чем не думать. Перед самым восходом речные берега вновь становятся крутыми, как возле Фарбранча, и впереди – по всему видно – нас ждет Белый луч… или как бишь его. Здесь точно живут люди.

У них тоже есть сады и пшеничные поля, хоть и не такие ухоженные, как фарбранчские. К счастью для нас, основная часть построек – штук пять или шесть, все не помешало бы заново покрасить – сосредоточены на вершине холма, и через них проходит широкая ровная дорога – может, даже та самая левая ветка, по которой мы не пошли. Берег занят лодками, доками, изъеденными червями лодочными ангарами и прочими штуками, какие обычно строят на речном берегу.

Нам нельзя просить о помощи. Даже если мы ее получим, за нами по пятам идет целая армия. Надо предупредить местных жителей, но… вдруг здесь живут в основном Мэтью Лайлы, а не Хильди? И вдруг именно своим предупреждением мы натравим на них армию Прентисстауна, которая придет на всполошенный Шум? Или жители узнают, что мэру нужны мы, и сдадут нас?

И все-таки мы обязаны их предупредить… так ведь?

Но если этим мы подвергнем опасности себя?

Поняли, да? Вот как найдешь правильный ответ?

В общем, мы прокрадываемся в поселение, точно воры, – перебегаем от дома к дому, поглядывая, чтобы никто не увидел нас с холма, – и затаиваемся, когда замечаем невдалеке худую женщину с корзиной. Деревня совсем небольшая, так что мы успеваем выбраться из нее еще до полного восхода солнца. Мы снова на дороге, как будто и не было никакой деревни, как будто ничего не произошло.

– Так, одно поселение прошли, – шепчет Виола, когда мы оглядываемся на оставшуюся за поворотом деревню. – И даже не узнали, как оно называется.

– А впереди полная неизвестность, – добавляю я.

– Будем просто идти и идти, пока не выйдем на Хейвен, – уверенно говорит Виола.

– А потом что? – уныло спрашиваю я.

Виола не отвечает.

– Уж больно мы на него надеемся, тебе не кажется? – говорю я.

– Там нам должны помочь, Тодд. – Виола излучает надежду. – Должны.

Секунду я молчу, а потом выдавливаю:

– Ладно, посмотрим.

Наступает новое утро. По дороге нам дважды попадаются нагруженные телеги, оба раза мы ныряем в кусты, Виола рукой зажимает Манчи пасть, а я пытаюсь как можно меньше думать о Прентисстауне.

Время идет, а вокруг почти ничего не меняется. Шепота армии больше не слышно, если он вообще был, но лучше мы не будем узнавать, хорошо? Утро снова переходит в день, когда на вершине далекого холма мы снова видим поселение. Мы поднялись на небольшой холм, река осталась внизу, но с высоты видно, как широко она разливается впереди, – похоже, нам предстоит пересечь очередную долину.

Виола направляет бинокль на деревню, потом передает мне. Деревня состоит из десяти или пятнадцати зданий, и они выглядят древними и ветхими, даже издалека.

– Не понимаю, – говорит Виола. – К этому времени во всех деревнях должны были наладить натуральное хозяйство. Ну и торговля есть, в конце-то концов! Почему здесь такая нищета?

– Смотрю, ты ничего не знаешь о жизни переселенцев, – говорю я, немного разозлившись.

Она поджимает губы.

– Нас этому в школе учили. Я с пяти лет зубрю, как правильно строить колонию.

– В жизни все по-другому.

– Да что ты? – спрашивает Виола, насмешливо вскинув брови.

– Я же говорил! Мы тут еле выживаем, некогда нам всякими натурными хозяйствами голову забивать! – огрызнулся я.

– Натуральными.

– Плевать!

Я снова пускаюсь в путь.

Виола топает следом.

– Когда корабль прилетит, мы вас всему обучим, – говорит она. – Вот увидишь.

– А мы, тупые фермеры, в благодарность за это расцелуем вас в мягкое место, так? – Мой Шум вовсю гудит от злости, и слова в нем звучат совсем другие.

– Вот именно! – Виола тоже повышает голос. – Смотрю, возвращение к средневековым методам вам очень помогло, а? Когда мы прибудем, вы узнаете, как правильно строить колонии!

– До тех пор еще семь месяцев, успеешь увидеть, как здесь живут!

– Тодд!

От лая Манчи мы оба подпрыгиваем на месте, а он вдруг бросается вперед по дороге.

– Манчи! – ору я ему вслед. – А ну вернись!

И тут мы оба слышим это.

22

Уилф и море Штук

Странно, в Шуме почти нет слов: он переваливается через вершину холма впереди нас и катится вниз единой волной – из легиона голосов, поющих одно и то же.

Да-да.

Мы слышим пение.

– Что это? – спрашивает Виола, напуганная не меньше моего. – Это ведь не армия? Они же не могли нас опередить?

– Тодд! – лает Манчи с вершины небольшого холмика. – Коровы, Тодд! Большие, Тодд!

Виола разевает рот:

– Большие коровы?!

– Не спрашивай, – говорю я и бегу на холм.

Потому что звук…

Как бы его описать?

Такой звук должны издавать звезды. Или луны. Но не горы. Слишком он зыбкий для гор. Как будто одна планета поет другой высоким натянутым голосом из тысяч голосов. Они начинают с разных нот и заканчивают другими разными нотами, но все свиваются в один сплошной канат звука – грустный и в то же время не грустный, быстрый и одновременно медленный, – и все они поют одно слово.

Только одно.

Наконец мы взбегаем на вершину холма. Перед нами расстилается широкая долина. Река обрушивается в нее водопадом, а потом пронзает насквозь, точно серебряная жилка скалу. И всю долину, от края до края, заполоняют переходящие через эту реку звери.

Звери, каких я в жизни не видел.

Они огромные, метра четыре высотой, и покрыты лохматой серебристой шерстью. С одной стороны у них толстый пушистый хвост, а с другой – изогнутые белые рога, торчащие прямо изо лба. Массивные тела, длинные шеи до самой земли и странные толстые губы, которыми они прямо на ходу объедают кусты и пьют речную воду. Их тысячи, куда ни кинь взгляд – всюду они, и их Шум поет одно слово, вразнобой и на разные лады, но это слово связывает всех их в единое целое.

– Здесь, – вслух говорит Виола. – Они поют Здесь.

Да, они поют Здесь. Весь их Шум состоит из этого слова.

Я здесь.

Здесь и сейчас.

Здесь и вместе.

Только здесь имеет значение.

Здесь.

Это…

Можно я скажу?

Это похоже на песню семьи, в которой все всегда хорошо и каждый чувствует себя частью целого – для этого нужно только петь и слышать друг друга. Это песня, которая всегда с тобой. Если у тебя есть сердце, она его разбивает, а если твое сердце уже разбито, она лечит.

Это…

Ух!

Я смотрю на Виолу; она прикрыла рот рукой, в глазах стоят слезы, но я замечаю ее улыбку.

– Пешком вы недалеко уйдете, – вдруг говорит чей-то голос слева от нас.

Мы резко разворачиваемся, я хватаюсь за нож. На узкой проселочной дороге стоит пустая телега, запряженная двумя быками, а в ней сидит человек с отвисшей челюстью – он словно открыл рот и забыл его закрыть.

Рядом лежит дробовик – как бы просто так.

Откуда-то издалека доносится лай Манчи:

– Коровы!

– Телеги они обходят стороной, – говорит человек, – но на своих двоих к ним лучше не соваться. Задавят как пить дать.

И снова он забывает закрыть рот. Его Шум, если попробовать разобрать его за гулом стада, говорит примерно то же, что и губы. А я так сильно пытаюсь не думать о многом, что голова уже раскалывается.

– В общем, если хотите, я вас подвезу.

Человек поднимает руку и показывает на дорогу впереди, исчезающую под ногами диковинных зверей. До сих пор мне как-то и в голову не приходило, что они мешают нам пройти, но теперь-то я понимаю: идти сквозь них – самоубийство.

Я поворачиваюсь к незнакомцу, чтобы хоть что-нибудь сказать, – так будет проще уйти.

Но тут происходит нечто удивительное.

Виола смотрит на человека и сообщает:

– Меня звать Хильди. А это Бен.

– Чего? – От удивления я почти лаю, как Манчи.

– Уилф, – говорит незнакомец Виоле, и только через секунду до меня доходит, что он назвал свое имя.

– Здорово, Уилф! – приветствует его Виола чужим голосом.

Откуда он только взялся? Виола тянет, съедает, искажает звуки – с каждым словом все сильней и заметней.

Ее манера речи все больше начинает смахивать на говор Уилфа.

– Мы оба родом из Фарбранча. А ты откуда будешь?

Уилф тычет большим пальцем назад:

– Из Барвисты. Путь держу в Брокли-фоллз – за едой, вестимо.

– От и славно! – говорит Виола. – Мы тоже в Брокли-фоллз.

Сейчас у меня точно голова взорвется. Я зажимаю ее руками, пытаясь не выпустить наружу Шум, не выплеснуть в мир все страшное и непонятное, что с нами происходит. К счастью, вокруг на разные лады звучит слово здесь, и мы как будто плаваем в этом звуке.

Уилф пожимает плечами:

– Дык залезайте!

– Давай, Бен, – говорит Виола, подходя к телеге и закидывая на нее сумку. – Уилф подвезет нас прямехонько до места.

Она запрыгивает на телегу, и Уилф щелкает поводьями. Быки медленно трогаются с места, Уилф на меня даже не смотрит. Я все еще стою, удивленно разинув рот, а мимо проезжает Виола и яростно машет мне рукой. Выбора у меня нет, так?

Я догоняю телегу, сажусь рядом с Виолой и так и гляжу на нее с разинутым ртом: челюсть болтается где-то в районе колен.

– Ты что творишь? – наконец выдавливаю я, стараясь говорить шепотом.

– Ш-ш! – Виола оглядывается на Уилфа, но, судя по его Шуму, он вообще про нас забыл. – Сама не знаю, – шепчет она мне в ухо. – Просто подыгрывай!

– Подыгрывать чему?

– Если мы сможем перебраться на другую сторону долины, то стадо окажется между нами и армией, так?

Об этом я как-то не подумал.

– Хорошо, но что ты затеяла? При чем тут Бен и Хильди?

– У него ружье, видел? – шепчет Виола, снова покосившись на Уилфа. – Ты же сам говорил, что некоторые люди могут взбеситься, если узнают, откуда ты родом. А эти имена у меня сами выскочили, просто это было первое, что пришло на ум…

– Но ты говорила, как он!

– Получилось так себе.

– Очень даже неплохо получилось! – От удивления я говорю чуть громче, чем стоило бы.

– Ш-ш, – снова одергивает меня Виола.

Зря старается: учитывая приближающееся пение и умственную ограниченность Уилфа, мы можем спокойно беседовать на любые темы.

– Но как тебе это удается? – спрашиваю я. Мой Шум по-прежнему так и брызжет удивлением.

– Обыкновенное вранье, Тодд, – отвечает Виола, жестами пытаясь меня утихомирить. – Или у вас тут и вранья не бывает?

Конечно же бывает. Весь Новый свет и город, откуда я родом (лучше не произносить его название, даже не думать об этом), прямо-таки держатся на вранье. Но у нас все по-другому. Я уже говорил: мужчины врут постоянно, врут самим себе, другим мужчинам, миру вообще. И как в этом вранье можно отыскать правду? Все знают, что ты врешь, но все другие тоже врут, так что какая разница? Ложь – неотъемлемая часть мыслей человека, и правду иногда можно вычленить, а иногда нет.

Но человек не перестает быть самим собой, когда врет.

Вот смотрите, о Виоле я знаю только то, что она говорит. Я должен верить ей на слово. И несколько секунд назад, когда она вдруг заговорила чужим голосом и представила нас как Бена и Хильди, на какое-то время это стало для меня правдой, пусть на мгновение, но мир изменился, голос Виолы уже не описывал что-то, а создавал, создавал нечто совсем новое.

Ох, моя голова…

– Тодд! Тодд! – лает Манчи, прыгая по дороге и заглядывая в телегу. – Тодд!

– Вот черт! – вскрикивает Виола.

Я спрыгиваю с телеги, подхватываю Манчи, одной рукой зажимаю ему пасть, а с помощью другой забираюсь обратно.

– Т-д? – цедит он сквозь сомкнутые губы.

– Тихо, Манчи!

– Теперь это, кажется, неважно, – говорит Виола громким голосом.

Я поднимаю голову.

– К-р-ва, – гнусавит Манчи.

Мимо нас проходит огромный зверь.

Мы вошли в стадо.

Вошли в песню.

И на какое-то время я начисто забываю о лжи – любой лжи!

Вообще-то я видел море только по визорам. Озер в наших краях тоже нет, лишь река и болото. Когда-то по реке плавали лодки, но я их уже не застал.

И все-таки, если бы меня попросили вообразить себе море, я бы представил его именно так. Вокруг нас стадо, весь остальной мир исчез, есть только небо и мы. Иногда нас замечают, но в основном для зверей существуют лишь они сами и их песня. Мы оказались в самой гуще этой песни, и сейчас она звучит так громко, что берет под свою власть все твое тело, заставляет сердце биться, а легкие качать воздух.

Вскоре я забываю о Уилфе и обо всем остальном, просто лежу на дне телеги и наблюдаю за потоком, за отдельными зверями, которые идут мимо, поедая траву, и порой врезаются друг в друга рогами. Среди них есть и малыши, и старики, есть высокие и коротышки, некоторые исполосованы шрамами, у кого-то грязный и замызганный мех.

Виола лежит рядом со мной, а Манчи так восхищен этими зверями, его маленький собачий мозг так потрясен, что он молча сидит с высунутым языком и внимательно смотрит. На несколько минут, пока Уилф везет нас через долину, окружающий мир исчезает.

Есть только море.

Я смотрю на Виолу, а она смотрит на меня и молча улыбается, и трясет головой, и стирает с щек слезы.

Здесь. Здесь.

Мы здесь – и больше нигде.

Потому что, кроме здесь, ничего нет.

– Так этот… Аарон… – наконец шепчет Виола, и я отлично понимаю, почему она заговорила именно о проповеднике.

Здесь и сейчас мы чувствуем себя в такой безопасности, что можно говорить даже о самом страшном.

– Да? – Я тоже говорю тихо, наблюдая за семейством зверей у края нашей телеги: мама подталкивает вперед любопытного малыша, который загляделся на нас.

Виола, не вставая, поворачивается ко мне:

– Аарон был вашим проповедником?

Я киваю:

– Единственным.

– И о чем были его проповеди?

– Ну как обычно, – говорю я. – О геенне огненной. О проклятии. О Страшном суде.

Виола обеспокоенно смотрит на меня:

– Ничего себе «как обычно»!

Я пожимаю плечами:

– Он считал, что мы стали свидетелями конца света. И разве тут возразишь?

Виола качает головой:

– А у нас на корабле был совсем другой проповедник. Отец Марк. Добрый и веселый, он каждого уверял, что все в итоге будет хорошо.

Я фыркаю:

– Нет, Аарон вообще не такой. Он без конца твердил: «Господь все слышит» и «Если падет один, падут все». Как будто только этого и ждал.

– Я тоже слышала от него эти слова. – Виола обхватывает себя руками.

Песня по-прежнему окутывает нас теплым потоком.

Я поворачиваюсь к Виоле:

– Он… он тебе ничего плохого не сделал? Там, на болоте?

Девочка снова качает головой и вздыхает:

– Только орал и вопил. Тоже проповедовал, наверное. Когда я убегала, он бежал следом и опять принимался за свое, а я плакала и просила помочь, но он как будто не слышал, только говорил и говорил, а я видела в его Шуме себя, хотя и не знала тогда, что такое Шум. Мне еще никогда не было так страшно, даже когда наш корабль разбился.

Мы оба смотрим на солнце.

– «Если падет один, падут все», – повторяет Виола. – Что это значит?

Ответа я, оказывается, не знаю, поэтому просто молчу, и мы снова погружаемся в звериную песню и даем ей нас увлечь.

Здесь и сейчас.

Мы только здесь – больше нигде.

Проходит час – а может, неделя или несколько секунд, – поток зверей начинает редеть, и вскоре мы выходим из стада. Манчи спрыгивает с телеги. Мы едем медленно, так что он не отстает. Вставать очень не хочется, лежал бы так и лежал…

– Чудо какое, – тихо выдыхает Виола, потому что песня уже начинает стихать вдали. – Я даже забыла, что у меня болят ноги.

– Ага.

– Что это за звери?

– Огромные штуки, – говорит Уилф, не оборачиваясь. – Просто штуки.

Мы с Виолой переглядываемся: мы оба забыли о его существовании.

Интересно, много он слышал?

– А штуки как-нибудь называются? – спрашивает Виола, опять изображая его говор.

– Конечно! – отвечает Уилф, давая своим быкам чуть больше свободы, поскольку мы уже вышли из стада. – Антафанты, полевые слоны… да полно названий-то! Я их штуками называю, и все дела.

– Штуки, – говорит Виола.

– Штуки, – пробую и я.

Уилф оборачивается к нам:

– Значится, из Фарбранча оба будете?

– Ага, сэр, – отвечает Виола, кинув на меня быстрый взгляд.

Уилф кивает:

– Армию видали?

Мой Шум громко взрывается, но Уилф опять ничего не замечает. Виола обеспокоенно смотрит на меня.

– Что это за армия, Уилф, не знаешь? – спрашивает Виола. От волнения у нее выходит не очень похоже.

– Армия проклятого города, – спокойно отвечает Уилф, как будто мы об урожае разговариваем. – Болотная армия. Идет и растет, идет и растет… Видали ее?

– А что ты слыхал про эту армию, Уилф?

– Много чего. Каких только слухов не ходит, люди всякое болтают. Так вы видали их, нет?

Я качаю головой, но Виола говорит:

– Да, видали.

Уилф снова оглядывается:

– Здоровая?

– Очень, – серьезно отвечает Виола. – Ты лучше готовься, Уилф. Опасное это дело. Предупреди Брокли-хиллз.

– Брокли-фоллз, – поправляет ее Уилф.

– Надо их предупредить, ясно?

Улиф начинает издавать какие-то странные звуки, и до нас понемногу доходит, что это смех.

– Кто ж станет слушать старого Уилфа? – говорит он самому себе и опять подстегивает быков.

У нас уходит почти весь день на то, чтобы добраться до другого края долины. В бинокль мы с Виолой видим, что стадо зверей по-прежнему идет через нее – с юга на север – и нет ему ни конца ни края. Уилф больше ничего не говорит об армии. Мы с Виолой стараемся вообще не разговаривать, чтобы не ляпнуть лишнего. К тому же мне так трудно уследить за собственным Шумом, что это отнимает все мои силы и внимание. Манчи бежит за телегой, обнюхивая каждый цветок и то и дело задирая лапу.

Когда солнце наконец начинает садиться, телега со скрипом останавливается.

– Брокли-фоллз, – сообщает Уилф, кивая в сторону, где река срывается вниз с небольшого утеса.

Вокруг пруда у подножия водопада расположились пятнадцать – двадцать зданий. От нашей дороги отходит небольшая проселочная, которая ведет прямо к деревне.

– Ну тут мы и сойдем, – говорит Виола.

Мы спрыгиваем на землю и забираем из телеги свои вещи.

– Так и думал, – отвечает Уилф, поглядывая на нас через плечо.

– Спасибо, Уилф!

– Всегда пожалуйста, – говорит он, глядя вдаль. – Вы б лучше укрылись, пока не поздно. Скоро дождь пойдет.

Мы с Виолой невольно задираем головы кверху. На небе ни облачка.

– Во-во, – говорит Уилф. – Никто Уилфа не слушает.

Виола заглядывает ему в глаза и начинает говорить своим голосом, пытаясь как можно ясней донести свою мысль:

– Предупреди их, Уилф. Пожалуйста! Сюда действительно идет армия, и люди должны подготовиться.

Уилф в ответ только мычит, подстегивает быков и сворачивает в сторону Брокли-фоллз. Даже не оглядывается ни разу!

Несколько минут мы смотрим ему вслед, а потом возвращаемся на свою дорогу.

– О-о, – стонет Виола, на ходу разминая ноги.

– Знаю. Мои тоже болят.

– Думаешь, он был прав? – спрашивает Виола.

– Насчет чего?

– Насчет того, что армия увеличивается. – Она снова изображает его говор: – Идет и растет, идет и растет.

– Слушай, как тебе это удается? Ты ведь не местная!

Виола пожимает плечами:

– Мы с мамой части играли в такую игру: рассказывали одну историю голосами разных персонажей.

– А меня можешь изобразить? – настороженно спрашиваю я.

Она ухмыляется:

– Вздумал побеседовать сам с собой?

Я хмурюсь:

– Ни капельки не похоже.

Мы идем дальше, оставляя Брокли-фоллз позади. Ехать на телеге было здорово, но поспать нам не удалось, и теперь, как мы ни стараемся, бежать не получается. К тому же нас греет мысль, что благодаря зверям мы сумели оторваться от армии.

Может, и да. А может, и нет. Но угадайте, что происходит через полчаса?

Начинается дождь.

– Зря люди не слушают Уилфа, – поднимая голову к небу, говорит Виола.

Дорога теперь снова идет вдоль берега реки, и скоро нам попадается более-менее закрытое местечко, где можно переждать дождь. Мы перекусываем и ждем, когда он станет потише. Если он не перестанет в ближайшее время, придется идти прямо так. А я ведь даже не посмотрел, есть ли в моем рюкзаке макинтош.

– Что такое макинтош? – спрашивает Виола, когда мы садимся между двумя деревьями.

– Плащ. Ну от дождя, – отвечаю я, роясь в рюкзаке. Эх, нет мака. А жаль. – Что я тебе говорил про подслушивание чужих мыслей?

Сказать по правде, я все еще чувствую себя в безопасности, как будто вокруг до сих пор звучит песня зверей. Пусть на самом деле я ее больше не слышу – звери остались за много миль отсюда, – но я напеваю ее сам, пытаясь вспомнить то чувство общности и единения, чувство, когда кто-то рядом говорит тебе, что ты здесь.

Жуя сушеные фрукты из пакетика, я смотрю на Виолу.

И вспоминаю про мамин дневник.

Значит, они рассказывали друг другу истории чужими голосами.

Выдержу ли я, если услышу мамин голос?

Виола сминает пустой пакетик:

– Больше фруктов нет.

– У меня осталось немного сыра, – говорю я, – и вяленой говядины. Но лучше бы начать искать еду по дороге.

– То есть красть? – уточняет Виола, вскидывая брови.

– То есть охотиться, – отвечаю я. – Но и красть тоже, если придется. А вообще я знаю, какие дикие ягоды и коренья можно есть. Только коренья надо сперва отварить.

– М-м… – Виола хмурится. – На космических кораблях охоте не учат.

– Могу показать тебе, как это делается, – усмехаюсь я.

– Давай! – с деланым воодушевлением говорит Виола. – Но разве для охоты не нужно ружье?

– Хорошему охотнику нет. Кроликов можно ловить в силки. Рыбу – с помощью бечевки. А с помощью ножа можно ловить белок, хотя мяса у них мало.

– Лошадь, Тодд! – тихо лает Манчи.

Я смеюсь – впервые за целую вечность. Виола тоже.

– Мы не будем охотиться на лошадей, Манчи. – Я глажу его по голове. – Вот глупый!

– Лошадь! – повторяет он и встает, глядя на дорогу в том направлении, откуда мы пришли.

И нам уже совсем не смешно.

23

Хороший нож хорош только в умелых руках

По дороге кто-то скачет – он еще далеко, но несется на всех парах.

– Может, это из Брокли-хиллз? – с надеждой и сомнением в голосе спрашивает Виола.

– Брокли-фоллз, – поправляю ее я. – Прячемся, живо!

Мы быстро собираем сумки. Вокруг нас узкая рощица, вклинившаяся между дорогой и рекой. Перейти через дорогу мы не решаемся, а поскольку сзади река, нам остается только спрятаться за большое поваленное дерево. Собрав последние вещи, мы залезаем за него, и я сжимаю Манчи между коленей. Отовсюду брызжет дождь.

Я достаю нож.

Топот копыт все ближе и ближе…

– Всадник один, – шепчет Виола. – Это не армия.

– Ага, – отвечаю я, – но как быстро он скачет!

Тук-дук, тук-дук, тук-дук… Между деревьями уже видно скачущий силуэт. Он несется по дороге, невзирая на дождь и наступление темноты. С хорошими вестями так не торопятся, верно?

Виола оглядывается на реку:

– Ты плавать умеешь?

– Ага.

– Молодец, – говорит она. – А я вот нет.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук…

Я начинаю слышать легкий Шум всадника, но копыта пока стучат громче.

– Лошадь! – говорит Манчи, зажатый между моими коленями.

Вот он, Шум: как будто треск между ударами копыт о землю. Мгновенные вспышки. Части слов: дорог… и па… и глуп… и всякое прочее.

Я крепко стискиваю рукоять ножа. Виола больше ничего не говорит.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук…

Быстрее… и сумерки… и пристрелить…

Конник сворачивает и мчится по дороге уже в ста метрах от нас.

Тук-дук, тук-дук…

Нож поворачивается в моей руке, потому что…

Пристрелю всех, и Она была аппетитненькая, и Темень какая…

Тук-ДУК…

Кажется, я узнаю этот Шум…

ТУК-ДУК, ТУК-ДУК, ТУК-ДУК… Он все ближе и ближе, почти что…

И тут, сквозь топот копыт, шум дождя и плеск реки, раздается отчетливое: Тодд Хьюитт? Мысль ясная как день.

Виола охает.

И наконец-то я вижу, кто это.

– Младший! – лает Манчи.

Это мистер Прентисс-младший.

Мы вжимаемся в бревно еще сильней, но пользы от этого никакой, потому что всадник дергает на себя поводья, и конь резко встает на дыбы, чуть не сбрасывая хозяина на землю.

Но только чуть.

Он даже ружья не роняет.

ТОДД ХЬЮИТТ, ЧЕРТ ПОДЕРИ!!! – орет его Шум.

– Вот дерьмо, – выдыхает Виола, и я прекрасно ее понимаю.

– ТПРУУУ! – орет Прентисс-младший во всю глотку. Он так близко, что мы видим улыбку на его лице и слышим удивление в голосе. – Вы пошли ПО ДОРОГЕ?! Даже не потрудились пойти ЛЕСОМ?

Мы с Виолой переглядываемся. А что нам оставалось?

– Да я твой Шум всю жизнь слушал, сопляк! – Прентисс-младший поворачивает коня то в одну сторону, то в другую, пытаясь разглядеть нас за деревьями. – Думаешь, раз ты СПРЯТАЛСЯ, я не услышу?

В его Шуме звучит радость. Искренняя радость, как будто он не может поверить своей удаче.

– Постойте-ка! – восклицает он, въезжая в рощу. – Что я слышу? Что это такое рядом с тобой? Пустота!

Он произносит это слово таким мерзким тоном, что Виола съеживается. У меня есть нож, зато у Прентисса-младшего – конь и ружье.

– Вот именно, малыш Тодд, у меня ружье! – вопит он. Его конь переступает через кусты и обходит деревья, двигаясь прямо к нам. – И не одно! Я кое-что припас для твоей милой леди, Тодд!

Я смотрю на Виолу. Она видит, о чем он думает, видит гнусные картинки, сочащиеся из его Шума. Ее лицо мгновенно бледнеет. Я хлопаю ее по руке и показываю глазами направо – другого пути к отступлению у нас нет.

– О, умоляю тебя, беги! – кричит мистер Прентисс-младший. – Дай мне повод сделать тебе больно!

Конь уже так близко, что нам слышно его Шум, рваный и обезумевший от страха.

Отползать больше некуда.

Они практически над нами.

Одной рукой я стискиваю нож, а второй сжимаю руку Виолы – сильно, на удачу.

Сейчас или никогда.

И…

– ДАВАЙ! – ору я.

Мы вскакиваем, и прямо над нашими головами гремит выстрел. Летят щепки, но мы все равно бежим.

– ЗА НИМИ! – орет Прентисс-младший своему коню, и они бросаются к дороге.

Два скачка – и конь уже мчится по ней. Роща между рекой и дорогой не становится гуще, и мы видим друг друга между деревьев. Под нашими ногами трещат ветки, мы наступаем в лужи и скользим, а Прентисс-младший без труда скачет по дороге, не отставая ни на шаг.

Нет, нам не уйти. Это невозможно.

Но мы все-таки летим, перепрыгивая через поваленные деревья и кусты, а Манчи мчится за нами по пятам, сверху льет дождь, и дорога становится все ближе, а потом резко сворачивает к реке. Выхода нет: придется перебежать дорогу прямо под носом у Прентисса-младшего. Дальше начинается густой лес, и я вижу, как Виола выскакивает из рощи на дорогу, а Прентисс-младший выезжает из-за поворота, вертя в руке какую-то непонятную штуку. Мы кидаемся в лес, но конь уже почти настиг нас, и вдруг что-то сковывает мои ноги так внезапно и крепко, что я падаю как подкошенный.

– А-а-а-а! – воплю я, бухаясь лицом в грязь и опавшие листья.

Рюкзак летит вперед и чуть не отрывает мне руки. Виола это видит, она почти перебежала дорогу, но комья грязи уже вздымаются под ее ногами, потому что она резко тормозит. Тут я кричу: «НЕТ! БЕГИ! БЕГИ!», мы встречаемся взглядами, и что-то меняется в ее лице. Уж не знаю, что это значит, но, когда конь Прентисса-младшего останавливается, она ныряет в лес, а Манчи возвращается ко мне, лая: «Тодд! Тодд!», а значит, я попался, я попался, я попался…

Мистер Прентисс-младший на белом коне тяжело дышит и целится в меня из винтовки. Я понял, что случилось: он бросил мне в ноги веревку с грузилами на концах, она обвилась вокруг ног и повалила меня на землю, точно болотного оленя. Я валяюсь лицом в грязи, пойманный, как дикий зверь на охоте.

– Мой па будет очень рад тебя видеть, – говорит Прентисс-младший.

Его конь нервничает и переступает с ноги на ногу, думая: Это змея?

– Мне поручили проехать вперед и узнать, нет ли о вас каких слухов, – ухмыляется Прентисс-младший. – Но я встретил вас самих, ей-богу, собственной персоной!

– Пошел к черту! – говорю я. Только слово выбираю другое.

Нож все еще у меня в руке.

– И я, разумеется, весь дрожу от страха, – говорит Прентисс-младший, целясь прямо мне в лицо. – Бросай!

Я вытягиваю руку в сторону и бросаю нож. Он с плеском падает в грязь, а я все еще лежу на животе.

– Твоя подружка не шибко-то преданной оказалась, а? – ухмыляется Прентисс-младший, спрыгивая с коня и поглаживая его свободной рукой. Манчи рычит, а Прентисс только смеется. – Что у него с хвостом?

Манчи, оскалив зубы, бросается на него, но Прентисс-младший бьет пса ботинком в морду, и тот, скуля, отлетает в кусты.

– Смотрю, друзья только так тебя бросают. – Прентисс-младший подходит ко мне. – Будет тебе уроком. Собаки есть собаки, да и женщины – тоже собаки.

– Заткнись! – сквозь стиснутые зубы цежу я.

Его Шум наполняется поддельным сочувствием и ликованием.

– Бедный, бедный Тодд! Столько времени провел с женщиной, да так и не разобрался, что с ней делать!

– Перестань о ней говорить! – ору я, все еще валяясь на животе со связанными ногами.

Тут я замечаю, что могу согнуть колени.

Шум Прентисса-младшего становится еще омерзительней и громче, но лицо его ничего не выражает – ужас!

– А делать с ними надо вот что, – говорит он, присаживаясь на корточки рядом со мной. – Шлюх оставляем в живых, а упрямых пристреливаем.

Он нагибается еще ближе. Я вижу жалкие светлые усики над его верхней губой, которые не потемнели даже от воды, по-прежнему льющейся с неба. Прентисс-младший всего на два года старше меня. И всего на два года крепче.

Змея? – думает его конь.

Я медленно упираюсь руками в землю.

– Сейчас я тебя свяжу, – говорит Прентисс-младший дразнящим шепотом, – и пойду искать твою подружку. А потом мы узнаем, к какой категории она относится.

И тут я прыгаю.

Изо всех сил отталкиваюсь руками и согнутыми ногами от земли, целясь Прентиссу-младшему макушкой в лицо. Раздается хруст, и Прентисс-младший валится на спину, а я – на него. Бью его по лицу кулаками, пока он не успел среагировать, а потом сгибаю колено и вмазываю ему между ног.

Прентисс-младший сворачивается в клубок и издает низкий, злобный стон. Я откатываюсь, хватаю с земли нож, вскакиваю на ноги, отшвыриваю ногой ружье и начинаю скакать на месте перед конем, размахивая руками и вопя: «Змея! Змея!» Конь мгновенно разворачивается и с жалобным ржанием несется обратно на дорогу, без всадника, под проливной дождь.

Я оглядываюсь и – БАХ! – получаю кулаком прямо в переносицу, но не падаю, а замахиваюсь ножом. Прентисс-младший отскакивает в сторону, я замахиваюсь снова, он опять отскакивает, у меня из глаз хлещет вода – от удара и от дождя, – а Прентисс-младший тем временем ищет свое ружье, находит, тянет руку, но я уже вообще не соображаю и прыгаю прямо на него, сшибаю с ног, и он бьет меня локтем под дых, и я опять не падаю, и мой Шум вопит, и его Шум тоже…

Не знаю, как я повалил Прентисса на спину. Лезвие моего ножа прямо у него под подбородком.

Мы оба замираем.

– Зачем вы за нами гонитесь?! – ору я ему в лицо. – Зачем?!

И этот безусый идиот почему-то улыбается.

Я снова пинаю его между ног.

Он стонет, плюется, но я не выпускаю ножа – на шее Прентисса-младшего уже появился маленький порез.

– Ты нужен моему отцу, – наконец выговаривает он.

– Зачем? Зачем мы ему понадобились?

– Вы? – Он выпучивает глаза. – При чем тут вы, придурок? Ему нужен ты, Тодд! Только ты!

Я не верю своим ушам:

– Что?! Зачем?

Прентисс-младший не отвечает. Он смотрит в мой Шум. Смотрит и что-то ищет…

– Эй! – Я наотмашь бью его по лицу. – Я задал тебе вопрос!

А этот мерзавец опять улыбается. Поверить не могу: улыбается, черт подери!

– Знаешь, что говорил мой отец? – злобно и насмешливо спрашивает он. – Хороший нож хорош только в умелых руках.

– Заткнись!

– Надо отдать тебе должное, дерешься ты неплохо. – Он все улыбается, из пореза все течет кровь. – А убивать не умеешь.

– Заткнись!!! – ору я, но он-то видит в моем Шуме, что я уже слышал эти самые слова от Аарона.

– Ах так? И что же ты сделаешь? Убьешь меня?

– УБЬЮ! Вот увидишь, УБЬЮ!!!

Прентисс-младший только слизывает с губ дождь и заливается смехом. Я припечатал его к земле и приставил нож к горлу, а он смеется.

– ХВАТИТ! – ору я и приподнимаю нож.

Он продолжает смеяться, а потом вдруг смотрит на меня и говорит…

Говорит…

Говорит вот это…

– Хочешь расскажу, как громко Бен с Киллианом умоляли меня о пощаде, пока я не влепил им по пуле между глаз?

Мой Шум вспыхивает алым.

Я стискиваю нож, готовясь нанести удар.

Я убью его.

Убью, слышите?

И… И…

И в самый ответственный момент…

Когда я замахиваюсь ножом и подношу его к горлу Прентисса-младшего…

Ровно в ту секунду, когда вся власть в моих руках, когда я могу сделать что угодно…

Я мешкаю…

Опять!

Мешкаю…

Всего на один миг…

Но черт бы меня побрал…

Черт бы побрал меня и мою трусость…

Потому что именно в этот миг Прентисс-младший ударом обеих ног скидывает меня на землю и бьет локтем в горло. Я сгибаюсь пополам, хрипя от боли, и чувствую, как он вырывает нож из моей руки…

Проще простого – как конфетку у ребенка отобрать.

– Ну, Тодд, – говорит он, вставая надо мной, – теперь я покажу тебе, как надо орудовать ножом.

24

Гибель никчемного труса

Я это заслужил. Я все испортил и заслужил наказание. Будь у меня сейчас нож, я бы убил себя. Хотя что я говорю, никого бы я не убил – кишка тонка…

– Ну ты учудил, Тодд Хьюитт, – говорит Прентисс-младший, разглядывая мой нож.

Я стою на коленях в грязи, схватившись за горло и пытаясь дышать.

– Сначала поборол меня в драке, а потом взял и все продул! – Он поглаживает клинок пальцем. – Дурак и трус.

– Кончай уже, – бормочу я.

– Что-что? – Прентисс-младший снова улыбается, его Шум сияет радостью.

– КОНЧАЙ, ГОВОРЮ!!!

– О нет, я не собираюсь тебя убивать, – говорит он, сверкая глазами. – Мой па этому не обрадуется, верно?

Прентисс-младший подходит ближе, подносит нож к моему лицу и засовывает острие в нос, так что мне приходится запрокинуть голову.

– Но сколько всего можно сделать с мужчиной при помощи ножа! Убивать совсем необязательно.

От страха я даже перестаю озираться по сторонам в поисках пути к бегству.

Я смотрю прямо в его глаза – яркие, живые, предвкушающие победу. И Шум у него такой же: он вспоминает мою ферму, а потом представляет, как вернется в Фарбранч и как я упаду перед ним на колени.

А мой Шум – это яма, полная ненависти к самому себе, такому глупому и никчемному трусу.

Прости меня, Бен.

Прости, прости, прости…

– Ах нет, ты же еще не мужчина, – говорит Прентисс-младший. – И никогда им не станешь.

Он поворачивает нож лезвием к моей щеке.

Я зажмуриваюсь. Как вдруг меня окатывает волной тишины.

Я распахиваю глаза.

– Ну надо же, вы только гляньте, – говорит Прентисс-младший, бросая взгляд мне за спину.

Там лес, и я чувствую тишину Виолы, безошибочно, как если бы видел ее собственными глазами.

– Спасайся! – ору я, не оборачиваясь. – Беги отсюда!

Виола не обращает внимания на мои слова.

– Отойди, – приказывает Виола Прентиссу-младшему. – Я предупреждаю.

– Ты? Предупреждаешь? Меня?! – Он указывает на себя острием ножа и опять улыбается.

А потом вдруг подскакивает: какая-то маленькая штуковина ударяет его в грудь и прилипает к одежде. Она похожа на клубок проводов с пластмассовой лампочкой посередине. Прентисс-младший подсовывает под нее нож и пытается оторвать, но штуковина остается на месте. Он с ухмылкой поднимает взгляд на Виолу:

– Не знаю, что это за фигня, сестрица, но она не сработала.

И тут ТРРРБАХ!!!

Яркая вспышка света, и кто-то резко дергает меня за шиворот, я опять начинаю задыхаться. Падаю на спину, а Прентисс-младший начинает биться в конвульсиях: маленькие вспышки света бегут по проводкам в его тело. Отовсюду валит дым и пар – из рукавов, из ворота, из штанин. Нож летит в сторону. Виола все еще пытается оттащить меня назад, а Прентисс-младший тем временем валится на землю, лицом в грязь, прямо на свою винтовку.

Виола отпускает меня, и мы падаем на невысокую дорожную насыпь. Я опять хватаюсь за шею, и примерно секунду мы просто лежим, отдуваясь. Вспышки и искры гаснут, Прентисс-младший дергается в грязи.

– Я боялась, – начинает объяснять Виола, – что из-за дождя тебя тоже ударит током, но он хотел тебя порезать…

Я молча встаю, мой Шум сосредоточен на одной мысли, глаза не отрываются от ножа. Я иду прямо к нему.

– Тодд… – окликает Виола.

Я поднимаю нож и встаю над Прентиссом-младшим.

– Умер? – спрашиваю я, не глядя на Виолу.

– По идее не должен, – отвечает она. – Напряжение было не…

Я замахиваюсь ножом.

– Тодд, нет!

– Назови хоть одну вескую причину, – выдавливаю я, не отрывая глаз от Прентисса-младшего.

– Ты не убийца, Тодд, – говорит Виола.

Я резко оборачиваюсь, мой Шум ревет, как дикий зверь: НЕ ГОВОРИ ТАК! НИКОГДА ТАК НЕ ГОВОРИ!!!

– Тодд… – Виола протягивает ко мне руку, пытаясь успокоить.

– Это из-за МЕНЯ мы влипли в неприятности! Они НЕ ТЕБЯ ищут, а МЕНЯ! – Я поворачиваюсь обратно к Прентиссу-младшему. – И если мы убьем хотя бы одного из них, быть может…

– Тодд, нет, послушай… – говорит Виола, подходя ближе. – Да послушай!

Я перевожу взгляд на нее. Шум у меня такой гнусный, а лицо так искажено от злости, что она секунду мешкает перед тем, как сделать еще шаг вперед.

– Послушай, что я тебе скажу…

А потом из Виолы выливается столько слов, сколько я еще никогда от нее не слышал.

– Когда ты меня нашел, ну там, на болоте, я бегала от этого жуткого Аарона уже четыре дня, и ты был вторым человеком, которого я встретила на вашей планете. Ты напал на меня с ножом – вот с этим самым ножом, – и тогда мне показалось, что ты точно такой же злодей. – Виола показывает мне ладони, будто я конь Прентисса-младшего, которого надо утихомирить. – Но уже очень скоро, еще до того, как ты рассказал мне про Шум, Прентисстаун и все остальное, я поняла, какой ты на самом деле. Люди это видят, Тодд. Мы чувствуем, что ты не можешь причинить нам вреда. Ты не такой.

– Ты ударила меня палкой, – говорю я.

Виола подбоченивается:

– А чего ты хотел? Кинулся на меня с ножом!.. И не так уж сильно я тебя ударила.

Я молчу.

– Ты перевязал мне руку и спас от Аарона, – продолжает Виола. – А потом увел с болота, где рано или поздно меня бы убили. Вступился за меня перед тем человеком на огороде. И не бросил одну, когда нам пришлось уйти из Фарбранча.

– Нет, – тихо проговариваю я. – Ты все неправильно понимаешь. Нам пришлось бежать из-за меня…

– Наоборот, Тодд, я наконец-то все понимаю. Почему они так хотят тебя поймать? Почему за тобой гонится целая армия – через горы и долы, через всю вашу планету? – Виола показывает на Прентисса-младшего: – Я слышала, что он говорил. Зачем ты им сдался? Неужели тебе не кажется это странным?

Яма в моей душе становится глубже и чернее.

– Потому что я не такой, как они.

– Вот именно!

Я выпучиваю глаза:

– А что тут хорошего, не пойму? Они хотят убить меня, потому что я не убийца!

– А вот и нет, – возражает Виола. – Они хотят не убить тебя, а сделать убийцей.

Я растерянно моргаю:

– Чего?

Виола делает еще шаг в мою сторону:

– Если ты станешь таким мужчиной, какой им нужен…

– Мальчиком, – возражаю я. – Я еще не мужчина.

Виола отмахивается:

– Пойми, если им удастся извести в тебе все хорошее и доброе, ту часть твоей души, которая не позволяет убивать, они победят! И если они сделают это с тобой, то потом смогут поступить так же со всеми остальными. Они победят. Победят, слышишь? – Виола стоит совсем рядом. Она кладет свою руку на мою, в которой зажат нож. – На самом деле это мы их победим. Ты их победишь, не став таким, как им надо.

Я стискиваю зубы.

– Он убил Бена и Киллиана! – всхлипываю я.

Виола качает головой:

– Он только сказал, что убил. А ты поверил.

Мы оба смотрим на Прентисса-младшего. Он больше не дергается, пар начинает понемногу развеиваться.

– Я знаю таких мальчишек. У нас на корабле тоже такие были. Он врунишка.

– Он мужчина.

– Почему ты все время это повторяешь?! – не выдерживает Виола. – Как ты можешь говорить, что он мужчина, а ты нет?! Только из-за какого-то идиотского дня рождения? Если бы ты был родом с моей планеты, тебе бы вообще было уже четырнадцать!

– Я не с твоей планеты! – кричу я. – Я здешний, и здесь все устроено именно так!

– Ну значит, устроено неправильно. – Виола отпускает мою руку и встает на колени рядом с Прентиссом-младшим. – Мы его свяжем. Свяжем покрепче и убежим, понял?

Нож я не выпускаю.

Что бы и как бы она ни говорила, я никогда не выпущу из рук нож.

Вдруг Виола поднимает голову и оглядывается:

– Где Манчи?

Ох нет!

Мы находим его в кустах. Завидев нас, он рычит – без слов, по-звериному рычит. Левый глаз у него заплыл, а вокруг пасти запеклась кровь. Не с первого раза, но мне удается его схватить, и Виола достает свою чудо-аптечку. Я держу Манчи, а она заставляет пса проглотить таблетку, от которой тот сразу обмякает, потом промывает рану на месте выбитого зуба, закладывает в глаз лечебную мазь и обматывает голову бинтом. Пес выглядит таким беспомощным и жалким, вяло бормоча «Тоудд?» и косясь на меня здоровым глазом, что несколько минут я просто сижу, прижав его к себе и пряча от дождя, пока Виола собирает вещи и вытаскивает из грязи мой рюкзак.

– У тебя вся одежда промокла, – говорит она. – И еда в кашу превратилась. Но книжка в пакете, она цела.

При мысли о том, что моя ма знала, каким я вырасту трусом, мне хочется швырнуть дневник в реку.

Но я не швыряю.

Мы связываем Прентисса-младшего его же веревкой и обнаруживаем, что из-за удара током от винтовки отвалился деревянный приклад. Эх, жаль, она бы нам очень пригодилась…

– Что это было за устройство? – спрашиваю я Виолу, пока мы, фырча и отдуваясь, тащим Прентисса-младшего на обочину. Люди без сознания жутко тяжелые.

– Для связи с космическим кораблем, – отвечает она. – Как же долго я пыталась его разобрать!

Я выпрямляюсь:

– Но как твой корабль узнает, где ты?

Виола пожимает плечами:

– Может, в Хейвене найдется что-нибудь подходящее.

Она подходит к своей сумке и перекидывает лямку через голову. Надеюсь, Хейвен оправдает хотя бы половину ее ожиданий…

Мы уходим. Мистер Прентисс-младший был прав: мы сглупили, оставшись на дороге. На сей раз мы идем метрах в двадцати – тридцати, стараясь не выпускать ее из виду. Манчи несем по очереди.

И совсем не разговариваем.

Потому что вдруг Виола права? Допустим, армия действительно хочет видеть меня в своих рядах – если я встану на сторону мэра, встанут и остальные. Может, я для них что-то вроде мерила. Может, весь город действительно спятил и верит в эту чушь.

Если падет один, падут все.

Но, во-первых, даже это не объясняет, зачем мы понадобились Аарону. А во-вторых, я уже знаю, как хорошо Виола умеет врать. А если и теперь она все придумала?

Потому что я никогда не встану на сторону армии, особенно после того, что они сделали с Беном и Киллианом. И неважно, правду я прочел в Шуме Прентисса-младшего или нет. Тут Виола крупно ошибается. Плевать мне на мэра – если я хочу стать мужчиной, я должен побороть свою слабость, я должен убить человека, который этого заслуживает. Должен – иначе как мне жить дальше?

Уже первый час ночи, я в двадцати пяти днях и миллионе лет от того, чтобы стать мужчиной.

Ведь если бы я убил Аарона, он бы не сказал мэру Прентиссу, где видел меня последний раз.

А если бы тогда, на ферме, я убил Прентисса-младшего, он бы не привел людей мэра к Бену и Киллиану, не покалечил бы теперь Манчи.

Будь я убийцей, я бы остался на ферме и помог Бену с Киллианом обороняться.

Будь я убийцей, они бы, наверное, не умерли.

И на эту сделку я готов пойти хоть сейчас.

Я стану убийцей, раз это так важно.

Вот увидите.

Местность вокруг опять дикая, река снова течет через ущелья. Мы ненадолго останавливаемся у скалы и доедаем остатки пищи, не пострадавшей в драке с мистером Прентиссом-младшим.

Я кладу Манчи на колени:

– Что за таблетку ты ему дала?

– Крошку человеческого болеутоляющего, – отвечает Виола. – Надеюсь, не переборщила.

Я поглаживаю шерстку Манчи. Он теплый и крепко спит – хоть живой, и то хорошо.

– Тодд… – начинает Виола, но я ее останавливаю:

– Будем идти как можно дольше. Я знаю, мы давно не спали, но надо бежать, пока хватает сил.

Виола молчит с минуту, а потом выдавливает:

– Хорошо.

Остатки еды мы приканчиваем в тишине.

Дождь идет почти всю ночь, и вокруг стоит жуткий грохот: миллиарды капель бьют по миллиардам листьев, река вскипает и ревет, под ногами хлюпает грязь. Время от времени до меня долетает какой-то Шум, но всегда издалека – когда мы подходим, никого нет. Возможно, это просто лесные твари.

– А опасные животные тут водятся? – спрашивает Виола, перекрикивая дождь.

– Прорва! – отвечаю я и показываю на Манчи: – Он проснулся?

– Пока нет, – обеспокоенно говорит Виола. – Надеюсь, я не…

В общем, мы совершенно не готовы к тому, что открывается нашим глазам, когда мы огибаем очередную скалу.

Это лагерь. Мы входим в него, замираем на месте и тут же все понимаем.

Горящий костер.

Свежепойманная рыба на вертеле.

Какой-то человек нагнулся над камнем и соскребает чешую с рыбины.

Человек поднимает голову.

И мгновенно – как когда-то я понял, что Виола – девочка, хотя ни одной девчонки в жизни не видал, – я хватаюсь за нож, сообразив: перед нами вовсе не человек.

Перед нами спэк.

25

Убийца

Мир перестает вертеться.

Дождь перестает идти, огонь перестает гореть, мое сердце перестает биться.

Потому что перед нами спэк.

Но спэков не осталось!

Они все умерли в войну.

Спэков больше нет. Совсем. Ни одного.

Однако ж передо мной стоит живой спэк.

Высокий и худой, как по визорам показывали, белокожий, с длинными руками и пальцами. Рот посреди лица, уши свисают до подбородка, а глаза чернее болотных камней. Вместо одежды мох и лишайник.

Инопланетянин. Самый настоящий.

Вот черт!

С таким же успехом можно было смять мой мир и выбросить в мусорную корзину.

– Тодд? – слышу я голос Виолы.

– Не двигайся, – шепчу я.

Потому что сквозь дождь можно различить Шум спэка.

Слов не разобрать, только картинки – искаженные и с неправильными цветами, – но в них я вижу себя и Виолу с потрясенными лицами.

И свою руку с ножом.

– Тодд, – говорит Виола тихим голосом – она хочет предостеречь меня.

Потому что в Шуме спэка есть кое-что еще. Это чувство гудит и жужжит…

Чувство страха.

Я вижу его страх.

Отлично!

Мой Шум тут же алеет.

– Тодд, – снова говорит Виола.

– Хватит повторять мое имя.

Спэк медленно встает из-за камня, на котором разделывал рыбу. Он разбил лагерь под скалой, у подножия невысокого холма. Здесь почти сухо, у костра лежат сумки и свернутый в рулон мох – видимо, постель.

А на камне рядом что-то длинное и блестящее.

Я вижу это в Шуме спэка.

Копье, которым он ловил рыбу.

– Нет, – говорю ему я.

На секунду – только на секунду – я задумываюсь, как легко мне читать его Шум – вот он стоит в реке, вот наносит удар копьем.

Но мысль эта сразу уходит.

Потому что я вижу, как он задумал прыгнуть к копью.

– Тодд? – говорит Виола. – Убери нож.

И в этот миг спэк делает свой прыжок.

Я прыгаю вместе с ним.

(Смотрите-смотрите, сейчас увидите!)

– Нет!!! – Мой Шум так ревет, что крик Виолы кажется мне едва слышным шепотом.

Потому что на уме у меня только одно. Я бегу через лагерь к костлявому спэку, который хочет меня убить, бегу с занесенным над головой ножом и посылаю ему свой огненно-красный Шум, полный картинок, слов и чувств, и все они об одном: о тех моментах, когда я струсил. Каждая моя клеточка вопит…

Я покажу тебе убийцу!

Я подбегаю раньше, чем спэк успевает схватить копье, и врезаюсь в него плечом. Мы с глухим стуком падаем на почти сухую землю, его длинные руки и ноги обвивают меня всего. Это как драться с пауком: он бьет меня по голове, но совсем не больно. И тут я понимаю, я понимаю… понимаю…

Что он слабее меня!

– Тодд, прекрати! – вопит Виола.

Спэк отползает в сторону, но я бью его кулаком по голове, и он такой легкий, что сразу падает на груду камней, оборачивается и шипит на меня. Из его Шума брызжет ужас и панический страх.

– ПРЕКРАТИ! – кричит Виола. – Ты не видишь, как он напуган?

– Ну и правильно! – ору я в ответ.

Потому что меня теперь ничто не остановит.

Я шагаю к спэку, норовящему отползти, хватаю его за длинную белую лодыжку и стаскиваю с камней на землю, а он продолжает издавать страшные шипящие звуки. Я заношу нож над головой.

Видимо, Виола куда-то положила Манчи, потому что она хватает мою руку, не давая ударить спэка. Я всем телом пытаюсь отпихнуть девчонку в сторону, но она не отпускает, и мы оба валимся на землю, а спэк съеживается и закрывает лицо руками.

– Пусти!!! – ору я.

– Прошу тебя, Тодд! – кричит Виола в ответ, выкручивая мою руку. – Прекрати, пожалуйста!

Пытаясь вырваться, я отталкиваю девчонку свободной рукой и вижу, как спэк ползет по земле…

К копью…

Он почти дотянулся…

Тут ненависть взрывается во мне, как вулкан, ярко-красной лавой…

И я падаю прямо на спэка… И вгоняю нож ему в грудь.

Он входит с хрустом и съезжает чуть в сторону, наткнувшись на кость. Спэк вопит страшным голосом, и темно-красная кровь (да, она красная, кровь у них красная) хлещет из раны, и он царапает мне лицо, и я снова бью его ножом, и он испускает долгий хрипящий стон, в горле у него что-то булькает, он сучит руками и ногами и смотрит на меня черными-черными глазищами, и Шум его полон боли, отчаяния и страха…

Я проворачиваю нож…

Он все не умирает, не умирает, не умирает…

А потом еще один стон, спэк содрогается всем телом и наконец подыхает.

Шум тут же обрывается.

Поперхнувшись, я выдираю нож из раны и отползаю в сторону.

Смотрю на свои руки, на нож. Все вокруг залито кровью. Нож покрыт ею целиком, даже рукоять, и на моих руках и одежде везде кровь. На лице кровь спэка смешивается с моей, из царапины.

И хотя с неба непрерывно хлещет дождь, крови вокруг все равно больше, чем должно быть.

Спэк неподвижно лежит на том же месте…

Где я его убил!

До меня долетает сдавленный стон Виолы. Когда я оборачиваюсь, она шарахается назад.

– Ты не понимаешь! – кричу я. – Ты ничего не понимаешь! Это они начали войну! Они убили мою ма! Это они во всем виноваты!

И тут меня начинает рвать.

И рвет, и рвет – без конца.

А когда Шум немного успокаивается, рвет снова.

Я не отрываю головы от земли.

Мир остановился.

Мир все еще не вращается.

Виола молчит. Я не слышу ничего, кроме ее тишины. Рюкзак впивается мне в шею. Не глядя на спэка и вообще не поднимая головы, я говорю:

– Он бы нас убил.

Виола молчит.

– Он бы нас убил!!!

– Да он испугался!!! – надрывно кричит Виола голосом. – Даже я видела, как сильно он напуган.

– Он хотел схватить копье, – поднимая голову, выдавливаю я.

– Потому что ты полез на него с ножом!

Теперь я вижу Виолу: глаза широко распахнуты и такие же безжизненные, как тогда, когда она замкнулась в себе – только тупо смотрела перед собой и качалась из стороны в сторону.

– Они перебили весь Новый свет, – говорю я.

Виола яростно трясет головой:

– Дурак! Какой же ты дурак!!!

Да, она так и сказала.

– Сколько раз за последнее время ты узнавал, что тебе врали? – кричит девчонка, пятясь еще дальше. Ее лицо страшно кривится. – Сколько раз?!

– Виола…

– Разве не всех спэков перебили в войну?! – говорит она, и, боже мой, какой у нее испуганный голос. – А? Разве их не перебили?!

Наконец из моего Шума исчезает ярость, и я снова понимаю, какой я дурак…

Я поворачиваюсь к спэку…

И вижу его лагерь…

И рыбу на проволоках…

И (нет, нет, нет, нет, нет!) вижу страх, который шел от его Шума…

(Нет, нет, нет, прошу нет!)

У меня уже пустой желудок, но я все равно сгибаюсь и открываю рот…

И я убийца…

Убийца… Убийца…

(О нет, прошу нет!) Я убийца.

Меня начинает трясти. Так сильно, что я падаю на четвереньки и замечаю, что без конца твержу слово «нет», и страх спэка отдается в моем Шуме, от него не убежишь, он все время со мной, со мной, со мной… Я так трясусь, что не могу устоять даже на четвереньках, и падаю в грязь и вижу везде кровь, везде и всюду кровь, и дождь почему-то ее не смывает.

Я зажмуриваюсь.

Вокруг только чернота.

Чернота – и больше ничего.

Я снова все испортил. Я опять все сделал неправильно.

Где-то далеко Виола повторяет мое имя.

Далеко-далеко.

Я один. Сейчас и навсегда один.

Снова мое имя.

Кто-то тянет меня за руку.

И вдруг – обрывок чужого Шума. Я открываю глаза.

– Он наверняка был не один, – шепчет Виола мне на ухо. Я поднимаю голову. Мой Шум так переполнен страхом и всяким мусором, да и дождь так грохочет по листьям, что я еле-еле слышу. На ум приходит идиотская мысль: интересно, сможем ли мы когда-нибудь обсохнуть?.. А потом из-за деревьев опять раздается смутное бормотание, едва слышное, но оно точно есть, мне не показалось.

– Если раньше нас не хотели убивать, – говорит Виола, – то теперь точно убьют.

– Бежим! – Все еще дрожа, я пытаюсь встать на ноги.

Попытки с третьей у меня получается.

Нож до сих пор у меня в руке. Липкий от крови.

Бросаю его на землю.

Лицо у Виолы жуткое: напуганное, искаженное горем, измученное… и все из-за меня, все из-за меня. Но выбора у нас нет.

– Бежим! – повторяю я и беру на руки Манчи.

Виола положила его в самый сухой уголок под скалой.

Он все еще спит и дрожит от холода. Я зарываюсь лицом в шерсть и вдыхаю знакомый собачий запах.

– Быстрее! – кричит Виола.

Шум раздается со всех сторон, сквозь дождь и лесную чащу, а лицо Виолы искажено страхом. Она обращает на меня полный упрека и ужаса взгляд. Не в силах его выдержать, я отворачиваюсь.

Но в эту самую секунду замечаю за ее спиной движение.

Кусты раздвигаются…

Виола видит, как меняется мое лицо.

Она резко оборачивается, и в этот миг из леса выходит Аарон.

Одной рукой он хватает Виолу за шею, а другой зажимает ей рот и нос какой-то тряпкой. Я кричу и делаю шаг вперед. Она бьется в руках Аарона, но он держит крепко. Когда я делаю второй и третий шаг, она уже обмякает, а на четвертом и пятом шаге Аарон бросает ее на землю. Манчи все еще у меня на руках, и на шестом шаге Аарон тянет руку за спину, а у меня нет ножа, но есть Манчи, и Аарон выхватывает дубинку, и я бегу прямо на него, и на восьмом шаге он с размаху бьет меня по голове…

ХРУСТЬ…

…и я падаю, роняю Манчи и валюсь на живот… В голове такой нестерпимый звон, что я даже не могу подставить руки, и мир вокруг шатается и сереет, и везде сплошная боль, а я на земле, и все вокруг переворачивается. Руки и ноги такие тяжелые, что их никак не оторвать от земли, и голова тоже, но одним глазом я вижу Аарона, который смотрит на меня сверху вниз. В его Шуме сначала появляется Виола, а потом мой нож, валяющийся в грязи. Он подбирает его, я пытаюсь отползти, но тяжесть моего собственного тела прижимает меня к земле, и я могу только смотреть…

– Ты мне больше не нужен, мальчик, – говорит Аарон, заносит нож над головой и с размаху опускает. Это последнее, что я вижу.

Часть пятая

26

Конец света

– Виола! – пытаюсь выкрикнуть я, но вокруг только чернота, беззвучная чернота, в которую я упал.

У меня нет голоса…

– Виола. – Вторая попытка. В легких вода, кишки ноют, и боль везде, везде…

– Аарон, – шепчу я самому себе. – Беги, там Аарон.

А потом снова падаю в черноту…

… …

– Тодд?

…

– Тодд?

Манчи.

– Тодд?

Я чувствую мокрый собачий язык на своем лице. Значит, я чувствую свое лицо и могу определить, где оно. В легкие врывается воздух, и я открываю глаза.

Рядом с моей головой стоит Манчи. Он переступает с ноги на ногу и взволнованно облизывается. Глаз у него все еще перевязан, но вообще я плохо его вижу, перед глазами все плы…

– Тодд?

Я пытаюсь произнести его имя, чтобы он успокоился, но только начинаю кашлять, и тут спину пронзает резкая боль. Я все еще лежу на животе, в грязи, там, где Аарон…

Аарон.

Там, где Аарон ударил меня по голове дубинкой. Я пытаюсь поднять голову, и нестерпимая боль пробивает всю правую сторону черепа до самого подбородка. Я лежу, скриплю зубами и жду, пока утихнет боль, погаснет пламя и я снова смогу заговорить.

– Тодд? – скулит Манчи.

– Я тут, – наконец выдавливаю я, хотя это больше похоже на хрип или рык, и меня снова сотрясает кашель…

Который приходится тут же унять – из-за резкой боли в спине.

Спина…

Подавив очередной приступ кашля, я чувствую, как по телу, начиная с живота, разливается липкий ужас.

Последнее, что я видел, перед тем как…

Нет.

О нет, нет!

Я кашляю горлом, пытаясь не шевелить ни единым мускулом, но ничего не выходит: боль становится нестерпимой. Потом немного утихает, и я предпринимаю новую попытку заговорить, шевеля одними губами:

– Из меня торчит нож, Манчи?

– Нож, Тодд, – обеспокоенно лает пес. – В спине, Тодд. Манчи опять подходит и лижет мое лицо – в собачьем представлении это спасает от всех бед. Я только дышу и минуту не двигаюсь вообще. Закрываю глаза и набираю в легкие побольше воздуха, хотя они ноют и уже как будто чем-то наполнены.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я. Напрасно – на меня тут же наваливаются воспоминания о последних событиях. Кровь спэка, испуганное лицо Виолы, Аарон, выходящий из леса…

Я начинаю плакать, но боль от сокращения мышц такая сильная, что меня на секунду парализует. В руках и спине вспыхивает огонь, и остается только молча страдать и ждать, пока он не утихнет.

Медленно, медленно, медленно я вытягиваю из-под себя одну руку. От дикой боли в голове и спине ненадолго вырубаюсь, потом снова прихожу в себя и так же медленно тяну руку назад, осторожно ощупывая пальцами мокрую грязную рубашку и мокрый грязный рюкзак, который – странно! – до сих пор на мне. В конце концов я нащупываю то, что искал.

Рукоять ножа. Она торчит у меня из спины.

Но этого не может быть. Я бы уже умер.

Я бы умер.

Я умер?

– Не умер, Тодд, – лает Манчи. – Мешок! Мешок!

Нож торчит из моей спины, аккурат промеж лопаток, и боль в спине явно указывает на то, что он там. Но сперва клинок проткнул рюкзак, и какой-то предмет не дал ему пройти до конца…

Книжка.

Мамин дневник.

Я снова нащупываю рукоять. Да, в самом деле Аарон пронзил ножом рюкзак и книжку, но не смог проткнуть меня насквозь (как я проткнул спэка).

Я снова закрываю глаза и пытаюсь набрать в легкие как можно больше воздуха. Потом я покрепче обхватываю рукоять ножа и опять перевожу дыхание, дожидаясь, пока утихнет боль. Вытащить нож оказывается ужасно тяжело – приходится снова пережидать боль, – но со второго захода я дергаю со всех сил, и спину как будто пронзает выстрел, я ору, и… нож выходит.

Минуту или две я задыхаюсь от боли, пытаясь сдержать слезы и не выпуская из руки нож, все еще засевший в рюкзаке.

Манчи снова облизывает мое лицо.

– Хороший пес, – неизвестно зачем говорю я.

Кажется, я целую вечность пытаюсь стащить с себя рюкзак и отбросить его в сторону вместе с ножом. Но даже тогда я не нахожу в себе сил подняться и, видимо, опять отключаюсь, потому что в следующую секунду Манчи опять лижет мне лицо, и мне приходится открыть глаза и дышать, дышать…

Валяясь в грязи, я больше всего на свете жалею о том, что Аарон не проткнул меня насквозь, что я не умер, как тот спэк, и не упал на самое дно черной ямы, в никуда, где никто не стал бы ругать Тодда за глупость и никчемность, за смерть Бена и потерю Виолы, где я мог бы просто исчезнуть и больше ни о чем не волноваться.

Но вот передо мной стоит Манчи и лижет мое лицо.

– Отстань! – Я поднимаю руку и отмахиваюсь.

Аарон мог убить меня, это ничего ему не стоило.

Проткнуть мне шею, глаз или перерезать горло. Я был в его распоряжении, но он не убил меня. Видимо, так и было задумано. Иначе просто не может быть.

Наверное, он оставил меня для мэра. Но зачем он шел впереди армии? И как он мог настолько опередить их без коня? Сколько он за нами шел?

Сколько он крался за нами, прежде чем вышел из кустов и забрал Виолу?

Я испускаю тихий стон.

Вот зачем он оставил меня в живых. Чтобы я каждую минуту думал, что он украл у меня Виолу. В этом его победа, верно? Он заставил меня страдать. Жить и каждую минуту видеть в собственном Шуме, как он забирает Виолу.

Какая-то новая сила наполняет меня, и я сажусь, несмотря на страшную боль, подаюсь вперед и дышу, дышу, пока не начинаю думать о том, чтобы встать на ноги. От хрипа в легких и боли в спине меня опять разбирает кашель, но я стискиваю зубы и унимаю его.

Потому что я должен найти Виолу.

– Виола! – лает Манчи.

– Виола, – говорю я, стискивая зубы еще сильней, и пытаюсь встать.

От невыносимой боли ноги отнимаются, и я падаю обратно в грязь. Я лежу, сжавшись в комок, перед глазами все плывет, в голове горячо, а в мыслях я бегу, бегу, бегу… неизвестно куда и зачем, мне жарко, я потею и бегу, бегу… и слышу голос Бена из-за деревьев, и бегу на этот голос, а он поет песенку, ту самую песенку из моего детства, которую он пел мне перед сном, песню для мальчишек, а не для мужчин, но все равно от этих звуков мое сердце сжимается… Как-то ранним утром, на восходе солнца…

Я прихожу в себя. Песня по-прежнему звучит.

И поется в ней следующее:

Как-то ранним утром, на восходе солнца,

Песню услыхал я из долины:

Не предай меня, не оставь меня…

Я открываю глаза.

Не предай меня, не оставь меня…

Я должен Виолу найти во что бы то ни стало.

Должен.

Поднимаю голову. Солнце уже встало. Я понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как Аарон забрал Виолу. Это случилось еще до рассвета. Небо хмурое, хотя светло, как поздним утром или даже днем. А может, прошло уже больше суток… но эту мысль я гоню прочь. Закрываю глаза и прислушиваюсь. Дождь перестал, вокруг тихо, Шум я слышу только свой и Манчи, да еще где-то далеко лесные твари живут своей жизнью, не имеющей никакого отношения к моей.

Ни звука от Аарона. Ни кусочка тишины от Виолы.

Я открываю глаза и вижу ее сумку.

Уронила, когда боролась с Аароном, а тот бросил ее валяться на земле, как будто она ничейная, как будто Виоле она не нужна.

Сумка, битком набитая всякими полезными штуковинами. Грудь сдавливает, и меня опять разбирает мучительный кашель.

Раз встать я не могу, приходится ползти. Я задыхаюсь от боли в спине и голове, но все же двигаюсь вперед, а Манчи без конца повторяет: «Тодд? Тодд?» Через целую вечность я добираюсь до чертовой сумки и несколько секунд сижу рядом, скрючившись, пока не отступает боль. Когда ко мне возвращается дыхание, я открываю сумку и нахожу внутри аптечку. Остался всего один чудо-пластырь. Ничего не поделаешь, придется обойтись одним. Я начинаю медленно стаскивать с себя рубашку, то и дело останавливаясь передохнуть и подышать. Наконец мне удается содрать ее со своей горящей спины и снять через горящую голову – она вся в крови и грязи.

Найдя в аптечке маленький скальпель, я разрезаю пластырь на две части. Одну половинку прикладываю к голове и жду, пока он приклеится, а вторую, медленно заведя руку назад, шлепаю на спину. На минуту боль только усиливается: материал, из которого сделан пластырь, человеческие клетки или что там – не помню, проникает в рану и заживляет ее. Я стискиваю зубы, но очень скоро лекарство начинает действовать, и по венам разливается приятная прохлада. Жду, когда оно подействует окончательно, чтобы встать. Поначалу меня немного шатает, но все-таки я стою.

А потом делаю шаг. И еще один.

Только куда же мне идти?

Я понятия не имею, где искать Виолу. Понятия не имею, сколько прошло времени. Вдруг Аарон уже добрался до армии?

– Виола? – скулит Манчи.

– Я не знаю, дружок, – говорю я. – Дай подумать.

Хотя пластырь действует, я по-прежнему не могу стоять прямо, но все же оглядываюсь по сторонам. Краем глаза замечаю труп спэка и сразу отворачиваюсь.

Не предай меня, не оставь меня…

Я вздыхаю. Мне ясно, что делать дальше.

– Деваться некуда, – говорю я Манчи. – Придется идти обратно и сдаваться армии.

– Тодд? – скулит он.

– Деваться некуда, – повторяю я и выкидываю из головы все мысли, кроме одной: надо идти.

Для начала мне нужна новая рубашка.

Не глядя на спэка, я поворачиваюсь к своему рюкзаку.

Из него все еще торчит нож, проткнувший насквозь мамин дневник. Мне не очень-то хочется брать нож в руки, и даже в таком затуманенном сознании я боюсь смотреть, что стало с дневником, но делать нечего: я хватаюсь за рукоять, упираюсь ногами в рюкзак и со всех сил дергаю. Раза с третьего нож выскакивает, и я бросаю его на землю.

Он еще весь в крови. В основном это темная кровь спэка, но кончик ярко-красный. Значит ли это, что кровь спэка попала в мою? И можно ли подхватить от этих тварей еще какой-нибудь вирус?

Времени на размышления нет.

Я открываю рюкзак и достаю книжку.

Она продырявлена насквозь, но клинок был настолько острый (или Аарон оказался настолько силен), что дневник практически не пострадал. Тонкая прорезь со спэкской и моей кровью по краям не мешает читать текст на страницах.

Я все еще мог бы прочесть его… или дать прочесть другим.

Да, видать, не заслужил.

Отгоняю эту мысль подальше и достаю из рюкзака сменную рубашку. Все это время я кашляю – несмотря на чудо-пластырь, мне очень больно, так что приходится спокойно постоять и дождаться, пока кашель утихнет. В легких как будто скопилась вода, грудь как будто набили мокрыми камнями, но делать нечего, я надеваю рубашку, вынимаю из рюкзака оставшиеся нужные вещи, не пострадавшие от дождя и Прентисса-младшего (это аптечка и кое-какая одежда), и перекладываю их вместе с маминым дневником в сумку Виолы, потому что рюкзак я нести точно не смогу.

Но вопрос остается, верно?

Куда мне идти?

Назад по дороге – прямиков в лапы мэра.

Надо вернуться к армии и каким-то образом спасти Виолу – может, обменять ее жизнь на свою.

И пойти без оружия я не могу, верно?

Нет, не могу.

Снова смотрю на нож: он лежит себе на мшистом пригорке, как самая обычная железная штуковина, ничего сама по себе не значащая и ни в чем не виноватая. Виноват во всем только мальчик, который ею воспользовался.

Я не хочу трогать этот нож. Никогда. Ни за что. Однако выбора нет: надо подойти, вытереть кровь мокрыми листьями и убрать нож обратно за спину.

Я должен все это проделать. Иначе нельзя.

Краем глаза я снова замечаю труп спэка, сразу отвожу взгляд и берусь за нож.

– Пошли, Манчи.

Я как можно аккуратней вешаю на плечо сумку Виолы.

Не предай меня, не оставь меня…

Пора в путь.

– Мы ее найдем, – говорю я вслух.

Лагерь остается за спиной, и я устремляюсь к дороге. Проще всего идти прямо по ней, и идти как можно быстрее. Заслышав приближение армии, я спрячусь в кустах и попробую что-нибудь предпринять.

Возможно, даже выйду ей навстречу.

Продираясь сквозь заросли, я вдруг слышу лай:

– Тодд?

Оборачиваюсь через плечо, стараясь не глядеть на лагерь:

– Пошли, Манчи!

– Тодд!

– Я сказал, пошли. Не отвлекайся.

– Сюда, Тодд! – лает Манчи, виляя обрубком хвоста.

Тут уж я окончательно разворачиваюсь:

– Что ты сказал?

Он показывает в другую сторону:

– Сюда! Сюда!

А потом лапой стаскивает с головы повязку и щурится на меня больным глазом.

– Что значит «сюда»?! – вопрошаю я.

Манчи кивает и продолжает звать меня не только в лесную чащу, но и в обратную от армии сторону.

– Виола! – лает он, бегая по кругу и глядя в лес.

– Ты взял след? – спрашиваю я, чувствуя, как грудь распирает от радости.

Манчи согласно тявкает.

– Ты ее учуял?!

– Сюда, Тодд!

– Нам точно не надо на дорогу? Обратно, к мэру? – спрашиваю я на всякий случай.

– Тодд! – лает Манчи, чувствуя смену моего настроения и тоже ликуя.

– Ты уверен? Надеюсь, ты уверен, Манчи. Очень надеюсь.

– Сюда! – последний раз повторяет мой пес, срывается с места и мчится дальше вдоль реки, прочь от армии.

В сторону Хейвена.

Не знаю почему – да и какая, к чертям, разница? – я бросаюсь за ним и бегу, насколько позволяют раны, без конца повторяя про себя: «Хороший пес. Хороший пес, черт возьми».

27

Вперед, вперед!

– Сюда, Тодд! – снова лает Манчи, огибая очередную скалу.

С тех пор как мы покинули лагерь спэка, местность вокруг становится все более и более неровной. Лес то и дело взбирается на холмы, а мы поднимаемся и спускаемся следом, так что наше бегство больше похоже на туристический поход. На вершине очередного холма я осматриваюсь и вижу перед собой все новые и новые возвышенности, поросшие деревьями; некоторые так круты, что легче будет обойти их кругом. Дорога и река змеями вьются между холмов справа, и иногда я совсем теряю их из виду.

Хотя пластырь здорово заживляет раны, каждый шаг причиняет жуткую боль. И время от времени меня рвет, хотя давно уже нечем.

Но мы все равно идем дальше.

Быстрей, думаю я про себя. Шевелись, Тодд Хьюитт.

Аарон опережает меня почти на полдня – если вообще не на полтора, – и я понятия не имею, куда он идет и что планирует делать, когда доберется до нужного места. Так что надо поторапливаться.

– Ты уверен? – то и дело спрашиваю я Манчи.

– Сюда! – настойчиво повторяет он в ответ.

В голове не укладывается, но мы по сути идем той же дорогой, которой шли бы с Виолой и так: лесом вдоль реки и дороги, на восток, в сторону Хейвена. Не знаю, зачем туда понадобилось Аарону и зачем он уходит от армии, но Манчи напал на его след, и мы идем за ним.

День уже в самом разгаре; мы поднимаемся на холмы, спускаемся и идем дальше. Лиственные деревья постепенно сменяются хвойными, высокими и прямыми как стрела. Они даже пахнут по-другому, острый аромат оседает у меня на языке. Мы с Манчи перепрыгиваем через бесконечные ручейки и протоки, впадающие в реку, и я то и дело останавливаюсь, чтобы набрать воды в бутылку.

Я стараюсь не думать – вообще! Все мои мысли о том, чтобы идти вперед, к Виоле. Я стараюсь не вспоминать, какое у нее было лицо, когда я убил спэка. Я стараюсь не думать о том, что она боялась меня и пятилась, будто я мог ее обидеть. И как, наверное, она испугалась, когда увидела Аарона, а я не смог ее защитить.

И еще я стараюсь не думать о Шуме того спэка, о страхе и о том, как он удивился, поняв, что его убивают просто так, ни за что, и как хрустнула под ножом его плоть, и как на меня брызнула темная кровь, а из Шума брызнуло непонимание, и он умер… умер… умер…

Обо всем этом я не думаю.

Мы идем дальше.

День сменяется ранним вечером, а лес и холмы вокруг все не хотят заканчиваться. И тут перед нами встает новая проблема.

– Кушать, Тодд?

– Еды больше нет, – отвечаю я Манчи, взбираясь на скользкий склон очередного холма. – Мне и самому есть нечего.

– Кушать?

Не знаю, когда я последний раз ел. Раз уж на то пошло, спал я тоже неизвестно когда – потеря сознания за сон не считается.

И я уже не помню, сколько дней осталось до моего дня рождения, дня, когда я стану мужчиной. У меня такое чувство, что этот день теперь далек, как никогда.

– Белка! – вдруг лает Манчи и бросается за ближайшее дерево, в заросли папоротников.

Сам я белки даже не видел, но теперь слышу Ну-ка, ну-ка, пес, потом снова «Белка!» и Ну-ка, ну-ка, ну-ка… которое внезапно прекращается.

Манчи выпрыгивает из зарослей с восковой белкой в зубах – только мех у нее темней, а сама она куда больше, чем те, что водились на нашем болоте. Он роняет ее к моим ногам – костлявый окровавленный трупик, – и я сразу теряю аппетит.

– Кушать! – лает Манчи.

– Молодец, дружок. – Я стараюсь не смотреть на труп. – Ешь сам.

Я потею сильней обычного и жадно глотаю воду, пока Манчи ест. Вокруг нас клубятся почти невидимые рои мелких комаров, и мне приходится то и дело от них отмахиваться. Я опять кашляю, уже не обращая внимания на боль в спине и голове, а когда Манчи доедает, я встаю, чуть пошатываясь, но все равно иду дальше.

Не останавливайся, Тодд Хьюитт. Не останавливайся.

Спать я не решаюсь. Аарон наверняка не спит, значит, и я не должен. Дальше и дальше. Над головой проходят тучи, которых я уже не замечаю, встают луны, выглядывают первые звезды. Я подхожу к подножию невысокого холма и распугиваю стадо каких-то зверей – вроде оленей, только рога у них совсем не такие, как у оленей в окрестностях Прентисстауна. Под лай Манчи они мгновенно разбегаются, как будто их и не было.

Уже за полночь, но мы идем (сколько же дней осталось? двадцать четыре? двадцать три?). За все это время мы ни разу не слышали Шума и не видели других поселений; я, по крайней мере, не видел, даже когда подходил довольно близко к дороге и реке. Но когда мы поднимаемся на вершину очередного поросшего лесом холма и луны оказываются прямо над нашими головами, я наконец различаю Шум – четкий и ясный.

Мы машинально припадаем к земле, хоть вокруг и темная ночь.

Я осторожно приподнимаю голову. Луны висят высоко, и впереди, на склонах, видны две хижины на двух отдельных полянах. Из одной доносится Шум спящих людей. Джулия, и верхом на конях, и скажи ему, что это неправда, и заметили прошлым утром выше по течению, ну и всякий прочий бред – в сонном Шуме черт ногу сломит. А в другой хижине тишина, болезненная женская тишина, я даже отсюда ее чувствую. Мужчины в одном бараке, женщины в другом – единственное разумное решение проблемы со спальными местами. Знакомая тишина заставляет меня вспомнить о Виоле, и я приваливаюсь к ближайшему дереву, чтобы удержаться на ногах.

Там, где есть люди, есть и еда.

– Ты сможешь снова напасть на след, если мы отойдем? – шепчу я Манчи, подавляя кашель.

– Напасть на след, – серьезно отвечает Манчи.

– Уверен?

– Тодд нюхать! Манчи нюхать!

– Тогда идем. И не шуми!

Мы крадучись и как можно тише спускаемся с холма, пока не выходим к небольшой долине у подножия: поляны с хижинами расположились прямо над нами, на склонах.

Мой собственный Шум расходится в разные стороны, горячий и затхлый, как пот, что струится по моим бокам. Я пытаюсь сделать его серым и плоским, как у Тэма: он управлялся со своим Шумом куда лучше, чем все прентисстаунцы, вместе взятые…

А вот и доказательство.

Прентисстаун? – тут же доносится из мужской хижины.

Мы замираем на месте. Я обреченно опускаю голову. Это все еще сонный Шум, но слово переходит из одного сна в другой – как эхо отдается в горной долине. Прентисстаун? Прентисстаун? Прентисстаун? Как будто они еще не поняли, что означает это слово.

Но обязательно поймут. Когда проснутся.

Болван!

– Пошли, – говорю я Манчи, разворачиваясь, и торопливо шагаю обратно.

– Кушать? – спрашивает Манчи.

– Пошли.

Мы идем дальше, так и не раздобыв для меня еды. Всю ночь и как можно быстрей.

Быстрее, Тодд. Шевелись, черт побери!

Все дальше, дальше, вверх по склонам, хватаясь за траву, чтобы взобраться, и вниз по склонам, держась за камни, чтобы не скатиться кубарем. След как назло вьется через самые непроходимые дебри, избегая ровных участков рядом с дорогой или берегом реки. Я кашляю, иногда спотыкаюсь, и в конце концов на рассвете наступает момент, когда я просто не могу идти дальше, не могу, не могу, ноги подгибаются, и я падаю на землю.

Больше не могу.

(Прости!)

Спину ломит, голова раскалывается, я весь провонял потом и ужасно хочу есть. Надо хоть чуточку посидеть – всего минуту, прости меня, прости… прости… прости…

– Тодд? – бормочет Манчи, подбегая ко мне.

– Все хорошо, дружок.

– Горячий, Тодд.

Я кашляю, в легких грохочут валуны.

Вставай, Тодд Хьюитт. Поднимай зад и иди дальше.

В голове все плывет, я ничего не могу поделать, хоть и пытаюсь думать о Виоле. Я вдруг вернулся в детство и лежу в кровати, больной, а Бен не отходит от меня, потому что из-за лихорадки я начал бредить и видеть всякие жуткие вещи, людей, которых на самом деле нет рядом, сияющие стены, а у Бена вдруг отрастают клыки и лишние руки, и я кричу и кричу… и отбиваюсь, но Бен не уходит, он дает мне прохладную воду и таблетки…

Таблетки.

Бен дает мне таблетки.

Я прихожу в себя.

Поднимаю голову и начинаю рыться в Виолиной сумке, откуда снова достаю ее аптечку. В ней полным-полно разных лекарств, они разложены по пакетикам и подписаны, но эти каракули ни о чем мне не говорят, а рисковать я не могу – вдруг какое-нибудь снотворное вырубит меня на несколько часов, как Манчи? Я открываю собственную аптечку – Виолиной она и в подметки не годится, зато там есть известные мне болеутоляющие, пусть и домашнего приготовления. Я проглатываю две штуки, потом для верности еще две.

Вставай, дерьмо никчемное!

Я сажусь и какое-то время просто дышу и борюсь… борюсь… борюсь со сном и жду, когда подействуют таблетки. Наконец из-за дальнего холма появляется краешек солнца, и мне как будто становится легче.

Не знаю, так ли это, но выбора нет.

Вставай, Тодд Хьюитт. Вставай и ИДИ!!!

– Да, – говорю я вслух, тяжело дыша и растирая руками колени. – Куда нам, Манчи?

И мы снова пускаемся в путь.

След по-прежнему ведет нас через глушь, избегая дороги и любых зданий, которые я иногда вижу с вершин холмов, но неизменно вперед, неизменно на восток, к Хейвену, – только Аарону известно почему. Вскоре мы натыкаемся на еще один впадающий в реку ручеек. Я осматриваюсь – не притаился ли где крок? – и набираю в бутылки свежую воду. Манчи заходит прямо в ручей и пьет, безуспешно отфыркиваясь от маленьких медных рыбешек, которые норовят в него впиться.

Я встаю на колени и смываю с лица пот. Холодная вода бьет по коже, как пощечина, и я немного взбадриваюсь. Знать бы, сможем ли мы их нагнать! Знать бы, насколько они нас опередили…

Как ужасно, что Аарон нас выследил.

Как ужасно, что он нашел Виолу.

Как ужасно, что Бен и Киллиан мне не соврали.

Как ужасно, что Бена сейчас нет рядом.

Вот бы вернуться в Прентисстаун…

Я снова встаю и поднимаю взгляд к солнцу.

Нет, нет! Не хочу я в Прентисстаун. Больше не хочу, ни за что туда не вернусь.

А если бы Аарон не нашел Виолу, мы бы с ней тоже никогда не встретились, и это плохо.

– Пойдем, Манчи, – говорю я, поворачиваясь за сумкой. И тут замечаю на камне греющуюся на солнышке черепаху.

Очуметь можно!

Никогда не видел такой черепахи. Панцирь у нее неровный, шипастый, с темно-красными полосками по бокам. Черепаха почти полностью его открыла и подставляет солнцу мягкую спинку.

Там, откуда я родом, черепах едят.

Ее Шум состоит из одного длинного ааааааах, так она рада теплу. Насчет нас она не очень-то переживает: думает, наверное, что в любую секунду успеет захлопнуть панцирь и нырнуть в воду. А если мы и успеем до нее добраться, панцирь нам нипочем не вскрыть.

Вот только у меня есть нож, которым черепаху можно… убить.

– Черепаха! – лает Манчи, тоже ее увидев.

Близко он не подходит, потому что болотные черепахи легко могут дать отпор собаке. Вот и эта преспокойно греется на солнышке, не принимая нас всерьез.

Я тяну руку за спину.

Я уже почти дотянулся, как вдруг между лопатками вспыхивает острая боль.

Я замираю. Проглатываю слюну.

(Спэк… боль… отчаяние…)

Смотрю в воду на свое отражение: волосы похожи на птичье гнездо, полголовы закрывает повязка – грязная, как старая овца.

Одна рука тянется за спину.

(Красная кровь… страх… страх… страх…)

Я перестаю тянуться.

И возвращаю руку на место.

Встаю.

– Идем, Манчи, – говорю я, не глядя на черепаху и даже не вслушиваясь в ее Шум.

Манчи принимается лаять, но я перехожу ручей, и мы идем дальше, дальше.

Выходит, я теперь и охотиться не могу.

К поселениям тоже не подойти.

В общем, если я не найду Виолу и Аарона как можно скорей, то помру с голоду… ну или сперва меня прикончит кашель.

– Отлично, – бормочу я себе под нос. Выхода нет: надо поторапливаться.

Слишком медленно идешь, Тодд. Шевели ногами, слабак!

Утро быстро сменяется полднем, а потом наступает разгар дня. Таблеток я больше не принимаю, мы идем и идем – без еды, без привалов, только вперед, вперед, вперед. Последнее время мы шагаем под гору – хоть на этом спасибо. След Аарона сдвигается ближе к дороге, но мне так плохо, что я не смотрю в ту сторону, даже когда слышу чей-нибудь далекий Шум.

Это ведь не его Шум, да и Виолиной тишины нигде не заметно – так что какая разница?

День снова переходит в ранний вечер, и на склоне очередного пологого холма я спотыкаюсь.

Ноги меня подводят, я не успеваю выставить перед собой руки и качусь вниз по склону, через кусты, все быстрей и быстрей. Пытаюсь за что-нибудь ухватиться, но мне не хватает скорости и сноровки, так что я просто лечу, лечу, лечу вниз, по листьям и траве, а на каком-то пригорке вдруг взлетаю в воздух и приземляюсь вверх тормашками, но не останавливаюсь, а кубарем качусь дальше, вопя от боли. Наконец я с глухим стуком влетаю в густые заросли ежевики у подножия холма.

– Тодд! Тодд! Тодд! – тявкает Манчи, скача за мной.

Я не могу ответить, я вынужден снова терпеть адскую боль, и усталость, и слизь в легких, и голод в животе, и царапины от ежевики… Будь у меня силы, я бы разревелся.

– Тодд? Тодд? – лает Манчи, бегая кругами и пытаясь найти лазейку в кустах.

– Дай мне минуту. – Я немного приподнимаюсь на руках и тут же падаю ничком.

Вставай, думаю я. Вставай, мерзкий слабак, ВСТАВАЙ!!!

– Голодный, Тодд, – говорит Манчи, имея в виду меня. – Кушать, кушать, Тодд.

Я опять поднимаюсь на руках, кашляя и сплевывая слизь. Наконец мне удается встать на колени.

– Кушать, Тодд.

– Да… Дай мне минутку, – шепчу я в опавшие листья, – всего одну минутку…

И меня снова проглатывает чернота.

Не знаю, сколько я валяюсь без сознания. Будит меня лай Манчи.

– Люди! – тявкает он. – Люди! Тодд, Тодд, Тодд! Люди!

Я открываю глаза:

– Что за люди?

– Сюда! – лает он. – Люди! Еда, Тодд! Еда!

Я часто и мелко дышу, без конца кашляя, мои руки и ноги весят триста миллионов фунтов, но все же я умудряюсь как-то выбраться из кустов. Поднимаю голову и осматриваюсь.

Я лежу в канаве возле дороги.

Впереди тянется и уже скрывается за поворотом вереница телег.

– На помощь… – силюсь крикнуть я, но получается почти беззвучный стон.

Вставай.

– На помощь, – снова говорю я самому себе.

Вставай.

Все кончено. Я больше не могу стоять. Я не могу идти. Все кончено.

Вставай.

Да нет же, все кончено.

Последняя телега скрывается за поворотом. Все кончено…сдавайся.

Я роняю голову на обочину, в щеки впивается гравий. Все мое тело сотрясает озноб, я перекатываюсь на бок и сворачиваюсь в клубок. Закрываю глаза. Все пропало, пропало, скорей бы уже меня съела чернота, ну, пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…

– Ты что ли, Бен?

Я открываю глаза.

Это Уилф.

28

Запах кореньев

– Ты чего, Бен? – спрашивает он, хватая меня под одну руку, чтобы я мог подняться.

Даже с его помощью я не могу устоять на ногах, голова болтается, и тогда Уилф хватает меня под вторую руку. Это тоже не помогает, так что он попросту взваливает меня на себя. Я вишу у него на плече и глазею на его пятки, пока он несет меня к телеге.

– Кто это, Уилф? – спрашивает женский голос.

– Беном звать. Видок у него неважный.

А потом Уилф усаживает меня в телегу. Она битком набита свертками, обитыми кожей сундуками, мебелью и большими корзинами, скарб вот-вот вывалится на дорогу.

– Слишком поздно, – говорю я. – Все кончено.

Женщина спрыгивает со своего места и подходит ко мне. Она крепко сбита, непослушные волосы торчат в разные стороны, а в уголках глаз и губ у нее глубокие морщины. Зато голос шустрый и проворный, как мышка.

– Что это кончено, пострел?

– Ее забрали. – Мои губы сами собой кривятся, к горлу подступают слезы. – Я ее потерял.

Прохладная рука трогает мой лоб – это так приятно, что я к ней прижимаюсь. Женщина отнимает руку и говорит Уилфу:

– Лихорадка.

– Ага.

– Примочку б ему сделать.

Женщина зачем-то уходит к канаве. Ничего не понимаю.

– Где ж твоя Хильди, Бен? – спрашивает Уилф, пытаясь заглянуть в мои глаза.

Сквозь слезы я его почти не вижу.

– Ее не Хильди зовут, – отвечаю я.

– Да знаю! – отмахивается Уилф. – Но для меня будет Хильди.

– Пропала, – говорю я и снова роняю голову. Из глаз льются слезы.

Уилф кладет руку на мое плечо и сжимает его.

– Тодд? – доносится с обочины голос Манчи, неуверенный и робкий.

– Меня тоже не Беном зовут, – говорю я Уилфу, не поднимая головы.

– Знаю, – повторяет он. – Но для нас ты Бен.

Я поднимаю на него взгляд. Лицо и Шум у него пустые, как раньше, и вот мне урок на всю жизнь: мысли человека еще ничего не говорят о самом человеке.

Уилф молча встает и возвращается на свое место. Ко мне подходит женщина, в руках у нее жутко вонючая тряпка, от которой несет кореньями, землей и какими-то мерзкими травами, но я так выбился из сил, что позволяю привязать тряпку к голове, прямо поверх чудо-пластыря.

– Это снимет жар, – говорит женщина, садясь рядом со мной.

Уилф подстегивает быков, и те трогаются с места.

Глаза у женщины широко открыты и пытливо заглядывают в мои, надеясь разузнать что-нибудь интересное.

– Ты тоже бежишь от армии?

Ее тишина так напоминает мне о Виоле, что я прижимаюсь к ней и закрываю глаза:

– Вроде того.

– Это вы Уилфу про армию рассказали, да? Вы с той девчонкой велели Уилфу предупредить людей, чтоб они успели убежать, да?

Я смотрю сперва на нее – по моему лицу стекает вонючая грязная вода, – а потом на Уилфа.

Почувствовав мой взгляд, он говорит:

– На сей раз Уилфа послушали.

Я поднимаю голову и смотрю на уходящую вперед дорогу. Мы поворачиваем, и теперь я не только слышу рев воды справа – родной звук, как закадычный друг, как заклятый враг, – но и вижу далеко впереди обоз. Все телеги завалены мебелью и вещами, а наверху сидят люди.

Это караван. Телега Уилфа замыкает длинную вереницу других телег, в которых едут мужчины, женщины и, если меня не обманывают залитые вонючей дрянью глаза, маленькие дети. Их Шум и тишина парят над караваном, точно огромный гудящий рой.

Армия, то и дело слышится в нем. Армия, армия, армия.

И проклятый город.

– Брокли-фоллз? – спрашиваю я.

– И Барвиста, – отвечает женщина, быстро-быстро кивая. – И другие деревни. Слух прошел: мол, на нас двигается армия из проклятого города, и с каждой завоеванной деревней она растет. Все мужчины встают на ее сторону.

Идет и растет, вспоминаю я слова Уилфа.

– Их будто уже несколько тысяч.

Уилф презрительно фыркает:

– Да между Брокли-фоллз и проклятым городом и тысячи людей не наберется!

Женщина кривит губы:

– За что купила, за то и продаю!

Я оглядываюсь. Манчи бежит за телегой с высунутым языком, и мне вспоминаются слова Ивана – того человека, что работал со мной в сарае. Мол, у некоторых людей другой взгляд на историю, и у Прен… у моего города до сих пор есть союзники. Может, их не тысячи, но армия все-таки растет. Идет и растет, идет и растет. Однажды она увеличится настолько, что никто против нее не выстоит, так ведь?

– Мы едем в Хейвен, – говорит женщина. – Авось там нас защитят.

– Хейвен, – бормочу я себе под нос.

– Ходят слухи, в тех краях даже лекарство от Шума выдумали. Хотела б я на это посмотреть! – Женщина заливается смехом. – Верней, послушать! – И хлопает себя по ноге.

– А спэки там есть? – спрашиваю я.

Женщина удивленно поворачивается:

– Спэки к людям не лезут, ты чего! Давно уж такой порядок. Мы не трогаем их, они не трогают нас – так мы сохраняем мир. – Последнюю фразу она, кажется, вызубрила наизусть. – Да и вообще, их почти не осталось.

– Мне пора. – Я упираюсь руками в пол телеги и пытаюсь подняться. – Я должен Виолу найти.

Но ничего не выходит, я только валюсь с телеги на землю. Женщина кричит Уилфу, чтобы тот остановился, и они вместе затаскивают меня обратно, а заодно и Манчи прихватывают. Женщина расчищает немного места, меня укладывают, а Уилф снова подстегивает быков. Я чувствую, что едем мы теперь быстрее, а уж на своих двоих я бы точно так быстро не пошел.

– Поешь, – говорит женщина, поднося к моему рту кусок хлеба. – Куда ты собрался, не поевши?

Я беру у нее хлеб и откусываю кусочек, а потом так жадно набрасываюсь на остальное, что даже забываю поделиться с Манчи. Женщина достает еще и дает нам обоим, удивленно и внимательно следя за каждым нашим движением.

– Спасибо, – говорю.

– Меня Джейн звать. – Глаза у нее по-прежнему широко распахнуты, как будто ей не терпится что-то сказать. – Вы видали армию? Своими глазами?

– Да, – отвечаю. – В Фарбранче.

Она со свистом втягивает воздух:

– Выходит, все правда! – Это не вопрос.

– Говорил же, что правда, – кряхтит на облучке Уилф.

– А еще говорят, будто они отрывают людям головы, а потом выковыривают глаза и варят!

– Джейн! – обрывает ее Уилф.

– Да чего? – недоумевает она. – Я просто сказала.

– Они убивают людей, – тихо говорю я. – Этого достаточно.

Глаза Джейн внимательно изучают мое лицо и Шум.

– Уилф про тебя рассказывал.

Что бы значила ее улыбка?

Капля грязной воды попадает мне в рот, и я начинаю давиться, плеваться и кашлять.

– Что за мерзость такая? – спрашиваю я, морщась от вони.

– Примочка, – отвечает Джейн. – От озноба и лихорадки.

– Воняет!

– Злой жар злого запаха боится. Клин клином, – говорит она таким тоном, будто это все знают.

– Злой жар? Жар не злой. Просто жар.

– Ага, и примочка его прогонит.

Ну дает тетка! Она не сводит с меня широко распахнутых глаз, и вскоре мне становится не по себе. Так выглядит Аарон, когда пришпиливает тебя к стенке, когда кулаками вбивает проповедь тебе в голову, когда своими наставлениями загоняет тебя в яму, из которой можно и не выбраться.

Безумный взгляд.

Я пытаюсь отогнать эту мысль, но Джейн не подает виду, что все слышала.

– Мне пора, – повторяю я. – Огромное спасибо за еду и примочку, но я должен идти.

– Нетушки, сэр, по этим лесам бродить нельзя, – возражает Джейн, все еще таращась на меня немигающим взглядом. – Опасно там, опасно!

– Что значит «опасно»? – Я чуть отползаю назад.

– Впереди такие деревни, – поясняет Джейн, еще сильней выпучив глаза, как будто ей не терпится рассказать, – в которых все жители свихнулись! От Шума, вестимо. В одной все носят маски, чтоб никто их лиц не видел. А в другой народ только и делает, что целыми днями поет. В третьей у всех домов стены из стекла, а сами люди голышом ходят – мол, никаких секретов у них в Шуме нету, понял?

Джейн придвинулась ближе, и я теперь чувствую ее вонючее дыхание – хуже примочки, честное слово, – а за словами слышу тишину. Как это возможно, а? Как тишина может быть такой громкой?

– В Шуме можно хранить секреты, – говорю я. – Какие угодно и сколько хочешь.

– Да оставь ты пострела в покое! – прикрикивает Уилф на Джейн.

Улыбка сползает с ее лица.

– Ну, извиняй, – чуточку брюзгливо говорит она.

Я приподнимаюсь – сил у меня теперь побольше: поел все-таки. А может, и вонючая тряпка свое дело делает.

Мы немного приблизились к каравану, так что я теперь вижу чьи-то спины и головы и слышу Шум болтающих мужчин, перемежаемый тишиной женщин – она похожа на валуны в ручье.

Время от времени кто-нибудь из них, обычно мужчина, оглядывается на нас, и я чувствую, как меня изучают, как пытаются понять, из какого теста я сделан.

– Мне надо найти Виолу, – снова говорю я.

– Девчушку-то? – спрашивает Джейн.

– Да. Спасибо вам большое, но мне пора.

– Да у тебя ведь жар! И деревни впереди чудные!

– Будем надеяться, мне повезет. – Я развязываю грязную тряпку. – Пошли, Манчи.

– Нельзя тебе идти! – Глаза Джейн распахиваются еще шире, на лице тревога. – Армия…

– Это моя забота. – Я поднимаюсь и уже хочу спрыгнуть с телеги, но меня по-прежнему шатает, так что приходится немного перевести дух.

– Тебя схватят! – повышает голос Джейн. – Ты ж из Прентисстауна…

Я вздрагиваю.

Джейн хлопает себя по губам.

– Женщина!!! – вопит Уилф, оборачиваясь к нам с облучка.

– Я не хотела… – шепчет она.

Но поздно. Слово уже скачет от одной телеги к другой – как мне знакомо это чувство, когда не только слово, но и все сопутствующие чувства передаются от человека к человеку. Все, что они обо мне знают или думают, что знают. Изумленные взгляды буравят нашу телегу, быки и лошади постепенно останавливаются.

И вот к нам прикованы уже все взгляды и Шум.

– Ты кого там везешь, Уилф? – спрашивает мужской голос с ближайшей телеги.

– Хворого мальчика! – кричит в ответ Уилф. – Совсем спятил от жара. Не знает, что несет!

– Правду говоришь?

– Да, конечно! Хворый пострел, только и всего.

– А ну покажите, – раздается женский голос. – Мы хотим на него взглянуть.

– Вдруг он шпион? – чуть не визжа, спрашивает другая женщина. – И приведет армию прямо к нам!

– Не нужны нам шпионы! – доносится голос еще одного мужчины.

– Да это Бен! – упорствует Уилф. – Он из Фарбранча родом. Кошмары ему снятся: как армия проклятого города убивает его родных. Я ручаюсь за мальчишку!

Примерно на минуту воцаряется тишина, но Шум гудит в воздухе, как рой пчел. Все смотрят на нас. Я пытаюсь вызывать в голове лихорадочный бред, думая о завоевании Фарбранча: это несложно, и сердце сразу заходится от боли.

Тишина громкая, как рев толпы.

А потом все кончается.

Медленно-медленно быки и лошади снова трогаются с места; люди еще оглядываются, но они уже двинулись в путь и скоро перестанут слышать мой Шум. Уилф тоже трогает, вот только его быки идут медленней остальных, чтобы наша телега отстала.

– Ох, прости! – опять шепчет Джейн. – Уилф велел мне помалкивать, но я…

– Ничего страшного, – говорю я, лишь бы она замолчала.

– Ты уж прости, сынок, прости…

Телегу тряхнуло: Уилф остановил быков. Он дожидается, пока караван отъедет подальше, спрыгивает с облучка и подходит к нам.

– Никто не слушает Уилфа, – говорит он, выдавливая на лице улыбку. – Но если уж слушают, то верят!

– Мне надо идти!

– Ага. Тут теперь небезопасно.

– Простите меня… – все твердит Джейн.

Я спрыгиваю с телеги, Манчи за мной. Уилф берет сумку Виолы и открывает. Джейн понимает его без слов: набирает полные горсти сушеных фруктов, хлеба и складывает все это в сумку, а сверху добавляет вяленого мяса.

– Спасибо, – говорю я.

– Надеюсь, ты ее найдешь, – говорит мне Уилф, закрывая сумку.

– Я тоже надеюсь.

Он кивает, садится обратно на облучок и дергает поводья.

– Осторожнее! – громким-прегромким шепотом говорит мне на прощание Джейн. – Не попадайся на глаза сумасшедшим!

Минуту или две я стою, провожая их взглядом, – меня все еще колотит и мучает кашель, но еда, а может, и вонь кореньев делает свое дело. Надеюсь, Манчи сможет еще раз напасть на след. Но вот как меня примут в Хейвене – это большой вопрос…

29

Тысяча Ааронов

Проходит несколько минут – несколько ужасных минут, – пока Манчи снова нападает на след в лесу, затем я слышу знакомое «Сюда!», и мы пускаемся в путь.

Я уже говорил, что он хороший пес?

Наступает почти полная темнота, я все еще потею и кашляю как ненормальный, а ноги превратились в сплошные волдыри, и в голове по-прежнему гудит лихорадочный Шум, зато в животе у меня еда, и в сумке тоже, на пару дней точно хватит. Так что вперед, и только вперед.

– Манчи, ты ее чуешь? – спрашиваю я, когда мы перебираемся по бревну через ручей. – Она жива?

– Чую Виолу, – лает он в ответ, спрыгивая с бревна на берег. – Чую страх.

От этих слов я немного и ненадолго ускоряю шаг. Опять наступает полночь (двадцать два дня? двадцать один?), и в моем фонарике садится батарейка. Я достаю из сумки Виолин, но когда сядет и он, света у меня больше не будет. Опять нам то и дело попадаются холмы, и теперь они еще круче: забираться на них сложней, спускаться опасно, – но мы идем, идем, идем. Манчи все нюхает траву, а на коротких привалах, пока я кашляю, прислоняясь к деревьям, жует вяленое мясо. Потом начинает светать, и мы идем прямо к восходящему солнцу.

В тот миг, когда оно встает окончательно, мир вокруг начинает светиться.

Я останавливаюсь и хватаюсь за ближайший папоротник, чтобы не скатиться вниз по склону. Перед глазами все на секунду расплывается, я закрываю их, но это не помогает: под веками взрываются краски и искры, а тело становится как желе и качается на ветру, который дует с вершины холма. Потом мне становится лучше, хотя ощущения не проходят: мир вокруг чересчур яркий, прямо светится, как будто я попал в сон.

– Тодд? – с тревогой лает Манчи, бог знает что увидев в моем Шуме.

– Жар, – говорю я, снова кашляя. – Не надо было выбрасывать ту мерзкую тряпку.

Другого выхода нет.

Я принимаю последние таблетки из своей аптечки, и мы идем дальше.

На вершине холма меня посещает новое видение: холмы впереди, и река, и дорога, и все остальное как бы вздымается и опадает, точно рисунок на покрывале, которое кто-то встряхивает. Я смаргиваю наваждение, и мы идем дальше. У моих ног скулит Манчи. Я наклоняюсь, чтобы его погладить, но теряю равновесие и чуть не падаю. Нет уж, надо сосредоточиться на ходьбе, а то мне нипочем не спуститься с этого холма.

Я снова вспоминаю о ноже у меня за спиной, о крови спэка, которая смешалась с моей… Мало ли какая зараза теперь кружит по моим венам!

– А может, Аарон знал? – говорю я Манчи, когда мы добираемся до подножия холма и я прислоняюсь к дереву. – Может, он хотел для меня медленной смерти?

– Разумеется, – говорит Аарон, выглядывая из-за соседнего дерева.

Я с воплем отшатываюсь, размахивая руками, падаю на землю, отползаю и только тут поднимаю глаза…

Его больше нет.

Манчи склоняет голову набок:

– Тодд?

– Аарон, – говорю я.

Сердце колотится, как сумасшедшее, и я вот-вот выкашляю свои легкие.

Манчи снова принюхивается к воздуху, потом к траве.

– Сюда, – лает он, переминаясь с лапы на лапу.

Без конца кашляя, я осматриваю пестрый и зыбкий мир. Вокруг ни единого признака, что Аарон рядом: ни его Шума, ни Виолиной тишины. Я снова зажмуриваюсь.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я вопреки головокружению. Меня зовут Тодд Хьюитт.

Не открывая глаза, я нащупываю бутылку с водой, делаю глоток и съедаю немного хлеба. И только тогда осматриваюсь.

Ничего.

Вокруг ничего нет, только лес и склон очередного холма, который мне предстоит одолеть.

Да еще яркое солнце.

Утро проходит, и у подножия нового холма я натыкаюсь на ручей. Напившись холодной воды, я наполняю и бутылки.

Мне плохо, кожу саднит, пробивает то пот, то озноб, а голова весит добрую тысячу фунтов, если не больше. Я нагибаюсь к ручью и обрызгиваю себя водой.

На поверхности ручья дрожит отражение Аарона.

– Убийца, – говорит он, улыбаясь разодранным в клочья лицом.

Я вскакиваю и кое-как выхватываю из-за спины нож (острая боль пронзает позвоночник), но рядом никого, а Манчи преспокойно гоняет рыбок в ручье.

– Я тебя найду, – говорю я в воздух, который все сильнее шевелится на ветру.

Манчи поднимает голову от воды:

– Тодд?

– Найду, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

– Убийца, – вновь доносит ветер.

Секунду я лежу, тяжело дыша и кашляя, но глаза не открываю. Потом поднимаюсь, иду к ручью и плещу на себя водой, пока не начинает болеть в груди.

Я собираюсь с силами, и мы идем дальше.

Умывание холодной водой ненадолго помогает, и я успеваю одолеть еще несколько холмов, пока небо не начинает светиться снова. Все вокруг опять дрожит, и мы делаем привал.

– Убийца, – шепчут кусты то с одной, то с другой стороны. – Убийца. Убийца.

Я даже головы не поднимаю, молча жую – и все.

Это из-за спэкской крови, говорю я себе. Меня лихорадит, только и всего.

– Только и всего? – спрашивает Аарон с противоположной стороны поляны. – Если это все, что же ты так упорно за мной гонишься?

На нем воскресная ряса, а лицо целое и невредимое, как раньше. Он соединил руки перед собой, будто вот-вот начнет проповедь, и улыбается, сияя на солнце.

О, как хорошо я помню эти иезуитские улыбочки!

– Шум связывает нас воедино, юный Тодд, – говорит он, шипя и присвистывая, точно змея. – Если падет один, падут все.

– Тебя здесь нет, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

– Нет, Тодд! – лает Манчи.

– Да неужели? – И Аарон исчезает в ослепительном сиянии.

Умом я понимаю, что Аарон ненастоящий, но сердцу плевать: оно бьется как оголтелое. Теперь Аарон маячит где-то на краю поля зрения почти все время – прячется в зарослях, прислоняется к валунам, стоит на поваленных деревьях… Я не обращаю внимания. Отворачиваюсь и ковыляю дальше.

А с вершины очередного холма вижу, что дорога впереди пересекает реку. Пейзаж вокруг непрестанно шевелится, так что меня начинает мутить, но я отчетливо вижу мост, ведущий на другой берег.

На миг меня посещает мысль: а не та ли это дорога, по которой мы с Виолой решили не идти еще в Фарбранче? Если нет, то куда она может вести в этой глуши? Я смотрю налево: там только леса и холмы, насколько хватает глаз, и они танцуют, что вообще-то холмам несвойственно. Я ненадолго закрываю глаза.

Мы спускаемся к подножию – медленно, слишком медленно. След ведет нас вдоль берега и по направлению к мосту, высокому и хлипкому, с перилами. У начала моста вода собирается в грязные лужицы.

– Он перешел реку, Манчи? – Я опираюсь руками на колени, тяжело дыша и кашляя.

Манчи нюхает землю как ненормальный, бегает туда-сюда по дороге, поднимается на мост и возвращается ко мне.

– Запах Уилфа, – лает он. – Запах телег!

– Да, я вижу следы на дороге, – говорю я, ладонями растирая лицо. – А где Виола?

– Виола! – лает Манчи. – Сюда!

Он летит прочь с дороги, вдоль нашего берега реки.

– Хороший пес, – говорю я между судорожными вдохами. – Хороший пес.

Я бегу за ним, продираясь сквозь ветви и кусты, и рев реки справа от меня звучит гораздо ближе, чем звучал последнее время.

И вдруг я попадаю в поселение.

Останавливаюсь как вкопанный и изумленно кашляю.

Деревня полностью разрушена.

Все постройки – штук восемь или десять – сгорели дотла, Шума нигде нет.

На секунду мне приходит в голову, что здесь уже побывала армия, но потом я замечаю, что обугленные бревна не тлеют, а между некоторыми уже проросли сорняки. Легкий ветерок запросто продувает деревню, как будто здесь живут одни покойники. Я оглядываюсь по сторонам и замечаю на берегу несколько ветхих доков и утлую лодчонку, одиноко бьющуюся об опору моста. Еще несколько полузатонувших лодок виднеются вверх по течению, где раньше, по всей видимости, была мельница – сейчас это груда обугленных досок.

Здесь холодно и давно никто не живет – еще одно поселение Нового света, которому не суждено освоить натурное хозяйство.

Я разворачиваюсь. Ровно посреди деревни стоит Аарон. Его лицо опять разодрано в клочья, как после встречи с кроками, язык свешивается набок через дыру в щеке.

И он по-прежнему улыбается:

– Иди к нам, малыш Тодд. Ворота церкви всегда открыты.

– Я тебя убью! – Ветер тут же крадет мои слова, но я знаю, что Аарон меня услышал, ведь я четко слышу каждое его слово.

– О нет. – Он делает шаг вперед и стискивает кулаки. – Я уже говорил, ты не убийца, Тодд Хьюитт.

– А ты подойди – и узнаешь. – Голос у меня какой-то странный, металлический.

Аарон улыбается, сверкая оголенными зубами, и на волне сияния вдруг оказывается рядом со мной. Изрезанными руками он приоткрывает рясу, показывая мне голую грудь.

– Что ж, Тодд Хьюитт, вот твой шанс вкусить от Древа знаний, – звучит его голос у меня в голове. – Убей меня!

Я весь дрожу на ветру, но при этом потею, и мне невыносимо жарко. Воздух едва проходит в легкие, а голова начинает болеть так, что никакая еда не поможет. Куда бы я ни кинул взгляд, все предметы, прежде чем встать на свои места, съезжают в сторону.

Я стискиваю зубы.

Наверное, я умираю.

Но он умрет первым.

Я тяну руку за спину, не обращая внимания на резкую боль между лопаток, и выхватываю из ножен нож. Он блестит от свежей крови и сверкает на солнце, хотя стою я в тени.

Аарон улыбается широченной улыбкой – люди не могут так улыбаться – и подставляет мне грудь.

Я замахиваюсь.

– Тодд? – лает Манчи. – Нож, Тодд?

– Давай же, – говорит Аарон, и клянусь, от него пахнет сырой могилой. – Познай грех, невинный. Если сможешь.

– Я уже познал. Я убил спэка.

– Это совсем не то же самое, что убить человека, – говорит он, смеясь над моей глупостью. – Спэки – это черти, которыми нас испытывает Господь. Убить одного из них – все равно что убить черепаху. – Аарон таращит глаза. – Впрочем, ты не способен и на эту малость, так?

Я стискиваю рукоять ножа, сдавленно рычу, и мир опрокидывается.

Но я не роняю нож.

На лице Аарона клокочет кровавая слизь. До меня доходит, что он смеется.

– Ах, как же долго она умирала…

И я кричу от боли…

И замахиваюсь ножом…

И целюсь ему в сердце…

И он все еще улыбается…

И я втыкаю нож…

Втыкаю его в грудь Виолы.

– Нет!!! – кричу я.

Слишком поздно.

Она смотрит на клинок, потом на меня, из ее Шума хлещет та же боль и непонимание, что брызгали из спэка, которого я…

Которого я убил.

В глазах Виолы стоят слезы, она открывает рот и произносит:

– Убийца.

Я протягиваю к ней руки, но она исчезает во вспышке света.

А у меня в руке чистый нож.

Я падаю на колени, потом на живот и лежу на земле в сожженной дотла деревне, задыхаясь, кашляя, плача, рыдая… Мир вокруг тает, тает и уже кажется ненастоящим.

Я не смогу его убить.

Я хочу. Я очень этого хочу. Но не смогу.

Потому что я не такой и потому что тогда я потеряю Виолу.

Не могу. Не могу… не могу… не могу…

Я растворяюсь в сиянии и на какое-то время исчезаю совсем.

Меня будит Манчи, старый добрый Манчи: он лижет мое лицо, и в его Шуме и скулеже звучит одно слово, полное безграничной тревоги.

– Аарон, – тихо и испуганно повторяет он. – Аарон.

– Отстань, Манчи!

– Аарон, – снова скулит он, облизывая мое лицо.

– Да нет его тут! – говорю я, пытаясь сесть. – Мне просто…

Мне померещилось, но Манчи-то померещиться не могло.

– Где?! – Я вскакиваю, и все вокруг превращается в розово-оранжевый ураган. Представив, что ждет меня впереди, я содрогаюсь.

Вокруг целая сотня Ааронов. И столько же Виол – напуганных, ждущих помощи. И еще столько же спэков с ножом в груди. Все они говорят, и говорят одновременно: их голоса сливаются в оглушительный рев.

– Трус, – говорят они хором. – Трус. – Снова и снова.

Но какой же я прентисстаунец, если не могу игнорировать Шум?

– Где он, Манчи? – спрашиваю я, вставая и пытаясь не обращать внимания на беспрестанно движущийся мир.

– Сюда! – лает пес. – Вниз по реке!

Я бегу за ним по сгоревшей деревне.

Манчи ведет меня мимо бывшего здания церкви, на которое я стараюсь не смотреть, и взбегает на маленький утес. Ветер громко воет, пригибая деревья, – нет, вряд ли это на самом деле, мне опять мерещится, – и Манчи приходится лаять громче, чтобы я его услышал.

Сквозь деревья на маленьком утесе я вижу речной берег. Оттуда на меня смотрят тысяча испуганных Виол.

И тысяча спэков лежат с моим ножом в груди.

И тысяча Ааронов смотрят на меня и кричат: «Трус!», улыбаясь самой жуткой на свете улыбкой.

А дальше, в лагере вниз по течению, я вижу Аарона, который на меня не смотрит.

Он стоит на коленях и молится.

Перед ним на земле лежит Виола.

– Аарон! – лает Манчи.

– Аарон, – говорю я.

Трус!

30

Мальчик по имени Тодд

– Что нам теперь делать? – спрашивает мальчик, подползая вплотную ко мне.

Я вытаскиваю голову из воды, и холодные струйки сбегают по моей спине. Несколько минут назад я кое-как спустился с утеса, пробиваясь через толпы, хором обзывающие меня трусом, припал к берегу и засунул голову прямо в воду. Теперь меня трясет от холода, зато мир вокруг немного успокоился. Знаю, это ненадолго, лихорадка и заразная спэкская кровь скоро меня прикончат, но сейчас я должен соображать, и соображать хорошо.

– Как нам к ним подобраться? – спрашивает мальчик уже с другой стороны. – Он ведь услышит наш Шум.

От дрожи я опять начинаю кашлять, – да что там, я кашляю от чего угодно – и выплевываю целую горсть зеленой слизи, потом все-таки задерживаю дыхание и снова окунаю голову в воду.

Холодная вода похожа на тиски, но я не сдаюсь и головы не поднимаю. Мимо с ревом течет река, а у моих ног обеспокоенно прыгает Манчи. Под напором воды отклеивается и уплывает чудо-пластырь. А ведь и Манчи несколько дней назад избавился от своего пластыря в этой реке. Я забываюсь и начинаю смеяться прямо под водой.

Поднимаю голову, задыхаясь и кашляя еще сильней.

Открываю глаза. Мир светится, а на небе мерцают звезды, хотя солнце еще высоко, зато мир, по крайней мере, больше не двигается, и все лишние Аароны, Виолы и спэки исчезли.

– Как думаешь, мы справимся в одиночку? – спрашивает мальчик.

– У нас нет выбора, – говорю я себе.

И перевожу взгляд на мальчика.

На спине у него рюкзак, коричневая рубашка, как у меня, но на лице никаких шрамов и царапин. В одной руке книжка, в другой – нож. Я все еще трясусь от холода – на большее не хватает сил. Я стою, дрожу, кашляю и смотрю на мальчика.

– Пошли, Манчи!

Я иду через выжженную деревню обратно к утесу.

Даже просто идти невыносимо трудно – такое чувство, что земля вот-вот выскочит из-под ног. Мое тело тяжелей горы и легче перышка, но я все-таки иду, иду, несмотря ни на что, и не выпускаю из виду утес. Наконец подхожу, делаю первый шаг, потом еще несколько, хватаюсь за ветки, чтобы удержаться, и вот я на вершине. Прислоняюсь к дереву и смотрю вниз.

– Это и впрямь он? – спрашивает мальчик.

Я смотрю вдаль, щурясь от яркого света.

Да, лагерь по-прежнему там, на берегу реки. Из сумки на плече я достаю бинокль и подношу к глазам, но меня так трясет, что ничего не разглядеть. Лагерь далеко, ветер скрадывает Шум Аарона, а вот Виолину тишину я чувствую очень хорошо.

Ошибки быть не может.

– Аарон, – говорит Манчи. – Виола.

Значит, это не бред. Сквозь собственную дрожь я все еще могу разглядеть, что Аарон стоит на коленях, а Виола лежит на земле перед ним.

Что же там происходит? Что он задумал?!

Я столько шел, падал, кашлял, умирал, и вот передо мной они, слава богу, это они!

Я еще не опоздал. По тому, как спирает грудь и горло, я понимаю: все это время я думал, что опоздал.

Но нет.

Я снова сгибаюсь и (заткнись!) плачу, плачу, я плачу, но мне надо успокоиться, потому что я должен все продумать, я должен продумать, только я могу ей помочь, я должен найти способ, я должен ее спасти…

– Ну что будем делать? – снова спрашивает мальчик, стоя чуть в стороне, по-прежнему с книжкой и ножом в руках.

Я закрываю ладонями глаза и с силой тру, пытаясь мыслить здраво, пытаясь сосредоточиться и не слушать…

– Вдруг это жертвоприношение? – спрашивает мальчик.

Я поднимаю голову:

– Какое еще жертвоприношение?

– Ну которое ты видел в его Шуме. Жертвоприношение для…

– С какой стати Аарон приносит жертву здесь? Он проделал такой огромный путь, чтобы остановиться посреди какого-то дурацкого леса?

Лицо мальчика не меняется.

– А вдруг ему пришлось… Потому что она умирает.

Я делаю шаг вперед и чуть не теряю равновесие.

– Умирает от чего?! – В голове все свербит и кружится.

– От страха, – отвечает мальчик, пятясь. – От разочарования.

Я отворачиваюсь:

– Больше я тебя не слушаю!

– Слушаешь, Тодд? – лает Манчи. – Виола, Тодд! Сюда!

Я снова прислоняюсь к дереву. Мне надо подумать. Подумать, черт побери!

– Нам нельзя приближаться, – говорю я. – Он услышит мой Шум.

– И сразу ее убьет, – добавляет мальчик.

– Я не с тобой разговариваю! – Голова опять начинает кружиться, и я кашляю еще сильней. – А со своим псом, – наконец выдавливаю я.

– Манчи, – говорит Манчи, облизывая мою руку.

– И я не могу его убить, – добавляю я.

– Ты не можешь его убить, – повторяет мальчик.

– Даже если хочу.

– Даже если он заслуживает смерти.

– Значит, надо найти какой-то другой выход.

– Если она не перепугается еще больше, когда увидит тебя.

Я снова смотрю на мальчика. Он никуда не делся, так и держит в руках нож и книжку, а за плечами так и висит рюкзак.

– Уходи, – говорю я. – Уходи и никогда не возвращайся.

– Возможно, ты уже не успеешь ее спасти.

– От тебя никакой пользы! – повышаю я голос.

– Но я ведь убийца, – говорит он, и на его ноже блестит кровь.

Я зажмуриваюсь и стискиваю зубы.

– Оставайся здесь, – цежу я сквозь зубы. – Оставайся здесь.

– Манчи? – удивленно спрашивает пес.

Я открываю глаза. Мальчика нигде нет.

– Нет, не ты, Манчи. – Я глажу его за ухом. – Не ты.

И я начинаю соображать. Среди туч, ураганов, сияния, звезд, боли, гула, дрожи и кашля я начинаю думать.

Думать!

Я чешу за ухом своего пса, своего глупого клятого расчудесного пса, которого я не хотел, но который всегда был рядом и шел за мной по болоту, а потом укусил Аарона, когда тот пытался меня задушить, и нашел Виолу, когда та потерялась, и который сейчас лижет мою руку розовым языком, и его больной глаз до сих пор зажмурен после встречи с Прентиссом-младшим, а хвост на две трети короче после схватки с Мэтью Лайлом, когда мой храбрый пес – мой пес – напал на человека с мачете, чтобы меня спасти, он, который в очередной раз вытаскивает меня из черноты и всякий раз напоминает, кто я, стоит мне позабыть.

– Тодд, – бормочет он, тычась мордой мне в руку и топая задней лапой по земле.

– Есть идея, – говорю я.

– А если не получится? – спрашивает мальчик откуда-то из-за деревьев.

Не обращая на него внимания, я вновь подношу к глазам бинокль и нахожу лагерь Аарона. Прямо перед лагерем, ближе к нам, стоит сухое раздвоенное дерево, похоже, что в него давным-давно ударила молния.

То, что нужно.

Я откладываю бинокль и обеими руками беру Манчи за голову.

– Мы должны ее спасти, – говорю я. – Мы оба.

– Спасти, Тодд! – лает Манчи, виляя обрубком хвоста.

– Ничего у вас не выйдет, – говорит по-прежнему невидимый мальчик.

– Тогда оставайся здесь! – говорю я в воздух и, борясь с кашлем, посылаю своему псу картинки с распоряжениями: – Все просто, Манчи. Ты просто беги.

– Беги! – лает он.

– Хороший мальчик. – Я снова чешу пса за ухом. – Молодец!

Я с трудом встаю на ноги и полуиду, полускольжу, полуковыляю обратно к выжженной деревне. В моей голове теперь что-то стучит – как будто я слышу пульс собственной зараженной крови, – и весь мир пульсирует. Если крепко зажмуриться, сияющие ураганы немного меркнут и почти все встает на свои места.

Первым делом мне нужна палка. Мы с Манчи рыщем по обугленным зданиям в поисках палки нужного размера. Все вокруг черное и трухлявое, но это как раз хорошо.

– Пойдет, Тодд? – спрашивает Манчи, вытаскивая палку с половину себя из-под кучи сгоревших стульев.

Что же тут такое стряслось?

– Отлично! – Я беру у него палку.

– Ничего у вас не выйдет, – говорит мальчик, прячась в тени дома. Я вижу только поблескивающий в его руках нож. – Ты ее не спасешь.

– Спасу. – Я отламываю от палки все сучки. Один кончик у нее обугленный – как раз то, что надо. – Сможешь ее понести? – Я протягиваю палку Манчи.

Пес берет ее в зубы и перехватывает поудобней.

– Да! – лает он.

– Отлично. – Я выпрямляюсь и чуть не падаю назад. – Теперь надо развести огонь.

– Не получится, – усмехается мальчик, поджидая нас у выхода. – Чудо-коробку вы давно сломали.

– Много ты знаешь! – огрызаюсь я, не глядя на него. – Бен меня научил.

– Бен умер.

– Как-то ранним утр-р-ром… – громко и четко пою я. Сияющие деревья и кусты вокруг начинают мерцать, будто их посыпали блестками, но я не умолкаю. – На восходе солнца…

– Да тебе сил не хватит развести костер!

– Песню услыхал я из долины… – Я нахожу длинную дощечку и ножом вырезаю в ней небольшую полость. – Не предай меня… – Беру палку поменьше и закругляю ей кончик. – Не оставь меня…

– Ах, не отпускай меня, любимый, – заканчивает мальчик.

Я не слушаю: приставляю закругленный конец палки к дощечке и начинаю вертеть ее между ладонями, с силой вжимая в дерево. Ритм моих движений совпадает с пульсацией в голове, и я уже вижу самого себя – в лесу, с Беном. Мы соревнуемся, у кого первым пойдет дым. Он всегда выигрывал, а мне часто вообще не удавалось высечь искру. Славные были времена.

Славные!

– Давай же!

Я потею и кашляю, и голова идет кругом, но я заставляю себя вертеть палку. Манчи, стараясь помочь, без конца тявкает на дощечку.

И тут из полости поднимается крошечная струйка дыма.

– Ха!!!

Я заслоняю дощечку от ветра и дую на искры, чтобы огонь занялся. Вместо растопки я подложил туда немного сухого мха, и, когда над дощечкой взмывают первые языки пламени, я испытываю такую радость, какой не испытывал уже бог знает сколько времени. Я накладываю сверху сухих прутиков, жду, когда они тоже займутся, потом подбрасываю палок покрупней – и вот передо мной самый настоящий костер.

Минуту он просто горит. Надеюсь, мы находимся с подветренной стороны и Аарон не учует дыма. И вообще я возлагаю большие надежды на ветер.

Я иду в сторону берега, хватаясь за стволы деревьев, чтобы удержаться на ногах. Наконец добираюсь до доков.

– Давай, давай, – бурчу я себе под нос, пробираясь по доку к лодке.

Доски скрипят у меня под ногами, и один раз я едва не падаю в реку.

– Она потонет, – говорит мальчик, заходя по колено в реку.

Я прыгаю, лодчонка ходит подо мной ходуном, но не переворачивается.

И не тонет.

– Ты не умеешь грести.

Я выбираюсь из лодки и иду обратно в деревню, где нахожу довольно длинную доску, которой можно грести, как веслом.

Больше мне ничего не нужно.

Мы готовы.

Мальчик стоит на берегу с моими вещами в руках и рюкзаком на спине, лицо у него равнодушное, Шума нет.

Я окидываю его взглядом. Он молчит.

– Манчи! – зову я, но пес уже у моих ног.

– Здесь, Тодд!

– Хороший пес.

Мы подходим к костру. Я беру палку и сую в огонь ее обугленный конец. Через минуту он становится красный и дымится, а по дереву начинает ползти огонь.

– Точно сможешь удержать? – спрашиваю я для верности.

Манчи берет другой конец палки в зубы – лучший пес на свете готов нести огонь в лагерь врага.

– Готов, дружок?

– Готов, Тодд! – отвечает он, не выпуская из зубов палки, и так бешено виляет хвостом, что его не видно.

– Аарон убьет пса, – говорит мальчик.

Я стою – мир вертится как сумасшедший, тело меня не слушается, я выкашливаю собственные легкие, в голове стучит, ноги дрожат, кровь кипит, – но я стою.

Стою, черт побери!

– Меня зовут Тодд Хьюитт, – говорю я мальчику. – А ты остаешься здесь.

– Ничего у тебя не выйдет!

Но я уже поворачиваюсь к Манчи и говорю:

– Беги, малыш.

С горящей палкой в зубах пес взлетает на утес и спускается по другому его склону, а я считаю до ста, громко, чтобы больше никого не слышать, и потом еще раз до ста, вот теперь хватит, я мчусь обратно к докам и лодке, залезаю в нее, отрезаю ножом ветхую веревку и начинаю грести доской.

– От меня не уйдешь, – говорит мальчик, стоя на доке с книгой в одной руке и ножом – в другой.

– Посмотрим! – кричу я в ответ, и он начинает отдаляться, постепенно исчезая в сиянии и гаснущем свете, а моя лодка плывет вниз по течению.

К Аарону.

К Виоле.

К тому, что меня ждет.

31

Нечестивцы наказаны

В Прентисстауне были лодки, хотя на моей памяти никто ими не пользовался. Да, река у нас тоже есть, вот эта самая, которая сейчас мотает меня туда-сюда, но наш отрезок очень стремительный, с порогами, а единственное спокойное место населено кроками. Ну а потом начинаются болото и лес. В общем, я никогда в жизни не плавал в лодке, и хотя со стороны кажется, что плыть вниз по течению совсем нетрудно, на деле это не так.

Наконец-то мне улыбнулась удача: река на этом участке спокойная, хотя от ветра и поднялись волны. Течение подхватывает лодку и влечет вниз по реке без моей помощи, так что все силы своего измученного тела я вкладываю в то, чтобы не давать ей вертеться.

Получается не сразу.

– Черт! – выдыхаю я. – Клятая посудина!

Но потом, поплескавшись с веслом пару минут (и дважды повернувшись вокруг своей оси), я немного осваиваюсь и поднимаю голову: надо же, я проделал уже половину пути!

Я сглатываю слюну, трясусь и кашляю.

Итак, вот мой план. Может, не бог весть какой, однако на большее мой издерганный, пульсирующий мозг неспособен.

Манчи бросит палку где-нибудь в лесу, с наветренной от Аарона стороны. Тот учует дым и подумает, что это мой лагерь. Потом Манчи прибежит в лагерь Аарона и начнет лаять как оголтелый, изображая, что зовет меня. Это нетрудно, надо просто повторять мое имя (что он и так все время делает).

Аарон погонится за ним и попытается его убить. Но Манчи будет быстрее (просто беги, Манчи, просто беги). Аарон увидит дым. Поскольку он ни капельки меня не боится, он пойдет прямо на него, чтобы прикончить меня раз и навсегда.

Тем временем я приплыву к его лагерю по реке и, пока Аарона нет на месте, спасу Виолу. Заодно заберу и Манчи, который должен благополучно убежать (просто беги, Манчи).

Ну да, вот такой план.

Знаю…

Знаю, но если он не сработает, тогда мне придется убить Аарона.

И если до этого дойдет, уже неважно, кем я стану и что подумает Виола.

Неважно.

Это необходимо сделать, и я это сделаю.

Я вытаскиваю нож из ножен.

Местами на нем до сих пор видны пятна засохшей крови – моей и спэкской, – клинок ярко блестит и мерцает на солнце, мерцает и блестит. Самый кончик немного приподнят, точно безобразный большой палец, зазубрины похожи на скрежещущие клыки, а лезвие пульсирует, как полная крови вена.

Мой нож живой.

Пока я держу его в руке, пока пользуюсь им, нож живет, чтобы забирать чужие жизни. Ему нужен хозяин, я должен позволить ему убивать, и он жаждет, всей душой жаждет резать, вспарывать и кромсать, но этого должен хотеть и я, наши с ним воли должны объединиться.

Ему нужно мое позволение. Я в ответе за его действия.

Но с ним мне проще решиться.

Если дойдет до убийства, неужели я снова потерплю неудачу?

– Нет, – шепчет нож.

– Да, – шепчет ветер.

Капля пота с моего лба разбивается о лезвие, и нож вдруг становится самым обыкновенным ножом, полезным инструментом и куском блестящей стали.

Обычный нож, и только. Я кладу его на дно лодки.

Меня опять трясет. Я выкашливаю новую порцию слизи. Поднимаю глаза и осматриваюсь, не обращая внимания на окружающее и подставляя тело прохладному ветру. Река начинает поворачивать, и я вместе с ней.

Совсем скоро. Другого выхода нет.

Я поднимаю голову и вглядываюсь в деревья по левому берегу.

Зубы стучат.

Дыма пока не видно.

Ну давай же, малыш, пора!

Дыма нет. Дыма нет.

Поворот становится круче.

Давай, Манчи!

Дыма нет.

Тук-тук-тук – стучат мои зубы. Я обхватываю себя руками…

Дым! Первые крошечные клубы, похожие на комочки ваты, поднимаются над деревьями чуть ниже по реке.

Хороший пес, думаю я, стискивая зубы. Хороший пес.

Лодка плывет почти по центру реки, так что я собираю оставшиеся силы и подгребаю ближе к берегу.

Меня так трясет, что я практически висну на весле.

Поворот становится еще круче.

И вот на левом берегу возникает расщепленное молнией дерево.

Значит, я почти на месте.

Аарон прямо за ним.

Время пришло.

Я кашляю, потею, дрожу, но весло из рук не выпускаю. Подгребаю еще ближе к берегу. Если по какой-то причине Виола не может бежать, мне придется выйти на берег и принести ее на руках.

Я стараюсь ни о чем не думать, чтобы мой Шум был пустым, но когда мир смыкается вокруг тебя мерцающими складками – это нелегко. Остается надеяться на силу и громкость ветра и на то, что Манчи…

– Тодд! Тодд! Тодд! – доносится издалека. Мой пес уводит Аарона из лагеря. – Тодд! Тодд! Тодд!

Ветер не дает мне расслышать Шум Аарона, так что я не знаю, сработал мой план или нет, но я уже подплыл к раздвоенному дереву, и теперь уж ничего не…

– Тодд! Тодд! Давай, давай…

Проплываю дерево…

Сгибаюсь в три погибели…

– Тодд! Тодд! – Лай удаляется…

Хруст веток…

А потом оглушительное: «ТОДД ХЬЮИТТ!!!» – словно рычит лев.

Лев, который убегает…

– Давай, – шепчу я себе под нос. – Давай, давай, давай…

Стискиваю весло дрожащими руками…

Выплываю из-за поворота и…

Мимо дерева и…

Вижу лагерь и…

Вот она. Вот она!

Аарона нет, а Виола есть.

Лежит на земле посреди лагеря.

Не шевелится.

Мое сердце уходит в пятки, и я кашляю, уже не замечая этого, и шепчу: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» – и гребу как оголтелый, и подгребаю все ближе, ближе к берегу, и встаю, и спрыгиваю в воду, и падаю, и хватаюсь за борт лодки – пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… – и снова встаю и затаскиваю лодку на берег, и бегу и спотыкаюсь, и бегу к Виоле… Виоле… Виоле…

– Пожалуйста, – вслух говорю я на бегу. Грудь сдавило, я кашляю. – Пожалуйста.

Я подбегаю к Виоле. Ее глаза закрыты, рот чуть приоткрыт. Я прикладываю голову к ее груди, пытаясь отгородиться от собственного Шума и воя ветра, от лая и жуткого рыка из леса.

– Пожалуйста, – шепчу я.

Тук-ТУК.

Она жива.

– Виола! – яростно шепчу я. У меня перед глазами вспыхивают какие-то странные искры, но я не обращаю внимания. – Виола!

Я трясу ее за плечи, потом хватаю за подбородок и трясу голову.

– Очнись! – шепчу я. – Очнись, очнись, очнись!

Я не могу ее понести. Меня трясет, я очень ослаб и еле стою на ногах.

Но если придется, я понесу. Да, черт побери, понесу!

– Тодд! Тодд! Тодд! – доносится из-за деревьев лай Манчи.

– Тодд Хьюитт! – вопит бегущий за ним Аарон.

А потом откуда-то снизу:

– Тодд?

– Виола? – с трудом выдавливаю я, потому что горло сдавило и перед глазами все плывет.

Она действительно открыла глаза и смотрит на меня.

– Ты скверно выглядишь, – говорит она сонным голосом.

Я замечаю у нее под глазами синяки, и нутро сжимается от гнева.

– Тебе надо встать, – шепчу я.

– Он дал мне снотвор… – еле слышно говорит Виола, закрывая глаза.

– Виола! – Я снова трясу ее за плечи. – Он возвращается, Виола! Надо бежать!

Лая больше не слышно.

– Бежим, Виола! Бежим!

– Я слишком тяжелая, – говорит она, еле ворочая языком.

– Прошу тебя, Виола… – Я говорю это, едва не плача. – Прошу!

Она вдруг начинает часто моргать.

– Ты пришел меня спасти!

– Да, – выкашливаю я.

– Ты пришел меня спасти, – повторяет она, и ее лицо немножко сморщивается.

В эту секунду из кустов вылетает Манчи, так громко и испуганно твердя мое имя, словно это дело жизни и смерти.

– ТОДД! ТОДД! ТОДД! – вопит он, проносясь мимо нас к берегу. – Аарон! Бежать! Аарон!

Виола тихонько вскрикивает и так резко вскакивает на ноги, что чуть не сбивает меня с ног, и секунду мы держимся друг за друга. Задыхаясь и кашляя, я показываю ей в сторону лодки:

– Туда!

И мы бежим…

Через лагерь…

К берегу и лодке…

Манчи несется впереди и одним прыжком запрыгивает в лодку…

Виола ковыляет впереди меня…

И мы в пяти… нет, уже в четырех шагах…

Когда из леса за нашими спинами выскакивает Аарон…

Его Шум так оглушительно ревет, что незачем и оглядываться…

ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Виола добирается до носа лодки и падает внутрь…

А мне осталось два шага…

Один…

Я подбегаю к лодке и изо всех сил толкаю ее в реку…

ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Аарон уже близко…

Лодка не сдвигается…

– Я НАКАЖУ НЕЧЕСТИВЦЕВ!!!

Совсем близко…

А лодка все не поддается с места…

Шум Аарона бьет, как кулак…

И тут лодка поддается…

Шаг, еще шаг, и вот мои ноги уже в воде, лодка плывет…

И я падаю…

У меня нет сил забраться внутрь…

Я падаю в воду, а лодка отплывает от берега…

Виола хватает меня за рубашку и тащит на себя. Моя голова и плечи почти в лодке…

– НЕ СМЕЙТЕ!!! – ревет Аарон.

Виола кричит, затаскивая меня на борт…

Но Аарон уже в воде…

Он хватает меня за ноги…

– Нет! – орет Виола и со всех сил тянет меня на себя…

И мое тело поднимается в воздух…

И лодка останавливается…

И лицо Виолы кривится от усилий…

Но этот конкурс по перетягиванию каната может выиграть только Аарон…

А потом воздух пронзает такой свирепый рык, что я успеваю испугаться, не крок ли это…

– ТОДД!

Это Манчи… Это Манчи…

Это мой пес, мой пес, мой пес, он прыгает мимо Виолы за борт, отталкивается от моей спины задними лапами и кидается прямо на Аарона, рыча, воя, повторяя мое имя, а потом злобный крик…

И Аарон отпускает мои ноги.

Виола от неожиданности валится на спину, но меня не выпускает из рук, и мы кубарем летим на дно лодки. Лодка быстро отплывает от берега.

Голова безумно кружится, я кое-как держусь на руках и ногах, но все равно переваливаюсь через борт и ору что есть сил:

– Манчи!

Путаясь ногами в длинных полах рясы, Аарон катаясь по мягкому песку. Манчи набрасывается на него, оголив клыки и когти, рыча и лая. Аарон пытается его стряхнуть, но мой пес хватает его зубами за нос и дергает со всех сил.

Манчи начисто отрывает Аарону нос.

Тот вопит от боли, брызжа кровью во все стороны.

– Манчи! – ору я. – Сюда, Манчи!

– Манчи! – кричит Виола.

– Ко мне, малыш!

Манчи отвлекается от Аарона, смотрит, кто его зовет…

И Аарон не упускает случая.

– Нет! – кричу я.

Аарон хватает Манчи за шкирку и одним рывком поднимает в воздух.

– Манчи!

Я слышу плеск воды и смутно сознаю, что это Виола схватила весло и пытается остановить лодку. Мир вокруг светится, пульсирует и…

Аарон сцапал моего пса.

– ВЕРНИСЬ!!! – орет он, держа Манчи за шкирку на вытянутой руке.

Он очень тяжелый, поэтому извивается от боли, но развернуться и укусить Аарона за руку не может.

– Пусти его! – кричу я.

Аарон опускает голову…

Из дыры на месте его носа хлещет кровь, и, хотя разорванная щека немного заросла, зубы все еще видны. Несмотря на весь этот ужас и кровь, он с непоколебимым спокойствием произносит:

– Вернись ко мне, Тодд Хьюитт.

– Тодд? – скулит Манчи.

Виола яростно гребет, мешая течению подхватить нашу лодку, но девочка очень слаба от снотворного, и мы отплываем все дальше.

– Нет, – причитает она, – нет, нет…

– Пусти его!!! – ору я.

– Девчонка или пес, Тодд, – отвечает Аарон с прежним невозмутимым спокойствием, от которого мне в сто раз страшней, чем от крика. – Выбирай!

Я тянусь за ножом и подношу его к своим глазам, но голова так кружится, что я теряю равновесие, падаю и чуть не оставляю зубы на деревянной лавке.

– Тодд? – говорит Виола, продолжая грести из последних сил.

Река вертит и крутит нашу лодку, как хочет.

Я сажусь, чувствуя вкус собственной крови, и мир вокруг так кружится, что я снова чуть не теряю равновесие.

– Убью тебя, – тихо-тихо выдавливаю я, так что никто и не слышит.

– Последний шанс, Тодд! – говорит Аарон, заметно утрачивая спокойствие.

– Тодд? – все скулит и скулит Манчи. – Тодд? Тодд?

Но нет…

– Убью. – Мне опять удается лишь шепот.

Нет…

У меня нет выбора…

Течение подхватывает нашу лодку…

И я смотрю на Виолу, все еще борющуюся с рекой, слезы капают с ее подбородка…

Она смотрит на меня…

И выбора нет…

– Нет, – задыхаясь, произносит она, – о нет, Тодд…

Я кладу ладонь на ее руку, чтобы она перестала грести.

Шум Аарона взрывается алым и черным.

Течение уносит нас прочь.

– Прости! – кричу я сквозь рев воды. Слова похожи на зазубренные шипы, которые разрывают мою грудь, и внутри все так болит, что я едва дышу. – Прости, Манчи!!!

– Тодд? – лает он, провожая нашу лодку растерянным, испуганным взглядом. – Тодд?!

– Манчи!!!

Аарон подносит к моему псу свободную руку.

– МАНЧИ!!!

– Тодд?

Аарон делает резкое движение руками – ХРУСТЬ! – и лай обрывается. Этот звук навсегда разбивает мне сердце.

Боль невыносима, невыносима, невыносима, я хватаю руками голову и падаю на спину и раскрываю рот в бесконечном вопле, и внутри меня бездонная чернота.

Я снова лечу в черноту.

И я знаю только одно: что река уносит нас прочь… прочь… прочь…

Часть шестая

32

Вниз по реке

Плеск воды.

И птичье пение.

Где безопасно? – поют они. Где безопасно?

А за чириканьем звучит музыка.

Клянусь, это музыка.

Многослойная, мелодичная, странно знакомая…

На фоне черноты возникает свет… Простыни света, белого и желтого.

И мне тепло.

Вокруг что-то мягкое.

А рядом тишина, как никогда громкая.

Я открываю глаза.

Я лежу в кровати под одеялом в небольшой квадратной комнатке с белыми стенами. В открытые окна льется солнечный свет. Снаружи доносятся плеск реки и пение лесных птиц (и музыка… так ведь? это же музыка?). Несколько секунд я не могу сообразить, где я, кто я, что случилось и почему так болит моя…

И тут я вижу Виолу. Она свернулась калачиком в кресле напротив моей кровати и спит, дыша открытым ртом.

Я все еще не могу пошевелить губами и произнести ее имя, но мой Шум, видимо, делает это за меня, причем довольно громко: веки Виолы начинают дрожать, она ловит мой взгляд, вскакивает с кресла и стискивает меня в объятиях, так что мой нос впечатывается в ее ключицу.

– Ох, господи, Тодд! – восклицает Виола. Она так меня сжимает, что даже больно.

Я кладу руку ей на спину и вдыхаю аромат.

Цветы.

– Я уж думала, ты никогда не очнешься! Я боялась, что ты умер!

– А разве я не умер? – хриплю я, пытаясь вспомнить…

– Ты был очень болен, – говорит Виола, откидываясь на спинку кресла, но колени с моей кровати не убирает. – Очень-очень. Доктор Сноу не знал, выживешь ты или нет, а уж если доктор в таком признается…

– Что за доктор? – спрашиваю я, осматриваясь. – Где мы? В Хейвене? Что это за музыка?

– Мы в городке под названием Карбонел-даунс, – говорит Виола. – Мы приплыли по реке и…

Она умолкает и видит, что я смотрю в изножье кровати.

Туда, где нету Манчи.

Я все вспоминаю.

В горле застревает огромный ком. В своем Шуме я слышу лай Манчи. «Тодд?» – говорит он, не понимая, с какой стати я его бросаю. Тодд? – именно так, с вопросительным знаком, удивляясь, что я ухожу без него.

– Он умер, – говорю я как бы сам себе.

Виола вроде хочет что-то сказать, но ее глаза наполняются слезами, и она только кивает – вот и правильно, вот и хорошо, не надо ничего говорить.

Он умер.

Мой пес умер.

И я понятия не имею, что тут можно сказать.

– Неужели я слышу Шум? – спрашивает чей-то голос, впереди которого тоже летит Шум, и у изножья моей кровати открывается дверь.

Входит мужчина – очень большой мужчина, высокий и широкий, в толстых очках, из-за которых кажется, что глаза у него все время навыкате. Еще у него встрепанные волосы и растерянная улыбка, а Шум так полон радости и облегчения, что мне хочется выползти в окно, ей-богу.

– Доктор Сноу, – говорит Виола, слезая с моей кровати и освобождая место для врача.

– Очень рад наконец с тобой познакомиться, Тодд, – приветствует меня доктор Сноу, широко улыбаясь и садясь на краешек кровати.

Он достает из кармана халата какой-то хитрый прибор: два наконечника засовывает себе в уши, а один без спросу прикладывает к моей груди.

– Вдохни-ка поглубже, – просит он.

Я ничего не делаю, только молча смотрю на доктора Сноу.

– Я проверю, очистились ли твои легкие, – поясняет он, и тут до меня кое-что доходит: акцент у него практически такой же, как у Виолы. В Новом свете я такого еще не слыхал. – Ну не совсем такой же, – говорит врач в ответ на мое удивление, – хотя действительно похож.

– Это доктор Сноу тебя вылечил, – добавляет Виола.

Я ничего не говорю и делаю глубокий вдох.

– Замечательно. – Врач прикладывает кончик устройства к другой части моей груди. – Еще раз.

Я выдыхаю и вдыхаю снова. Наконец-то я могу набрать полные легкие воздуха.

– Ты был очень серьезно болен, – говорит врач. – Я не знал, сможешь ли ты выкарабкаться. До вчерашнего дня у тебя даже Шума не было. – Он смотрит мне в глаза. – А такого я уже очень давно не видел.

– Пожалуй, – говорю я.

– Да и спэки много лет ни на кого не нападали. – На это я ничего не отвечаю, только молча дышу. – Молодец, Тодд! Теперь сними рубашку, пожалуйста.

Я перевожу взгляд с него на Виолу.

– Я подожду снаружи, – спохватывается она и выходит из комнаты.

Я тянусь за спину, снимаю рубашку и замечаю, что боли между лопатками больше нет.

– На рану пришлось наложить несколько швов, – говорит доктор Сноу, подходит ко мне сзади и прикладывает устройство к спине.

Я дергаюсь:

– Ой, холодно!

– Она от тебя ни на шаг не отходила, – продолжает врач, прослушивая мои легкие в разных местах. – Даже спала тут.

– И долго я здесь пробыл?

– Сегодня пятое утро.

– Пять дней?! – вскрикиваю я, и он едва успевает кивнуть, как я уже сбрасываю с себя одеяло и выбираюсь из кровати. – Нам надо идти. – Я немного пошатываюсь, но продолжаю стоять.

Голова Виолы высовывается из-за двери.

– Я пыталась им объяснить!

– Здесь вам ничто не угрожает, – говорит доктор Сноу.

– Ага, где-то я уже это слышал.

Я с надеждой смотрю на Виолу, но та только хихикает. До меня доходит, что я стою перед ней в одних дырявых трусах, которые прикрывают далеко не все, что положено.

– Эй! – вскрикиваю я, закрывая руками важные места.

– Скажу иначе: здесь опасности не больше, чем в любом другом месте. – Доктор Сноу протягивает мне штаны из груды выстиранной одежды на стуле. – Во время войны наш город оказался на главном фронте. Мы знаем толк в обороне.

– Вы воевали со спэками. – Я отворачиваюсь от Виолы и натягиваю штаны. – А тут люди. Тысяча людей.

– Это только слухи, – возражает доктор Сноу. – По факту у них не может быть такой армии.

– Ничего не знаю о фактах, – говорю я, – но у них есть ружья.

– У нас тоже.

– И лошади.

– У нас тоже.

– А есть кому встать на их сторону? – с вызовом спрашиваю я.

На это врачу нечего ответить – вот и славно. Верней, скверно. Я застегиваю штаны.

– Нам пора, – говорю я.

– Ты должен отдыхать, – возражает доктор Сноу.

– Мы не можем сидеть тут и поджидать армию.

Я машинально поворачиваюсь за поддержкой к Виоле и Манчи.

На миг мой Шум наполняет комнату громким собачьим присутствием: Манчи скачет на месте, тявкает, просится «ка-ка» и тявкает снова.

И умирает.

И мне снова нечего сказать.

(Он умер, умер.)

Внутри у меня пусто. Сплошная пустота.

– Никто ни к чему тебя не принуждает, Тодд, – ласково произносит доктор Сноу. – Но старейшины деревни хотели бы с тобой поговорить, пока ты не ушел.

Я стискиваю зубы.

– О чем?

– Нам пригодятся любые сведения, которые могут помочь.

– Да чем тут поможешь? – вопрошаю я, хватая рубашку. – Армия придет, перебьет всех жителей, которые не встанут на ее сторону, и дело с концом.

– Это наш дом, Тодд, – говорит доктор Сноу, – и мы будем его защищать. Другого выхода у нас нет.

– Тогда на меня не рассчитывайте… – начинаю я.

– Пап? – перебивает меня детский голосок.

В дверях рядом с Виолой стоит маленький мальчик.

Самый настоящий мальчик.

Он смотрит прямо на меня, глаза широко распахнуты, а Шум такой смешной, яркий, просторный… Я разбираю в нем слова тощий, шрамы и спящий мальчик и множество теплых чувств к отцу, выраженных единственным словом папа, которое он твердит на разные лады, и в этом слове все: признание в безграничной любви и расспросы обо мне.

– А, привет, малыш! – говорит доктор Сноу. – Джейкоб, это Тодд. Видишь, очнулся!

Сунув в рот палец, Джейкоб поднимает на меня серьезный взгляд и легонько кивает.

– Коза не доится, – тихо говорит он.

– Правда? – Доктор Сноу встает. – Что ж, пойдем и попробуем ее уговорить, а?

Папа, папа, папа, слышится в Шуме Джейкоба.

– Я схожу посмотрю на козу, – обращается ко мне доктор Сноу, – а потом соберу старейшин.

Я не могу оторвать взгляда от Джейкоба. А он от меня.

Так близко я детей еще не видел, даже в Фарбранче.

Какой же он кроха!

Неужели я тоже был таким крохой?

– Приведу старейшин сюда, – не умолкает доктор Сноу, – тогда и посмотрим, сможешь ты нам помочь или нет. – Он нагибается все ниже, пока не ловит мой взгляд. – И сможем ли мы помочь вам.

Шум у него искренний и доверительный. Мне кажется, доктор Сноу говорит правду. И еще мне кажется, что он ошибается.

– Может быть, – улыбается врач. – А может, и нет. Ты еще даже не видел нашу деревню. Пойдем, Джейк. – Он берет сына за руку. – На кухне есть еда. Ты наверняка умираешь с голоду. Я вернусь через час.

Я подхожу к двери и провожаю его взглядом. Джейкоб с пальцем во рту оглядывается на меня до тех пор, пока они с отцом не выходят из дома.

– Сколько ему лет? – спрашиваю я Виолу, все еще глядя в коридор. – Даже не знаю, как определить такой возраст.

– Четыре годика. Он мне уже раз триста это сказал. Маловат еще для дойки коз, а?

– В Новом свете совсем нет.

Я оборачиваюсь. Виола стоит, уперев руки в боки, и очень серьезно на меня смотрит.

– Пойдем есть, – улыбается она. – Надо поговорить.

33

Карбонел-Даунс

Виола проводит меня на кухню, такую же чистую и светлую, как спальня. С улицы по-прежнему доносятся рев реки, птичье пение и музыка.

– Что это за музыка? – спрашиваю я, подходя к окну. Иногда мелодия кажется смутно знакомой, но стоит прислушаться, как голоса наслаиваются друг на друга, и разобрать уже ничего нельзя.

– Из динамиков в центре поселения, – отвечает Виола, доставая из холодильника тарелку с холодным мясом.

Я сажусь за стол:

– Праздник у них, что ли?

– Нет, – произносит Виола так, словно самое интересное впереди. – Не праздник.

Она достает хлеб, какие-то диковинные оранжевые фрукты и сладкий напиток красного цвета со вкусом ягод.

Я набрасываюсь на еду.

– Говори уже! – прошу я.

– Доктор Сноу очень славный, – сообщает Виола, как будто я должен уяснить это первым делом. – Он хороший, добрый и много работал, чтобы тебя спасти. Это правда, Тодд.

– Понял. Дальше что?

– Музыка играет днем и ночью, – говорит Виола, глядя, как я ем. – Здесь, в доме, ее почти не слышно, но в центре деревни она грохочет так, что собственных мыслей не разберешь.

Я прекращаю жевать:

– Как в пабе.

– В каком еще пабе?

– Ну в нашем пабе, в Прент… – Я вовремя спохватываюсь. – Откуда мы родом?

– Из Фарбранча.

Я вздыхаю:

– Хорошо, постараюсь не думать об этом. – Откусываю оранжевый фрукт. – Чтобы заглушить Шум, в пабе моего города постоянно крутили музыку.

Виола кивает.

– Я спросила доктора Сноу, зачем они это делают, и он ответил так: «Чтобы мысли мужчин оставались при них».

Я пожимаю плечами:

– Грохот жуткий, но ведь помогает, согласись. Чем не способ борьбы с Шумом?

– Мысли мужчин, Тодд, – говорит Виола. – Мужчин. И старейшины, которые придут за твоим советом, тоже все мужчины.

Меня посещает жуткая мысль.

– Неужели и здесь все женщины умерли?

– Да нет, женщины тут есть, – отвечает Виола, вертя в руках столовый нож. – Они готовят, убирают, рожают детей, и все живут в одном большом общежитии за городом, чтобы не мешать мужчинам.

Я кладу вилку с мясом обратно в тарелку:

– Слушай, я что-то в этом роде видел выше по реке, когда искал тебя. Мужчины спали в одном здании, а женщины – в другом.

– Тодд, – говорит Виола, глядя мне в глаза, – они не желают меня слушать. Ни слова всерьез не воспринимают. На армию им плевать. Как сговорились: называют меня девонькой и чуть по головке не гладят, черт возьми! – Она скрещивает руки на груди. – А с тобой они согласились поговорить только потому, что заметили на дороге караваны беженцев.

– Уилф, – говорю я.

Виола удивленно и внимательно изучает мой Шум.

– Вот как… Нет, его я не видела.

– Погоди минутку. – Я запиваю мясо сладким напитком. У меня такое чувство, будто я триста лет ничего не пил. – Как мы умудрились настолько обогнать армию? Если я здесь пять дней, почему они до сих пор нас не настигли?

– Мы плыли в лодке полтора дня, – говорит Виола, скребя ногтем по столу.

– Полтора дня!.. – задумчиво повторяю я. – Наверное, много миль проплыли.

– Очень много, – кивает Виола. – Я нарочно не останавливала лодку, мы плыли и плыли… Я боялась останавливаться в тех местах. Ты не поверишь, что там было… – Она качает головой.

Я вспоминаю предупреждения Джейн.

– Голые люди? Стеклянные дома? – спрашиваю я.

Виола отвечает изумленным взглядом:

– Нет. – Она кривит губы. – Просто жуткая нищета. Ужасная. Иногда мне казалось, что эти люди сожрали бы нас, если б могли. Словом, я плыла и плыла, тебе становилось все хуже и хуже, а на второе утро я увидела на берегу реки доктора Сноу и Джейкоба: они вышли порыбачить. Из их Шума я поняла, что он врач. Знаешь, как бы странно местные жители ни относились к женщинам, здесь хотя бы чисто.

Я оглядываю идеально чистую кухню.

– Нам нельзя оставаться, – решительно заявляю я.

– Верно. – Виола кладет подбородок на руки и с чувством говорит: – Я так боялась за тебя! И еще я боялась, что вот-вот нагрянет армия, а меня никто не хочет слушать! – Она бьет кулаком по столу. – И мне было так плохо из-за… – Ее лицо искажает гримаса боли, и она отворачивается.

– Из-за Манчи, – договариваю я, впервые произнося его имя с тех пор…

– Прости меня, Тодд! – В глазах Виолы стоят слезы.

– Ты не виновата.

Я быстро встаю, отодвигая стул.

– Он бы убил тебя, – продолжает она. – А потом убил бы и Манчи – просто так.

– Давай не будем об этом, очень прошу, – говорю я, выходя из кухни и направляясь обратно в спальню.

Виола идет за мной.

– Ладно, я поговорю со старейшинами. – Я поднимаю с пола Виолину сумку и набиваю ее выстиранной одеждой. – А потом пойдем дальше. Не знаешь, далеко мы от Хейвена?

Виола улыбается:

– Идти всего два дня!

Я удивленно выпрямляюсь:

– Мы что, столько проплыли?

– Вот именно!

Я присвистываю. Два дня! Осталось каких-то два дня, и мы увидим Хейвен, что бы нас там ни ждало.

– Тодд…

– Да? – Я вешаю на плечо ее сумку.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не сдался и пришел за мной.

Все вокруг замирает.

– Ерунда, – отвечаю я, краснея и отворачиваясь. Больше Виола ничего не говорит. – Ты как сама? – спрашиваю, по-прежнему не глядя на нее. – Очень испугалась?

– Да я-то… – начинает Виола, но тут хлопает входная дверь, и по коридору плывет мелодичное папа, папа, папа.

Джейкоб не решается войти и виснет на дверном косяке. – Папа велел тебя привести, – говорит он.

– Да ты что? – Я поднимаю брови. – Выходит, это я должен к ним прийти?

Джейкоб кивает с очень серьезным видом.

– Ну что ж, давай их навестим. – Я перевешиваю сумку и смотрю на Виолу. – А потом в путь.

– Точно, – кивает Виола, и ее тон меня очень радует.

Мы уже выходим в коридор, когда нас останавливает Джейкоб.

– Только ты, – говорит он, глядя на меня.

– Не понял?

Виола опять сердито скрещивает руки.

– Он имеет в виду, что со старейшинами ты будешь разговаривать один.

Мальчик кивает – опять до ужаса серьезно. Я перевожу взгляд с него на Виолу и обратно.

– Вот что, – говорю я, садясь на корточки. – Ступай к своему папе и скажи, что мы с Виолой сейчас подойдем. Лады?

Джейкоб открывает рот:

– Но он сказал…

– Неважно, что он сказал, – тихо и ласково говорю я. – Беги.

Малыш охает и выбегает за дверь.

– Пожалуй, хватит остальным решать за меня, что делать, – говорю я с неожиданной усталостью в голосе. Отчего-то мне хочется лечь в постель и проспать еще дней пять.

– Сможешь дойти до Хейвена? – спрашивает Виола.

– Попробуй останови, – говорю я, и она снова улыбается.

Я иду к входной двери.

И уже в третий раз думаю про путающегося под ногами Манчи.

Его отсутствие так значимо, что похоже на присутствие… Из моих легких резко выходит весь воздух, я немного выжидаю и осторожно делаю глубокий вдох.

– Вот черт!

Его последнее Тодд? зияет в моем Шуме открытой раной.

Это еще одна особенность Шума: любое событие остается в нем навсегда.

Впереди оседают клубы пыли, поднятые Джейкобом на тропинке, ведущей через небольшой сад к центру деревни. Я оглядываюсь по сторонам. Дом доктора Сноу совсем небольшой, зато с верандой, выходящей на реку. Внизу виднеются небольшой док и низкий мостик, соединяющий главную улицу Карбонел-даунс с дорогой на другом берегу – той самой, по которой мы так долго спускались и которая через два дня должна привести нас к Хейвену.

– Боже, – говорю я, – да тут прямо рай по сравнению с остальным Новым светом.

– В раю должны быть не только красивые домики, – улыбается Виола.

Я присматриваюсь внимательней. Вокруг тропинки, ведущей к деревне, доктор Сноу разбил ухоженный сад. За деревьями виднеются какие-то постройки и играет музыка.

Та самая странная музыка. То и дело меняющаяся, чтобы к ней нельзя было привыкнуть. Мелодию я не узнаю – да и не должен узнавать, – но здесь она звучит громче, и клянусь, я уловил в ней что-то знакомое, когда только очнулся…

– В центре деревни почти невозможно находиться, – продолжает Виола. – Большинство женщин вообще не выходят из общежития. – Она хмурится. – Наверное, в этом и смысл.

– Жена Уилфа рассказывала мне про одну деревню, где… – Я резко замолкаю.

Музыка меняется.

Нет, ничего подобного. Она все та же.

Музыка, которая доносится сюда из деревни, не меняется – все та же беспорядочная, извивающаяся и скачущая в разные стороны мелодия, похожая на обезьянку.

Но я слышу кое-что еще.

Другую музыку.

И она становится все громче.

– Ты слышишь? – спрашиваю я Виолу.

И оборачиваюсь.

И еще раз. Виола тоже вертится кругом.

Мы пытаемся понять, что это за звуки и откуда они доносятся.

– Может, на другом берегу тоже установили динамик, – говорит Виола. – На случай, если какая-нибудь нахалка вздумает бежать.

Но я не слушаю ее.

– Нет, – шепчу я, – нет, не может быть…

– Что такое? – Голос у Виолы меняется.

– Ш-ш… – Я снова прислушиваюсь, силясь успокоить собственный Шум.

Там, за плеском воды и голосами птиц, слышится…

– Пение, – тихо говорит Виола. – Кто-то поет.

Да, кто-то поет.

И слова у песни такие:

Как-то ранним у-у-утром, на восходе солнца-а-а…

Мой Шум взрывается родным именем:

Бен!

34

Не оставь меня

Я сбегаю к берегу, останавливаюсь и прислушиваюсь снова.

Не предай меня…

– Бен? – одновременно шепчу и кричу я.

Меня нагоняет Виола:

– Твой Бен? Да?

Я жестом велю ей замолчать и слушаю, стараясь отделить рев реки, птичье пение и собственный Шум, пытаясь различить за всем этим гвалтом…

Не оставь меня…

– На другом берегу, – говорит Виола и бросается по мосту через реку, громко топая по доскам.

Я бегу за ней по пятам, обгоняю и слушаю, слушаю и смотрю, смотрю, смотрю… и вижу…

Там, в густых кустах на берегу…

Бен.

Это правда Бен.

Он стоит, согнувшись, за кустами, одной рукой опирается на ствол дерева и настороженно смотрит, кто это бежит по мосту… Вот я уже близко. Его лицо внезапно смягчается, Шум раскрывается широко-широко, как объятия, и я лечу через кусты прямо в них, едва не сшибая Бена с ног. Мое сердце выворачивается наизнанку от счастья, Шум ослепительно-яркий, как целое небо, и…

Все будет хорошо.

Теперь все точно будет хорошо.

Все будет хорошо.

Это Бен.

Он крепко стискивает меня в объятиях и говорит только: «Тодд», – а Виола держится в сторонке, чтобы не мешать, и я обнимаю его, обнимаю, обнимаю, это Бен, ох, Боже всемогущий, это Бен, Бен, Бен!!!

– Да, это я, – говорит он и смеется, потому что я сейчас выжму весь воздух из его легких. – Ох, как же я рад тебя видеть, Тодд!

– Бен, – говорю я, отстраняясь и глядя на него. Мне некуда деть руки, поэтому я хватаю его за грудки и трясу что есть мочи – вроде бы так мужчинам полагается выражать любовь. – Бен!

Он кивает и улыбается.

Вдруг вокруг его глаз пролегают складочки, и я уже вижу начало истории, которая вот-вот появится в Шуме.

– Киллиан? – спрашиваю я.

Он ничего не говорит, лишь показывает мне Шум: вот он бежит к догорающей ферме, внутри которой остались не только приспешники мэра, но и Киллиан. Бен горюет, до сих пор очень горюет.

– О нет!

Мое сердце уходит в пятки, хоть я и догадывался, что произошло на ферме.

Догадываться и знать все-таки разные вещи.

Бен снова кивает, медленно и грустно, и тут я замечаю, какой он грязный, тощий – будто не ел неделю, – а на носу у него запеклась кровь. Но это по-прежнему Бен, который умеет читать меня лучше всех на свете, и его Шум уже спрашивает меня о Манчи, а я уже показываю ему, что стряслось, и тут из моих глаз наконец-то брызгают слезы, и он обнимает меня, и я плачу, по-настоящему плачу от горя по своему псу, Киллиану и прежней жизни.

– Я его бросил! – рыдаю я, кашляя и шмыгая носом. – Я его бросил.

– Знаю, – говорит Бен.

В его Шуме уже отдаются мои слова: Я его бросил.

Через минуту Бен осторожно отстраняется, смотрит на меня и говорит:

– Послушай, Тодд, у нас нет времени.

– На что?

Бен переводит взгляд на Виолу.

– Здрасьте, – говорит она; в глазах сплошная тревога.

– Здравствуй, – кивает Бен. – А ты, стало быть, та самая девочка.

– Та самая.

– Ты помогала Тодду?

– Мы помогали друг другу.

– Славно. – Шум Бена становится теплым и грустным. – Славно.

– Пошли, – говорю я, хватая его за руку и пытаясь тащить за собой к мосту. – Там есть еда и врач…

Бен не двигается с места.

– Можешь немного покараулить? – спрашивает он Виолу. – Дай знать, если кого-нибудь увидишь. Неважно, с какой стороны.

Виола кивает, мы переглядываемся, и она выходит из кустов на тропу.

– Дела совсем плохи, – говорит мне Бен, тихо и очень серьезно, как будто речь идет о жизни и смерти. – Вы должны как можно скорей добраться до Хейвена.

– Я это знаю, Бен, – говорю я. – Почему ты…

– За вами гонится армия.

– Это я тоже знаю. Армия и в придачу Аарон. Но теперь, когда ты с нами, мы…

– Я с вами не пойду.

У меня отваливается челюсть.

– Что?! Не пойдешь?

Он качает головой:

– Не могу.

– Надо что-нибудь придумать! – восклицаю я, а мой Шум уже вовсю вертится, соображает и вспоминает.

– Мужчин из Прентисстауна никто не любит, – говорит Бен.

Я киваю.

– Да и мальчиков тоже, – вздыхаю я.

Бен снова берет меня за руку:

– Тебя обижали?

Я поднимаю на него взгляд:

– И не раз!

Он прикусывает нижнюю губу, его Шум становится еще печальней.

– Я искал тебя, – говорит Бен. – Днем и ночью шел за армией, потом обогнал ее, ходил по деревням и слушал сплетни о двух детях, путешествующих в одиночку. И вот наконец-то я нашел тебя, с тобой все хорошо… я знал, что так и будет. – Он вздыхает, и в этом вздохе столько любви и печали, что я понимаю: сейчас будет горькая правда. – Но в Новом свете тебе со мной находиться опасно. – Он показывает на кусты, в которых мы прячемся. Прячемся как воры. – Остаток пути ты должен пройти один.

– Я не один, – тут же вставляю я.

Бен улыбается по-прежнему грустной улыбкой:

– Да, точно. Теперь ты не один. – Он снова оглядывается по сторонам и сквозь листья присматривается к дому доктора Сноу. – Ты болел? Я услышал твой Шум вчера утром, но он был лихорадочный и в то же время какой-то сонный. С тех пор я сижу здесь и жду. Думал, тебе совсем худо.

– Так и было, – киваю я, и стыд густым туманом застилает мой Шум.

Бен смотрит на меня пытливым взглядом.

– Что случилось, Тодд? – спрашивает он, как всегда бережно вчитываясь в мой Шум. – Что случилось?

И я показываю Бену все события, начиная с болота, где кроки напали на Аарона: как я дрался за Виолу, как мы нашли ее корабль, и как за нами гнался отряд мэра, и как мы попали в Фарбранч, взорвав мост, и что там с нами случилось, и как мы вышли на развилку, а потом встретили Уилфа и зверей, поющих слово здесь, как нас догнал Прентисс-младший и как Виола меня спасла.

Еще я показываю ему спэка.

И что я с ним сделал.

Я не могу смотреть на Бена.

– Тодд, – говорит он.

Я все еще смотрю в землю.

– Тодд, посмотри на меня.

Я поднимаю голову. Его глаза – синие, как никогда, – ловят мой взгляд и не отпускают.

– Мы все совершаем ошибки, Тодд. Все.

– Я убил… – Я глотаю слезы. – Убил его.

– Ты знал о спэках только дурное и поступил так, как счел нужным.

– По-твоему, это меня оправдывает?!

Тут я замечаю в его Шуме что-то новое, что раньше было скрыто от меня.

– Бен?

Он с шумом выдыхает:

– Тебе пора все узнать, Тодд. Пора узнать правду.

Вдруг раздается хруст веток, и к нам подбегает Виола.

– Там всадник! На дороге! – задыхаясь, говорит она.

Мы вслушиваемся. С дороги доносится топот копыт – конь летит очень быстро. Бен отползает еще дальше в кусты, мы крадемся за ним, но всадник несется на такой скорости, что ему нет до нас никакого дела. Мы слышим, как он с грохотом поднимается на мост и скачет прямиком в Карбонел-даунс: копыта стучат сперва по дереву, потом опять по земле, а затем вовсе растворяются в музыке из динамиков.

– Вряд ли он несет хорошие новости, – говорит Виола.

– Это армия, – кивает Бен. – Они в нескольких часах отсюда.

– Что?! – Я вскакиваю на ноги.

Виола тоже.

– Я же говорил, у нас нет времени.

– Тогда надо бежать! – кричу я. – Пойдем с нами. Мы предупредим людей…

– Нет, – отрезает Бен. – Нет! Отправляйтесь в Хейвен прямо сейчас. Вам еще может улыбнуться удача.

Мы тут же забрасываем его кучей вопросов.

– А в Хейвене безопасно? – спрашивает Виола. – Армия ничего жителям не сделает?

– Это правда, что там есть лекарство от Шума? – подключаюсь я.

– А средства связи у них есть? Я смогу связаться со своим кораблем?

– Там точно безопасно? Точно?

Бен поднимает руки, чтобы нас остановить:

– Я ничего не знаю! Я двадцать лет там не был!

Виола выпрямляется:

– Двадцать лет? Двадцать лет?! – Она повышает голос. – Как тогда узнать, что нас ждет в Хейвене? Может, его больше нет!

Я тру руками лицо и думаю о пустоте, оставшейся вместо Манчи. Тут до меня доходит то, о чем до сих пор мы старались не думать.

– Мы этого не узнаем. И никогда не знали. Виола едва слышно охает и опускает голову:

– Похоже, ты прав…

– Но надежда есть, – говорит Бен. – Никогда нельзя терять надежду.

Мы оба смотрим на него таким взглядом… как-то он должен называться, но я не подберу слова. Мы смотрим на него так, будто он говорит на чужом языке, будто он только что предложил нам полететь на луну или сказал, что все это нам приснилось и на кухне нас ждет гора конфет.

– Какая еще надежда, Бен?

Он качает головой:

– А что, по-вашему, все это время толкало вас вперед? Что привело вас сюда?

– Страх, – отвечает Виола.

– Отчаяние, – добавляю я.

– Нет, – возражает Бен нам обоим. – Нет, нет и нет! Вы добились куда большего, чем многим людям на этой планете удавалось добиться за всю жизнь. Вы храбро преодолевали препятствия, рисковали жизнью и побеждали. Вы обогнали целую армию, справились с безумцем, смертельной болезнью и повидали такое, что остальным и не снилось. Разве без надежды все это возможно?

Мы с Виолой переглядываемся.

– Бен, я тебя понимаю, но…

– Надежда. – Он стискивает мою руку. – Все благодаря надежде. Даже сейчас я смотрю в твои глаза и вижу, что она живет в тебе, живет в вас обоих. – Бен переводит взгляд на Виолу, потом снова на меня. – И в конце этой дороги вас тоже ждет надежда.

– Откуда вам знать? – спрашивает Виола, и мой Шум, как бы мне ни хотелось думать иначе, с ней согласен.

– Наверняка не знаю. Но верю. Это и есть надежда.

– Бен…

– Даже если вы сами не верите, – перебивает меня он, – хотя бы поверьте, что верю я.

– Я бы поверил скорей, если бы ты пошел с нами.

– А он не идет?! – удивленно переспрашивает Виола.

Бен смотрит на нее, открывает рот и опять закрывает.

– Что за правда, Бен? Ты хотел рассказать нам какую-то правду.

Он медленно втягивает носом воздух и так же медленно выдыхает.

– Хорошо, – вздыхает он, – смотрите.

Но тут мы все замечаем, что музыку из Карбонел-даунс начинает перебивать громкий Шум мужчин. Они уже идут по мосту.

И их много.

Наверное, это еще одно назначение музыки: никто не должен слышать, если за ним идут.

– Виола! – зовет доктор Сноу. – Что вы там оба делаете?

Я встаю и смотрю прямо на них. Доктор Сноу идет по мосту, держа за руку маленького Джейкоба. За ним шагают несколько мужчин – очень похожих на него, но куда менее дружелюбных. Они смотрят на нас, замечают Бена и видят, что мы с Виолой с ним разговариваем.

Их Шум начинает менять цвета, когда до них постепенно доходит, что это значит.

И у некоторых из них ружья.

– Бен? – тихо говорю я.

– Бегите, – едва слышно выдыхает он. – Сейчас же!

– Я тебя не брошу. Однажды бросил – хватит!

– Тодд…

– Слишком поздно, – говорит Виола.

Потому что мужчины уже рядом, идут прямиком к кустам, где мы… больше не прячемся.

Доктор Сноу подходит первым и окидывает Бена внимательным взглядом:

– Это еще кто?

И Шум у него совсем не благодушный.

35

Закон

– Это Бен, – говорю я, пытаясь своим Шумом заблокировать вопросы, сыплющиеся на нас со всех сторон.

– И кем он тебе приходится? – спрашивает доктор Сноу, пытливо глядя мне в глаза.

– Бен – мой па. – И правда ведь, по большому счету? – Мой отец.

– Тодд, – слышу я голос Бена из-за спины. Его Шум превратился в ураган разных чувств, но лучше всего в нем читается предостережение.

– Твой отец? – переспрашивает бородач, стоящий позади доктора Сноу. Его пальцы обхватывают приклад винтовки, но с плеча он ее не снимает.

Пока.

– Не называй отцом кого попало, Тодд, – говорит доктор Сноу, прижимая к себе Джейкоба.

– Ты же говорил, что мальчик родом из Фарбранча, – вмешивается третий мужчина с багровым пятном под глазом.

– Мне так девочка сказала. – Доктор Сноу смотрит на Виолу: – Правда, Ви?

Она не прячет глаза, но и не отвечает.

– Слову женщины верить нельзя, – говорит бородач. – Как пить дать, прентисстаунец!

– И он ведет к нам армию, – добавляет пятнистый.

– Мальчик ни в чем не виноват! – Я оборачиваюсь и вижу, что Бен поднял руки. – Вам нужен я, а не он.

– Поправочка, – злобно выплевывает бородач, – ты нам как раз не нужен.

– Погоди минуту, Фергал, – останавливает его доктор Сноу. – Здесь что-то неладно.

– Ты прекрасно знаешь закон, – говорит пятнистый.

Закон.

В Фарбранче тоже говорили о каком-то законе.

– А еще я вижу, что обстоятельства необычные. – Доктор Сноу поворачивается к нам. – Давайте хотя бы дадим им шанс объясниться.

Бен делает вдох:

– Ну я…

– Не ты, – обрывает его бородач.

– Что происходит, Тодд? – спрашивает меня доктор Сноу. – Скажи нам правду, это очень важно.

Я перевожу взгляд с Виолы на Бена и обратно.

Какую часть правды лучше открыть?

Щелкает затвор: бородач поднял винтовку. И не только он.

– Чем дольше вы тянете, – говорит бородач, – тем больше смахиваете на шпионов.

– Мы не шпионы! – выпаливаю я.

– На речной дороге всего в часе или двух отсюда наш разведчик заметил армию, о которой предупреждала твоя девочка, – говорит доктор Сноу.

– О нет… – шепчет Виола.

– Она не моя, – шепчу я.

– Что? – переспрашивает доктор Сноу.

– Что? – переспрашивает Виола.

– Она сама по себе и никому не принадлежит.

Наконец-то Виола смотрит на меня с уважением!

– Неважно, – говорит пятнистый. – Сюда идет прентисстаунская армия, в кустах возле деревни прячется прентисстаунец, а еще один, поменьше, жил среди нас всю неделю. Уж очень это все подозрительно, если хотите знать мое мнение.

– Он болел, – говорит доктор Сноу. – Его привезли без сознания.

– По твоим словам. – Пятнистый раздражен. Доктор Сноу медленно поворачивается к нему:

– Ты назвал меня лжецом, Дункан? Не забывай, я возглавляю совет старейшин.

– А по-твоему, ничего подозрительного нет, Джексон? – спрашивает пятнистый, ни капли не смутившись и тоже вскинув винтовку. – Мало ли что они уже выболтали своим? – Он наводит винтовку на Бена. – Но мы положим этому конец. Сейчас же.

– Мы не шпионы, – повторяю я. – Мы со всех ног бежим от этой армии и вам советуем.

Мужчины переглядываются.

В их Шуме звенят мысли об армии и о том, что лучше: убежать или остаться защищать родную деревню? Еще я чувствую бурлящий гнев – они злятся, что не знают правильного выхода, лучшего способа защитить близких. И этот гнев постепенно сходится в одной точке. Вот только точка эта – не армия, не собственная глупость (Виола ведь давным-давно их предупреждала!) и не устройство этого мира.

Весь свой гнев они направляют на Бена.

На Прентисстаун в обличье одного-единственного человека.

Доктор Сноу встает на колени и обращается к Джейкобу:

– Сынок, ты прямо сейчас беги домой, хорошо?

Папа, папа, папа стучит в Шуме малыша.

– Зачем? – глазея на меня, спрашивает он.

– Нашей козе, наверное, очень одиноко, – грустно улыбается доктор Сноу. – А от одинокой козы пользы никакой.

Джейкоб смотрит на отца, на меня и на Бена, потом обводит взглядом всех собравшихся мужчин:

– А почему все так злятся?

– Не обращай внимания, – отвечает доктор Сноу. – Сейчас мы все уладим, вот увидишь. А пока беги домой и посмотри, как там поживает коза.

Джейкоб на секунду задумывается, потом кивает:

– Хорошо, пап!

Доктор Сноу целует сына в макушку и ласково ерошит ему волосы. Джейкоб убегает по мосту к дому. Когда доктор Сноу вновь поворачивается к нам, вместе с ним поворачивается целая уйма взведенных винтовок.

– Тодд, ты понимаешь, как подозрительно это все выглядит? – В его голосе звучит неподдельная грусть.

– Он ничего не знает, – говорит Бен.

– Заткни пасть, убийца! – Бородач наводит дуло прямо на него.

Убийца?!

– Скажи правду, – обращается ко мне доктор Сноу. – Ты из Прентисстауна?

– Он спас меня из Прентисстауна! – вмешивается Виола. – Если бы не он…

– Тебя никто не спрашивал! – обрывает ее бородач.

– Сейчас разговаривают мужчины, Ви, – поясняет доктор Сноу.

– Но… – Лицо Виолы багровеет от злости.

– Прошу тебя. – Доктор Сноу переводит взгляд на Бена. – Что ты сообщил своим? Сколько мужчин в деревне? Какие у нас оборонительные…

– Да ничего я не сообщал, я бегу от этой армии! – Бен по-прежнему стоит с поднятыми руками. – Посмотрите на меня! Разве я похож на здорового, откормленного солдата? Ничего я им не сказал. Все это время я искал своего… – Он умолкает, и я знаю почему. – Своего сына.

– Ты бежал из Прентисстауна, зная закон? – спрашивает доктор Сноу.

– Да какой еще ЗАКОН??! – ору я. – О чем вы все твердите?

– Тодд ни в чем не виноват, – говорит Бен. – Можете сколько угодно прощупывать его Шум – вы убедитесь, что я говорю правду.

– Им нельзя доверять. – Бородач глядит на Бена поверх дула. – Ты это прекрасно знаешь.

– Ничего мы не знаем, – возражает доктор Сноу. – Прошло уже десять лет.

– Ага, и за это время они вырастили армию, – не сдается бородач.

– Я не вижу в мальчике ни намека не преступление, – говорит доктор Сноу. – А вы?

Несколько разных Шумов начинают прощупывать мои мысли.

Доктор Сноу поворачивается к Виоле:

– А эта девочка солгала, чтобы спасти жизнь своему другу.

Все еще красная от злости, Виола отворачивается.

– Кроме того, у нас беда посерьезней, – продолжает доктор Сноу. – Сюда идет армия, которой может быть известно, что мы не готовы защищаться.

– Мы не ШПИОНЫ!

Доктор Сноу уже повернулся к остальным:

– Уведите мальчика и девочку обратно в деревню. Виола побудет с остальными женщинами, а Тодд вполне может сражаться вместе с нами.

– Да погодите же! – воплю я.

Доктор Сноу обращается к Бену:

– Я верю, что ты только искал своего сына. Но закон есть закон.

– Это твое последнее решение? – спрашивает бородач.

– Если старейшины со мной согласны – да.

Остальные неохотно и мрачно кивают.

Доктор Сноу поворачивается ко мне:

– Прости, Тодд.

– Стойте! – ору я, но пятнистый уже хватает меня за руку и тащит за собой. – Пусти, пусти!

Еще один мужчина хватает Виолу, и она тоже сопротивляется изо всех сил.

– Бен! – кричу я, оглядываясь. – Бен!

– Ступай, Тодд, – говорит он.

– Нет, Бен!

– Помни, я люблю тебя.

– Что они задумали?! – кричу я, все еще пытаясь вырваться из рук пятнистого. Оборачиваюсь к доктору Сноу: – Что вы с ним сделаете?

Он ничего не говорит, но я все вижу в его Шуме.

Они сделают то, чего требует закон.

– ЧЕРТА С ДВА! – ору я, свободной рукой выхватив из-за спины нож и полоснув им по руке пятнистого.

Он вскрикивает и отпускает меня.

– Беги! – кричу я Бену. – Беги уже!!!

Виола кусает за руку человека, который ее держит, тот кричит, и она в ужасе пятится назад.

– Ты тоже! – кричу я ей. – Беги!!!

– Я бы на вашем месте не двигался с места, – говорит бородач, и в нас утыкается сразу несколько винтовок.

Пятнистый сыплет проклятиями и замахивается кулаком, но я выставляю перед собой нож.

– Давай, – цежу я сквозь стиснутые зубы. – Попробуй!

– ХВАТИТ! – раздается властный крик доктора Стоуна.

И в воцарившейся тишине мы слышим топот копыт.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук.

Всадники. Пять. Может, десять. А то и все пятнадцать.

Несутся по дороге, как будто за ними гонится сам дьявол.

– Разведчики? – спрашиваю я Бена, прекрасно понимая, что никакие это не разведчики.

Он качает головой:

– Передовая группа.

– Они наверняка вооружены, – говорю я доктору Сноу и всем остальным, лихорадочно соображая. – Ружей у них столько же, сколько у вас.

Доктор Сноу тоже соображает. Я чувствую, как жужжит его Шум, как он подсчитывает оставшееся время и неприятности, которые можем принести мы с Беном и Виолой.

А потом он принимает решение:

– Отпустите их.

– Что? – переспрашивает бородач. Его Шум так и чешется от желания кого-нибудь пристрелить. – Он предатель и убийца!

– А нам еще предстоит оборонять деревню, – твердо отвечает доктор Сноу. – Я должен защищать своего сына. Как и ты своего, Фергал.

Бородач хмурится, но ничего не говорит.

Тук-дук тук-дук тук-дук. Топот копыт летит с дороги.

Доктор Сноу поворачивается к нам:

– Бегите. Надеюсь только, что этим я не накликаю еще больше бед.

– Нет, можете мне поверить, – отвечаю я.

Доктор Сноу цедит сковзь зубы:

– Мне бы очень хотелось. – И поворачивается к своим людям: – Занимаем позиции, живо!

Мужчины разделяются и бегут обратно в Карбонел-даунс. Бородач и пятнистый все еще буравят нас злобными взглядами, пытаясь найти хоть один повод, чтобы воспользоваться винтовками, но мы его не даем. Мы молча смотрим им вслед.

Я немного дрожу.

– Вот черт! – восклицает Виола, сгибаясь пополам.

– Бежим отсюда, – говорю я. – Армии куда интересней мы, чем они.

У меня на плече Виолина сумка, в которой по-прежнему лежат бутылки для воды, чистая одежда и дневник моей мамы в пластиковом пакете.

Вот и все наше имущество. Больше у нас ничего нет.

А значит, мы готовы отправиться в путь.

– Это произойдет снова, куда бы мы ни пришли, – вздыхает Бен. – Мне нельзя идти с вами.

– Можно, – говорю я. – Разделимся позже, а сейчас побежим вместе. Мы не бросим тебя на растерзание армии. – Я смотрю на Виолу: – Так ведь?

Она решительно выпрямляется:

– Так.

– Значит, решено.

Бен морщит лоб:

– Хорошо, но я уйду, как только вам станет со мной опасно.

– Слишком много болтаем, – говорю я, – и слишком мало бежим.

36

Ответы на вопросы

По понятным причинам мы держимся подальше от реки и продираемся сквозь чащу леса, двигаясь, как и раньше, в сторону Хейвена. Под треск веток и шелест листьев мы как можно быстрее удираем прочь от Карбонел-даунс.

Не проходит и десяти минут, как до нас долетают первые выстрелы.

Мы не оглядываемся. Мы не оглядываемся.

Мы бежим и бежим, и постепенно звуки стихают.

Мы бежим дальше.

Бен бежит медленнее нас с Виолой, и иногда нам приходится его ждать.

Мы пробегаем через одно пустое поселение, потом еще через два поменьше – очевидно, здешние жители, не в пример людям из Карбонел-даунс, поверили слухам об армии проклятого города. Время от времени между деревьями мы видим дорогу, но караванов на ней нет. Наверное, они уже подбираются к Хейвену.

Бежим дальше.

Наступает ночь, а мы все бежим.

– Ты как? – спрашиваю я Бена, когда мы останавливаемся у реки наполнить бутылки.

– На меня не смотрите, – задыхаясь, отвечает он. – Бегите дальше.

Виола бросает на меня встревоженный взгляд.

– Жаль, еды нет, – говорю я, но Бен только мотает головой.

– Бегите дальше, – повторяет он.

И мы бежим.

Настает полночь, мы не останавливаемся.

(Черт знает, сколько дней осталось… Да и какая теперь разница?)

В конце концов у Бена иссякают силы.

– Стойте. – Он опирается на колени и как-то слишком тяжело дышит.

В свете лун я оглядываюсь по сторонам. Виола тоже оглядывается и показывает пальцем направление:

– Туда!

– Надо туда забраться, Бен. – Я указываю на небольшой холм, который увидела Виола. – Оттуда можно что-нибудь разглядеть.

Бен не отвечает, только отдувается, кивает и идет за нами. Весь холм сплошь покрыт деревьями, между ними вьется хорошо протоптанная тропинка, а на вершине видна широкая поляна.

Когда мы туда забираемся, до меня доходит, что все это значит.

– Кладбище, – говорю я.

– Чего? – Виола удивленно глазеет на квадратные могильные плиты.

Их здесь добрая сотня, а то и две, все стоят ровненько и окружены аккуратными газонами. Жизнь переселенцев трудна и коротка, и многие обитатели Нового света проиграли битву со смертью.

– Место, где закапывают мертвых, – поясняю я.

Виола таращит на меня глаза:

– Место, где что?!

– Хочешь сказать, в космосе люди не умирают?

– Умирают, – отвечает Виола. – Но мы их сжигаем, а не в ямы закапываем. – Она скрещивает руки на груди, кривя губы и морща лоб. – Это же антисанитарно!

Бен по-прежнему молчит, он привалился к могильной плите и пытается отдышаться. Я делаю глоток воды и передаю бутылку Бену. Оглядываюсь. Отсюда видно небольшой отрезок дороги впереди и реку, ревущую теперь слева от нас. Над головой у нас ясное небо, усыпанное звездами, и две молодые луны.

– Бен? – зову я, глядя в ночь.

– Да? – Он жадно пьет воду.

– Ты как?

– Нормально. – Его дыхание постепенно восстанавливается. – Я привык гнуть спину на ферме, а не бегать по лесам.

Я опять поднимаю взгляд: луна поменьше как будто гонится за луной побольше – два ярких пятна на черном небе, совершенно безразличных к человеческим бедам.

Я заглядываю глубоко в себя, в свой Шум.

И понимаю, что готов.

Это последний шанс.

Я готов.

– Сейчас самое время, – говорю я, поворачиваясь к Бену. – Другого случая может не представиться.

– О чем ты? – не понимает Виола.

– С чего мне начать? – спрашивает Бен.

Я пожимаю плечами:

– С чего угодно. Лишь бы это была правда.

Шум Бена начинает гудеть, собирая по частям прошлое и выделяя из общего потока одну-единственную струйку – ту самую, что раскроет мне правду, запрятанную так глубоко и так давно, что за всю свою жизнь я ни разу не догадался о ее существовании.

Тишина Виолы становится совсем неслышной, как будто она вдруг затаила дыхание.

Бен делает глубокий вдох.

– Шумный микроб создали не спэки, – наконец начинает он. – Это первое. Он уже был здесь, когда мы прилетели. Такой вот естественный микробный фон планеты. Мы вышли из кораблей, и на следующий день все стали слышать мысли друг друга. Легко представить, каково было наше удивление…

Он умолкает, что-то припоминая.

– Разве Шум слышали все? – уточняет Виола.

– Только мужчины, – говорю я.

Бен кивает.

– Никто так и не понял почему, – вздыхает он. – До сих пор не понимают. Наши ученые ведь были агрономами, врачам тоже не удалось установить причину, и первое время везде царил хаос. Ей-богу, настоящий, невообразимый хаос. Всеобщее смятение и Шум, Шум, Шум. – Он скребет подбородок. – Люди стали разъезжаться из Хейвена – второпях прокладывать дороги и разъезжаться. Но вскоре мы поняли, что поделать ничего нельзя, и стали просто жить, по мере возможностей борясь с Шумом. Разные сообщества пошли разными путями. Примерно в то же время мы обнаружили, что разговаривает и весь наш скот, и домашние животные, и местные твари…

Бен поднимает голову к небу, потом оглядывает кладбище, смотрит на реку и на дорогу.

– Все живое на этой планете разговаривает друг с другом, – говорит он. – Все. Таков Новый свет. Бесконечный поток информации, который ничем нельзя остановить. Спэки знали это, они приноровились к такой жизни, а мы нет. Даже близко. Такое количество информации может свести человека с ума. Она превращается в сплошной Шум, не затихающий ни на секунду.

Бен умолкает, но наш с ним Шум конечно же никуда не девается, а тишина Виолы только делает его еще громче.

– Шли годы, – продолжает он, – жизнь в Новом свете легче не становилась. Урожаи гибли, люди едва сводили концы с концами, умирали от страшных болезней – словом, никакой это был не Эдем. По миру стали расходиться проповеди – злые, нехорошие проповеди, которые во всех бедах винили…

– Коренных жителей, – догадывается Виола.

– Спэков, – говорю я, и меня опять захлестывает стыд.

– Да, во всем обвинили спэков, – кивает Бен. – Со временем проповеди переросли в общественное движение, а движение – в войну. – Он качает головой. – У спэков не было ни единого шанса. Мы были вооружены, они – нет. Так спэкам пришел конец.

– Не всем, – уточняю я.

– Да, не всем. Но после войны они поняли, что к людям лучше не приближаться.

Вершину холма оглаживает легкий ветерок. Когда он утихает, мне начинает казаться, что мы остались одни на всем белом свете. Мы да кладбищенские призраки.

– Однако войной дело не кончилось, – шепчет Виола.

– Нет, – говорит Бен. – Война была даже не половиной беды.

И я это знаю. Знаю, куда он клонит.

Мне вдруг становится дурно. Нет, я не хочу слушать остальное!

И одновременно хочу.

Я заглядываю в глаза Бена, в его Шум.

– Война не кончилась на спэках, – говорю я. – В Прентисстауне не кончилась.

Бен облизывает губы, и я чувствую неуверенность в его Шуме, и голод, и горечь от предстоящей разлуки.

– Война – это чудовище, – говорит он чуть ли не про себя. – Война – это дьявол. Она зарождается и растет, растет, растет… – Бен смотрит прямо на меня. – И нормальные люди тоже превращаются в чудовищ.

– Они не выдержали тишины, – спокойно произносит Виола. – Им было невыносимо думать, что женщины знают о них все, а они о женщинах – ничего.

– Только некоторые, – говорит Бен. – Не все. Не я, не Киллиан… В Прентисстауне были и хорошие люди.

– Но тех, кто так думал, оказалось достаточно.

– Да, – кивает Бен.

Опять повисает тишина, и правда начинает выходить на поверхность.

Наконец-то. И навсегда.

Виола качает головой:

– Вы хотите сказать?.. Вы что, серьезно?..

И вот она, правда.

Вот из-за чего все началось.

Вот что росло в моей голове с тех самых пор, как я покинул болото, вот что я мельком видел в мыслях всех встречных мужчин, особенно в Шуме Мэтью Лайла, но и остальных мужчин тоже, стоило им услышать слово «Прентисстаун».

Вот она. Правда.

И я не хочу ее знать.

Но все равно говорю:

– Перебив спэков, мужчины Прентисстауна убили всех женщин.

Виола охает, хотя и сама уже догадалась, в чем дело.

– Не все мужчины в этом участвовали, – говорит Бен. – Но многие. Они поверили увещеваниям мэра Прентисса и проповедям Аарона, который утверждал, что все тайное скрывает в себе зло. Они убили женщин и мужчин, пытавшихся их защитить.

– Мою ма.

Бен только кивает.

К горлу подступает тошнота.

Мою маму убили люди, которых я видел каждый день.

Ноги подкашиваются, и я приседаю на ближайший надгробный камень.

Надо срочно подумать о чем-нибудь другом, иначе я просто не выдержу.

– Кто такая Джессика? – спрашиваю я, вспомнив Шум Мэтью Лайла.

Теперь-то мне ясно, откуда в нем столько гнева, и вместе с тем неясно ничего.

– Кое-кто начал догадываться, куда дует ветер, – отвечает Бен. – Джессика-Элизабет была нашим мэром. Она одной из первых поняла, что нас ждет.

Джессика-Элизабет. Нью-Элизабет.

– Некоторых девочек и мальчиков удалось спасти: с помощью Джессики они бежали из города через болото, – продолжает Бен. – А когда она хотела бежать сама, прихватив с собой женщин и тех мужчин, что не успели обезуметь, люди мэра нанесли удар.

– И настал конец, – говорю я, чувствуя, как немеет все тело. – Нью-Элизабет превратился в Прентисстаун.

– Твоя мама не хотела верить, – говорит Бен, печально улыбаясь своим воспоминаниям. – В ней было столько тепла и любви, столько надежды и веры в доброту людей… – Улыбка исчезает с его лица. – Потом стало поздно, а ты был еще слишком мал, чтобы бежать в одиночку через болото. Твоя мама отдала тебя нам на попечение, чтобы мы заботились о тебе, чтобы у тебя была нормальная жизнь.

Я поднимаю голову:

– Нормальная жизнь? В Прентисстауне?!

Бен смотрит мне в глаза, его Шум настолько пропитан скорбью, что непонятно, как он под такой тяжестью еще держится на ногах.

– Почему вы не сбежали? – спрашиваю я.

Бен потирает лицо:

– Мы тоже до последнего не верили, на что способны люди мэра. По крайней мере, я не верил. Надо было поднимать ферму, и я думал, что весь этот гвалт – пустые слухи и параноидальные высказывания – скоро утихнет и что твоя мама тоже немного спятила, раз верит в такую чушь. Я думал так до последнего. – Бен хмурится. – Я оказался дураком и слепцом по собственной воле. – Он отводит глаза.

Тут я вспоминаю, как он пытался утешить меня после убийства спэка.

«Мы все совершаем ошибки, Тодд. Все».

– А потом стало поздно, – продолжает Бен. – Дело было сделано, и слухи о Прентисстауне понеслись по миру, как лесной пожар. Распространяли их те, кому удалось бежать. Всех мужчин Прентисстауна объявили преступниками. Бежать стало некуда.

Руки Виолы по-прежнему скрещены на груди.

– Почему же за вами никто не пришел? – возмущенно кричит она. – Почему Новый свет не вмешался?

– А что бы жители Нового Света сделали? – устало спрашивает Бен. – Развязали бы очередную войну, только на сей раз между вооруженными людьми? Бросили бы нас в тюрьму? Нет, они просто издали закон: любой мужчина, который покинет пределы прентисстаунского болота, должен быть немедленно казнен. И поставили нас в известность.

– Они должны были… – Виола всплескивает руками. – Не знаю, ну хоть что-нибудь предпринять!

– Если чужая беда не касается тебя напрямую, – говорит Бен, – проще о ней не думать. Между нами и Новым светом раскинулось болото. Мэр известил остальные поселения, что отныне мы – город-изгой. Обреченный на медленную смерть, разумеется. Мы согласились никогда не покидать Прентисстаун, в противном случае нас догонят и убьют.

– Неужели никто не пытался? – спрашивает Виола. – Никто не пробовал сбежать?

– Пытались, конечно, – многозначительно отвечает Бен. – В наших краях люди нередко пропадали без вести.

– Но если вы с Киллианом были не виноваты… – начинаю я.

– Мы были виноваты, – решительно и горько отвечает Бен. – Еще как.

– То есть?! – Я вскидываю голову. Тошнота все не отступает. – Что значит «виноваты»?

– Вы позволили этому случиться, – отвечает Виола за Бена. – Вы не умерли вместе с остальными, кто пытался защитить женщин.

– Да, мы не стали сражаться и не умерли. – Бен качает головой. – Значит, мы виноваты.

– Почему же вы не сражались? – спрашиваю я.

– Киллиан хотел, – быстро отвечает Бен. – Ты должен это знать: он хотел сражаться, он готов был умереть, лишь бы остановить мэра!.. Но я ему не позволил.

– Почему? – недоумеваю я.

– Понимаю, – шепчет Виола.

Я в растерянности смотрю на нее:

– Что понимаешь?

Она глядит на Бена, не отрываясь:

– Они могли погибнуть за свои идеалы и бросить тебя умирать либо стать пособниками мэра и дать тебе нормальную семью.

Слово «пособники» я слышу первый раз в жизни, но догадаться, что оно значит, нетрудно.

Они сделали это ради меня. Весь этот ужас из-за меня.

Бен и Киллиан. Киллиан и Бен.

Они пошли на преступление, чтобы я выжил.

Не знаю, что мне думать и чувствовать.

Почему же так сложно сделать правильный выбор?

Поступать правильно должно быть легко. А на деле выходит наоборот – как всегда.

– Словом, мы стали ждать, – продолжает Бен. – И жить в городе-тюрьме, полном самого гнусного Шума на свете: раньше ведь Шум был гораздо лучше – до того, как мужчины начали отрицать собственное прошлое, а мэр стал морочить им головы своими грандиозными планами. Мы ждали дня, когда ты повзрослеешь и сможешь убежать, ничего не зная о страшном прошлом Прентисстауна. – Бен трет рукой голову. – Но ждал и мэр.

– Когда я повзрослею?

– Когда последний мальчик Прентисстауна станет мужчиной, – кивает Бен. – Мальчикам, ставшим мужчинами, рассказывали всю правду. Точнее, особую версию правды. И тогда они тоже становились пособниками.

Я вспоминаю его Шум на ферме – о моем дне рождении и взрослении.

О том, что такое пособничество и как оно передается.

Как оно ждет своего часа, чтобы перейти ко мне.

И о мужчинах, которые…

Я выбрасываю это из головы:

– Чушь какая!

– Ты был последним, – говорит Бен. – Если бы мэр смог внушить свои идеи каждому прентисстаунскому мальчику, он бы стал Богом, так? Как Создатель, он имел бы над нами полную власть.

– Если падет один… – говорю я.

– Падут все, – заканчивает за меня Бен. – Вот почему ты так ему нужен. Ты – символ его всевластия. Последний невинный мальчик Прентисстауна. Если падешь и ты, его армия будет готова.

– А если нет? – спрашиваю я, раздумывая, не пал ли я уже.

– Если нет, он тебя убьет, – отвечает Бен.

– Выходит, мэр Прентисс такой же безумец, как Аарон, – говорит Виола.

– Не совсем. Аарон просто сумасшедший, а мэр знает, как использовать безумие для достижения своей цели.

– Это какой же? – спрашивает Виола.

– Власти над миром, конечно, – спокойно отвечает Бен. – Ему нужен весь Новый свет.

Я открываю рот, чтобы спросить еще о чем-нибудь, чего знать не хочу, но тут – кто бы мог подумать? – мы все слышим знакомые звуки.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук. Беспощадный и неотвратимый топот копыт – как шутка, над которой никто и никогда не станет смеяться.

– Не может быть… – выдыхает Виола.

Бен уже вскочил на ноги и прислушивается.

– Похоже, всадник всего один, – сообщает он.

Мы дружно смотрим на дорогу, немного поблескивающую в лунном свете.

– Бинокль! – кричит Виола прямо мне в ухо.

Я без слов достаю его из сумки, включаю ночное видение и смотрю на дорогу в направлении звука, звенящего в ночном воздухе.

Тук-дук, тук-дук.

Я смотрю все дальше, дальше…

И наконец вижу.

Вот он.

Ну конечно, это он, кто же еще?

Прентисс-младший, целый и невредимый.

– Черт! – слышу я голос Виолы, прочитавшей мой Шум. Передаю ей бинокль.

– Дейви Прентисс?! – восклицает Бен, тоже прочтя мои мысли.

– Единственный и неповторимый. – Я кладу бутылки с водой обратно в сумку. – Бежим отсюда.

Виола передает бинокль Бену, и тот тоже смотрит на дорогу, потом отводит бинокль и быстро окидывает его взглядом:

– Хитрая штука!

– Нам пора бежать, – говорит Виола. – Как обычно.

Бен поворачивается к нам, все еще держа в руке бинокль. Он переводит взгляд с меня на Виолу и обратно, и я уже вижу, что крутится у него в голове…

– Бен… – начинаю я.

– Нет, – обрывает меня он. – Здесь мы должны расстаться.

– Бен…

– Уж с клятым Дейви Прентиссом я как-нибудь справлюсь, не переживай.

– Он вооружен – говорю я. – А ты нет.

Бен подходит ко мне:

– Тодд…

– Нет, Бен! – уже громче говорю я. – Даже слушать ничего не хочу!

Он смотрит мне в глаза – я замечаю, что для этого ему больше не надо нагибаться.

– Тодд, – начинает он заново, – я должен искупить грех, который взял на душу ради твоей безопасности.

– Не бросай меня, Бен! – кричу я, в голосе уже слышатся слезы (заткнись!). – Никогда больше меня не бросай!

Он качает головой:

– Я не могу пойти с вами в Хейвен. Ты это знаешь. Я враг.

– Мы объясним людям, что случилось.

Но он все качает и качает головой.

– Всадник уже близко, – говорит Виола.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук.

– Единственное, что делает меня мужчиной, – говорит Бен твердым, как камень, голосом, – это ты, который становишься мужчиной.

– Я еще не мужчина, Бен! – говорю я, чуть не захлебываясь (заткнись!). – Я даже не знаю, сколько дней осталось до моего дня рождения…

Тут Бен улыбается, и эта улыбка говорит мне, что спорить бессмысленно.

– Шестнадцать, – отвечает он. – Шестнадцать дней осталось. – Он приподнимает мой подбородок. – Но ты уже давно стал мужчиной. И никому не позволяй говорить, что это не так.

– Бен…

– Ступай, – говорит он, отдает Виоле бинокль и крепко меня обнимает. – Ни один отец так не гордился своим сыном, – шепчет он мне на ухо.

– Нет! – хнычу я. – Так нечестно!

– Да, нечестно. – Бен отстраняется. – Но в конце дороги тебя ждет надежда. Никогда об этом не забывай.

– Не уходи!..

– Я должен. Опасность уже рядом.

– Все ближе и ближе, – добавляет Виола, глядя в бинокль.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук.

– Я его задержу. Бегите, пока не поздно! – Бен смотрит на Виолу: – Дай мне слово, что и дальше будешь помогать Тодду.

– Даю слово, – отвечает она.

– Бен, прошу тебя… – ною я. – Ну пожалуйста…

Он в последний раз хватает меня за плечо:

– Помни о надежде.

Больше он ничего не говорит, разворачивается и бежит с холма на дорогу. Внизу он оглядывается и видит, что мы никуда не ушли.

– Чего вы ждете?! – кричит он. – Бегите!

37

В чем смысл?

Я не стану говорить, что я чувствую, когда мы сбегаем по другому склону холма и уходим от Бена – теперь уж точно навсегда, потому что разве можно после такого жить?

Жизнь превращается в бег, и если мы перестанем бежать, наверное, это будет означать конец жизни.

– Давай, Тодд! – окликает меня Виола, оглядываясь через плечо. – Быстрее!

Я молчу.

И бегу.

Мы спускаемся с холма и снова оказываемся на речном берегу. Опять. Дорога с другой стороны от нас. Опять.

Все время одно и то же.

Река ревет громче обычного, с силой неся вперед свои мощные воды, но кому какое дело? Какая разница?

Жизнь несправедлива.

Вообще.

Она бессмысленна, глупа и полна боли, страданий и людей, которые хотят сделать тебе плохо. Все, что ты полюбишь, обязательно отнимут, сломают или разрушат, а ты останешься один-одинешенек и будешь только сражаться и бежать, бежать, чтобы выжить.

Нет в этой клятой жизни ничего хорошего. И не будет никогда.

Так в чем смысл?

– А смысл вот в чем! – кричит Виола, резко останавливаясь на полном ходу, и с размаха бьет меня по плечу. – Он ради тебя жизнью рискует, и если ты просто СДАШЬСЯ, – последнее слово она выкрикивает очень громко, – его жертва будет напрасной!!!

– Ай! – Я потираю ушибленное плечо. – Но зачем он собой жертвует? Почему я снова должен его терять?

Виола подходит ближе.

– Думаешь, ты один тут потерял близких? – злобно шепчет она. – Забыл, что и у меня родители умерли?

Она права.

Я забыл.

Молчу.

– Теперь у меня есть только ты, – по-прежнему сердито говорит Виола, – а у тебя – только я! И мне тоже больно, что Бен ушел, а еще мне больно, что родители умерли и что мы вообще решили лететь на эту планету, но так уж вышло, ничего не поделаешь!

Я по-прежнему молчу.

Виола стоит передо мной, и вдруг я смотрю на нее – смотрю по-настоящему впервые с тех пор, как увидел ее на болоте и принял за спэка.

С тех пор прошла целая вечность.

После Карбонел-даунс вид у Виолы еще довольно опрятный (это было вчера, только вчера), хотя на щеках уже появились грязные разводы, она заметно похудела, под глазами темные круги, волосы спутаны, руки покрыты черной грязью, на груди зеленое пятно (недавно она упала в траву), а нижняя губа рассечена (вчера, когда мы еще убегали из деревни вместе с Беном, ее хлестнула ветка). И она смотрит на меня.

И говорит, что, кроме нее, у меня больше никого нет.

А у нее – кроме меня.

Я немножко понимаю, каково это.

Мой Шум меняет окраску.

Голос Виолы смягчается – самую малость.

– Бена нет, Манчи нет, моих родителей нет, – говорит она. – И это ужасно. Ужасно! Но мы почти дошли до конца дороги. Мы почти на месте. Если ты не сдашься в последний момент, я тоже не сдамся.

– Ты веришь, что в конце дороги нас ждет надежда?

– Нет, – просто отвечает Виола и прячет глаза. – Нет, не верю, однако останавливаться не собираюсь. Ты со мной?

Отвечать мне не нужно.

Мы просто бежим дальше.

Но.

– Мы можем бежать прямо по дороге, – говорю я.

– Так ведь армия… – возражает Виола. – Они на конях.

– Они знают, что мы здесь. И мы знаем, что они здесь. Похоже, мы выбрали одну дорогу к Хейвену.

– Ну да, и мы услышим, когда они будут близко, – кивает Виола. – А идти по дороге гораздо легче.

– Да и быстрее.

Тут Виола говорит:

– Ну, тогда выходим на твою клятую дорогу! Скорее в Хейвен!

Я ухмыляюсь:

– Ты сказала «клятую». Ей-богу, сказала!

В общем, мы выходим на клятую дорогу и бежим по ней, сколько хватает сил. Дорога не изменилась: все тот же пыльный, извилистый путь, каким он был множество миль назад, а вокруг все тот же зеленый, лесистый Новый свет.

Если приземлиться тут и ничего не знать о планете, она и впрямь сойдет за Эдем.

Вокруг расстилается широкая долина, внизу, у реки, она ровная, а потом начинает бугриться холмами. Они залиты лунным светом, и до самого горизонта не видно ни малейшего намека на поселение – по крайней мере, огни нигде не горят.

Хейвена тоже нет. Мы находимся на самой ровной части долины и за поворотами дороги – ни до нас, ни после – ничего толком не видим. Оба берега реки покрывает лес, и невольно возникает мысль, что все в Новом свете собрали вещи и бежали, оставив за собой только голую дорогу.

Мы идем дальше.

И дальше.

Лишь с первыми полосками света на горизонте мы останавливаемся набрать воды.

Вокруг, если не считать моего Шума и рева реки, не слышно ни звука.

Ни топота копыт. Ни чужого Шума.

– Ты понимаешь, что это значит? Бен его остановил, – говорит Виола, не глядя мне в глаза. – Не знаю как, но он одолел всадника.

Я только мычу и киваю.

– И выстрелов мы не слышали.

Опять мычу.

– Прости, что наорала на тебя, – говорит Виола. – Иначе ты бы не пошел дальше. А я не хотела, чтобы ты останавливался.

– Знаю.

Мы прислоняемся к стволам двух разных деревьев; дорога теперь позади нас, а за рекой видны только деревья. Конец долины здесь поднимается, и впереди ничего не видно, кроме неба, которое становится все более светлым, голубым, большим и пустым, пока с него не исчезают даже звезды.

– Когда мы с родителями улетели с корабля, – говорит Виола, глядя вместе со мной на другой берег реки, – я очень переживала, что расстаюсь с друзьями. Это были обыкновенные дети из простых семей таких же хранителей, как мои папа с мамой, и все же… Я боялась, что целых семь месяцев буду единственным ребенком на планете.

Я делаю глоток воды.

– А у меня не было друзей в Прентисстауне, – грустно улыбаюсь я.

Она поворачивается ко мне:

– Как это не было друзей? Совсем?

– Ну сначала было несколько, на несколько месяцев старше. Когда мальчики становятся мужчинами, с другими детьми они больше не разговаривают. – Я пожимаю плечами. – А я был последним мальчиком. В конце концов, мы с Манчи остались одни.

Виола смотрит на гаснущие звезды:

– Ужасно глупое правило.

– Да уж.

Больше мы ничего не говорим, просто стоим на берегу и отдыхаем, глядя на разгорающийся горизонт.

Вдвоем.

А через минуту опять начинаем собираться в путь.

– Завтра мы можем уже быть в Хейвене, – говорю я. – Если не останавливаться.

– Завтра, – кивает Виола. – Надеюсь, там будет еда.

Я отдаю сумку Виоле – теперь ее очередь нести. Из-за возвышенности в конце долины выглядывает краешек солнца, и кажется, что река втекает прямо в него. И вдруг, когда свет озаряет холмы на другом берегу, мне в глаза бросается что-то странное.

Почуяв неладное в моем Шуме, Виола резко оборачивается:

– Что такое?

Я заслоняю глаза от солнца. Над вершиной одного из далеких холмов впереди поднимается пыльный след.

Он двигается.

– Что это? – спрашиваю я.

Виола вытаскивает из сумки бинокль:

– Толком не видно – деревья мешают.

– Какие-то путешественники?

– Может, другая дорога. По которой мы не пошли.

Минуту или две мы наблюдаем за пыльным следом, медленно двигающимся в сторону Хейвена. Странно наблюдать за ним и не слышать никаких звуков.

– Знать бы, где сейчас армия, – говорю я. – Насколько, интересно, мы оторвались?

– Может, в Карбонел-даунс прентисстаунцам дали хороший бой. – Виола смотрит в бинокль туда, откуда мы пришли, но дорога слишком извилиста, а мы стоим слишком низко. Куда ни кинь взгляд, везде сплошные деревья. Деревья, небо и пыльный след, беззвучно ползущий по склону далекого холма.

– Надо поторапливаться, – говорю я. – Что-то мне не по себе.

– Идем, – тихо соглашается Виола.

И мы снова выходим на дорогу.

Снова в бега.

Еды у нас нет, так что завтраком служат непонятные желтые фрукты, которые Виола заметила на одном дереве – якобы она ела точно такие же в Карбонел-даунс. Их же мы едим на обед – все лучше, чем ничего.

Я снова вспоминаю про нож.

Будь у нас время, смог бы я охотиться?

Но времени нет.

Мы бежим все утро и весь день. Пустой мир вокруг по-прежнему наводит жуть. В нем только мы с Виолой, бегущие по дну долины: никаких деревень вокруг, никаких караванов или телег, никаких звуков, которые могли бы пробиться сквозь рев реки, с каждым километром становящийся все громче и громче. Я даже свой Шум с трудом разбираю, и нам с Виолой приходится чуть ли не кричать, чтобы расслышать друг друга.

Но мы слишком голодны, чтобы говорить. И слишком устали. И слишком долго бежим.

Я ловлю себя на том, что наблюдаю за Виолой.

Пыльный след на далеком холме тоже не останавливается и в конце концов исчезает вдали. Я наблюдаю, как Виола то и дело смотрит на него, как морщится от боли в ногах, как растирает их на привалах и как пьет воду из бутылки.

Увидев ее по-настоящему, я больше не могу не видеть.

Наконец она это замечает:

– Ты чего?

– Ничего. – Я отвожу взгляд, потому что сам не знаю ответа.

Вскоре долина перестает быть такой ровной, и по обеим сторонам от нас поднимаются холмы, а дорога и река выпрямляются: теперь видно, что происходит сзади. Ни армии, ни отдельных разведчиков пока нет. Тишина наводит на меня почти такой же страх, как постоянный Шум.

Смеркается. Солнце начинает закатываться в долину нам за спину, согревая последними лучами армию и то, что осталось от Нового света после сражения.

Виола бежит впереди меня.

Я смотрю, как она бежит.

Сразу после наступления темноты мы наконец-то подходим к очередному поселению – здесь тоже есть доки и тоже безлюдно. В общей сложности деревенька состоит из пяти домов, выстроившихся вдоль дороги. У одного из них на первом этаже что-то вроде сельского магазина.

– Погоди. – Виола резко останавливается.

– Ужин? – затаив дыхание, спрашиваю я.

Она кивает.

Шести пинков хватает, чтобы распахнуть входную дверь в магазин, и хотя в деревне нет ни одной живой души, я все равно воровато оглядываюсь по сторонам, готовясь получить по шее. Внутри почти ничего нет, одни консервы, но мы умудряемся найти черствый хлеб, какие-то фрукты с бочка ми и несколько полосок вяленого мяса.

– Продукты почти свежие, – говорит Виола с полным ртом. – Люди уехали отсюда вчера или позавчера.

– Слухи об армии – сильная штука, – отвечаю я, толком даже не жуя с голодухи.

Мы набиваем животы, а потом я запихиваю остатки еды в Виолину сумку, которая теперь висит на моем плече. Тут мне попадается на глаза книжка. Она все еще там, все еще завернута в пакет и прорезана посередине.

Я сую руку в пакет и глажу пальцами обложку, мягкую на ощупь и до сих пор немного пахнущую кожей.

Дневник. Дневник моей мамы. Он проделал с нами весь этот долгий путь. Пострадал от ножа, но выжил. Прямо как мы.

Я поднимаю взгляд на Виолу.

Она снова замечает мой взгляд:

– Что?!

– Ничего. – Я убираю книжку обратно в сумку. – Пошли.

Мы опять на дороге, опять спускаемся по реке к Хейвену.

– Между прочим, это наша последняя ночь, – говорит Виола. – Если доктор Сноу не ошибся, завтра будем в Хейвене.

– Ага, – киваю я. – И мир изменится.

– Опять.

– Опять.

Мы делаем еще несколько шагов.

– Ну как, надежда просыпается? – с любопытством спрашивает Виола.

– Нет, – отвечаю я, заглушая Шум. – А у тебя?

Она вскидывает брови, но качает головой:

– Нет, что ты…

– Но мы все равно пойдем.

– Конечно. Хоть в огонь, хоть в воду.

– Боюсь, нас ждет и то и другое, – говорю я.

Солнце окончательно садится, восходят луны – гораздо тоньше, чем вчера. Небо по-прежнему ясное, звездное, мир вокруг по-прежнему тих, если не считать рева воды, который упорно становится все громче.

Наступает полночь.

Пятнадцать дней.

Пятнадцать дней до…

До чего?

Мы идем всю ночь, мимо медленно плывут звезды, а слова постепенно утихают, когда усталость вновь берет свое. Незадолго до рассвета мы натыкаемся на две перевернутые телеги, по дороге рассыпана пшеница, а на обочине валяется несколько пустых корзин.

– Они так торопились, что даже не стали собирать зерно, – замечает Виола.

– Что ж, можно тут и позавтракать, – говорю я, переворачиваю одну корзину вверх дном и сажусь на нее лицом к реке.

Виола берет вторую корзину, приносит ее ко мне и тоже садится. В небе на востоке начинает мерцать свет, дорога уходит прямо туда, и река тоже мчит свои воды к восходящему солнцу. Я открываю сумку и достаю еду, найденную в магазине: часть отдаю Виоле, остальное съедаю сам. Запиваем водой из бутылок.

На моих коленях лежит открытая сумка. Чистая одежда, бинокль…

И мамина книжка.

Я чувствую рядом с собой тишину Виолы, чувствую знакомую пустоту в груди, в животе, в голове. Мне вспоминается ужасная боль, которую я испытывал рядом с Виолой: настоящее горе, похожее на боль утраты, как будто я падаю в никуда, и очень хочется плакать, плакать навзрыд.

Но сейчас…

Нет, сейчас уже не так.

Я смотрю на нее.

Виола наверняка знает, что творится в моем Шуме. Вокруг никого, а она уже наловчилась читать мои мысли даже сквозь рев реки.

Но она просто сидит и жует. Ждет, когда я заговорю.

Когда обращусь к ней с просьбой.

Потому что думаю я именно об этом.

Скоро взойдет солнце и настанет новый день – день, когда мы доберемся до Хейвена, где живет целая уйма народу и где столько Шума, что никак нельзя побыть одному – если, конечно, там не изобрели лекарство. В таком случае Шум будет только у меня, а это еще хуже.

Мы доберемся до Хейвена и станем его частью.

Мы будем уже не просто Тодд и Виола, которые сидят на берегу реки и смотрят на восход солнца, доедая завтрак, – единственные люди на всем белом свете.

Мы сольемся с остальными.

Возможно, другого случая не представится.

Я отворачиваюсь и, не глядя на Виолу, спрашиваю: – Ты говорила, что умеешь подделывать акценты…

– Ну да, – тихо отвечает она.

Я достаю книжку:

– А прентисстаунский подделать сможешь?

38

Песню услыхал я из долины

– «Тодд, любимый… – читает Виола, изображая акцент Бена. Получается, скажу я вам, отлично. – Мой ненаглядный сын».

Голос моей мамы. Это говорит моя мама.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на рассыпанную по дороге пшеницу.

– «Я начинаю вести дневник в день твоего рождения, день, когда ты впервые оказался у меня на руках, а не в животе. Здесь ты пинаешься ничуть не меньше! А еще – ты самое прекрасное, что может быть во Вселенной, уж в Новом свете наверняка, а в Нью-Элизабете и подавно. Здесь тебе нет равных, это точно».

Я заливаюсь краской, но вокруг еще довольно темно, и мой румянец скрыт от чужих глаз.

– «Как жаль, что твой па тебя не увидел: Новому свету и Господу Богу зачем-то понадобилось, чтобы он заболел и умер, поэтому нам придется ждать встречи с ним в другом мире.

Ты на него похож. Младенцы вообще ни на что не похожи, но ты почти копия папы. Ты будешь высоким, когда вырастешь, потому что твой па был высоким. А еще ты будешь сильным, потому что он был сильным. А еще – очень-очень красивым наверняка. Девушки Нового света оглянуться не успеют, как влюбятся в тебя по уши».

Виола переворачивает страницу, а я все прячу глаза. Чувствую, она тоже на меня не смотрит, и меньше всего мне бы хотелось сейчас увидеть на ее лице улыбку.

Потому что происходит очень странная вещь.

Ее слова уже не ее слова. Как бы притворно и лживо они ни звучали, для меня они создают новую правду, новый мир, в котором со мной разговаривает моя ма. Виола говорит чужим голосом, а мир вокруг – пусть и на несколько минут, – мир вокруг существует только для меня.

– «Позволь рассказать тебе о месте, где ты родился, сынок. Планета называется Новый свет, и она целиком состоит из надежды…»

Виола на мгновение умолкает, потом продолжает читать:

– «Мы приземлились здесь почти ровно десять лет назад, надеясь на новую жизнь – чистую, простую и честную, то есть прямо противоположную той, что была в Старом свете. Мы думали, люди заживут в мире и гармонии, по заповедям Божьим, и возлюбят ближнего своего.

Было трудно. Я не стану начинать эту истории со лжи, Тодд. Но отсюдова…

Ох, погляди-ка, я уже набралась просторечий! Вот что делает с людьми жизнь колониста. На изящную словесность нет времени, и постепенно ты опускаешься до уровня людей, которым плевать на манеры. Но уж слово “отсюдова” никому еще не повредило, так ведь? Тогда решено. Моя первая материнская ошибка: можешь говорить “отсюдова” сколько душе угодно, Тодд. Обещаю тебя не поправлять». – Виола поджимает губы, но читать не прекращает. – «Словом, в Новом свете и Нью-Элизабете нас ждали одни невзгоды и болезни. Да еще этот жуткий Шум, с которым наши мужчины борются с самых первых дней, но поделать ничего не могут. Как странно, ты и твои ровесники даже не знают, что такое жить без Шума. И тебе будет нелегко понять, какой жизнь была раньше и почему нам так трудно теперь. Но мы стараемся не унывать.

Однажды человек по имени Дэвид Прентисс, у которого тоже есть маленький сын – чуть постарше тебя, Тодд, – блестящий организатор и руководитель, служивший раньше (если мне не изменяет память) простым хранителем на корабле, уговорил Джессику Элизабет, нашего мэра, построить на дальнем конце огромного болота, вдали от Шума остального мира, крошечный городок. Конечно, здесь тоже Шумно, как и везде в Новом свете, но, по крайней мере, это Шум людей, которым мы доверяем.

Мое дело – выращивать пшеницу на нескольких полях к северу от поселения. С тех пор как твой па умер, мне помогают соседи и близкие друзья – Бен и Киллиан. Жду не дождусь, когда ты с ними познакомишься. Хотя подожди, вы ведь уже знакомы! Они подержали тебя на руках, сказали “привет” – смотри-ка, ты и дня не прожил на этом свете, а уже обзавелся двумя друзьями. Прекрасное начало, сынок.

Это даже хорошо, что ты родился на две недели раньше срока. Насидевшись в животе, ты захотел скорей посмотреть, что предлагает тебе мир. Что ж, понимаю. Небо здесь огромное, синее, деревья изумрудно-зеленые, а все животные разговаривают, по-настоящему разговаривают, Тодд! И даже понимают нашу речь. Словом, здесь столько чудес, сынок, что я и не знаю, как показать тебе все это разом. Придется немного обождать и показывать потихоньку». – Тут Виола переводит дух и говорит: – Здесь текст прерывается и написано: «Продолжу позже». – Она поднимает глаза. – Ты как?

– Нормально, нормально. – Пожалуй, я киваю чересчур быстро. Руки все еще скрещены у меня на груди. – Давай дальше.

Становится светлей, солнце скоро взойдет. Я немного отворачиваюсь от Виолы.

Она продолжает читать:

– «Прости, сынок, ко мне заходил наш проповедник, Аарон…» – Виола опять прерывается и облизывает губы. – «Нам с ним очень повезло, хотя я должна признать, что последнее время он говорит неприятные мне вещи – о коренных жителях этой планеты. Их, кстати, называют спэками. Они стали для нас ОЧЕНЬ большим сюрпризом; ни наши первые проектировщики со Старого света, ни разведчики даже не догадывались об их существовании.

Такие милые существа! Да, они не похожи на нас, примитивны, и, насколько нам известно, у них нет ни письменного, ни устного языка, но я не согласна с теми, кто утверждает, будто спэки скорее животные, чем разумные создания. Аарон в последних проповедях только и твердит, что Господь провел между нами и спэками черту…

Ой, да что же я, разве о таких вещах надо говорить с человеком в первый день его жизни? Вера Аарона крепка и непоколебима, все эти годы он был для нас примером, и я должна сказать, на случай если кто-нибудь однажды найдет этот дневник и прочитает, что визит и благословение Аарона – огромная честь для меня.

И все-таки в первый же день жизни тебе стоит узнать о притягательной силе власти. Власть – это то, что отличает мужчин от мальчиков, правда, совсем не так, как думают многие.

И больше я ничего говорить не стану. Мало ли вокруг любопытных.

Ах, сынок, в мире столько чудес! Не верь людям, которые считают иначе. Да, жизнь в Новом свете не сахар, и я даже признаю – раз уж я начала вести дневник, то должна писать только правду, – что я чуть было не впала в отчаяние. Положение дел в нашем городке очень сложное, и я вряд ли смогу все тебе объяснить. Скоро ты вырастешь и сам все поймешь, хочу я того или нет. Однако знай: болезни и голод терзали нас еще до смерти твоего па, а потом он умер, и я чуть не сдалась.

Но не сдалась. Потому что у меня уже был ты, мой красивый, чудесный, волшебный сын, которому наверняка удастся сделать этот мир лучше и которого я обещаю воспитывать в любви и надежде. Клянусь, ты своими глазами увидишь, как жизнь в нашем мире наладится. Клянусь!

Ведь когда я впервые увидела тебя сегодня утром и покормила собственным молоком, у меня внутри проснулась такая огромная любовь, что ее почти можно сравнить с болью, резкой и невыносимой.

Но только почти.

И я спела тебе песню, которую пела мне мать, а ей пела бабушка. Слова в ней такие…»

И тут – надо же! – Виола начинает петь.

Ей-богу, она поет.

– Как-то ранним утром, на восходе солнца, песню услыхал я из долины: «Не предай меня, не оставь меня, ах, не отпускай меня, любимый».

Я больше не могу на нее смотреть.

Не могу.

Я закрываю лицо руками.

– «Это очень грустная песня, Тодд, но еще это обещание. Я никогда не предам тебя и не оставлю. Я даю тебе это обещание, чтобы ты однажды дал его другим – и сдержал.

Ха, а вот и ты, Тодд! Плачешь в колыбельке после первого сна в первый день своей жизни и призываешь к себе весь мир.

Что ж, на сегодня дневник придется отложить».

Виола замолкает, и вокруг снова только рев реки и мой Шум.

– Там еще есть, – говорит Виола, листая страницы. Я все не поднимаю головы. – Полно еще… – Она смотрит на меня: – Хочешь, чтобы я прочла дальше? До конца?

До конца.

Прочесть последние слова в жизни моей мамы…

– Нет! – выпаливаю я.

Ты зовешь меня, сынок, и я иду к тебе.

Навсегда в моем Шуме.

– Нет, – повторяю я. – На сегодня хватит.

Я смотрю на Виолу, лицо у нее такое же грустное, как мой Шум. Глаза мокрые, подбородок дрожит – едва заметный трепет в свете восходящего солнца. Виола видит, что я на нее смотрю, чувствует это в моем Шуме и отворачивается к реке.

А потом – ранним утром, в начале нового дня, – я впервые понимаю кое-что очень важное.

Очень.

Настолько важное, что от этого осознания я вскакиваю на ноги.

Я знаю, что думает Виола.

Знаю, что она думает.

Я даже не вижу ее лица, но знаю, что происходит у нее внутри.

Поворот ее тела, наклон головы, положение рук и книжки на коленях, легкое напряжение в спине, когда она слышит эти мысли в моем Шуме…

Я могу это прочесть.

Я читаю ее.

Виола думает о своих родителях, которые летели сюда с теми же надеждами, что у моей матери. И еще она гадает: неужели надежда в конце нашей дороги тоже не сбудется, как не сбылись надежды моей мамы? А потом Виола вкладывает прочитанные слова в уста собственных родителей – они говорят ей, что любят, скучают и хотят открыть ей все чудеса мира. И еще Виола берет песню моей мамы и сплетает ее со своими чувствами, так что в итоге она становится ее собственной.

И ей больно от этого. Это правильная боль, хорошая, но все-таки боль, пусть хорошая, но боль.

Ей больно.

Я знаю.

Знаю наверняка.

Потому что я могу читать ее мысли.

Я могу читать Виолин Шум, хотя его у нее нет.

Теперь я знаю, кто она.

Я знаю Виолу Ид.

Я хватаюсь за голову, чтобы все это переварить.

– Виола, – шепчу я дрожащим голосом.

– Знаю… – тихо говорит она, крепко обхватывая себя руками, все еще не глядя на меня.

И я смотрю, как она сидит на берегу реки и глядит на воду, и мы вместе ждем восхода солнца – зная друг друга!

Мы оба теперь знаем друг друга.

39

Водопад

Солнце ползет вверх по небу, а рев становится просто оглушительным: река стремительно несет свои воды к концу долины, бурля и брызжа пеной на порогах.

Виола нарушает повисшую между нами зачарованную тишину.

– Ты уже понял, что впереди? – спрашивает она, вытаскивая бинокль и глядя вниз по течению.

Оттуда встает солнце, поэтому она заслоняет линзы рукой.

– Что?

Виола жмет какие-то кнопки и снова смотрит.

– Да что там?

Она передает бинокль мне.

Я гляжу на пену и пороги до самого…

Конца.

В нескольких километрах от нас река внезапно обрывается. Повисает в воздухе.

– Еще один водопад! – выдыхаю я.

– И гораздо больше, чем тот, что мы видели с Уилфом.

– Ну и что? Где-то должен быть спуск, дорога же проложена. Не волнуйся…

– Да я не об этом.

– А о чем тогда?

– Я о том, – объясняет Виола, недовольная моей тупостью, – что у подножия такого огромного водопада непременно должен быть город. О том, что если выбирать на новой планете место для первого поселения, то долина под таким водопадом может показаться из космоса раем, ведь здесь плодородная почва и нет недостатка в воде.

Мой Шум немного вскидывается.

Потому что ни о чем таком я и думать не смел.

– Хейвен…

– Готова поспорить на что угодно, мы его нашли. Готова поспорить, что, когда мы доберемся до водопада, внизу будет Хейвен.

– А если побежим, – добавляю я, – то даже поспеем к завтраку.

Виола смотрит мне в глаза – впервые с тех пор, как открыла дневник моей мамы.

А потом говорит:

– Если побежим?

И улыбается.

Искренне, по-настоящему.

И я опять понимаю, что значит эта улыбка.

Мы хватаем вещи и припускаем вперед.

Куда быстрее, чем раньше.

Мои ноги жутко болят. У Виолы наверняка тоже. Всюду волдыри и царапины, сердце ноет от бесконечных утрат и потерь. И у нее тоже.

Но мы бежим. Как мы бежим!

Потому что вдруг в конце дороги (заткнись!)…

Вдруг там и впрямь (не думай об этом!)…

Вдруг там нас и впрямь ждет надежда.

Река становится шире и прямее, а склоны холмов, образующих края речной долины, как будто вот-вот сомкнутся над нами. С реки начинают долетать мелкие брызги, у нас намокают лица, руки, а потом и одежда. Грохот становится оглушительным, заполняя собой весь мир, но это хороший, нестрашный грохот. Он как будто омывает тебя и уносит с собой весь Шум.

А думаю я вот что: пожалуйста, пусть у подножия водопада будет Хейвен.

Пожалуйста.

Потому что я вижу радостное лицо Виолы, она то и дело оглядывается на меня и все время торопит, то кивками, то улыбками… Надежда может толкать вперед, может заставить тебя жить дальше, но все же она очень опасна, ведь, когда она не оправдывается, это больно и страшно… Все равно что брать мир на слабо, но разве мир когда-нибудь позволял выигрывать споры?

Пожалуйста, пусть там будет Хейвен.

Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

У нас уходит больше часа на то, чтобы добраться до водопада, хотя мы почти все время бежим. Дорога начинает подниматься, немного возвышаясь над рекой, а вода с неимоверным грохотом несется по скалистым порогам. Между рекой и дорогой теперь вообще нет деревьев, а склон справа становится все круче и отвеснее; долина смыкается над нами, так что впереди остаются только река и водопад.

– Еще немного! – кричит Виола на бегу, ее волосы прыгают по спине и плечам; все вокруг заливает солнечный свет.

А потом…

А потом мы оказываемся на краю обрыва, и дорога резко уходит вниз и направо.

Мы останавливаемся.

Водопад огромный, полкилометра в ширину, не меньше. Вода летит вниз с обрыва грохочущим потоком белой пены, а брызги и туман от него расходятся на сотни метров во все стороны, отбрасывая бесчисленные радуги и насквозь пропитывая влагой нашу одежду.

– Тодд… – едва слышно произносит Виола.

Могла бы ничего не говорить.

Я и так все вижу.

Сразу после водопада долина вновь раскрывается, широкая и просторная, как само небо, а ревущая белая пена вновь превращается в спокойную полноводную реку.

Которая втекает в Хейвен.

Хейвен.

Ошибки быть не может.

Город расстилается перед нами, точно заваленная едой скатерть.

– А вот и он… – шепчет Виола.

И я чувствую, как ее пальцы сжимают мои.

Слева от нас водопад, брызжущий водой и радугами, над головой яркое солнце, а внизу огромная долина.

И Хейвен в трех или четырех километрах от водопада.

Прямо перед нами.

Клятый Хейвен прямо у нас под носом.

Я оглядываюсь по сторонам: дорога резко уходит из-под ног вниз и направо, а потом начинает спускаться в долину такими ровными зигзагами, что кажется, будто это застежка-молния бежит по крутому склону.

И ведет прямиком в Хейвен.

– Хочу посмотреть, – говорит Виола, отпуская мою руку. Она достает бинокль, подносит к глазам, вытирает влагу с линз и смотрит еще. – Красивый! – Больше она ничего не говорит, только смотрит и вытирает линзы.

Через минуту она протягивает бинокль мне, и я первый раз в жизни смотрю на Хейвен.

Туман очень густой, поэтому мелких подробностей – людей там и прочее – нельзя разобрать, сколько ни три линзы, зато я вижу кучу зданий и хозяйственных построек. В центре стоит что-то вроде огромной церкви, но есть и другие большие здания, и настоящие улицы, петляющие между деревьями и скоплениями всяких сарайчиков.

А зданий там минимум пятьдесят.

Может, и все сто.

Такого огромного поселения я в жизни не видал.

– А я, между прочим, – кричит Виола сквозь грохот водопада, – думала, что он гораздо больше!

Но я ее почти не слышу.

Я бросаю взгляд обратно на речную дорогу и замечаю на подходе к Хейвену что-то вроде дорожной заставы с укрепленной стеной по обе стороны.

– Они готовятся к сражению, – говорю я.

Виола с тревогой смотрит на меня:

– Думаешь, им хватит людей? Думаешь, там безопасно?

– Зависит от того, врут слухи или нет.

Я машинально оглядываюсь назад, отчасти рассчитывая увидеть там затаившуюся армию. Потом поднимаю взгляд на высокий холм рядом с нами: с вершины должен открываться хороший вид.

– Давай узнаем, – предлагаю я.

Мы идем назад в поисках какого-нибудь места, где можно забраться наверх, находим его и поднимаемся на верх холма. Вся тяжесть из моих ног куда-то улетучилась, Шум ясный, как никогда. Да, мне грустно из-за Бена, грустно из-за Киллиана, грустно из-за Манчи и грустно оттого, что случилось со мной и Виолой.

Но Бен был прав.

У подножия гигантского водопада нас ждет надежда.

Может, не так уж все и плохо.

Мы пробираемся между деревьев. Склон довольно крутой, и нам приходится хвататься за сорняки и камни, чтобы влезть на ту высоту, с который открылся бы вид на пройденный нами путь.

Я подношу к глазам бинокль и, без конца вытирая линзы, смотрю назад, вдоль реки и дороги, над верхушками деревьев.

Смотрю, смотрю…

– Ты их видишь? – спрашивает Виола.

Я смотрю. Река становится все тоньше и тоньше, убегая вдаль.

– Нет.

Смотрю еще.

И еще.

И…

Вон они!

В самом дальнем уголке долины, из-за самого далекого и темного поворота дороги, выходят они.

Сплошная масса людей – явно армия – марширует по долине, но так далеко, что разобрать ничего нельзя. Как будто темная вода втекает в сухое русло. С такого расстояния не видно ни отдельных людей, ни даже лошадей.

Просто темная масса, текущая по дороге.

– Много их? – спрашивает Виола. – Армия сильно выросла?

– Не знаю. Триста, четыреста человек? Мы слишком дале… Я умолкаю. И улыбаюсь:

– Мы слишком далеко. В десятках миль.

– Мы победили. – Виола тоже улыбается. – Они гнались за нами, но мы оторвались от них и победили!

– Надо скорей добраться до Хейвена и предупредить их главного, – выпаливаю я. Мой Шум от волнения начинает колыхаться. – Они построили линию обороны, и подход к городу очень узкий, а армия будет идти сюда еще целый день, если не больше. И клянусь, там нет тысячи человек. Этого не может быть.

Клянусь.

(Но…)

На губах Виолы появляется самая усталая и самая счастливая улыбка из всех, какие я видел. Она опять берет меня за руку:

– Мы победили.

Тут я снова начинаю думать о том, как опасно на что-то надеяться, и мой Шум немного сереет.

– Мы еще не добрались до Хейвена и не можем знать…

– Не-а. – Виола качает головой. – Мы победили. Слушай меня, Тодд Хьюитт, и будет тебе счастье. Все это время мы бежали от армии, и угадай – что?.. Мы их обогнали!

Она все улыбается и смотрит на меня выжидательно.

Мой Шум жужжит от счастья, тепла, облегчения, усталости и немножко от страха, но все-таки я начинаю думать, что, может быть, Виола права, мы выиграли, и я крепко обнимаю ее (странно как-то), и посреди всего этого наконец понимаю, что да, я с ней согласен.

– Мы победили, – говорю я.

А потом она тоже обхватывает меня руками и крепко сжимает, и несколько мгновений мы просто стоим, обнявшись, на мокром склоне.

Пахнет от нее уже не цветами, но это ничего.

Я смотрю в сторону, на грохочущий водопад, мерцающий сквозь туман Хейвен и на реку, сверкающую в лучах солнца, точно стальная змея, и…

Не т.

Каждый мускул моего тела сжимается в пружину.

– Что?

Виола подпрыгивает на месте и начинает вертеть головой, пытаясь понять, что я такое увидел.

– Что?! – повторяет она.

А потом видит.

– О нет… Нет, только не это! – кричит она.

По реке плывет лодка.

Ее видно даже без бинокля.

Можно запросто разглядеть винтовку и рясу.

А еще шрамы и лицо, искаженное праведным гневом.

К нам приближается сама Божья кара.

В лице Аарона.

40

Жертвоприношение

– Он нас заметил? – напряженно спрашивает Виола.

Я навожу бинокль на лодку. Перед глазами возникает лицо Аарона, свирепое и ужасное. Я нажимаю несколько кнопок и отдаляюсь. Нет, Аарон не смотрит на нас, просто гребет, как машина, пытаясь выплыть к берегу.

Лицо у него разорвано в клочья и покрыто запекшейся кровью, в щеке дыра, на месте носа дыра, взгляд по-прежнему яростный, беспощадный: ничто и никогда не остановит этого человека.

«Война превращает людей в чудовищ», – произносит у меня в голове голос Бена.

Как раз такое чудовище движется сейчас к нам.

– Нет, вряд ли заметил. Пока нет.

– Мы сможем от него убежать?

– У него винтовка, – говорю я, – и отсюда вся дорога до Хейвена как на ладони.

– Тогда бежим через лес!

– Между нами и дорогой он не очень-то густой. Бежать надо быстро.

– Это я могу, – говорит Виола.

Мы летим вниз по склону, скользя по мокрым листьям и траве, цепляясь за камни. Лесной покров тут совсем жидкий: мы все еще видим реку и движущегося по ней Аарона.

А значит, он увидит нас, если посмотрит в нужную сторону.

– Быстрей! – кричит Виола.

Вниз…

Вниз…

Вылетаем на дорогу…

И плюхаемся в грязь на обочине…

Когда мы вновь оказываемся на дороге, Аарона опять не видно…

Но лишь на секунду…

Потому что вот он, вот…

Течение быстро несет его к нам…

Вниз по реке…

Мы видим его…

А он смотрит на нас.

Водопад грохочет так, что в этом реве можно утонуть, но я все равно слышу его вопль.

Я бы услышал его даже с другого конца света.

– ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Аарон тянется за винтовкой.

– Бежим!!! – кричу я.

Виола со всех ног бросается вперед, я за ней – к кромке дороги, за которой начинается зигзагообразный спуск.

Еще шагов пятнадцать, может, двадцать, и нас уже не будет видно…

Мы несемся так, словно отдыхали последние две недели…

Бум-бум-бум по дороге…

Я оглядываюсь назад…

Аарон пытается взять винтовку одной рукой, желая сохранить равновесие в лодке…

Она подпрыгивает на порогах, мотаясь из стороны в сторону…

– Не выйдет! – кричу я Виоле. – Он не сможет и грести, и стрелять…

БАХ!!!

Впереди меня, рядом с Виолой, в воздух подпрыгивает кусочек земли…

Я кричу, Виола тоже кричит, и мы оба невольно пригибаемся к земле…

Быстрей, быстрей…

Бум-бум-бум…

Беги, беги, беги, беги, беги, пыхтит мой Шум как паровоз…

Не оглядывайся…

Пять шагов…

Беги, беги…Три…

БАХ!!!

И Виола падает как подкошенная…

– НЕТ!!! – ору я.

Она переваливается через кромку дороги и кубарем летит по склону…

– НЕТ!!! – снова кричу я и мчусь следом за ней…

Бегу, спотыкаясь на крутом склоне…

Бегу за ней…

Нет…

Только не это…

Только не теперь…

Мы ведь почти…

Пожалуйста, нет…

Виола влетает в какие-то невысокие заросли…

И замирает. Лежит лицом вниз.

Я подбегаю к ней, едва держась на ногах, падаю в кусты на колени, хватаю Виолу, перекатываю на спину и ищу следы крови, без конца повторяя: «Нет, нет, нет, нет…»

Я почти ослеп от гнева, отчаяния и боли, я все твержу нет, нет, нет…

И вдруг Виола открывает глаза…

Она открывает глаза, хватает меня за руку и говорит:

– Я жива, жива! Меня не ранило!

– Нет? – встряхивая Виолу, переспрашиваю я. – Точно?

– Просто упала, – отвечает она. – Клянусь, пуля пролетела у меня прямо перед носом, и от страха я упала… Меня не ранило.

А я только дышу, тяжело-тяжело дышу…

– Слава богу! – наконец выдыхаю я. – Слава богу!

И мир начинает кружиться, а мой Шум превращается в ураган.

Виола уже встает на ноги, я за ней, и мы вместе смотрим на уходящую вниз дорогу.

Водопад ревет слева от нас, а дорога впереди начинает зигзагами спускаться к подножию холма.

Она вся видна как на ладони.

Деревьев нигде нет, только низкие кусты.

– Он нас подстрелит, – говорит Виола, глядя наверх. Аарона мы не видим, но он наверняка уже подплыл к берегу и бредет в ревущей воде – а может, и по воде, я бы не удивился.

– ТОДД ХЬЮИТТ!!! – доносится его крик, едва различимый сквозь грохот воды и вместе с тем оглушительный, как целая вселенная.

– Спрятаться негде, – говорит Виола, оглядываясь по сторонам. – Только внизу.

Я тоже озираюсь. Склон слишком крутой, дорога слишком открытая, а островки между ее участками покрыты слишком низкими кустами.

Спрятаться негде.

– ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Виола показывает пальцем куда-то наверх:

– Можем спрятаться в тех деревьях на вершине холма.

Но склон чересчур крутой, мы туда не заберемся, и я по голосу слышу, как тает ее надежда.

Снова оглядываюсь по сторонам…

И кое-что замечаю.

Тонюсенькая тропинка, почти невидимая, отходит от первого изгиба дороги в сторону водопада. Через несколько метров ее уже не видно, но я мысленно продолжаю ее и упираюсь в скалу.

В скалу прямо перед водопадом.

В небольшой уступ прямо перед водопадом.

Я вылезаю из кустов и возвращаюсь на дорогу. Тропинки отсюда не видно.

И уступа тоже.

– Что там? – спрашивает Виола.

Я возвращаюсь к ней.

– Вон, смотри. – Я показываю пальцем на уступ. – Видишь?

Прищурившись, Виола смотрит в нужную сторону. Водопад отбрасывает на уступ небольшую тень.

– Отсюда его видно, – говорю я, – а с дороги нет. Мы спрячемся!

– Он тебя услышит, – возражает Виола. – И поймает нас.

– В таком грохоте, если мои мысли не будут слишком громкими, ничего он не услышит.

Она морщит лоб, еще раз смотрит на дорогу внизу и на вершину холма, откуда в любую секунду может показаться Аарон.

– Мы так близко…

Я беру ее за руку и тяну:

– Пойдем. Мы дождемся, когда он уйдет, дождемся темноты. Если повезет, он решит, что мы спрятались в тех деревьях на вершине.

– А если нет? Мы угодим в ловушку.

– Если побежим, он нас подстрелит. – Я смотрю Виоле в глаза. – Это наш шанс. У нас хотя бы будет шанс…

– Тодд…

– Пойдем, – говорю я, заглядывая как можно глубже в ее глаза, вливая в нее всю свою надежду. Не оставь меня. – Обещаю, сегодня вечером мы будем в Хейвене. – Я стискиваю ее руку. Не предай меня. – Обещаю.

Она смотрит на меня, слушая мои слова и Шум, а потом отрывисто кивает, и мы бросаемся по тропинке к уступу.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Аарон почти у водопада…

Мы карабкаемся по крутой насыпи у самой воды…

И соскальзываем вниз…

Водопад уже прямо перед нами…

Я подбираюсь к краю и отшатываюсь, врезаясь в Виолу, потому что земля внезапно обрывается под моими ногами…

Виола вцепляется в мою рубашку…

Вода ревет прямо перед нами, ударяясь о скалы внизу…

И уступ, который мы видели из кустов, тоже рядом…

Но до него надо допрыгнуть…

– А вот этого я не видел, – бормочу я.

Виола держит меня за талию, чтобы мы не свалились в пропасть.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Он уже близко, так близко…

– Сейчас или никогда, Тодд, – шепчет Виола мне на ухо.

И отпускает…

И я прыгаю… Я в воздухе…

Край уступа прямо у меня перед глазами…

И я приземляюсь…

Оборачиваюсь…

И Виола прыгает за мной…

И я хватаю ее, и мы оба валимся на уступ…

И лежим, отдуваясь…

И прислушиваемся…

И какое-то время слышим только рев воды у нас над головой…

А потом едва различимое.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Виола лежит на мне, я тяжело дышу ей в лицо, и она тоже тяжело дышит.

И мы смотрим друг другу в глаза.

И грохот вокруг стоит такой, что моего Шума не слышно.

В следующий миг она упирается руками в землю и встает. Оглядывается. Изумленно таращит глаза:

– Ух ты…

Я перекатываюсь на живот и тоже встаю.

Ух ты!

Уступ, на который мы перепрыгнули, не просто уступ. Он уходит за водопад – далеко за водопад. Мы стоим в начале туннеля, у которого одна стена из камня, а вторая – из кристально чистой воды, которая падает сверху с такой скоростью, что и впрямь кажется стеной.

– Пошли, – говорю я и начинаю идти вперед по скользким камням.

Мы стараемся шагать вдоль стенки и держаться подальше от ревущей воды.

Грохот стоит неимоверный. Всепоглощающий. Его как будто можно потрогать или попробовать на вкус.

Вокруг так громко, что о Шуме и речи нет.

Громко… и тихо, как никогда.

Мы кое-как шагаем дальше, поскальзываясь и спотыкаясь, обходя скалистые наросты и лужицы со скользким зеленым дном. Между камней над нашими головами свисают корни бог знает каких растений.

– По-твоему, это ступеньки?! – кричит Виола сквозь рев воды.

– ТОДД ХЬЮИТТ! – Такое чувство, что Аарон надрывается в миллионах миль от нас.

– Он нас найдет? – спрашивает Виола.

– Не знаю! – отвечаю я. – Вряд ли!

Стена у обрыва неровная, и уступ под нашими ногами все время виляет туда-сюда. Мы оба промокли насквозь и уже порядком устали хвататься за корни деревьев, чтобы не свалиться в пропасть.

А потом уступ внезапно ныряет вниз и делается широким, явно похожим на лестницу.

Кто-то здесь уже был.

Мы спускаемся дальше, вода грохочет буквально в нескольких метрах от нас.

Наконец мы добираемся до конца.

– Обалдеть! – выдыхает Виола, глядя наверх (я этого не вижу, просто чувствую).

Туннель резко заканчивается, а уступ в скале расширяется, образуя водяную пещеру. Каменные стены тянутся высоко вверх, а над ними дугой пролетает вода, так что выходит вроде живого паруса, соединяющего стенку за нашими спинами и уступ под нашими ногами.

Но это еще не «обалдеть».

– Да это же церковь! – осеняет меня.

Это церковь. Кто-то вырезал прямо в скале четыре ряда простых скамеек с проходом посередине. Все они обращены в сторону высокого камня со срезанной верхушкой – кафедры, с которой мог бы обращаться к людям проповедник, стоя на фоне сияющей белой стены из потоков воды. Снаружи ее подсвечивает утреннее солнце, так что она похожа на звездную простыню, отбрасывающую солнечные зайчики на все блестящие от влаги поверхности. В глубине пещеры на стене изображено кольцо, вокруг которого вращаются два кольца поменьше: Новый свет и его луны, новый дом переселенцев, обитель надежды и Божьей благодати. Планета и спутники нарисованы белой водостойкой краской и прямо светятся, ей-богу.

Церковь за водопадом.

– Какая красивая… – говорит Виола.

– И заброшенная, – добавляю я.

Когда первое удивление проходит, я замечаю, что некоторые скамейки разбиты, а стены чем-то исписаны. Некоторые надписи вырезаны в скале, другие сделаны той же водостойкой краской. По большей части это всякая непонятная чушь: «П.М. + М.А.», «Уиллз + Чиллз = любовь», «Оставь надежду всяк…» и т. д. и т. п.

– Подростки, – говорит Виола. – У них тут тайник.

– Что, у детей так принято?

– На корабле у нас тоже было что-то вроде тайника. В заброшенной вентиляционной шахте, – поясняет Виола, оглядываясь по сторонам. – Только разукрасили ее похлеще.

Мы бродим по церкви с разинутыми ртами и смотрим. Водопад образует крышу в добрых десяти метрах над нами, а уступ шириной метров пять.

– Наверное, пещера была тут с самого начала, – говорю я. – Люди ее нашли и решили, что это чудо.

Виола поеживается и обхватывает себя руками:

– Ну да, а потом быстро поняли, что для церкви это чудо не годится.

– Слишком мокро, – киваю я. – И холодно.

– Готова поспорить, ее обнаружили и преобразили в первый же год, – говорит Виола, разглядывая изображение Нового света. – Сразу после прилета. Все были полны надежд и радовались чудесам нового мира. – Она опять смотрит по сторонам. – Увы, идиллия быстро разрушилась, вмешалась реальность…

Я медленно кручусь на месте и прямо слышу мысли тех первых переселенцев. Яркие солнечные пятна на стенах, грохот и тишина одновременно… Да тут и кафедра со скамейками не нужны – все равно кажется, что вошел в церковь, что это место священно само по себе, без людей.

Тут я понимаю, что за кафедрой ничего нет, дальше начинается пропасть.

Так вот где нам придется ждать.

Вот где мы должны обрести надежду.

В подводной церкви.

– Тодд Хьюитт… – летит по туннелю едва слышный зов.

Виола дрожит:

– Что нам теперь делать?

– Ждать наступления темноты, – говорю я. – Ночью вылезем отсюда и пойдем в город. Будем надеяться, Аарон нас не заметит.

Я сажусь на каменную скамью. Виола опускается рядом, снимает с плеча сумку и кладет на пол:

– А если он найдет тропинку?

– Надеюсь, не найдет.

– И все-таки?

Я вытаскиваю из-за спины нож.

Нож.

Мы оба смотрим, как белая вода отражается в стальном клинке, а капельки влаги уже собираются на лезвии, и оно горит, как факел.

Нож.

Мы молча смотрим, как он сверкает посреди церкви.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Виола закрывает лицо ладонями, но мне все равно видно, что она стиснула зубы.

– Да что ему надо?! – вдруг взрывается она. – Если армия гонится за тобой, зачем Аарону я? Почему он стрелял в меня? Не понимаю…

– Сумасшедшим не нужны объяснения.

Но мой Шум помнит, как Аарон пытался принести Виолу в жертву.

Знамение – так он ее называл.

Божий дар.

Не знаю, услышала Виола мои мысли или сама все вспомнила, но она говорит:

– Вряд ли я жертва.

– Чего?

Она поворачивается ко мне. Лицо у нее озадаченное.

– Жертва не я. Большую часть времени он накачивал меня снотворным, но когда я просыпалась, то видела в его Шуме ужасно странные вещи.

– Он безумец, – напоминаю я Виоле. – Безумней всех остальных.

Больше она ничего не говорит, только смотрит на грохочущую воду.

И берет меня за руку.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Ее рука дергается, и сердце чуть не выскакивает у меня из груди.

– Он приближается! – вскрикивает Виола.

– Он нас не найдет.

– Найдет!

– Тогда мы с ним разделаемся.

Оба смотрим на нож.

– ТОДД ХЬЮИТТ!!!

– Он нашел туннель, – выдавливает Виола, стискивая мою руку.

– Пока нет.

– А ведь мы почти добрались… – Ее голос начинает дрожать. – Почти добрались!

– Еще доберемся, вот увидишь.

– ТОДД ХЬЮИТТ! – Зов точно стал громче.

Аарон нашел туннель.

Я стискиваю рукоять ножа и смотрю на Виолу. Ее взгляд уперся в туннель, и в нем столько страха, что мне больно смотреть.

Стискиваю нож еще крепче.

Если он хоть пальцем ее тронет…

Тут мой Шум возвращается к началу наших странствий. Я вспоминаю, как Виола упорно молчала, а потом все-таки назвала свое имя, как она разговаривала с Хильди и Тэмом, как изображала акцент Уилфа, как ее похитил Аарон, как я проснулся в доме доктора Сноу и увидел ее рядом, как она пообещала Бену помогать мне, как говорила голосом моей мамы и ненадолго изменила для меня весь мир.

В общем, я вспоминаю все, что мы пережили.

Как она кричала, когда мы бросили Манчи.

И твердила, что, кроме меня, у нее никого больше нет.

И как я понял, что могу читать ее мысли.

И как испугался, что Аарон ее подстрелил.

Как я чуть не умер от боли и страха.

Как это ужасно – потерять ее.

Боль, обида, ярость…

Гнев.

И как я жалел, что пуля досталась не мне.

Смотрю на нож.

И понимаю: Виола права.

Безумие, безумие… Как я раньше не догадался?

Виола не жертва.

Нет.

Если падет один, падут все.

– Я знаю, что ему нужно, – говорю я, вставая.

– Что?

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Вот теперь крик точно доносится из туннеля.

Бежать некуда.

Он идет.

Виола тоже поднимается, а я встаю между ней и туннелем.

– Спрячься за скамьей, – говорю я.

– Тодд…

Я отхожу, до последнего не отпуская ее руку.

– Куда ты?! – чуть не кричит она.

Я смотрю в водяной туннель, откуда мы пришли.

Аарон пожалует с минуты на минуту.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

– Он же тебя увидит! – кричит Виола.

Я выставляю нож перед собой.

Нож, который причинил мне столько горя.

Нож, в котором столько силы.

– Тодд! – окликает Виола. – Что ты задумал?

Я оборачиваюсь к ней:

– Он тебя не тронет. Если узнает, что я все понял, он тебя не тронет.

– И что же ты понял?

Я вглядываюсь в Виолу, стоящую между скамьями в свете белой планеты, лун и зыбкого сияния водопада, я вглядываюсь в ее лицо, позу, глаза и понимаю, что по-прежнему знаю эту девочку, что она все еще Виола Ид, а тишина вовсе не означает пустоту. Никогда не означала.

Я смотрю ей прямо в глаза:

– Я встречу его, как мужчина мужчину.

И хотя вокруг стоит ужасный грохот и Виола точно не слышит моих мыслей, она отвечает мне таким же решительным взглядом.

Она тоже все поняла.

Виола расправляет плечи и становится чуточку выше.

– Я не стану прятаться. Раз ты не прячешься, я тоже не хочу, – говорит она.

И больше мне ничего не нужно знать.

Я киваю.

– Готова? – спрашиваю.

Она поднимает голову.

И коротко, решительно кивает.

Я снова поворачиваюсь к туннелю. Закрываю глаза.

Делаю глубокий вдох.

И весь воздух, какой есть в моих легких, все мысли и чувства вкладываю в единственный крик:

– ААРОН!!!!!!

А потом открываю глаза и жду.

41

Если падет один

Сначала я вижу его ноги: они неторопливо спускаются по ступенькам. Узнав, что мы здесь, Аарон уже никуда не спешит.

Нож я держу в правой руке, но левая тоже наготове. Я стою в проходе между скамьями, прямо посреди церкви, Виола – немного дальше и в стороне.

Я готов.

Я действительно готов.

Все события последних дней вели меня к этому: чтобы я пришел в церковь, взял нож и защитил то, ради чего не жалко отдать жизнь.

Вернее, ту.

И если уж делать выбор, кто умрет – Аарон или Виола… Ясно, что никакого выбора у меня не может быть, а армия пусть катится к чертям.

В общем, я готов.

И всегда буду готов.

Потому что теперь я знаю, что ему нужно.

– Давай, – шепчу я.

Сначала я вижу ноги Аарона, потом руки: в одной винтовка, другая держится за стенку.

А потом появляется его лицо.

Чудовищное лицо.

Наполовину разорванное, сквозь щеку торчат зубы, на месте носа зияет страшная дыра. Сразу и не поймешь, что это человек.

Но он улыбается.

И вот тут-то на меня накатывает страх.

– Тодд Хьюитт, – спокойно говорит он, будто здороваясь со старым приятелем.

Я отвечаю громким голосом, прикладывая все силы, чтобы он не дрожал:

– Можешь опустить винтовку, Аарон!

– Неужели? – удивленно говорит он, замечая за моей спиной Виолу.

Оглядываться на нее необязательно: она смотрит на Аарона в упор, собрав в кулак всю свою волю.

И это придает мне сил.

– Я знаю, что тебе надо, – говорю я. – Догадался.

– Правда, малыш Тодд? – Я чувствую, как Аарон машинально прощупывает мой Шум.

– Жертва не она.

Он молча входит в церковь и быстро оглядывает крест, скамьи, кафедру.

– И не я.

Свирепый оскал Аарона становится еще шире. Рана на щеке рвется дальше и брызжет свежей кровью.

– Проворный ум – дар Сатаны, – говорит он. Видимо, таким странным образом он признает мою правоту.

Я расставляю ноги чуть шире и не свожу с него глаз. Аарон продвигается к той половине пещеры, где установлена кафедра. То есть ближе к обрыву.

– Это ты, – продолжаю я. – Жертва ты.

Я распахиваю свой Шум как можно шире: и Аарон, и Виола должны увидеть, что я говорю правду.

Потому что перед моим побегом с фермы Бен успел мельком показать, как мальчики Прентисстауна становятся мужчинами, и почему они больше не разговаривают с другими мальчиками, и как они становятся пособниками всех страшных преступлений…

Мне трудно это произнести…

Но…

Они становятся мужчинами, когда убивают.

Без помощи взрослых, сами, в одиночку.

Все те пропавшие без вести…

Никуда они не пропадали.

Мистер Ройял, мой старый школьный учитель, который однажды перепил виски и застрелился, на самом деле не застрелился. В свой тринадцатый день рождения его убил Сэб Манди: встал и спустил курок на глазах у остальных мужчин Прентисстауна. Мистер Голт, чье стадо перешло к нам два года назад, хотел пропасть без вести. Но мэр Прентисс догнал его и – в полном согласии с законом Нового света – казнил. Правда, сначала он дождался тринадцатого дня рождения своего сына, а уж тот в одиночку замучил мистера Голта до смерти.

И так далее, и так далее. Мальчики убивали мужчин и сами становились мужчинами. Если людям мэра удавалось поймать какого-нибудь беглеца, его припрятывали до очередного дня рождения. А если нет – что ж, тогда они выбирали неугодного им прентисстаунца и объявляли, что он пропал без вести.

Жизнь мужчины отдавали в руки мальчика.

Мужчина умирает – мужчина рождается.

Все виновны. Все пособники.

Кроме меня.

– О господи! – слышу я голос Виолы.

– Но я не захотел подчиниться, так? – говорю я.

– Ты был последним, Тодд Хьюитт, – говорит Аарон. – Последним солдатом безупречной армии Господа Бога.

– Бог никакого отношения к вашей армии не имеет, – усмехаюсь я. – Опусти винтовку. Теперь я знаю, что мне нужно сделать.

– Но убийца ли ты, Тодд? – спрашивает Аарон, склонив голову набок и все шире растягивая лицо в омерзительной улыбке. – Может, просто врунишка?

– А ты прочти меня. Прочти – и узнаешь, на что я способен.

Аарон теперь стоит за кафедрой, глядя прямо на меня и протягивая ко мне жадные щупальца своего Шума. Жертвоприношение, слышу я, и божий промысел, и святой мученик.

– Может, ты и прав, малыш Тодд. И он кладет винтовку на кафедру.

Я сглатываю слюну и стискиваю рукоять ножа.

Но тут он глядит на Виолу и издает тихий смешок.

– Нет уж! – говорит он. – Маленькие девочки такие хитрые!

И непринужденно спихивает винтовку в водопад.

Мы даже не успеваем заметить, как она исчезает.

Но ее больше нет.

Есть только я и Аарон.

И нож.

Проповедник разводит руки в стороны и принимает свою обычную позу. Да-да, он как будто вновь оказался за кафедрой прентисстаунской церкви: прислоняется к камню, поднимает ладони кверху и воздевает глаза к белой сияющей крыше над нашими головами.

Его губы беззвучно шевелятся.

Он молится.

– Ты сумасшедший, – говорю я.

– Что ты, я блаженный.

– Ты хочешь умереть.

– А вот и нет, Тодд Хьюитт, – говорит Аарон, делая шаг по проходу в мою сторону. – Ключ ко всему – ненависть. Ненависть движет людьми. Ненависть – это огонь, очищающий душу солдата. Солдат должен ненавидеть…

Аарон делает еще шажок.

– Я хочу не просто умереть, – говорит он. – Я хочу, чтобы ты меня убил.

Я начинаю пятиться. Его улыбка меркнет.

– Неужто наш мальчик заврался?

– Зачем?! – недоумеваю я, продолжая пятиться. Виола идет со мной. – Зачем ты это делаешь?! Какой в этом смысл?

– Господь указал мне путь, – отвечает Аарон.

– Мне почти тринадцать лет, – говорю я, – и всю свою жизнь я слушал только мужчин.

– Потому что Господь увещевает через нас.

– Дьявол тоже, – добавляет Виола.

– Ну надо же, оно разговаривает! Это слова соблазна, призванные усыпить…

– Заткнись! – обрываю его я. – Не смей с ней заговаривать.

Пятясь, я уже прошел мимо всех рядов и теперь сворачиваю направо. Аарон следует за мной, Виола тоже. Мы медленно движемся по кругу. Я держу нож перед собой. Все покрывают мелкие брызги. Зал вращается вокруг нас, уступ по-прежнему очень скользкий, а стена воды по-прежнему ослепительно-белая от яркого солнца.

И грохот, непрекращающийся грохот.

– Ты последнее испытание, – говорит Аарон, – последний элемент совершенной мозаики. Когда ты встанешь на сторону армии, в ней не останется слабых звеньев. На нас снизойдет истинная Божья благодать. Если падет один, падут все, Тодд. А пасть должны все. – Он стискивает кулаки и опять поднимает голову. – Только тогда мы переродимся! Только тогда мы сможем переделать этот проклятый мир…

– А я испортил вам планы, – говорю я, и Аарон недовольно хмурится. – Не захотел никого убивать.

– Вот именно, – кивает Аарон. – Поэтому ты у нас такой особенный. Мальчик, который не умеет убивать!

Я украдкой кошусь на Виолу, шагающую в стороне от меня. Мы продолжаем двигаться по кругу.

И сейчас мы с Виолой подходим к той части пещеры, откуда начинается туннель.

– Но Господу нужна жертва, – продолжает Аарон. – Мученик. И кто, как не глашатай Божий, лучше всего подойдет на эту роль?

– Никакой ты не глашатай, Бог ничего тебе не говорит! Хотя смерти желает, это точно.

Взгляд у Аарона такой безумный, что мороз продирает по коже.

– Я стану святым, – говорит он голосом, в котором полыхает огонь. – Так мне уготовано.

Аарон дошел до конца прохода и теперь идет за нами вдоль невысоких скамей.

Мы с Виолой продолжаем пятиться.

Туннель совсем близко.

– Но как мне подтолкнуть мальчика? – продолжает Аарон, глядя на меня пылающими безумными глазами. – Как подвести его к взрослой жизни?

И тут он обрушивает на меня свой Шум – громоподобный, всеохватный.

Мои глаза распахиваются.

Сердце уходит в пятки.

Плечи сгибаются под страшным грузом.

Я вижу картину. Выдуманную, ненастоящую картину, но ложь не менее наглядна, чем правда, и я вижу все в мельчайших подробностях.

Он хотел убить Бена.

Так он надеялся принудить меня к убийству. Так они задумали все провернуть. Чтобы создать идеальную армию и сделать из меня убийцу, они решили расправиться с Беном.

И заставить меня смотреть.

Чтобы я всей душой возненавидел Аарона.

Мой Шум теперь так ревет, что его слышно даже через грохот водопада.

– Ах ты, клятый…

– Но потом Господь послал знамение, – говорит Аарон, глядя на Виолу. Он еще сильней таращит глаза, кровь льет из раны, дыра на месте носа растягивается. – Девочку, – поясняет Аарон. – Девочку с неба.

– Не смей на нее смотреть! – ору я. – Не смей смотреть!!!

Аарон поворачивается ко мне с прежней улыбкой.

– Да, Тодд, да, – говорит он. – Таков твой путь. Мальчик с добрым сердцем, мальчик, который не умеет убивать. Ради чего он пойдет на убийство? Кого защитит любой ценой?..

Еще шаг в сторону туннеля.

– Когда ее проклятая, нечистая тишина осквернила наше болото, я решил, что Господь послал мне ее в качестве жертвы, которую я должен принести сам. Я принял ее за последнее исчадие зла и хотел уничтожить. – Аарон опять опускает голову набок. – Но потом мне открылась истинная цель ее появления в нашем мире. – Он переводит взгляд с нее на меня. – Тодд Хьюитт защитит беспомощную.

– Она не беспомощная, – говорю я.

– А ты взял и сбежал. – Глаза Аарона распахиваются, якобы от изумления. – Сбежал, вместо того чтобы исполнить свое предназначение. – Он снова вскидывает взгляд к водяному потолку церкви. – И оттого победа будет еще слаще!

– Ты пока не победил.

– Неужели? – Аарон опять улыбается. – Иди ко мне, Тодд. Наполни сердце ненавистью и иди.

– Так и сделаю, – говорю я.

А сам пячусь.

– Ты и раньше был близок к цели, малыш Тодд, – ухмыляется Аарон. – Помнишь, на болоте? Я чуть не убил девчонку, и ты уже занес нож, но нет… В последний миг ты испугался. Ранил меня, но не убил. А потом я похитил ее и сбежал, ты преследовал нас, страдая от ран, однако и этих мук оказалось недостаточно. Ради девчонки ты принес в жертву любимого пса и смотрел, как я ломаю его хрупкие кости, вместо того чтобы убить меня!

– Заткнись!!! – кричу я.

Аарон показывает мне ладони:

– Вот он я, Тодд. Исполни свое предназначение. Стань мужчиной… – Он опускает голову и смотрит мне прямо в глаза: – Пади.

Я поджимаю губы.

Выпрямляюсь.

– Я уже мужчина! – говорю я. Мой Шум говорит то же самое.

Аарон смотрит на меня, буравя взглядом насквозь.

А потом вздыхает.

Как будто он разочарован.

– Еще нет, – говорит он, меняясь в лице. – Возможно, никогда и не станешь.

Я больше не пячусь.

– Вот жалость, – говорит он.

И прыгает прямо на меня…

– Тодд!!! – кричит Виола.

– Беги! – ору я.

Но не пячусь…

Наоборот, шагаю вперед…

И начинается схватка.

Я бросаюсь на Аарона, он на меня, я замахиваюсь ножом, но в последнюю секунду отпрыгиваю в сторону, так что он с размаху влетает в каменную стену пещеры…

Аарон разворачивается, злобно скалясь, хочет ударить меня, я пригибаюсь и бью ножом по руке, вспарывая кожу, однако боль его не останавливает…

Он уже заносит для удара другую руку и попадает кулаком прямо мне в челюсть…

Я отлетаю…

– Тодд! – снова кричит Виола…

Я падаю на скамейку в последнем ряду…

А потом поднимаю голову…

Аарон оборачивается к Виоле…

Она стоит у подножия лестницы…

– Беги!!! – воплю я…

Но у нее в руке огромный булыжник, который она швыряет прямо в Аарона; тот пытается увернуться и отразить камень рукой, но он попадает ему в лоб, и Аарон летит прочь, к краю уступа…

– Давай! – кричит мне Виола…

Я поднимаюсь на ноги…

Но и Аарон встал…

Кровь стекает по его лицу…

Рот разинут в страшном вопле…

Он прыгает вперед, точно паук, и хватает Виолу за правую руку…

Она с размаху бьет левой, пачкая кулак его кровью…

Но Аарон не пускает…

Я с криком бросаюсь на него…

С ножом…

И в последнюю секунду опять отвожу клинок…

Просто врезаюсь в него плечом…

Мы падаем на каменные ступени, Виола отлетает в сторону, я приземляюсь на Аарона, и он молотит меня кулаками по голове, а потом тянется вперед и зубами вырывает кусок мяса из моей шеи…

Я с воплем отскакиваю в сторону, зажимая рану…

Отползаю обратно в церковный зал…

Аарон снова кидается на меня…

Бьет кулаком в глаз…

Моя голова дергается от удара…

Я лечу по проходу мимо скамеек обратно в центр зала…

Еще удар…

Я поднимаю руку с ножом, чтобы защититься от кулаков…

Но лезвием вниз…

Аарон бьет опять…

Я ползу по мокрому полу…

По проходу в сторону кафедры…

И на третий раз его кулак достает до моего лица…

Выбивает мне два зуба…

Я чуть не падаю…

Потом все-таки падаю…

Головой врезаюсь в каменную кафедру…

И роняю нож.

Он со звоном скользит к краю уступа.

Бесполезный, как всегда.

– Шум тебя выдает! – вопит Аарон. – Шум тебя выдает! – Он делает шаг вперед и встает надо мной. – Когда я только вошел в это священное место, я сразу понял, что все случится именно так! – Он стоит у моих ног, смотрит на меня, его кулаки сжаты и перемазаны моей кровью, лицо – его собственной. – Ты никогда не станешь мужчиной, Тодд Хьюитт! Никогда!

Краем глаза я замечаю, что Виола лихорадочно ищет другой булыжник…

– Я уже мужчина! – кричу я, но ведь я упал, уронил нож, голос у меня дрожит, рука сжимает кровоточащую шею.

– Ты помешал мне стать мучеником! – Глаза проповедника превратились в сверкающие бриллианты, Шум так пылает, что от самого Аарона чуть ли не идет пар. – Тебе конец. – Он склоняет ко мне голову. – Умирая, знай: я буду убивать ее медленно.

Я стискиваю зубы.

И начинаю медленно подниматься на ноги.

– Давай уже, – рычу я.

Аарон с воплем шагает вперед…

Тянет ко мне руки…

Я поднимаю голову навстречу…

И тут – БАХ! – Виола бьет его по голове огромным камнем, который и поднять-то еле смогла…

Он пошатывается…

Но не падает – хватается за скамьи…

Пошатывается снова…

И не падает.

Черт, он ни в какую не падает.

Аарон шатается, но стоит – между мной и Виолой – и медленно расправляет плечи, огромный, как башня, как страшный сон, из виска у него течет кровь, но ему плевать…

Это чудовище.

– Ты не человек, – говорю я.

– Я ведь уже говорил, малыш Тодд, – страшным грудным голосом произносит Аарон, обдавая меня таким свирепым Шумом, что я чуть не валюсь с ног. – Я святой.

Не глядя, Аарон выбрасывает в сторону правую руку и бьет Виолу в лицо; та вскрикивает и падает… падает… падает… спотыкается о скамью… с размаху ударяется головой о камни…

И не встает.

– Виола! – ору я.

И кидаюсь к ней…

Аарон меня не держит…

Я подбегаю…

Ее ноги лежат на каменной скамье…

Голова на каменном полу…

Из виска вытекает тоненькая струйка крови…

– Виола! – Я поднимаю ее…

Голова не держится, запрокидывается назад…

– ВИОЛА!!! – воплю я…

И тут за моей спиной раздается низкое клокотание…

Это смех.

Аарон смеется.

– Мне с самого начала было ясно, что ты ее предашь, – говорит он. – Так уготовано.

– ЗАТКНИСЬ!!!

– А знаешь – почему?

– Я УБЬЮ ТЕБЯ!!!

Аарон понижает голос и шепчет…

Но этот шепот пробирает меня насквозь…

– Ты уже пал.

И тут мой Шум вспыхивает алым.

Алым, как никогда.

Убийственно алым.

– Давай, Тодд, – шипит Аарон. – Так держать!

Я осторожно кладу Виолу на пол и встаю, расправляя плечи.

Моя ненависть так огромна, что не помещается в пещере.

– Ну же, мальчик, – говорит Аарон. – Очисти свою душу!

Я смотрю на нож…

Он валяется в луже воды…

Рядом с кафедрой за спиной у Аарона…

И я слышу зов клинка…

Возьми меня, говорит он.

Возьми и используй, говорит он.

Аарон раскрывает свои объятия.

– Убей меня, – шепчет он. – Стань мужчиной.

«Не оставляй меня, – говорит нож. – Никогда меня не отпускай».

– Прости, – шепчу я едва слышно, хотя сам не понимаю, перед кем и за что извиняюсь…

Прости…

Я прыгаю…

Аарон и бровью не поводит, руки раскрыты навстречу мне…

Я врезаюсь в него плечом…

Он не сопротивляется…

Мой Шум взрывается красным…

Мы летим мимо кафедры к краю уступа…

Я падаю сверху…

Он все не сопротивляется…

Я бью его по лицу…

Еще…

И еще…

И еще…

Разбивая в кашу этот жуткий оскал…

Дробя на мелкие кровавые кусочки…

Ненависть хлещет из моих кулаков…

И я все бью…

Бью…

Сквозь хруст костей…

И треск хрящей…

Под кулаком лопается глаз…

А потом я уже ничего не чувствую…

Но продолжаю бить…

Его кровь заливает меня с ног до головы…

И мой Шум точно такого же цвета…

Потом я отстраняюсь, все еще сидя на Аароне, залитый его кровью…

А он смеется, по-прежнему смеется…

И клокочет сквозь разбитые зубы:

– Да! Да!

Во мне снова поднимается красная волна…

Я не могу ее сдержать…

Ненависть…

Я оборачиваюсь…

Нож…

Всего в метре отсюда…

На краю…

Возле кафедры…

Зовет меня…

Зовет…

И на этот раз я знаю…

Я сделаю все как надо…

Кидаюсь к ножу…

Тяну к нему руку…

Мой Шум такой алый, что я почти ничего не вижу…

«Да,» – говорит мой нож…

Да.

Возьми меня.

Моя сила будет в твоих руках.

Но первой до ножа дотягивается не моя рука.

Рука Виолы.

И пока я лечу к ножу, внутри меня встает новая волна…

Волна в моем Шуме…

Волна радости…

Она жива!..

И эта волна сильнее алой…

– Виола, – говорю я…

Только ее имя, больше ничего.

Она хватает мой нож.

Я по инерции лечу дальше, к самому краю, пытаюсь схватиться за что-нибудь, оборачиваюсь и вижу, как Виола поднимает нож и шагает к Аарону, а мои пальцы все скользят по мокрому полу, и Аарон уже сел и смотрит на Виолу единственным глазом, а она замахивается ножом и бежит вперед, и я не могу ее остановить, а Аарон пытается встать, и Виола летит прямо на него… Я врезаюсь плечом в край уступа и чудом не падаю в пропасть… Шум Аарона излучает ярость и страх и говорит НЕТ…

Шум говорит НЕТ

НЕ ТЫ…

Виола заносит нож…

И опускает…

Опускает…

Он втыкается прямо в шею Аарона…

С такой силой, что проходит насквозь…

Раздается хруст, который я запомню навсегда…

Аарон от удара падает на спину…

И Виола отпускает нож…

И отшатывается.

Лицо у нее белое.

Я слышу ее дыхание. Слышу даже сквозь рев воды.

Я приподнимаюсь на руках…

И мы смотрим…

Аарон встает…

Он встает, одной рукой стискивая нож, но не в силах его выдернуть. Единственный глаз широко распахнут, язык вываливается изо рта…

Он встает на колени…

Потом на ноги…

Виола тихо вскрикивает и пятится…

Пока не подходит ко мне…

Мы слышим, как он пытается сглотнуть…

Пытается дышать…

Аарон шагает вперед, но натыкается на кафедру…

Смотрит на нас…

Его язык распухает и извивается…

Он хочет что-то сказать…

Хочет что-то сказать мне…

Выдавить хоть слово…

Но не может…

Не может…

Его Шум – сплошь безумные краски, образы и картины, которые я никогда не смогу описать…

Аарон ловит мой взгляд…

И его Шум замолкает…

Насовсем…

Наконец-то…

Его тело заваливается на бок…

И падает с края уступа…

И исчезает под стеной воды…

Нож исчезает вместе с ним…

42

Последний рывок

Виола резко садится рядом со мной, будто падает.

Она тяжело дышит и смотрит на то место, где стоял Аарон. Солнечный зайчик освещает ее лицо, оно неподвижно.

– Виола? – Я сажусь рядом на корточках.

– Он умер?

– Да, – киваю я. – Умер.

И она просто дышит.

Мой Шум грохочет, как терпящий крушение космический корабль, в нем столько всего разного, что голова вот-вот разорвется на части.

Я бы сам это сделал.

Я бы сделал это ради нее.

Но она…

– Я мог и сам, – говорю я вслух. – Я был готов!

Виола смотрит на меня широко раскрытыми глазами:

– Тодд?

– Я бы сам его убил. – Мой голос немного повышается. – Я ведь был готов!

И тут ее подбородок начинает трястись, но не так, будто она сейчас разревется, а по-настоящему трястись, а потом и плечи, глаза распахиваются шире и шире, и Виола вся ходит ходуном. В моем Шуме появляется новое чувство, я хватаю Виолу за плечи и обнимаю, и мы вместе качаемся туда-сюда, так что она может трястись сколько угодно.

Виола долго молчит, только тихонько стонет, а я вспоминаю убийство спэка: как жуткий хруст прошел через всю мою руку, как я без конца видел его кровь, как он умирал у меня в голове снова и снова…

И умирает до сих пор.

(Но я бы мог.) (Я был готов.)

(Ножа больше нет.)

– Я столько историй слышал про убийства, а в жизни это совсем по-другому, – говорю я Виолиной макушке. – Совсем по-другому.

(Но я бы мог.)

Виола трясется, мы по-прежнему сидим у ревущего водопада, солнце поднялось, и в пещеру теперь попадает меньше света, мы насквозь мокрые и в крови, в крови и мокрые.

Нам холодно, мы дрожим.

– Пошли, – говорю я, с трудом вставая. – Первым делом надо высохнуть.

Я помогаю Виоле подняться. Потом иду за сумкой, которая лежит на полу между скамейками, возвращаюсь к Виоле и протягиваю ей руку.

– Солнце уже печет, – говорю я. – Снаружи мы мигом согреемся.

Виола минуту смотрит на мою руку, прежде чем взять в свою.

Но все-таки берет.

Мы обходим кафедру, невольно глядя на то место, где стоял Аарон. Его кровь уже смыло брызгами.

(Я бы смог.)

(Вот только нож.)

Я чувствую, как моя рука трясется в ее ладони, но не знаю, кто именно из нас дрожит.

Мы начинаем подниматься по ступеням, и на полпути наверх Виола наконец заговаривает:

– Меня мутит.

– Знаю.

Мы останавливаемся, она нагибается поближе к водопаду, и ее тошнит.

Очень сильно.

Видимо, так и должно быть, когда убиваешь кого-то на самом деле.

Виола выпрямляется, волосы у нее мокрые и спутались в комок. Она сплевывает на землю.

Но головы не поднимает.

– Я не могла тебе позволить, – говорит Виола. – Тогда бы он победил.

– Я был готов, – говорю я.

– Знаю, – шепчет она. – Потому я и сделала это.

Я шумно выдыхаю:

– Лучше б ты позволила мне…

– Нет. – Виола наконец поднимает голову. – Я не могла. – Кашляет и вытирает рот. – Хотя дело даже не в этом.

– А в чем?

Она смотрит мне прямо в глаза. Ее глаза широко раскрыты, они налились кровью.

Виола стала намного, намного старше.

– Мне хотелось, Тодд, – говорит она, морща лоб. – Мне хотелось его убить. – Она закрывает лицо руками. – О боже! Боже… боже… боже…

– Хватит. – Я отнимаю ее руки от лица. – Перестань. Он был злой. И сумасшедший…

– Знаю! – кричит Виола. – Но я все время его вижу. Вижу, как нож втыкается в…

– Ладно, хорошо, ты хотела его убить, – обрываю я ее, пока не стало хуже. – И что? Я тоже хотел. Он нарочно все так устроил! Либо он, либо мы, так было задумано. Поэтому он и был злой. Мы с тобой ни в чем не виноваты, он виноват, ясно?

Виола поднимает на меня взгляд и уже тише произносит: – Он исполнил задуманное. Вынудил меня пасть.

Она опять стонет и зажимает рот руками, в глазах стоят слезы.

– Нет, – решительно отвечаю я. – Ты послушай меня, хорошо? Послушай, что я скажу.

Я смотрю на воду, на туннель и не знаю, о чем думаю, но Виола стоит рядом, я ее вижу и не слышу ее мыслей, но все-таки знаю, о чем она думает, я ее вижу, она балансирует на уступе, смотрит на меня и просит ее спасти.

Спасти ее, как однажды она спасла меня.

– Вот что я думаю, – говорю я уверенным голосом, и моя голова наполняется мыслями, они просачиваются в Шум, точно шепот правды. – Мне кажется, рано или поздно мы все падаем. Все, понимаешь? Но вопрос не в этом.

Я осторожно тяну Виолу за руки – убедиться, что она меня слушает.

– Вопрос в другом: сможем ли мы снова подняться?

Вода с грохотом несется мимо нас, и мы дрожим от холода и переживаний, и Виола смотрит на меня, а я жду и надеюсь.

Наконец она делает шаг от края.

И возвращается ко мне.

– Тодд, – говорит она.

Это не вопрос. Это просто мое имя.

– Пошли, – говорю я. – Хейвен ждет!

Я снова беру Виолу за руку, и мы выходим на свет, балансируя на скользких камнях. Прыжок через пропасть на этот раз дается тяжелей, потому что мы промокли и ослабли, но я разбегаюсь и перепрыгиваю, а потом ловлю и Виолу.

Мы оказываемся на солнце.

Несколько минут мы просто дышим, избавляясь от пробирающей до костей влаги, затем собираемся с силами и вылезаем из кустов на тропинку, а потом и на дорогу.

Мы смотрим вниз.

Он по-прежнему там – Хейвен никуда не делся.

– Последний рывок, – говорю я.

Виола растирает себя руками, чтобы хоть немного обсохнуть. А потом, щурясь, глядит на меня:

– Тебе здорово досталось, ты в курсе?

Я поднимаю руки к лицу. Глаз начинает распухать, а во рту не хватает нескольких зубов.

– Спасибо, – говорю я. – Ничего не болело, пока ты не сказала.

– Прости. – Она пытается улыбнуться, кладет руку на свой затылок и тоже морщится.

– Ты-то как?

– Голова трещит, но жить буду.

– Смотрю, тебя ничем не проймешь.

Виола улыбается.

А в следующий миг что-то со СВИСТОМ пролетает в воздухе, и Виола тихонько охает. Просто «ох» – и все.

Секунду мы молча смотрим друг другу в глаза, сверху жарит солнце, и мы оба словно чем-то удивлены.

А потом я опускаю глаза.

На ее рубашке выступила кровь.

Ее кровь.

Свежая.

Льется из маленькой дырочки справа от пуговицы на животе.

Виола трогает кровь и показывает мне пальцы:

– Тодд?

И падает ничком.

Сам едва держась на ногах, я все-таки успеваю ее поймать. И оглядываюсь.

На вершине холма, у самого начала дороги, стоит…

Прентисс-младший.

Верхом на коне.

В вытянутой руке пистолет.

– Тодд? – бормочет Виола, уткнувшись мне в грудь. – Тодд, кажется, меня подстрелили.

Нет слов.

В моей голове и Шуме нет слов.

Прентисс-младший пришпоривает коня и начинает спускаться.

Все еще целясь в нас из пистолета…

Бежать некуда…

И ножа у меня нет…

Мир разворачивается, медленно и ясно, как самая жуткая боль, Виола начинает тяжело дышать, Прентисс-младший едет по дороге, а мой Шум взрывается осознанием, что нам конец, на сей раз мы погибли, потому что, если уж мир решил тебя уничтожить, он будет пытаться до последнего.

И кто я такой, чтобы это изменить? Кто я такой, чтобы помешать миру? Кто я такой, чтобы остановить конец света, если уж он собрался наступить?

– По-моему, ты очень ей нужен, Тодд, – смеется Прентисс-младший.

Я стискиваю зубы.

Мой Шум вспыхивает красным и багровым.

Меня зовут Тодд Хьюитт, черт подери!

Вот кто я такой, мать твою.

Я смотрю ему прямо в глаза, обрушиваю на него весь свой Шум, а вслух хриплю:

– Будь любезен, отныне называй меня мистер Хьюитт. Прентисс-младший вздрагивает – ей-богу вздрагивает – и невольно тянет поводья, поднимая коня на дыбы.

– Брось, – уже не так уверенно говорит он. Прекрасно зная, что это слышно нам обоим.

– Руки вверх! Я отвезу вас к отцу.

И тут я совершаю нечто удивительное…

Самый удивительный поступок в своей жизни…

Просто игнорирую его.

Я встаю на колени и осторожно опускаю Виолу на землю.

– Жжет, Тодд! – тихо говорит она.

Я кладу ее, снимаю сумку, стягиваю с себя рубашку и прижимаю комком к пулевому отверстию.

– Держи крепко, слышишь? – Внутри меня бурлит гнев, раскаленный, как лава. – Я мигом.

Я поднимаю глаза на Дейви Прентисса.

– Вставай, – говорит он. Его конь дергается и переступает с ноги на ногу от страха, чувствуя исходящий от меня жар. – Я повторять не стану, Тодд.

Я встаю.

Делаю шаг вперед.

– Руки вверх, я сказал! – кричит Дейви, а его конь громко ржет и дергается.

Я начинаю двигаться к ним.

Быстрей и быстрей.

Уже бегу.

– Я тебя пристрелю! – орет Дейви, размахивая пистолетом и пытаясь угомонить коня, в Шуме которого бьется одно слово: Враг! Враг!

– Черта с два! – ору я, подбегая к коню и обрушивая на него свой Шум: – ЗМЕЯ!!!

Конь встает на дыбы.

– Ах ты!.. – вопит Дейви, едва держась в седле и пытаясь обуздать животное.

Я подскакиваю, двумя руками хлопаю коня по груди и мгновенно отпрыгиваю назад. Тот опять взвивается в воздух.

– Ты покойник! – орет Дейви, кружа на месте.

– Ты наполовину прав.

И вдруг я понимаю, что надо делать…

Конь громко ржет и вертит головой туда-сюда…

Я жду…

Дейви натягивает поводья…

Я изворачиваюсь…

И опять жду…

– Клятая тварь!!! – орет Дейви.

И снова пытается дернуть поводья…

Конь опять поворачивается кругом…

Я жду…

Испуганное животное, кренясь и подгибая задние ноги, подставляет мне наездника…

Вот он, мой шанс…

Я замахиваюсь со всех сил…

БУМ!!!

Бью Дейви прямо в лицо, точно кувалдой…

Клянусь, я сломал ему нос…

Он вопит от боли и падает с седла на землю…

Роняя в пыль пистолет…

Я отскакиваю в сторону…

Нога Дейви застревает в стремени… Бедный конь все кружит и кружит…

Я с размаху шлепаю его по задним ногам…

И все, коню это надоело.

Он кидается обратно на вершину холма, волоча за собой Дейви. Его тело бьется о землю и камни, летя вверх по склону…

А пистолет так и лежит в пыли…

Я делаю шаг к нему…

– Тодд?

Нет времени.

Совсем нет времени.

Не думая ни о чем, я бросаюсь обратно к Виоле, лежащей возле кустов.

– Кажется, я умираю, Тодд…

– Не умираешь, – говорю я, одной рукой хватая ее за плечи, а другой под колени.

– Мне холодно.

– Ты не умрешь!!! – кричу я. – Не сегодня!

Я встаю с Виолой на руках. Впереди вьется зигзагом дорога к Хейвену.

Путь будет неблизкий.

Времени нет.

И я кидаюсь прямиком вниз, продиралась сквозь заросли кустарника и разбросанные камни. Плевать на дорогу.

– Давай!!! – громко кричу я.

Шум как будто исчезает, и во всем мире остаются только мои бегущие ноги.

Давай! Я бегу.

Сквозь заросли…

Через дорогу…

Опять сквозь заросли… И опять через дорогу…

Вниз, вниз…

Взметая клубы пыли и перепрыгивая кусты…

Спотыкаясь о корни…

Давай!

– Держись, – шепчу я Виоле. – Держись, слышишь?

Виола кряхтит от каждого толчка.

Но это ведь значит, что она дышит. Она жива.

Вниз… Вниз… Давай!

Пожалуйста!

Я поскальзываюсь на каком-то папоротнике…

Но не падаю…

Опять дорога и заросли…

Ноги болят от напряжения…

Заросли и дорога…

Вниз…

Пожалуйста!

– Тодд?

– Держись!!!

Я прибегаю к подножию холма и не останавливаюсь…

Виола такая легкая.

Как перышко.

Я бегу к тому месту, где дорога вновь соединяется с рекой. Дорога к Хейвену. Вокруг нас снова зеленеют деревья и плещет река.

– Держись! – повторяю я, изо всех сил припуская по дороге.

Давай.!

Пожалуйста!

Изгибы и повороты…

Под деревья, вдоль берега реки…

Впереди уже маячит укрепленная стена, которую я видел в бинокль с вершины холма; по обеим сторонам дороги вдоль забора свалены огромные железные «иксы».

– НА ПОМОЩЬ!!! – ору я на бегу. – ПОМОГИТЕ!!!

Я бегу.

Давай!

– Кажется, я не выдержу… – едва слышно бормочет Виола.

– ВЫДЕРЖИШЬ! – кричу я. – Не СМЕЙ сдаваться!

Бегу дальше…

Укрепление уже рядом…

Но там никого…

Никого нет…

Я пробегаю сквозь открытые ворота…

Останавливаюсь, смотрю по сторонам…

Здесь никого…

– Тодд?

– Мы почти на месте, – говорю я.

– Я теряю сознание, Тодд…

И ее голова заваливается назад…

– Нет, НЕ ТЕРЯЕШЬ! – кричу я в лицо Виоле. – ОЧНИСЬ, Виола Ид! Не закрывай глаза, черт тебя побери!

И она пытается. Я вижу, как она пытается.

Ее глаза открыты – самую малость, но открыты.

И я снова как можно быстрей бросаюсь вперед.

И кричу:

– НА ПОМОЩЬ!

Пожалуйста!

– НА ПОМОЩЬ!

Она начинает задыхаться.

– ПОМОГИТЕ!

Пожалуйста, только не это.

И я НИКОГО не вижу.

Дома, мимо которых я пробегаю, пусты. Проселочная дорога переходит в мостовую, но вокруг по-прежнему никого.

– НА ПОМОЩЬ!

Мои ноги стучат по мостовой…

Дорога ведет к большой церкви, которая виднеется из-за деревьев. Шпиль отбрасывает блики на городскую площадь.

Там тоже никого.

Нет!

– ПОМОГИТЕ!

Я вбегаю на площадь, пересекаю ее, озираюсь по сторонам, прислушиваюсь…

Нет.

Нет.

Пусто.

Виола тяжело дышит у меня на руках.

В Хейвене никого нет.

Я подбегаю к центру площади.

Вокруг ни души.

Я снова верчусь на месте.

– ПОМОГИТЕ!

Никто не отзывается.

Хейвен совершенно опустел.

Никакой надежды здесь нет и в помине.

Виола начинает выскальзывать из моих рук, и мне приходится встать на колено, чтобы ее удержать. Мою рубашку она выпустила, и одной рукой я прижимаю ее к ране.

У нас ничего не осталось. Сумка, бинокль, мамин дневник – все это на вершине холма.

У нас с Виолой больше ничего нет, на всем белом свете есть только мы.

И у нее так сильно идет кровь…

– Тодд? – тихо, заплетающимся языком говорит она.

– Пожалуйста… – В моих глазах стоят слезы, голос дрожит. – Пожалуйста.

Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…

– Ну раз уж ты так просишь, – раздается голос с другого конца площади. Спокойный голос, даже близко не похожий на крик.

Я вскидываю голову.

Со стороны церкви ко мне идет один-единственный конь.

С одним-единственным наездником.

– Нет… – шепчу я.

Нет.

Нет!

– Да, Тодд, – говорит мэр Прентисс. – Увы, все именно так.

Он непринужденно, почти нехотя направляет коня в мою сторону. Как всегда невозмутимый и безупречный: никаких пятен пота на одежде, на руках чистые перчатки, на ногах блестящие сапоги.

Это невозможно.

Такого не может быть.

– Как вы сюда попали? – говорю я, почти срываясь на крик. – Как…

– Любой дурак знает, что в Хейвен ведут две дороги, – вкрадчиво говорит мэр, почти усмехаясь.

Мы видели пыль. Вчера мы видели впереди, на дороге в Хейвен, пыль.

– Но как?.. – Я настолько поражен, что едва выговариваю слова. – Вам еще минимум день оставался…

– Иногда слухи об армии не менее эффективны, чем сама армия, мальчик мой, – говорит мэр. – Мы выдвинули городу весьма мягкие условия капитуляции. Одним из них было очистить улицы, чтобы я мог приветствовать тебя лично. – Он смотрит на вершину холма. – Правда, я надеялся, что тебя приведет мой сын.

Я оглядываю площадь и теперь вижу лица, множество лиц в окнах и дверях.

Из-за церкви выезжают еще четыре всадника. Я снова перевожу взгляд на мэра Прентисса.

– Ах да, кстати, теперь я президент Прентисс, – говорит он. – Советую тебе запомнить.

И тут до меня доходит.

У него нет Шума.

Ни у кого из них нет Шума.

– Верно, – говорит мэр. – Ты совершенно прав, хотя это отдельная, очень любопытная история, и вряд ли ты себе такое представлял…

Виола вновь соскальзывает вниз; это движение причиняет ей боль, и она едва слышно стонет.

– Пожалуйста! – кричу я. – Спасите ее! Я сделаю все, что прикажете! Встану на вашу сторону! Да что уго…

– Вот видишь, ты сам пришел ко мне в руки. Терпение города берет, – говорит мэр. Наконец-то в его взгляде появляется намек на досаду.

Он легко спешивается и начинает аккуратно снимать перчатки – по очереди с каждого пальца.

И тут я окончательно понимаю, что мы проиграли.

Все пропало.

Все кончено.

– Как новый президент этой славной планеты, – говорит мэр, широким жестом обводя все вокруг, как бы впервые показывая мне свой мир, – я, если позволишь, первым поприветствую тебя в новой столице.

– Тодд? – шепчет Виола с закрытыми глазами.

Я крепко прижимаю ее к себе.

– Прости, – говорю я. – Прости.

Мы угодили в ловушку.

Мы прибежали ровно к концу света.

– Добро пожаловать, – говорит мэр, – в Нью-Прентисстаун!

Конец первой книги

Примечания

1

Перевод И. Гурова, Е. Короткова.

Content

Патрик Несс
Поступь хаоса

Часть первая

1 Дыра в Шуме

2 Прентисстаун

3 Бен и Киллиан

4 Не думай об этом

5 Все, что ты знаешь

6 Нож в моей руке

Часть вторая

7 Если б на свете были девочки

8 Так решил нож

9 Когда удача отвернулась

10 Огонь и пища

11 Книга без ответов

12 Мост

Часть третья

13 Виола

14 На другом конце ружья

15 Товарищи по несчастью

16 Ночь без извинений

17 Встреча на огороде

18 Фарбранч

19 И снова решает нож

Часть четвертая

20 Армия Прентисстауна

21 Внешний мир

22 Уилф и море Штук

23 Хороший нож хорош только в умелых руках

24 Гибель никчемного труса

25 Убийца

Часть пятая

26 Конец света

27 Вперед, вперед!

28 Запах кореньев

29 Тысяча Ааронов

30 Мальчик по имени Тодд

31 Нечестивцы наказаны

Часть шестая

32 Вниз по реке

33 Карбонел-Даунс

34 Не оставь меня

35 Закон

36 Ответы на вопросы

37 В чем смысл?

38 Песню услыхал я из долины

39 Водопад

40 Жертвоприношение

41 Если падет один

42 Последний рывок

Примечания