ПАВЕЛ КАЛЕБИН

НАСТОЯЩИЕ ДЕНЬГИ

ПРОЛОГ

США. 1987. District of Columbia

(федеральный округ Колумбия)

Собрание — хотя и являлось неофициальным — обставлено было в режиме чрезвычайной секретности. Здесь, за высоким забором одной шикарной виллы в предместье Вашингтона, собрались представители Казначейства США, Национального архива, Совета управляющих Федеральной резервной системы, Секретной службы и, разумеется, ЦРУ. Всего числом тринадцать. Но мало кто из этих тринадцати господ, рассевшихся за массивным круглым столом на веранде, понимал, зачем его пригласили сюда. До поры до времени они с недоумением, а может быть, даже с некоторым подозрением смотрели друг на друга. Когда же невольно встречались взглядами, то спешили отвести глаза. На столе перед каждым лежала темная кожаная папка, поверхность которой в таком случае и становилась объектом пристального изучения. Еще изредка чьи-нибудь пальцы начинали нервно выбивать на ней беззвучную дробь.

Если кто здесь и находился в курсе основной цели собрания, так это один немолодой полный человечек, напоминавший своей добродушно-бульдожьей физиономией бывшего британского премьера Черчилля. Единственного, чего не хватало толстячку для полного сходства с ним, так это сигары.

— Что ж, господа, — поставив на стол локти и сцепив в замок пухленькие ручки, произнес он, — думаю, вы хотя бы в общих чертах догадываетесь, зачем всех вас пригласили сюда.

Пожилой сухощавый господин в очках, сидевший напротив него, заметил, пожав плечами:

— Я, если честно, не имею ни малейшего представления об этом.

Его поддержали еще несколько человек.

— Хотя, думаю, все здесь, как и я, весьма заинтригованы, — добавил очкарик.

Толстячок хмыкнул и обратился к нему:

— Ну, вот с вас, мистер Клейн, пожалуй, и начнем. Надеюсь, то, что вас просили подготовить для доклада, вы сделали?

— Разумеется, мистер Филди.

Толстячок, которого, как выяснилось, звали Филди, а точнее, Джеймс Си Филди, кивнул, давая понять собеседнику, чтобы тот переходил к делу. Клейн кивнул в ответ и, открыв папку, извлек из нее… купюру достоинством в один американский доллар. Подняв ее чуть выше головы, он с пафосом заявил:

— Вот он — мой доклад!

— И для этого вам понадобилась такая толстая папка? — съехидничал кто-то из присутствующих.

Филди тут же поспешил представить выступавшего:

— Мистер Клейн, господа, историк. Профессор. Он работает в Национальном архиве. То, что мы попросили его найти и озвучить для вас, имеет прямое отношение к теме нашего необычного собрания. Попрошу всех выслушать его внимательно. Без пустых реплик. Договорились? Продолжайте, мистер Клейн.

Тот не заставил просить себя дважды.

— Вот он, мой доклад! — повторил он чуть громче, помахав перед глазами собравшихся долларовой купюрой. — Это невероятный, буквально магический артефакт истории нашей с вами страны, господа.

Раздался чей-то смешок:

— Нас пригласили на курсы практической магии?

Филди обвел недобрым взглядом присутствующих, желая отыскать глазами шутника и высказать тому все, что думает о нем, однако самого профессора Клейна шутка ничуть не задела.

— Вы зря иронизируете, — невозмутимо продолжил он, — это действительно магический артефакт. Иначе и не скажешь! Взглянем хотя бы на Great Seal of the United States[1], господа. На купюре мы видим изображения обеих ее сторон. На правом оттиске изображен белоголовый орел, прикрытый щитом с узором звездно-полосатого флага. В одной лапе орел держит оливковую ветвь с 13-ю ягодами и 13-ю листьями — по числу наших первых колоний, в другой лапе — 13 стрел. Над орлом расположены 13 звезд. Над головой орла помещена лента с латинской надписью, также, если посчитать, состоящей из 13-и букв: “Е Pluribus Unum” — «Один из Многих», кто не знает…

— И нас за этим столом, господа, тоже тринадцать, — подметил круглолицый крепыш в сером костюме. — Все понятно, — обратился он к председательствующему, — сейчас вы, мистер Филди, запишите нас в какой-нибудь скаутский клуб, где мы все будем постигать сокровенные тайны нации, известные даже самому последнему школяру. О, да, это в правилах ведомства, которое вы представляете. Совсем цэрэушники людей ни во что не ставят! Так вот, смею заверить вас, мистер Филди, у нас в Казначействе все прекрасно осведомлены о том, что, для чего и в каких количествах изображено на нашей национальной валюте.

Филди нахмурил брови:

— Зато у вас в Казначействе, мистер Скотт, видимо не знают, что перебивать людей не очень-то прилично.

— Угу, — угрюмо проворчал Скотт, с сожалением посмотрев на наручные часы, давая понять, что лишним временем не располагает и слушать здесь всякую ерунду не намерен.

Филди сказал ему:

— Но стоит отдать вам должное, мистер Скотт. Вы весьма наблюдательны. Да, нас с вами здесь и в самом деле тринадцать. И число это, смею вас заверить, выпало совершенно случайно. Лично я обратил на него внимание лишь тогда, когда час назад сверял всех вас со списком. Что ж, видать, самому провидению угодно было придать нашей встрече оттенок мистики. Но, господа, разочарую вас, свели нас с вами здесь дела вполне земные… Скоро вы все поймете. Продолжайте, профессор.

— Спасибо, — поблагодарил тот. — Я еще хотел немного сказать о той печати на долларе, что изображена слева — с пирамидой. Там число тринадцать тоже можно встретить не единожды. Но раз господа считают, что все это им известно, этот момент позволю себе пропустить, а остановлюсь на истории создания данной банкноты. Как вы думаете, — обратился профессор Клейн к своим слушателям, — кто был разработчиком дизайна однодолларовой купюры?

— Да какая разница? — недовольно проворчал Скотт. — Мало ли среди американцев всяких художников!

Профессор Клейн усмехнулся:

— Не мало, мистер Скотт. Но открою вам тайну: для работы над эскизом долларовой купюры в тридцать четвертом году был приглашен человек со стороны.

— Ну и что?

Клейн продолжал улыбаться.

— А то, мистер Скотт, что это был человек с ДРУГОЙ, — повысил он голос, — с другой стороны. Вы меня понимаете?

— С какой еще дру… — Скотт, случайно встретившись взглядом с глазами мистера Филди, осекся, после чего неуверенно предположил, обратившись к Клейну: — Вы хотите сказать, профессор… из Советского Союза?

— Именно так, мистер Скотт, — подтвердил Клейн.

Над столом повисла напряженная тишина. Джеймс Си Филди поспешил разрядить обстановку, спросив профессора:

— И как же звали этого художника?

— Некто Сергей Макроновский, господа, — с готовностью ответил Клейн. — И, что примечательно, у нас в архиве каких-либо сведений об этом человеке нет. Он даже не числится в архиве нашей пограничной службы. Исходя из этого, можно сделать выводы: либо этот человек вообще не въезжал на территорию Соединенных Штатов, либо это чей-то так называемый псевдоним. Последнее более вероятно, поскольку мы все же располагаем косвенными доказательствами того, что под фамилией Макроновский намеренно был скрыт некий русский художник.

— И его нам подсунули Советы? — не выдержав, спросил кто-то Клейна.

— О, нет, господа! — ответил тот. — Дело в том, что это был не совсем обычный мастер. Художник-мистик. В определенных кругах он известен под фамилией Рерих. Ко всему, он увлекался эзотерикой, разными восточными философскими учениями и, говорят, даже имел некоторое влияние на нашего тогдашнего президента — Франклина Рузвельта — и вице-президента Уоллеса…

— Это не столь важно, профессор, — остановил того Филди. — Вы нам лучше скажите, каково ваше мнение: зачем нашему правительству потребовались услуги этого русского в разработке доллара?

— Хм… — Клейн задумался, снял очки, протер стекла платочком, вновь водрузил их себе на переносицу, после чего продолжил: — Полагаю, здесь решающим фактором сыграло то обстоятельство, что Макроновский-Рерих в своих философских творческих изысканиях в какой-то мере произвел синтез, соединение еврейско-христианских традиций с индийской магией, учением великих Махатм. Если бы ему пришло в голову воплотить этот синтез в какой-нибудь иконе, то представитель любых религиозных взглядов смог бы отыскать в ней что-то свое. Это была бы такая… знаете ли… единая, универсальная икона. Ну а теперь посудите сами: разве наш с вами доллар не стал иконой, на которую молятся миллиарды людей? Но тогда, в середине тридцатых, доллару лишь предстояло сделать первый шаг к мировому господству. Я думаю, что именно поэтому к работе над его внешним видом и был привлечен этот художник-философ — из-под его карандаша, если так можно выразиться, и вышла эта самая икона. Другими словами, универсальный, устраивающий всех продукт, завоевавший уже половину мира, — заключил профессор, после чего добавил: — И продукт весьма надежный! Случаи качественных подделок доллара можно пересчитать по пальцам.

— А нельзя ли тут поподробнее, профессор? — попросил Филди.

Клейн пожал плечами:

— Нет проблем.

Он открыл лежавшую перед ним на столе кожаную папку. Там, оказывается, хранилась не только долларовая купюра. На этот раз профессор извлек из нее лист с отпечатанным на пишущей машинке текстом. Быстро пробежав по нему глазами, Клейн отложил его в сторону и произнес, продолжая помахивать однодолларовой купюрой, словно веером:

— Самую масштабную попытку подделать доллар предприняли нацисты в годы Второй мировой войны. Ими была разработана тайная операция под названием «Бернхард». В рамках этого «Бернхарда», господа, подделывались деньги разных стран, но в основном британские фунты. И подделки фунтов, замечу, у нацистов выходили довольно качественные. Да и немудрено, к работе в этом проекте они привлекли лучших художников и граверов покоренной ими старушки-Европы. Те работали в концлагере, под страхом смерти. Но вот с долларами у них дело не пошло. Не так-то просто оказалось их подделать! Даже несмотря на то, что к делу был привлечен оказавшийся в числе узников концлагеря виртуозный фальшивомонетчик — некто Соломон Смоляное, — желаемого результата немцам добиться не удалось.

— А что, — ехидно заметил Скотт, — немцы хотели подделать именно однодолларовую банкноту?

— Почему однодолларовую? — не понял Клейн.

— Ну, вы же, профессор, как я понял, хотите доказать, что своей защищенностью от подделки доллары обязаны этому русскому… Мак… Макронски… — Скотт никак не мог выговорить фамилию.

— Макроновскому, — пришел ему на помощь Клейн.

— Именно!

— Нет, я ничего не собираюсь доказывать, — с улыбкой пояснил профессор. — Просто существует предположение, что это действительно так. Своей защищенностью доллары отчасти обязаны своим разработчикам. А в случае, если Макроновский — или скрывавшийся под его именем русский философ Рерих — действительно являлся одним из этих разработчиков, значит, своей защитой доллар обязан и ему. Это простая логика, мистер Скотт.

Однако тот не успокаивался.

— Но вы мне не ответили. Нацисты подделывали однодолларовые банкноты или другие, более высокого номинала? Сто долларов, к примеру.

— Разумеется, это были крупные банкноты, — подтвердил Клейн. — Полагаю, сотни.

— И где же тогда тут ваша логика? Макронски рисует доллар, а немцы, как вы сами только что сказали, подделывают стодолларовые купюры, к которым этот ваш русский философствующий художник никакого отношения не имеет. Дизайн у однодолларовой купюры и бумажки в сто долларов, напомню вам, несколько различается.

Клейн задумчиво вздохнул и, взглянув на однодолларовую купюру в своей руке, ответил:

— Знаете, мистер Скотт, доллар — это как кирпич в пирамиде, которая изображена на этой купюре. В каждом ряду пирамиды разное количество кирпичей, но это нисколько не умаляет роли каждого отдельного кирпича в устойчивости всей пирамиды. Понимаете, в однодолларовой банкноте как бы воплощен дух всей денежной системы Соединенных Штатов.

Скотт ухмыльнулся.

— Это несерьезно, профессор.

— Почему несерьезно? — обиделся Клейн.

— Потому что…

Едва только успевшую начаться перепалку тут же пресек председатель. Он постучал карандашом по столу и сказал:

— Господа, господа, довольно. А вы, профессор, скажите, известны ли вам еще какие-нибудь громкие случаи подделки долларов?

— О, да, — вернулся к оставленной теме Клейн. — Весьма примечательна история одного канадского фальшивомонетчика… — профессор для надежности сверился с текстом, бросив быстрый взгляд на лист. — Это был некто Джозеф Багдасарян. Он соорудил в удаленном месте, в горах провинции Квебек, целую типографскую мастерскую, где наладил производство фальшивых долларов. Отпечатать и пустить в оборот он успел долларов на сумму порядка 15 миллионов. Не знаю, на чем он погорел, но подделки его были довольно высокого качества. Даже судьи потом восхитились его профессионализмом, по причине чего, видать, их приговор и был так мягок. Злодей получил всего четыре года строго режима.

— Были ли еще подобные случаи подделок после Багдасаряна? — поинтересовался Филди.

— Не так уж и много, — пожал плечами Клейн. — Все в той же Канаде некий банковский клерк по фамилии Матович в начале восьмидесятых организовал сбыт поддельных американских купюр. Это были тоже весьма качественные подделки. Но вот установить, являлся ли Матович посредником или сам печатал эти деньги, — не удалось. При задержании он оказал сопротивление полиции и был застрелен полицейскими. Но если судить по тому, что после смерти Матовича поступление в денежный оборот подделок данного типа прекратилось, можно предположить, что сам Матович их и печатал. Правда, мастерской или каких либо улик, которые могли бы подтвердить это предположение, при обыске в его доме обнаружено не было. Но факт налицо — больше таких прекрасно изготовленных долларов, какие пытался «отмыть» у себя в банке Матович, из оборота не изымалось.

— У вас все? — осведомился председатель у профессора.

Тот кивнул и, бросив доллар в папку, захлопнул ее. Но в этот момент послышался чей-то тихий голос:

— Погодите, не затруднит ли вас, профессор, еще раз повторить фамилию того фальшивомонетчика из Квебека?

Задал его миниатюрный плюгавенький человечек, на плечах которого неуклюже сидел пиджак в мелкую зеленую клетку.

Клейн повторил, глядя на свою папку:

— Багдасарян.

— А кто он по происхождению, не подскажете?

Профессор молчал, поэтому кто-то поспешил предположить:

— Багдасарян? Француз, наверное. Кажется, в истории Франции был известный мушкетер с такой или подобной фамилией. Багдарстаньян, что ли…

Клейн, наконец, оторвал глаза от папки.

— Нет, это не французская фамилия, — медленно проговорил он. — Полагаю, армянская. Вероятно, этот Багдасарян или его предки были выходцами из Армении.

— Армении? А что это за страна? — поинтересовался Скотт.

— Это одна из пятнадцати республик Советского Союза, — просветил его Клейн.

— Ха, и тут русский след! — шутливо заметил Скотт.

Плюгавенький же человечек не успокаивался:

— А тот Соломон Смолянов — фальшивомонетчик, работавший на нацистов, о котором вы недавно говорили, если не ошибаюсь, тоже имел русские корни?

Клейн просветил его.

— Он еврей. За что в нацистском концлагере и оказался. Но вы правы, некоторое отношение к России он имеет. Если мне не изменяет память, еще в 1917 году, после большевистского переворота, он бежал из Одессы. Это такой город на юге России.

Скотт хмыкнул:

— Не удивлюсь, если и Матович окажется русским.

Профессор улыбнулся:

— Так и не удивляйтесь! Это действительно так. В середине семидесятых он эмигрировал с семьей в Канаду из Советского Союза. По имеющимся у меня данным, ранее он проживал в городе Минске. Это столица еще одной советской республики.

Председательствующий на собрании Филди, взглянув на Скотта, без тени иронии в голосе заметил тому:

— Как видите, мистер Скотт, здесь тоже просматривается русский след. И в этой связи, господа, — обратился он к остальным, — напрашивается парадоксальный вывод: доллару следует остерегаться русских, даже если они являются армянами или жителями этого… Минска. Для нас любой человек, имеющий в России корни, — русский. И в нашем вопросе из них выстраивается уникальная цепочка. Судите сами: в работе над созданием доллара принимает участие русский художник, после чего все наиболее успешные подделки доллара получаются именно у тех людей, кто имеет прямое или косвенное отношение к России. Нет ли тут какой-нибудь связи? Как вы думаете?

— Может, у русских некий особый талант к подделке денег? — предположил человек, представлявший то же ведомство, что и Скотт.

— Или этот Макронски владел каким-то особым секретом доллара да не удержал его за зубами, — выдвинул версию еще один из присутствующих. — И секрет этот теперь гуляет себе спокойно среди его соотечественников. Такое ведь вполне возможно. Что по этому поводу нам скажет ЦРУ?

Вопрос был задан не без некоторого сарказма и адресовался в первую очередь председателю — мистеру Джеймсу Си Филди. Но тот ничуть не смутился и сказал:

— ЦРУ в этом направлении активно работает, господа. Но вы правы, у русских действительно имеется некий особый талант. Вернее, особая душа. Как говорят они сами о ней — загадочная! Какого русского писателя не возьми — философ! Какого художника ни тронь — чуть ли не иконописец! Русские… Вроде бы веками их прессуют — то цари, то коммунисты — а в итоге из этой безликой массы буквально выжимаются необычайные таланты. Не буду голословным. У нас имеется информация об одном виртуозном советском фальшивомонетчике, который, слава богу, судя по всему, настоящего доллара и в глаза не видел. Мой помощник, — Филди бросил взгляд на широкоплечего молодого брюнета, до сего момента со скучающим выражением лица сидевшего за столом, — подготовил доклад на эту тему. Пожалуйста, агент Броуди.

Услышав свою фамилию, молодой человек преобразился, словно по волшебству. Уверенным движением он открыл папку и достал свой доклад, состоящий из нескольких листов.

— Господа, хочу довести до вас любопытную информацию, которую нам удалось получить через наши источники в Советском Союзе. Еще десять лет назад в их прессе появилась небольшая заметка о пресечении деятельности некоего фальшивомонетчика, промышлявшего подделкой советских рублей. Информация была подана скупо, очевидно, лишь с целью напомнить людям о неотвратимости наказания за подделку денег. Но наши информаторы раздобыли более полные сведения об этом инциденте.

— Сведения десятилетней давности? — уточнил представитель Совета управляющих ФРС.

— А что вас смущает? — дежурно улыбнулся Броуди. — Вы лучше послушайте… — и он, держа прямо спину, с выражением, словно диктор телевидения, зачитал: — Производство денежных знаков и ценных бумаг в Советском Союзе осуществляется на фабрике, называющейся «Гознак». Это секретное предприятие Советов имеет монополию на выпуск советских рублей. Качество его продукции довольно высокое. Рубль практически невозможно подделать. Однако в середине 70-х в Советском Союзе из денежного оборота были извлечены единичные денежные купюры, вызывающие сомнение в своей подлинности. Криминалисты КГБ пришли к выводу, что эти деньги подделаны. Причем весьма искусно. На 1977 год в 76-и регионах СССР с довольно широкой географией было обнаружено 46 фальшивых купюр достоинством в 50 рублей и 415 купюр достоинством 25 рублей. По заключению советских криминалистов, все эти банкноты имели единый источник происхождения. Причем их исключительно высокое качество изготовления даже заставило русское КГБ выдвинуть и отрабатывать версию, что будто бы это мы, ЦРУ, — Броуди сдержанно улыбнулся, — печатаем их рубли на своих американских фабриках и через своих агентов распространяем по Советскому Союзу.

— А вы этим не занимались? — с улыбкой поинтересовался Скотт.

Броуди ответил совершенно серьезно:

— У меня такой информации нет.

— Не отвлекайся, Сэм, — сказал ему Филди.

— Так вот, — продолжил Броуди, — КГБ сбилось с ног. Проверялась и другая версия: не нарушена ли секретность на заводе «Гознак», где печатают рубли. Почти тысяча сотрудников этого завода целый год находилась под наблюдением вездесущего КГБ! Но все без результата. Одновременно с этим в СССР установили более строгий контроль за денежным оборотом, а КГБ вело свой учет изъятых из оборота подделок. И их работа принесла плоды в 1977 году, когда круг поиска сузился до одного русского городка, где всего за три месяца было обнаружено сразу 86 поддельных купюр достоинством 25 рублей. Именно в 1977 году КГБ с МВД и задержали первого подозреваемого из предполагаемой шайки фальшивомонетчиков. Им оказался некто Баранов. Но вскоре выяснилось, что этот Баранов вообще не имел никаких сообщников. Он самостоятельно организовал производство фальшивых рублей. Изучил много специальной литературы по теме печати денег, изобрел собственные реактивы, построил свой печатный станок… И качество того, что выдавал его станок, заставило даже следователей КГБ восхищенно вздыхать…

— Не нужно лирики, Броуди, — сделал Филди замечание Сэму.

— Здесь так написано, — слегка обиженно пояснил тот, ткнув пальцем в лист, с которого читал текст.

— Ладно, ладно, продолжай.

— Мне не много осталось, — предупредил Броуди, после чего вернулся к чтению: — По техническим возможностям на подпольной типографии Баранова можно было развернуть крупномасштабное производство рублей и тем в короткий срок обрушить всю советскую денежную систему. Технолог «Гознака» написал в своем заключении следующее: «Изготовленные Барановым В.И. поддельные денежные билеты достоинством 25 и 50 рублей внешне близки к подлинным купюрам и трудно опознаваемы в обращении. Именно поэтому данная подделка являлась очень опасной и могла вызвать недоверие населения к подлинным денежным знакам». Но сам Баранов ограничился небольшим тиражом. Этого талантливого человека, как ни странно, совершенно не интересовала выгода.

— Как это? — не понял Скотт. — Он печатал деньги, не видя в этом выгоды для себя? Что-то тут не так!

— М-да, — задумчиво произнес Филди, — я же говорю, у русских особая душа.

— Но так для чего тогда этот Баранофф занялся таким опасным делом? — не успокаивался Скотт.

— Ему был интересен сам процесс, — просветил его Броуди. — Как сам он утверждал на допросах, над организацией подпольной типографии он работал целых 12 лет. Освоил 12 полиграфических специальностей: гравера, печатника… Только над изобретением способа нанесения так называемого «водяного знака» он работал три года! А задачи перед ним стояли и другие, куда более сложные. К примеру, найти способ снятия окислов меди при травлении…

— Ну ладно, — перебил Сэма Скотт, нетерпеливым жестом поднеся руку с часами ближе к глазам, — эти технические нюансы мне, к примеру, совершенно ни к чему. Скажите лучше, Броуди, зачем вы вообще посвятили нас в эту душещипательную историю о непризнанном гении-фальшивомонетчике из СССР? Доллары ведь, как я понимаю, он не печатал? Угрозы для США не было?

— Да, доллары он не печатал, — подтвердил агент Броуди.

— Тогда зачем мы тратим время, слушая вас?

— Да я, собственно, уже закончил, — пожал плечами Сэм и, захлопнув свою папку, добавил: — Баранов вместо расстрела получил 12 лет тюрьмы. Для Советов это нонсенс! У меня все, мистер Филди.

— Спасибо, агент Броуди, — поблагодарил тот докладчика, после чего, усмехнувшись, заметил: — Для Советов 12 лет заключения — это такой же ничтожный срок за подделку денег, как четыре года тюрьмы Багдасаряну в Канаде.

— Да, законы у них там, в Советском Союзе, суровые! — заметил кто-то. — Двенадцать лет тюрьмы — ничтожный срок! Уму непостижимо!

А профессор Клейн уточнил у Броуди:

— Молодой человек, а когда, вы сказали, был суд над этим советским суперподдельщиком?

— В семьдесят восьмом! — без запинки ответил агент Броуди.

— И что же, выходит, через три года он окажется на свободе?

— Точно так, профессор, — подтвердил Сэм.

Клейн перевел вопросительный взгляд на Джеймса Си Филди, но ни слова не произнес. Тот, судя по выражению его лица, и так все понял. Однако заговорил он, казалось бы, на тему, далекую от судьбы русского фальшивомонетчика Баранова.

— Господа, — обратился он к присутствующим, — большинство из вас имеет то или иное отношение в денежной системе Соединенных Штатов. По крайней мере, вы в этой области не такие дилетанты, как я. И поэтому я хочу узнать ваше мнение вот по какому вопросу. Представьте на секунду, что «железный занавес» пал, Советский Союз развалился — сам по себе, к примеру, в силу каких-то экономических причин.

— Это было бы просто замечательно! — с усмешкой заметил один из финансистов. — Но ваши слова, мистер Филди, увы, из области фантастики. СССР слабо интегрирован в мировую экономическую систему, а значит, экономические предпосылки не могут стать причиной для его развала, как вы говорите.

Филди усмехнулся.

— Вы, видать, плохо ориентированы в современной политике. По шагам, какие предпринимает администрация Горби[2], уже можно сделать вывод, что они ведут свою страну в тупик, выхода из которого не будет. По расчетам наших аналитиков, до критической черты Советам двигаться не более трех лет.

— Потрясающе! — выдохнул кто-то.

— Именно, потрясающе, — сдержанно согласился Филди. — Если этот колосс на глиняных ногах рухнет, вздрогнет весь мир.

— Я уже представляю себе победное шествие доллара по просторам Сибири! — с улыбкой произнес Скотт.

— Вы зря улыбаетесь, — серьезно заметил тому Филди, — этот момент не за горами. Как не за горами и еще кое-что… Собственно, я перехожу непосредственно к теме нашего собрания. Если Советский Союз рухнет, это будет означать, что и границы его, до сего момента сдерживающие толпы русских варваров, в одночасье падут. А пресс власти, уже чисто по инерции, все еще будет продолжать давить, давить на эту толпу. Да так, что она не потечет, а буквально взорвется, брызнув во все стороны ошметками грязи. А в ошметках этих, господа, — Филди понизил голос, — будут тысячи Соломонов Смоляновых, Багдасарянов, Матовичей, Барановых… Последний, к слову, именно к моменту прогнозируемого нашими аналитиками развала Советского Союза и должен будет выйти из тюрьмы, отсидев свои 12 лет. Так что вместо победного парада золотого доллара по Сибири, мистер Скотт, мы можем тут же заполучить обратную волну в виде потока грязных фальшивок. Последствия этой волны для экономики Штатов могут быть сопоставимы с одновременным ударом тысячи торнадо по югу нашей страны. И в этой связи у меня вопрос ко всем вам. Что будем делать, господа[3]?

ЧАСТЬ 1

Конец 80-х. Город N-ck

Глава 1

Загадочный сосед

«Три рубля… Ха! Для чего старик попросил нарисовать именно эту купюру? Почему, скажем, не сотку? Или хотя бы червонец?» — недоумевал Валька. Оторвав от бумаги кисть, он покосился на раздолбанную «Электронику 302»[4], жалко шипевшую «Богемской рапсодией» “Queen”. Собственно, вины магнитофона в этом шипении было мало. Просто кассета заезженная. Когда-то на нее записывались «Ласковый май», «Мираж» и «Кино». А теперь вот… “Queen”.

I see a little silhouette of a man,

Scaramouche, Scaramouche, will you do the Fandango.

Thunderbolt and lightning, very, very frightening me.

Galileo, Galileo, Galileo Figaro…

«Нет, определенно, Фредди Меркьюри заслуживает новой кассеты! А стоит она… — вздохнул Валька, — почти треть моей технарской степухи — девять рублей! Вот если бы нарисовать сейчас не трояк, а, к примеру, десятку — по-настоящему, не акварельками, а какими-нибудь специальными красками, да так, чтобы в палатке звукозаписи ни одна продавщица не заметила бы подвоха…» Вот тогда и импортную кассету на 90 минут можно будет купить, да еще рублишко останется на пиво и мороженое.

Да, именно такое странное сочетание: пиво и мороженое! В Вальке — несмотря на то, что он уже второй год после наступления совершеннолетия брился, не брезговал спиртным, покуривал, да и почти сформировался как хотя и не высокий, но крепенький широкоплечий мужичок, — где-то внутри все же еще жил ребенок, продолжающий ждать праздника…

«ПОДДЕЛКА ГОСУДАРСТВЕННЫХ КАЗНАЧЕЙСКИХ БИЛЕТОВ ПРЕСЛЕДУЕТСЯ ПО ЗАКОНУ», — прочитал Валька на оборотной стороне взятого в качестве натуры трояка. Правда, содержание надписи ничуть его не насторожило. Лишь озадачило: как такие меленькие буковки вывести кисточкой? Он отыскал в ящике письменного стола красный карандаш, тонко заточил его лезвием и старательно переписал буквы. Отвел листок с эскизом трехрублевки подальше от глаз: сойдет!

«Нет, но почему же именно трояк?» — снова задался вопросом Валька. Странная просьба! Да и сам ее автор, этот их новый сосед по коммуналке, не менее странен. Одна внешность старика чего стоит! Длинноносый, с серыми пышными бакенбардами и такой же седой, но все еще довольно кудрявой шевелюрой, — он был похож на постаревшего Пушкина, каким того рисовало Вальке воображение. И фамилия у старика была довольно странная…

* * *

Борис Аркадьевич Кранц — так звали нового жильца коммунальной квартиры. Хотя, пусть юному соседу он и годился в дедушки, у Вальки язык не поворачивался употреблять в обращении к нему слово «дед». Дядя… Дядя Боря — и никак иначе! Проворный такой дядечка: щупленький, лицо в морщинах, а глазки из-под кустистых седых бровей смотрят живо, оценивающе так, будто фотографируют. Валька даже не особо удивился, когда узнал потом, что работает их сосед фотографом. Уж на пенсию давно пора, а он все трудится. Молодец!

До вчерашнего дня, правда, особо и не общались они. Так, «здрасьте, дядь Борь», «здрасьте». То чайники на плиту одновременно поставят, то еще какая-нибудь надобность чуть ли не сведет их лбами на неизменном месте встречи соседей, коим в коммунальной квартире являлась кухня. Но вчера Валька занял плиту вовсе не чайником…

Кранц, выйдя на кухню, удивленно шевельнул бровями. На конфорке пыхтело видавшее виды ведро, в котором обычно кипятили белье, а возле него, как опытная прачка, стоял его юный сосед, с сосредоточенным выражением лица макавший что-то в этом ведре белой скалкой. Вся кухня при этом буквально пропиталась неприятным запахом хлорки.

— Никак, стирку затеял? — полюбопытствовал старик.

— Круче, дядь Борь, — ответил Валька и, высунув от старания язык, еще раз макнул скалкой нечто, булькающее в ведре.

— Ну, уж не кашу же ты на хлорке варишь?

— Не… — Валька загадочно улыбнулся и шепотом поставил в известность соседа: — Джинсы варю, дядь Борь.

— Джинсы? — удивился тот. — Это что, портки никак?

— Угу.

— И на кой же ты их варишь? Да еще с хлоркой!

— Чтоб по моде вышло, — просветил Кранца Валька. — Сделаю из своих старых джинсов варенку да загоню одному лоху.

— Как это… варенку?

— Очень просто. Скрутил джинсы, обмотал проволокой да в воду с хлоркой. Ща, покипятятся еще чуток, и будет, как фирмА.

— Хм… — озадаченно хмыкнул дядя Боря. — Все одно представить тяжко, что у тебя получится.

Валька пропел:

— «Если долго мучиться, что-нибудь получится!» — и пояснил: — Мода такая теперь, дядь Борь. Просто вытирать джинсу теперь не актуально.

— От чего вытирать? — не понимал старик.

— От краски, — улыбнулся его юный сосед. — На коленях, там, на заднице… Однотонность, она, дядь Борь, убивает. Как хаки. Цвет такой, — пояснил он, тут же пропев из «Нау»: — «Я не видел толпы страшней, чем толпа цвета хаки…»

— Да уж… — вздохнул Кранц, — хаки… — глаза его вмиг утратили свою внешнюю живость — казалось, старик перенесся в какой-то другой мир, подальше от мира сего.

— Да я ща покажу вам, дядь Борь! — вернул его в настоящее голос с юношеской хрипотцой. Валька выудив скалкой из ведра бесформенный, исходящий едким паром, мокрый сверток и шлепнул его в загодя поставленный на полу белый эмалированный таз.

— Ну и лепеха! — усмехнулся старик.

Валька присел и нетерпеливо, обжигая пальцы, распутал проволоку, после чего, взявшись за лямки для ремня, осторожно приподнял джинсы.

— Во! Ну как, дядь Борь?

Тот продолжал улыбаться.

— Прям как из этой… Ну? Сам понять должен…

— Так это они еще мокрые, дядь Борь, — Валька слегка потряс штаны. — Просушить как сле… — он осекся, заметив, что из заднего кармана «варенок» торчит краешек чего-то, явно забытого в джинсах перед погружением тех в ведро. Кусочек тонкого красного картона или, может быть, ткани…

Валька мгновенно побледнел.

— Не может быть… — прошептал он, доставая двумя пальцами из кармана то, что осталось от… — Комсомольский билет! — всхлипнул Валька, вытащив на свет хорошо прокипяченный вместе с джинсами в хлорке документ, от которого, по сути, осталась лишь одна красная обложка с трудом угадывающимся на ней профилем Ленина.

— Вот те и хаки… — с сочувствием вздохнул Кранц. — Как же ты так, паря?

— Не знаю… Я уж и забыл, когда в руках-то его держал, нам ведь штампики о взносах не каждый месяц, а в конце семестра стравят… — начал оправдываться Валька перед соседом, будто перед комсоргом технарской группы. — Вот беда-то, а!

— И что же теперь тебе будет за это?

— Да уж будет, — Валька, отпустив джинсы обратно в таз, безвольно присел на табурет.

— В мои времена за подобное люди жизни себя лишали! — припомнил Борис Аркадьевич.

Валька невесело улыбнулся:

— Это в ваши времена, дядь Борь. А теперь это всем по фигу. Перестройка ж! Но… все равно, некстати. Ох, как некстати, а! Мне ж в армию скоро, дядь Борь. Приписали в погранку. И куда ж теперь без комсомольского? В стройбат?

— А скоро в армию-то?

— Через месяц.

— И что, отсрочки тебе разве не положено? Ты ж учишься.

— Не, дядь Борь. Я ж после десятого в технарь поступил. А если среднее образование есть, то никаких отсрочек. Такой закон вот идиотский!

— Печально, юноша.

— Уж куда печальнее, — вздохнул Валька. — За месяц билет этот чертов могут и не восстановить. Да еще комсоргия наша краснозвездная залупиться может, какой-нибудь испытательный срок назначат… Эх, плакала моя погранка! — безнадежно махнул он рукой.

Кранц протянул руку к Вальке:

— Дай-ка взглянуть, — попросил он испорченный документ. А когда заполучил его, оглядев, констатировал: — М-да, восстановлению не подлежит. Если что еще можно использовать, так это обложку…

Валька грустно усмехнулся:

— А на кой она мне, обложка-то? В билете же что главное? Фотка да штампики о взносах.

— Ну, фотку, скажем, я тебе сделаю, — пообещал Кранц, напомнив: — Как-никак я все ж фотограф. Штампики тоже не проблема. А вот сам бланк…

— Да, а вот сам бланк… — машинально повторил Валька, с неожиданной и совсем вроде бы безосновательно возникшей надеждой глядя на старика.

И тот почти оправдал призрачные надежды безалаберного комсомольца. Задумчиво поиграв бровями, Кранц сказал:

— Если постараться, можно и бланк организовать. Единственное — с номером чуток повозиться придется…

— У вас… У вас, дядь Борь, есть связи… в горкоме ВЛКСМ? — с придыханием, все еще не веря своему счастью, наивно предположил Валька.

Старик усмехнулся:

— Я себе сам горком!

— Как это, дядь Борь? — не понял Валька.

— Шучу, — серьезно ответил Кранц, поспешив уточнить: — Конечно, Валюх, конечно у меня есть связи в твоем горкоме. Только…

— Только это что-то мне будет стоить? — догадался Валька.

Лицо Бориса Аркадьевича осветилось улыбкой.

— Какой ты смышленый, гляжу. Молодца!

— И сколько, дядь Борь?

— Чисто символическая плата, сынок. Скажем, три рубля.

— И всего-то? — не поверил Валька.

— Всего-то! — наигранно ворчливым голосом передразнил его старик. — Три рубля, по-твоему, что, не деньги?

— Ну… деньги, конечно, но…

— Понятненько, — сказал Кранц. — Тогда усложню тебе задачу. С тебя я возьму — за все про все — не обычный трояк, отпечатанный на «Гознаке», а нарисованный. Картинку, так сказать.

— Это как, подделать, что ли, его вы мне предлагаете? — недоверчиво уточнил Валька.

— Боже упаси! — замахал руками старик. — Просто нарисовать, — пояснил он. — Вроде обычного натюрморта, как, к примеру, рисуют яблоки или цветы. Карандашами, красками — чем тебе угодно будет. На обычном альбомном листе. Только в масштабе один к одному.

— И зачем? — хмыкнул Валька.

— Повешу в своем фотоателье, — серьезно ответил ему Кранц. — Вставлю в рамочку, пущай висит. Как намек клиентам, дабы не жадничали — бумажные купюры из кошельков доставали, а медяки свои при себе оставляли.

— Хитро, — отметил Валька, несмело улыбнувшись. — Только, дядь Борь, я ведь совершенно не умеют рисовать, — поставил он в известность старика.

Тот отмахнулся:

— Как получится. Ты мне — картину, я тебе — комсомольский билет. Завтра после полудня зайдешь ко мне в ателье на Ревпроспекте, запечатлим твою мордашку. Ну, а уже вечером в эту вот корочку, — Борис Аркадьевич потряс останками комсомольского билета, — будет вклеен новенький бланк с тем же номером и твоей карточкой.

— А почему именно в эту корочку? — не понял Валька. — Она ведь тоже вареная!

Старик усмехнулся:

— Но ведь ты ж сам давеча говорил, что в комсомольском билете главное — это фотография да штампики «Оплачено», — напомнил он. — Говорил?

— Ну, — признал Валька. — Только как-то не понятно это: бланк новый, а обложка старая…

— Просто у них там, в горкоме этом комсомольском, жуткий дефицит новых корочек, — объяснил Кранц наивному юноше, для пущей убедительности заметив потом: — Ты ведь сам видишь, в стране сейчас все в дефиците: от водки и сигарет до всякого тряпья.

— Да уж, — страдальчески вздохнул Валька, глядя на сваренные джинсы в тазике.

* * *

Когда Валька говорил соседу о том, что не умеет рисовать, он несколько кривил душой. На самом деле какие-то задатки художника у него имелись. Да и любил он рисовать! Правда, не на холстах, а, в основном, на последних листах толстых учебных тетрадей; и не красками, а обычной шариковой ручкой. В основном то были замысловатые лейблы иностранных фирм или эмблемы западных рок-групп, украшенные молниями и черепами.

Но теперь, как только Валентин взглянул на трехрублевую банкноту, что он отобрал для образца, сердце у него упало. Если еще как-то можно было срисовать надпись «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КАЗНАЧЕЙСКИЙ БИЛЕТ», так как буквы в ней чем-то напоминали слово «MANOWAR» — название «металлической» группы, которым он неоднократно украшал тетради, когда учился в школе, — то нарисовать Герб СССР и картинку с Кремлем — было за пределами его художественных способностей.

Хотя… Валька вспомнил, что старик велел ему нарисовать трешку красками. А ими — хочешь не хочешь — такой четкости, как в оригинале, не добьешься: зубчики кремлевские не прорисуешь, колоски на Гербе не выведешь!

За кого, интересно, старик его держит? Нашел Левитана!

Но тут что-то свыше заставило Вальку перевернуть купюру. Кранц ведь не уточнял — какую именно сторону трехрублевки ему нужно перерисовать. И от сердца сразу отлегло — никаких замысловатых рисунков на обороте не имелось! Только надпись «Три рубля», цифра «3», а также выполненные мелкими буквами предупреждение о незаконности подделки и названия советского трояка на языках союзных республик. Особой проблемы в их перерисовке Вальке не видел — здесь он придумал обойтись остро заточенными карандашами. Ну, а остальное — красками! Там мазок, тут мазок… Трудно, что ли?

Акварельные краски у Вальки чудом сохранились еще со школы. Сухие, потрескавшиеся, как почва пустыни, они оживали прямо на глазах, едва живительная капелька воды касалась их, скатываясь с кисти.

Зеленая, синяя, красная, желтая… Смешав их в специальной баночке, Валька быстро отыскал те полутона, что ему требовались для рисунка. Потом сделал легкий набросок карандашом, отметив место расположения основных элементов изображения, и принялся рисовать трешку.

Поначалу дело заспорилось. И надпись «Три рубля» Валька вывел, и всякие виньеточки-завитушечки изобразил, да вот только споткнулся там, где не ожидал. Нашла на камень коса… Вернее, наткнулась кисть на неожиданное препятствие, коим стала с виду совершенно безобидная цифра номинала купюры — «3».

Казалось бы, чего тут сложного? Два полуовала. Но только у Вальки они почему-то не получились такими же плавными и соразмерными. Прямую-то линию вывести кистью относительно просто, а вот эти дурацкие дуги… Нет, каждая в отдельности могла смотреться вполне сносно, но получившаяся в итоге при их соединении цифра казалась не обозначением номинала «государственного казначейского билета», а оценкой «удовлетворительно», небрежно и размашисто поставленной преподом в школьном дневнике.

«Ну, первый блин всегда комом!» — подумал Валька, потянувшись к альбому за новым листом. Да только и на этот раз рисунок у него не получился — и все из-за этой же несчастной тройки.

Как заговоренная! Словно какая-то неуловимая глазом асимметрия скрывалась в полуовалах цифры, а он никак не мог уловить ее.

Израсходовав пять альбомных листов, Валька махнул рукой: «А что, собственно, я надрываюсь? Как получится, так и получится! Не в магазин же мне этот трояк тащить…»

Как ни странно, но после такой мысли рука будто сбросила с себя доселе сковывающую ее движения перчатку. Вжик-вжик кисточкой, и троечка готова! Нормальная такая, ровненькая… Валька даже улыбнулся.

Дав рисунку время высохнуть, он подретушировал кое-что в нем карандашами и, захватив с собой, поспешил показать соседу.

Однако на стук в дверь ему никто не открыл. Старик куда-то запропал. Может, спит? Но тут Валька вспомнил, что сосед наказал ему посетить его ателье завтра, а по поводу сегодня ничего не говорил. Кто знает, может он и ночевать в своей комнатке не собирался? Такое часто бывало. Очевидно, у Кранца где-то имелась любовница. А что? Любви все возрасты покорны. Тем паче, язык не поворачивался назвать фотографа стариком в общепринятом смысле этого слова. Так, немолодой джентльмен. Пушкин на пенсии!

Глава 2

Заманчивые перспективы

На следующий день, как только в техникуме закончились занятия, Валька поспешил на Ревпроспект. Фотоателье, где работал Кранц, встретило Вальку приветливым звоном колокольчика, что подал голос при открытии двери со стеклянным окном. Переступив порог, молодой человек увидел маленький холл с напольной вешалкой, парой стульев и зеркалом. Дальше, за зелеными шторками, виднелась тренога с фотоаппаратом. Кто-то возле него суетился. Бросив взгляд на вешалку, Валька заметил на ней мужской плащ и сделал логичный вывод, что Борис Аркадьевич в данный момент занят с клиентом.

Парень сел на стул, поставил на колени спортивную сумку, и стал рассматривать стенд с фотографиями красивых женских лиц, которые, очевидно, некогда были запечатлены товарищем Кранцем. Если судить по снимкам, дядя Боря был мастером своего дела. Фотохудожником!

Вскоре клиент ушел. Поднявшись со стула, Валька приблизился к шторкам и тихо позвал:

— Дядь Борь?

Ответом ему были тишина. Он немного отодвинул одну из шторок и позвал громче, с недоумением оглядывая пустое помещение:

— Борис Аркадьевич?

Того нигде не было видно. Что за чудеса? Не испарился же он! Однако тут же неведомо откуда послышался его слегка приглушенный голос:

— Сей момент, сей момент!

Валька невольно посмотрел на потолок, скользнул взглядом по углам зала — хозяина голоса нигде не наблюдалось. Но тут его внимание привлекло колыхнувшееся черное полотно, закрепленное на одной из стен. А вслед за этим из-за него показалась взъерошенная голова Кранца, как-то странно щурившегося глаза.

— А, Валюшка! — узнал старик соседа. — Как вовремя ты пришел. Только вот собрался пленку для проявки доставать, — показал он глазами на закрепленный на треноге «Зенит». — Да так жалко — она ведь не до конца еще добита у меня. Несколько кадров осталось. Ну-ка, садись вон на стульчик, я тебя и щелкну.

— А трешка-то, дядь Борь? — спросил Валька, похлопав рукой по висевшей на плече сумке.

— Какая еще трешка? — не сразу сообразил старик.

— Как какая? Рисунок, который вы меня вчера попросили нарисовать. Три рубля.

— А, — улыбнулся Кранц, — три рубля! Как же, как же. Ну, засвети-ка, что у тебя там получилось?

Валентин достал из сумки альбомный лист, на котором зеленела нарисованная трехрублевая купюра.

— Целый альбом у меня ушел на то, чтобы изобразить ее, — посетовал Валька, протягивая рисунок фотографу.

Тот взял его из рук юноши, внимательно рассмотрел.

— Гляжу, ты выбрал оборотную сторону. Пошел по легкому пути… И что? Говоришь, была какая-то трудность?

— Да так, — вздохнул Валька. — Трешка мне никак не давалась. Цифра. Линии плавные, а у меня будто рука не выворачивается, чтобы так кистью мазнуть. И размеры трудно было выдержать. То верхняя часть заметно маленькая, то нижняя меньше верхней выходит. Какая-то прям заколдованная цифра, дядь Борь.

Старик улыбнулся.

— Но ведь получилось?

— Ну, — скромно улыбаясь, пожал плечами Валька, — получилось вот.

— Молодца! — похвалил его Кранц, небрежно бросая рисунок на небольшой столик возле треноги. — А теперь, давай, садись…

Валька послушно примостился на краешке стула на фоне белого экрана. Что-то щелкнуло. В лицо тут же ударил яркий свет софитов. Но, как ни странно, глаза он не слепил. Очевидно, углы освещения были заранее выверены так, чтобы клиенты не щурились, глядя в объектив фотоаппарата.

— Внимание, — предупредил фотограф, — замер. Снято! — возвестил он, поднимая на миг голову от фотоаппарата. — Теперь еще разочек.

— Зачем? — удивился Валька.

— Так принято, — просветил его Кранц. — Каждый кадр у нас всегда дублируется. Вдруг ты, к примеру, моргнул? — он вновь склонился над фотоаппаратом, но в этот момент послышался звук дверного колокольчика, заставивший Бориса Аркадьевича отвлечься от съемки.

— Кого это еще там принесло? — пробормотал он.

И, словно в ответ на его вопрос, кто-то громким развязным голосом крикнул из холла:

— Эй! Есть кто живой?

Вслед за этим зеленые шторы дрогнули и на пороге зала возникла габаритная фигура широкоплечего парня в синем спортивном костюме и кожаной куртке, наброшенной поверх олимпийки. Челюсти незнакомца активно трудились над жевательной резинкой, выделяя на его лице крепкие боксерские скулы. Нос у него тоже был такой… спортивный: словно приплюснутый от пропущенного кулака. Парень был старше Вальки лет на пять.

— Я — Пахом, — представился «спортсмен». — От Чеботаря. Ты фотограф? — обратился он к Кранцу, протягивая тому небольшой газетный сверток. — Велено передать это. А еще на словах кой-чего… — парень многозначительно покосился на Вальку, давая понять, что для чужих ушей это «кой-чего» не предназначено.

— Сей момент, Пахом, — немного насмешливо ответил ему Кранц. — Ступай пока в «темную», вон туда, — показал он глазами на занавешенный черной тканью вход в фотолабораторию. — Сейчас я клиента отпущу, тогда и поговорим.

Пахом пожал плечами и, ставя ноги, выбрасывая в стороны колени, будто он крутит педали несоразмерного его габаритной фигуре маленького детского велосипеда с педальками на переднем колесе, направился туда, куда ему было сказано. Когда его фигура скрылась за черной ширмой, Кранц подмигнул сидевшему с открытым ртом Вальке:

— Ну-с, вьюноша, продолжим?

Валентину едва удалось прогнать со своего лица удивленное выражение. «Надо же, какие личности захаживают к маленькому фотографу! Не иначе из рэкетиров! — подумал он. — И чего у этих “быков” может быть общего со стариком?»

А старик тем временем спросил его, склоняясь над фотоаппаратом:

— Ну, готов?

Валька быстро причесал пятерней свой шикарный, чуть рыжеватый чуб.

— Готов, дядь Борь.

Затвор фотоаппарат щелкнул пару раз.

— Ну, вот и все, — сказал Кранц. — Можешь идти. А я сейчас с этим мальчиком, вон, разберусь, — показал он глазами на черную ширму, за которой скрылся «рэкетир», — пленочку проявлю, карточку твою напечатаю, да это… пойду потом в твой горком, — старик усмехнулся и добавил: — Трешку твою отрабатывать.

Вечером Валька, стоя на кухне, держал в руках свой комсомольский билет.

— Ух, ты! — вырвалось у него, как только он раскрыл документ. Прочитал вслух свою фамилию, имя и отчество: — Невежин Валентин Иванович, — после чего, покрутив в руках билет, с восхищением заключил: — Лучше чем был! И обложка вроде бы нормальная.

— Видать, постарались они у себя там, в горкоме-то, — серьезно заметил старик, после чего с усмешкой добавил, покосившись на плиту: — Смотри, не вари больше!

— Не буду, дядь Борь, — улыбнулся Валька. — Спасибо огромное!

— Кушай на здоровье, — пошутил Кранц, — только в следующий раз, ежели все же без варки никуда, то готовь без хлорки. Ну, а так, коль что, обращайся. Моим корешкам в горкоме любой документ по силам сварганить.

— Так уж и любой? — не поверил Валентин.

— Ну, в рамках разумного, конечно. Паспорт, к примеру, делать тебе там не будут, вещь больно авторитетная. А вот что-нибудь типа комсомольского твоего или справочку какую-нибудь — это запросто. Причем, вьюноша, даже такую справочку, с какой вполне себе можно армии избежать. Правда, денег такой документик будет стоить уже нерисованных. Да и ни к чему тебе справка эта, да? Ты ж о погранке мечтаешь!

Валька, удивленно глядя на старика, возразил:

— Да не мечтаю я ни о какой погранке! Просто лучше уж она, чем что-то еще, — но потом все же тихим голосом, вкрадчиво так, поинтересовался: — А сколько, дядь Борь, такая справочка стоить будет?

— Тыщу, — вроде как равнодушно пожал плечами старик.

— Ох… — только и смог выдохнуть Валька.

— Не так уж и много, если рассудить, — заметил Кранц. — Сам посчитай, сколько бы ты смог заработать за два года, которые угробишь в своей погранке. Да еще не факт, что в пограничные морчасти не попадешь. Там вообще, насколько я знаю, до сих пор три года палубу драют. Сколько сейчас в армии солдатикам платят? Семь рублей в месяц вроде? Вот и считай, где ты больше денег получишь за эти годы: в своей погранке или на каком-нибудь, пусть самом завалящем заводе, и даже за вычетом цены справки, о которой я говорю.

Валька беззаботно махнул рукой:

— Ну вас, дядь Борь. Шутите?

— Почему же шучу? — пожал плечами Кранц. — Найти способ избежать службы — оно, это, сынок, испокон веков мужика волнует. Всякие находил он способы: от медицинских фокусов до самострела. Так что по поводу справки я тебе совершенно в натуре толкую.

— Но у меня сейчас нет тысячи, — честно признался Валька. — Да и не было никогда. Вот за джинсы, которые я варил, завтра мне в технаре один лох сотню отвалить обещал. Потом, степуха через неделю. Итого, почти сто тридцать. Ну, мать четвертак подкинет… Мафон рублей за семьдесят толкнуть можно. Старый он у меня уже. Короче, дядь Борь, больше двухсот мне пока не собрать.

— То есть финансы поют романсы, — с улыбкой констатировал Кранц. — Однако, Валюх, коммерческая жилка в тебе ощущается. С джинсами, вон, ты ловко придумал.

— Угу. Все равно они мне уже малы. Так почему бы не заработать, если дураки новую джинсу от ношеной отличить не могут.

Старик, кашлянув в кулак, с насмешкой посмотрел на своего юного собеседника.

— Чего? — мелькнула на губах того хулиганистая улыбка.

— Да ничего, Валюх, — ответил Кранц, присаживаясь на табурет возле своего кухонного стола, — все правильно. Жизнь она такая — без обмана не выжить! Ну да ладно, какая мне тут мысля в голову только что пришла. Я, видишь ли, свою фотомастерскую на кооперативные рельсы перевести задумал…

— Ого! — изумился Валька, до которого сразу дошло, зачем вчера к Кранцу заглядывал рэкетир Пахом. Крыша!

— Вот тебе и ого! Хватит на государство горбатиться! — Кранц несильно ударил кулаком по столу. — На старости лет и на себя поработать чуток хоцца. Но вот зачем я тебе все это рассказываю, Валюх. Присядь-ка, — показал он глазами на свободный табурет около себя и, дождавшись, когда его собеседник сядет, продолжил: — Кооператив, Валюх, — дело у нас новое. Одному, боюсь, не потянуть. Помощник мне нужен.

— Так дайте объявление в газету, всего делов-то! — посоветовал соседу Валька.

— Эка, куда ты махнул! Разве ж можно, Валюх, в свое дело людей со стороны примать? Облапошат да слиняют, для полноты картины барахлишко твое прихватив. Ищи их потом… Не, Валюх, с объявлением здесь дело не пройдет.

— Ну, не знаю тогда, — развел руками Валька.

Старик, поставив локоть на стол, подпер рукою щеку и задумчиво посмотрел на него.

— Правда, дядь Борь, не знаю, — еще раз сказал Валька, отводя глаза, ибо почему-то неожиданно почувствовал себя чуть ли не виноватым в том, что не может в этой необычной просьбе чем-либо помочь старику.

Однако тот едва заметно улыбнулся и, как бы между прочим, осведомился:

— А вот ты сам, к примеру, не желаешь ли поработать со мной?

— Я?.. — недоверчиво переспросил Валька, невольно ткнув большим пальцем правой руки себе в грудь. То, что мелькнуло в тот миг на его лице, даже нельзя было назвать удивлением. Это было изумление! Ведь вчерашний школьник, а ныне студент, он все еще считал работу уделом взрослых, к числу коих себя, как бы этого ему не хотелось, пока он причислить не мог.

— Ты, ты, — подтвердил сосед.

— Н-но… Но я же учусь, — напомнил тому Валька.

— Не беда. Сможешь помогать мне в мастерской по вечерам.

— Да я, собственно… — Валька почти потерял дар речи. Сердце забилось чаще, выбивая в груди юноши предчувствие, что сейчас, именно в этот самый миг может решиться его судьба. Все будет зависеть лишь от того, что он ответит старику. — Собственно… — неуверенно повторил Валька, — я, конечно, не простив… Вернее, хочу сказать, я — за. Но… Но мне же, дядь Борь, в армию скоро!

— Какая еще армия? — смешно округлил глаза Борис Аркадьевич. — Ты забыл о справке?

— Которая тыщу рублей стоит?

— Именно. И не думай, что это много — тыща рублей. В кооперативе такие деньги, если по уму дело организовать, можно в два счета заработать. Подумай — не пройдет и года, как у тебя будет все, о чем вьюноше твоих лет можно только мечтать.

Перед глазами Вальки сразу же появились импортные компакт-кассеты, пиво, мороженое, аудио-плеер и даже двухкассетный магнитофон «Шарп». Валька про себя усмехнулся — какие мелочи! И он тут же представил себя, сидящим за рулем крутой вишневой девятки, мимо которой с завистливыми лицами проходят все его однокурсники и однокурсницы… Особенно однокурсницы! Только свистни — любая из них тут же окажется на сиденье рядом!

Однако Валька сумел взять себя в руки и сдержанно ответил старику:

— Заманчиво, конечно, дядь Борь…

— Так за чем дело встало?

— Честно сказать?

— Разумеется.

Валька набрал в легкие побольше воздуха и выдохнул:

— Страшно!

Кранц усмехнулся:

— А ты не бойся!

— Но…

— Что, но? Давай прямо с завтрашнего дня и начнем. Я займусь твоей справкой для военкомата, а ты пока начни изучать теорию фотодела. Я тебе сейчас одну книжечку на эту тему дам, — с этими словами Борис Аркадьевич Кранц скрылся в своей комнате.

Глава 3

Фотографический салон Кранца

Уже третий вечер Валька стажировался в фотоателье Кранца. Дело оказалось не таким уж и сложным: проявил, отфиксировал, промыл, высушил — один и тот же порядок работы с пленками и фотобумагой. Однако монотонная печать снимков Вальке быстро начала недоедать. Фотографии 3x4, 5x6, 9x13… На удостоверения, права, паспорта… В личное дело! Серьезные лица клиентов — мужские и женские — вскоре начали сливаться в одно. Глядя на плавающие в фиксаже фотографии, Валька морщился и презрительно комментировал про себя: «Рожи!»

Единственным утешением для него стали фотографии, которые он делал для себя. Кранц научил Вальку пользоваться фотоаппаратом, позволив ему брать старенький «Зенит» домой, и тут уж парнишка оторвался по полной! Через три дня в его фотоальбоме, до этого заклеенном фотографиями лишь на треть, не осталось ни одного пустого листа. Его украсили физиономии Валькиных родственников, а также друзей, однокурсников, ну и, конечно, однокурсниц…

В тот вечер Валька пыхтел в фотомастерской Кранца над фотографией Леночки Павловой — девчонки из параллельной группы. Ленка, несмотря на то, что была на пару сантиметров выше него, Вальке нравилась. Даже, можно сказать, он был в нее немножечко влюблен. Да и как в такую не влюбиться? Стройная блондинка с высокой грудью, длинными ногами и глубокими, задумчивыми глазами… Только вот единственный кадр, где она согласилась попозировать Вальке перед объективом его «Зенита», вышел неудачным. То ли не ту выдержку он выставил, то ли с колесом диафрагмы намудрил, но негатив получился слишком светлым, по причине чего отпечатанные с него фотографии, соответственно, выходили чересчур темными. Даже снежные Ленкины волосы на снимках, казалось, принадлежали не блондинке, а обыкновенной шатенке.

Валька не слышал, как в освещенную специальным красным фонарем «темную» зашел Борис Аркадьевич, поэтому раздавшийся за спиной голос заставил его вздрогнуть.

— Что, не получается? — спросил старик, кивая на плавающие в фиксаже фотографии девушки.

— Да не, все получается. Только как-то не очень, дядь Борь…

— А ты попробуй позатенять бумагу руками, — посоветовал тот.

— Как это — затенять руками? — не понял Валька.

— Посторонись-ка, — попросил Кранц, плечом слегка отодвинув стажера от фотоувеличителя. — Вот так, Валюх.

Он включил прибор, начав экспонирование кадра на зажатую в планшете фотобумагу, и принялся водить руками над нею, будто колдун, делающий магические пассы.

— Тут вот немножечко свет придержим, здесь вот… — бормотал старик. — Учись! Думаешь, работать фотографом — это просто фотки шлепать? Не-е, вьюноша… Это целая наука! Я бы даже сказал — волшебная наука… Ма-агия!

Далее бумага отправилась в кювет с проявителем, и вскоре на ней появилось изображение девичьего лица.

— Какая красавица! — отметил Борис Аркадьевич. — Невеста?

— Да так, знакомая одна, — уклончиво ответил Валька.

— Хм, я бы, будь в твоем возрасте, на такой знакомой непременно женился бы!

— Да я б тоже не против, дядь Борь. Только не по мне она… Слишком яркая. Да и ростом она выше.

— Что значит — яркая?

— Ну, дорогая. Как фотомодель, — пояснил Валька.

— Хочешь сказать, не для тебя? — уточнил старик.

— Ну… не знаю: для меня, не для меня. Но, в любом случае, не для бедного студента!

— Но ведь ты же скоро станешь кооператором, — напомнил Кранц Вальке. — Возможно, денежки появятся.

Валентин хмыкнул:

— В том-то и дело, дядь Борь, что возможно. Когда-а этот ваш кооператив сорганизуется!

— Не мой, а наш, — уточнил старик. — Мне ведь без тебя его не поднять. А что касаемо когда… Больно долго ждать тебе, Валюх, этого момента не придется. Можно сказать… — он перекинул пинцетом фотографию Ленки Павловой в кювет с фиксажем, — момент этот уже наступил.

— В каком смысле?

— Пойдем, — старик бросил пинцет возле кювета, — покажу тебе кое-что…

Спустя пару минут Валентин с интересом, но почти ничего не понимая, рассматривал какие-то документы, которые Борис Аркадьевич с торжественным выражением лица вручил ему.

— «Фотографический салон Кранца», — прочитал Валька на одном из документов, после чего вопросительно поднял глаза на старика.

Тот улыбнулся.

— Ну как? Звучит? «Фотографический салон Кранца»! Не ощущаете ли вы, вьюноша, легкий нэпманский аромат, что исходит от этого необыкновенного сочетания слов?..

— Какой-какой аромат? — непонимающее переспросил Валька и, вновь взглянув на бумагу в своих руках, зачем-то поднес ее ближе к носу, будто, действительно, надеясь уловить некий диковинный запах, исходящий от нее.

— Нэпманский, — пояснил Кранц. — Новая экономическая политика. НЭП. Это же целая эпоха вольного предпринимательства! Неужели не слышал?

— Да так, чего-то вроде слыхал… — пожал плечами Валька.

— «Фотографический салон Кранца», — с нескрываемым удовольствием повторил Борис Аркадьевич. — Прямо не верится, что удалось дожить до этих времен…

— Значит, теперь на всей этой фотографической лабуде, — Валька кивнул в сторону «темной», — мы с вами сможем начать стричь «капусту»?

— Ну, — пожал плечами Кранц, — если освоим некоторые нетрадиционные для заурядненького советского фотоателье приемчики, то, наверное, и начнем что-то зарабатывать.

— Это какие-такие приемчики, дядь Борь? Порнуху печатать?

— Ну-у, вьюноша, — улыбнулся Борис Аркадьевич, — для этого не обязательно было городить кооператив.

— Ну, да, — согласился Валька, — столько бумаг всяких собрать… — махнул он пачкой уставных документов «Салона». — Дядь Борь, неужели вы это все сами собрали?

— Это еще не все, Валентин, — загадочно ответил старик. — Погляди, там у тебя, в этой стопочке, должен быть еще один такой неприметный желтый листик.

Валька без труда отыскал его.

— Этот? — он тут же прочитал вслух то, что было написано на нем: — «Центральная городская больница. Справка. Дана Невежину Валентину Ивановичу»… — Ого! — воскликнул Валька, прочитав собственное имя.

— Вот тебе и «ого»! — усмехнулся Кранц. — Завтра же с этой бумагой дуй в военкомат, тебе по ней на год должны дать отсрочку от армии. Иначе, если ты загремишь служить, просто будет бессмысленно обучать тебя чему-либо.

— Ага, ага… — соглашался со стариком Валентин, словно находясь на автопилоте, при этом продолжая, не веря собственным глазам, рассматривать выписанную на свое имя справку. Но вдруг спохватился: — Обучать меня? Да чему же тут обучать? Я уже почти все освоил: и пленки проявляю, и фотки печатаю. Ну, конечно, есть еще некоторые ляпсусы. Но это временно. Вот увидите, через недельку-другую я стану этим… — как его? — виртуозом… Да, виртуозом фотографии. Чес слово, дядь Борь! Я ведь только третий день тут у вас…

— Эх, вьюноша! — покачал головой старик. — Разве ж можно с такой легкостью утверждать подобное?

— А почему нет? — пожал плечами Валька.

— Как почему? Что я тебе говорил только что? Забыл? Фотография — это наука. Магия! А чтобы стать выдающимся магом, виртуозом, как ты говоришь…

— Знаю, знаю! — перебил его Валька. — Нужно учиться, учиться и еще раз учиться. Как завещал великий Ленин.

— Не знаю, что завещал тебе Ленин, но слова правильные.

— Ага, только учиться всю жизнь все равно смысла нет. Всего не выучишь. Потому что, дядь Боря, нет предела совершенству!

Кранц усмехнулся.

— И кто это сказал?

— Не знаю, — в который раз пожал плечами Валька. — Все так говорят.

— Ложь! Доказано этим… експериментальным путем: предел совершенства существует! — заявил Борис Аркадьевич. — Только, увы, для каждого человечка предел этот находится ровно на одну ступеньку выше той, которую ему дозволено узреть. Запомни эти слова, как Отче наш! — зачем-то попросил старик Вальку.

— А чего в них такого особенного-то? — не понял тот.

— Запомни. А потом поймешь. Повтори.

— Предел совершенства для каждого человека находится на одну ступеньку выше той, которую он может увидеть, — повторил Валька.

— Ну, примерно так.

— Только все равно ничего не понятно. Раз предел всегда будет впереди тебя, значит, ты его и не переступишь. А, следовательно, его и нет.

— Мудро! — констатировал Кранц. — Но ты попробуй отгадать загадку. Ты любишь фантастику? Вот как раз на такую тему загадка. Представь себе далекое будущее, какой-нибудь гигантский космический автобус мчится между звездами со скоростью света. Вдруг один пассажир, дурачок, вскакивает со своего места и бежит что есть духу по коридору вперед, по ходу движения этого космического автобуса. Торопится он, видите ли! И вот ответь мне, вьюноша: какая будет скорость движения этого дурачка?

— Как какая? — усмехнулся Валька. — Скорость света, с которой движется этот суперавтобус, плюс собственная скорость вашего бегущего дурачка. Точнее не скажу, потому что не знаю даже примерно — сколько эта скорость света километров в час. Проходили, но забыл. Но что ваш дурачок будет двигаться быстрее — это однозначно! Проверено на практике, дядь Борь.

— Вот как? — удивился тот и, смеясь, поинтересовался: — Неужели вам, вьюноша, доводилось летать на подобных космических аппаратах? Ай да ты! А я, понимаешь, тебе тут загадки загадываю… Молодца!

Валентин тоже рассмеялся.

— Нет, дядь Борь. Не летал. А вот по эскалаторам метро бегал, да не просто бегал, а наперегонки с товарищами. Я, к примеру, бегу по двигающемуся, а товарищ мой — по соседнему, который стоит. И тут уж без вариантов — шансов догнать меня у соперника нет!

— Нашел, чего сравнивать, — серьезно, даже с неким укором в голосе вдруг сказал Кранц. — Подземные «лесенки-чудесенки», как мы их когда-то называли, с космическим кораблем! А по сему, вьюноша, ответ твой по тому космическому дурачку неверный в корне.

— Как это — неверный?

— А вот так. Физику, вьюноша, учить надо! — со вновь появившейся на губах улыбкой, назидательно произнес старик. — Ну да ладно. Задачка эта не столько математическая, сколь, так сказать, философская. У тебя еще будет время решить ее. А сейчас давай-ка лучше поговорим о деле. Скажи мне, Валентин, ты прочитал книжку по фотоделу, которую я тебе давал?

— Ну, так… Где прочитал, где перелистал.

— А вот главу по фотоцинкографии ты прочитал или перелистал?

— Да я что-то и названия-то такого не помню, — признался Валька, смущенно улыбнувшись.

— Стало быть, перелистал, — заключил Борис Аркадьевич… — А зря, вьюноша. Великие вещи можно делать с помощью фотоцинкографии! Штамповать чуть ли в неограниченном количестве любое изображение на ткань или бумагу… Каково, а?

— Чой-то я ничего не понял! — помотал головой Валька.

— А чего тут понимать? Ты разве не видишь коммерческих перспектив такого процесса?

— Не-а.

— Хм. Но что тут тебе сказать… — Кранц озадаченно почесал руками свою седую макушку. — Ты давеча портки, джинсы те, варил?

— Ну.

— Потому что так модно, да?

— Ну.

— Чтобы впарить какому-то простаку. Так?

— А что в этом такого?

— Да ничего. Просто подозреваю, что подобных простаков у нас целая армия. Как ты считаешь, Валюх, станут ли они покупать вместе с испорченными в хлорке, но из-за этого модными портками еще и какую-нибудь модную футболочку? Вот твой этот «вареный» покупатель, к примеру, купил бы?

Валька хмыкнул:

— Да где ж мне взять эту модную футболочку? Была бы, и впарил бы ему! Только вареные футболки… Что-то я не слыхал ничего о такой моде.

— Почему именно вареные? — пожал плечами Кранц. — Я вот много раз видел у некоторых молодых людей футболки с такими… э-э… мордами волосатыми… Даже не знаю. У-у! — старик смешно сморщил лицо. — А под ними слова — на англицком в основном. Насколько я понял, Валюх, это музыканты. Кумиры, так сказать, сегодняшней молодежи. То бишь ваши кумиры…

— Ну, есть такие футболки. Только их хрен достанешь, дядь Борь.

— Зачем достанешь? — улыбнулся тот. — Их можно элементарно сделать самому!

— Как это?

— Как? С помощью фотоцинкографии, разумеется, — сказал старик таким тоном, будто рассказывал собеседнику прописные истины. — Думаешь, для чего я разговор-то на эту тему завел?

— Ого! — воскликнул Валька. — А научите меня такому приемчику?

— Обязательно, — заверил его Борис Аркадьевич, после чего с некоторым пафосом изрек загадочную фразу: — И это, вьюноша, будет твой второй шаг на пути к преодолению предела совершенства!

— Второй? — удивился Валентин. — А что же тогда первый? Или я его уже сделал и даже не заметил? — с улыбкой осведомился он.

— Первый же твой шаг, вьюноша… — старик понизил голос до шепота, — ты сделаешь тогда, когда приведешь салон господина Кранца в подобающий приличному европейскому салону вид. Завтра воскресенье. Ты, знаю, не учишься. Так давай прямо поутру придем сюда и наведем порядочек. Сейчас же ты мне только подсоби вывеску на улице поменять, да и ступай себе.

— Вывеску? — с удивлением переспросил Валька.

— Ну да. Мы ж теперь кооператив, а не государственное предприятие.

— Так вы, дядь Борь, уже и вывеску новую успели заказать? — продолжил удивляться юноша.

— А чего медлить-то? Заказал. Вона, в «темной» за глянцевателем стоит, к стене прислоненная. Неужто не заметил?

— Не-а. Заработался.

— Ага, скажи: «На фотографию подруги, дядь Борь, засмотрелся», — с улыбкой произнес Кранц. Но тут же лицо его приняло серьезный вид. — Ладно, вьюноша, пойдем, достанем ее. А то одному не вытащить.

В мастерской Кранца отыскалась маленькая стремянка. Забравшись на нее, Валька довольно легко снял старую вывеску «Фотомастерская» и опустил ее вниз.

— Так, так… Аккуратнее, — бормотал старик, принимая ее.

— Чего аккуратнее-то, дядь Борь? — весело спрашивал его сверху Валька. — Куда ж ее теперь? Только на помойку!

— Все одно — вещь, — ответил старик, бережно принимая вывеску. — К тому же, государственная. Кто его знает, может, и отменят эту кооперацию, как в двадцатых. Отменят, да и спросят: «Куда, нэпманская твоя харя, вывеску дел?»

— Не отменят, дядь Борь, — успокоил его Валька. — Давайте новую…

Вскоре над входом в бывшую фотомастерскую появилась новая, красивая вывеска. Позолоченные буквы, стилизованные под готический шрифт, образовывали на ее черном фоне слова: «ФОТОГРАФИЧЕСКИЙ САЛОН КРАНЦА». Четко и солидно! А ниже маленькими золотистыми буквами было написано пояснение: «кооператив».

Глава 4

Аргумент бейсбольных бит

Перед сном Валька включил ночник и взял в руки книжку по фотоделу, раскрыв ее на главе «Фотоцинкография».

«Фотоцинкография, — начал читать он, расположившись на раскладном кресле, на котором спал с тех самых пор, с каких помнил себя, — это процесс изготовления иллюстраций для высокой печати, в которой изображение путем фотографирования переносится на металл или пластмассу. Включает два этапа: изготовление оттиска фотонегатива воспроизводимого материала и создание печатной формы позитива. Формы делаются из сплава цинка, меди и магния, покрытого фоточувствительным раствором. Свет, проходя сквозь светлые сегменты негатива, действует на покрытие, делая его нерастворимым в воде. После этого формы вымываются, и на них остается изображение, образованное областями с нерастворенным покрытием. Непечатаемые участки поверхности затем вытравливаются кислотой.

Как правило, типографское клише для печати чернобелых и цветных иллюстраций изготавливаются на цинковых досках, а процесс получения оттисков с этих клише называется цинкографией…»

— Что читаешь? — поинтересовался отец, устраивающийся вместе с матерью на скрипучей полутороспальной кровати, спрятанной за занавеской в торце их единственной комнаты.

— Да так, дядя Боря дал, — ответил Валька.

— Это сосед, что ли, наш новый?

— Ага, па.

В разговор встряла мать:

— Чудаковатый он какой-то. Но вроде приличный, слава тебе господи. Не пьет вроде.

— Интеллигенция, мать его! — насмешливо молвил отец.

— Фотограф он… — решил заступиться за старика Валька. Он хотел было поведать родителям о предложении Бориса Аркадьевича работать в создаваемом им кооперативе, как вдруг почувствовал, что некая необъяснимая сила будто прижимает его язык к зубам, мешая раскрыть рот. И Валька подумал, что лучше не спешить с этим признанием — чтобы не спугнуть собственную судьбу. Существует же пословица: «Не говори “гоп”, пока не перепрыгнешь!». Но, вспомнив о соседе, Валентин озадачился другой проблемой: как сказать родителям, что он, возможно, не пойдет в этом году в армию? Ведь предки уже готовят стол на проводы: запаслись талонами на водку, раздобыли где-то баночку красной икры.

И он придумал!

— А вы слышали новость? — обратился он к отцу и матери. — Говорят, с этого года учащимся техникумов, кто уже со средним образованием, будут отсрочку от армии давать.

— Правда? — обрадовалась мать.

Отец же уточнил:

— Или слухи?

— Слухи, па, — ответил ему сын, решивший, что и с этим вопросом не стоит гнать лошадей. Так, подготовил пока почву, а там видно будет. Вдруг эта медицинская справка, которую достал дядя Боря, в военкомате, как говорится, не проканает?

— Ну, будем надеяться на лучшее, — подвела итог беседе мать. — Спокойной ночи, сын…

— Гуд найт, — ответил тот и вновь взялся за книгу.

Цинкографские клише изготавливаются следующим образом. Оригиналы фотографируются, негативы копируются на покрытую светочувствительным слоем (например, раствор асфальта в бензине) цинковую пластинку, которая затем подвергается травлению в ванне с кислотой; при этом с пластины удаляются до нужной глубины пробельные поля. Для печати цветных иллюстраций пользуются несколькими одноцветными клише, обычно применяются: жёлтая, пурпурная, голубая и черная краски.

Вытравливание исполненных пером и карандашных рисунков на цинке взамен камня было опробовано в 1804 году В.-Г. Эбергардом, метод был назван им хемиграфией. Только к 1850 году впервые были достигнуты удачные результаты в изготовлении цинковые клише с рельефными изображениями, удобными для печатания на обыкновенном типографском станке (паниконография, или жиллотаж). Однако печатать таким образом можно было только контурные или штриховые рисунки, без сплошной затушевки теней и полутонов. В 1862 году появилась используемая до наших дней фотоцинкография, то есть фотографирование рисунка на приготовленной надлежащим образом цинковой пластинке и затем вытравка полученного снимка. После усовершенствования этого метода (изобретение растра и др.), цинкография стала пригодна для изготовления клише с тоновых оригиналов и стала промышленно применяемым методом в 1880-х. Благодаря дешевизне и удобству печатания эта технология получила очень широкое распространение…»

На этом месте Валька закончил читать, ибо глаза его начали слипаться. Книга уже приготовилась выскользнуть из его рук, как вдруг он отчетливо, как наяву, увидел красивый двухэтажный дом под черепичной крышей; аккуратно подстриженные кустики, клумбы с цветами, над которыми порхали мириады разноцветных бабочек; чуть поодаль, в призрачной тени цветущих яблонь, поблескивала полировкой новенькая вишневая девятка, за рулем которой восседал упитанный мужичок, тронутые сединой волосы которого были коротко, по-рэкетирски так, подстрижены. На его мускулистой руке, небрежно положенной на край почти утопленного ветрового стекла, сверкают золотые часы; на носу — дорогие зеркальные солнцезащитные очки. В них отражается приближающая женская фигура, формы которой поистине совершенны… Но тут вполне отчетливо слышится голос Бориса Аркадьевича: «Для каждого человечка предел совершенства находится ровно на одну ступеньку выше той, которую ему дозволено узреть!» Обломал, блин, старик! Значит, формы той девицы и не настолько уж совершенны, как кажутся. Хотя… Это же Ленка Павлова! — узнал Валька героиню своего зарождающегося сновиденья. — О, она и без всяких этих ступенек хороша! Но что это у нее в руках? Поднос… О да, она протягивает чуваку в вишневой тачке серебряный поднос с длинным запотевшим стаканом, наполненным янтарным напитком и покрытым, будто горный пик снежной шапкой, белейшей, искрящейся в лучах солнца пеной… — Валька облизнулся и тут же увидел рядом с бокалом на подносе вазочку с тремя шариками мороженого…

Тьфу ты, черт!

Чувак в «девятке» снимает очки и белозубо скалится…

Тьфу ты…

Не может быть… Нет, это просто невероятно! Валька узнает в этом незнакомце… себя! И пиво с мороженым тут же начинают у него на глазах размножаться в геометрической прогрессии… И точеные фигурки Ленки Павловой множатся, будто в зеркалах — совсем так же, как злобный колдун в недавно прошедшем по видеосалонам премьерном фильме со Шварценеггером «Конан-варвар». А вокруг продолжают порхать бабочки… Причем уже довольно назойливо. Рука безрезультатно пытается отогнать их, даже ловко хватает одну из бабочек за ее трепещущие червленые крылышки. Да только крылышки ли это? Бог ты мой! — внимательно смотрит на добычу Валька. — Это же червонец! Точно, десятка. Это не бабочки, это — деньги! И как много! Желтые рублики, зеленые трешки, синие пятерки, фиолетовые четвертаки… И еще какие-то, коих до сего момента Валька и не видывал. Должно быть, иностранные! Вот одна зеленая бумажка-бабочка пролетает прямо перед носом. Валька, отпустив несчастный червонец, хватает ее и читает: «THE UNITED STATES OF AMERICA»… От изумления он разжимает пальцы, и бумажная бабочка-иностранка, пританцовывая в невидимых воздушных потоках, легко взмывает ввысь, по ходу полета рожая в невообразимом количестве своих двойников: две, четыре, тысяча купюр; много тысяч… И вот уже солнце почти скрылось в туче этих бабочек. Осталась в ней лишь небольшая прореха, через которую бьют последние солнечные лучи… Правда, жестоко так бьют — прямо в глаза! Где-то, кажется, были солнцезащитные очки? Валька принялся озираться…

— Тьфу ты… — произнес он вслух, открыв глаза. Это, оказывается, оставшийся не выключенным ночник светит ему прямо в лицо!

Улыбнулся: такой клевый сон! Дурацкий ночник — не дал досмотреть! Валька собрался было протянуть руку к выключателю, да только тогда и заметил, что она продолжает сжимать книжку по фотоделу, заложив указательным пальцем главу «Фотоцинкография».

«Оригиналы фотографируются, негативы копируются на покрытую светочувствительным слоем цинковую пластинку. Та потом травится кислотой, в результате чего получается клише, с помощью которого можно изготовить определенное множество копий оригинала…» — всплыла перед Валькиными глазами выдержка из этой главы.

«Какого оригинала?» — невольно задал он сам себе вопрос. А перед глазами тут же вновь полетели стодолларовые бабочки…

И только голос отца вернул, наконец, в реальность Вальку:

— Сын, гаси свет! Ночь уже…

* * *

Утром Кранц и его юный стажер встретились на общей кухне коммуналки. Старик пил чай.

— Ну, что, дядь Борь, — спросил его нетерпеливо замерший в дверном проеме Валька, — идем ваш салон марафетить?

— Не ваш, а наш, — поправил его Кранц, после чего смачно отхлебнул чаю из своей чашки.

— Ну, наш. Так идем?

— Родители знают? — взглянул на Вальку исподлобья старик.

— Нет пока.

— Ну и правильно. Тогда сделаем так, — Кранц стал говорить тихо, — сейчас я чай допью и уйду. А ты тоже позавтракай спокойно и ступай за мною следом. Так никто не догадается, что мы с тобою одно дело замыслили. Ну, а там видно будет, что родителям твоим говорить. Главное, чтобы дело наше с тобой пошло. Шоб, понимаешь, кооперация наша не прогорела…

Позавтракать спокойно у Вальки не получалось. Не терпелось ему поскорее оказаться в их с дядь Борей кооперативе. А главное — поведать о своем сие старику. Интересно, что тот скажет?

Сон, однозначно, вызван чтением книги по фотоделу — был уверен Валька. И вполне возможно, что явление в нем порхающих бабочек-купюрок сулит их предприятию скорую и весьма хорошую прибыль. Но имелось у Вальки и еще одно предположение. Он не забыл о фотоцинкографии! Ведь именно эту главу он читал перед сном. Кранц же накануне как-то так загадочно акцентировал его внимание на этом направлении фотографии, что можно было подумать, будто он посвящает своего стажера в некую великую тайну. А чего тут тайного, если об этой самой цинкографии довольно подробно написано в книжке, которую старик сам же ему и вручил? Или Борис Аркадьевич имеет собственные виды на этот способ печати? Но тогда что, интересно, он собрался печатать? Неужели, и правда, фотографии рок-групп на футболках? Или…

Ход мыслей Вальки Невежина прервался, когда он вышел на Ревпроспект, где располагалась фотомастерская, со вчерашнего дня ставшая носить пафосное название: «Фотографический салон Кранца». Улицы города были немноголюдны: воскресное утро — народ еще спал. Поэтому нездоровая суета возле дверей салона, которую Валька заметил на подходе к нему, его сразу насторожила. Да тут еще из-за поворота выскочил желтый милицейский «уазик» и, скрипнув тормозами, остановился возле бывшей фотомастерской.

Валька ускорил шаг.

Первым, что увидел он, приблизившись к дверям салона, была вывеска, которую они вчера с Борисом Аркадьевичем закрепили над ними. Теперь она почему-то болталась на одном гвозде, свешиваясь вниз, перпендикулярно земле, да к тому же была испачкана белой краской. Следующим открытием для Вальки стало разбитое стекло на двери. Неуверенно потянув за ручку, он открыл ее и тут же услышал сердитый оклик:

— Куда, молодой человек? Закрыто.

Валентин обернулся. Голос, как оказалось, принадлежал розовощекому милиционеру, сидевшему за рулем желтого «уазика».

— Да я вроде как на работу… — неуверенно ответил Валька ему.

— Фотограф, что ли?

— Ну, что-то типа.

— Что значит — что-то типа?

— Стажер! — вспомнил Валька слово, как нельзя лучше определяющее его статус.

Милиционер усмехнулся:

— Ограбили твою контору, стажер!

— Как… ограбили?

— Вот так. Как обычно грабят? Вышибли дверь, проникли в помещение.

Валька невольно поднял глаза на сорванную вывеску.

— А это зачем сорвали?

— Я почем знаю? — милиционер за рулем «уазика» вновь усмехнулся. — Спрашивай у следователя. Внутри они.

— Так я зайду?

— Валяй, — великодушно разрешил милиционер.

Борис Аркадьевич стоял в зале, возле пустой треноги, понурив голову, словно набедокуривший школьник, и теребя пуговичку своей голубенькой жилетки. Рядом на стульчике сидел немолодой мужчина, одетый в заметно поношенный, некогда черный костюм. На коленях у незнакомца покоилась папка, служившая подложкой листу бумаги, на котором тот что-то быстро писал. При появлении юноши он отвлекся от своего занятия и поинтересовался у него:

— Понятой?

Валька покачал головой, не зная, что сказать. На помощь ему пришел дядя Боря.

— Стажер это мой, — пояснил он. — А это, Валюх, следователь, — представил он Вальке человека с папкой.

— Стажер? — с неожиданно возникшей интонацией заинтересованности в голосе, переспросил тот. — А где ты, стажер, был минувшей ночью?

— Дома он был, — ответил за Вальку Борис Аркадьевич.

— А вам это откуда известно, товарищ Кранц?

— Соседи мы, — пояснил тот. — В одной коммуналке обитаем.

— Ну, тогда ладно, — разочарованно произнес следователь, сразу же утратив интерес к молодому человеку.

— Что случилось, дядь Борь? — решился поинтересоваться у того Валька.

— Разве не видишь? — развел руками старик. — Наехали на нас.

Следователь оторвал глаза от своей бумаги и с усмешкой уточнил:

— Не наехали, Борис Аркадьевич, а обокрали.

— И для этого обязательно нужно было срывать вывеску и пачкать ее краской? — возразил ему Кранц.

— Ну, всякое бывает. Только слово «наехали», уважаемый, из лексикона гаишников, здесь же, судя по всему, никаким ДТП не пахнет. Если, конечно, вы вдруг не станете утверждать, что в дверь вашего кооператива въехал грузовик.

Борис Аркадьевич вздохнул:

— Не стану.

— Вот и правильно. Давайте лучше еще раз уточним, что у вас пропало.

— Да ничего не пропало! — повысил голос Кранц.

— Ну, как же? А фотоаппарат «Зенит»?

— Ему уже сто лет в обед, «Зениту» этому вашему. Я его все равно списывать думал.

— Но ведь не списали? — следователь усмехнулся. — И вообще, еще разобраться нужно, какой организации принадлежал похищенный аппарат: государственной фотомастерской или уже вашему частному кооперативу. Так что, если кражу не заявлять, то у вас потом проблемы с отчетностью могут возникнуть по поводу этого фотоаппарата. Поэтому настоятельно советую вам написать заявление.

Кранц с досадой выдохнул воздух и сел на стул возле столика.

— Ладно. Так уж и быть, напишу. Давайте бумагу.

— Во! Это уже другой разговор! — просветлел лицом человек в черном костюме. Он достал из своей папки чистый лист и положил его перед новоиспеченным владельцем кооператива.

Как только милиция уехала, Валька бросился к старику:

— Дядь Борь, я так и не понял, что же все-таки здесь произошло?

— Я почем знаю? — сердито ответил Кранц. — Хулиганье! Вишь, что, паразиты, натворили?

— А почему вы заявление не хотели писать? Они ж, как я понял, фотоаппарат забрали.

— На помойке место этому фотоаппарату. У меня давно уже отличный «Кэнон» для кооператива припасен… — помолчав, старик тихо добавил: — Это, Валюх, было, так сказать, нападение. Этим нам с тобой кто-то что-то хотел доказать. Вот я и взялся в сердцах за телефон, в ментовку звонить. Да только ментам в их дьявольской отчетности это нападение как кость в горле, наверное… Иначе не могу объяснить, почему лепила так настаивал, чтобы я заявил всего лишь про обычную кражу.

— А кто такой лепила? — поинтересовался Валька.

Кранц серьезно пояснил:

— Следак. Следователь, на определенном, так сказать, наречии одной угнетаемой всякими барбосами народности. Ну, да ладно, давай убираться, что ли?

— Это по фене так следователя зовут? — уточнил Валька. Но ответа от старика не дождался.

— Пора браться за дело, — лишь проворчал тот.

— Ну, так давайте, — согласился Валька. — С чего начнем?

— Как с чего? — наконец-то улыбнулся Борис Аркадьевич. — Театр начинается с вешалки, а фотосалон… с вывески.

Они вытащили на улицу стремянку, на которую Валька тут же ловко залез.

— Что там за эта белая хрень? — осведомился стоявший внизу Кранц. — Можно оттереть?

Валька плюнул на ладонь и потер ею одно из белых пятен на вывеске.

— Что-то типа известки! — сходу заключил он. — Стирается легко. Нужна просто мокрая тряпка.

— Погоди, сейчас из «темной» принесу что-нибудь… — сказал ему Борис Аркадьевич и, осторожно приоткрыв дверь с разбитым стеклом, нырнул внутрь помещения.

Валька продолжал тереть рукой известку и не заметил, как к входу в салон подкатили две машины: старенький 412-й «Москвич» и явно многое в своей жизни повидавший «Жигуленок»-копеечка. Валька обратил на них внимание лишь тогда, когда дверь одного из автомобилей открылась, выпустив на свободу яростные звуки песенки какой-то неизвестной группы:

Мы будем жить теперь по-новому,

Мы будем жить теперь по-новому,

Ах, любэ-любэ-любЭ, ах любэ-любэ-любЭ,

ах любэ-Люберцы мои, тыц, тыц…

Из автомобилей выгрузилась компания молодых людей в трико и борцовских маечках. Возраста они были разного. На вид: и чуть старше Вальки, и немного младше. Видно было, что пацаны посещали качалку, но их «бицухам» до Шварцнеггеровских «банок» было далеко. Причем, весьма!

Один из них, с небольшими светлыми усиками, хрипло крикнул Вальке:

— Эй, брателла-работелла, где хозяин этой конторы?

Вальке почему-то стало обидно, что пацаны принимают его за какого-то «работеллу», и он, вспомнив, как дядя Боря неоднократно уточнял по поводу кооператива, что он является их совместным предприятием, с гордостью ответил:

— Ну, я хозяин.

— Ты? — рассмеялся тип с усиками.

Загоготали и его спутники.

— А что тут такого веселого? — серьезным голосом осведомился Валька.

Но вместо ответа один из парней ударил ногой по стремянке, от чего та сильно пошатнулась, заставив Вальку спрыгнуть с нее. Кто-то схватил его за шиворот и подтолкнул к двери, процедив:

— Ну, пойдем, мистер Кранц, побеседуем. По-нашему потолкуем. По-русски.

— Я не Кранц, — успел возразить Валька, пытаясь освободиться. — Чего вам надо, чуваки?

— А что ж тогда свистишь, что хозяин? — заглянул ему в лицо тип с усиками.

Валька уточнил, задыхаясь:

— Я… стажер.

— Стажер? — удивился парень. — А где хозяин?

— Что за шум? — неожиданно для всех раздался голос Бориса Аркадьевича, появившегося на пороге. Брови старика хмуро сдвинулись к переносице, а глазки смотрели из-под густых бровей двумя ледяными звездочками.

— Ага! — усмехнулся тип с усиками, по всей видимости, являвшийся предводителем всей этой гоп-компании. — А вот, значится, и настоящий мистер Кранц. Так, папаша? Ты, что ли, Кранц?

— Чем обязан?

— Сфоткаться хочем. Групповой снимочек. Гы!

— Не получится, господа, — подчеркнуто вежливо ответил Борис Аркадьевич, — сегодня воскресенье, выходной.

— А, выхо-одной… — ехидно протянул главарь шайки. — А мы уж думали из-за ремонта… Ведь у вас ремонт, да? Стеклышко, глядим, разбито, — парень осторожно дотронулся пальцем до осколка, опасно торчащего в проеме дверного окна. — Табличка, вон, покосилась… — поднял он глаза и, наклонив голову, прочитал: — «Фото-гра-фи-ческий са-алон Кранца». Ха! Кааператифф! Аперетифф-аперкот, ешкин кот. Ну, раз выходной… Дело святое! Можем и не фоткаться. Только, папаша, боюсь, в таком случае ремонт твой затянется ох как надолго!

Старик прищурил глаз и с холодной насмешкой, демонстративно приложив ладонь к уху, молвил:

— Ась?

— Глухой, да? — главарь оскалился. — Не, ты скажи, в натуре бла, глухой?

А кто-то из его спутников прикольнулся:

— Да он же, Санта, старенький. Дедуля — в ухе дуля!

(Сантой, как понял Валька, звали усатенького вожака этой компании)

— Что надо? Говори, — вдруг неожиданно спокойным голосом обратился Кранц к Санте.

— Во! Это уже деловой бэзэр! — ответил тот. — Стало быть, папаша, раз уж ты вывеску кооперативную над своей конурой присобачил, то нужно и о крыше подумать.

— Какой еще крыше? — с недоумением переспросил старик, невольно подняв глаза на крышу трехэтажного здания, внизу которого располагался его салон.

— Дурачка включаем? — осведомился Санта. — Или не в курсе, что на такие вот, как твой, кооперативы постоянно совершаются всяческие нападения. Вот, к примеру, — вынул он кусок стекла из дверного оконца, — кто это сделал? Ясно же — хулиганы. Шпана всякая. Они, папаша, как град. Маленькие, но вредные. Единственная защита, чтобы, значится, урожай свой от такого града уберечь, это надо крышу над ним возвесть. Так, братва? — обратился он к своим друзьям.

— Точно, Санта! Верно… — ухмыляясь, загудели те.

— Ну, и вот эти спортивные ребятки, папаша, и будут теперь твоей крышей. Чтоб ни один волосик не упал с твоей седой головушки, чтоб ни одно стеклышко… — Санта демонстративно отпустил осколок, позволив тому разлететься в стеклянную крошку у его ног, — не выпало из твоей дверки…

Магнитола в машине за спинами ребят разразилась следующей песней:

Батька Махно

Смотрит в окно,

Мошки бьются о стекло…

Кранц усмехнулся:

— Это вы специально подобрали?

— Что — подобрали? — не понял Санта.

— Песенку про стекло, — пояснил старик.

— А, не, — дебильно оскалившись, ответил Санта. — Просто, попала так.

— Ах, попала… Ясно. А то мне почудилось, что вы те мошки и есть, что о стекло бьются, — Борис Аркадьевич провел мыском ботинка по осколкам на асфальте.

— Чего? — удивленно захлопал глазами Санта.

— Говорю, вша ты ядовитая, детка, — пояснил старик, будто вдруг утратив чувство самосохранения. Да еще добавил огоньку керосинчика, обозвав Санту говнюком.

— Че? Че ты сказал? А? — схватил тот старика за рубашку. — Повтори, че ты…

Валька внутренне собрался. Базар, определенно, близился к трагическому финалу. Санта — если судить по выражению его лица — спускать старику его дерзость просто так не собирался. И что же делать? Придется вставать на защиту глупого дяди Бори. И кто его за язык тянул? Разве он не знает, как опасно говорить подобным тоном с такими отморозками?

Валька окинул противника оценивающим взглядом. Их было пятеро или шестеро — он даже не стал уточнять. Ведь и так ясно — шансов против этой шоблы у них с дядей Борей никаких. Уделают так, что мать родная не узнает! Что ж, сразу смириться с поражением? Может, за это не так долго бить будут?

Но не тем человеком был Валька Невежин, чтобы покорно склонить голову перед противником. Пусть заведомый проигрыш в схватке — пусть! — но и враг должен надолго запомнить ее! Хотя бы один разбитый нос, хотя бы один синяк под глазом — уж этим-то можно успеть наградить кого-нибудь из банды Санты прежде, чем вся компания гурьбой навалится на него…

Валька незаметно положил руку на покосившуюся стремянку. Железная. Прекрасное оружие! — если неожиданно применить его. Взять, да и с разворота врезать по вражеской толпе! Хотя бы одному из мерзавцев, но достанется конкретно.

Что будет потом? Валька старался об этом не думать. Точно знал он лишь одно — в будущем перед самим собой ему стыдно не будет! Рука крепче сжала стремянку…

Но в самый последний миг за спинами «гвардии» Санты послышался резкий визг тормозов — издала его шикарная черная «Волга» с тонированными стеклами. Звук этот, казалось, лишь отсрочил момент расправы с начинающими кооператорами. Валька даже подумал сперва, что это к Санте прибыло подкрепление. Однако дальше начало твориться что-то совершенно непонятное. Из «Волги» выскочили четверо крепких плечистых парней в дорогих кожаных куртках. Каждый из них сжимал в руках по дубине, похожей на бейсбольную биту. За тем, что произошло дальше, Валька наблюдал с открытым ртом. Происходящее его так и подмывало назвать «избиением младенцев». Один из пассажиров «волжаны» размахнулся и, на миг присев, со всей дури вмазал битой по ногам ближайшего к нему парнишки в борцовской майке. Та же участь ждала еще двух его товарищей. Как подкошенные, воя нечеловеческими голосами, они рухнули на усеянный осколками асфальт.

Сам Санта, вовремя осознав, что сопротивляться бессмысленно, стараясь спасти ноги, рухнул на колени. «Не будут же они бить дубиной по голове? — вероятно, рассудил он. — Это уже убийство!»

«Бейсболисты» же, судя по всему, преследовали иную цель — продемонстрировать, что кооператив товарища Кранца уже имеет «крышу», и оспаривать ее надежность — бессмысленно.

Валька пришел в себя, выйдя из оцепенения, лишь тогда, когда увидел, что один из парней в кожанке, замахнувшийся битой для очередного удара, прицеливающимся взглядом зацепился и за его ноги.

— Я не… — лишь вырвалось из горла Вальки, продолжавшего крепко держаться за лестницу.

В голове, словно на калькуляторе, мгновенно просчиталось: против биты шансов у него нет! Единственное, чисто рефлекторно, он успел сдвинуть ногой стремянку, тем поставив под удар ее. Деревянная дубина с таким ужасным железным грохотом врезалась в нее, что в глазах «бейсболиста» на долю секунды даже успела мелькнуть растерянность. Но этого времени хватило Вальке, чтобы резко двинуть вперед верхнюю часть стремянки, обрушив ее на голову неожиданного противника.

Тот выронил из рук биту и, схватившись за лицо, сел на землю. Поквитаться за товарища тут же ринулся другой «бейсболист», но его остановил голос Бориса Аркадьевича:

— Стой, Пахом! Это свой.

— Какой еще свой? — недовольным голосом осведомился тип с битой, подозрительно глядя на Вальку.

Валька же сразу узнал этого Пахома — не так давно, когда он фотографировался на комсомольский билет, дорожки их случайно пересеклись в мастерской у Бориса Аркадьевича. Пахом, правда, Вальку теперь в упор не узнавал. Поэтому дядя Боря поторопился представить ему стажера:

— Помощник это мой. Валька Невежин, — пояснил Борис Аркадьевич, переводя за спину висевший на груди «Зенит». «И когда он успел вооружиться фотоаппаратом? — не к месту посетила Валькину голову глупая мысль. — Да и зачем?»

Тут голос подал и сидевший на земле парень из бригады Пахома.

— Ничего себе, помощничек! — сказал он, потирая ушибленный стремянкой лоб.

— Так ты ж замахнулся на меня этой фигней… — кивая на биту, попытался оправдаться Валька. Отпустив, наконец, стремянку, он подал руку поверженному врагу, который, на поверку, оказался вроде как другом.

— А че, на тебе написано, что ты помощник? — огрызнулся тот, вскочив на ноги, проигнорировав Валькину руку. И тут же зло крикнул оставшимся стоять в смятении подельникам Санты: — Ну, че вылупились? На колени все, падлы! Кто у вас тут главный?

Вопрос его остался без ответа. Пацаны геройски молчали, не желая выдавать своего главаря. И тому пришлось самому назвать себя:

— Ну, я… — сказал Санта, с опаской глядя на биту в руках Пахома.

— Ха! — усмехнулся тот. — Настоящий босс! Первым на колени и бухнулся, козлина, — он резко махнул битой перед самым носом Санты, от чего тот, в ужасе отпрянув назад, слезливо охнул.

— Ссыкло! — с усмешкой заключил Пахом.

Тем временем со стороны черной «Волги» послышался странный ритмичный звук. Взглянув на автомобиль с опущенным стеклом передней пассажирской двери, Валька увидел внутри еще одного человека, непожелавшего покинуть салон вместе с Пахомом и его людьми. Это был мужчина лет тридцати, со впалыми щеками и — не по возрасту — залысинами на голове. На носу его чернели солнцезащитные очки; правда, сдвинутые вниз так, что серые, колючие глаза смотрели поверх них. Вовек не забыть Вальке этого насмешливо-надменного взгляда!

— Молодцы, — глухим, но с нотками удовлетворения голосом сказал пассажир «Волги», лениво хлопнув в ладони пару раз. После чего обратился к Кранцу: — Думаю, Борис Аркадьевич, проблема исчерпана. Ничего не поделаешь, времена нынче смутные. Всяк крысенок свое урвать норовит. Надеюсь, теперь молодые люди в курсе, что не по Сеньке шапку примерить решили. А чтоб наука и впредь была, пускай пешком больше ходят. Машины эти, — кивнул он в сторону «Москвича» и «копейки», — хотя и говно, но лучше уж кому-нибудь другому пускай послужат. Займись, Пахом…

Тонированное стекло автомобиля лениво поползло вверх и замерло, оставив лишь щель сантиметра в два — видно, для вентиляции салона, из которого поплыла модная композиция группы «Наутилус-Помпилиус»:

Гуд бай Америка, о-о…

Где я не был никогда.

Прощай… навсегда!

Возьми банджо, сыграй мне на прощанье

Ла-ла, ла-ла-лай-ла…

Глава 5

В поисках “QUEEN”

Не прошло и пяти минут, а о недавнем побоище или — как сказал бы Валька Невежин — «избиении младенцев» возле двери фотографического салона Кранца мало что напоминало. Ни машин, ни людей. Только осколки стекла на асфальте да валяющаяся стремянка.

— Ну и ну! — изумился Борис Аркадьевич, подняв ее. — Гляди, Валька, осталась даже вмятина от башки того типа, которого ты приложил ею.

— Не, дядь Борь, — улыбнулся Валька. — Я ему верхушкой стремянки съездил, а здесь, внизу, это он успел битой долбануть. Вот и вмятина.

— Знатная вмятина! Хорошо не по ногам.

— Хорошо, дядь Борь, что я лесенку эту подставить успел. А вообще, могли бы и предупредить, что эта ваша «крыша».

Старик усмехнулся:

— Надо же, слово-то какое выдумали — крыша! Кровельщики, понимаешь… Не, Валюх, не «крыша» они мне, — загадочно произнес он. — Так просто, люди добрые. Тимуровцы. Давай лучше забудем обо всем. Целы остались — чего еще желать? У нас с тобой и так забот невпроворот.

«Что-то темнит старик!» — подумал Валька. Но согласно пожал плечами и, приладив стремянку на старое место под сбитой вывеской салона, шустро вскарабкался по ступенькам.

— Давайте тряпку, дядь Борь! — почти весело крикнул он сверху.

Краска отмывалась хорошо. Водя по вывеске тряпкой, Валька продолжал думать о недавней стычке людей Санты с парнями, которых Борис Аркадьевич всячески избегал называть своей «крышей».

Да и, действительно, «крыша» ли это? «Крыше», насколько знал Валька, кооператоры должны платить деньги. Как «цеховики» Артуру в исполнении Гафта из фильма «Воры в законе». Но Пахом в тот раз, когда они случайно встретились с ним в фотомастерской, пришел к Кранцу явно не за деньгами. Наоборот, он сам что-то принес старику — вспомнил Валька сверток в руках того. Странно это как-то все…

Голос Бориса Аркадьевича отвлек Вальку от размышлений.

— Ладно, слезай.

— Так не отмыл же еще! — удивленно молвил Валька.

— И не надо. Не дело фотомастера это — с тряпками по лестницам скакать. Сейчас приедут люди, приберутся. Да и вообще, наведут марафет.

— Какие еще люди?

— Сам сейчас увидишь, — усмехнувшись, ответил Кранц.

Вскоре возле бывшей фотомастерской остановился «Рафик». На нем прибыла бригада реальных рабочих в синих спецовках. Один из них — вроде как прораб — быстро распределил своих людей по объекту. Застучали молотки. Запахло краской. Двое шустрых работяг сходу привели в подобающий вид вывеску, после чего занялись дверью. Вскоре на месте разбитого стекла появилось новое — зеркальное.

— Ого! — присвистнул Валька, увидев в нем свое отражение.

— А прочное? — поинтересовался Кранц.

Один из рабочих с улыбкой протянул ему молоток:

— Бейте.

— Да ну… — заулыбался старик.

— Бейте, бейте, — настаивал рабочий.

Однако Борис Аркадьевич сказал серьезно:

— И ударил бы, сынок, попроси ты меня об этом, к примеру, еще вчера. Теперь же просто рука не поднимется. Свое!

Валька вдруг спохватился:

— А фотоаппарат, дядь Борь?

— Какой фотоаппарат? — не понял тот.

— Ну, который вы мне дали для обучения.

— Тот древний «Зенит», что ли? — с усмешкой уточнил старик. — Оставь его себе, Валюх. Пусть это будет подарком тебе. На память о твоем первом дне в качестве честного кооператора.

— Да, этот денек трудно будет забыть! — сказал Валька, хрустнув попавшим под подошву ботинка осколком. — Только не пойму я что-то, дядь Борь. Один фотоаппарат останется у меня, другой у вас свистнули. Чем работать-то будем?

Кранц, продолжая улыбаться, поманил Вальку за собой внутрь салона.

— Гляди, — сказал он ему, кивая на осиротевшую треногу.

Валька бросил на нее лишь один короткий взгляд, а когда вновь взглянул на старика, в руках у того возник, словно по волшебству, новенький фотоаппарат.

— «Кэнон», — понизив голос, с благоговением произнес старик, после чего торжественно водрузил его на треногу, на место исчезнувшего «Зенита».

Помещение, отныне принадлежащее кооперативу фотографа Кранца, к полудню уже было не узнать. Оно преобразилось почти как по мановению волшебной палочки. Стены удивительным образом выровнялись с помощью загадочного бежевого покрытия, под потолком холла возникла лампа с регулирующимся светом. Появились удобные кожаные кресла для посетителей, дополнительные зеркала.

Руководивший рабочими в синих спецовках мужчина, белозубо улыбаясь, осведомился у Бориса Аркадьевича:

— Ну? Вроде все. Вас устраивает?

Кранц, пробежав глазами по углам фотозала, тоже улыбнулся.

— Вполне пристойно, господа. Спасибо!

— Это было не трудно, — проговорил прораб, после чего вместе со своими рабочими покинул салон.

Борис Аркадьевич еще раз обвел довольным взглядом помещение и поинтересовался у своего стажера:

— Ну, как тебе?

— Обалдеть, дядь Борь… — ответил тот, до сих пор, с момента завершения утренней баталии, будто пребывавший в некоторой прострации. — А что это за люди такие были? — спросил он, кивая на отъезжающий «Рафик» за окном.

— Тоже кооператоры, Валюх, — пояснил Кранц. — Вот времечко-то настало! Еще год назад такой ремонт затянули бы на год. Теперь же, глянь, всего несколько часов работы — и ты как в заграницу перенесся.

— И во сколько вам обошелся этот перенос, дядь Борь?

Тот загадочно улыбнулся.

— Не твоя забота, вьюноша! Но отрабатывать этот ремонт нам с тобой придется не один день. Ты как, все прочитал в моей книжке о цинкографии?

— Да… Вроде как прочитал. Не все понял, правда, но интересно. И знаете, дядь Борь, какой мне сон потом приснился?

— Ну?

— Я будто себя в будущем увидел. Сижу я себе в точно такой же вишневой «девятке», в какой ваш Пахом со своими пацанами прикатили. А вокруг меня, как бабочки, деньги бумажные кружатся: рубли, трешки, доллары американские, как я понял…

Валька прервал рассказ из-за того, что дядя Боря ни с того ни сего вдруг закашлялся.

— Чего? — насторожился Валька. — Думаете, дядь Борь, деньги к чему-то плохому снятся?

— Кхе-кхе… Не знаю… Кхе-кхе… — с трудом заговорил Кранц. — Я обычный фотограф… кхе-кхе… а не толкователь сновидений. Но вот что машина такая же, как у Пахома, тебе приснилась, это я могу сказать тебе к чему. Почти уверен — скоро такая же и у тебя будет.

Валька с замиранием сердца подумал, что раз уж старик с такой уверенностью говорит о «девятке», то, следовательно, сон был вещий. Ну, а дальше, если следовать логике, то и посыпавшиеся вслед за видением вишневых «Жигулей» деньги тоже когда-нибудь должны будут материализоваться в его жизни. Да и странно это — имея новые «Жигули» девятой модели, быть бедным человеком…

Подумав об автомобиле, Валька тут же забыл обо всем ином.

— Но у меня же нет прав, дядь Борь! — чуть ли не воскликнул он.

Кранц усмехнулся:

— Разве это проблема? Главное — иметь нужные связи. А они у меня, Валюх, как ты знаешь, имеются. Если уж комсомольский билет тебе сварганили, то уж права — вообще пустяк.

— Но я ж не умею водить… — несмело улыбнулся Валентин.

— Научишься. Только надобно будет подыскать тебе какую-нибудь старую машину. Если раздолбаешь, чтоб не жалко было, — взглянув задумчиво за окно, старик добавил: — У меня даже есть на примете один древний «Москвичок»…

Валька стоял в центре фотозала и недоверчиво смотрел на старика. Верить ему или нет? Может, у него в мозгах уже начались некие возрастные изменения и он просто выдает желаемое за реальное? Фантазирует, не иначе!

— Я же еще за справку для военкомата не расплатился с вами, дядь Борь, осторожно напомнил он старику.

Тот, придержав борта своей голубой жилетки, плюхнулся в новое кресло и, ударив по его мягкому подлокотнику ладонью, совершенно серьезно произнес:

— Расплатишься, сынок. Обязательно расплатишься…

Валька сел во второе кресло рядом.

— И когда же мы начнем работать? — спросил он.

— Да прям хоть щас! — ответил ему Кранц. — Только скажи мне сперва, не слишком ли больнично теперь здеся все смотрится? — поинтересовался он, кивая на пустую бежевую стену. И тут же, резко поднявшись, принялся искать что-то в стопке пачек фотобумаги на столике возле треноги.

— Что вы ищете, дядь Борь?

— Вот! Уже нашел, — обрадовано произнес тот, отыскав в стопке какую-то картину в тонкой рамочке, после чего аккуратно повесил ее на едва заметный гвоздик, чудом сохранившийся после блиц-ремонта. Раньше на этом месте висел прейскурант на услуги фотографа.

Валька взглянул на картину да ахнул. Это был тот самый трояк, что он недавно рисовал по просьбе Кранца.

— Ну, как? — осведомился тот. — Погляди, Валюх, как твоя картина сразу оживила стену.

— Да уж… — улыбнулся юноша.

— Зеленое на бежевом. Интересный цветовой контраст! — отметил Борис Аркадьевич, возвращаясь в кресло. Заняв его, он еще где-то с полминуты полюбовался намалеванной стажером трешкой, после чего обратился к нему: — Однако, вьюноша, мы, кажется, остановились на цинкографии?

— Не, дядь Борь, — улыбнулся Валька, — я рассказывал вам свой сон.

— Сон? — удивленно переспросил Кранц, будто впервые услышал об этом теме. — Какой сон? День в разгаре. Давай-ка лучше о деле подумаем, Валюх.

— О каком деле? — удивленно взглянул на собеседника тот. — Мы ведь с вами убираться здесь собирались, а получается, что все уже сделано за нас.

— Ну, — ответил ему старик улыбкой, — кто ж знал, что так все обернется? Или ты домой торопишься? — осведомился он.

— Никуда я не тороплюсь, — пожал плечами Валька.

— Вот и замечательно! Тогда все же давай вернемся с тобой к цинкографии. Вот ответь мне, пожалуйста, как человек еще довольно молодой, но некой коммерческой жилки нелишенный… Если бы тебе предложили купить за смешные деньги футболку с ликом какого-нибудь… Даже не знаю, как сказать.

— Святого, что ли? — усмехнулся Валька.

— Не, — отмахнулся Кранц. — Короче, купил бы ты себе футболку, на которой будет красоваться какой-нибудь модный сейчас у молодежи зарубежный исполнитель: Джо Дассен там, Дин Рид…

Валька расхохотался так, что, откинувшись на спинку кресла, несколько раз даже звонко хлопнул ладонями по его подлокотникам.

— Ну… дядь Борь… — проговорил он сквозь смех, — уморили вы меня конкретно! Дин Рид…

Кранц чуть смущенно пожал плечами:

— Ну, это я для примера сказал. Я ведь не знаю, кого вы сейчас слушаете.

— Да много кого, дядь Борь! «Кино», «ДДТ», «Ария», «Наутилус»… Из забугорья тоже дофига кого послушать можно. Я вот, к примеру, от «Квина» торчу.

— Что ты делаешь? — удивленно шевельнул своими густыми бровями Кранц.

Валька с улыбкой пояснил:

— Торчу. Жаргонизм такой молодежный, дядь Борь. Означает — балдею… Нет. Слушаю, короче, и наслушаться не могу. Вот! Так, наверное, более точно будет.

— Ну и кто этот твой Уин? — с улыбкой осведомился Борис Аркадьевич.

— Не Уин, а «Квин», — пояснил Валька. — По-английски королева. Группа такая английская. Но поет в основном один — Фредди Меркьюри. Классный чувак! Одну песню даже, можно подумать, про Горбачева поет: «Вы-вел, вы-вел пятна![5]» — с улыбкой пропел Валька песню в вольном народном переводе[6]. Может, слышали?

Кранц покачал головой.

— Нет, не довелось. Но раз этот твой Федя такой модный, то хотел бы ты тогда заполучить футболку с его физиономией?

— Конечно, дядь Борь.

— Ну, а если бы у тебя их было несколько, смог бы ты их…

— Толкнуть? — опередил Валька старика.

— Именно, — согласился тот.

— Да как нечего делать, дядь Борь. С руками и ногами оторвут.

— Замечательно. А теперь главный вопрос. Нет ли у тебя дома фотографии этого Феди?

— Фредди, — поправил Бориса Аркадьевича Валька. — Конечно, у меня есть его фотки. Только как-то не очень они, дядь Борь. Один мой корефан «Сменой» переснял из какого-то импортного журнальчика. На черно-белую пленку, разумеется.

— А где он взял этот журнальчик? — осведомился Кранц. — Не мог бы ты тоже взять его на время? Хотя бы на денек, чтобы тоже переснять. Только уже на более серьезную, так сказать, фототехнику.

— Хм… — Валька задумался. — Вообще-то, можно попробовать взыть.

— Принеси как-нибудь. А я белых футболок постараюсь раздобыть. Попробуем этого твоего Фредю увеличить да на ткани потом запечатлеть.

— Неужели это так запросто можно сделать? — не поверил Валька.

— Ну, конечно, не настолько просто, как на словах, но… Ты же читал про фотоцинкографию. Главное — изготовить качественное клише! А для этого, в первую очередь, нужен качественный оригинал. Короче, Валюх, все будет зависеть от качества журнального снимка.

— Отличное качество, дядь Борь! — едва скрывая радостное нетерпение, чуть ли не воскликнул Валька. — Если хотите, я прямо сейчас метнусь к пареньку, у которого журнал этот имеется. Выпрошу у него. Если нужно будет, на колени встану. Это недолго, дядь Борь. Всего три остановки на автобусе…

— Ни-ни-ни, — запротестовал Кранц. — Изготовление негатива для будущего клише — работа не простая. И делать ее нужно старательно, не тяп-ляп.

— Да уж как-нибудь, дядь Борь! Главное, чтобы слово «квин» по-английски читалось, а на фото Фредди хотя бы чуток сам на себя смахивал…

— Э нет, вьюноша, — погрозил ему пальцем Борис Аркадьевич, — так дела наши делать не следует. Каждая мелочь должна прорабатываться с неимоверной тщательностью, тогда и итог работы будет достойным, а значит, и оплата ее.

— Какая разница? — продолжал настаивать Валька на своем. — Футболки с Фредди, однозначно, у меня купят в технаре. Даже не купят, с руками оторвут! Даже если их за полтинник загонять…

— Ну, и сколько так ты их продать сможешь? Сотню?

— Не-е, — протянул Валька. — С десяток, может. Студенты все ж, дядь Борь. А богатеньких буратин среди нашего брата не очень-то и много.

— Во! Десяток. А изготовить клише за один день не выйдет. И теперь посчитай — стоит ли тратить столько времени на работу, если весь доход конечный наш, за вычетом стоимости новых белых футболок, составит всего сотню-другую?

— Но ведь и это хорошие деньги, дядь Борь! У меня отец на заводе в месяц получает три сотни.

— Может, и хорошие Валюха, но глупо тратиться на сотни, когда за такую же работу можно получать тысячи.

— Сколько? — не поверил Валька.

— Тысячи и тысячи, вьюноша, — с улыбкой подтвердил старик.

— Не может быть!

— Почему не может? — пожал плечами Борис Аркадьевич. — Если отдавать каждую футболку не за полташ, а всего лишь за червонец, то охотников взять такую шмотку куда больше будет. Да если продавать их не в технаре твоем, а в магазине? Да напечатать твоего Фредю не на десятке несчастных футболок, а на тысяче?

Валька глупо усмехнулся.

— Дядь Борь, вы хоть представляете себе, сколько нам с вами тогда придется пропечатать этих футболок? А их еще, наверное, сушить надо. И где мы все это будем делать? Здесь что ли? — развел он руками.

— Упаси тебя бог! — хмыкнул Кранц.

— Ну, и где же?

— Да где угодно! В любом другом кооперативе. Лучше всего в том, которое занимается пошивом футболок. И при этом мы с тобой ни до одной из них не дотронемся, ни от одного покупателя притензиев не выслушаем. А все знаешь почему?

— ?

— Потому что наше дело, Валюх, лишь сделать хорошую печатную форму, так называемое клише. Надежное, прочное. За него-то мы с тобой и получим единовременно определенную сумму. Пускай, скажем, дабы внимания к себе излишнего не привлекать, для начала цена этому клише будет тысяча. Ну, а дальше — посмотрим.

У Валентина после того, как он услышал такую цену, перехватило дыхание.

— А дальше… — мечтательно вздохнул он. — А дальше, дядь Борь, можно сделать клише с Цоем, Кинчевым, Шевчуком…

— Тарасом Григорьевичем, что ли? — с удивлением уточнил старик.

Валька рассмеялся.

— Не Шевченко, а Шевчуком. Он из ДДТ.

— Из дуста, что ли? — все никак не мог сообразить Борис Аркадьевич.

Тут уже попал в тупик сам Валька Невежин.

— Какого еще дуста?

— Ну, каким вшей морят, — пояснил старик. — Дихлор… как-то там. Не помню. В общем, ДДТ.

Валька хмыкнул:

— Да? А мне как-то и ни к чему. Нет, дядь Борь, не о дусте я говорю вам, а об известной рок-группе…

— Ну, да ладно, — перебил Вальку Кранц. — Дусто не дусто — разницы никакой. Сам видишь — работы не початый край. Так что приноси, коли раздобыть получится, своего Фредю, поколдуем с тобой, попробуем перенести это изображение на цинковую пластину, ну, а потом, коль все нормально пойдет, сделаем и клише.

— Тысяча рублей… Об-балдеть! — все еще не мог поверить в реальность заработка такой суммы Валька.

— Ну, вьюноша, — улыбнулся Борис Аркадьевич, — цыплят, как говорится, по осени считают. Не будем загадывать. Работа предстоит непростая. Несколько футболок все же придется потом пропечатать нам с тобой самостоятельно, чтобы показать товар пошивщикам, коли таковые сыщутся, так сказать, лицом. А сейчас давай-ка с тобой потренируемся лучше на том, что попроще, — с этими словами он извлек из кармана своей голубой жилетки… обыкновенный талон для автобусного компостера.

У Вальки округлились глаза:

— Не понял, вы хотите подделать талон?

— Да бог с тобой! — чуть ли не обиженно махнул свободной рукой Кранц. — Обычный заказ с Минтранса. Ты че, думаешь, они эти пятикопеечные талончики на «Гознаке» заказывают? Как бы ни так. На «Гознаке» даже самую пустяковую бумажку отпечатать знаешь, сколько стоит? Ого-го! У частного же мастера, вроде нас с тобою, — копейки.

— М-да? — произнес Валька, недоверчиво глядя на талон в руке старика.

* * *

В конце 80-х для оплаты проезда в наземном городском транспорте использовались абонементные талончики (билеты), которые пассажиру в начале поездки надлежало пробить специальным компостером. Количество и взаиморасположение пробивающих талон элементов компостера на каждом маршруте, в определенное время менялось, что препятствовало многократному использованию талонов. Стоимость такого талона в те годы соответствовала цене проезда по городу на автобусе, как правило — 5 копеек. Приобрести их можно было штучно или книжечками по 10 талончиков на автовокзалах или в киосках «Союзпечать».

Глава 6

Криминальный почин

Ревпроспект — улица длинная! По нему даже был проложен собственный автобусный маршрут — № 39. Автобус проезжал весь проспект, останавливаясь на доброй дюжине остановок, после чего разворачивался и ехал в обратном направлении. Если не попасть на контролеров, то можно было по одному прокомпостированному талону кататься чуть ли не весь день, как по кольцевой линии московского метро.

Одно время контролеров на автобусах было не так много. Валька даже помнил времена — еще до введения компостеров, — когда оплата проезда пассажиром осуществлялась через механическую кассу, представлявшую собой стеклянный ящик с прорезью и круглой ручкой, коей приводился в движение резиновый минитранспортер. Кинул в прорезь мелочь, да и отматывай себе ручкой билеты. Одновременно с этим твои оказавшиеся на транспортере монеты медленно двигались в монетоприемник, предоставляя возможность другим пассажиром — кто захочет — посчитать: соответствует ли количество отмотанных тобою билетов сумме мелочи, что ты бросил в прорезь. Конечно, можно было обдурить этого наивного механического кондуктора. К примеру, кинуть меньше денег, чем стоил билет или, вообще, ничего не кидать, а просто молча отмотать себе билетов — сколько захочешь (если, конечно, рядом никого нет). Но, как ни странно, охотников до подобного жульничества находилось не много. Совесть, как говорится, — лучший контролер! И откуда она у людей только бралась тогда? И куда исчезает теперь? Она незаметно таяла по мере того, как, радостно «рапортуя» об успехах, по стране двигалась перестройка…

Кассы в автобусных салонах давно уже ушли в прошлое, уступив место абонементным талонам и компостерам.

С недавних пор и контролеров на городском транспорте стало заметно больше. Это администрация автоколонны додумалась привлекать к контролю на линиях сотрудников одного кооператива, организованного женою начальника этой самой автоколонны. Оплата труда у этих контролеров была сдельной — почти вся сумма, что они набирали за день на штрафах, шла им в карман. Разумеется, за вычетом определенных сумм, что они должны были отстегивать каждый день руководству. Контролеры теперь — это не скандальные тетечки-лаечки, а красномордые амбалы в трико. Не дай бог вступить с такими в спор по поводу своего талона, скажем, пробитого на компостере слабо, без приложения достаточной силы; или просто сильно затертого в кармане до того момента, как он оказался в компостере, по причине чего дырочки почти не виды… В лучшем случае тебя вышвырнут из автобуса, как котенка, в худшем — позовут милицию, которая всегда тут как тут. Определенный процент от штрафов перепадал и ей.

Валька Невежин уже минут двадцать топтался на остановке, ожидая автобуса. Задержка — дело для тридцать девятого вполне привычное: отъехать от некоторых остановок ему было не так-то просто. Случалось, автобусу приходилось выдерживать самый настоящий штурм, на который шли отчаявшиеся уехать пассажиры. Как в этой «войне» соблюсти график движения?

Правда, подобные штурмы случались, как правило, в часы пик: утром и вечером. Сегодня же Валька выбрал для поездки иное, довольно нейтральное время — 15.00. Конечно, он знал, что интервал движения автобуса в эти часы иной — ждать его придется дольше, — но не настолько же… Двадцать минут!

В любой другой день он и внимания бы на это не обратил. Подумаешь, двадцать минут! Да вот только сейчас каждая прошедшая минута казалось Вальке часом, а секунд в каждой минуте было не менее тысячи, причем отбивали их не часы, а его собственное сердце. И билось оно с каждой пройденной минутой быстрее, но почему-то, вопреки всему, время при этом тянулось все медленнее и медленней.

Ну где же этот чертов тридцать девятый?!

Народу на остановке скопилось уже достаточно. Это плохо. Наставник советовал использовать полупустые автобусы. На всякий пожарный — тогда, в случае неудачи, будет меньше свидетелей, да и от конторы сбежать проще.

Валька не сразу согласился на подобный рискованный эксперимент. Однако Борис Аркадьевич говорил довольно убедительно:

— Ты ведь, Валюх, не ради личной выгоды на это пойдешь. Это обыкновенная работа и, между прочим, в интересах самого Минтрансавто! На государственных предприятиях для такого дела существуют ОТК. Мы же — не государственное предприятие, а кооператив. Собственного «отдела технического контроля» у нас не имеется. Как нам проверить качество своей продукции? Где провести тестирование? Только так: в условиях, как говорится, приближенных к боевым.

— Нет, но все же, дядь Борь, боязно что-то… — засомневался Валька в законности дела, к коему его настойчиво подталкивал старик.

— Господи! — всплеснул руками Кранц. — Ну, вот погляди сам… — он бросил на столик возле треноги пятикопеечный автобусный талон, накануне купленный в газетном киоске, а рядом аккуратно положил его копию, отпечатанную с помощью фотоцинкографского клише. — Ну? Иди, взгляни, — пригласил он Вальку.

Тот послушно подошел к столику и внимательно рассмотрел оба талона.

— Этот, кажется, чуть темнее, — заключил он, взяв в руки подлинный талон. — Наш такой розовенький весь, а этот с каким-то малиновым оттенком.

Кранц успокоил его:

— Это ерунда, Валюх. Я прекрасно изучил образцы. Цвет талона зависит не от клише, а от краски, которую использовали в типографии. Уж поверь мне — каждая партия талонов в этом плане чем-то отличается от предыдущей если не по цвету, то по тону. Хотя не так давно я вместо привычного для нас розового талона приобрел аж фиолетовый! Мастера, понимаешь…

— Ох, — вздохнул Валька, — все равно не по себе мне как-то.

— Успокойся, вьюноша, — подбодрил его Борис Аркадьевич. — Ты ведь сам, кроме оттенка, не видишь различий между оригиналом и нашей продукцией. Так неужели ты полагаешь, что дуболом-контролер сможет их различить?

— Ну, а вдруг?

— Никаких вдруг. Я, Валюх, хочу сделать из тебя настоящего мастера своего дела: фотографа-виртуоза! А настоящий мастер никогда не должен сомневаться в собственных силах. Вспомни вот, к примеру, героев-медиков…

— Каких еще медиков? — удивленно переспросил Валька.

— Ну, тех, из кино. Которые намеренно заражали себя всяческими неизлечимыми болезнями, дабы проверить на собственной шкуре изобретенную ими вакцину. Они что, по-твоему, дураки? Не, Валюх. Они просто были мастерами своего дела, уверенными в себе. Ну, а если такой уверенности у тебя нет, что ж, значит мало учился, мало трудился… Скажи, мы с тобой разве мало трудились, чтобы отпечатать этот вот талон?

— Не мало, — ответил Валька, вспомнив, как в течение трех последних вечеров они с дядей Борей колдовали над клише. Причем сам он постоянно говорил «сойдет и так», на что опытный наставник лишь улыбался и заставлял выполнять работу заново, с учетом уже допущенных ошибок.

— Ну, а значит, и бояться тебе нечего. На, бери книжечку, — протянул старик Вальке десяток сложенных гармошкой абонементных талонов, — и ступай, покатайся на городских автобусах. Понаблюдай внимательней за реакцией контролеров: за их глазами, мимикой… Знаешь ли, бывает, человек ничего не скажет, а на лице у него сомнения прочитать можно. Постарайся понять, о чем будет думать человек, проверяющий твой прокомпостированный талон. Подмечать такие мелочи для истинного мастера чрезвычайно важно, Валюх…

— Хорошо, дядь Борь… — Валька со вздохом забрал у старика солидную пачку абонементных книжечек, перехваченных черной резинкой для бигуди. — Но хотя бы посоветуйте, что делать, если вдруг… Ну, вы понимаете.

— Да не будет никакого если! — уверенно произнес Кранц, однако тут же и проинструктировал своего ученика, как ему следует вести себя в случае возникновения непредвиденных ситуаций. — Главное, — предупредил он, — никогда, никому, ни при каком раскладе не называй места, где ты эту продукцию взял. Мы теперь организация частная, и нам с тобой следует соблюдать, так сказать, тайну фирмы. Понял? Молодец. Ну, ступай с Богом…

И вот Валька Невежин торчит на остановке в ожидании тридцать девятого. Сосредоточиться на какой-нибудь одной мысли не получалось, в голове мелькали лишь их обрывки.

«Ваш талончик — поддельный, молодой человек! Вам придется проследовать с нами в милицию…» — чудился ему металлический голос. При этом он довольно отчетливо ощущал дрожь в коленях, а на лицо — казалось ему — обжигающими волнами накатывалась краска, цвета подлинного автобусного талона.

Валька вздрогнул и едва не отскочил в сторону, когда вдруг почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку. «Милиционер?» — тут же с ужасом предположил он. Но от сердца немного отлегло, когда он услышал мужской голос:

— Спички есть?

Валька обернулся к незнакомцу. Это был неряшливо одетый мужичок неопределенного возраста с сигаретой без фильтра в губах.

— Шо ты так шуганулся-то? — осведомился он, взяв сигарету в руку. — Мне б только прикурить.

Валька с улыбкой блаженного похлопал себя по карманам джинсов.

— Н-не знаю, — заикаясь, проговорил он. — Вроде где-то зажигалка была. Ага, вот она, — извлек он на свет отечественную зажигалку марки «Огонек» и пару раз щелкнул крышкой перед носом незнакомца.

— Шо, газу нету? — предположил тот.

— Наверное…

— Ну-ка, дай сюда, — попросил мужичок у Вальки зажигалку и, заполучив ту, потряс ею возле своего уха. — Вроде что-то есть! — уверенно заключил он, после чего повернул туда-сюда колесико регулировки уровня огонька и щелкнул крышкой…

Шипящий столб пламени вырвался, казалось, непосредственно из руки мужичка.

— Ох, блин! — громко выругался тот, едва не опалив лицо. Однако зажигалку не бросил и даже не закрыл крышку, а хладнокровно прикурил от этого мини-вулкана.

— Что это за керогаз у тебя? — с усмешкой поинтересовался он у Вальки, возвращая ему зажигалку.

— «Огонек»… — виновато улыбаясь, ответил тот.

— Ни хрена себе огонечек! — хмыкнул мужичок, пуская клубы дыма.

— Просто я мало пользуюсь ею… — попытался оправдаться Валька. А обернувшись, к своему ужасу, он понял, что почти все люди на остановке, с трудом сдерживая улыбки, смотрят на него.

Вот так, еще даже не сев в автобус, он стал центром всеобщего внимания!

Тем временем из-за поворота выполз желтый «Икарус»-гармошка. Именно такой и ходил по 39-у маршруту. Народ на остановке заколыхался, готовясь к штурму. Однако «Икарус», к всеобщему удивлению, оказался не таким уж полным. Хотя свободных кресел в салоне и не наблюдалось, стоячих мест хватило всем.

Валька замешкался у дверей. Мелькнуло опасение: стоит ли ему, «засвеченному» собственным «Огоньком» перед народом, ехать именно на этом автобусе? Но… сколько же тогда ждать следующего? Нетерпение заставило Вальку запрыгнуть на автобусную ступеньку в последний момент перед закрытием дверей.

Автобус начал набирать ход, поскрипывая потрескавшейся резиновой «гармошкой». К этому звуку тут же добавились щелканья компостеров — в салоне будто началась перестрелка. Валька нащупал в висевшей на плече спортивной сумке пачку абонементных книжек: доставать талон, не доставать? Вдруг кто из бдительных пассажиров присмотрится к нему да заподозрит неладное? Может, все же лучше соскочить на ближайшей остановке и дождаться следующего автобуса?

Неожиданно кто-то дернул его за рукав рубашки.

— Эй, «Огонек», лишнего талончика не найдется? — услышал Валька знакомый голос.

Это был тот самый тип, который на остановке просил прикурить. Валька напрягся. «Неспроста это! — подумал он. — Неужели слежка?»

А незнакомец уже протягивал ему желтую монету в пять копеек со словами:

— Мне всего один талончик… — и добавил с усмешкой: — Раз уж, братан, едва не спалил ты меня своей жигой, так выручай теперь талончиком.

Валька, будто находясь под гипнозом, машинально вытащил из сумки всю пачку абонементных талонов, что вручил ему Кранц, и протянул их просителю.

У того отвисла челюсть.

— Не… Ну, ты, паря, издеваешься, что ли? — удивленно и даже с нотками угрозы в голосе вымолвил мужичок. Но лицо его тут же подобрело. — Или ты этот… Как их там? Максималист! Да? Максималист? Пламя — на полную! Талончик? Да нате целую сумку! Целовать, так королеву, воровать, так миллион! Да? — скалился незнакомец.

Валька только теперь осознал свой прокол. Несколько стоявших рядом пассажиров с интересом рассматривали перехваченную резинкой пачку абонементных книжечек в его руке. Интересно, о чем они при этом думали? Нужно было срочно как-то выкручиваться из сложившейся ситуации. Валька, стараясь придать своему лицу невозмутимый вид, чуть подрагивающими пальцами вытащил из пачки книжечку абонементов, оторвал от нее пару талонов и протянул мужичку один из них, выдавив из себя:

— Отцу на заводе зарплату дали этими талонами…

Это Валька вспомнил рассказ кого-то из однокурсников о том, как на заводе рабочим предложили получить зарплату не деньгами, а продукцией, этим самым заводом выпускаемой. Денег, мол, нет! Чем закончилось все на том заводе — Валька не помнил, но посчитал подобную ситуацию вполне правдоподобной. В стране, действительно, все рушилось. Его собственному отцу, работавшему на аккумуляторном заводе, в прошлом месяце, к примеру, выдали аванс этими самыми аккумуляторами. Благо, вещь ходовая, нашлось кому сбагрить! Да и в газетах запросто можно было встретить объявления типа: «Меняю прибор для измерения давления (выдали в зарплату) на утюг или что-нибудь т. п.»

И он не ошибся. Мужичок, купивший у него талон, с сочувствием произнес: «Бывает!», а случайные свидетели его конфуза, удовлетворившись таким объяснением, утратили к нему всякий интерес и уставились в окна стеклянными глазами.

Некоторое время Валька тоже стоял ни жив, ни мертв, вперившись взглядом в стойку поручня. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он находится под гипнозом. И вывел его из этого состояния чей-то веселый, с нотками злорадства, голос:

— Контроль, граждане! Контроль. Готовим билетики, граждане. Готовим билетики…

Валька встрепенулся. Поискал глазами компостер, дабы пробить талон, что все еще находился у него в руке. Однако увидел, что в щель ближайшего к нему компостера вставлена картонка. Так обычно и поступали контролеры, блокируя компостеры, чтобы граждане, надеявшиеся сэкономить в поездке талончики, в последний миг не принялись пробивать их. В принципе, правильно — раньше стоило думать!

Но что же делать? Ситуация наиглупейшая! Имея в сумке целую пачку талонов, попасться на неоплаченном проезде… Валька согласен был даже заплатить три рубля штрафа, да вот беда — этих денег у него с собой не имелось.

Что же будет?

Ближайшее будущее рисовалось Вальке в мрачных тонах. Его сдадут ментам, те его обыщут и… И зададут ему резонный вопрос: «И откуда это у тебя, пацан, столько талонов? Целая пачка! А одного на проезд пожалел? Неспроста это, молодой человек. Неспроста! Может, они у тебя ненастоящие, а?»

Отговорка с папочкой, якобы получившим зарплату абонементами, в милиции не пройдет!

Валька в панике пошарил глазами вокруг себя, надеясь увидеть в салоне какую-нибудь щель, в которую можно бы было засунуть эти проклятые талоны. Как назло, в венгерских автобусах каждый болтик закручен так, как положено: ни щелочки, ни дырочки… Но внимание Вальки вдруг привлекла маленькая бумажка, валявшаяся у него под самыми ногами. Это был… обыкновенный пробитый талон.

Валька, мысленно воздавая хвалу согражданам, игнорирующим урны, медленно нагнулся и, делая вид, что отряхивает от пыли джинсовую штанину, незаметно подцепил пробитый абонементик. А контролер уже находился рядом. Он проверял талон у… — сердце у Вальки замерло, когда он понял, что мордатый контрик держит в руках тот самый талончик, который он только что продал за пятак «опаленному» «Огоньком» мужику.

И что-то в этом несчастном клочке бумаги контролеру вроде не понравилось. Он поднес его ближе к глазам, посмотрел на просвет…

Валька, следя за этими манипуляциями контролера, вспотел. Хотелось провалиться на месте, исчезнуть… Он даже зачем-то зажмурился и не сразу сообразил, что теперь уже его самого о чем-то спрашивают.

— Ваш талончик, молодой человек, — ударила ему в нос легкая волна перегара.

Валька открыл глаза. Перед ним стоял тот самый контролер, который только что проверял талон у «опаленного» мужичка. Судя по отрешенному выражению лица последнего, вопросов к нему со стороны контролеров не нашлось. От сердца у Вальки немного отлегло.

— Вот, — протянул он подобранный на полу талон.

Тот с равнодушным видом пробил его своим дыроколом и, потеряв к юноше всякий интерес, обратился к следующему пассажиру:

— Ваш талончик, товарищ…

Глава 7

Военкомат

Вечером Валька отчитывался перед Борисом Аркадьевичем Кранцем о результатах «тестирования» автобусных абонементов.

— Ох, и натерпелся же я страху, дядь Борь!

— Что такое? — озабоченно нахмурил брови Кранц.

— Да блин… Страшно было.

— Что же тебя так напугало-то, вьюноша? — заулыбался старик. — Я ж тебе сколько раз талдычил — талоны у нас с тобой получились — от оригинала не отличить!

— Нет, но все же… — Валька не находил слов, чтобы объяснить Борису Аркадьевичу ощущения, что возникали у него при общении с контролерами. А повстречаться с людьми, проверяющими у пассажиров проездные документы, после первой поездки в тридцать девятом автобусе, ему пришлось еще не раз.

— Вот и будет впредь наука тебе, сынок, — сказал Борис Аркадьевич, пристально глядя Вальке в глаза, — как избегать такого вот мандража, страхов этих вот глупых. Рецепт тут простой. К каждой своей новой работе в этом салоне ты должен подходить по-особенному, не абы как делать. И прежде чем взяться за что-то, настройся на дело так, будто делаешь его исключительно для себя. Ну, а насколько качественно лодочку, как говорится, законопатишь, так долго в ней и проплаваешь.

— Какая еще лодочка? — не понял Валька.

Старик усмехнулся.

— Та, вьюноша, лодочка, в которой я тебе отправил в плавание по городским автобусам. Уж поверь, не будь у меня уверенности в том, что все швы в ней надежно законопачены, не пустил бы я тебя в такое нервное, так сказать, путешествие. Ну да ладно. Не маленький, сам все понимать должен.

— Да понимаю я все, дядь Борь, — махнул рукой Валька.

— Нет, не понимаешь! — лицо старика неожиданно посуровело. — Понимал бы, не махал бы сейчас так фривольно ручкой своей. Понимаю… Ишь! Заруби себе сынок на носу — сейчас лодочку для тебе конопачу я, но вскоре делать это придется исключительно тебе самому.

— Как, вы мне еще одну лодочку конопатите? — попытался шутить Валька.

— Все ту же, — проворчал старик.

— Не понял. Мы с вами сейчас что, должны забацать еще партию таких же абонементов? — спросил Валька, выкладывая из сумки на столик возле треноги перехваченную резинкой пачку талонов.

— О, нет-нет, — возразил Кранц, забирая пачку и взвешивая ее на руке, — хватит. На этом дельце, думаю, по сотенке мы с тобой заработали. К тому же клише я уже уничтожил. Остается лишь передать все это заказчику…

— Минтранс? — спросил Валька, чувствуя, что и сам уже почти не верит в то, что трудились они со стариком над официальным заказом для этого уважаемого ведомства. Да и в подлинности своего обновленного комсомольского билета у него начали возникать некие смутные сомнения, и в медицинской справке для военкомата, что достал ему дядя Боря…

А тот тем временем с насмешкой подтвердил:

— Минтранс, Валюх. Разумеется, Минтранс!

Валька устало опустился в кресло.

— Все равно, дядь Борь, не по себе мне что-то… Как-то все тут не так.

— Что же, к примеру?

— Ну, вот, вы говорите, клише…

— Что клише?

— Зачем вы его уничтожили? Столько сил на него мы с вами потратили… Жалко, дядь Борь!

— О! — оживился старик. — Клише… Понимаю тебя прекрасно. Мне тоже жаль его было. Но что делать? Таковы правила рынка, Валюх. Представь себе, что наш заказчик вдруг решит выпустить еще одну партию абонементных талонов, но при этом захочет сэкономить деньги на нас, производителях? Ему же для этого что нужно будет? Всего лишь завладеть нашим клише. Остальное, так сказать, дело техники. И что же? Наймет за бутылку водки таких же дуболомов, как те хулиганы под предводительством этого… Санты. Помнишь? Недавно мы с тобой имели честь познакомиться с ними. Ну? И выбьют они из нас это клише. Только заказчик наш знает, что я работаю по определенным правилам, а стало быть, у него и мысли не возникнет покушаться на это клише, которого уже и быть не должно. Ясно?

Валька покачал головой.

— Ничего мне не ясно, дядь Борь. Из-за каких-то талончиков такие предосторожности? Да и пришли бы бандиты эти за клише, ну и отдали бы мы его… Подумаешь!

— Хе, подумаешь! — передразнил его Кранц. — На таких мелких заказах правила-то и вырабатываются, вьюноша. Ну да ладно, дело сделано. Теперь время подумать о следующей работе.

— О Меркьюри? — радостно воскликнул Валька.

Борис Аркадьевич удивленно посмотрел на него:

— Чего-о? Какой еще Меркурий?

— Меркьюри. Фредди Меркьюри, дядь Борь! — напомнил тому Валентин. — Вы что, забыли о портретах на футболках?

— А, Фредя! — усмехнулся старик. — Отчего же забыл? Помню-помню. Именно об этих футболочках, так сказать, я и хочу с тобой сейчас потолковать. Наконец-таки появился у меня на примете один кооперативный цех, где занимаются пошивом таких вот модных вещичек. Правда, кооператоры эти все больше норовят какие-нибудь фирменные знаки на свои маечки забубенить, но, думаю, все ж таки можно попробовать предложить им что-нибудь пооригинальнее. Как думаешь, заинтересует этих футболочников наше предложение?

— Да еще как, дядь Борь! — чуть ли не воскликнул Валька. — «Квин» — это нечто! У Фредди Меркьюри, о котором я вам говорил, такой голосище…

Валька пропел, как сумел:

«Сейзи ко, сейзи го,

Вил ю лет ми го. Бизмайла…»[7]

Кранца же Валькино пение развеселило.

— Что еще за Сизиков? — спросил он, пытаясь добавить своему голосу ноток озабоченности.

— Не Сизиков, а… — Валька, хохоча, махнул рукой и не стал ничего более говорить на эту тему.

Борис Аркадьевич тоже успокоился.

— Ну, и что, Валюх, сможешь раздобыть фотографию этого Сизикова?

— Конечно, дядь Борь. Я уже разговаривал на эту тему с чуваком, у которого можно на денек взять журнал с нормальной фотографией Фредди.

Старик хмыкнул:

— Денечек! Этот ваш Федя-Фредя будто Пророк какой, не меньше!

— Просто журнал импортный, — пожав плечами, пояснил Валька, — не перепечатка какая-нибудь. Завтра возьму, покажу вам.

— Ну, тогда завтра делом и займемся. Только уговор — дома мы с тобой не должны показывать виду, что связывает нас нечто большее, чем соседство. Договорились?

— Не вопрос, дядь Борь.

— Родителям не проболтался?

— Могила! — заверил Валька старика, приложив к губам указательный палец. — Только… — он осекся.

Кранц настороженно посмотрел ему в глаза:

— Что, только?

— Только не знаю, как про военкомат им сказать. Предки уже к проводам готовятся, а я им тут скажу, как снег на голову… Может, мне лучше не нести туда вашу справку, а?

— Как?! — вскричал старик. — Ты все еще не ходил в военкомат?

— Да говорю ж, не решусь никак.

— Я ничего не понимаю, Валюх. Твои умные сверстники полжизни, так сказать, отдать готовы, чтобы в армию не идти, тебе же такой шанс предоставляется, а ты…

— А вдруг… завернут там эту справку? — нерешительно произнес Валька, озвучив, наконец, терзавшие его сомнения по поводу подлинности этого документа.

— Ах вот оно что-о… — протянул старик, после чего с улыбкой осведомился: — Так ты, вьюноша, полагаешь, что дядя Боря подсунул тебе такой же липовый документ, как и эти вот талончики?

Валька насторожился.

— Липовые талончики? — переспросил он. — Так все же, дядь Борь: Минтрансавто или липовые?

Кранц всплеснул руками и ударил себя по коленям:

— Ну, что ты к словам придираешься, в самом деле! Липовые, не липовые… Для самые что ни на есть настоящие, а для меня — так все, что мимо государственной типографии прошло, — липовое. И липовее не бывает. Ясно тебе? Ну, а что касается справки для военкомата, тут не сомневайся. Ты ведь что думаешь, нарисовал справку и гуляй себе? А хрен тебе! Должны быть соответствующие записи во всяких больничных журналах, лабораториях. А записи эти, вьюноша ты мой бледный, никакая цинкография тебе сделать не поможет. Понял?

— И что, эти записи по поводу меня в больничных журналах на самом деле имеются? — боялся поверить Валька словам старика.

— Разумеется, — заверил его тот. — Можешь проверить, коль мне не веришь.

— Да не, верю я вам, конечно…

— Тогда за чем дело встало? Завтра же после занятий, перед тем, ко мне сюда ехать, обязательно заскочи в военкомат. Слышишь?

— Ладно, дядь Борь.

— И не забудь захватить своего Сизикова! — напомнил Кранц.

Валька улыбнулся.

— Не забуду, дядь Борь!

— И смотри не перепутай: военкомату — справку, старику — Сизикова, — намеренно ворчливым голосом, пряча улыбку, предостерег его Борис Аркадьевич, подражая известной реплике Андрея Миронова из «Брильянтовой руки»: «Бабе — цветы, детям — мороженое!».

Валька не перепутал.

В военкомате его встретили на следующий день так, словно ждали. Прапорщик на КПП, выслушав Вальку, направил его в корпус, где располагалась военно-врачебная комиссия. Едва он переступил порог, оказавшись в длинном пустом коридоре, так сразу же привлек к себе внимание одной толстой медички в белом халате, которая, степенно выплыв из одного кабинета, направилась было к двери другого.

— Чего тебе? — деловито осведомилась она, задержав шаг.

— Справку вот… принес… — срывающимся голосом сказал Невежин, все еще ожидая от этой бумаги какого-то подвоха.

— Это к председателю, вон, — кивнула она на одну из дверей, после чего повернулась к юноше своей танкерной кормой и поплыла дальше.

Валька приблизился к двери указанного кабинета и несмело постучал. Услышав зычное «Да!», толкнул ее.

— Здрасте… — прямо с порога неуверенно поздоровался он с толстым лысым человечком в военной форме, который сидел за столом возле окна и шелестел какими-то бумагами, ловя их отражение стеклами массивных очков.

Конечно, Валька прекрасно знал, что это председатель ВВК. Еще весной, на общей комиссии, он стоял перед ним голый, стыдливо сложив в паху руки, под любопытными взглядами двух докториц, сидевших по обе руки от этого вершителя юношеских судеб. Ну, а сам «вершитель» тогда, даже не удостоив призывника Невежина взглядом, устало бросил, будто и не зная иных слов: «Годен! Следующий…»

Но сейчас Валька удостоился-таки его взгляда.

— Здрасьте, — насмешливо передразнив, поздоровался он с посетителем, после чего осведомился, вольно или невольно каламбуря: — Кто таков? Видать, нездоров?

— Нездоров вот, — с наигранной печалью вздохнул Валька.

Председатель с ехидцей улыбался.

— И справка у тебя есть?

— И справка у меня есть, — послушно ответил Валентин, протягивая ее хозяину кабинета: — Вот.

— Так-так, — быстро прочитав то, что было написано в справке, произнес председатель, — стало быть, в армию идти не хотим, да?

— Нет, но… — Валька чувствовал, что краснеет. — Но, справка вот… — едва смог выговорить он.

Председатель усмехнулся:

— Справка, справка… — а потом вдруг ударил кулаком по столу и крикнул: — Признавайся, гад, за сколько купил?

Валька совсем поник.

— Не за сколько… Болею я…

Однако толстячок неожиданно смягчился, даже вновь заулыбался.

— Ладно, Невежин, к нам уже из поликлиники материалы на тебя пришли… Болей. Лечись. Но учти — такую справку будешь приносить мне каждый год, покуда из призывного возраста не выйдешь. Ясно?

Валька тут же принял стойку как по команде «смирно» и, все еще не веря услышанному, крикнул срывающимся от радости голосом, как их учили в школе на начальной военной подготовке:

— Так точно! Есть каждый год справку вам!

От остановки «Военкомат» до мастерской Кранца Валька добирался на автобусе. До часа пик было еще далеко, поэтому в салоне даже имелись свободные кресла. Валька, пробив талончик из той самой партии, что предназначалась так называемому «Минтрансавто» (он не забыл втихаря прикарманить с десяток книжечек), сел, положив на колени спортивную сумку, и некоторое время тупо смотрел в окно, провожая глазами всякие мелочи. Мысли в голове путались. Все еще не верилось в то, что армия, куда он должен был попасть уже менее чем через месяц — сразу после технарской сессии, — вдруг чуть ли не по-волшебству отодвинулась от него минимум на год. А это значит — жизнь продолжается!

На губах у Вальки заиграла глупая улыбка.

Но вскоре он словно спохватился и извлек из сумки красивый, хотя и изрядно потрепанный, глянцевый журнал. Такой в обычной «Союзпечати» не купишь! От его обложки прямо-таки исходил тонкий аромат заграницы. Но, главное, с нее на Вальку чуть насмешливо смотрел его новый кумир — Фредди Меркьюри.

Этот, явно привезенный «оттуда» журнал он взял буквально на сутки у одного своего однокурсника.

Полистав пестрые страницы, Валька размечтался. Вновь перевел взгляд на окно, но больше не видел того, что проплывало за стеклом. Перед глазами его весьма отчетливо маячила белоснежная футболка с портретом солиста «Квин». Фредди Меркьюри улыбался с нее ему, подмигивал. А в ушах торжественно, почти гимном, звучало:

We Will, We Will Rock You…

В себя Вальку привели странные клацающие звуки, неожиданно наполнившие автобус. Гадать, что бы это значило, не приходилось: многие пассажиры бросились к компостерам пробивать талоны. По салону взволнованно прошелестело: «Контора… контора… контора…»

Контролеры! Очевидно, кто-то из пассажиров успел заметить их на остановке, к которой приближался автобус, и возвестил об этом на весь салон. И, действительно, вскоре Валька услышал уверенный голос:

— Готовим талончики, граждане. Готовим, готовим…

На секунду Валька даже запаниковал, да тут же вспомнил, что пробитый по всем правилам талончик у него все ж имеется. Правда — можно сказать — талончик не совсем официальный, но… Однако прежнего мандража Валька не ощущал. Правда, голос контролера заставил-таки его вздрогнуть, но это больше от неожиданности.

— Ваш талон? — прозвучало откуда-то сверху.

— Пожалуйста, — подняв честные глаза, Валентин протянул свой талон толстощекому небритому контролеру.

Претензий у того к его талончику не нашлось.

Дальше Валька ехал, пребывая в какой-то радостной эйфории: и визит в военкомат удался — лучше не придумаешь; и отпечатанный в мастерской Кранца абонементный талончик с успехом выдержал очередное испытание; и Фредди Меркьюри улыбается ему с глянцевой обложки… Да не просто скалится! Улыбка его кажется Вальке поистине многообещающей. «Вскоре, — думал он, — она растиражируется по городу тысячей белоснежных футболок, и каждая из них принесет в мой карман какую-нибудь скромную копеечку…»

Глава 8

Человек из черной «Волги»

Кооператив по пошиву одежды с незамысловатым названием «Сампошив» располагался недалеко от Фотографического салона Кранца. Кооператоры арендовали один из цехов остановившегося в прошлом году завода радиоэлектроники и теперь с успехом шили там всякие простые в исполнении, но модные штанишки да маечки.

Предложение пожилого фотографа воспользоваться его услугами по изготовлению печатных форм для нанесения снимков на ткань сначала этих кооператоров не заинтересовало.

— Для чего нам та-акие сложности, Борис А-аркадьевич? — слегка заикаясь, спрашивал его Василий — директор «Сампошива». — Мы для этого используем обычные тра-афареты. Дешево и сердито! Зато получается четко, покупателю нра-авится. Наши футболки на прила-авках особо не за-алеживаются.

— Да они вообще в секунду у тебя разлетаться будут! — пытался убедить собеседника Кранц. — Ты только представь, Василий, если на твоих футболках да прочей ерунде вдруг появятся не эти, пускай и модные, но простые до примитива картиночки твои, а самые настоящие фотографии. Прям как в заграничных журналах.

— Не знаю, не знаю… — не соглашался Василий. — Зама-анчиво, конечно, но слишком сложно для на-ашей скромной мануфа-актуры, — улыбался он.

— Да какая тут твоя забота, Вася? Я ж тебе, как яблочко на тарелочке, клише преподнесу. За чисто символическую, как говорится, плату. Хошь, прям твою собственную, так сказать, физиономию в печатной форме запечатаю? Вот представь себе только…

— Не на-адо мне ничего за-апечатлять! — перебил старика Василий. — Процесс производственный у меня на-алажен. Прибыль — ка-акая-ника-акая — идет. За-ачем что-то менять, Борис А-аркадьевич?

Тот вздохнул:

— Ну, гляди…

А через пару дней он заявился к Ваське снова. Да не один, а в сопровождении одного невысокого скромного молодого человека. И до того, наверное, скромного, что директор «Сампошива» даже не запомнил его лица. Да и немудрено! Ведь все его внимание привлекло лицо иное — то, что улыбалось ему с футболки, что была надета на этом пареньке.

— Меркьюри? — с нескрываемым восхищением произнес Василий лишь одно слово, кивая на грудь юноши.

Борис Аркадьевич авторитетно ответил за своего юного спутника, лаконично пояснив:

— Фредди.

— Твоя работа, А-аркадьевич? — осведомился Василий, деловито пощупав ткань футболки.

— Наша совместная, так сказать, — пояснил старик и представил кооператору юношу: — Это мой помощник, Валентин. Прошу любить и жаловать.

Директор «Сампошива» пожал руку Вальке, не глядя в лицо тому, ибо все его внимание по-прежнему было сосредоточено на Ванькиной груди, улыбающейся ему губами Фредди Меркьюри.

— Слушай, А-аркадьевич… А неплохо. Не, в на-атуре — нормально. Я бы даже ска-азал — здорово! — вынес свой вердикт Василий и вслед за этим, уже вполне деловым тоном принялся рассуждать: — Только будет лучше, если внизу еще тиснуть словечко: “Queen”. Да, именно та-ак и сделаем…

— Погоди-ка, — с усмешкой перебил его Борис Аркадьевич, — ты еще ничего не сказал по поводу того — будешь ли ты покупать у нас это клише или нет?

— Покупа-ать? — чуть растерянным голосом переспросил Василий, взглянув на старика.

— А ты как думал? — усмехнулся тот. — Я тебе что, за просто так клише стану лепить? Э, не. Иные времена тепереча, Вася. Коммерция, мой друг. Коммерция!

— И сколько ты хочешь за это? — спросил Василий, кивая на Валькину грудь.

— Тысячу рублей, — пожал плечами старик, тут же скромно добавил: — Всего!

— Да ты что, с дуба рухнул? — округлились глаза Василия.

— Просто хорошенько все просчитал…

— Что ты просчитал? Мои ра-асходы? Но они тебе не известны, А-аркадьевич. Такие тра-аты в бюджете нашего скромного кооператива не предусмотрены.

— Ну, а что тогда в вашем бюджете предусмотрено? — осведомился Кранц.

— Три сотни. Да и то, из резервного фонда предприятия.

— Не смеши меня, Вася. Три сотни… На этом Фредди ты не одну тыщу заработаешь! Но, так и быть, пойду тебе навстречу… — вроде как смягчился Кранц. — Семьсот! Как?

Василий восхитился:

— Ну и А-аркадьевич! Ста-арик ты вроде древний, совковый, а хва-атка деловая. Прям Рокфеллер! В А-америку бы тебе… Ну да ла-адно, уж так и быть, изыщу я тебе четыре сотни на…

— Пять! — не дав закончить собеседнику, показал ему пятерню Кранц.

— Только из ува-ажения к твоим седым ба-акенбардам, — улыбнулся Василий, протягивая старику для рукопожатия свою ладонь.

Так был заключен устный договор о сотрудничестве «Фотографического салона Кранца» с кооперативом «Сампошив». Валька Невежин находил в журналах снимки модных рок-групп, переснимал их, после чего с помощью своего наставника изготавливал соответствующие печатные формы. За каждое такое клише Василий платил, как было условлено изначально, по пять сотен. Старику и студенту этих денег хватало вполне. Плюс к тому, заметно увеличился поток обычных клиентов, желающих сфотографироваться на всякого рода документы. Выручку Кранцу сдавать теперь не было нужды. Пока еще он чувствовал себя хозяином собственных денег.

Ну, а Валька наконец-то поставил на полку свою старую «Электронику-302» и купил в комиссионке новенький двухкассетный «гроб» фирмы «Шарп». В голове начали зарождаться мысли о покупке подержанного автомобиля. Можно бы было подумать и о новом, но много времени у Вальки отнимала учеба в техникуме. Борис Аркадьевич же, несмотря на симпатию к своему ученику, платил тому неофициальную зарплату с учетом часов, проведенных им в салоне за работой — не так-то уж и много, если судить по общему доходу их совместного предприятия.

Однажды Валька заявил старику:

— Дядь Борь, завтра я целый день у вас работать буду.

— Ха, с какого это? — удивился старик. — У вас в техникуме что, карантин? Вши завелись? Да вы их дустом! Дустом! Этим, как его там? ДДТ! — пошутил он.

Валька улыбнулся.

— Завтра у нас какой-то юбилей. Приезжают всякие комсомольские шишки из Москвы. Местные шишечки, тоже… Занятий, сказали, не будет. Линейка, митинг… Не знаю, еще что-то. Не для меня это, дядь Борь. В армию я теперь не иду, так что светиться во всяких комсомольских мероприятиях смысла нет. Нужна мне их характеристика в одном месте…

— Э нет, вьюноша, постой-ка, — остановил его Кранц, погрозив пальцем. — Ты такими словами не разбрасывайся. Комсомол — это дело такое… Кто знает, как у нас дальше жизнь повернется-то? Перестройка, кричат, перестройка… А ну как возьмут да вернут все, как было. Что тогда? При Хруще вон, помню, тоже все расхлябались, да быстро хлябальники-то позатыкали.

— Так я не понял, дядь Борь… Вы меня что, гоните на этот дурацкий митинг? Да над этим комсомолом уже все пацаны ржут.

— Дурачок ты, — ласково улыбнулся Кранц. — Как есть — вьюноша! Послушай меня, старого, — с властью завсегда дружить надо. Какая бы она не была. Особенно теперь, в нашем с тобой кооперативном положении, осложнять себе жизнь не следует даже в мелочах. Пусть другие ржут, насмехаются, а ты… В активисты не рвись, конечно, но, что есть на свете такой комсомолец Невежин, показать лишний раз стоит. Комсомольский билет-то как, не потерял еще? Не варил больше?

Поймав улыбку старика, Валька тоже улыбнулся.

— Не варил, дядь Борь. Вы ж знаете — другие у меня дела теперь. Но… как говорится: «Партия сказала — надо! Комсомол ответил — есть!» — процитировал он старый комсомольский лозунг.

На следующий день он стоял в толпе однокурсников на площади перед зданием техникума. Строить комсомольцев, как в былые времена, не стали. Начальство сочло толпу организацией более демократичной, нежели извечное армейское «каре». Хотя, в остальном веяния нового времени почти не ощущались. Самодельную трибуну в центре площади украсили привычным красным полотном с белыми буквами: «РЕШЕНИЯ XVII СЪЕЗДА КПСС — В ЖИЗНЬ!», а речи комсомольских лидеров были все так же скучны, многословны и пусты… Хотя, на что многие обратили внимания, лидеры эти выходили на трибуну без галстуков — наверное, стремясь подчеркнуть свою демократичность.

Говорили ораторы свои речи в такой хриплый микрофон, что не всегда становилось понятно, что за мысль какой-нибудь очередной функционер местного комсомольского розлива пытается донести до народа. Да так оно и лучше было. Народу никто не мешал тихо переговариваться и хихикать. Глас оратора тонул в микрофонной хрипоте. Выходило удобно всем: одни делают вид, что говорят что-то умное, другие — что слушают.

Однако неожиданно микрофон захрипел особенно громко, из-за чего, наверное, фоновый шум студенческой массовки стих. Над площадью перед техникумом на пару секунд установилась тишина. Нарушил же ее звонкий голос председателя комсомольского комитета техникума Танечки Звягинцевой, звучанию которого шипящие динамики колонок придавали какой-то интимный тон.

— А теперь, дорогие студенты, — обратилась она к учащимся техникума, которым весьма льстило такое институтское обращение — студенты, — перед вами выступит заместитель председателя городского комитета КПСС товарищ…

Фамилию председателя Танечка произнесла как-то невнятно, да и не было никому никакого дела до его фамилии. Студенты с равнодушием наблюдали за тем, как поднявшийся на трибуну грузный мужик с неприятным трехподбородочным лицом в течение пяти минут что-то хрипел, покашливая, в микрофон.

Слушатели быстро утратили всякий интерес к этой фигуре. Не много их заинтересовал и следующий оратор, которого Танечка объявила как секретаря городского комитета ВЛКСМ Чеботаревского.

Одет тот был в серый, ладно скроенный по фигуре, деловой костюм. Однако галстук отсутствовал, а ворот белоснежной рубахи был расстегнут так, будто только и ждал, когда его рванут в порыве пламенной речи. Но особого огня в словах Чеботаревского никто не заметил. Так, посжимал, для виду, пару раз кулачок — а-ля «Но пасаран!», погрозил кому-то несколько раз пальцем, что-то хрипя в микрофон, да и вся речь. Если этот, уже престарелый для комсомола, тридцатилетний — на вид — комсомольский функционер и смог заинтересовать кого-то, так это единственного человека — Валентина Невежина. Да и то лишь по той причине, что лицо его показалась студенту знакомым. Где-то Валька не так давно видел этого типа со впалыми щеками, ранними залысинами и тонкими губами, кривящимися в надменной улыбке после каждой законченной фразы. Но вот где видел? — этого он вспомнить не мог. Да особо и не напрягал память.

Чеботаревский недолго распинался перед пофигистически настроенной молодежной аудиторией. Танечка Звягинцева поблагодарила его и объявила следующего выступающего. При этом Чеботаревский, уступая микрофон, отодвинулся в сторону с таким видом, будто он находится на трибуне Мавзолея. Сменившего его у микрофона человека он поприветствовал вялыми, дежурно-снисходительными аплодисментами.

И вот этот-то невинный жест заставил Вальку вновь напрячь память. Ему вспомнился первый день существования салона Кранца и побоище перед его дверями: доморощенные рэкетиры Санты, серьезные парни Пахома, вооруженные бейсбольными битами… А главное, человек, сидевший в черной «Волге». Правда, его глаза тогда были скрыты за стеклами солнцезащитных очков, но… Как же похож он на этого Чеботаревского!

«Нет. Этого не может быть! — пытался рассуждать здраво Валька. — Просто похож. Хотя…» Те же впалые щеки, залысины… А главное — такие же вялые, неискренние удары ладоней, имитирующие аплодисменты.

Валька улыбнулся, подумав: «Бред! Секретарь городской комсомольской организации — и руководит какими-то бандитами… Быть такого не может!» Но вместе с тем он почему-то сунул руку в задний карман джинсов, где у него лежал комсомольский билет, не так давно восстановленный для него Борисом Аркадьевичем. Вспомнились слова Кранца о каких-то его связях в горкоме. Не на знакомство ли с этим Чеботаревским намекал тогда старик? Если сопоставить все факты, то любопытная логическая цепочка могла выстроиться: сваренный комсомольский билет — начинающий кооператор Кранц — рэкетир Пахом и его горячие парни с бейсбольными битами — человек в «Волге», похожий на секретаря горкома ВЛКСМ Чеботаревского — восстановленный комсомольский билет…

Неужели старик смог получить его дубликат, используя свое знакомство с Чеботаревским? Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно установить способ изготовления данного документа: в Гознаковской типографии ли он сделан, или с помощью самодельного клише.

Подозрения на счет билета у Вальки зародились сразу, как только он получил его из рук старика, да все как-то не находилось времени рассмотреть его внимательнее. Сейчас, конечно, не то место и не то время, чтобы проверять подлинность этого документа. Но, с другой стороны, почему бы и нет?

Еще недавно Валька понятия не имел, как это можно установить. Но теперь он — специалист в подобных вопросах. Достав билет, поднес его ближе к глазам… Снисходительно улыбнулся.

Края типографских букв бланка неровные, как бы «изъедены» — типичный признак оттиска, полученного с фотоцинкографского клише!

Подделка? Так, да не совсем. Просто копия. Ведь документ с таким номером некогда ему действительно выдавался. Зато теперь ясно, что никаких связей в горкоме у Кранца нет, ведь недаром тот обмолвился: «Я сам себе горком!» Только что выстроенная в голове Валентина логическая цепочка связей людей и событий начала разматываться в обратном порядке, приведя его к закономерному выводу, что главный городской комсомолец Чеботаревский все-таки не имеет никакого отношения к тем горячим парням с бейсбольными битами…

Показалось.

Да и что заморачиваться-то? Мероприятие явно близится к концу. Хотя время все равно потеряно. Валька жалел, что ему не удалось провести весь день в салоне Кранца за работой над очередным клише для «Сампошива». За целый рабочий день старик и заплатил бы ему прилично. Хотя, с другой стороны: мафон купил, модным шмотьем обзавелся, от армии его отмазали. Кажется, какой смысл теперь рвать жилы в зарабатывании глупого бабла, если его и тратить-то, в общем, некуда?

Но смысл этот у Вальки с недавних пор все ж появился. Длинноногий, светловолосый — в данный момент «он» стоял рядом с ним в толпе однокашников и с недоумением следил за его движениями.

— Чего это ты комсомольский свой рассматриваешь, будто впервые видишь? — услышал Валька над самым ухом чистый девичий голосок.

Он бросил взгляд на симпатичное личико Сиси Кетч, что улыбалась ему с белоснежной футболочки, обтягивающей небольшие, но явно упругие бугорки груди Леночки Павловой. Эту футболку Валька подарил девчонке на прошлой неделе. А пару дней назад купил ей аудиоплеер, наушники которого сейчас закрывали ей ушки…

Ах, как Леночка радовалась подаркам! И явно гордилась тем, что на нее обратил внимание этот, доселе незаметный, но как-то вдруг, словно по мановению волшебной палочки, ставший самым перспективным женихом на курсе, юноша. Пускай она, со своими 178 сантиметрами, на полголовы выше его. Это все ерунда. Подобные пары сейчас в моде. Главное, Валечка — серьезный молодой человек. В голове его не пиво, рок, футбол и качалки, как у большинства остальных его сверстников, а… бизнес. Ну, а еще он, по всей видимости, к ней неравнодушен… Иначе, вряд ли он водил бы ее по дорогим кооперативным кафешкам!

Поэтому-то и стояла сейчас Лена на митинге, слушая в наушниках всю ту же Сиси Кетч, но не сводя с Вальки глаз. Теперь, вдобавок ко всему, он начинал казаться ей не просто симпатичным парнем, а настоящим красавцем. Какой благородный профиль! Прямой нос, волевой подбородок, высокий лоб… Да на его лице прям лежит печать интеллекта, черт возьми! Не то что у остальных парней…

Только зачем он достал комсомольский билет? Может, желает порвать? Это сейчас тоже модно. Только глупо. Нужно срочно отговорить Вальку от такого поступка! Но сперва все же не мешало бы уточнить — для чего он вытащил этот документ.

Когда Леночка задала ему этот вопрос, Валька едва заметно вздрогнул. Действительно, он смотрел на билет так, будто впервые увидел. Ведь, по сути, так оно и было.

— Думаю вот, — шутливо ответил он ей, — может, порвать его к чертям собачьим? А? Выбросить, да и свались с митинга. Собрание комсомольское, значит, некомсомольцам делать на нем нечего. Надоело, Лен, пустозвонов слушать.

Только Лена собралась ему что-то возразить, как Валька — видно, передумав рвать билет, — засунул его обратно в карман.

«Какой он все же серьезный! — отметила про себя Леночка. — Молодец, оставил свой билет в покое… Пригодится же может! Мало ли?»

И она сказала, многообещающе улыбнувшись своему милому Валечке, взяв того под руку:

— Ну, и пошли.

Валентин хотел обнять девушку за талию, но из-за разницы в росте рука его легла ей на бедро. Да так там и осталось. Протиснувшись в толпе однокурсников, они, под завистливые взгляды некоторых из них, направились к выходу с территории техникума…

Глава 9

В шаге над пропастью…

На этот раз Валька Невежин решил предложить старику изготовить клише с изображением Майкла Джексона. В одном из журналов он отыскал приличную фотографию этого американского певца. Валька рассудил, что его портрет на одежде, выброшенной на рыночные лотки, сможет принести «Сампошиву» довольно приличную прибыль. А значит, есть смысл завести разговор с Васькой, руководившим этим швейным кооперативом, об увеличении стоимости клише. Но сперва все следует обсудить с Борисом Аркадьевичем.

Тот, когда Валька зашел в салон, что-то проявлял в фотолаборатории.

— Сейчас-сейчас, пленочку в фиксаж перекину, — быстро пробормотал он, встретив его, после чего скрылся за черными шторами.

Валька развалился в кресле и, достав из сумки журнал с фотографией Майкла Джексона, принялся громко излагать свой план:

— Дядь Борь, — начал он, повернув голову к черным шторам, — я нашел для нашего Васьки классную фотку! Майкл Джексон. Может, слышали? Все Штаты по нему с ума сходят. Прикиньте, негр, который мечтает стать белым. Всякие пластические операции делает. И кожу себе белую пересадил, и волосы, наверное, чужие на скальпе вырастил. Но, главное, поет классно. И танцует…

Из-за черных штор слышалось приглушенное: «Ага. Ага». Судя по всему, Борис Аркадьевич не слушал, что ему говорят, но из вежливости поддакивал.

Валька улыбнулся и замолчал.

Кранц появился в главном зале салона через минуту.

— Что ты там говорил? — спросил он, щуря глаза, оказавшись на свету после пребывания в темном помещении фотолаборатории.

— Говорю, вот… — Валька бросил на столик цветной иностранный журнал, — Майкл Джексон. Васька на этом фэйсе может заработать неплохие бабки, дядь Борь. И вот что я сказать-то вам хочу… Может, есть смысл поторговаться нам с ним, а?

Борис Аркадьевич тяжело опустился в кресло рядом и как-то печально вздохнул.

— Думаю, Валюх, смысла торговаться с Василием у нас нет.

— Как это нет? — возмутился Валька. — Вы просто не знаете, кто такой Майкл Джексон…

— Да не в Майкле твоем дело, Валюх… «Сампошив» наш долго жить приказал.

— Как это?.. — удивленно спросил Валентин, ощущая, как у него перехватывает дыханье от такой новости.

— Вот так, — горестно развел руками старик. — Наехали какие-то рэкетиры. Разгромили оборудование… Но это все ерунда. Застращали нашего Васюху здорово, но пообещали-таки оставить в покое в случае…

— На бабки поставили? — предположил Валька.

— Нет. Не в бабках тут дело. Иное ему условие, Валюх, выставили: перестать выпускать футболки с фотографиями. Якобы какая-то крупная фирма по торговле такими же шмотками на наш город планы имеет и потихоньку, так вот, конкурентов убирает. И ничего не поделаешь — закон рынка.

— А как же милиция?

— Что, милиция? Вот в милицию-то его как раз вызвали, да все и объяснили.

— Ну и беспредел!

— Такова жизнь, вьюноша, — вздохнул Кранц.

С минуту они молчали. Первым нарушил тишину Валька.

— Дядь Борь, и че делать-то будем? — растерянно спросил он. — Выходит, плакали наши доходы?

— Ну, на обычных клиентах, Валюх, тоже что-то заработать можно, — без особого энтузиазма проговорил Борис Аркадьевич.

— Что?! — вскричал Валька. Но голос его сорвался, а глаза предательски заблестели. — Я только пообещал подруге…

— У тебя появилась подруга? Та самая девочка Леночка? — уточнил Кранц, с равнодушием глядя перед собой. — Тогда, наверное, о клиентах я зря заикнулся. Прежней выручки у нас с тобой точно не будет.

— А может, нам с вами с начальниками этой новой фирмы — ну, которая вместо Васькиного «Сампошива» будет — поговорить? Предложить им наши услуги, а, дядь Борь?

— Пустой номер, — отмахнулся тот.

— Но… Но все же должен же быть какой-то выход, а? Вы же опытный фотограф, дядь Борь. Должны ведь знать, на чем сейчас фотографы еще могут заработать. Может, нам с вами все же рискнуть поснимать голых моделей?

Кранц усмехнулся.

— М-да, вьюноша. Наверное, это будет смотреться забавно: юные Афродиты под прицелом фотообъективов старого пердуна и безусого юнца.

Валька, проведя рукою под носом, зачем-то заметил:

— Я уже давно бреюсь.

Губы Бориса Аркадьевича вновь тронула улыбка. Но на эту реплику стажера он ничего не сказал. Зато молвил нечто иное…

— Вообще-то, Валюх, есть один способ хорошо заработать… — тихим загадочным голосом произнес он. — Но дело это, так сказать, не совсем законное…

Валька хмыкнул:

— Ха! Не совсем законное… А комсомольский билет, который вы мне якобы в горкоме достали? Думали, ваш ученик такой лох, что не догадается? Это же очевидная подделка! Примитивная фотоцинкография.

Кранц посмотрел на ученика с определенным интересом.

— А ты, вьюноша, не так безнадежен! — с улыбкой заметил он.

— Ну, не томите же, дядь Борь. О каком способе вы говорите?

— Обожди, — не торопился с ответом старик. — Давай разберемся сперва. Ты считаешь, что твой комсомольский билет поддельный. Хорошо. Допустим. Но ты его почему-то не выбросил. Почему-то ходишь с ним в кармане на собрания и усом не ведешь. При этом ездишь в автобусах и расплачиваешься за проезд фальшивыми талончиками…

— Да я… — воскликнул Валька, не понимая — шутит ли старик по поводу талончиков иль говорит серьезно. По губам его даже скользнула робкая улыбка.

— Знаю-знаю, — усмехнулся Кранц. — Все отпечатанные нами экземпляры были пересчитаны мною, и я выявил недостачу… Ну, да не в этом суть. Давай разбираться дальше. Военкомат. Ты избавлен от армии. Наверное, уже и сам уверовал в то, что отсрочка тебе положена по закону. Да?

— Так я ничего и не говорю, — пожал плечами Валька Невежин, непонимающе глядя на собеседника.

— А известна ли тебе, вьюноша, поговорка: «Коготок увяз, всей птичке пропасть!»?

— Известна, — дрожащим голосом ответил Валентин. — Только к чему вы об этом спрашиваете, дядь Борь? Хотите сказать, что я, как птичка та ваша, коготком во всех этих делах незаконных увяз, да?

Кранц кашлянул.

— Не увяз. Не волнуйся. Обо всем этом известно лишь мне, Валя. А я — могила! — старик, сурово нахмурив брови, поднес к губам указательный палец, подражая женщине с известного плаката «Молчи!». — Так что, если хочешь, выйди вон сейчас из моего салона да ступай, куда пожелаешь. Выброси свой комсомольский, порви оставшиеся автобусные талончики… Никто тебе никогда их не припомнит. Обещаю.

— И зачем тогда вы упреки эти мне высказали?

— А за тем, вьюноша, что если я сейчас посвящу тебя в свои планы хорошего заработка, то пути обратно у тебя уже не будет. В этом случае нарушить закон тебе придется уже основательно. Тут уж тебе, птичка… вернее, птенчик мой, увязнуть не коготком придется, а по самое, так сказать, не балуйся. Только об одном тебя прошу сейчас, Валентин: не торопись с ответом. Подумай…

Но Валька не хотел думать. Ему вспомнилось последнее свидание с Леночкой Павловой. Вернее, более справедливым было бы назвать это свидание первым — первым интимным. Уйдя тогда с комсомольского митинга, они немного погуляли по городу и вроде как и сами не заметили, как подошли к подъезду дома, где жила Леночка.

— Поднимемся ко мне? — на первый взгляд, без всякой задней мысли предложила она.

— Да неловко как-то, — засмущался Валька. — Знакомиться с твоими предками… Не рановато ли?

— Какие предки, Валя? Разгар рабочего дня! — напомнила ему девушка. — Мои на работе. Пойдем, — тянула она его за рукав рубахи, — чаю попьем, музыку послушаем…

Ну, а дальше случилось то, что должно было случиться. Время, проведенное наедине с Леночкой Павловой, навсегда врезалось в память Валентина прекрасным воспоминанием. И до сего момента, еще даже несколько минут назад — до начала беседы со стариком, — он со сладким замиранием сердца ждал нового свидания, а теперь… Что? Все? Вместо дорогих кооперативных кафешек, десятикопеечный щебет в стаканчике да билет в кинотеатр за сорок копеек?

— Нет у меня пути назад, дядь Борь, — вздохнул Валька Невежин. — Мне теперь без денег не жить.

Борис Аркадьевич нахмурил брови.

— Не бросайся такими словами, Валюх.

— Но разве я не прав? Что такое человек без денег? Ничтожество! Быдло! — запальчиво проговорил Валька, думая, что именно деньги, появившиеся у него благодаря работе в салоне Кранца, настолько возвысили его над остальными однокурсниками, что до него снизошла даже первая красавица техникума Леночка Павлова.

Борис Аркадьевич, усмехнувшись, заметил:

— Но ведь у тебя самого еще совсем недавно за душой не было ни гроша. Забыл уже? Так что, ты был тогда быдлом?

— А и был! — самокритично признал Валентин. — Был таким же, как все. Частичкой серой массы. Молекулой. А теперь…

— Пуп земли? — с насмешкой осведомился Кранц.

— Не пуп, но… Я выделился из этой массы, дядь Борь. Понимаете? Выделился!

— И ты полагаешь, что тебе в этом помогли деньги? Ха! Наивный вьюноша. Да ты и денег-то настоящих еще не видел. Но зато был уверен, что всегда их сможешь заработать. И эта твоя уверенность, Валюх… Не знаю. Взять бы хотя бы дворян. Тебе вот видеть не довелось, а я застал иные времена. И наблюдал, как выделялись бывшие дворяне на фоне нашей новой исторической, так сказать, общности. Нищие, без копейки, без работы. Но даже с расстояния глядя на такого человека понимаешь — порода! Или возьми хотя бы обыкновенно советского инженера какого-нибудь. Зарплата — самая низкая на заводе, наверное. А какое уважение! А что причиной тому? Ясно же — не деньги.

— И что же?

— Уверенность, Валюх. В этих людях всегда жила уверенность.

— В чем? — не понимал тот. — В чем был уверен ваш нищий дворянин? Что завтра он сдохнет с голодухи? А инженер? Может, когда вы были молоды, дядь Борь, они и были в почете, но сейчас… Заводы закрываются. Кому они нужны, инженеры-то эти? О какой уверенности вы говорите — не понимаю.

Старик загадочно улыбнулся.

— Дворянин всегда мог уехать, Валюх. Образованные люди Европе требовались. Но с первой волной эмиграции страну покинули лишь ничтожества, в себе неуверенные и мало кому нужные, коли с пустой казной заявились. Оттого и сетования всяких эмигрантских мемуаристов — не всем местечка, мол, под западным солнцем хватило. Ну, а тот, пред кем Европа твоя дорожку бы красную сама выстелила, никуда не торопились. Они были уверены в своем завтра. Ну, а раз уверены, почто торопиться-то? С Европой в кармане можно и задержаться дома, воздухом Отчизны, так сказать, подольше подышать. А голодуха, что? Голод можно ерундой какой-нибудь забить. Пустота же головная, Валюх, — это диагноз! Определяется она просто: ежели зад голову перевешивает, стало быть… В общем, понимаешь.

Валька понял не все, но разговор его захватил.

— Ну, то дворяне. А инженеры? А инженеры что ж, дядь Борь? У меня друг у отца на заводе в КБ работал, конструктором. Так ща на рынке сигареты с лотка продает.

— Это ненадолго, Валюх. Придет время, и наш инженер в Европе твоей так в цене вырастет, что остальным лишь завидовать ему придется. А сейчас… Я тоже видел на рынке этих твоих инженеров с лотками. Ну, что тут сказать? Стыдно за страну, за себя стыдно… Но здесь уж ничего не поделаешь, — развел руками Борис Аркадьевич. — Скоро мы вообще забудем, как выглядит хороший инженер. Все уедут, Валюх. Все! Останется лишь… не знаю. Ты вот в своем техникуме на кого учишься?

Валька пожал плечами:

— На среднее техническое образование.

Борис Аркадьевич, хмыкнув, передразнил:

— На образование… А вот как узнал, что у нас «Сампошив» Васькин ликвидировался, так приуныл. Отчего так, Валюх? Я тебе скажу. Просто собственного будущего с этим своим образованием ты не видишь. Надеешься — куда-нибудь да и вынесет тебя жизня. А диплом техникума или института — так, бумажка… Типа пропуска на завод.

Валька неожиданно разозлился.

— Ну и пусть. А вы сами, что ж? Салон организовали, ремонт какой забацали, вывеску повесили… Фотоаппарат, вон… — кивнул он на закрепленный на треноге «Кэнон». — Это ведь была ваша мечта. Я прав, дядь Борь? Ну, а что в итоге? Ну, и будете вы теперь, как и раньше, фотки печатать… как раз на эти самые… — хмыкнул он, — на пропуска, о которых говорите.

Кранц вздохнул и покачал головой.

— Откуда знать тебе, вьюноша, что за мечта была у старика…

— Вижу вот, — с насмешкой ответил Валька.

— Ни шиша ты не видишь! — повысив голос, возразил ему Кранц. Но продолжил потом тише: — Думаешь, я простой фотограф? — усмехнулся он. — Нет, мой милый мальчик. Не так-то прост старик Кранц. Я не собираюсь сейчас рассказывать тебе свою биографию, хотя она довольно занятна. Но скажу, что с юных лет — вот с таких, пожалуй, сколько тебе сейчас, я ищу нечто… Даже не знаю, как это назвать. Ну, вот слышал ли ты, к примеру, что в древности существовали такие ученые, которых называли алхимиками?

— Конечно. Они еще это… философский камень искали.

— Правильно. Вот и я…

— Вы… алхимик? — удивленно спросил Валька старика.

— О, нет, — рассмеялся тот. — Но… Но, Валюх, собственными поисками философского, так сказать, камня я тоже занимался всю жизнь.

Валька смотрел на старика непонимающими глазами, думая, что тот сейчас выражается — как он любил это делать — в переносном смысле. А тот прямо с каким-то неожиданным вдохновеньем продолжал:

— Я научился воспроизводить худо-бедно любой печатный документ. Ты имел возможность убедиться в этом. Только, Валюх, «худо-бедно» — это нелестная, я бы даже сказал, позорная характеристика для плодов труда старого алхимика, с измальства ищущего свой философский камень. В том возрасте, в коем я тепереча нахожусь, мне следовало бы уже считаться даже не мастером своего дела, а виртуозом, маэстро! — как Николо Паганини со своей скрипкой… Понимаешь ли ты меня, Валюха?

Тот, надежно пряча улыбку, кивнул.

— Ну, а раз понимаешь, то знай, что первый отличительный признак мастера — наличие у него учеников. Или пускай даже одного ученика. Ведь это будет означать, что мастеру есть что передать потомкам, а раз так, то и жизнь свою он прожил не зря.

Валька, разумеется, сразу понял, кого имеет в виду наставник, и, скромно потупившись, пожал плечами.

— Спасибо вам, дядь Борь, — поблагодарил он старика, продолжая про себя улыбаться. Да уж, хороша наука: абонементные талончики и комсомольские билеты подделывать!

Но Борис Аркадьевич искренне удивился:

— За что спасибо, вьюноша?

— Как за что? — не понял тот. — За то, что вы передали мне тайну фотоцинкографии…

Вальку прервал хриплый хохот старика.

— Да помилуй тебя бог… — проговорил он сквозь смех. — При чем тут фотоцинкография? Или ты считаешь, что делать печатные формы для производств, типа Васькиного «Сампошива», это какое-то особое, таинственное искусство?

— Ну, а чему же еще вы можете меня научить? — с недоумением спросил Валька. — Моделей фотографировать? Так вы не хочете почему-то. А я ведь видел у вас на старом стенде фотки красавиц, — он кивнул в сторону скрытой зелеными шторами мини-прихожей, где до ремонта висели рекламные снимки. — Это же вы их фотографировали?

— Боже, о какой ерунде ты говоришь, — махнул рукой Кранц. — Модели, красавицы… Я хочу, чтобы ты знал — все, чему ты научился здесь, — это всего лишь подготовка к тому, что собираюсь открыть я тебе… Типа, как грунтовка перед покраской. А по сему, вьюноша, еще раз спрашиваю тебя: готов ли ты принять тайну, обладание коей направит твою жизнь по иной, доселе неведомой тебе тропиночке? И, помни главное — обратного пути у тебя не будет.

Валька невольно вспомнил упомянутую недавно поговорку: «Коготок увяз, всей птичке пропасть…» Тон старика и эти его загадочные метафоры заставили Вальку Невежина задуматься: а сейчас, даже без всякой тайны, обратный путь у него разве есть? Прежних заработков в салоне Кранца больше не будет. Для Леночки Павловой он быстро превратится в обычного студента; на следующий год, если не принесет справку в военкомат, уйдет в армию, а после… Что, после? Пустота? Жить ради собственной задницы, откармливая ее до той поры, пока голову не перевесит… Какой ужас! Какой ужас!

Нет уж, пускай и говорит старик, что «дело не совсем законное» — припомнил Валька его слова, — ничего страшного в этом, наверное, нет. Ну и что, что незаконное? Разве абонементы автобусные — законное дело? Небось, такую же чепуху и сейчас предложить хочет, и только так, на всякий случай, стращает тропиночками этими своими безвозвратными. В самом деле, не Родину же он ему продать предложит! Зато, говорит, дело денежное… И пусть сколь угодно твердит старый о всякой там глупой гордости, раз дело денежное, стало быть, соглашаться нужно. Тем более что другого выхода из сложившейся ситуации вроде как и нет…

Примерно так рассуждал тогда Валька Невежин. Но признаваться в своих корыстных интересах ему не хотелось, и он ответил Борису Аркадьевичу:

— Знаете, дядь Борь… Вы меня так заинтриговали этой вашей тайной, что я уже просто ради чистого любопытства соглашусь на все ваши условия.

Кранц хмыкнул:

— Условия… Условие у меня одно, вьюноша, — держать язык за зубами. И что бы ты ни услышал от меня, что бы не увидел здесь, в этом салоне, ни слова — слышишь? Ни слова никому!

— Да не болтун я, дядь Борь, — заверил его Валька.

— Буду надеяться. Ну, а дело, собственно, вот в чем, вьюноша… — Борис Аркадьевич набрал в грудь побольше воздуха, словно собирался разразиться длинной тирадой.

Валька тоже вздохнул, приготовившись слушать его очередную философскую речь. Однако старик ничего более не сказал, а извлек откуда-то фиолетовую купюру достоинством 25 рублей и, подняв ее выше уровня глаз, принялся рассматривать на просвет, на фоне горевшей под потолком люстры.

Валька сразу же предположил:

— Вы мне заплатите за эту работу двадцать пять рублей, да, дядь Борь?

— Угу, — загадочно улыбаясь, подтвердил Борис Аркадьевич.

— И что же нужно будет сделать? Опять какое-нибудь клише?

— Угу.

— Большое? Как для «Сампошива»?

— 124 на 62, — просветил Борис Аркадьевич Вальку.

— Что, шестьдесят два? — не понял тот.

— Размер клише, говорю, 124 на 62, — пояснил старик, помахивая четвертной банкнотой.

— И что же это будет? — все еще не мог понять Валентин.

Борис Аркадьевич крякнул пару раз, будто прочищая горло. Однако чувствовалось, что на самом деле он все еще не решается открыть карты своему ученику. Но, как бы то ни было, отступать назад поздно.

— Это будет, вьюноша, купюра достоинством двадцать пять рублей, — ответил старик таким тоном, будто предлагал Вальке работу над клише для незамысловатого новогоднего календарика.

— В каком смысле? — не понял Валентин.

— В самом, что ни на есть, прямом. Вот эти двадцать пять рублей, Валюх, нужно переснять с двух сторон и попробовать сделать два клише.

Валька присвистнул, недоверчиво глядя на старика.

— Вы шутите, дядь Борь?

— С такими вещами не шутят, вьюноша.

— Но… Но это же незаконно!

— А я тебе чего говорил? — усмехнулся Кранц.

— Не, дядь Борь… Это уже слишком. За такое ведь тюрьма!

— А ты как думал? — деловито осведомился старик. — Конечно, тюрьма. Причем, надолго. Государство боится фальшивомонетчиков как огня. Недаром в былые времена им в глотку расплавленный свинец заливали! Брр. Жуть!

— Не, не… Не хочу я этим заниматься… — испуганным голосом залепетал Валька. — «Подделка государственных казначейских билетов преследуется по закону»… — вспомнились ему слова, которые он воспроизвел на своем рисунке трехрублевой купюры, выполненном по просьбе Кранца. Картина эта, заключенная в рамочку, до сих пор висела в фотозале салона, и Валентин, процитировав собеседнику оное предупреждение, невольно перевел на нее глаза.

— Трусишь? — насмешливо прищурился Борис Аркадьевич.

— Конечно трушу. Такое дело…

— Это хорошо, вьюноша. Это просто замечательно!

— Почему? — не понял Валька.

— Потому, вьюноша, — пояснил ему старик, — что в деле этом без страха никак нельзя. Кто-то, отпечатав левую купюру, тут же схватит ее и помчится в ближайший магазин. Конечно, с опаской побежит, но… Но нетерпение такого олуха и погубит. Другой же… все сто раз взвесит, тысячу раз осмотрится, прежде чем ход своей продукции, так сказать, давать. А то, глядишь, так при себе и оставит, не решившись ни на что. И даже разменять не попробует нигде. Потому как, Валюх, обыкновенный страх от многих глупых шагов человека предостерегает. Там где голова не работает, этот самый страх и включается. Вот потому и говорю, что хорошо это, раз страх у тебя к этому делу имеется.

— Да о каком страхе вы говорите, дядь Борь? — воскликнул Валька. — Нет у меня никакого страха к этому делу…

— Да ну? — не поверил Кранц.

— Потому как я в ужасе от вашего предложения! — закончил свою мысль Валька. — Я в тюрьму не хочу!

— Да кто ж тебя туда гонит-то?

— Кодекс уголовный, вот кто.

— Ну, да. По нему можно запросто схлопотать пятнашечку. А то и вышку! — согласился Борис Аркадьевич. — Статья 87 Уголовного кодекса РСФСР. Да только известно ли тебе, вьюноша, что подразумевается под фальшивомонетничеством в нашем родном советском законе?

— Что?

— Изготовление с целью сбыта, а также сбыт поддельных государственных казначейских билетов, — процитировав по памяти закон, пояснил Кранц.

— Ну? И вы предлагаете мне заняться вместе с вами изготовлением подделок?

— Да боже упаси! — усмехнулся старик. — Я тебе разве это говорил?

— А разве нет? Как же тогда еще понимать ваши слова, дядь Борь?

— Дословно, Валюх, — хлопнул в ладоши Кранц. — Вспомни футболки, которые делал «Сампошив». Кто печатал на них изображения всяких Фреддиков? Кто пускал их в торговлю? Ты? — показал он пальцем на Вальку. — Я? — ткнул он им себя в грудь.

— Да нет, — пожал плечами Валентин, — Васькины рабочие и печатали. Наше с вами дело маленькое, дядь Борь. Только клише…

— Ну, а я о чем тебе толкую? — с нотками радости в голосе, спросил Кранц. — Посуди сам. Закон наказывает за изготовление и сбыт поддельных денег. Так? Но мы-то с тобой, разлюбезный ты мой, и не будем их изготавливать, и уж тем более сбывать. Это же ежу понятно: если ничего не изготовил, то и сбывать тебе нечего будет. Я прав? Но вот если ты сделал лишь клише с изображением купюры… — здесь Борис Аркадьевич сделал таинственную паузу, после чего вкрадчиво спросил: — Надеюсь, Валюх, ты понимаешь, что я хочу сказать?

Валька наморщил лоб. Действительно, получалось все предельно просто. Тюрьма грозит человеку, который сбывает поддельные деньги. Светит она, однозначно, и тому, кто отпечатает эти подделки. Но вот тот, кто изготовит клише для печати… Что? Получается, этот-то человек здесь ни при чем? Выпадает этот мастер из юридической цепочки. Закон же о нем молчит!

Подобный вывод, сделанный вроде бы самостоятельно, стал для Валентина Невежина настоящим открытием.

— Вы хотите сказать… — неуверенно проговорил он, обращаясь к Кранцу, — что кто-то, как и Васька из «Сампошива», купит у нас клише четвертной купюры и уже сам будет использовать его, как пожелает? Мы с вами, значит, ни к какому фальшивопечатанию отношения иметь не будем?

— Милый мой, сообразительный мой вьюноша! — радостно заулыбался старик. — Наконец-то… Наконец-то до тебя дошло то, о чем я толкую! Конечно же, никакого отношения к дальнейшей судьбе клише мы иметь не будем. Более того, все следы нашей работы уничтожим. Никто и не подумает, что в этом салоне старик и юноша смогли сделать печатную форму для денег. Подкопаться к нам с тобой будет не так-то просто.

Однако Вальку, несмотря на его неопытность во всяких юридических вопросах, все же что-то настораживало в предложении Кранца. Зачем тот обмолвился, будто подкопаться под них будет не так-то просто? Значит, в случае чего, копать все же будут? Стало быть, не такое уж невинное дело предлагается сейчас ему!

Видя сомнения своего помощника, старик поспешил увести того от ненужных мыслей и монотонно, будто стараясь звуком своего голоса загипнотизировать его, забормотал:

— Тут и сомневаться не в чем, Валентин. За работу тебе заплатят не поддельными, а самыми настоящими деньгами. Причем это будет сумма, несопоставимая с тем, что ты зарабатывал на «Сампошиве». И ты не только станешь обеспеченным человеком, ты станешь носителем тайного знания… Мало, ох мало в мире настоящих денежников! Если что приключится с тобой в будущем, когда тебе потребуется много денег, ты просто обратишься к своей памяти, и в башке твоей сразу включится печатный станок… Ты, Валюх, станешь человеком, который умеет делать деньги! В прямом, так сказать, смысле. Ты уподобишься тому самому дворянину, о котором я тебе говорил… Будешь жить с ощущением собственной значимости, породы, так сказать… Только подумай, как ты возвысишься над своими сверстниками. Над серой массой, над быдлом, как ты говоришь. Ты больше не будешь молекулой, Валя! Конечно, некоторый риск есть… Но риск имеется во всем! Однако, мой золотой, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Вспомни Горького Алексея Максимовича… Интересно, в школе еще проходят Горького? Гениальный писатель, между прочим! Вспомни, Валя:

Я славно пожил!..

Я знаю счастье!.. Я храбро бился!..

Я видел небо… Ты не увидишь

Его так близко!.. Эх ты, бедняга!

— И именно сейчас стоит пред тобою выбор, мой мальчик: быть ли соколом тебе гордым, или этим, змеем ползучим, ужом! «Рожденный ползать — летать не может!» Задумайся, Валюх, не о тебе ли эти слова? — закончил свою речь Кранц, пристально взглянув на Вальку.

Тот невольно поежился под этим взглядом и отвел глаза. Сокол ли он? Или уж? Неожиданный вопрос. Еще несколько минут назад Валька сам пытался доказать старику, что все-таки сокол, а не «частичка серой массы», не «молекула»! Да только что-то все равно боязно… «Подделка государственных казначейских билетов преследуется по закону»! — звучал в голове у него, повторяясь, бездушный, как система советского правосудия, металлический голос. И эхом отзывались слова Бориса Аркадьевича Кранца: «…По нему можно запросто схлопотать пятнашечку. А то и вышку!»

Сам же старик продолжал вопросительно смотреть на своего ученика, махая перед его носом двадцатипятирублевой бумажкой.

— Ну, так что, Валюх? Что ты мне скажешь: как дальше жить собираешься?

И тут Валька вдруг увидел себя на месте отцовского друга, бывшего инженера, ныне торгующего на рынке сигаретами. Это было довольно странное, мимолетное видение, подобное взгляду на себя со стороны в будущем. Погода перед глазами менялась, словно в мультфильме: снег, дождь, солнце, снова снег… Щеки и подбородок его покрылись щетиной, под носом по-взрослому распушились смоляные усы, неприятно залезая в рот… Снег оседал на них, таял, вновь цеплялся к ним. Но вдруг, в очередной раз сорвавшись вниз талой каплей, не явил глазам прежней черноты усов… Да и голова начала седеть, на лбу прорезались морщины. Видать, минуло много лет! И что же? Он все стоит так, с лотком в руках, продавая сигареты, и кричит осипшим голосом: «Космос»! Семьдесят копеек. «Столичные» — шестьдесят. «Родопи», «Стюардесса» — по полтиннику. «Прима», «Астра», «Дымок»…

Валька почувствовал себя загнанным волком. Мудрый охотник весьма грамотно развесил флажки: шальные деньги — поддельный комсомольский билет — отсрочка от армии… Ежели повесить сюда еще фальшивую купюру достоинством в двадцать пять рублей, то получится замкнутая площадка, напоминающая боксерский ринг: вечное движение, азарт, блеск фотовспышек, музыка, шампанское, победы, полуголые красавицы, дефилирующие с номерами раундов в руках… Если же поднырнешь под веревку с флажками, окажешься один на один с серой, бесконечной тундрой, где до самых твоих последних дней она будет крутить метелью твой монотонный голос: «Космос», «Родопи», «Дымок»…

Тряхнув головой, Валька прогнал видение и сказал одно-единственное слово:

— Уговорили…

Глава 10

Будни фальшивомонетчиков. Процесс пошел

«Фотографический салон Кранца» продолжал работать, на первый взгляд, в прежнем режиме. Люди шли сюда, чтобы запечатлеть себя на всевозможные документы. При этом нарисованная трешка, заключенная в рамочку, что одиноко висела на стене фотозала, мало кого подвигала быть щедрым в оплате работы мастера. Дневная выручка, как и раньше, складывалась из мелких купюр и монет. А цены на фотоматериалы росли!

Как-то, посчитав то, что удалось заработать за день, Борис Аркадьевич горько усмехнулся:

— Похоже, Валюх, сегодня мы с тобой поработали себе в убыток.

Валька хмыкнул, намекая на то, что обслуживание обычных клиентов и за работу уже не считает:

— Но разве мы сегодня РАБОТАЛИ, дядь Борь?

— Да, ты прав… — вздохнул тот. — Иди, вешай табличку на дверь да запирайся. Потом здесь, в зале, приберись. Пол протри. А я пока в «темной» поколдую над раствором…

Уже пятый вечер, как только на дверь фотосалона вешалась табличка «ЗАКРЫТО», внутри него начинался совсем другой рабочий процесс — весьма далекий от дневного. Старик и юноша, уподобившись древним алхимикам, звенели стеклянными колбами, смешивая в них какие-то загадочные реактивы, жгли спиртовку, порою заполняя помещение мастерской ядовитым зеленым дымом.

— Не то, Валюх… Не то… — бормотал старик, рассматривая под стеклом гигантской лупы прямоугольные медные пластины с «изъеденной» поверхностью. На каждой из них была опробована кислота того или иного варианта приготовления.

Однажды его юный помощник предположил:

— Может, дядь Борь, мы все-таки не те вещества смешиваем?

— Нет, Валюх, — уверенно ответил ему старик, — состав кислоты, что нам с тобой требуется получить, я знаю как Отче наш. Но вот пропорции… Не думал я, что придется когда-нибудь применять мне сие знание на практике. Не надеялся, так сказать… Да и ладно! Ничего страшного. С каждым днем вариантов все меньше, а значит, и близок успех. Веришь мне, вьюноша?

Валька Невежин верил. Хотя еще пять дней назад и сомневался в затее своего наставника. Не думал он, что у старика получится изготовить клише, с которого можно будет получить качественную копию двадцатипятирублевой купюры. Перед глазами стояли автобусные абонементы, где, если приглядеться, можно было заметить сильную «изъеденность» краев элементов изображения. Именно такие характерные следы оставляло на бумаге клише, изготовленное способом фотоцинкографии. По этим признакам легко определить поддельность денег.

Более того, в первый же день, когда Борис Аркадьевич рассказал ему о своих планах изготовления клише для банкнот, Валька невольно подумал, как легко будет вычислить их «фабрику» ментам. Мыслями этими он не замедлил поделиться с наставником:

— Дядь Борь… Но вот представьте себе, если следователи попытаются вычислить нас…

— Не получится, — усмехнулся Кранц. — Как только мы слепим клише, все оборудование тут же уничтожим.

— Да, но останутся еще отпечатанные нами автобусные талончики, да еще те клише, которые мы делали для «Сампошива»…

— Ну и что?

— Как что? Менты ж не дураки! Проведут экспертизу денег, которые с нашего клише отпечатаются. И поймут, дядь Борь, что отпечатаны они с формочек, которые были сделаны на цинке. Начнут узнавать, кто в городе такими делами промышляет. Заинтересуются, к примеру, как Васька на своем «Сампошиве» картинки на футболки шлепал. Ну, а Ваське что? Какой резон ему скрывать, что клише эти мы ему поставляли? Выдаст. Как пить дать, выдаст. Вот и придет к нам эта… Ну, как ее? Которая еще на «СС» заканчивается? — не мог вспомнить Валентин названия грозной милицейской службы.

— ОБХСС, — напомнил ему опытный наставник, пояснив: — Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности.

— Во-во! Обахаэс. Так что, дядь Борь, даже если все следы и оборудование мы уничтожим, от того, что мы с вами промышляли-таки подделками на цинке, не отвертеться нам.

Кранц внимательно посмотрел на своего ученика.

— М-да, Валюх, — задумчиво заметил он, — тебе б после технаря своего на юридический податься бы… Грамотный «лепила» вышел бы из тебя!

— Это следователь, что ли? — уточнил Валька, вспомнив, что некогда старик что-то объяснял ему по поводу этого жаргонного словечка.

— Следователь, следователь, — с улыбкой подтвердил Кранц. — То бишь хмырь, который дела уголовные лепит будто, этот, как его, скульптор.

Валька тоже улыбнулся.

— Не, это дело не по мне. Людей в тюрьму сажать… Не смогу я, дядь Борь. Жалко.

— Жалко у пчелки, — почему-то проворчал старик. — Ну да ладно. Раз уж разговор у нас с тобой зашел на эту тему, так давай сразу все и оговорим. Коль и в самом деле заявится к тебе из ментовки кто да пытать начнет — что ты, паря, мол, у старика в салоне делал, то округливай глазки филином, плечиками пожимай и говори, как ягненок пред закланьем: «Фото-о-гра-афии печатал, гражда-ании-и-ин начальник…» Вернее, не надо «гражданин начальник». Просто, «товарищ милиционер». Товарищ! И все. Понял?

— Понял, — пожал плечами Валька.

— Ну и молодец. А что касаемо цинковых пластин… Об этом и не думай. Для такого дела цинк — металл не шибко подходящий.

— А какой подходящий?

— Медь, вьюноша. Пластины из самой обыкновенной меди.

— Вот как? — удивился Валька. — И что же? В остальном-то как? Все делается так же, как с цинком? Покрываем специальным составом, — начал перечислять он, загибая пальцы, — фотографируем то, что хотим изобразить, проецируем негатив на пластину, кладем ее потом травиться в раствор, потом закрепляем… Или процесс отличается?

— Мало чем, — ответил ему старик. — Только кислота для травления готовится по иному рецепту. Плюс к тому, раствор для снятия окисла с меди надобен. По сути, весь секрет качества клише для печати денежек в этих растворах-то и заключается. Особенно в кислоте. И мне секрет этот известен, Валюх. Если получится у нас с тобой намешать такую кислоту, то ни о какой «изъеденности» элементов клише не будет и речи. Все будет ровненько, как на «Гознаке», точнехонько, как в аптеке.

Вальку слова наставника несколько воодушевили. Единственное, что смутило, так это уточнение «если».

— А что, может и не получиться? — задал логичный вопрос он.

— О, нет, вьюноша. Рецепт у меня точный. Самостоятельно, правда, наводить кислоту по рецепту этому мне не приходилось, но как работает она — видел. Это не кислота, Валюх, а буквально живая вода… — старик усмехнулся: — Вернее, мертвая… Медь на засвеченных участках она буквально выжирает, будто голодная пиранья. И при этом, главное, точно по очерченным границам! Единственная сложность, я не знаю, в каких пропорциях мешать вещества для приготовления этого растворителя.

— Как не знаете? — удивился Валька. — Вы только что сказали, дядь Борь, что…

Борис Аркадьевич перебил его.

— Я говорил, что знаю рецепт. То есть мне известны ингредиенты, так сказать, из каких надобно кислоту эту мешать. Но, увы, к большому моему сожалению, я не могу сказать точно — в каких пропорциях эти ингредиенты берутся. Но, думаю, методом проб и ошибок пропорцию эту сыщем мы с тобой, мой мальчик, быстро… Обязательно сыщем!

И вот уже подходил к концу пятый день их экспериментов, а оптимального соотношения компонентов растворителя все еще не было найдено. Валька взял одну из последних изготовленных ими медных пластин с зеркальным изображением двадцатипятирублевой купюры и, повертев перед глазами, внимательно рассмотрел. На обороте обнаружилось несколько царапин в форме «галочки». Но этот дефект на качество печати никак повлиять не мог. Зато сам рисунок Вальке понравился, хотя и несколько озадачил тем, что рельефные элементы в нем отсутствовали.

— Дядь Борь, да вроде все здоровско! Нате, поглядите, — протянул он ее Кранцу. — Только не понял я — а где рельеф? Почему четвертак на ней отображен плоско, как на фотобумаге?

Борис Аркадьевич, приняв пластину из рук ученика, удостоил ее лишь беглого взгляда, после чего небрежно бросил в коробку из-под фиксажа, в которой скопилась уже добрая дюжина подобных бракованных клише.

— Не то, Валюх, не то…

В стеклянных ванночках «зрели» еще три пластины. Процесс воздействия на них кислоты по времени сильно отличался от, скажем, проявки обычной фотографии в проявителе. Хотя даже попытка сравнения этих процессов в данном случае неуместна: фотография проявлялась секунды, а «работа» кислоты над будущим клише длилась от нескольких часов до нескольких дней, в зависимости от решения «главного алхимика» — Бориса Аркадьевича Кранца. Сначала Валька пытался понять логику этих его решений: повторял про себя пропорции веществ, из которых старик наводил кислоту, засекал время — какая пластина сколько времени подвергается воздействию данного вида кислоты. Но потом махнул на это рукой, положившись во всем на старика. Главное, тот не скрывал от него общий состав кислоты, ну, а отыскать то, в каких пропорциях смешивать ее компоненты, действительно, — дело техники.

Первую половину следующего дня Валька, как прилежный студент, провел в своем техникуме. Две пары пролетели незаметно. Когда звонок, раскатившийся дребезжаньем по технарским коридорам, возвестил об окончании третьей пары, Валька спохватился — он даже не понял, что за предмет только что был: «Основы марксистко-ленинской теории» или «Экономика». Все эти прошедшие шесть учебных часов он провел, что-то увлеченно черкая в общей тетради. Если бы кто-то заглянул в нее, то вряд ли что понял, увидев там цифры, математические знаки, иксы…

Валентин Невежин увлекся химией — наукой, весьма далекой от основ социалистической экономики и теории коммунизма. Да ну их к лешему! Есть вещи и поважнее. Валька пытался самостоятельно отыскать пропорции кислоты, над приготовлением которой они с Кранцем бились почти неделю. Казалось, все варианты уже перепробованы. Ан нет — шесть часов поисков увенчались определенным успехом — Валька нашел пару новых, пока еще не опробованных вариантов смешивания компонентов кислоты. Конечно, не факт, что эти варианты правильные. Но проверить их Вальке не терпелось. После занятий он, не забегая домой, сразу же направился на Ревпроспект, в «Фотографический салон Кранца», торопясь поделиться своими открытиями с наставником.

Однако тот встретил его улыбкой авгура.

— Валюх, — тихим, загадочным голосом начал он, — кажется, философский камень у нас в кармане!

— Неужели отыскали-таки нужные пропорции? — уточнил Валька.

— Боюсь сглазить, вьюноша, но мне кажется, что нашел.

— И какие же, дядь Борь?

Тот, продолжая улыбаться, махнул рукой, бросив невнятное:

— А!

— Какие же? — повторил вопрос Валька.

Борис Аркадьевич как-то виновато пожал плечами.

— Знаешь, Валюх, не записал. Помню лишь на глаз, сколько чего мешать.

— Так мы можем взять мерную колбу и посчитать, сколько чего вы использовали, — предложил Валька.

— Обязательно, вьюноша, обязательно… — пробормотал старик, — но только чуть позже. У нас с тобой совершенно не остается времени. Утром уже приходил заказчик, спрашивал, как идет работа. Самое большее, через неделю мы должны будем предъявить ему товар.

— Неделю? — удивился Валька, сразу забыв о формуле кислоты. — А почему так долго?

Кранц усмехнулся:

— Ты думаешь, нам нужно сделать всего одно клише?

— А сколько же?

— Минимум шесть штук: клише плоской, глубокой и высокой печати.

— В каком смысле? — не понял Валентин.

— Э-э, милый, — продолжал улыбаться Кранц, — тебя еще учить и учить ремеслу… Глубокая печать — это… Впрочем, — махнул он рукой, — тебе это знать пока не обязательно.

— Как это не обязательно? — возмутился Валька. — Как же я буду помогать вам дело делать, не зная его тонкостей?

— Хм, мне нравится твоя настойчивость, вьюноша! — произнес старик, опускаясь в кресло, после чего объяснил своему ученику: чем глубокая печать отличается от плоской и высокой, что такое орловская печать, защитная сетка, а также кое-что поведал о водяных знаках и защитных волокнах.

— При производстве денег используют несколько видов печати, — напомнил он, — значит, и нам нужно сделать разные клише. Их потом будут прокатывать по бумаге по очереди. И не забывай, Валюх, купюры обычно печатаются с двух сторон, — уже с незлой насмешкой просветил Кранц Валентина, — стало быть, количество клише надобно удвоить.

— Уф, — вздохнул Валька, выслушав все это, — прямо целая лекция! Вам бы к нам в технарь, дядь Борь, преподом.

— Кем? — не понял Борис Аркадьевич.

— Преподом. Преподавателем, — пояснил Валька.

— И сколько же, интересно, ваши преподаватели получают? — насмешливо прищурив глаз, поинтересовался старик. — Может, оно и правда — лучше учительством деньгу зарабатывать, нежели так вот, как мы…

Валька рассмеялся:

— Да гроши они получают, дядь Борь! Сами говорят иногда: «Работаем чисто за интерес!» И все плачутся, плачутся… Нет бы кооператив какой-нибудь самим открыть! Да, дядь Борь? А то все ждут, когда им дядя из Министерства образования зарплату поднимет…

Кранц покачал головой:

— Не надо так говорить об учителях. Они — святые люди!

— Но нищие!

— Ну и что? Я вот тоже нищий. Хотя и кооператив открыл. Ты ж сам видел, какая у нас выручка.

— Да, но мы ж с вами на клиентах-то и не собираемся зарабатывать! — заметил Валька.

— Как это — не собираемся? — нахмурил брови Кранц. — А для чего тогда я открывал салон?

Валька смотрел непонимающими глазами на старика, и тот продолжил:

— Мне нравится снимать людей, Валюха, я обожаю фотографии им делать… Поймать выражение лица, оно же — как время остановить! Это же искусство, Валентин! — старик вздохнул.

— Но за клише-то вы взялись, чтобы заработать? — спросил его Валька. Хотя для него теперь было вполне очевидно, что стариком движет в этом лишь желание получить сумму, достаточную для того, чтобы всецело посвятить себя любимому, но далеко не доходному делу.

Однако ответ Бориса Аркадьевича обескуражил Валентина.

— Нет, Валюх, — сказал он, — не заработать…

— Как это… не заработать… Так зачем же тогда вы жилы рвете? — с недоумением спросил Валька.

— Вряд ли ты поймешь, вьюноша… — Борис Аркадьевич снова вздохнул. — Сделать безупречное банкнотное клише — это тоже искусство. Да какое! Ты только вообрази себе: дело рук твоих разойдется по стране миллионным тиражом! Вот ты знаешь, конечно, кто у нас изображен на бумажных деньгах? — задал он вопрос, несколько неожиданный для Валентина.

— Разумеется. Ленин, — ответил тот.

— А кто такой Ленин?

— Как кто? — улыбнулся Валька. — Вождь революции!

— Какой он, на хрен, вождь?! — Кранц возмущенно ударил ладонью по подлокотнику кресла. — Таких вождей после семнадцатого вагонами считали. Просто сделали из него вождя. Потому как Бога отменили, а народу икона новая требовалась. Вот и нарисовали ему ее, да на деньги портрет этот шлепнули… — старик хмыкнул. — Слышал, как один поэт возник по этому поводу? — он прочитал с выражением:

Я не знаю, как это сделать,

Но, товарищи из ЦК,

Уберите Ленина с денег,

Так цена его высока!

Понимаю, что деньги — мерка

Человеческого труда.

Но, товарищи, сколько мерзкого

Прилипает к ним иногда…[8]

— Вот уж что верно, так это про мерзость, — прокомментировал стихотворение Борис Аркадьевич. — Оно ж и в самом деле — мерзости всякой прилипает к деньгам предостаточно. А вот что касаемо убрать Ильича, так тут я не согласен, так сказать, категорически. Но говорю это не просто, как рядовой гражданин или поэтик какой-нибудь безумный, а уже как человек, во власти коего решать: сохранять ли вождя твоего на банкноте или кого другого туда тиснуть! Понимаешь, Валюх? Захочу — и забабахаю на купюру Горбача… Ха! Он тоже лысый. Никто и не догадается с первого взгляда. Долго же на деньги мало кто смотрит. Че смотреть-то на них? Они больше счет, так сказать, любят. И я — мастер, решаю: кому быть на деньгах. А не какое-то там вонючее ЦК! Вот, вот эти руки, — потряс Кранц кулаками, — решают!

Валька смотрел на своего собеседника такими удивленными глазами, что тот невольно улыбнулся:

— Что, думаешь, не спятил ли старый?

— Да нет, — наконец-то решился улыбнуться и Валька, — ничего я не думаю. Просто вы так увлеченно сейчас рассказывали…

Лицо Бориса Аркадьевича приняло серьезное выражение.

— Просто не знаю, что говорить, дабы до тебя дошло — каких высот может достигнуть человек, пусть даже неприметный маленький фотограф, но ставший мастером своего дела. А что такое быть мастером? Это значит, вьюноша, относиться к работе своей, как к высокому искусству, и суметь себя выразить в нем… — старик мечтательно вздохнул. — Чтобы долго еще слышался шум аплодисментов… — он замолчал и с минуту, наверное, продолжал сидеть в кресле, наклонив голову чуть набок, будто пытаясь уловить призрачный звук где-то шумящих оваций. А потом вновь вздохнул и махнул рукой: — Ну да ладно, давай работать. Пойдем-ка в «темную», покажу тебе, наконец, что у меня вышло.

Клише, на которое дал взглянуть Кранц своему ученику, того сперва озадачило. На пластине опять, как и вчера, вообще не прослеживалось какого-либо рельефа.

— Так это что, и есть клише для той самой плоской печати, о которой вы говорили? — неуверенно предположил Валька.

Видя написанное на его лице недоумение, старик усмехнулся:

— Это только начало процесса, Валюх! — с этими словами он забрал пластину из рук ученика и ударил ею о край стола, выбив из той какие-то крошки. — Вот так, — удовлетворенно констатировал он, — а теперь нужно очень осторожно пройтись по ней специальной щеточкой. Зачистить, так сказать. Задача ответственная, Валюх.

Однако простое, на первый взгляд, дело оказалась занятием не таким уж и легким. Щеткой, больше напоминающую кисть, нужно было пройти всю поверхность клише, очищая ее рельеф от мелких частиц. Чем-то этот процесс напоминал Вальке Невежину труд археолога, очищающего от вековой пыли какой-нибудь ценный артефакт. Впрочем, Валька относился к своему клише как к вещи не менее ценной.

— Дядь Борь, а сколько денег можно будет напечатать с него? — между делом осведомился он у старика.

— Примерно десять тысяч листов, — просветил его тот.

— Всего-то… — с разочарованием в голосе протянул Валька.

Борис Аркадьевич усмехнулся:

— А что, тебе мало?

— Нет. Но все же… Что-то мне думалось, что сколько хочешь денег им можно будет сделать. А вы говорите — десять тысяч… Это ж сколько? Умножить на двадцать пять… Двести пятьдесят тыщ, что ли?

— Ага, вьюноша. Четверть миллиона! А ты говоришь — мало.

Валька задумчиво почесал затылок.

— Просто как-то не представляется мне столько денег, дядь Борь. Смешно, — повертел он в руках клише, — держу вроде маленькую медную пластинку, а на самом деле — целое состояние. Таких деньжищ на всю жизнь, наверное, хватит, да еще и внукам, может, останется. А сколько, вы говорите, нам за него заплатят? — поднял он глаза на старика.

— Надеюсь, тыщ десять, — пожал плечами тот. — Но только это ведь еще не все, что мы должны сделать. Нам с тобой нужно будет вытравить еще пять подобных форм…

— Хм. Десять тыщ… — продолжал думать о своем Валька. — Продать четверть миллиона за вонючую десятку… Как-то нелогично, дядь Борь!

Борис Аркадьевич усмехнулся:

— Мне кажется, вьюноша, ты и десяти тысяч себе вообразить тоже не можешь. Вонючая десятка… — передразнил его старик. — Относишься к десяти тысячам рублев как к заурядному червонцу. Хотя, я бы даже обычный червонец не посмел бы называть заурядным.

Спорить Валька не стал. Внимание его вновь переключилось на клише. Потерев его щеткой еще немного, он заметил:

— Как-то плохо вычищается, дядь Борь. Местами. Может, иголкой поковырять?

— Ни-ни! — с испугом ответил Кранц. — Ни в коем случае. Так ты покарябаешь нам всю форму. В этом же деле, Валюх, требуется буквально ювелирное искусство! На-ка вот, возьми стекляшку, — протянул он ему здоровенную лупу.

— Да я и так все вижу хорошо, — отказался от увеличительного стекла Валька. — А вот как форму чистить без иголки или чего-нибудь типа шила, не представляю. Не берет щетка всего, дядь Борь.

— М-да, а у меня зрение уже не то, — посетовал тот, после чего неожиданно поинтересовался у Вальки: — У тебя спички есть?

— Зажигалка где-то была, — ответил Валентин несколько растерянно, потому как знал, что старик не курит.

И Борис Аркадьевич с усмешкой пояснил:

— Найди спички и заточи. Ими довольно удобно крупные забитости из рисунка вычищать. Как остатки пищи из зубов.

Валька пожал плечами:

— Нет у меня спичек, дядь Борь.

— Ну, а я чем тебе помочь могу? — раздраженно развел руками тот. — Ступай в магазин да купи с десяток коробков.

— Зачем так много-то?

— Потому что работы много. А ты как думал? Денежки-то они, Валюх, даже ежели не совсем законные, трудом достаются.

В том, что старый мастер прав, Валька скоро убедился. Спички он купил, отдав за пачку гривенник. А потом до самого вечера просидел над единственным клише, очищая его печатную форму. Только когда уже стемнело, он решился показать работу старику.

Борис Аркадьевич колдовал в «темной» над следующим клише.

— Дядь Борь, — окликнул его Валка, проскользнув за черные занавески лаборатории.

— Что такое? — обернулся к нему старик.

— Вот, — протянул ему Валька готовое клише, — наконец-то закончил.

— Притомился? — с добродушной улыбкой на губах осведомился старик.

— Есть малек.

— Ну, отдыхай тогда. Иди домой. Завтра мне твоя помощь опять понадобится. Мне ведь без тебя тепереча никуда.

— А вы что, домой не пойдете, что ли? — удивился Валька.

— Я здесь заночую. Посторожу. Помнишь, как недавно тут хулиганы все разворотили?

— Так то ж рэкетиры были, дядь Борь! — Валька улыбнулся. — И они, я думаю, поняли, что сунулись не в свой огород. Ребятки этого вашего Пахома, наверное, им все доходчиво объяснили.

— Объяснить-то объяснили, да только и помимо них в городе хулиганья хватает. А нам с тобой, вьюноша, рисковать нельзя. Никак нельзя. И даже не барахлом, нет, Валюха. Не вывеской… — Борис Аркадьевич понизил голос до шепота: — Тайна у нас тобою тут, сынок.

Валька это, конечно, понимал. Но иное у него в голове не укладывалось:

— Как же вы, дядь Борь, один здесь… Без еды. Без кровати даже…

— Мне не привыкать, сынок, ступай… А завтра, как придешь вечером, я до дома и сбегаю, да в магазин по пути зайду, покушать что-нибудь себе прикуплю. Только не задерживайся после своего техникума! Нельзя сейчас расслабляться. Такое уж вот удивительное времечко наступило, необычное прям. Вечер работы нам с тобой потом, может, год безбедной жизни обеспечит…

Валька и не думал расслабляться. Следующим вечером, когда Борис Аркадьевич, как и планировал, отправился домой, оставив его в салоне одного, он сразу же взялся за щетку. На этот раз старик приготовил ему для очистки сразу два клише. И когда только успел их сварганить? Ну, ничего! Поменьше перекуров, побольше усердия… Отвлекся Валька буквально на пару минут, да и то лишь для того, чтобы заточить спички.

На приведение в божеский вид всего одного клише у него ушло почти три часа. Трудился он, даже не замечая, как висевшая на дверном окне табличка «ЗАКРЫТО», повернутая к нему белой тыльной стороной, все больше выделялась на фоне темнеющей улицы. Борис Аркадьевич все не появлялся. Что ж, отложив готовую печатную форму, Валька взялся за следующее клише. Зачем терять время? Ведь оно теперь — в буквальном смысле слова — деньги! В глаза Вальки бросились несколько царапин на тыльной стороне заготовки. Они как бы образовывали латинскую букву V — так называемую «галочку». Приметный такой знак! Валька мимоходом отметил, что уже видел подобный пару дней назад на одной из форм, отправленной стариком в коробку с браком. Ну, царапины и царапины. Мало ли!

Работа спорилась. Она, даже можно сказать, увлекла Вальку. Вспомнилась возвышенная мини-речь Кранца о мастерстве. Ему даже стало казаться, что он, подобно сказочному Даниле-мастеру, высекает из бездушного материала цветок. Только не каменный, разумеется, а медный. Рельеф двадцатипятирублевой купюры, отображенный на клише в зеркальном виде, почти не угадывался на нем. Он больше напоминал затейливый узор.

Тем временем табличка «ЗАКРЫТО» на двери уже казалась аппликацией, наклеенной на лист черной бархатной бумаги. На город опустилась ночь. Валька заметил это только тогда, когда услышал стук в дверь. За ее стеклом можно было разобрать лишь силуэт головы человека, ибо сзади него светила фарами какая-то машина. Но пушистые тени по бокам головы не позволяли сомневаться — то бакенбарды Бориса Аркадьевича.

— Что вы так поздно-то? — спросил Валька с легким укором, открыв ему дверь.

— Да вот вышло так… — пробормотал старик, проскальзывая в помещение.

— А вы на часы смотрели, дядь Борь? И что я теперь матушке скажу? Отцу?

— Ты что, маленький?

— Нет, но… Автобусы уже не ходят, наверное.

— Вон, — кивнул Кранц на дверь, — тебя такси ждет. Оплачено.

— Это вы на нем приехали?

— А разве не понятно?

— Нет, но… Что-то неспокойно мне как-то, дядь Борь. У вас такое лицо…

— Какое у меня лицо? — старик провел пятерней по своему лицу.

— Не знаю… Взволнованное какое-то.

— Нормальное у меня лицо, — проворчал Борис Аркадьевич. — Давай, показывай, что сделать успел, да шуруй домой.

Валька продемонстрировал ему оба клише:

— Это вот совсем готово, — прокомментировал он, — а это — еще чуть-чуть дочистить осталось. Завтра вечером закончу.

Старик тяжело опустился в кресло. Валька, бросив на него озабоченный взгляд, снова поинтересовался:

— И все же, вы чем-то взволнованы, дядь Борь.

— Разволнуешься тут… — пространно посетовал тот. — Но ты мне лучше вот что скажи, вьюноша… Ты не мог бы на пару деньков отложить посещение своей бурсы?

— В смысле? — не понял Валька. — Типа заболеть?

— Угу. Если хочешь, я тебе какую-нибудь справку организую. У меня их много, в этом… как его?

— В горкоме? — улыбнулся Валентин.

— Угу. В горкоме…

— А что случилось-то?

Старик, словно нехотя, выдавил из себя:

— С заказчиком я только что свиделся, вьюноша…

— Ну и? — нетерпеливо произнес Валька. — Все нормально? Договор в силе?

— В силе-то в силе, но подгоняет нас заказчик… К послезавтра, говорит, к вечеру, все клише должны быть готовы. Если подведем его, не получим денег. И это — в лучшем случае, Валюх…

— Ну, в принципе, задвинуть технарь на пару дней я бы смог… — проговорил Валька. — И справки никакой не нужно. У нас же не школа, в конце концов.

— Это хорошо, — без особой радости констатировал Борис Аркадьевич. — Да и, говоришь, два клише зачистить за вечер успел?

— Почти, два, — уточнил Валька. — Одно, вон, еще немного доработать осталось.

— М-да, это хорошо… — старик вздохнул. — Что ж, дело остается за мной. Нужно как-то успеть за ночь сделать еще три заготовки. Да потом еще над нумератором потрудиться…

— А это еще что такое?

— Нумератор? — Борис Аркадьевич усмехнулся. — Это такая штука, вьюноша, которой номера ставят. Частый прокол начинающих фальшивомонетчиков — они на все свои банкноты один номер лепят. Мало того, что это в глаза может броситься даже не специалисту в поддельных деньгах, так еще, дурачки, купюру, которую за образец брали, при себе оставляют… Ну, наверное, специально, чтобы, когда к такому дундуку с обыском заявятся, похвалиться: — «А вот, господа менты, и та самая денежка, с которой я все это напечатал!» Так что нумератор, Валюх, в деле, которое мы затеяли, штука довольно важная. Ну да ладно, есть у меня кой-какие заготовки…

В этот момент за дверью послышался звук автомобильного сигнала.

— Ступай уже, — громко крикнул старик, прервав свою небольшую лекцию. — Завтра с утра жду тебя. Доделаешь то, что осталось. А к обеду, надеюсь, будет готово еще три заготовки…

Когда Валька уже приблизился к светлой «Волге» с шашечками на двери, Борис Аркадьевич крикнул ему вслед:

— Валюх! Утром пойдешь, купи хлеба, а! А то я с этим делом-то и в магазин не успел заскочить…

Глава 11

Прощай, Фредди…

Наконец наступил день, когда Борис Аркадьевич Кранц начал аккуратно загружать готовые клише в кожаный портфель. Складывал он их аккуратно, обернув каждое мягкой байковой тканью — чтобы не повредились ненароком. Когда были уложены все шесть штук, он положил сверху самодельный нумератор и закрыл портфельную застежку.

— Ну, Валюх, вроде все, — сказал он, присаживаясь в кресло. — Посидим, так сказать, на дорожку.

Валька опустился в соседнее кресло и, покосившись на старика, осторожно пристроившего на своих коленях бесценный портфель, поинтересовался:

— И не боитесь вы, дядь Борь, с таким портфельчиком по городу передвигаться?

— Кого мне бояться? — равнодушно спросил старик, даже не повернув головы.

— Ну, мало ли…

— Если ты имеешь в виду милицию, то опасаться нечего.

— Вы так уверенно говорите, дядь Борь…

— Если бы они хотели, то давно бы накрыли нашу с тобой контору. Взяли б с поличным, так сказать… — старик нервно усмехнулся и повернулся к Валентину: — Тут и медные заготовки тебе, и реактивы… Отпечатки пальцев бы взяли! М-да.

— Но мы же все уничтожили, — напомнил Валька Кранцу.

— Вот я о том тебе и толкую, вьюноша. В милиции же тоже не дураки. Прознать о нас они могли только через стукачей, а раз прознали бы, поспешили бы взять с поличным, а не выжидали, пока все, так сказать, улики будут убраны. Как видишь, пока не взяли… — сказав это, Борис Аркадьевич невольно покосился на входную дверь.

Валентин тоже перевел на нее взгляд и непроизвольно передернул плечами, представив, как она сейчас распахнется и на пороге возникнут розовощекие милиционеры с сердитой собакой, рвущей повод.

— Сколько сейчас времени на твоих? — отвлек его от мрачных мыслей Борис Аркадьевич.

Валька взглянул на часы:

— Шестнадцать пятнадцать, дядь Борь.

Старик усмехнулся:

— Так шестнадцать или пятнадцать?

— Четыре часа пятнадцать минут, — серьезным голосом пояснил Валька.

— Что ж, время… — Борис Аркадьевич вздохнул и, наклонив голову к Вальке, тихо произнес: — Я сейчас выйду на улицу, дверь закрою своим ключом, будто никого в салоне не осталось. Мало ли, вдруг за салоном следят! Береженого, как говорится… Второй ключ на столике. Если до шести часов я не вернусь, тихонько отопрешь им дверь. Выйдешь, запрешь замок за собой, да топай себе домой. Ясно?

Валька растерянно захлопал ресницами:

— А почему вы не вернетесь?

— Я сказал — ЕСЛИ не вернусь, — повысив голос, напомнил старик. — Всякое может случиться, вьюноша, — уже тише пояснил он.

— И что же мне делать потом?

— Хм… Что делать… А сделаешь ты следующее: как окажешься дома, сразу же постарайся незаметно проникнуть в мою комнату… Ключ под ковриком. Зайдешь. Увидишь возле кровати тумбочку. Откроешь ее. Найдешь там старый термос. Пустой. Возьми его. Пусть у тебя хранится…

— Зачем он мне? — продолжал хлопать глазами Валька.

Кранц невесело усмехнулся:

— Пригодится, кофию напиться… Не простой он, Валюх. Если я не появлюсь в ближайшие дни, как ждать тебе надоест… Ну, где-нибудь через месяц. Так разбей его, и все поймешь… Но смотри, раньше времени этого не делай! — старик погрозил Валентину пальцем. — А то заявлюсь нежданно-негаданно, спрошу с тебя… Запомни — с того света достану! Не простой это термосок, Валюх…

— Но зачем вы мне все это рассказываете? — насторожился тот.

Борис Аркадьевич сглотнул.

— Что-то предчувствие у меня какое-то не очень хорошее, вьюноша…

Как раз в этот момент с улицы донесся звук мотора остановившегося возле двери салона автомобиля.

— Карета, так сказать, подана, — произнес Кранц, кряхтя, поднимаясь из кресла.

— Заказчики за вами прислали машину? — догадался Валька.

— Какой сообразительный, — с сарказмом заметил Борис Аркадьевич, направляясь к выходу. Однако, на миг остановившись перед дверью, обернулся и бросил: — Не забудь: ждешь до шести и шуруешь домой! Прихвати все свои манатки, будто тебя тут и не было, и вали отсюда, не оборачиваясь. Усек?..

Вальке на миг показалось, что на глазах старика блеснули слезы. Замершая возле двери фигурка его казалась какой-то жалкой: спина ссутулилась, одно плечо как-то несуразно опустилось под весом портфеля в руке… Даже чудилось, словно бакенбарды мастера уныло повисли…

Валька почувствовал, что в горле у него отчего-то возник комок. Сглотнув его, он ответил:

— Усек, дядь Борь. Не волнуйтесь. Все будет хорошо.

— Лучше пожелай — ни пуха ни пера.

— Ни пуха вам, дядь Борь, ни пера! — с готовностью выпалил Валька.

— К черту… — прошептал старик и, наконец, толкнул дверь…

А Валька остался ждать его.

Время потекло медленно-медленно. Чтобы убить его, он решил немного подремать. Опустился в кресло, закрыл глаза… И в тот же миг перед ними, словно наяву, замелькали купюры достоинством 25 рублей. Рука даже непроизвольно дернулась, собираясь поймать хотя бы одну из них — настолько реалистичным оказалось видение. Но вслед за ним пришло… Валька не знал, как назвать это странное, незнакомое ему ощущение, что он вдруг испытал. Равнодушие? Или, быть может, опустошение…

Действительно, дело сделано, все следы производства клише уничтожены… Остается только дождаться старика и получить свою долю. Сколько? Наверное, тысяч пять… Еще вчера, думая о такой сумме, Валька мечтательно улыбался и строил планы, на что бы ее потратить. Однако тогда же он и отметил, что мыслям этим не хватает серьезности. Подобные фантазии и в прошлом не раз посещали его. Особенно перед сном! Засыпая, он мечтал в сладкой полудреме: «Вот если бы у меня было десять рублей!..»; «Вот если бы я нашел где-нибудь сотню…»; «Вот если бы я выиграл в «Спортлото» тысячу!..» Желания менялись по мере взросления. И вожделенные суммы росли. Теперь это уже — пять тысяч… Только они почти реальны! Вот сейчас придет Кранц и выложит на столик возле треноги с фотоаппаратом тугую пачку подлинных пятидесятирублевых купюр… Почему именно пятидесятирублевых? Просто нравились эти зелененькие банкноты Вальке. Да и удобно! В такой пачке ведь должно находиться ровно пять тысяч рублей — сто листов, — как говорил старик.

Что ж, если чего-то сильно желать, оно, наверное, обязательно сбудется. Только что-то не радовался Валька. Наоборот, взгрустнул! Чего же ждать в будущем? Получается, уже и не помечтать перед сном? Как же так? Ляжешь спать, а думать-то и не о чем… Все твои мечты и желания исполнены. И будешь себе лежать, как бездушное бревно. Цель достигнута, но…

Какой ужас!

Валька почему-то вспомнил слова из песни Высоцкого, про альпинистов:

…И вот я на вершине,

Я счастлив и нем,

И только немного завидую тем,

Другим, у которых вершина еще впереди…

Да вот, увы, не альпинист он! Не закружит голову высота, не перехватит дыхание разреженный горный воздух… Он просто получит свою пачку денег. Получит, и все. Финиш!

В голове заунывно зазвучало:

Ямщик, не гони лошадей!

Мне некуда больше спешить…

Мне некого больше любить…

Ямщик, не гони лошадей…

То ли дело Борис Аркадьевич! Какая интонация! Валька не забыл, как тот недавно запальчиво цитировал строки из стихотворения «Уберите Ленина с денег!». Старик явно возомнил себя тем, кому по силам решать: оставаться ли вождю мирового пролетариата на деньгах или заменить его каким-нибудь Горбачевым. «А ведь и правда, — подумал Валька, — думать о подобных извращениях может только мастер своего дела, уверенный в качестве плодов труда своего…»

Но дальше мысли в голове Валентина Невежина начали путаться. Вроде бы за сегодняшний день особо и не перетрудился он, да и выспался накануне ночью вполне, но веки слипались плотнее, а сознание все стремительнее улетало в бездну сна. Возможно, причиной тому стало избыточное нервное напряжение. Глупый старик… Зачем он обронил, уходя, это дурацкое: «Если… я не вернусь…»? Вот переживай теперь за него, нервничай… Но чего ему бояться? Еще некоторое время недоумевал Валька, но вскоре тревоги покинули его, перед глазами замельтешили веселые солнечные зайчики с симпатичными мордашками, похожими на личико Леночки Павловой…

В себя Вальку привел жуткий грохот. Глаза его тут же открылись, но понимание природы этого звука в них появилось не сразу. Лишь когда шум повторился, Валька осознал, что исходит он от двери. И в тот же миг на него накатила ледяная волна страха…

Кто это может быть? У Бориса Аркадьевича же имеется собственный ключ… Это определенно не он. Тогда, кто? Неужели заказчики? Эти загадочные и, должно быть, серьезные, страшные люди… От них можно ждать всего. Неспроста же Борис Аркадьевич опасался их! Вдруг они, завладев клише, расправились с несчастным стариком, а теперь, чтобы совсем уж не оставлять никаких следов, решили убрать и его — юного ученика фальшивомонетчика Кранца?..

Буфф! Буфф! Буфф! — вновь загромыхала дверь.

Валька, опершись на подлокотники кресла, слегка привстал из него и посмотрел в сторону входной двери. За ее стеклом маячила широкоплечая мужская фигура. Конечно, это не дядя Боря… Что сразу бросилось Валентину в глаза, так это лысина незнакомца: нет, не бритая рэкетирская башка, а именно лысина — самая обыкновенная, блестящая, на которой малиново играли лучи клонящегося к закату солнца. Добропорядочная лысина внушила Вальке некое спокойствие, и он решился-таки подойти к двери. Хотя открывать ее и не собирался, но получил возможность хорошенько рассмотреть стучавшего.

Однако ничего необычного в этом человеке он не заметил. Толстенький, лысенький, лет под пятьдесят. Поняв, что смог, наконец, привлечь своим стуком в дверь чье-то внимание, мужчина принялся что-то объяснять. Правда, звук его голоса с улицы надежная дверь салона почти не пропускала, но по жестам, какими мужичок изображал фотоаппарат, не трудно было понять, что ему нужно срочно сфотографироваться.

Валька постучал пальцем по стеклу возле вывески «ЗАКРЫТО», привлекая к ней внимание припозднившегося посетителя. И тот будто только заметил ее. Лицо его скорбно сморщилось, после чего он провел указательным пальцем по своей шее, давая понять, что фотографии ему нужны позарез. Валька одарил его через стекло виноватой улыбкой и развел руками: «Не могу, «Салон» уже не работает!» Для пущей убедительности он даже показал свои наручные часы гражданину: поздно, мол. Однако тот не успокаивался. И Валька невольно отпрянул от двери, когда прямо на уровне его собственного носа пухлой ручкой лысого гражданина к стеклу припечаталась купюра достоинством… двадцать пять рублей.

Для обычной фотографии — сумма неслыханная! Видать, действительно, прижало гражданина. День, небось, в делах пробегал, да и запамятовал в суете, что к завтрашнему числу ему кровь из носа требуется предоставить свое фото…

Двадцать пять рублей… — молнией пронеслось в голове у Вальки. Взять фотоаппарат, щелкнуть этого типа, проявить пленку, отпечатать фотографии… Если процесс ускорить, за час можно и справиться. В итоге же, награда — почти его технарская стипендия! Зато никаких нервов, никакого риска…

Но Валька решительно вымел из своих мозгов подобные мысли. «А вдруг это провокация с целью выманить меня на улицу?!» — подумал он и, скрестив руки, дал понять незнакомцу, что их странное, беззвучное общение окончено.

Мужик зло сплюнул и, развернувшись, поплелся куда-то по улице… Валька прижался к стеклу щекой и проводил взглядом его удаляющуюся фигуру, думая, что в городе уже закрыты все фотоателье, а такого, которое работало бы допоздна, не существовало в природе.

Допоздна… Спохватившись, Валька взглянул на часы. Десять минут седьмого… Ого! Что же, выходит, он и правда уснул? Уже седьмой час… Сколько? Словно не веря себе, он еще раз, вскинув руку, посмотрел на часы. Действительно, седьмой… А Бориса Аркадьевича все нет!

Под ложечкой у Вальки неприятно засосало. «Ждешь до шести и шуруешь домой!» — сказал старик. Причем таким тоном, будто опасался чего-то. Что ж, выходит, не зря опасался? Что-то действительно с ним произошло? «Поделка государственных казначейских билетов преследуется по закону!» — уже не впервой всплыло в памяти у Валентина, а воображение тут же нарисовало ему милицейский «уазик», затормозивший возле безобидной фигурки тщедушного старичка с обрамленным бакенбардами лицом и с портфельчиком в руке. Из автомобиля шумно выскакивают розовощекие милиционеры… — непременно с собакой! — и берут несчастного под белы руки, аккуратно вынимая из них его драгоценный портфель…

Или еще более ужасная картина: старичку преграждает путь рэкетирская «девятка», высыпав из себя небольшую команду спортивных коротко стриженых ребят. Трудно ли этим отморозкам ограбить беззащитного пожилого человека?! Портфель из рук вон, а на прощанье кастетом каким-нибудь промеж глаз… А то еще хуже — затолкают в машину, отвезут на свою бандитскую «малину» и посадят на цепь, чтобы продолжал делать для них эти чертовы клише без перерыва и, разумеется, забесплатно… Конечно, Борис Аркадьевич, хотя с виду вроде бы обычный престарелый интеллигент, на самом деле дядька-то довольно тертый: и матюгнуться может довольно жестко, и по фене словечки выскакивают порой… Да и вообще, загадочная личность! Вполне сможет своим похитителям фигуру из трех пальцев продемонстрировать. Ну и что тогда? А тогда… А тогда те бросятся в принадлежащий ему салон и попытаются завладеть «производством» по изготовлению банкнотных клише. «Ха! Наивные! — подумал было Валька. — Все уже уничтожено, ничего они здесь не найдут… — но только в тот же миг его обожгла мысль: — Кроме… меня?»

До Валентина, наконец, начало доходить, почему Борис Аркадьевич так настойчиво просил его покинуть салон после шести вечера. «Как это благородно! Он просто не хотел ставить под удар меня — своего ученика…»

И Валька тут же, чуть ли не в панике, начал собирать свои вещи. Хотя и не особо много их было, но все же… Пленки с личными кадрами, фотографии, невошедшие в фотоальбом и сложенные пока в черный пакет из-под фотобумаги — все это Валентин засунул в свою спортивную сумку. Туда же отправилась и пачка заграничных журналов, из которых еще не так давно они с Кранцем переснимали лица западных рок-звезд, чтобы те улыбались советскому народу с футболок Васькиного «Сампошива». Запихивая в сумку эти журналы, Валька невольно задержал взгляд на одном из них — с его обложки слегка насмешливо смотрел на него сам Фредди Меркьюри. Тот самый Фредди! Еще недавно журнал с его фотографией Валька мог взять взаймы у знакомого лишь на сутки. А теперь мог сам покупать их пачками. Пока… мог.

— Прощай, Фредди, — пробормотал Валентин, собираясь покинуть салон.

Присел на дорожку, опустившись в кресло. Обвел в последний раз взглядом помещение, мысленно прощаясь с ним. И вдруг глаза его зацепились за нарисованный им трояк, висевшей в рамочке на стене, словно реклама мастерской фальшивомонетчиков. Валька поспешил спрятать рисунок в своей сумке.

Вроде бы все…

Закрыв дверь салона на ключ, он убрал его в карман и неторопливой походочкой направился в сторону автобусной остановки на противоположной стороне улицы. Идти — вроде совсем ничего, но неожиданно Валька почувствовал, что каждый шаг дается ему с неимоверным трудом. Оставшийся за спиной фотосалон Кранца словно пытался удержать его неведомым магнитом. А тротуар, по которому он двигался, вдруг поплыл, поплыл куда-то во внезапно повлажневших глазах. Только теперь Валька начал понимать в полной мере, что уже никогда не увидит старика, а значит, того будущего, что он рисовал себе в своих радужных мечтах, у него просто не будет. Перед глазами появились серые стены кухни их коммунальной квартиры, потом на их фоне затанцевали наглые, ухмыляющиеся рожи бандитов, для которых старик взялся делать эти чертовы клише… И Валькины руки при этом непроизвольно сжались в кулаки…

Да, путь к мечтам отныне закрыт. Но никто не помешает ему — ему, слабому семнадцатилетнему пацану! — когда-нибудь отомстить этим тупым свиньям, вместе с их адским главарем, за несчастного дядю Борю! Едва Валька Невежин подумал так, как ощутил необыкновенную легкость во всем теле. «Салон Кранца» больше ничем не держал его.

В это время из-за поворота появился автобус, и Валентин, вздохнув полной грудью, сунул руку в карман джинсов и прибавил шагу. Чтобы оказаться на остановке, ему требовалось лишь перейти дорогу — отрезок, который он после знакомства с Борисом Аркадьевичем преодолевал великое множество раз. Но сейчас он казался Вальке невидимой границей, разделяющей его жизнь на «до» и «после». В нерешительности он замер у кромки проезжей части перед едва различимой на асфальте пешеходной зеброй.

Автобус тем временем приближался к остановке. Мысли же в Валькиной голове бились такими скоростными вихрями, что невозможно было зацепиться хотя бы за одну из них. Но в этот момент рука его нащупала в кармане штанов маленький клочок бумаги. Вытащив его на свет, он тут же опознал в нем абонементный талончик — один из тех, что некоторое время назад они напечатали с Кранцем. Наверное, именно этот неожиданный привет из недавнего прошлого и заставил-таки Вальку сделать шаг вперед, тем распрощавшись с этим самым прошлым окончательно и бесповоротно…

ЧАСТЬ 2

Москва. 2013 год. Ноябрь

Глава 1

Трагедия банкира Вакариса

Худощавый человек в черной кепке и респектабельном демисезонном пальто с поставленным по моде воротником, подняв голову, замер перед дверями «ОКО-банка». Внимание его привлекла необычная эмблема учреждения: ГЛАЗ — огромный такой, расположенный горизонтально зеленый полуовал с реалистично изображенными в его пределах глазным яблоком и зрачком. Казалось, глаз этот является органом зрения самого банка, с которым человек на его ступенях затеял старинную игру — кто кого пересмотрит. Впрочем, вскоре стало ясно — победил банк! Человек опустил голову, улыбнулся чему-то и с силой толкнул вперед массивную деревянную дверь с толстым тонированным стеклом…

Остановившись на входе перед охранником, он, обнажив лысый череп, снял кепку и стряхнул с нее капли ноябрьской измороси.

— Какая мерзкая погодка, а! — кривя в улыбке тонкие губы, посетовал он.

— Пропуск есть? — зевнув, поинтересовался у него облаченный в черную форму охранник.

— Разумеется, разумеется, — приветливо пробормотал посетитель, суетливо шаря рукой где-то во внутреннем кармане пальто, — я же теперь, надеюсь, ваш постоянный клиент…

— Проходите, — равнодушно махнул рукой секьюрити.

— Благодарю-с… — ужом проскользнул через выключенный турникет человек, назвавшийся клиентом.

Спустя минуту он уже находился на втором этаже, сверкая своей лысиной перед дверью приемной управляющего банком. Мгновение поколебавшись — правда, несколько наигранно, — он взялся за ее ручку и осторожно потянул дверь на себя.

— Разрешите? Мне бы… — он осекся. На лице его отразилось недоумение — вероятно, по причине того, что, вопреки ожиданию увидеть хлопающую накрашенными ресницами секретаршу, встретился глазами с неприветливым взглядом широкоплечего парня в деловом черном пиджаке. Этот хмурый тип занимал секретарский стол с большим плоским компьютерным монитором.

— Добрый день, — вежливо, хотя и с металлическими нотками в голосе, поздоровался он с вошедшим человеком, — слушаю вас.

— Мне бы это… к управляющему на прием попасть, — переступив порог, произнес посетитель.

— Вам назначено?

— Нет, но…

— Тогда ничего не получится, — пожал плечами парень в пиджаке. — Прием клиентов без предварительной записи Роберт Янович не ведет.

— Я в курсе, молодой человек… — вздохнул посетитель. И он даже вроде как повернулся, чтобы покинуть приемную, однако, словно спохватившись, бросил небрежно: — Но я по личному вопросу, в некоем роде… По поводу Кристины.

По лицу парня, занимающего место секретаря, скользнула тень.

— Что вы сказали?.. — слегка растерянным голосом переспросил он.

— Говорю, по поводу Кристины я, — охотно повторил человек в демисезонном пальто, кривя в улыбке губы, — дочки Роберта Яновича.

— Минутку… — молодой человек обратился к монитору и что-то начал быстро набирать на нем, не глядя на клавиатуру. — Если у Роберта Яновича есть лишнее время, вас примут, — сказал он, кивнув в сторону свободного кресла: — Присаживайтесь пока…

— Спасибо, постою… — прозвучало в ответ.

Очевидно, посетитель был уверен, что долго ждать ответа ему не придется. И был совершенно прав — имя дочери Роберта Яновича Вакариса в этом кабинете в данный момент должно было звучать подобно единому паролю, открывающему любую дверь какой-нибудь секретной базы.

Кристина.

О дочери банкира Вакариса широкой общественности мало что было известно. Роберт Янович не любил афишировать вопросы, касающиеся своей личной жизни, включая положение дел в семье. Он не скрывал, конечно, что женат, но жену его никто не видел, и даже имя ее мало кто знал. Что же касается дочери, то о ее существовании даже люди, считавшие себя хорошими знакомыми Вакариса, узнали лишь совсем недавно. Ее имя мелькнуло в прессе в разделах политической хроники, рядом с именами детей видных отечественных политиков, обучающихся в элитных заграничных школах. Минувшей весной под флагом борьбы с коррупцией в стране началась война компроматов, обусловленная очередным переделом собственности.

И в войне этой, как ни прискорбно, не было пощады даже детям.

Но зато, благодаря ей, мир узнал о Кристине Вакарис!

Правда, как оказалось, назвать ее ребенком можно было лишь с натяжкой — в прошлом году Кристине исполнилось 15 лет. На одном снимке, мелькнувшем в Интернете, она выглядела совсем уже взрослой девушкой: симпатичная златовласка с задумчивым взглядом больших карих глаз.

Некоторые деловые знакомые Роберта Яновича тут же начали интересоваться: не собирается ли он выдавать ее замуж? Кое-кто, вспоминая — в свое время забытый, а ныне довольно модный в кругах так называемой элиты — обычай обручения детей, даже предлагал обручить Кристинку со своим отпрыском. Разве не выгодная пара — дочь учредителя и основного акционера «ОКО-банка» господина Вакариса! Банкир от бога! Он даже должность управляющего своим детищем не доверял постороннему человеку, исполнял его обязанности сам.

И вполне успешно!

Столько кризисов, чисток, разборок минуло за 12 лет существования банка, но все это как-то обошло его стороной. Разумеется, главная заслуга в том принадлежит господину Вакарису. Эффективный менеджер — как с недавних пор стало модным говорить. А еще — заботливый отец: дочка учится не где-нибудь, а в Швейцарии, в специальной школе для девочек мировых высокопоставленных особ, типа отечественных депутатов и акул бизнеса. Называлась она, правда, довольно незамысловато: “The American School in Switzerland”, то есть: «Американская школа в Швейцарии», однако год обучения девочки там стоил порядка 70 000 швейцарских франков, или 2,4 миллиона рублей.

Роберт Янович, как теперь вдруг все узнали, безумно любил свою дочь. Если верить словам однажды проболтавшейся секретарши, он ежедневно звонил своей ненаглядной дочурке, а дни отсутствия управляющего в банке, оказывается, объяснялись тем, что господин Вакарис летал к ней в Швейцарию. Правда, болтливая секретарша, раскрывшая секрет своего шефа, вскоре была безжалостно уволена. Но свою миссию мерзавка исполнила: она доказала, что в ее стране никому, даже такой богатой и загадочной персоне, как господин Вакарис, от бдительного ока общественности не скрыться!

Но увольнением секретарши господин Вакарис ситуацию не спас. Казалось, эта нерадивая и неблагодарная работница включила некий рубильник, после чего фортуна от ее бывшего шефа отвернулась.

Во время последнего визита в Швейцарию господина Вакариса ожидал неприятный сюрприз, если подобное сочетание слов при упоминании о произошедшей трагедии вообще уместно. Директор школы, где училась Кристина, — всегда такой радушный лысый толстячок — на этот раз встретил его виноватой улыбкой.

— Господин Вакарис, вы только не волнуйтесь… — начал он на английском, едва только в дверном проеме его кабинета показалась высокая фигура российского бизнесмена.

— Что? — растерянно произнес Роберт Янович, ощущая, должно быть, как предчувствие чего-то нехорошего, даже можно сказать, чудовищного, кольнуло сердце.

— Произошло небольшое недоразумение, — сказал директор, поднимаясь из-за стола. — Понимаете… — он приблизился к гостю и, взяв того за рукав плаща и стараясь не смотреть в глаза, слегка дрожащим голосом произнес: — Видите ли, вчера группа, в которой занимается Кристина, предприняла небольшой поход на горнолыжную базу… Подобные мероприятия мы проводим часто. Никаких происшествий в ходе их до сих пор не отмечалось. Но вчера… Но вчера, господин Вакарис, произошло нечто… Я не нахожу слов, чтобы сказать… — развел руками директор.

— Что-то… что-то случилось с Кристиной? — нерешительно предположил Вакарис.

— Да. Случилось, — вынужден был признать директор.

— Что же? Что? — вскричал Роберт Янович, стряхивая со своего рукава руку директора. — Она погибла? Разбилась?..

— О нет, нет, господин Вакарис… — поспешил успокоить его собеседник. — Оснований считать так у нас, хвала всевышнему, нет.

— Ну, так что же с ней случилось?

— Мы выясняем это, господин Вакарис. Ваша Кристина — девочка уже большая, вполне самостоятельная. Она могла просто сбежать с каким-нибудь бойфрендом…

— Ей только пятнадцать, — напомнил Вакарис угрожающим тоном, глядя на директора школы исподлобья, как боксер на грушу. Казалось, он готов был обрушиться на этого человека с кулаками: говоря по-русски — набить тому морду!

Но директор печально вздохнул:

— Вы не знаете сегодняшних девочек, господин Вакарис… В моей практике был случай, когда одна тринадцатилетняя…

Роберт Янович оборвал его:

— Куда. Делась. Моя. Дочь? — четко выговаривая слова, спросил он.

— Не знаю, — разведя руками, честно ответил директор. — Но вы не беспокойтесь, все скоро выяснится. На ноги поставлена вся полиция кантона. Вы можете подождать. К вашим услугам наша школьная гостиница… — приняв скользнувшую по лицу убитого горем родителя тень за сомнения, директор добавил: — Хотя да, я понимаю, бизнес…

— Какой, к черту, бизнес?! — воскликнул Вакарис, усилив свою реплику таким красочным русским матом, что директор, не понявший ни слова из сказанного, все равно невольно передернул плечами. — У меня пропала дочь! Понимаешь, сукин ты сын?! Я за что плачу тебе деньги? А? Да у нас, в России, любая, самая последняя школа и то теперь охраняется. А у вас… — слегка сбавив тон, он осведомился: — Вы уже поставили в известность наше посольство?

— Разумеется, господин, Вакарис, разумеется… Но уверяю вас, следует лишь немного подождать, и все само образуется. Кристина найдется или хотя бы даст о себе знать. Мы же, со своей стороны…

На этот раз договорить директору помешал телефон на его столе, попытавшийся привлечь к себе внимание настойчивым пиканьем.

Директор не смог скрыть своей радости — даже лицо его просветлело. Телефон — это был повод хотя бы на минуту сократить неприятный разговор с несчастным отцом его подопечной.

— Извините, — сказал он и быстрыми шагами приблизился к аппарату.

Поднял трубку, произнес традиционное «хэллоу», бегая глазами по поверхности стола, дабы не встретиться взглядом с Вакарисом, однако неожиданно на лице его отразилось удивление, и он все же вынужден был взглянуть на Роберта Яновича.

— Вас… — растерянно сказал он, протягивая ему трубку.

Вакарис подбежал к столу и, схватив ее, прижал к уху, произнеся единственное слово:

— Слушаю!

Телефонная беседа длилась не более минуты. Хотя, вряд ли можно назвать беседой монолог, который, очевидно, выдавал через телефон неизвестный собеседник Вакариса. Последний же за все время лишь несколько раз угрюмо выдавил из себя непонятное русское слово «ну».

Директор при этом внимательно следил за выражением лица своего гостя, надеясь по нему хотя бы понять: хорошую ли новость сообщает телефон? Но лицо Вакариса, на котором еще минуту назад эмоции буквально бушевали, теперь казалось непроницаемым. И только положив трубку, он в какой-то мере удовлетворил любопытство директора.

— Кристина, возможно, уже в России, — глухо произнес Роберт Янович.

Озабоченность и растерянность с лица директора тут же испарились.

— Она дома? — осведомился он, даже не желая задаться вопросами: как несовершеннолетняя девочка, без документов, могла попасть на рейс международных авиалиний и покинуть пределы Швейцарии.

— Нет, не дома, — пояснил Вакарис.

— Как… не дома? — не понял директор. — Вы же сказали…

— Я сказал — она, возможно, уже в России, — напомнил отец Кристины, — а Россия — это не обязательно дом для каждого, кто оказался в ее пределах.

— Я ничего не понимаю, — покачал головой директор.

— А вам и не нужно ничего понимать, — ледяным голосом просветил того Вакарис, — за исключением одного: если с головы моей дочери упадет хотя бы один волосок, я уничтожу вас, господин директор. Сидите тут и молитесь! Ясно?

До директора что-то начало доходить.

— Вы хотите сказать… — произнес он, не решаясь закончить фразу. — Хотите сказать, господин Вакарис… что ваша дочь… вашу дочь… похитили?

Вакарис на вопрос не ответил. Достав из кармана мобильник, он перенес все свое внимание на его дисплей, очевидно, желая найти в памяти аппарата чей-то номер. А ноги при этом понесли его к выходу из кабинета, хозяин которого суетливо засеменил следом.

— Господин Вакарис, — осмелился он окликнуть Роберта Яновича, когда тот уже оказался за порогом. — Так скажите же мне: вашу дочь…

Вакарис обернулся и, наградив директора презрительным взглядом, только бросил: «Я сказал — молитесь!», так и оставив несчастного толстяка в неведении как относительно судьбы его бывшей воспитанницы, так и своей собственной…

О похищении Кристины в «ОКО-банке» никто толком ничего не знал. Хотя какие-то слухи среди персонала все же пошли, но рождение их было спровоцировано по большей части удивительным ходом управляющего: вместо своей давней, но слишком болтливой секретарши Олечки он посадил в приемной какого-то незнакомого неразговорчивого парня. Неслыханное дело: секретарь — мужчина! Да какой! Такому самое место на ринге, в каких-нибудь «боях без правил». Прошел слушок, что одновременно с «секретарским», он занял и пост руководителя банковской службы безопасности, а официально об этом по банку не объявлялось именно по причине каких-то личных проблем управляющего. Все, что о нем пока удалось узнать сотрудникам банка, так это имя. Звали «новую секретаршу» Антоном.

Оторвав глаза от монитора, Антон посмотрел на посетителя иным, чем прежде, оценивающим взглядом.

— Ну, что? — искривил тонкие губы в улыбке тот. — Роберт Янович изволит принять меня?

— Возможно. Но только если вы предъявите мне документы и предоставите возможность проверить — нет ли у вас при себе оружия.

— Документы — запросто. А вот насчет оружия… Это что, вы предлагаете обыскать меня? Ха!

Антон поднялся из-за стола, явив свои немалые габариты незнакомцу, впрочем, о которых тот уже мог судить по ширине его плеч. Вдобавок к этому, и роста он оказался довольно приличного — на голову выше посетителя, — а в руках у него появился некий прибор.

— Обыкновенный металлодетектор, — пояснил Антон.

Незнакомец улыбнулся и с готовностью поднял руки:

— А это… Пожалуйста, пожалуйста.

Никаких подозрительных металлических предметов прибор не выявил. Посетитель, наконец, опустил руки и поинтересовался, кивая на огромную, обитую черной кожей дверь со скромной золотой табличкой «УПРАВЛЯЮЩИЙ»:

— Ну, теперь я могу зайти?

— Вы забыли предъявить документы, — напомнил ему Антон.

— Ах, да… — спохватился незнакомец и достал из внутреннего кармана своего черного демисезонного пальто некое удостоверение.

Взглянув на него, Антон не удержался и присвистнул.

— Что, впечатляет? — с холодной улыбкой осведомился посетитель.

Антон ответил ему доброжелательно:

— Есть немного, Валентин Петрович.

— Ну, так я…

— Секундочку, — Антон вернул свое внимание к монитору компьютера. — Я сообщу о вас шефу.

Валентин Петрович хмыкнул:

— Это что, теперь такой новый способ связи? Через компьютер? Обычные селекторы банкиров уже не устраивают?

— Так надежнее, Валентин Петрович, — ответил ему Антон. А несколько секунд спустя кивнул в сторону двери за своим плечом: — Пожалуйста, вас ждут…

Кабинет управляющего банком оказался на удивление маленьким. Зато его хозяин, поднявшийся навстречу гостю из-за небольшого черного стола, на миг показался Валентину Петровичу Гулливером в выстроенном лилипутами домике.

— Чем обязаны вниманию к нам со стороны столь уважаемой персоны? — вместо приветствия осведомился он.

Валентин Петрович улыбнулся и заметил:

— На фотографии вы выглядите несколько иначе, Роберт Янович.

— Иногда фотография говорит о человеке больше, чем можно понять при встрече с ним. Все зависит от фотографа, — сдержанно произнес Вакарис, жестом руки предлагая гостю занять кресло возле стола, предназначенное, очевидно, для посетителей. Сам же он, как только гость расположился в кресле, вернулся за свой стол и, поставив на него локти и сложив руки домиком, проговорил:

— Ну-с, слушаю вас, Валентин Петрович.

Однако тот не торопился заводить разговор о дочери банкира, и тем раскрывать цель своего визита к нему. Пробежав глазами по белым, лишенным каких-либо украшений стенам его кабинета, он не удержался от замечания:

— Как у вас, однако, тут все аскетично! — и провел рукой по своей лысой голове, словно подчеркивая ее сходство с голыми стенами кабинета управляющего.

— Ну, наш банк не столь богат, чтобы позволять себе излишества, — натянуто улыбнулся Вакарис, настороженно глядя на собеседника.

— Не прибедняйтесь, Роберт Янович, не прибедняйтесь, — остановил свой взгляд на управляющем тот. Вокруг глаз Валентина Петровича разбежались добрыми сеточками насмешливые морщинки, однако сами глаза его при этом приобрели странный, неприятный металлический блеск. — Нам известно, как виртуозно вы осуществляете управление своим детищем. Всем бы банкам такого руководителя! Сколько кризисов ваш «ОКО-банк» уже пережил? Не припомните? И из каждой подобной передряги вы выходите с честью. Молодца, Роберт Янович, молодца! Вам бы сюда, — он бросил взгляд на пустую стену за спиной Вакариса, — дипломы да награды всякие в рамочках повесить. Знаю, их у вас не счесть! А вы скромничаете. Напрасно, Роберт Янович, напрасно. На клиентов всякие такие регалии всегда должное впечатление производят! Уж поверьте моему богатому, еще советскому опыту: вымпелы, кубки, грамоты — за ними руководитель, как за броней!.. — Валентин Петрович сделал характерный жест рукой, поднеся кулак правой руки к плечу а-ля «но пасаран!».

Однако Вакарис, казалось, не слушал, что ему говорили, но смотрел на посетителя как-то странно, словно рассматривая старого знакомого, которого не видел целую вечность, и все еще сомневаясь: он или не он? А потом все же решился уточнить:

— Извиняюсь, Валентин Петрович, мы с вами раньше нигде не встречались?

— Вряд ли, — благодушно пожал плечами гость. — Хотя моя вице-премьерская должность и подразумевала некую публичность, я все же предпочитаю оставаться в тени. Впрочем, смотрю вот я на вас живьем, а не на фото, и мне, знаете ли, ваше лицо, Роберт Янович, тоже кажется знакомым… Да-да-да-да… Вы не были на последней инаугурации президента?

— Какого именно?

— Нашего, разумеется.

Вакарис покачал головой.

— Нет? — слегка удивленным тоном спросил гость. — Хм. Тогда точно не встречались! У меня хорошая память на лица. Вряд ли мы с вами могли когда-либо пересекаться.

— Действительно, — наигранно хмыкнул Вакарис, — целый вице-премьер! В стенах моего банка фигура такого масштаба, как вы, впервые. И мне это, признаюсь, весьма льстит. Однако, с другой стороны, ни к Минфину, ни к ЦБ вы не имеете вроде бы никакого отношения. Кажется, вы курировали вопросы безопасности. А значит, встречаться нам с вами ранее действительно не было нужды. Если, конечно, в ходе какого-нибудь давешнего аудита банка у нас не было выявлено серых схем отмывания средств, концы которых уходят в офшоры. Но, смею заверить вас, уважаемый Валентин Петрович, наш банк подобными вещами не занимается. На всяких Кипрах своих активов, как пираты, не зарываем. Мы честная, абсолютно прозрачная коммерческая финансовая структура…

— О, да-да! — с готовностью согласился было гость, но тут же, чуть понизив голос, добавил: — Даже, я бы сказал, слишком честная, чересчур прозрачная…

— К чему вы это говорите? — насторожился Вакарис.

— Да так, вырвалось… — шутливо отмахнулся Валентин Петрович.

— Слово не воробей, — вспомнил банкир известную поговорку.

— Вырвалось — не поймаешь, — закончил за него гость, после чего с усмешкой признал: — Вы правы, раз уж заикнулся, нужно продолжать… Только я бы сперва попросил у вас чашечку кофе. Ваша э-э… секретарша… — продолжая улыбаться, он покосился на дверь, за которой остался Антон, — как, прилично готовит кофе?

— У нас автомат, — словно не уловив в словах собеседника юмора, серьезно ответил хозяин кабинета. — Какое вам? — с этими словами он открыл крышку покоящегося на столе ноутбука — столь тонкого, что до сего момента он практически сливался с поверхностью стола.

— Не очень крепкое, если можно, — уточнил Валентин Петрович. — И без сахара.

— Два латте без сахара, — бросил Вакарис своему чудо-компьютеру.

Валентин Петрович смотрел на ноутбук банкира с изумлением, словно думая, что заказанное только что кофе сейчас выскочит из него на лотке дисковода. А что? От современной техники теперь можно ожидать чего угодно. К примеру, не так давно в прессе и на ТВ анонсировался объемный принтер, способный «отпечатывать» копии любых объемных предметов. Приготовить же кофе при подобных фантастических возможностях — это сущий пустяк!

Но, увы, все оказалось куда более прозаичным. Спустя пару минут в кабинете управляющего появился Антон с подносом, на котором дымились две чашки кофе. Поставив поднос на стол, молодой человек бесшумно удалился.

Валентин Петрович усмехнулся и, манерно взяв чашку и буквально пригубив ее, заметил:

— Отличный кофе, Роберт Янович! И удивительно вы его заказываете своему секретарю. Как я понял, по «Скайпу»? Вместо селектора, да?

— Не совсем. Компьютер переводит мои слова в текст, а секретарь на своем компьютере их читает. Мало ли, кто может в тот момент находиться в приемной! Зачем чужим ушам слышать то, что приказываю сделать я.

— Гениально! — восхитился Валентин Петрович.

Вакарис тоже взял свою чашку.

— Что ж, теперь мы можем продолжать беседу? — осведомился он у гостя.

— Можем, — подтвердил тот и, сделав еще один глоток кофе, произнес: — Ваш «ОКО-банк», Роберт Янович, давно уже мозолит очи — да уж простите меня за каламбур! — некоторым довольно влиятельным господам. Компактный, крепкий банк. Кажется, ваш конек — валютные операции? Определенно, на вас работают талантливые аналитики в этой области. Но как не подбирались к ним ваши недруги…

Вакарис оборвал Валентина Петровича Чеботаревского:

— Какие еще недруги?

— Те, которых я, к своему большому неудовольствию, вынужден представлять здесь, в стенах вашего уютного кабинета… Но об этом позже. Сейчас же я так, по-дружески — если так можно выразиться — хочу заметить вам, что этим людям, им ни то что не удалось перекупить этих ваших спецов, их не удалось даже выявить! Браво, браво, дорогой Роберт Янович! Вы смогли безопасность банка поставить на должный уровень. Одна уже эта ваша манера общения с собственным секретарем чего стоит! — Валентин Петрович показал глазами на ноутбук.

— Ничего секретного здесь нет, — пожал плечами Вакарис. — Просто мы используем особую схему привлечения валютных клиентов.

— Но почему тогда ее не используют другие банки?

— Потому что наша схема — эксклюзивная, — улыбнулся Роберт Янович, — лично мною придуманная. Ноу-хау.

— Секрет, значит… — констатировал Чеботаревский, после чего, хитро прищурившись, предположил: — А может, вы пользуетесь приемами черной магии?

— Чем? — переспросил Вакарис и расхохотался.

Очевидно, здесь собеседнику Вакариса тоже следовало рассмеяться, однако тот, наоборот, казался сверхмеры серьезным.

— Все, Роберт Янович, кто имеет дело с большими деньгами, так или иначе связан с нечистой силой, — глубокомысленно заметил он. — Это ни для кого не секрет. У некоторых довольно уважаемых бизнесменов, уж поверьте мне, в штате даже состоит по надежному, проверенному магу или астрологу. Ну, а уж вы… Чего стоит одна уже эмблема вашего банка!

— А что вам его эмблема? — нахмурил брови Вакарис.

— Глаз. Если не ошибаюсь, это древний мистический символ, который обозначает «Всевидящее око». Что-то подобное даже изображено на долларе, не так ли?

— Правильно, — пожал плечами Вакарис. — Потому и банк я назвал соответствующим образом — «ОКО-банк».

— Но почему именно ОКО? — не отступался Чеботаревский. — Вы полагаете, этот древний знак будет защищать ваш банк?

— Что за бред вы несете? — фыркнул банкир.

— А, понял! — хлопнул себя по коленке его собеседник. — Вы надеетесь на более реальную, как вам кажется, защиту, — язвительно заметил он, — руководство местного УВД, налоговой, людей из мэрии… Думаете, раз вы всех их купили…

— Я никого не покупал, — холодно возразил Вакарис.

— Пардон, раз это режет вам слух, скажу — прикормили. Уж против этого вам нечего возразить.

— Это обязательные условия ведения бизнеса в нашей стране, — с едва уловимым сарказмом в голосе напомнил банкир вице-премьеру, заставив того гомерически расхохотаться.

Успокоившись, Валентин Петрович покачал головой.

— Только сколько не корми собак, защитить тебя они смогут лишь от какого-нибудь пьяного хулигана. А если что посерьезнее, Роберт Янович? Подожмут хвосты твои псы, да и разбегутся враз — как, к примеру, от какого-нибудь злого медведя.

Вакарис без труда догадался, что имеет в виду его собеседник, и осторожно уточнил:

— Злой медведь, следует понимать, это вы — Валентин Петрович?

— Может, и я, — вновь нацепив на лицо маску простодушия, пожал плечами тот. — Такой, знаете ли, медведь-шатун.

— Это которого разбудили во время зимней спячки? — уточнил Вакарис. — Не только злой, но и голодный?

— Ну, — пожал плечами Валентин Петрович, — если и голодный, то не настолько, чтобы кормиться у кого-нибудь с руки. Я персона иного полета, чтобы вы знали, — высокопарно заявил он. — А что шатун — так в этот термин я вкладываю иной смысл: много езжу, шатаюсь, так сказать, по стране и миру, утоляя личное любопытство и расширяя кругозор… По этой причине знаю достаточно разных интересных людишек. И им полезно иметь в знакомцах у себя подобного «шатуна». Зайдет вот меж ними спор какой порой, конфликтик вспыхнет… И кому тогда в посредниках выступать, дабы уладить дело? Меня кличут! Вот по этой-то причине, уважаемый Роберт Янович, меня к вам, в этот ваш скучный кабинетик, между прочим, и занесло.

— Угу, вице-премьер, это звучит! — признал Вакарис. — Да только мне…

Валентин Петрович перебил его, уточнив:

— Я уже давно не вице-премьер. Так, в обыкновенных советниках теперь числюсь. Вице-премьером же меня просто по старой памяти зовут, а я и не возражаю.

— Я хотел сказать, — продолжил Вакарис, интонацией голоса давая понять собеседнику, что уже пора переходить к основной теме его визита, — что, может, не в тот кабинетах вы попали? Зайдя в наш банк, вы, возможно, ошиблись адресом, уважаемый Валентин Петрович? Только на этой скромной московской улице их целых шесть штук! Видите ли, за последнее время у меня нигде и ни с кем не было никаких споров. Все конфликты я предпочитаю гасить в зародыше, по причине чего в услугах «шатуна» не нуждаюсь.

Вице-премьер, который на деле оказался вовсе и не вице-премьером, приняв словесную игру, насмешливо хмыкнул.

— Это похвально, Роберт Янович. Только не ошибся я адресом, уж будьте спокойны. В силу своего положения, я иногда владею такой информацией, какой позавидовала бы любая официальная силовая структура. А уж владельцу скромного банка о ней можно лишь мечтать. Она, информация эта, не просто конфиденциальная, а, как в свое время говорил незабвенный Аркадий Райкин, «спетф-цефит-ческая»[9]!

— Что вы имеете в виду? — проявил нетерпение Вакарис.

«Вице-премьер» усмехнулся, неторопливо поднес к губам чашку и отхлебнул из нее кофе с выражением лица, будто пьет крутой кипяток, хотя на самом деле к этому времени кофе уже успел остыть. Почмокав после этого губами, Валентин Петрович наконец-то решил заговорить о деле.

— Хорошо, Роберт Янович. Я уже упоминал здесь о людях, питающих определенный интерес к вашему банку. Еще раз подчеркну — это весьма серьезные и могущественные господа! Все последние проверки вашего банка, ставлю вас в известность, инициированы именно ими. Эти господа мечтают любым способом выдавить вас со столичного рынка банковских услуг.

— Это секрет Полишинеля, — сдержанно заметил Вакарис. — Давление, о котором вы говорите, я ощущал с того самого дня, как окунулся в банковский бизнес. Многие покушались на нас, да только зубки-то пообломали!

— О, да, Роберт Янович! Банк ваш весьма устойчив, а лично против вас оказалось не так-то просто найти компромат. Однако смею заверить вас — это лишь дело времени. Найдут, Роберт Янович, обязательно найдут. Его, при желании, можно найти на каждого.

На губах Вакариса заиграла осторожная улыбка.

— И вы предлагаете мне отдать им банк, пока эти ваши серьезные люди, господин «премьер-шатун», не нарыли что-то против моей скромной персоны?

— Да полноте вам! — Валентин Петрович махнул рукой. — Подобного у меня и в мыслях не было. Подобное, по крайней мере, глупо. Вопрос в другом. Краем уха я прослышал об одной вашей проблеме иного рода, к банковской деятельности отношения никакого вроде бы не имеющей…

Роберт Янович слегка подался вперед.

— О какой проблеме вы говорите? — тихим голосом осведомился он.

— Ну, проблема… Это для вас проблема, а для меня просто обычная информация. Разрешить такую проблему для меня — раз плюнуть. Только с какого это я буду помогать вам? Денег мне от вас не нужно, в услугах ваших я не нуждаюсь. Но вот… Но вот есть такие люди, уважаемый Роберт Янович, которых мне хотелось бы видеть в своих должниках. Это очень серьезные люди! И по необыкновенному стечению обстоятельств это именно те господа, которые точат зуб на ваш банк. А теперь посмотрите сами, какую удивительную возможность в этой связи имею я: решая вашу проблему, прошу в награду же себе от вас не денег иль «любови дружеской», а всего лишь пойти навстречу этим самым господам — уступить им свой банк. Да не пугайтесь! — тут же поспешил успокоить собеседника «вице-премьер». — Речь идет не об отъеме банка, а о продаже — совершенно честной, по вполне справедливой цене, за хорошие деньги. Их бы вполне хватило вам на покупку любого другого банка, только в каком-нибудь ином месте, подальше от столицы. С вашей таинственной схемой работы с валютой, думаю, вы без труда раскрутитесь опять, только на этот раз уже никому не мешая. Ну, а в довесок ко всему, я позволю вам считать меня своим другом, и, если что…

— О какой. Проблеме. Вы. Говорите? — отчетливо выговаривая слова, произнес Вакарис, пристально глядя на визитера.

Поймав этот взгляд, Валентин Петрович отвел глаза и, сочувственно вздохнув, произнес всего одно слово:

— Кристина.

Глава 2

Близнецы. Магия денег

Крытый теннисный корт частного подмосковного спорткомплекса в последнее время не часто оглашался звуками игры. Как-то незаметно схватки на корте среди привычных посетителей комплекса в последнее время утратили былую популярность. Возможно, причиной тому послужили веяния политической моды на иной вид спорта, а может, просто сами эти «посетители» постарели, и бегать, как прежде, с ракеткой за мячом у них просто не хватало сил.

Однако в этот пасмурный ноябрьский день корт не пустовал. Часов с одиннадцати утра на нем шла игра — если, конечно, можно назвать игрой телодвижения двух респектабельных господ, облаченных в белые теннисные костюмы с символикой сочинской олимпиады. Форма эта, пожалуй, являлась единственным — если не считать ракеток в руках — знаком хоть какой-то принадлежности горе-игроков к теннису. Один из них — небольшого росточка, пузатый, с тройным подбородком и коротко стриженными седыми волосами на шишкообразном черепе, — громко ахнув, сделал подачу. Мяч попал в сетку, за которой послышался довольный смешок. Издал его, можно было подумать, близнец подававшего — настолько эти два игрока были похожи! Только у второго волос было поменьше — лишь на висках и затылке, да на носу красовались очки в золотой оправе. Чем-то он напоминал единственного советского президента — Михаила Горбачева.

— Мазила! — беззлобно прокомментировал он удар соперника.

— Да что-то сил уже не осталось… — с улыбкой выдохнул тот. — Может, прервемся? Да и вообще, скоро ли там наш гонец объявиться должен?

Второй игрок взглянул на “Breguet”[10] на своей руке.

— Пора бы, Сергей Ашотович.

— Ну, так и давай, Стас Прокофьевич, прервемся. Эй! — крикнул кому-то Сергей Ашотович. — Давайте полотенца, наигрались.

В тот же миг к «спортсменам» на полусогнутых бросились молодые люди в спортивных костюмах. Забрав у «теннисистов» ракетки, они вручили им по полотенцу и тут же испарились, словно призраки.

В уютном уголке зала, за пределами корта, находился симпатичный журнальный столик с резными ножками и несколько приземистых кожаных кресел на колесиках. К ним и направился Сергей Ашотович с товарищем, похожим на Горбачева. На столике стояли бутылки с минеральной водой и пивом, стаканы.

Друзья «упали» в кресла с выражением глубочайшего удовлетворения и истинного блаженства на лицах. В этот момент они казалась похожими друг на друга как никогда. Недаром в определенных кругах за этим необычным тандемом закрепилось прозвище Близнецы! Иногда слово это упоминалось, что говорится, всуе, но бывало, что звучало оно и чуть ли не зловеще. Причем они — эти добродушные с виду толстяки — не являлись какими-нибудь криминальными авторитетами. Нет, вроде бы всего лишь финансисты. Но столь влиятельные, что могли взять за горло любого, кто хотя бы мизинцем, хотя бы всего один раз притронется к банковской кредитно-денежной системе. «Коготок увяз — всей птичке пропасть!»

Сейчас, отыграв сет, с минуту, наверное, они сидели молча, лишь изредка промокая лица полотенцами, пока Сергей Ашотович не обратился к своему недавнему сопернику:

— А не выпить ли нам по пивасу, Прокофьич?

— Увы, Сергей Ашотович, — вздохнул тот, — пока воздержусь. Печень, знаешь ведь. Я уж лучше, с твоего позволения, минералочки откушаю, — он потянулся за бутылкой.

Как раз в этот момент дверь зала приоткрылась и неведомо чей голос за нею громко доложил:

— Гость прибыл!

— Приглашай, Русланчик! — крикнул в ответ Сергей Ашотович, а Станислав Прокофьевич, оставив минералку на месте, снова взглянул на свои часы:

— Пунктуален, как немец!

— Работа у него такая, — пожал плечами Сергей Ашотович.

В зал буквально влетел некий лысый господин. Оглядевшись, он решительно, быстрыми шагами направился в уголок, облюбованный «Близнецами».

— Господа, я приветствую вас! — зычным голосом крикнул он, протягивая обе руки вперед, словно желая одновременно совершить два рукопожатия.

— И тебе — здравствуй, — довольно спокойно ответил ему Сергей Ашотович, а его компаньон ударил рукой по подлокотнику стоявшего рядом пустого кресла и сказал:

— Садись, рассказывай!

Вновь прибывший не заставил себя просить дважды. Сев в кресло, он вальяжно откинулся на его спинку и положил ногу на ногу. Однако, увидев на столике пиво, оживился:

— С вашего позволения, господа… — сказал он и, не дождавшись разрешения, взял бутылку и наполнил чистый, как слеза, стакан янтарным напитком, вспенившимся густой белой шапочкой. — Ваше здоровье, господа! — поднял он стакан, после чего одним глотком осушил его чуть ли не наполовину.

— Что, сушнячок? — усмехнулся Прокофьич.

— Да какой там! — гость залпом допил пиво и, поставив стакан, промокнул губы тыльной стороной ладони. — Не поверите, господа, чем меня угощал только что наш с вами общий знакомый.

Сергей Ашотович язвительно заметил:

— Глядя на тебя, можно подумать, что тебе в глотку насильно влили изрядную порцию рыбьего жира.

— Хуже, господа!

— Что же может быть хуже? — осведомился Прокофьич, поправляя на носу очки.

— Кофе, господа! — ответил гость, тут же поспешив уточнить: — Кофе из самого обыкновенного автомата. Можете себе вообразить? Наш банкир показался мне неслыханным скупердяем. Кабинет маленький, как монашеская келья. А ежели по интерьеру судить, то келья куда веселее смотрелась бы. Ни картиночки у него на стене, ни цветочка…

— Ладно, Валентин, — назвав по имени, остановил его Сергей Ашотович, — хватит лирики. Рассказывай давай о результате.

— Да что, собственно, рассказывать? — развел руками Валентин. — Все приготовленные карты я перед ним выложил, договорились, что до завтра он подумает над моим предложением. Ну, вот завтра, в полдень, все окончательно и решится.

— И как, по твоему мнению, решится?

— Думаю, положительно для нас. Куда он денется, Сергей Ашотович? Ваша идея с девчонкой — просто гениальная!

Голос подал Станислав Прокофьевич:

— А как он сам тебе показался?

— Ну… — Валентин собрался было что-то ответить, да вдруг запнулся, словно спохватившись: «А что, собственно, говорить?»

— Вообще, темная лошадка, скажу я вам, — ответил за Валентина Сергей Ашотович. — Что мы о нем знаем? Вакарис… Он что, грек?

Ответил ему его недавний партнер по теннису:

— Юность его весьма туманна, Серж. Вроде бы родился он в Латвии, но после развала СССР следов его в этой нашей бывшей республике не осталось совсем. Да и к чему они нам? Биография его началась уже здесь, в России. В интернете о нем много чего можно узнать. На каком-то из сайтов он сам признается, что одно время зарабатывал на жизнь тем, что возил из-за бугра всякий ширпотреб…

— Был челноком, — вставил Валентин.

— Во-во, челноком! Но между делом закончил торговый техникум, потом заочно институт… Во время дефолта девяносто восьмого организовал небольшое ОАО и скупил за бесценок какие-то акции, на чем и поднялся. Потом, вполне закономерно, обратился к банковской деятельности, создал этот свой, как его?

— «ОКО-банк», — напомнил Валентин Прокофьевичу.

— Во-во, «ОКО-банк»! — согласился тот. — И много воды утекло с тех пор. Вспомните, друзья, сколько банков за последнюю дюжину лет открылось и закрылось! А этот его «ОКО-банк» стоит себе, особнячком таким, знаете ли… И все ему нипочем. Как заговоренный!

В разговор вступил Сергей Ашотович:

— М-да, как заговоренный, — задумчиво произнес он. — Действительно, прямо мистика какая-то. Мы со Станиславом Прокофьевичем люди в банковском деле тоже неслучайные. Прекрасно вроде бы знаем, как проследить путь каждого рубля, прошедшего через любой банк. Все схемы, все проводки нам известны: белые, черные, серые… Эти знания, опыт, помогли нам создать наш сегодняшний Новый финансовый КОНСОРЦИУМ, НФК. Но этот «ОКО-банк»… Прямо не покривлю душой: он нам как айсберг на пути «Титаника»!

— Причем непотопляемый айсберг! — заметил Прокофьич, потянувшись за бутылкой с минеральной водой. — Мы его крупных заемщиков по кредитам топим, топим… Даже жаль их иногда! Но что поделать? Таковы правила игры на финансовом рынке. Мы ж че думали-то? Что они вместе с собой увлекут на дно и нашего банкира, вместе с этим его «Глаз-банком»…

— «ОКО-банком», — поправил Валентин Прокофьича.

— Во-во! А чего добились? Да ничего! Каждый раз в самый последний момент выскакивает, как джин из бутылки, какой-нибудь простофиля, который открывает в его банке немаленький счетик. Деньгами его временно затыкаются прорехи, а потом, глядишь, бегущий через обменник «ОКО-банка» валютный ручеек не спеша, но уверенно намоет ему достаточно золотого песка, чтобы забыть обо всех неприятностях. Почему этот ручеек бежит мимо банков КОНСОРЦИУМА? Почему, господа? — задал вопрос Стас Прокофьевич и поднес ко рту бутылочку с минералкой, дабы промочить горло.

Сергей Ашотович хмыкнул:

— Говорю же, мистика!

— Между прочим, — заметил Валентин, — я Вакарису вопрос по поводу схемы валютного оборота его банка задал…

— Ну, и?

— Разумеется, он ушел от прямого ответа. Отшутился. Но вот когда я спросил, не помогает ли ему нечистая сила…

— К-кто? — поперхнулся минеральной водой Стас Прокофьевич так, что даже забрызгал ею стекла очков.

— Нечистая сила, — невозмутимо пояснил Валентин.

— Интересно-интересно! — приготовился слушать Сергей Ашотович, наполняя свой стакан пивом.

Валентин, заворожено проследив за этим процессом до самого конца, невольно вздрогнул, когда пена пошла через край.

— Ну же? Что замолчал, Петрович? — Сергей Ашотович вопросительно посмотрел на Валентина.

Тот, дернув кадыком, улыбнулся:

— Да тут, собственно, и говорить особо не о чем. Помните ли вы, господа, что изображено на эмблеме «ОКО-банка»?

Станислав Прокофьевич пожал плечами и, в отличие от компаньона, вновь проигнорировав стакан, по-простецки поднеся к губам бутылку минералки, булькнул парой жадных глотков. Зато его недавний партнер по корту оказался человеком более осведомленным по теме эмблемы «ОКО-банка».

— Кажется, глаз у него на эмблеме нарисован, — с определенной долей уверенности сказал он.

— Совершенно верно, Сергей Ашотович, глаз, — подтвердил Валентин. — Причем не просто глаз, а похожий на тот, который нарисован на долларовой купюре. Ну, где пирамида еще…

— Один из масонских символов, — уверенно заключил Сергей Ашотович.

— Ага! — согласился Валентин. — Ну, я подумал, может, за Вакарисом и его банком стоит какое-нибудь масонское общество…

— Ты что, дурак? — усмехнулся Стас Прокофьевич. — Какие в наше время могут быть масоны?

— Ну… — смутился Валентин, — я его так, на всякие случай спросил…

— А он?

— Ничего. Брови только нахмурил.

— Ерунда это все, — пренебрежительно махнул рукой Стас Прокофьевич.

— Да уж не скажи, Стас, — возразил ему компаньон. — Мне вот не так давно пришлось поприсутствовать на одном психологическом тренинге… Магия денег, назывался! Так вот, там говорили, что существует целый ритуал, как к себе деньги привлечь. И в этом ритуале, между прочим, следовало обращаться к такому вот «всевидящему оку», как к иконе… Да что я, собственно, говорю впустую! — спохватился Сергей Ашотович и поднял руку.

В ту же секунду к нему подбежал чернявый, аккуратно подстриженный паренек в спортивном костюме.

— Русланчик, дорогой, — вежливо обратился к нему Сергей Ашотович, — будь столь любезен, принеси сюда мой рабочий ноутбук.

Когда молодой человек убежал исполнять поручение, Сергей Ашотович заметил:

— Отличный парень. Голова — золотая!

— Гений! — добавил Прокофьич.

Валентин же хмыкнул:

— Так что ж вы ему более приличную должностенку в своем КОНСОРЦИУМЕ не подберете-то?

— Молод еще, — с наигранной печалью вздохнул Прокофьич.

— Пусть пока в юнгах полетает, чтобы не зазнавался, — с улыбкой добавил его компаньон, а потом пояснил собеседникам по поводу ноутбука, за которым «полетел» Руслан: — У меня там сохранена запись этого тренинга.

Вскоре на столике перед ними оказался раскрытый ноутбук, на мониторе которого симпатичная блондинка, загадочно глядя на зрителей, говорила мягким голосом, держа на уровне груди фотографию формата А4 с изображением «всевидящего ока»:

«…этот символ Вы можете увидеть, к примеру, на однодолларовой банкноте или на украинской купюре в пятьсот гривен… И не только!

Теперь о том, друзья, что же потребуется от вас.

Сначала нужно суметь разглядеть этот символ. Не просто посмотреть на него, как на обычную картинку, а именно РАЗГЛЯДЕТЬ! Для этого каждый день в течение недели, в любое время суток, необходимо всматриваться в символ. Пятнадцать-двадцать секунд смотрим прямо в Око, потом закрываем глаза на такое же время и мысленно представляем символ светящимся. Открываем глаза и еще секунд десять смотрим на символ, проговаривая слова настроя:

«Моя жизнь течет ровно и спокойно.

Я чувствую уверенность в жизни и в собственных силах.

В любой ситуации у меня столько денег, сколько мне нужно».

По истечении недели усиливаем действие символа путем проведения ритуала. Для этого вам потребуется: распечатанный с увеличением на принтере или даже просто нарисованный на обыкновенном листе бумаги символ, а еще — четыре свечи серебристого или золотого цвета. Рано утром положите на стол лист с изображением «Всевидящего ока», на углы поставьте свечи, зажгите их. Затем положите ваши ладони на центр изображения. Смотрите на пламя свечей и представляйте, что это золотые монеты игриво прыгают и сверкают, слепя ваши глаза своим блеском. Почувствуйте энергию, исходящую из Ока, представьте, ощутите, как мощный, тягучий поток денежной энергии входит в ваши ладони, проходит по всему телу и окутывает вас. Далее произнесите слова настроя:

«Моя жизнь течет ровно и спокойно.

Я чувствую уверенность в жизни и собственных силах.

В любой ситуации у меня столько денег, сколько мне нужно…»

Улыбнитесь самодовольно!

Задуйте свечи и аккуратно, словно прикасаясь к иконе, сверните лист с изображением «Всевидящего ока» и спрячьте его так надежно, будто это сказочное волшебное огниво, с помощью которого вы и только вы можете высечь себе столько денег, сколько захотите. Если только к нему не прикоснется чужая рука…»

На этом месте Сергей Ашотович остановил запись.

— Ну, что скажете? — обратился он к своим друзьям.

— Фантастика! — с восхищением произнес Валентин. — Не так-то прост наш Вакарис, оказывается! Ишь для чего, оказывается, ГЛАЗ на эмблему банка своего присобачил!

— Ну, — усмехнулся Сергей Ашотович, — вряд ли он использует «Всевидящее око» для подобных самовнушений. Но какой-то похожий смысл в этой эмблеме его банка все же, полагаю, есть…

— Позволь, Серж, — перебил его Станислав Прокофьевич, — я что-то не понял, ты на самом деле посещаешь такие тренинги?

Сергей Ашотович пояснил:

— Я был приглашен туда одним товарищем в качестве, так сказать, «свадебного генерала». Дабы весу мероприятию придать. Но, признаюсь, мне было интересно.

— Хм, как сказочное огниво… — продолжал удивляться Валентин просмотренной только что записи. — Золото из ничего. У меня в свое время тоже имелось такое волшебное «огниво», да не уберег, к сожалению.

— И ты, Валентин, принимал участие в подобных тренингах? — сверкнув стеклышками очков, полюбопытствовал Прокофьич.

— О, нет! — поспешил возразить Валентин. — Просто давно, еще когда у нас был СССР, водил я знакомство с одним примечательным стариком. Он был, не поверите, фальшивомонетчиком. Да не абы каким! Не из тех, что сейчас зарядят через компьютер пятитысячную купюру да растиражируют ее на цветном принтере. Это был реальный спец. Профессор в своем деле! Такие деньги печатать умел, что ни одна экспертиза подделку в работах его опознать не смогла бы потом.

— Я что-то слышал об этом, — вспомнил Сергей. Ашотович. — Он еще, если мне не изменяет память, Ленина на четвертных нарисовал моложе, чем на настоящих купюрах. Омолодил, так сказать! — рассмеялся Сергей Ашотович.

— Не-е, — улыбнулся Валентин, — это не тот. Мой мастер пошел дальше — подменил Владимира Ильича на отпечатанной купюре собственной гнусной физиономией… Во стервец, а?!

— Забавно, — отметил Сергей Ашотович.

Прокофьич же, хихикнув, осведомился:

— Так ты у нас, батенька, выходит, с фальшивомонетчиками дружбу водил?

— Не по собственной прихоти, — ответил на это Валентин и постарался сменить тему: — Ну, так что с Вакарисом? — задал он неведомо кому вопрос.

— А что с Вакарисом? — переспросил Сергей Ашотович. — Завтра ты встретишься с ним еще раз, обсудите тему более конкретно. Если все будет двигаться так, как мы планировали, то и дальше будем действовать по плану. Быстренько стряпаем нужный пакет документов, Вакарис быстренько их подписывает и отправляется себе спокойненько в мир иной…

— А дочка? — поинтересовался Станислав Прокофьевич.

— Что, дочка?

— Хе… — вырвалось из уст Прокофьича.

— Ха, уже и на девочек потянуло, старый извращенец! — усмехнулся Сергей Ашотович, с полуслова понявший намерения своего товарища.

— Да я… — смущенно пробормотал тот.

— Да ладно, ладно. Коль пожелаешь позабавиться с ней, не возражаю. Только когда окончательно закроем вопрос с «ОКО-банком». Сейчас она в Швейцарии, у меня на даче, — Сергей Ашотович рассмеялся, тряхнув всеми своими подбородками, — гостит. Как все закончится, так и возьмешь.

— А что если Вакарис все же не согласится на сделку? — осторожно осведомился Валентин.

Сергей Ашотович посмотрел на него с усмешкой:

— Ты что, Петрович, серьезно думаешь, что этот банкир пожертвует собственной дочерью ради какого-то банка?

— Нет, но я бы на его месте…

— Ну, ты — это понятно! — снова усмехнулся Сергей Ашотович. — Да только не суди о людях по себе. Все будет нормально, Валюша. Все будет нормально…

Глава 3

Призраки забытого августа 1998

После ухода бывшего вице-премьера Роберт Янович некоторое время молча сидел в кресле, барабаня пальцами по его подлокотникам. Между бровей банкира, устремляясь вверх, проявились две скорбные морщины, уголки губ печально опустились. Наверное, тяжело это — осознавать, что жизнь твоей дочери в опасности, а все, что ты можешь предпринять, — это идти на поводу у всяких проходимцев.

Взгляд его задержался на раскрытом ноутбуке. Вакарис постучал пальцами по клавиатуре, после чего на мониторе появилось сменяющиеся изображения знакомой физиономии бывшего вице-премьера. Это были снимки с какого-то мероприятия, в котором Валентин Петрович принимал участие несколько лет назад.

По мере просмотра фотографий Вакарис все больше напрягался: на лице заиграли желваки, кулаки непроизвольно сжались… Казалось, еще мгновенье, и один из них — довольно увесистый такой кулачище! — со всей дури вмажется в монитор ни в чем не повинного ноутбука, припечатав на нем лысую, нагло ухмыляющуюся башку!

Но Вакарис сумел сдержать себя. Не стоит этот лысый котелок его ноутбука! Гад! Такой верткий, всем нужный… С каким пафосом он говорил недавно: «Я позволю вам считать меня своим другом!» «Позволю»… Прямо Господь Бог, черт его подери!

Неожиданно Роберту Яновичу захотелось посмотреть — просто так, почти из праздного любопытства — на каком автомобиле приехал этот «друг». Единственное окно его кабинета выходили на небольшую стоянку перед банком, так что через стекло вполне можно будет увидеть, как бывший вице-премьер подойдет к своей машине.

Оторвавшись от монитора ноутбука, Вакарис шумно поднялся из кресла и подошел к окну. Возле банка стояло десятка два автомобилей: все довольно дорогих марок. Да и немудрено — принадлежали они в основном клиентам «ОКО-банка», которые являлись людьми вполне состоятельными. Выделялся на этой «автомобильной выставке» лишь черный «Лексус» представительского класса. Да и то в основном лишь тем, что возле него прохаживался взад-вперед некий человек в черной кожаной куртке и надвинутой на глаза светлой, должно быть, клетчатой кепке. Человек этот явно кого-то ждал и Вакарис без труда догадался кого именно. По всей видимости, это был телохранитель бывшего вице-премьера. Хотя от окна управляющего банком до «Лексуса» было относительно далеко, Вакарис поймал себя на мысли, что ему кажется, будто этого субъекта он где-то видел. Конечно, разглядеть его лицо как следует с такого расстояния без бинокля невозможно, но вот походка… Походка! Да, примечательная такая походочка…

Тем временем на улице оказался и бывший вице-премьер. Лысина его на этот раз была прикрыта кепкой. Уверенным шагом он быстро преодолел расстояние от банка до «Лексуса». Телохранитель услужливо открыл ему заднюю дверцу автомобиля и, когда тот оказался в салоне, обвел дежурно-профессиональным взглядом окрестности и тоже нырнул в машину, расположившись на сиденье рядом с водителем. Автомобиль бесшумно тронулся и вскоре скрылся за поворотом.

Вакарис, отойдя от окна, поспешил к своему столу. Слегка ударив рукой по клавиатуре ноутбука, тем выведя его из режима «сна», он отчетливо произнес:

— Антон, мне нужно посмотреть запись камер перед главным входом за последние полчаса.

Антон с недавних пор совмещал должности секретаря и начальника службы безопасности банка. Этот молодой человек, как ни странно, никогда нигде не служил: ни в войсках, ни в полиции, ни в каких-либо иных спецслужбах. А ведь именно выходцев из подобных структур, как правило, и брали на должности начальников служб безопасности банков. Вакарис же за свою долгую банкирскую практику успел разочароваться в подобных «спецах»: сплошь лентяи или конченые солдафоны! Антон же даже срочную в армии не проходил, зато с отличием закончил престижный заграничный колледж; занимался восточными единоборствами — даже был двукратным чемпионом Европы по одному из них! Еще он прекрасно знал компьютер. Но, главное, имел некие родственные связи в МИДе! А через это уважаемое министерство он мог наладить контакт с любой правительственной структурой, ежели в том была нужда.

Приказ Вакариса по поводу записи видеокамер он исполнил в течение нескольких минут. Роберт Янович даже толком не смог вернуться к прерванному занятию — поиску в интернете информации о бывшем вице-премьере, как окно браузера, мигнув, исчезло, уступив место привычному для нас городскому пейзажу. Это Антон передал на его ноутбук затребованную запись. Именно данный городской пейзаж Роберт Янович и созерцал не так давно из окна собственного кабинета.

Здания на соседней улице, площадка перед банком: автомобили, черный «Лексус», прохаживающийся перед ним человек в черной куртке и кепке… — все это успела запечатлеть фронтальная камера, закрепленная над входом в банк. Роберт Янович немного «перемотал» запись вперед, поймав момент, когда незнакомец возле «Лексуса» остановился и повернулся в сторону камеры. В этом положении лицо его можно было попробовать рассмотреть более внимательно. Вакарис коснулся пальцами клавиатуры ноутбука, и на его мониторе появилось увеличенное изображение фигуры телохранителя бывшего вице-премьера. Кепка, покрывавшая его голову, действительно оказалась в клетку. Приметная такая кепочка! А из-под ее клетчатого козырька уверенно, даже несколько нагловато смотрели колючие серые глаза. Глядя на них, Роберт Янович почувствовал какой-то щелчок у себя в голове.

— Не может быть! — вслух произнес он. — Это невероятно…

Не менее десяти минут потом Роберт Янович молча сидел перед ноутбуком с этой застывшей картинкой… и не видел ее. Глаза его словно остекленели. От реального банкира Вакариса в настоящем осталось лишь тело, замершее в кресле управляющего «ОКО-банком», сознание же его унеслось в относительно далекое прошлое… Причем, что интересно, в этом воскрешенном в памяти прошлом не нашлось места ни бывшему вице-премьеру, ни его помощнику-бодигарду в клетчатом кепаре. Да и, собственно, самого Роберта Яновича Вакариса там вроде бы не было…

Это был незабвенный 1998 год.

План казался ему гениальным! На скором поезде Москва-Симферополь доехать до Тулы, там, во время стоянки, сбежать из вагона и пересесть на электричку, следующую обратно в Москву. Для чего такой странный, не совсем логичный маневр?

А все просто! Если милиция вдруг решит разыскать его, то без труда установит, что он уехал за границу, в Крым. Ведь его имя должно будет остаться в электронной базе данных регистрации пассажиров РЖД. Для чего поехал? Здесь все логично — на носу бархатный сезон: отдыхать, разумеется.

Конечно, у какого-нибудь дотошного следователя могли бы появиться и иные, более глубокие вопросы — к примеру: «А на какие шиши безработному отдыхать-то?» Еще понятно было бы, коль на заработки куда подался. Да только не там сейчас заработки-то! Сейчас оно наоборот: с Украины в Россию все за работой тянутся.

Хотя, где сейчас они — дотошные следователи-то? Кому сейчас интересно — чем человек зарабатывает себе на жизнь? Даже налоговая полиция интереса не проявляет. Ежу понятно: каждый — от бомжа до милиционера — вертится, как может. Ему же другое нужно: всякие подозрения от себя отвести, ибо дело совершить он задумал ужасное, преступное… Попадись он, тогда уж тряхнут его так, что вместе с мозгами всю информацию выбьют! Всем знать захочется — где денежки лежат!.. И ментам, и бандитам. А способов выбивания информации у тех и других предостаточно. Это он знал.

Именно поэтому прежде, чем приступить к осуществлению задуманного, он обзавелся паспортом на чужое имя. Теперь он — Сергей Иванович Кузнецов. Паспорт реальный, а фотографию свою в него он вклеивал сам, и, надо сказать, вышло это у него довольно искусно.

Поймают, что ж, сидеть придется ему под именем Сергея Кузнецова! Вряд ли в этой постперестроечной, овеянной гарью чеченских войн стране кто-то захочет выяснять судьбу подлинного Сереги Кузнецова — несчастного бомжа, скончавшегося от сверхмерного употребления паленой водки.

Поистине, какой-нибудь профессиональный шпион позавидовал бы той конспираторской тщательности, с какой молодой человек подготовился к осуществлению задуманного: поезд Москва-Симферополь, электричка Тула-Москва… Вовек не забыть ему ее!

Все вроде бы было рассчитано по минутам: прибытие поезда, отход от платформы электрички в обратную сторону. Да разве можно в России, в самом конце XX века, верить написанному: в газетах ли, в расписаниях? Поезд опоздал. До отправления электрички оставалось две минуты. Вроде делов-то успеть! Вон она — возле соседней платформы, с электровозом «под парами» стоит. Хорошо видно, как ходят по вагонам пассажиры, рассаживаются. От поезда до электрички бегом — секунд сорок. Только… только это если билет в кассе не брать — этого сделать время уже не позволяло. Никак! Следующая же электричка — Сергей Кузнецов это прекрасно знал — будет лишь во второй половине дня, в столицу она прибудет уже поздним вечером. Что ему там в это время делать? Вот и остался выбор: с билетом в Туле или без билета в электричке. На размышление ушло несколько драгоценных секунд, а потом: ноги в руки и вперед!

Вихрем он влетел на нужную платформу. До последнего вагона метров тридцать. Успевает! Да только глядь, впереди милицейский патруль — документы у какого-то нагруженного баулами пассажира проверяют. Даже карманы вывернуть заставили беднягу!

Сергей — это имя он повторял про себя всю дорогу, чтобы привыкнуть — невольно остановился, чем привлек к себе излишнее внимание одного из ментов — низкорослого сержанта. Тот жестом попросил его подойти поближе. Ни жив ни мертв, он приблизился к патрулю. Единственная мысль, крутившаяся при этом в голове, больно ударяла по вискам: «А вдруг и меня обыщут?»

— Куда бежим, молодой человек? — поинтересовался у него сержант.

— Вон… — кивнул Сергей на электричку.

— В Москву?

— Ага.

— Сам — местный? — спросил сержант, недоверчиво глядя на его пустые, незанятые каким-либо багажом руки.

— Не… — Сергей осекся, вдруг вспомнив, что он не помнит ни адреса прописки, ни места рождения подлинного гражданина Кузнецова, чью фамилию он теперь носил. Все было указано в паспорте, но внимания на эти записи своевременно он почему-то не обратил.

— Не местный? — повысив голос, уточнил милиционер. Вопрос этот сразу заставил коллег сержанта потерять интерес к субъекту с баулами. Отпустив его, они переключили все свое внимание на странного молодого человека, собравшегося ехать в столицу с пустыми — в прямом смысле слова — руками. Как-то нелогично это, подозрительно.

Сергею на заданный вопрос осталось лишь ответить, виновато пожимая плечами:

— Не совсем.

— Что, не совсем? — с удивлением переспросил сержант. — Не совсем местный, что ли?

Сергей попытался пошутить:

— Это смотря что считать местом. По Конституции, любой гражданин имеет право свободно перемещаться в пределах своей Родины. Так вот, если принять во внимание, что сейчас я как раз нахожусь в ее пределах…

— Шибко умный? — нехорошим тоном осведомился один из коллег сержанта.

Сергей вовремя догадался «сменить пластинку»:

— Мужики, прикол со мной приключился…

— Мы тебе не мужики! — холодно произнес сержант.

— Братцы! — не отступался Сергей, добавив своему голосу ноток взывания к сочувствию. — Это даже не прикол, это несчастье… — как раз в этот момент Сергей заметил, как Симферопольский поезд, на котором он приехал сюда, тронулся и начал медленно набирать скорость. — Понимаете, — на ходу начал сочинять он, — я ехал в Крым с друзьями, но тут выяснилось, что я забыл дома путевку. Вот растяпа! Пришлось чуть ли не с подножки прыгать. Да это хорошо еще, что в Туле у вас спохватился-то. Отсюда хоть электрички до Москвы ходят, — кивнул он на замершую возле платформы электричку. — А то на Украине опомнился бы — и что делать? Это ж заграница теперь!

— Да-а, — согласился сержант, в голосе которого послышались едва уловимые нотки сочувствия, что несколько воодушевило Сергея.

— Вот я и говорю… — продолжил он. — Хорошо, что от вас, из Тулы, электрички до Москвы ходят…

Как раз в этот момент по вокзальному громкоговорителю объявили об отправлении электропоезда до Москвы.

— Слышите? — в панике воскликнул Сергей. — Отправляется! Документы у меня в порядке, вот… — он извлек из внутреннего кармана своей джинсовки «серпастый молоткастый»[11], а, чуть помедлив, решился показать и билет до Симферополя, что он сумел выпросить у проводника перед тем, как покинуть поезд.

На лицах постовых отражалась мучительная внутренняя борьба: задержать и обшманать, исполнив служебный долг, или все же попробовать быть людьми — войти, так сказать, в положение человека забывшего дома путевку?

— Вот, — сказал он, — читайте на билете, если не верите: Кузнецов Сергей Иванович…

С его голосом неожиданно слился голос машиниста, объявлявшего через вагонные динамики стоявшей возле платформы электрички станции, которые та проследует без остановки.

Сержант же, гад, словно ничего не слышал. Он не спеша взял в руки билет и паспорт. Раскрыл последний на странице с фотографией, ленивым взглядом удостоверился, что именно хозяин этой паспортины маячит в данный момент перед ним.

Все движения стража порядка были так медленны, что Сергей подумал, будто тот нарочно тянет время. И от мысли этой сделалось ему совсем грустно… До закрытия дверей электрички оставались считанные секунды. Но какой же горячей волной радости вдруг обдало его, когда он услышал от сержанта снисходительное:

— Ладно, беги.

Сергей от радости аж подпрыгнул на месте!

— Мужики, братцы… — возбужденно выкрикнул он, забирая из рук сержанта документы, — спасибо! Успехов в службе вам… продвижения… — бормотал он, быстрым шагом удаляясь от патруля. Однако черт дернул его еще остановиться и посетовать: — Даже билет на электричку не успел купить… Да ничего, лучше штраф заплатить, чем опоздать… Время — деньги! — такое вот «чистосердечное» признание получилось: дескать, если в чем и виновен я, товарищи милиционеры, так это в безбилетном проезде на электричке, но эту вину я готов искупить штрафом…

Успел. Двери электрички с шипением сомкнулись за его спиной. Переведя в тамбуре дух, все еще не веря собственному счастью, Сергей вошел в вагон и занял одно из немногих свободных мест.

Уф-ф… Все идет по плану. На всякий случай, он потрогал живот, нащупав под футболкой перетягивающие тело бинты. С их помощью за спиной крепились…

Электричка тронулась резко, заставив Сергея откинуться на спинку сиденья. Сразу почувствовал: то, о чем сейчас были все его мысли, на месте. Первый этап тайного плана был пройден. Впереди — столица!

Но дорога до нее еще заставила Сергея понервничать. На одной из станций в вагон зашли контролеры. Да и ладно бы просто контролеры. На случай их появления у него были припасены деньги, чтобы заплатить штраф. Но эти злодеи появились в сопровождении милицейского наряда. Двое розовощеких парней в фуражках с тульями, украшенными еще непривычными глазу «золотыми» орлами, следовали за четверкой шустрых дам, принявшихся проверять у пассажиров билеты. Причем двигалась эта четверка на удивление быстро, будто контролеры были прекрасно осведомлены: у кого билет есть, у кого — нет. И при этом, разумеется, они все ближе и ближе подбирались к нему — человеку с паспортом Сергея Кузнецова. А милиционеры за их спинами уже, казалось, жгли взглядами его вжавшуюся в спинку сиденья фигуру. Когда на боку одного из них захрипела рация, внутри у Сергея все словно оборвалось. «Не иначе, тульские менты сообщили им по рации о подозрительном пассажире, якобы соскочившем с крымского поезда! — невольно подумал он. — Сейчас будут шмонать…»

Сергею пришла в голову идея притвориться спящим. Глупая идея! Но смотреть на приближающихся котроллеров с милицией он больше не мог — это как, находясь на эшафоте, следить за приближением топора, опущенного для сноса твоей несчастной башки. Он закрыл глаза и даже попробовал считать до ста, что обычно делал в моменты бессонницы. Досчитать ему удалось где-то до половины.

— Ваш билет! — прозвучало над его ухом так громко, что притворяться спящим дальше не имело смысла. Подобный голос поднимет и мертвого!

Сергей открыл глаза и виновато пожал плечами:

— Нет у меня билета…

— Платите штраф.

Он поднял голову и встретился глазами с контролером-женщиной, чье лицо напоминало мордочку какого-то не очень доброго зверька. За ее плечами, словно шары на веревочках, висели в пространстве круглые розовощекие головы в фуражках с орлами на тульях. Из-под их козырьков сурово смотрели четыре пары ледяных глаз. Сергею на миг даже почудилось, будто они хотят пригвоздить его взглядами к спинке сиденья, после чего раздеть и обыскать. Обыскать… Обыскать!

— Я… заплачу? — не ответил, а скорее спросил дрожащим голосом он женщину, заставив-таки ту улыбнуться.

— А кудать ты денешься, родной? — усмехнулась она.

— Сколько?

Она назвала.

Когда Сергей протягивал ей требуемую сумму, сам заметил, как подрагивает его рука. Похоже, это не укрылось от глаз и одного из милиционеров.

— Что, похмелье? — глядя с некоторым презрением, осведомился он.

Оскорбление? Да! Но Сергей почувствовал, как тепло радости разливается у него в груди от услышанного. Этот страж порядка, видать, судил по себе — ему было неведомо, что дрожать руки у человека могут и по иной причине, нежели банальное пьянство.

— Ага, перебрал вчера децл[12], — попытался нарисовать у себя на лице улыбку Сергей.

Видать, она у него не получилась, ибо в глазах второго милиционера мелькнуло даже нечто вроде сочувствия:

— Ничего, пока до Москвы электричка добежит, отойдешь, — успокоил он его.

— Ох, поскорее бы… — голосом страдальца прохрипел Сергей.

Когда контролеры и милиция покинули вагон, он даже вновь попытался уснуть. Но не получилось. С каждой оставленной позади железнодорожной станцией сердце словно ускоряло свой ход. А потом — уже перед самой Москвой — вдруг наступила какая-то апатия ко всему.

Москва… вокзал… — тогда все это возникло перед ним словно из тумана. Он смутно помнил, как вышел из вагона, как бродил по Курскому вокзалу, уже совершенно не замечая милицейских патрулей. Подобное состояние можно, наверное, назвать прострацией. И Сергей пребывал в ней до тех пор, пока глаза его не остановились на застекленном окне, предназначенном, судя по всему, под железнодорожную кассу. Только вместо слова «КАССА» над окошечком висела вывеска: «ОБЕМЕННЫЙ ПУНКТ. EXCHANGE».

В голове послышался щелчок — словно кто-то нажал там неведомую кнопку. С этого момента мозг его заработал, как компьютер. Сергей деловито огляделся, увидел указатель туалета. Не раздумывая, направился в сторону, куда указывала стрелка, спустился на эскалаторе вниз, нашел грязно-белую дверь с изображением мужской фигуры на табличке, брезгливо толкнул ее ногой…

Туалет оказался платным!

Что ж, заплатил на входе положенную таксу, отмотал, для вида, длинную ленту туалетной бумаги с рулона, закрепленного возле окошка туалетного кассира, и, миновав ряд писсуаров, направился к кабинке. Закрыл за собой дверь, подергал, взявшись за ручку — надежен ли шпингалет. Вроде держит. Можно приступать к основному акту…

Сергей снял джинсовку и повесил ее на крючок. Там же пристроил и футболку, оставшись с почти голым торсом. Почти — это потому, что тело его в районе талии было перемотано бинтами, будто скрывая рану. Но на самом деле скрывалось под ними нечто иное. Размотав несколько слоев бинта, Сергей, наконец, добрался до главного — в его руках оказались два небольших прямоугольных «кирпичика», каждый из которых был помещен в целлофановый пакет и перехвачен резиночкой.

Один «кирпичик» Сергей сразу же сунул во внутренний карман висевшей на крючке джинсовки, второй — сначала освободил от целлофана, после чего «кирпичик» превратился в… пачку долларов. Взвесив ее на руке, Сергей улыбнулся и вытянул из нее две купюры…

В себя Вакариса привел звук сотового телефона. Кто-то настойчиво хотел поговорить с ним. Роберт Янович, пошарив руками по столу, словно слепой, нащупал мобильник и поднес его к глазам. Не сразу получилось сфокусировать их на имени, высветившемся на дисплее. Это была жена, Ирина.

Все шло по плану!

Факт похищения дочери от нее пока скрывался, поэтому состоялся очередной разговор ни о чем.

— Дорогой, я в который раз не могу дозвониться до нашей Кристинки!

— Сколько раз говорить тебе, дорогая, осваивай компьютер! Я только что общался с ней по «Скайпу».

— Но что с ее телефоном?

— Понятия не имею. У тебя все? А то я занят, дорогая.

— Понимаю. Целую…

Услышав в трубке после разговора характерный щелчок, который мог свидетельствовать о том, что телефонная линия прослушивается, Вакарис загадочно улыбнулся. Потом он, бросив еще один взгляд на застывшее на мониторе ноутбука изображение, решительно поднялся из-за стола и, обратившись лицом к одной из стен своего кабинета, навел на нее руку, в которой был зажат небольшой предмет, напоминающий брелок для ключей. Движение пальца было едва уловимым, но после него огромная тяжелая стена начала бесшумно поворачиваться, явив взору банкира ступени, уходящие куда-то вниз.

Потайной ход!

Когда в старом здании, где некогда решено было разместить «ОКО-банк», начали делать капитальный ремонт, строители обнаружили эту лестницу. Когда-то она, наверное, выполняла роль пожарной, но за ненадобностью проход на нее был заложен кирпичами. Узнав о ее существовании, Вакарис распорядился ремонт в этой части здания особо не афишировать, лестницу же пустить дальше — в подвал, а вход на нее совместить с его будущим кабинетом и отгородить поворачивающейся стеной. Ну, а там, в подвале, он уже почти без посторонней помощи оборудовал неплохое рабочее помещение, приспособленное под…

Сейчас, прежде чем начать спуск по лестнице, Вакарис уделил несколько минут ноутбуку, на мониторе которого продолжало «висеть» лицо телохранителя бывшего вице-премьера.

— Пути господни неисповедимы, господа, — негромко, но с довольно отчетливо проскальзывающими нотками злорадства в голосе, произнес он. — Ловил одну рыбку, а попались две… Что ж, настало время расплаты!

После этого он сменил картинку на мониторе и, несильно стукнув пальцем по одной из кнопок клавиатуры, бросил:

— Антон, меня нет. Ни для кого.

Тот прекрасно знал, что означают эти слова шефа. Как верная собака, он будет сидеть у его двери, но не только никого не пустит за нее, но и сам даже не осмелится прикоснуться к ее ручке.

Глава 4

Вице-премьер свободного падения

Покинув крытый теннисный корт, Валентин Петрович Чеботаревский пожал руку проводившему его до машины молодому человеку.

— Будь здоров, Руслан, — сказал он ему.

— Удачи вам, Валентин Петрович, — слегка заискивающим голосом ответил юноша, открывая заднюю дверь черного «Лексуса» перед бывшим вице-премьером.

Но тот не торопился оказаться в салоне. Задержав руку Руслана в своей, он едва слышно произнес:

— Спасибо тебе, Руслан. Если все пройдет успешно, тебе 10 процентов, как и условились. Надеюсь, твои хозяева заплатят мне обещанную сумму.

— В подобных обязательствах они всегда свое слово держат, Валентин Петрович, — заверил молодой человек бывшего вице-премьера. — Только… — Руслан сделал знак, чтобы собеседник наклонил к нему голову и, когда тот послушно подставил свое ухо, что-то запальчиво зашептал.

Если бы кто наблюдал в данный момент за этими людьми со стороны, он без труда бы заключил, что тех связывает некая тайна. И не ошибся бы!

Именно Руслан несколько дней назад предложил своим хозяевам кандидатуру бывшего вице-премьера на роль посредника в затеянном им деле. А теперь вот посвящал того в какие-то таинственные подробности, ставшие известны ему.

Единственным, с кем Чеботаревский потом делился почти всей информацией, являлся человек в клетчатой кепке, терпеливо ждавший его на заднем сиденье черного «Лексуса». Как только бывший вице-премьер, распрощавшись с Русланом, оказался внутри машины, он уважительно подвинулся и слегка похлопал по плечу сидевшего впереди водителя. Тот, без лишних слов, завел мотор и тронулся.

— Поговорил, Андрюша, — лаконично, недовольным голосом отчитался Валентин Петрович перед своим спутником о ходе беседы с банкирами, представляющими Новый финансовый КОНСОРЦИУМ — НФК.

Человек этот, которого бывший вице-премьер ласково называл Андрюшей, был не молод, а лицом походил на старого боксера: кривой, явно некогда сломанный нос, массивная челюсть…

— Плохо поговорил? — дотронувшись до клетчатого козырька пальцем, осведомился этот «боксер» по имени Андрюша.

— Так себе.

Андрюша, хмыкнув, констатировал:

— Значит, плохо.

Валентин Петрович не стал разубеждать собеседника, а перевел разговор на, казалось бы, совершенно отвлеченную тему, спросив того:

— Слушай, Андрюша, а ты знаешь, что такое «Всевидящее око»?

— Че? — с недоумением повернул к Валентину Петровичу свой кривой нос Андрюша.

— «Всевидящее око», — повторил бывший вице-премьер.

— Хм. Это этот, что ли, — Андрей поднял глаза на крышу «Лекса», — Бог?

Валентин Петрович собрался было рассмеяться — его тонкие губы даже чуть дернулись, — но передумал и сказал задумчиво:

— Ну, в какой-то мере ты прав. Действительно, Бог. Только… только, Андрюш, малюют его не на обычной иконе, а на долларовой купюре.

— Ха. Это как?

— Ты когда-нибудь держал в руках долларовую купюру, Андрюша?

— Ну. Хотя… Не, наверно не держал. Меньше полташа не держал. Чего мелочиться-то нам, а? — усмехнулся тот.

— А зря. Я в свое время, можно сказать, с этой долларовой купюры и начался, — философски заметил Валентин Петрович. — И вот каких высот достиг!

Собеседник хмыкнул:

— Знаем мы, с чего ты, Петрович, начался!

— Ну, и это тоже, — не стал отнекиваться бывший вице-премьер, правда, не расшифровывая, о чем именно он подумал в тот миг. Сидевший за рулем шофер хотя и был всецело предан ему, все же человек чужой. Мало ли!

Однако Валентин Петрович все-таки не смог сдержаться, чтобы не сказать тут же:

— Но, Андрюша, Близнецы карьеры свои тоже не с токарного станка начинали. Партийный билеты на стол не бросали! Ну, а мы… «Партия сказала — надо, комсомол ответил — есть»! — он усмехнулся. — Какой с нас спрос?

— А бакс тут при чем? — без интереса спросил Андрюша, колючими глазами уставившись в тонированное окно, за которым мелькали обгоняемые автомобили.

Валентин Петрович ответил не сразу, поэтому Андрей, видать, загипнотизированный мельканием машин, которые уверенно обгонял несущий их «Лексус» с правительственными номерами и «синим ведерком» маяка на крыше, едва не уснул.

Но голос бывшего вице-премьера вдруг зазвучал как-то странно. Такой интонации Андрей никогда не слышал от человека, которому верой и правдой служил уже почти четверть века, наградой за что ему стали доверительные, дружеские отношения с ним. На этот раз голос его зазвучал настолько таинственно, что сон тут же прошел. И Андрей даже наклонил голову к шефу, чтобы лучше слышать, что тот говорит. А излагал он весьма любопытные вещи.

— Я тебе как-то обмолвился, что в конце восьмидесятых нас собирали… — сказал он и замолчал.

— Помню, говорил, — подтвердил Андрюша. — Что-то там по поводу приватизации, да?

— Да, — подтвердил Валентин Петрович. — Хотя не помню… Слова-то тогда такого еще, наверное, не было. Но суть такая, да. Приватизация. Но это все мелочи… Собрали нас по иной причине: партийцы, комсомольцы, урки… Да-да, Андрюша, урки! Самые настоящие авторитеты. Один даже с самим Солженицыным сидел!

— С Солженицыным? — удивленно переспросил Андрей. — Слышал фамилию. Видать, авторитет еще тот!

Бывший вице-премьер усмехнулся:

— Да уж куда авторитетней! Ну да ладно, не в этом суть. Тогда нас пытались, как бы это помягче сказать, объединить в одну команду. Включить на правах полноправных членов в некое подобие масонского общества, которое испокон веков правит миром. Вообще, ты слышал когда-нибудь такое слово — масоны?

— Мафия! — более четко выразился Андрюша, после чего усмехнулся: — Гы!

— Вроде того, — с улыбкой согласился Валентин Петрович. — Некие политические силы на нас, молодых, делали тогда ставку. Нам надлежало развернуть страну на сто восемьдесят и вести дальше уже по чужой лоции… Зато каждому был обещан капитанский мостик!

— Ерунду какую-то ты базаришь, Петрович, — отвернулся от шефа Андрюша. — Тебя че, обделили, что ли? Мостика не дали?

— Эх, — вздохнул Валентин Петрович. — Ничего ты, Андрюша, не понимаешь.

— Так растолкуй.

— Так вот я и говорю тебе, — попытался объяснить бывший вице-премьер. — «Всевидящее око», которое на баксе, — это символ мирового масонства. А на эмблеме банка Вакариса что изображено?

— Что?

— Именно это «Всевидящее око» и изображено!

— Ну и что? — Андрюша хмыкнул. — Или ты подозреваешь, что Вакарис этот твой из этих… из масонов?

— Подозреваю, — нехотя ответил Валентин Петрович. — Фамилия у него какая-то необычная — Вакарис. И сам он таинственный такой весь, и бизнес у него странный… Даже Ашотыч не знает, кто и что поддерживает этот «ОКО-банк». Зато проглотить его Близнецы хотят почти не пережевывая. Как вот такое может быть, сам посуди? Засовывать в рот кусок, не рассмотрев его толком: галушка это иль камень-голышок.

— Ну, а тебе какая печаль в том, Петрович? Сегодня мы им поможем, завтра они нам. Мы ж эти… посредники. На том бизнес и держим.

— А такова моя печаль, Андрюша, что, во-первых, не хотят Близнецы ко мне прислушиваться. Я им на это возможное масонство Вакарисово намекнул, и знаешь, что мне Прокофьич на это ответил?

— Откуда ж?

— Он спросил меня, Андрюша: «Ты что, дурак?»

— Так без умысла ж, небось? — попытался успокоить шефа Андрюша. — Просто вырвалось в него так. Бывает.

— Конечно, бывает. Да только у Ашотыча на прощанье тоже кое-что интересное вырвалось. Я попытался предположить, что будет, если Вакарис, к примеру, откажется сдавать Близнецам свой банк в обмен на дочь. А Ашотыч возьми, да и ляпни, мол: «Ты по себе не суди!» Типа, знаешь, я такая скотина, что барахла бы за собственную дочь, похить ее кто, пожалел бы. Такое ощущение у меня сложилось сейчас, что уже ни во что они меня не ставят… Я им дело говорю, а они отмахиваются от меня, как от школяра какого-то, который собачек учит совокупляться… Суки!

Валентин Петрович говорил все это, да и сам своим словам поначалу удивлялся. Откуда только лезут-то они? А потом понял, что информация, недавно переданная ему юным помощником Близнецов, заставляет его кардинально пересмотреть свои отношения с ними. И теперь он просто раззадоривает себя, ищет повод раздуть огоньки каких-то мелких обид на них в пламя пылающей душевной раны. Да не просто раздуть, а запалить его и в сердце своего верного помощника Андрюши.

— Так ты че, Петрович, разругался с ними, что ли? — чуть обеспокоенно спросил тот. — Не сдержал себя? С такими людьми…

На худом лице Валентина Петровича мелькнула саркастическая усмешка:

— С какими такими людьми? Не те это фигуры, Андрюша, перед которыми я бисер метать буду. Имеется у меня информация… В общем, слушок прошел, что наверху некоторые существенные перестановочки намечаются. И не очень-то надежно, оказывается, в этой связи сидят на своих местах наши уважаемые толстячки: Сергей Ашотович с Прокофьичем…

— Оба-на! — удивленно воскликнул Андрюша. Да так громко, что Валентин Петрович вынужден был схватить его за рукав кожаной куртки, настороженно показывая глазами на спину сидевшего впереди водителя.

— Оба-на! — шепотом повторил Андрей. — П…ц, выходит, этому консорциуму? Так бы и сказал сразу, что доигрались Близнецы. А то «око» какое-то…

— Вот и сказал, — Валентин Петрович удовлетворенно откинулся на спинку сиденья, — теперь и ты в курсе.

— А сам как думаешь, Петрович, информация верная? Откуда ножки-то у нее растут?

— Откуда надо растут… — неопределенно ответил своему верному и преданному помощнику Валентин Петрович. Но потом все же не утерпел, наклонившись к уху того, тихо поведал: — Помощник Близнецов, Руслан, обмолвился. Талантливый, между прочим, парень во всяких финансовых делах, а толстяки его за какого-то прислужника держат. Несправедливо! Нужно будет потом присмотреться к нему. Может, и сгодится на что, коли действительно Близнецам хана.

— Присмотримся, — заверил шефа Андрюша.

— Но это потом. Сейчас вот какая проблема у нас с тобой, Андрюша, на первый план вышла. Решить нам надо: или продолжать подыгрывать Ашотычу с Прокофьичем, или попробовать начать свою игру.

— А че подыгрывать-то? — не раздумывая, произнес Андрей. — Раз ты уверен, что Близнецы эти слететь могут, так че нам стелиться-то под них? Разве не так, Петрович?

— Резонно, — согласился тот. — Значит, своя игра, так?

— Как скажешь, Петрович. Ты ж у нас на мостике-то! — на полном серьезе ответил Андрей. — Только, может, опасное это дело? Все ж люди они авторитетные. Как бы не вышла нам потом боком эта своя игра.

— Я когда-нибудь кому-нибудь проигрывал? — повернул к собеседнику голову Валентин Петрович. И тут же добавил: — Не беспокойся, дружок, если бы у меня на руках не оказалось несколько козырей, играть бы в эту игру я не стал.

— И что за козыри?

— Узнаешь, Андрюша. Скоро ты все узнаешь. А пока скажи, сможешь ли ты сейчас, мгновенно, поднять одну из своих бригад?

— Без вопросов, Петрович.

— Только не абы какую. Нужны люди для загранкомандировки…

* * *

1998 год, Москва. «Дефолт»

Гул Курского ударил по ушам Сергею, как только он покинул вокзальный туалет.

«Электропоезд до станции Тула отправится от второй платформы первого пути», — потрескивающим женским голосом возвестили динамики.

Сергей усмехнулся про себя: «Может, а ну его все к лешему! Прыгнуть в обратную электричку — и назад, к югу, догонять крымские поезда!»

Хотя… Видел он, как по переходу ломился народ на эту электричку! Дачники, наверное… Конечно, в преддверии выходных-то! Сегодня же пятница, 4 сентября.

Да и не для того он столько дней посвятил составлению хитроумного плана, чтобы в последний миг пойти на попятную. Сегодняшний день должен решить все! Выдохнув воздух, как перед нырком в воду, он уверенным шагом направился к эскалатору, ступени которого бежали вверх. Вскоре они подхватили и Сергея. Поручня он не касался. Обе его руки, чуть вспотевшие, лежали в карманах джинсовой куртки. При этом левая сжимала две купюры достоинством 100 американских долларов, другая же держалась за паспорт, выписанный на имя гражданина РФ Сергея Кузнецов.

И целью этого гражданина сейчас являлся пункт обмена валюты на втором этаже вокзала. Где находится этот обменник, ему было прекрасно известно — несколько дней назад специально приезжал сюда, чтобы узнать, где точно он расположен, какие имеются пути отхода… На всякий случай. Да и сегодня, едва покинул тульскую электричку, почувствовал, как ноги сами понесли его к этому скромному обменнику, занявшему помещение бывшей билетной кассы. Но то была последняя рекогносцировка! Чтобы теперь, когда эскалатор неумолимо приближает время «Ч», избежать любых проколов. Только…

Только когда эскалатор, несильно подтолкнув, выбросил его вперед, едва не впечатав в грязную робу какого-то бомжа, ехавшего на пару ступеней выше, Сергей на секунду потерял ориентацию. Но лишь на секунду! Тут же в голове сработал уже знакомый тумблер — то включился «автопилот»: перед глазами возник виртуальный снайперский прицел, в центре которого вскоре возникла подрагивающая зеленая вывеска: «EXCHANGE».

Туда! И Сергей, словно самонаводящаяся ракета, устремился к цели.

Однако встречен он был мощной системой «противоракетной обороны», состоявшей из внушительной очереди желающих обменять валюту.

— Кто последний? — слегка задыхаясь, осведомился он у толпы.

— За мною будете, — отозвалась немолодая дородная дама в коричневой кофточке.

— Паспорт требуют?

Женщина одарила его уничтожающе-насмешливым взглядом:

— А как же?

Действительно — а как же? Кто тебе будет менять валюту без паспорта? Таковы правила. Вдруг у тебя в будущем, как в былые времена, какой-нибудь представитель власти поинтересуется: «Откуда, гражданин, у вас валюта?» А ты, преисполненный гордости за себя и собственную предусмотрительность, взмахнешь перед его носом, словно веером, кипой зеленых справок об операциях с валютой, проведенных через законные обменные пункты: «Нате, гражданин начальник, убеждайтесь — пред законом я чист!»

Сергей крепче сжал пальцами паспорт в кармане джинсовки. И только после этого задумался: «А чего, собственно, столько народу? Как некстати-то, а!»

— Что, опять курс скакнул? — спросил он у стоявшей впереди «коричневой кофточки».

— Да уж, — вздохнула женщина, — тринадцать сорок шесть. А еще вчера был двенадцать восемьдесят одна…

Некий усатый мужчина, стоявший рядом, ехидно заметил:

— А еще недавно шесть рублей был! Куда мир катится… — посетовал он.

— Дефолт! — лаконично прокомментировал кто-то из очереди.

После этого разговоры в ней прекратились. Каждый, видать, в очередной раз задумался: как ему выплывать из этого омута, куда он был заброшен воровской государственной лапой. Все, у кого имелись хоть какие-то сбережения в национальной валюте, в один миг ощутили, как их кубышки, внешне оставаясь нетронутыми, вдруг вдвое потеряли в весе. Чудеса да и только!

В глазах большинства из стоявших в очереди людей виделась некая обреченность. «Хоть что-то спасти!» — читалось в них. И народ готов был свои последние, за пару недель обесцененные в два раза «деревянные» отдать… Да не просто отдать, а побыстрее сбагрить, обменяв их на надежные американские баксы, пока те не подорожали еще.

Сергей неожиданно почувствовал себя белой вороной среди этих людей. Ему-то не требовались доллары. Наоборот, ему нужны были рубли! И он представил себе, как, достигнув окошка, выложит двести баксов перед кассиршей; как та, под дружный вздох изумленной очереди, удивленно поднимает на него глаза… А потом… А потом, не веря им, внимательно посмотрит на протянутый ей паспорт и скажет: «Откуда взялся этот чудак? Все покупать “зеленые”, а он — сдавать!»

Конечно, это его дело: брать или продавать. Имеет право! Но как же ему не хочется лишний раз привлекать чье-либо внимание к своему паспорту!

Сергей почувствовал, что рука, сжимающая в кармане джинсовой куртки этот самый паспорт, вспотела еще больше. Да и на лбу у него выступили маленькие капельки пота.

Пытаясь хоть как-то успокоить себя, он начал мысленно цитировать Маяковского:

И я достаю из широких штанин

Дубликатом бесценного груза:

Читайте, завидуйте, я — гражданин

Советского Союза…

Но… не помогло. Ведь и Советского Союза уже семь лет как нет, и штаны у него узки… Обычные джинсы! И при чем тут, собственно, штаны? Паспорт лежит в кармане джинсовки. Да и не к тому «грузу» дубликатом-то он является, на который выписан!

И так, возможно, не решился бы Сергей Кузнецов обменять на Курском вокзале столицы свои двести долларов, если бы в тот момент кто-то не потянул его за рукав куртки.

— Прадаешь доляр? — услышал он вкрадчивый голос и, повернув голову, увидел перед собой невысокого южанина в черной кепке.

«Как он догадался, что не покупаю, а именно меняю? — невольно подумал Сергей. — На лице у меня это написано, что ли?» Можно было, конечно, послать эту «кепку» куда подальше. Перекупщик — ясно же, как божий день! А продавать-покупать валюту вне обменных пунктов законом запрещено. За такую самодеятельную коммерцию можно и в милицию попасть. Но сейчас, глядя на заросшее черной щетиной лицо южанина, Сергей ощутил что-то типа облегчения. «А ну, продам-ка я ему эти две сотни! Зато нервы сохраню!»

— Ну, — едва слышно, вроде бы расплывчато ответил он перекупщику, но с интонацией, в которой читались и ответ на вопрос того, и согласие продать ему эти «доляры», не доходя до окошечка обменного пункта.

— Скока хочишь?

— Две сотни, по курсу, — ответил Сергей, бросив взгляд на табло обменника, где были выставлены цифры: 13.48, а ниже — цены покупки и продажи доллара.

— Па трынадцать возьму. Идет?

Сергей пожал плечами.

— Ну.

Перекупщик достал из кармана небольшой калькулятор и, с видом делового человека, понажимав кнопки, резюмировал:

— Двэ шисцот. Идет?

— Ну, — снова пожал плечами Сергей, после чего, озираясь, осторожно вытащил из кармана доллары.

Южанин тут же извлек откуда-то несколько новеньких пятисоток и купюру старого образца достоинством в сто тысяч рублей[13].

— Двэ шисцот, — протянул он их Сергею. А когда тот принял деньги, сжал своей рукой его кулак, заговорщицки шепча: — Убэри, убэри, шоб никто нэ видэл!

Сергей послушно убрал в карман, где лежал паспорт, полученные деньги и с замиранием сердца, бросая настороженные взгляды по сторонам, передал баксы меняле.

Мельком взглянув на них, тот блеснул зубами в довольной улыбке и исчез. А Сергей с облегчением вздохнул, почувствовав, будто с его плеч упал тяжкий груз. И даже слова стоявшей впереди женщины в коричневой кофточке не насторожили его. Став невольной свидетельницей этой сделки, она с умным видом заметила:

— Жулики они все. Проверь деньги-то.

Сергей лишь улыбнулся ей в ответ и, махнув рукой, быстрым шагом направился к эскалатору. Опережая его ход, бодро сбежал по ступеням вниз и направился в сторону входа в подземку.

Звук набирающего ход поезда метро показался Сергею шелестом перевернутой страницы его жизни… Теперь путь его лежал на станцию «Китай-город», где в ходе проведенной накануне «разведки» он приметил еще один пунктик обмена валюты. Неприметный, а значит, такой очереди, как на Курском, там быть не должно. В этом обменнике он планировал обменять уже тысячу долларов.

Только в переходе с одной ветки подземки на другую он решился взглянуть на деньги, что вручил ему перекупщик на Курском. Не замедляя шага, достал он их из кармана и… обомлел: вместо пяти пятисотенных купюр в его руке оказалась лишь одна, все остальные — новенькие сотни, плюс к ним — стотысячная купюра старого образца, на которую он обратил внимание при обмене, который теперь, наверное, более справедливым было бы назвать обманом. Получалось, что вместо 2600 рублей он получил за свои баксы лишь тысячу.

Не перекупщик, а фокусник-виртуоз. Ловкость рук против остроты глаз. Акопян, блин!

Другой человек на месте Сергея в тот момент взвыл бы и начал рвать волосы на голове, а то, выбежав на платформу метрополитена, не раздумывая, бросился бы под вылетающий из тоннеля поезд. Но реакция Сергея оказалась совершенно иной. Он резко остановился и, задрав голову к низкому своду перехода, расхохотался. В тот момент ему не жалко было расстаться и с оставшейся тысячей «деревянных», если бы этой суммы хватило на то, чтобы получить возможность видеть небритое лицо «Акопяна», когда тот решит полюбоваться своей добычей — двумя стодолларовыми купюрами, купленными им за бесценок у какого-то лоха на Курском вокзале…

Вакарис, едва начав спуск по своей потайной лестнице, вдруг замер, схватившись за блестящий металлический поручень, и, вскинув голову, рассмеялся. Шутка, которую он решил сыграть с бывшим вице-премьером, казалась ему забавной уже на стадии задумки. Правда, шутка жестокая. Но стать ее объектом несчастному Валентину Петровичу, видать, было написано на роду много лет назад. Судьба! За все нужно платить…

— За все нужно платить, — тихо произнес вслух Роберт Янович, продолжив спуск.

Достигнув массивной бронированной двери с колесом-штурвалом посередине, он немного поколдовал с замком, после чего взялся за это колесо и, уверенно повернув его, с усилием потянул дверь на себя. Та поддалась. При этом автоматически вспыхнул свет в помещении, что находилось за порогом. Роберт Янович уверенно перешагнул его.

Это было обыкновенное подвальное помещение: без окон, без всяких «евроремонтов». Штукатурка на потолке местами потрескалась, на стенах — ржавые разводы. Хотя запаха влаги здесь не ощущалось. Место было сухое и, что удивительно, чистое чуть ли не до стерильности. Линолеум на полу аж блестел, будто уборщицы ежедневно натирали его, как паркет в каком-нибудь музее. Впрочем, помещение это чем-то и напоминало музей — в его центре стояло нечто, заботливо накрытое белой тканью. По вырисовывавшемуся под тканью силуэту можно было предположить, что под ней скрыта некая крупная скульптурная композиция или, к примеру… мотоцикл с коляской.

Вакарис, проходя мимо этого таинственного объекта, заботливо поправил край закрывающей его ткани. Но интересовало его нечто иное, а именно — огромный несгораемый сейф, мрачной громадиной замерший в углу. Такие бандуры выпускались, наверное, еще до войны с фашистами!

Роберт Янович вставил в замочную скважину большой ключ и, не без труда, повернул его. Сейф скрипнул дверцей, обнажая свое содержимое: несколько полок, заставленных однообразными коробками из-под принтерной бумаги. С некоторым усилием вытащив одну из них, банкир бросил ее на небольшой столик рядом, после чего принялся доставать из нее тугие пачки долларов в специальной банковской упаковке.

Оставил это занятие Вакарис только тогда, когда коробка опустела где-то на треть, а подле нее на столе выросла небольшая бумажная пирамида, сложенная из десятитысячных долларовых блоков. Теперь внимание банкира привлек огромный компьютерный монитор, стоявший на столе чуть поодаль. По сути, это было рабочее место: под стол загнано кресло на колесиках, на самом столе покоился обыкновенный планшетный сканер, лежала стопочка книг. Единственным, что казалось не совсем уместным для стандартного места работы заурядного офисного клерка, был микроскоп, стоявший рядом со сканером.

Впрочем, Вакариса этот предмет сейчас явно не интересовал. Выкатив кресло, Роберт Янович опустился в него и включил компьютер. Загрузка прошла быстро, на мониторе появилась заставка — красивый горный пейзаж. Но Вакарис, немного подвигав по коврику мышку, сменил его на другую, весьма любопытную картинку. Это было изображение купюры достоинством 50 долларов США…

Глава 5

Киднепперы. Швейцарская Баллада

Швейцария, Кран-Монтана

— Обратите внимание, господа, какой красивый горный пейзаж справа! — на хорошем английском, с восхищением заметила розовощекая девушка в белом лыжном костюме, сидевшая на заднем сиденье черного внедорожника.

Никто из троих ее спутников, также облаченных в форму лыжников, даже не повернул головы, чтобы увидеть величественную панораму швейцарских Альп, открывшуюся по правому борту автомобиля.

Лица этих людей были до того сосредоточены, что казались выточенными из камня.

— Нет же, но вы посмотрите, посмотрите! — настаивала девушка.

Ей соизволил ответить мужчина средних лет, сидевший на переднем пассажирском кресле. Вернее, он задал вопрос:

— Долго еще до твоего Кран-Монтаны, Эллис?

— Минут десять, наверное, — ответила та.

Человек, сидевший за рулем, уточнил:

— Если верить навигатору, вон, за той горой.

— Все готовы? — осведомился у спутников человек на переднем кресле.

— А чего тут готовиться, Клаус? — хмыкнул бородач, сидевший рядом с девушкой. — Наше дело маленькое, — он достал из лежавшего на коленях рюкзачка небольшой автомат, — все будет зависеть от Эллис.

— Да, ее ход первый, — согласился Клаус и тут же посетовал, перейдя на русский: — Не дело это, конечно, играть партию втемную. Без разведки, без официальной поддержки… Не видя доски.

— Все будет зависеть от Эллис, — повторил бородач, прикрепляя на автомат оптический прицел. — Как, подруга, ты готова? — усмехнулся он, покосившись на свою соседку.

— Всегда, — ответила ему та на английском, после чего повернула голову к боковому окну.

Дорога петляла по заснеженным горным склонам. Снег на солнце празднично блестел, а уже при одном лишь взгляде, даже через темное стекло, на ослепительно синее небо казалось, что дышать становится легче, а наполняющий легкие воздух первозданно чист.

Тем временем Клаус открыл бардачок и, достав оттуда туристический проспект, прочитал, сразу переведя текст:

— «Кран-Монтана — один из самых крупных швейцарских альпийских горнолыжных курортов. Он расположен на высоте 1500 метров в небольшой долине на берегу живописного Женевского озера. Здесь практически не бывает плохой погоды. В любое время года здесь хватает развлечений. С конца ноября и до начала апреля туристов ждут прекрасно оборудованные трассы для горнолыжников, сноубордистов и поклонников слалома, катки, хафпайпы, сноу-парки, керлинг, маршруты для прогулок на снегоступах, полеты на воздушных шарах, параглайдинг и альпинизм».

— Что ж, развлечемся, — с улыбкой пожал плечами бородач, — закручивая на стволе автомата цилиндр глушителя. — Я готов! — констатировал он, завершив этот процесс. — Надеюсь, моя игрушка нас не подведет.

— Если не ошибаюсь, из такой «волыны» год назад застрелили деда Хасана[14]? — поинтересовался водитель. — Надежная штукенция?

Бородач просветил всех:

— Уж куда надежнее! Специально для советского спецназа разрабатывался. Одно название чего стоит — «Вал»!

— От слова «волына»? — наивно поинтересовалась Эллис.

Мужчины заржали.

— Прицельная дальность для этого коротыша, — продолжил бородач, — больше четырехсот. А нам, дай бог, больше и не потребуется. Зато со ста метров броник профигачить — влегкую! — помолчав, он зачем-то добавил: — Только деда Хасана мне не шейте, хорошо? Лучше расскажите, что такое «шале». Смешное какое-то слово.

— Так, кажется, в старину называли домики пастушков в горах, — неуверенно ответила ему Эллис.

Водитель тоже решил задать вопрос.

— А что такое «параглайдинг»? — спросил он, повернув голову к Клаусу, в руках которого все еще находился туристический проспект, где тот вычитал это мудреное слово.

Клаус, вместо ответа, бросил проспект обратно в бардачок и резко захлопнул его крышку.

— Все, кончай базар! Последний раз уточняем. Загоняем джип в кювет перед калиткой этого долбанного шале, Эллис идет к ней и через домофон на своем английском просит о помощи. Кто бы ни открыл калитку, ты, Борода, его валишь. Эллис склоняется над ним и кричит, зовет на помощь. Не думаю, что в этом домике будет скрываться целый взвод. Но кто-то еще из охраны обязательно появится. Его тоже к праотцам, Борода. Ну, а мы с тобой, — слегка ударил по руке водителя Клаус, — бежим к дому и действуем по обстановке. Объект нам обязательно нужно взять живьем. Вот, взгляните еще раз…

Все по очереди рассмотрели фотографию симпатичной девушки с золотистыми волосами.

— Ничо, телочка! — оценил ее внешность водитель, успев бросить короткий взгляд на снимок.

— Малолетка! — усмехнулась Эллис.

Клаус предупредил:

— Это неважно. Главное, постарайтесь, чтобы она не пострадала. А то Чеботарь потом нам всем яйца оторвет!

Водитель хмыкнул:

— Всем — это хрен получится у него!

— У Чеботаря все получится, — безапелляционным тоном возразил ему Клаус.

— А… — попытался развить свою шутливую мысль водитель. Однако Клаус перебил его:

— А у кого нет яиц, тем хуже для него.

Сказано это было явно в расчете на уши Эллис, однако та то ли не уловила в словах Клауса намека, то ли просто не расслышала того, что он сказал.

— Мы справимся! — уверенно заявила она, доставая из спортивного рюкзачка, покоящегося на ее коленях, пистолет с глушителем.

— У-у, — с улыбкой взглянул на нее Борода, — тебе, смотрю, и поддержка артиллерии моей без надобности? — спросил он, любовно поглаживая цевье «Вала».

— И обошлась бы, — на полном серьезе ответила Эллис, снимая оружие с предохранителя и передергивая затвор, — но план, увы, составляла не я.

Их диалог прервал Клаус:

— Все, подъезжаем. «Кранц-Монтана», — прочитал он написанное на придорожном указателе. — Куда дальше?

— Судя по навигатору, — отозвался водитель, — налево, — он повернул руль, — и метров двести вперед. Вон, какой-то дом. Скорее всего, это и есть нужное нам шале.

Борода взглянул из-за его плеча на дорогу и присвистнул:

— Ни хрена себе, домик пастушка!

По российским меркам, это был вполне приличный коттедж — двухэтажный дом под пологой двухскатной крышей. Первый этаж сложен из камня, второй, опоясанный балконом с резными деревянными балясинами из темного бруса. Подняться на этот балкон можно было по открытой деревянной лестнице с крутыми ступенями.

Удивительно, но никакого забора здесь не имелось. А следовательно, не было и калитки, что сходу разрушило весь план Клауса. Единственным здравым решением в тот момент он посчитал остановиться, пока их джип не приблизился вплотную к нужному объекту.

— Останови здесь, — приказал он водителю, который тут же нажал на тормоза.

— Че делать будем? — осведомился Борода.

Клаус произнес с досадой:

— Решать будем! Как это… слово такое, означает, когда решение принимается на ходу?

— Спонтанно? — предположил водитель.

— Не, — Клаус обернулся к девушке, — Эллис, как?

— Импровизация, — ответила та.

— Точно! Импровизация. Значится, дамы и господа, будем импровизировать. Зырьте на эту хату. Что мы имеем? Забора — нет. Гаража — нет.

Водитель заметил:

— Из трубы дымок. У входа «бэха» «мокрый асфальт».

— Значит, народу в этой «шале» не много, — заключил Клаус.

Голос подала Эллис:

— А собственно, какая разница, что калитки нет? С тем же успехом я могу подойти к двери и выманить охранника на улицу. Ты, Борода, снимаешь его. Я склоняюсь над ним, будто тому плохо стало, и ору, как дура. На крик выбегает следующий. Когда ты, Борода, и его снимешь, до тех, кто внутри останется, должно дойти, что дело обстоит весьма серьезно. И вряд ли при этом они не пригласят орущую блондинку под укрытие стен шале. Ну, а там уж я как-нибудь с ними разберусь.

— Похоже, другого выхода у нас нет, — согласился с ее предложением Клаус и отдал команду водителю подъехать ближе к шале.

Тот послушно тронулся и, не доезжая до здания метров двадцать, уткнул джип носом в снежный бортик, будто специально приготовленный для него на краю дороги после ее расчистки от снега.

— Ну, — обернулся Клаус к девушке, — ни пуха ни пера тебе, Эллис!

— К черту! — неестественно веселым голосом ответила та, пряча в рюкзачке готовый к стрельбе пистолет.

Но ее остановил Борода.

— Погоди, — сказал он, направляя в сторону Эллис свой «Вал», — опусти немного стекло на двери.

Эллис без лишних слов исполнила просьбу. Борода посмотрел в образовавшуюся щель через оптический прицел своего автомата.

— Ну, как? — поинтересовался Клаус.

— Отличный обзор! — с удовлетворением констатировал Борода.

Эллис взялась за ручку двери.

— Ну, теперь-то я могу идти?

— Вперед, бесстрашная Эллис! — с улыбкой подбодрил ее водитель.

Снег под подошвами сапожек Эллис слегка похрустывал. Приближаясь к шале, она суетливо перекладывала свой рюкзачок из одной руки в другую.

— Дрейфит деваха! — заметил Клаус, следивший за ней через тонированное автомобильное стекло.

— Ничего, все правильно она делает, — заступился за Эллис Борода, смотревший на ее фигуру через оптический прицел своего «Вала». — Ей ведь че изобразить нужно? Растерянность! У нее ж, по нашему плану, тачка заглохла, так?

— Ага, — хмыкнул водитель, — только вылезла она из этой тачки через заднюю пассажирскую дверь! Бред какой-то. Если за нею с самого начала следят из этой шали, то сразу неладное почуять должны. Как же такое может быть: у тебя машина заглохла, а ты через заднюю дверь вылезаешь. Понятно же — в тачке кто-то еще есть.

— Да, не додумали мы, — признал Клаус. — Хотя, вдруг у нее дверь заклинило? Может же такое быть? А если дверь не открывается, то…

Его перебил Борода:

— Внимание! Ее заметили. Дверь на террасе открывается.

Он поудобнее переложил автомат и прильнул к прицелу. Его палец, чуть подрагивая, нетерпеливо поглаживал скобу спускового крючка.

— Дьявол, биноклем забыли запастить, — посетовал Клаус, щуря глаза, дабы лучше рассмотреть происходящее у двери террасы шале. — Что там, Борода?

Тот ответил слегка обескуражено:

— Баба.

— Какая еще баба? — не понял Клаус.

— Самая обыкновенная. С шалью на плечах.

Водитель усмехнулся:

— Во прикол! В шале с шалью.

— Одна? — озабоченно поинтересовался Клаус.

— Одна, — ответил Борода. — Хотя нет…

— Охрана?

— Нет, одна собака.

— Собака, это ты по поводу бабы? — уточнил Клаус.

— Собака, это — собака, — нервно пояснил снайпер. — Овчарка. Немецкая, если не ошибаюсь.

— Вот те раз!

— Вот те два! — чуть ли не воскликнул Борода. — Че делать-то?

Тем временем все в машине отчетливо увидели, как Эллис махнула рукой, обернувшись в сторону джипа.

— Это сигнал, — предположил Клаус. — Стреляй!

— Давай! — нетерпеливо произнес и водитель. — Давай же, шмаляй, Борода!

— Че давай? Куда шмаляй? — огрызнулся тот, перемещая прицел с груди женщины, открывшей дверь Эллис, на огромную собаку возле ее ног.

Но вот в его оптике мелькнуло лицо Эллис. Борода отметил, как растеряно оно выглядит. Объективно оценить ситуацию сейчас могла только она. Да вот только того, что творилось в данный ответственный момент в этой прекрасной головке, через прицел снайперской винтовки не рассмотреть! Но на миг Бороде показалось, что он поймал ее взгляд и между ними установилась какая-то странная телепатическая связь. «Собака!» — услышал он у себя в голове…

В джипе раздался звук, будто кто-то открыл пробку винной бутылки. Тело Бороды едва заметно дернулось. А сам он вслед за этим произнес всего одно слово:

— Попал.

А потом все увидели, как Эллис сцепилась с хозяйкой шале.

— Вперед! — не раздумывая, приказал Клаус, и возглавляемая им группа поддержки ринулась на помощь девушке.

В руках Клауса и водителя появились пистолеты. Борода двигался, чуть отстав от товарищей, скользя прицелом своего «Вала» по окнам шале.

И уже через тридцать секунд все было кончено. Выяснилось, что в этом «доме пастушка» находилась лишь одна женщина, которая, с ужасом глядя на незнакомцев, бормотала на немецком что-то типа:

— Кто вы такие? Что вам нужно?

Клаус, сперва нацелив пистолет на труп огромной черной псины, лежавший на пороге распахнутой двери, перевел ствол на хозяйку:

— Фройляйн, киндер? Герлс! — произнес он, коверкая немецкие и английские слова.

Водитель и Борода тем временем бросились обшаривать дом.

— Осторожнее! — крикнул им вслед Клаус на русском. — В доме может быть кто-нибудь еще.

— Так вы из России? — на русском, хотя и с некоторым акцентом, спросила его фройлян.

— Мы — граждане Мира! — с пафосом произнес Клаус.

— Интерпол? — догадалась женщина.

— В каком-то роде, — ответила ей Эллис. — Где ребенок?

Фройляйн сделала непонимающее лицо:

— Какой ребенок?

— Ты нам дурочку не включай! — предупредил ее Клаус. — Нашему снайперу, если хочешь знать, сейчас пришлось в течение секунды принять мучительно решение — кого валить: тебя или эту вон… — кивнул он на труп собаки. — У нас лицензия на отстрел таких вот, как вы… Этих, кинд… киндпен… — не мог он выговорить слово.

— Тех, кто занимается киднеппингом, — пришла ему на помощь Эллис.

В этот момент со второго этажа, куда уже успел подняться по внутренней деревянной лестнице Борода, послышался его возбужденный голос:

— Она здесь!

Бороде, едва он поднялся наверх, бросилась в глаза дверь с огромным ключом в замочной скважине. Слегка толкнув ее, он убедился, что та заперта. От кого? Не иначе, чтобы тот, кто находится за этой дверью, не смог открыть ее изнутри. И Борода, повернув два раза ключ, потянул на себя дверь, которая поддалась, открыв его взору небольшую, но прекрасно убранную комнату, где в массивном кожаном кресле перед работающим телевизором сидела симпатичная девушка с золотистыми волосами…

Глава 6

Консорциум готовит ответный удар

Из окна кабинета Сергея Ашотовича был виден Кремль. Бизнесмен любил, стоя у подоконника, сложив на груди руки, смотреть через стекло на его рубиновые звезды. Вот и на этот раз он устремил задумчивый взгляд в сторону кремлевских башен, оставив сидевшего в кресле собеседника переваривать информацию, которая только что была доведена до него. Человеком этим был, разумеется, его верный товарищ и компаньон Станислав Прокофьевич.

— Невероятно! — наконец вымолвил он.

Сергей Ашотович обернулся к нему, холодно улыбаясь.

— Я сам понимаю, что невероятно, Прокофьич. Но что по этому поводу думаешь ты?

— Я? А что тут думать? Меньше нужно доверять молодым специалистам с их креативом, больше — ветеранам спецслужб. Оставить девчонку под охраной одной лишь тетки-надзирательницы… Эх!

— Она не надзирательница. Анхен — просто моя экономка, которая смотрит за лыжным домиком в мое отсутствие, — пояснил Сергей Ашотович. — Это был мудрый тактический ход! — сказал он, намеренно подражая знаменитому сталинскому акценту, дабы собеседник, склонный к нервным срывам, не забивал себе голову этой проблемой.

— Как выяснилось, не столь уж и мудрый, Серж, — проворчал тот. — Я тебя, между прочим, предупреждал: нужно было вывезти девку сюда, в Россию, да упрятать в какой-нибудь бункер… Предупреждал! Предупреждал!

— Предупреждал, — вынужден был согласиться Сергей Ашотович. — И что с того? По словам моей экономки, как ты говоришь, тетки-надзирательницы, там работал настоящий спецназ: снайперы и все такое. Причем русскоговорящие, которым в европейской стране, замечу тебе, не так-то просто разъезжать с оружием. А вот как раз здесь бы они оторвались по полной. От бункера твоего камня на камне не оставили бы. Вопрос в другом, Прокофьич. Как эти люди смогли вычислить местонахождение нашей птички? Операция была спланирована так, что о месте этом не знали толком даже сами похитители девчонки. Только моя экономка, Анхен, я и ты.

— Что ж, выходит, мы все же недооцениваем Вакариса. Ладно, захватить неохраняемый домик в горах — в этом особого профессионализма и не требуется. Но вот разведка! Узнать то, о чем знаем лишь мы с тобой, да эта… Кстати! — оживился Прокофьич. — А ты доверяешь свой экономке, этой надзирательнице… Как там ее?

— Анхен, — напомнил Сергей Ашотович товарищу, присаживаясь в кресло рядом с ним. — Да, Стас, в ней я совершенно уверен. Уверен, как в себе.

— Хм… Тогда остается…

— Всего один человек, — перебил Сергей Ашотович Прокофьича, бросив на него оценивающий взгляд.

— Ты хочешь сказать…

— Да, ты правильно понял. Как мне только доложили о случившемся, я сразу вспомнил наш с тобой разговор на корте. Помнишь? Твой интерес к этой Лолитке мне запомнился.

— Приревновал, что ли? — хмыкнул Прокофьич, но неожиданно изменился в лице и, обернувшись к собеседнику, прошипел с каким-то неприятным присвистом: — Ш-што? Ш-што ты этим хочешь сказать? Ты думаешь, что я… что я украл у тебя эту девку?.. Да как ты… Да как вообще ты только подумать о таком смог?! Друг, называется…

— Извини, старина. Глупость сморозил, — признал Сергей Ашотович.

— Да ну тебя! — отвернулся от него Прокофьич, блеснув то ли стеклами очков, то ли появившимися за ними слезами обиды.

— Ну же, ну же, Стас! — Сергей Ашотович нежно погладил лежавшую на подлокотнику руку. — Мы с тобой еще дуться друг на друга будем… На забаву нашим врагам. Прости…

— Ладно, проехали… — смягчившимся голосом произнес Стас.

— Значит, это все же Вакарис сумел отбить у нас свою девчонку… — вздохнул Сергей Ашотович, спеша вернуть разговор в прежнюю колею. — Наш всемогущий Вакарис со своим «Всевидящим оком»… Невероятно! Откуда он только взялся?

— В прошлый раз ты зачитывал его биографию, — напомнил Станислав Прокофьевич.

— Да что биография! Такие люди, как мы, как Вакарис этот, сами себе биографию пишут. Прав был Валентин — нечисто что-то с его бизнесом. В прямом смысле слова — нечисто. Нужно было прислушаться к нему, все ж таки пускай и бывший, но вице-премьер по безопасности.

— Уж не демон ли этот наш Вакарис? — усмехнулся Станислав Прокофьевич. Но вдруг лицо его стало серьезным: — Погоди-ка, Серж. А Валентин? Через него не могло быть утечки?

— А что он знал? — возразил Сергей Ашотович. — Только общее, да еще то, что касалось сделки с Вакарисом. В детали он посвящен не был.

— Но ты ведь в его присутствии, кажется, обмолвился тогда, на корте, что поселил девчонку на своей швейцарской даче. А бывший вице-премьер — человек не промах. Могу поклясться — эта информация не проскользнула мимо его ушей. Он вполне мог ее слить тому же Вакарису.

— Исключено, — отрезал Сергей Ашотович. — Валентин не дурак, должен понимать, чем чревата двойная игра с нами. Да и вряд ли Вакарис заплатил бы ему за эту информацию больше, чем он получил бы от нас после сделки. А потом, даже пусть так, пусть заплатил бы и получил от него эту информацию, но ведь ее еще нужно проверять. Вакарис не столь наивен, чтобы покупать кота в мешке.

— Ну, может он не специально? Может, проговорился, да и сам не заметил? А Вакарис тут же нанял каких-нибудь частных детективов и…

— Кто проговорился? Наш Валентин? — Сергей Ашотович рассмеялся. — Не говори чепухи, Стас. Не тот он человек. Да и даже если предположить, что проболтался о шалЕ, то что бы это дало Вакарису, даже если бы он привлек к делу детективов, как ты говоришь? Шале принадлежит мне, но оформлено оно, разумеется, на подставных лиц. И замечу, в Швейцарии мне принадлежит еще несколько домов! Пока вычислишь нужный, пройдет не один день. А выкрали у нас девчонку уже на следующие сутки после того нашего разговора на корте. Эти суки не проверяли, а знали точно, где находится дочь Вакариса. Ну, а сам налет на шале — это дело техники, Прокофьич.

— М-да, — произнес тот, задумчиво устремив глаза в украшенный лепниной с затейливым рисунком потолок, — уж не свыше ли кто вмешался? А? — он, повернув голову, перевел взгляд на собеседника. — Нет ли у тебя ощущения, Серж, что вокруг нашего КОНСОРЦИУМА происходят какие-то странные движения? Если взглянуть на вещи здраво, в свете последних политических событий, не столь уж и целесообразной может показаться идея существования нашего КОНСОРЦИУМА. А наверху, — Станислав Прокофьевич вновь перевел взгляд на потолок, — на вещи смотрят вполне здраво, Серж.

— М-может быть, все может быть… — неуверенно ответил Сергей Ашотович. — Но у меня есть еще некие интересные сведения. Моим людям удалось перехватить беседу Вакариса по «Скайпу» с одним высокопоставленным чином из Швейцарского отделения Интерпола. Сейчас она расшифровывается. Чуть позже мы сможем не только послушать ее, но и посмотреть. А пока, дорогой мой Стас Прокофьевич, предлагаю на время отойти от всей этой суеты и спокойно отобедать…

1998 год. Москва

«Выход в город: к улицам Варварка, Солянка», — прочитал Серега Кузнецов на указателе при выходе из метро и смело направился к дверям.

Обменный пункт, что он присмотрел заранее, находился на Солянке. То была небольшая будочка, зажатая между магазином «Цветы» и уличным кафе из трех столиков, стоя за которыми можно было перекусить хот-догом с пивком. Очереди возле этого затертого на периферии обменника, как и предполагал Сергей, не было — если, конечно, не считать очередью двух человек, стоявших перед окошком.

Курс, выставленный на картонном табло, был тот же, что и на Курском, хотя цифры покупки-продажи доллара здесь несколько отличались от вокзальных. Наверное, именно по этой причине особого ажиотажа возле обменника и не наблюдалось. Однако Сергей даже не стал считать — выгоднее ли ему здесь сдать свои баксы, а, стараясь шагать как можно увереннее, сразу же направился к окошку с табличкой «EXCHANGE». Однако… Что за черт? Откуда-то нарисовались два милиционера. Неторопливой походкой они приблизились к обменнику и, миновав его, остановились возле уличного кафе. Потом один из них достал откуда-то огромный бумажник и, с тоскливым видом пошарив в его недрах, извлек на свет какую-то купюру. Очевидно, стражи порядка решили перехватить по хот-догу, а то и пивка откушать!

«Ну и ладно! Ну и фиг с ними!» — пытался успокоить себя Сергей. Так оно, может, даже лучше: кассир с обменника не подумает, что в присутствии милиции рядом кто-то осмелится всучить ей…

На этот раз в кармане Сергея ждали своей очереди уже десять стодолларовых купюр. Когда он приблизился к окошку, от него как раз отходил некий гражданин, который, воровато оглядываясь, прятал во внутреннем кармане ветровки купленные доллары. Серега молча протянул в окошко тысячу «зеленых».

— Вы сдавать? — услышал он чуть усиленный слабеньким микрофоном, слегка удивленный женский голос.

Глупый вопрос! Но отвечать что-то нужно.

— Угу, — хмуро бросил Сергей, косясь на милиционеров. Те, глядя голодными глазами на витрину, где висела табличка с нарисованным аппетитным хот-догом, о чем-то совещались. Судя по всему, есть они передумали. Тот, у кого в руках находился бумажник, спрятал его, после чего оба неторопливой походкой направились в сторону метро. Проводив их взглядом, Сергей вернул глаза к окошку обменника, за которым кассирша уже отсчитывала ему рубли.

«Неужели доллары не вызвали у нее никаких подозрений?» — еще не веря себе, забирая паспорт и справку о продаже валюты, думал он.

Когда «деревянные» оказались в лотке, Сергей буквально выхватил их из него. Первой мыслью было — бежать в сторону метро и затеряться в его необъятных недрах. Но, едва он сделал пару шагов, услышал в динамике хриплый голос кассирши:

— Молодой человек, постойте!

Буквально минуту назад Сергею казалось, что на обменнике висят старенькие маломощные динамики, человеческий голос в которых не столько усиливался, сколько искажался. Но теперь ему чудилось, будто голос кассирши звучит на всю улицу, а люди, идущие по ней, все как один, дружно оборачиваются в сторону обменного пункта. Даже милиционеры, уже удалившиеся от обменника на довольно приличное расстояние и собиравшиеся спуститься в метро, — казалось Сергею, — остановились, собираясь резко развернуться и побежать назад.

Ему ничего не оставалось, как изменить первоначальный план и направиться в сторону, прямо противоположную той, где находилось метро.

В лотке кассира тем временем что-то звякнуло. Возможно, это зазвенела мелочь, которую ему не успели выдать. Хорошо, коли так. Ну да бог с нею! Береженого бог бережет. На всякий случай, лучше скрыться…

Тротуар пошел резко вверх, потянувшись вдоль высокого каменного забора, выкрашенного в желтый цвет. «Подколокольный переулок», — прочитал Сергей на единственной попавшейся на глаза табличке. Он этого названия улицы веяло чем-то церковным. А сам забор начал казаться ему стеной древнего монастыря. Возможно, так дело обстояло и на самом деле, но в том момент Сергею хотелось лишь одного — чтобы стена эта поскорее закончилась, а тротуар привел его к какой-нибудь другой станции метро. И он шел, шел быстрым шагом вверх, слегка задыхаясь. Быстрее, быстрее!

Он старался внушить себе, что этот крутой подъем — некая веха его жизненного пути, и чем увереннее и бодрее он ее пройдет, тем проще ему дальше будет шагать по жизни.

Однако стена не кончалась. В одном месте он прочитал на ней выведенное черной краской странное воззвание: «Рождайте детей в январе!», под которым, вместо подписи, был выведен православный крест. Что означало сие — Сергей не имел ни малейшего понятия. Единственное, что он мог предположить: написали это еще зимой, и с тех пор никто не удосужился замазать буквы. И это центр! Ха!

Тротуар тем временем резко пошел вниз. Потом, пройдя еще немного мимо каких-то современных построек, вновь потянулся вдоль уже знакомой монастырской стены. И опять: «Рождайте детей в январе!». Только прочитав это, Сергей сообразил, что шел по кругу. Обернувшись назад, он увидел, что пропустил поворот на улицу, с которой сюда и вышел. Даже был виден уличный пятачок перед кафе и обменным пунктом, где он недавно поменял «штуку» баксов. Чтобы все же достичь Спасительного входа в метро, ничего другого Сергею не оставалось, как вновь мелькнуть перед ними.

Быстрым шагом, втянув голову в плечи, он миновал это кафе, прошел мимо знакомого обменника и, наконец, нырнул в переход подземки.

Нужно было торопиться! Уже вторая половина дня, а из двадцати тысяч долларов лишь одна штука с небольшим «пробным» кусочком, что он оставил на Курском, реализована. Если дело и дальше пойдет так же, суетливо и нервно, то вряд ли ему удастся сегодня исполнить намеченный план…

Но пессимистичные ожидания Сергея Кузнецова не оправдались. Уже у следующего обменного пункта он не помнил — кажется, это было возле станции метро Кузнецкий мост, — не испытал прежнего страха в момент, когда протягивал в окошко доллары. Следующие пять обменников он «взял», как на конвейере. За тем, как кассиры пропускают его купюры через устройство проверки их подлинности, он следил уже без всякой настороженности, даже, можно сказать, равнодушно.

К вечеру карманы его джинсовки были набиты рублями и справками о продаже валюты. Завтрашний день, по плану, он должен будет посвятить процессу обратному — покупке долларов…

Где здесь логика? Какая в том может быть выгода ему? Любому несведущему человеку, который вздумал бы в те дни проследить за Сергеем, все его манипуляции с валютой показались бы абсурдными. Странный бизнес: продал доллары по курсу покупки, а на следующий день купил их вновь, но уже по курсу продажи обменного пункта. Да только что же может быть странного в том, чтобы для покупки настоящих американских долларов заработать рубли посредством продажи долларов… изготовленных собственноручно?

После обеда Близнецы приготовились смотреть «интересное кино». Руслан, помощник Сергея Ашотовича, аккуратно расставил на столе в кабинете босса два компьютерных монитора, подключил провода.

— Все готово, — доложил он по окончании работы. — Включать?

— Спасибо, мой мальчик, — ласково поблагодарил молодого человека Сергей Ашотович. — Мы справимся сами. Ступай. Если что, мы тебя позовем.

И Близнецы, удобно развалившись в своих любимых креслах перед двумя мониторами, приступили к просмотру видеозаписи беседы по «Скайпу» управляющего «ОКО-банком» Вакариса с неким иностранцем.

— Это господин Марк, довольно высокий чин из этого… Главного управления уголовной полиции Швейцарии, — представил его Сергей Ашотович своему компаньону.

Тот с любопытством смотрел на монитор, на котором воспроизводилась запись того, как молодая симпатичная девушка, сидевшая рядом с полицейским чиновником, переводила его слова на русский язык, обращаясь к человеку, чье лицо отображалось на втором мониторе.

— Господин Вакарис, — сказала она ему, — нами негласно, как вы и просили, проведена большая работа по установлению места нахождения вашей дочери, но…

— Но поиски, увы, не принесли никаких результатов… — послышался знакомый, но полный пессимизма голос управляющего «ОКО-банком».

Когда девушка перевела его слова господину Марку, тот отреагировал довольно бурно.

— Отчего же? — с обнадеживающей улыбкой произнесла девушка. — Господин Марк говорит, что вчера его людям удалось выяснить, куда увезли вашу девочку.

(На этом месте записи Станислав Прокофьевич не удержался от восклицания: «Так это все же была швейцарская полиция! Они увели из-под нашего носа девчонку!» Однако Сергей Ашотович остудил его пыл, сказав: «Смотрим дальше, Стасик, смотри дальше…»)

Переводчица тем временем продолжала:

— Похитители спрятали ее в одном неприметном шале на берегу Женевского озера, в районе Кран-Монтаны.

— И что же? — нетерпеливо воскликнул Вакарис. — Ее освободили?

Глаза господина Марка — это хорошо было видно даже на мониторе — немного забегали, и он произнес несколько бессвязных фраз на своем языке. Однако девушка уверенно перевела:

— К сожалению, в настоящее время место нахождения вашей дочери вновь не известно. Ее выкрали буквально из-под самого нашего носа.

— Как выкрали? — загудели динамики возмущенным голосом Вакариса. — Кто выкрал?

— Нам это не известно. Получается что ее… э-э-э… — не могла подобрать слова переводчица, — как это по-русски? Перепохитили, да?

— Как это… перепохитили? — отказывался понимать Вакарис.

Переводчица не стала переводить вопрос своему шефу, а ответила сама:

— Как в русской пословице: «Вор у вора шапку украл!».

Сказав Это, она мило улыбнулась, гордая своим остроумием.

— Поясните, пожалуйста… — тихим голосом попросил Вакарис.

И девушка, бегло перебрасываясь фразами с господином Марком, просветила русского банкира:

— Вашу дочь, господин Вакарис, после похищения спрятали, как я уже сказала, в небольшом домике на берегу Женевского озера. Присматривала за нею лишь одна женщина, которая к самому похищению отношения не имела. Она просто жила в этом домике, заодно присматривая за ним. Такая работа у нее была. Вроде как… э-э… экономка. Да? Так вот, ей привезли девочку и просто наказали не спускать с нее глаз. Что эта дама, господин Вакарис, с успехом и делала, не забивая свою глупую голову мыслями: кто эта девочка? почему за ней нужен чуть ли не тюремный присмотр? Да только вчера случилось нечто, из ряда вон выходящее. В шале, где содержалась ваша дочь, ворвались вооруженные люди, угрожали экономке, застрелили собаку… В конце концов, отыскали девочку и увезли ее в неизвестном направлении. Все, что нам удалось выяснить: похитители русскоговорящие. Дама, на чьем попечении до этого трагичного момента находилась ваша дочь, является выходцем из Восточной Европы, по причине чего она смогла опознать русскую речь. Это обыкновенная русская мафия, господин Вакарис…

Девушку перебил сидевший рядом полицейский чиновник:

— О, йес, йес, мафиа! — оживленно прокомментировал он ее монолог, видать, зацепившись в нем за единственное знакомое ему слово: «мафия».

Переводчица, мило улыбнувшись, кивнула и продолжила:

— Машина, на которой приехали эти бандиты, ранее угнана, номера — фальшивые. Если выйти на первых похитителей удалось по номеру их автомобиля, записанному дорожными камерами видеонаблюдения, то со вторыми похитителями — пока проблема.

— Это я уже понял… — с легкой грустью в голосе произнес Вакарис. — Но пока хотя бы ответьте мне: кто были те, первые похитители?

— Граждане Германии: мужчина и женщина. Их обвели вокруг пальца, воспользовавшись вашим законом о запрещении иностранного усыновления больных русских детей. Это почему-то касалось одной лишь Америки. Но и Европа до сих пор недоумевает по поводу этого закона. Его, господин Вакарис, у вас приняли, кажется, в начале года[15].

— Мне наплевать на этот закон! На немцев этих ваших вообще нас…ть! — вскипел Вакарис. — Кто заказал им мою дочь? Кто?!

Девушка покачала головой:

— Ай, ай, Роберт Янович! Это довольно жестокий закон! Любой нормальный европеец с удовольствием поможет человеку, который ему скажет, что нужно похитить русского ребенка для его же блага. Но в вашем случае, те, кто стоит за похищением вашей дочери, просто воспользовались добрыми порывами наивных немцев. А виной тому — этот ваш людоедский закон об отмене усыновления больных русских детей иностранцами…

— Да что вы мне все талдычите про этот закон! — прорычал Вакарис. — У нас еще и не такие безумные законы сейчас принимаются! Не я их принимаю. Неужели вы, вы — самая, наверное, всемогущая в мире полиция! — и не можете назвать мне имя того, кто заказал похищение моей дочери?! За что я вам заплатил такие деньги?

— Понимаете… — заикнулась было переводчица, но Вакарис грубо перебил ее:

— Не хочу я ничего понимать! — послышался в динамиках его возмущенный голос. — И что вы мне, девушка, читаете мораль, будто я вам пацан какой? Ну-ка, живо переводите своему боссу вопрос: за что я плачу вам такие деньги?

Девушка равнодушно пожала плечами и о чем-то поговорила с господином Марком, после чего вновь обратилась к своему скайп-оппоненту:

— Да, господин Вакарис, деньги немалые. Но в некотором роде они и связывают нам руки. Мы работаем для вас неофициально. Если же все делать по закону, может, результат был бы иным, — монотонным голосом произнесла переводчица. — Вы не желаете подать официальное заявление? — не менее официально осведомилась она.

— Не желаю! — буркнул Вакарис, после чего заговорил тихо, вкрадчиво: — Вы говорите, первый раз какие-то немцы выкрали Кристину, так? — уточнил он тоном человека, задумавшего вести собственное расследование. — Немцы, которые пожалели русского ребенка? И для этого они не погнушались силой или обманом завлечь его в машину, увезти… Хорошо же это ваше западное чадолюбие! Но я так и не понял, кто использовал эту их немецкую наивность? Кто же все-таки стоял за похищением Кристины? Дама, которая охраняла мою дочь в том доме возле Женевского озера — вы, вероятно, плохо допрашивали ее. Если даже ей не известен заказчик похищения, то имя человека, нанявшего ее для работы в этом шале, ей должно быть известно!

— К сожалению, господин Вакарис, эта женщина работала в нашей стране нелегально. Официального договора о работе она не заключала и знает своего работодателя лишь по имени. А оно нам мало что даст.

— И какое же у него имя?

— Джон. То же самое, что по-вашему Иван, — просветила Вакариса переводчица.

— Она просто не хочет выдавать того, кто ей платит! — подсказал собеседникам Вакарис.

— Вполне возможно, — перевела ему ответ Марка переводчица. — Но, по известным вам причинам, нажать на нее мы не можем. Мы действуем вне рамок официального расследования. Все, что нам удалось выяснить: немцы передали этой даме вашу дочь из рук в руки, та пересела с нею в машину, владельца которой в маленьком городке установить оказалось не сложно. Так мы и вышли на эту женщину.

— Да, но тогда кому принадлежит этот дом на берегу Женевского озера? — воскликнул Вакарис.

Господин Марк усмехнулся и ответил через переводчицу:

— Некому богатому человеку из России.

— Как его имя? Кто он? — возбужденным голосом прокричал Вакарис.

— Просто богатый человек, — продолжал улыбаться Марка. — Без лица, без имени.

— Но с чего вы взяли, что он из России?

— А у нас большинство богатых людей без имени и без лица — выходцы именно из вашей страны. Будто все они отслужили в Иностранном легионе. Вам ведь уже назвали его имя: Джон! По-вашему…

— М-да, — ехидно хмыкнул Вакарис. — Интересная у вас логика! Стало быть, больше ничем вы мне помочь не можете… — заключил он. — Что ж, мне, выходит, остается ждать, когда теперь уже эти похитители-перепохитители выйдут на меня…

— Так вы не будете делать официальное заявление? — еще раз осведомилась у него переводчица.

— Пока нет, — улыбнулся Вакарис вымученной улыбкой. — Буду надеяться, что хоть эти мерзавцы не запросят в качестве выкупа за дочь отдать им банк…

На этом месте Сергей Ашотович остановил запись.

— Ну и ну, — сказал он, щелкая кнопками мышки, — какой интересный оборот!

— Выходит, Вакарис к освобождению своей дочери никакого отношения не имеет! — заключил Станислав Прокофьевич.

Сергей Ашотович, хмыкнув, уточнил:

— Не к освобождению, а — как выразилась эта швейцарская цыпочка — к перепохищению. Слово-то какое смешное, а?! Обязательно нужно запомнить!

— Значит, нам нет нужды искать ответ на вопрос: кто слил Вакарису информацию о его дочери? Он, получается, все узнал самостоятельно.

— Выходит, так, — развел руками Сергей Ашотович. — Но это не снимает другого вопроса: все же кто решился забрать его дочь из моего шале?

— Неужели… — Станислав Прокофьевич, подняв глаза к потолку, замолчал. По толстощекому лицу его скользнула тень. Разумеется, подумал он не о высших силах или о Боге, но о чем-то таком, чего боялся не меньше.

— Полно тебе, Стасик! — постарался успокоить его Сергей Ашотович. — Судя по тому, что поведал Вакарису этот швейцарский полицай, похищение Вакарисовой дочери провела какая-то наша, отечественная, отмороженная бандитская бригада. Собаку застрелили… Прямо «Криминальная Россия», привет из девяностых!

Станислав Прокофьевич после слов компаньона сразу же расслабился и даже с улыбкой заметил:

— То ли дело — мы! Поистине — ювелирная изощренность. Бедные, бедные немцы… Я говорю о той парочке идиотов, нанятой нами. Несчастную сиротку пожалели.

— Это и называется креативом, Прокофьич. Хотя спорить не буду, план требовал доработки. Швейцарские полицаи вычислили этих фрицев без особых проблем. Мы не учли того, что немцы и работать будут по-немецки, совершенно ничего не опасаясь: подлинные номера на машине, подлинные паспорта… — посетовал Сергей Ашотович. — Ведь они полагали, что делают благое дело — спасают сироту хотя, почему-то без очевидного желания самой несчастной… — он усмехнулся.

— М-да, — вздохнул Станислав Прокофьевич, — только все это теперь для нас — пустая болтовня. Мы так и не знаем, кто стоит за похищением… Вернее, перепохищением девчонки.

— Ничего, скоро узнаем, — успокоил его Сергей Ашотович, кивая на компьютерные мониторы. — Предполагаю, эти люди скоро выйдут на Вакариса, а он у нас теперь, как можешь видеть сам, на полном контроле. И телефон его прослушать можем, и электронную почту проконтролировать… Хотя и не просто это было осуществить, но не зря мы держим при себе целый штат спецов! Не забывай, что мы — КОНСОРЦИУМ, НФК!

Глава 7

Шокирующее разоблачение

Несколько лет назад врачи посоветовали Валентину Петровичу плавать как можно больше, а врачам — именно этим, из спецполиклиники — он склонен был доверять. Что ж, плавать, так плавать! Благо, в свое время он позаботился о постройке бассейна в своем подмосковном замке.

Звонок Вакариса застал бывшего вице-премьера как раз в тот момент, когда он балдел, лежа с закрытыми глазами в воде на спине и слушая красивую, медленную, слегка приглушенную водой музыку. Под ритм такой ненавязчивой мелодии текли и мысли: лениво, медленно.

«Может, приказать Андрюше вызвать девочек?» — вяло шевельнулось в голове. В былые времена бассейн без них для Валентина Петровича был как пиво без креветок. Но сейчас, как только он представил себе их веселые повизгивания и неравномерную волну, поднимаемую маленькими девичьими ладошками, желание звать Андрюшу сразу пропало. Не до девочек! Валентин Петрович не любил суеты. С недавних пор ему вдруг захотелось спокойствия и тишины, нарушаемой, быть может, лишь такой вот красивой музыкой… Наверное, годы брали свое. А может, он просто пересытился бессмысленным бегом в колесе отечественной так называемой светской жизни. Ну, немного осталось. Вот если на ближайшей встрече с премьером ему вновь предложат занять достойную государственную должность, то останется сделать еще один рывок — сорвать последний, солидный куш, которого хватило бы на безбедную старость где-нибудь в Швейцарии… Миллионов, эдак, быть может, сто! Грядет Олимпиада, деньги в нее вбухиваются, как в бездонную бочку. Нужно успеть и ему подставить свою пригоршню под струю золотого песочка, пока факел с постоянно затухающим олимпийским огнем путешествует по стране. Но все будет зависеть от того, в каком свете он сейчас предстанет перед премьером: человеком из команды Близнецов или гордым политиком-одиночкой. Эх, знать бы наверняка, какие наверху планы относительно их КОНСОРЦИУМА! Если верить Руслану, то…

— Валентин Петрович! Валентин Петрович! — вместе со звуком легкого плеска воды влился в его уши голос Вадика, охранника.

Тому позволялось заходить сюда лишь в крайнем случае. Валентин Петрович не любил плавать, доверчиво подставляя свое тщедушное тело под равнодушные, а порою — как иногда казалось ему — презрительные взгляды охранников. Нужно было случиться чему-то экстраординарному, чтобы те осмелились потревожить своего босса.

— Что такое, Вадим? — недовольным голосом осведомился тот у секьюрити, лениво переворачиваясь в воде на живот.

— Телефон, — лаконично ответил охранник, протягивая трубку.

— Андрюша ответить не мог? — проворчал Валентин Петрович, подгребая к бортику.

— Они вышли, — подобострастно ответил Вадим, — но наказали, если будет звонок, ставить вас известность. Будто бы какого-то важного звонка вы ждете.

Валентин Петрович хмыкнул:

— Хм! Важного… Что в нашей жизни может быть важнее спокойствия? А эти звонки… Брось-ка, вон, мне полотенце, — пока он промакивал им руки, лицо и лысину, осведомился: — И кто ж посмел меня потревожить? Как представились?

— Какой-то Вакарис, — проинформировал Вадим шефа.

— Ох ты! — резко оживился тот и быстро протянул руку за телефоном. — Алле!

В трубке, действительно, послышался голос Вакариса:

— Добрый день, Валентин Петрович. Я по поводу вашего предложения.

— Да-да, слушаю, — деловито бросил в трубку бывший-вице-премьер.

— Могу ли я убедиться, что с моей дочерью все в порядке? — прежде чем перейти к делу, осведомился банкир.

Валентин Петрович слушал его, прижавшись спиной к бортику бассейна, и на лице его при этом блуждала загадочная улыбка. Свободной рукой он махнул Вадиму: «Оставь меня!», а Вакарису ответил туманно:

— М-да, Роберт Янович, м-да… Полагаю, организовать вам свидание с дочерью через интернет будет не сложно. В наш век расцвета телекоммуникаций… Делов-то! Единственное, вы должны понимать, что решение принимаю не я. Мне сперва надлежит связаться с господами, которые попросили меня о посредничестве в этом, как вы понимаете, щекотливом деле…

— Я понимаю, — подтвердил Вакарис. — Но уверены ли вы в том, что моя дочь все еще находится у тех, кто ее похитил?

— В каком смысле? — осторожно поинтересовался бывший вице-премьер.

— В том смысле, что у меня имеются сведения, что Кристину отбили у похитителей. То есть у тех людей, которых вы взялись представлять.

— Как? — стараясь придать своему голосу интонацию неимоверного удивления, переспросил Валентин Петрович.

— Перепохитили, — лаконично пояснил Вакарис.

— Н-но… Но это невозможно! Вы уверены?

— У меня информация из более чем надежных источников.

— З-значит, вы… вы теперь знаете имена людей, попросивших меня о посредничестве в этом деле? — чуть дрогнувшим голосом спросил бывший вице-премьер.

— Пока нет, но предположения имеются. И скоро я их проверю. Только в данный момент мне более важно знать другое — где Кристина находится теперь.

— И кто? И кто же тогда эти… похитители? Вернее, перепохитители, — не унимался Валентин Петрович. — Вам они тоже не известны, Роберт Янович?

— Я надеялся, что они известны вам.

Бывший вице-премьер изо всех сил старался придать своему голосу тон человека, в данной теме несведущего, к так называемому «перепохищению» дочери Вакариса никакого отношения не имеющего. Хотя, возможно, где-то и переигрывал.

— Нет, нет, — поспешил сказать он. — Я вообще впервые слышу от вас об этом перепохищении. Я ничего не понимаю. Сторона, уполномочившая меня на переговоры с вами, мне по этому поводу ничего не сообщала. Вот, собаки! Ну да ладно, я сейчас попробую что-нибудь выяснить. Не могли бы вы перезвонить мне, скажем, минут через пять, я попробую связаться с ними. Хорошо?

Следующий звонок бывший вице-премьер сделал, что говорится, не отходя от кассы — вернее, от бортика бассейна, к которому он будто прилип спиной.

— Алле, Сергей Ашотович? — произнес он в трубку слегка заискивающим голосом.

— Здорово, Валентин. Что-то случилось? — послышалось в ответ.

— Да не то слово! Мне только что звонил Вакарис…

— И что? Он, наконец, согласен отдать нам свой банк?

— Не знаю, Сергей Ашотович. Он меня огорошил новостью. Говорит, у него есть сведения, будто бы птичка — вы понимаете, о ком я говорю? — та самая птичка, что должна быть в известной нам клетке, упорхнула из нее. Женщина-охранник, де, упустила ее. Это так?

— М-да, в известной нам клетке… — задумчиво повторил Сергей Ашотович слова собеседника.

— И что вы можете сказать мне по поводу этого?

— Любопытная новость. Думаю, Вакариса ввели в заблуждение. Птичка у нас, Валентин. И никто не мог ее перепохитить.

— Перепохитить? — переспросил Валентин Петрович. — Смешное слово.

— Зато точное!

— Вакарис тоже употребил его.

— Больше ничего интересного он не сказал?

— Нет. Он сейчас мне будет звонить. Ну, так что ответить ему?

— Скажи, что у него неверные сведения. Его дочку никто не перепохищал. Хотя погоди… Что-то орлы мои мне тут передать пытаются…

Последовала внушительная пауза. Валентин Петрович прижимал трубку к уху что есть силы, а свободной рукой пытался остановить легкую волну, гуляющую по глади бассейна, чтобы не мешала услышать хотя бы обрывки звуков, доносящихся из мобильника. Правда, ничего стоящего разобрать ему не удалось: лишь какие-то хрипы и постукивания. Зато когда Сергей Ашотович вновь оказался на связи, Валентин Петрович невольно вздрогнул, услышав его голос.

— Алле, алле, Петрович! — зазвучал он на повышенных тонах. — Невероятно! Твой Вакарис оказался прав… Девку его действительно кто-то отбил у моих людей… Это невероятно! Невероятно…

— Ну, а я вам что говорю? — не без самодовольства заметил бывший вице-премьер, после чего вкрадчиво осведомился: — А мне-то что теперь делать? Я без вашей команды и шага сделать боюсь.

— М-да… — ответил ему Сергей Ашотович, — ситуация, определенно, форс-мажорная. Но, Валентин, не унывай, что-нибудь придумаем… Говоришь, Вакарис не знает, у кого сейчас находится его дочь…

— Не знает.

— Значит, что?

— Что?

— Значит, Валентин, у нас есть шанс узнать это раньше него. Если у нашего банкира, вообще, есть этот шанс. За ним всего лишь один небольшой банк, за нами — КОНСОРЦИУМ! Скоро девчонка вновь окажется у нас, смею тебя заверить. И вот тогда-то мы и проведем свое собственное расследование, выясним, какая гнида решилась на контригру с нами…

Чеботаревский нетерпеливо перебил собеседника:

— Да, это все понятно, но что мне сказать Вакарису?

— Заверь его, Петрович, что скоро он получит доказательства того, что его дочь у нас.

— Он настаивает на видеовстрече с ней, — заметил Валентин Петрович.

— Хм… — Сергей Ашотович задумался. Некоторое время в динамике мобильника слышалось лишь его тяжелое дыхание. Однако после этого он произнес неожиданно твердым голосом: — Ну, хорошо. Скажи ему, Петрович, что на днях эта встреча будет ему организована…

Отбив звонок, Валентин Петрович положил мобильник на бортик бассейна и, зачерпнув ладонями воды, шумно плеснул ею себе на лицо — умылся. Потом фыркнул и, оттолкнувшись ногами от бортика, погрузился в воду с головой. Руки коснулись кафельного дна…

«Ашотыч делает вид, будто узнал о перепохищении Вакарисовой дочери только что, от меня… Хм! Близнецы явно ведут свою игру, не считая нужным делиться со мной информацией, — размышлял он, ощущая, как вода медленно выталкивает его тело на поверхность. — Что ж, это просто замечательно! Судя по всему, у них пока нет оснований подозревать меня в причастности к истории с этим… — Ха! — перепохищением!»

Быстро вернувшись к бортику бассейна красивым кролем, он взялся за поручень лестницы, собираясь вылезти из воды. И тут его словно ударило током! В голове отчетливо прозвучали последние слова Сергея Ашотовича: «На днях эта встреча будет ему организована…»

Почему Ашотыч сказал это с такой невероятной уверенностью в голосе? Или этот старый лис всего лишь блефует? Или уже с какой-то другой стороны подобрался к дочке Вакариса? Может, где-то прокололся до сего момента безупречный в подобных делах Санта, он же Клаус, организовавший «перепохищение» девчонки?

Все может быть!

В любом случае, уповать на то, что Близнецы не включат его в круг подозреваемых, не стоит. Может даже, спокойный тон, с коим только что беседовал с ним Сергей Ашотович, тем выбран был специально, дабы усыпить бдительность собеседника.

Валентин Петрович заключил, что начинать действовать ему следует безотлагательно. Благоразумно не доверяя телефону в важных беседах, он решил назначить встречу Вакарису на нейтральной территории и обрисовать ему в общих чертах новый расклад в отношении Кристины. Когда через несколько минут тот наконец позвонил, бывший вице-премьер так и заявил ему?

— Роберт Янович, мне не хотелось бы обсуждать нашу тему по телефону.

— Так приезжайте ко мне в банк.

— С удовольствием, но у меня совершенно нет времени. Политика, знаете ли, дело довольно хлопотное, каждая минута на вес золота. Предлагаю пересечься… м-м-м… скажем, в каком-нибудь кафе на Арбате. К примеру, кафе «Элефантус». Подъезжайте туда где-нибудь часиков в восемь вечера.

Вакарису ничего другого не оставалось, как согласиться.

Отключив мобильник, Валентин Петрович задумчиво посмотрел на него и произнес вслух:

— Интересно, браток, ты уже на прослушке у Близнецов?

Мысленно воспроизведя в голове последний разговор по нему, он заключил, что ничего такого предосудительного с его языка не слетело. На том и успокоился.

А зря!

И думать ему следовало не о последнем разговоре по мобильнику…

Впрочем, Близнецы на какое-то время оставили его в покое. Они включили все возможные рычаги, посредством которых можно бы было найти «перепохитителей» дочки Вакариса. Смешно, но в этих поисках они даже вышли на известного им по видеозаписи господина Марка из Главного управления уголовной полиции Швейцарии. Тот честно признался, что уже сделал все возможное, чтобы, по просьбе отца, найти похитителей его девочки, но те словно сквозь землю провалились.

— Мафия! Это русская мафия! — прямо заявил он человеку, представлявшему в Швейцарии интересы Близнецов. — Ищите эту бедную девочку у себя в России.

И Близнецы заставили своих людей сбиться с ног, ибо Вакарису — через все того же бывшего вице-премьера — была обещана видеовстреча с дочерью. Но поиски несчастной пока не увенчались успехом. Станислав Прокофьевич даже высказал идею найти девочку, похожую на Кристину, и выдать ту перед камерой за дочь владельца «ОКО-банка».

— Думаешь, он такой наивный, что не узнает свою дочь? — с усмешкой возразил ему компаньон.

— И что же нам делать, Серж? Отступиться от «ОКО-банка»?

— Ни в коем случае, Стас! Даже если бы девка оставалась у нас, мы могли бы отказать Вакарису в его просьбе о видеовстрече просто так, из вредности. Дабы подчеркнуть серьезность своих намерений. Да еще, вдобавок, прислать ему какой-нибудь отрезанный детский мизинчик… Хе! Так что проблема вовсе не во встрече. Проблема в том, Прокофьич, что в любой момент на Вакариса могут выйти те, у кого девчонка находится сейчас. А им, я полагаю, прекрасно известно, кому вообще в голову пришла идея с ее похищением.

— Руслану твоему? — наивно предположил Стас.

Сергей Ашотович усмехнулся:

— Какому Руслану, башка ты! Мальчик просто случайно направил наши с тобой мысли в определенном направлении. Те, у кого дочь Вакариса находится сейчас, запросто могут указать банкиру на нас с тобой, как на авторов этой идеи с похищением.

— Значит, нам остается лишь ждать, когда эти бандиты свяжутся с Вакарисом и назначат ему встречу. До этого момента ведь, наверное, они не будут ему рассказывать о нас, так? Ну, а нам чего остается?

— Нам остается лишь вычислить их, Прокофьич, и не допустить до встречи с Вакарисом.

— Надеюсь, его телефон на прослушке?

— Разумеется. Я же тебе об этом уже говорил. И, кстати, давай-ка сейчас послушаем, чего этот банкир за сегодняшнее утро по телефонам наговорил. Мои спецы уже скинули эту запись мне на компьютер. Только, боюсь, без помощи моего Русланчика нам тут не справиться.

— Ты настолько ему доверяешь? — осведомился Прокофьич, подозрительно прищурив глаза.

— Не ревнуй, не ревнуй, дружок, — добродушно усмехнулся Сергей Ашотович. — Руслан — свой человек. Не забывай, что это именно он догадался пригласить в качестве посредника в деле с Вакарисом нашего вице-премьера. Он — в теме.

— Да не ревную я… — надул щеки Станислав Прокофьевич. — Зови давай своего Русланчика.

Следующие минут двадцать Близнецы, удобно «утонув» в стоявших рядом креслах, слушали телефонные переговоры управляющего «ОКО-банком». Приглашенный Сергеем Ашотовичем Руслан кратко комментировал каждый новый воспроизводящийся разговор.

— Это его жена, Ирина, — пояснил он, когда в колонках послышался женский голос. — Будете слушать или перемотать?

— Будем слушать? — повернулся к товарищу всем своим тучным телом Сергей Ашотович.

— А кто его жена? — поинтересовался Прокофьич.

— А кто его жена? — задал вопрос Сергей Ашотович Руслану.

Тот пожал плечами:

— Жена, как жена. Из бывших моделей. Ничего особенного, в общем.

— Она в курсе того, что случилось с их дочерью?

— Пока нет. Но что-то подозревает.

— Это хорошо, что она не в курсе, — заметил Сергей Ашотович. — Значит, и нет смысла ее слушать. Давай, кто там следующий.

Очередные три беседы Вакарис провел с деловыми партнерами. Близнецы выслушали их без особого интереса. И уже готовы были прекратить это скучное занятие, как вдруг услышали знакомый мужской голос.

— Так то ж наш вице-премьер! — с удивлением заметил Станислав Прокофьевич.

— Да, он лично только что пересказал мне по телефону этот их разговор, — без интереса махнул рукой его компаньон.

— Оставить или перемотать? — вежливо осведомился Руслан.

— Да ладно, пусть воркуют, — разрешил Сергей Ашотович.

И из колонок тут же послышалось:

«М-да, Роберт Янович, м-да… Полагаю, организовать вам свидание с дочерью через интернет будет не сложно. В наш век расцвета телекоммуникаций… Делов-то! Единственное, вы должны понимать, что решение принимаю не я. Мне сперва надлежит связаться с господами, которые попросили меня о посредничестве в этом, как вы понимаете, щекотливом деле…»

— Каков молодец наш вице-премьер! — с удовлетворением заметил Прокофьич. — Прямо будто дипломатическую школу окончил!

— Работа у него такая, — более сдержанно прокомментировал услышанное его компаньон.

Запись тем временем шла дальше. Вакарис говорил:

«Я понимаю. Но уверены ли вы в том, что моя дочь все еще находится у тех, кто ее похитил?.. У меня имеются сведения, что Кристину отбили у похитителей… Перепохитили… У меня информация из более чем надежных источников…

Потом послышался голос Чеботаревского:

«З-значит, вы… вы теперь знаете имена людей, попросивших меня о посредничестве в этом деле?»

На этом месте Сергей Ашотович и Станислав Прокофьевич повернулись друг к другу и, настороженно округлив глаза, одновременно прижали указательные пальцы к губам, как есть, близнецы!

Между тем голос Вакариса продолжал воспроизводиться:

«Пока нет, но предположения имеются, — говорил он. — И скоро я их проверю. Только в данный момент мне более важно знать другое — где Кристина находится теперь».

«И кто? И кто же тогда эти… похитители? Вернее, перепохитители. Вам они тоже не известны, Роберт Янович?»

«Я надеялся, что они известны вам».

«Нет, нет. Я вообще впервые слышу от вас об этом перепохищении. Я ничего не понимаю. Сторона, уполномочившая меня на переговоры с вами, мне по этому поводу ничего не сообщала. Вот, собаки! Ну да ладно, я сейчас попробую что-нибудь выяснить. Не могли бы вы перезвонить мне, скажем, минут через пять, я попробую связаться с ними. Хорошо?»

— Ах, прирожденный дипломат — этот наш Валька Чеботаревский! — снова похвалил бывшего вице-премьера Станислав Прокофьевич.

Сергей Ашотович усмехнулся:

— Этот дипломат, между прочим, тебя только что собакой обозвал.

— Ну и что? — улыбнулся Прокофьич. — Это ведь он не со зла.

— Да, но… — Сергей Ашотович задумался.

— Что-то не так?

— Не знаю, Стасик, не знаю. Я не уверен… — Сергей Ашотович обернулся к своему молодому помощнику: — Русланчик, солнышко, тебя не затруднит дать нам возможность еще раз прослушать этот разговор?

— Без проблем, — пожал Руслан плечами, и Близнецы стали слушать недавний разговор бывшего вице-премьера с банкиром Вакарисом еще раз, с самого начала.

— Не пойму, что тебя насторожило здесь? — вымолвил Станислав Прокофьевич, вопросительно взглянув на компаньона через линзы своих очков.

И тот, взглядом приказав Руслану удалиться, прижал палец к губам и тихо попросил товарища:

— Слушай. Пока только слушай.

Станислав Прокофьевич не стал возражать. Но по окончании записи лишь пожал плечами:

— Ну, и что такого интересного ты здесь услышал, Серж?

— Понимаешь, — ответил ему тот, — когда я разговаривал с Чеботаревским по телефону, он поведал мне об этом своем разговоре с Вакарисом по поводу перепохищения и поинтересовался у меня: правду ли говорит Вакарис? Ну, что якобы птичка упорхнула из клетки, потому что женщина-охранник, дескать, упустила ее…

— Ну и что? Так ведь оно и есть. Валентин же не знал, что мы упустили девчонку. Он действительно узнал об этом от Вакариса.

— Да, Прокофьич, так оно и есть. Не знал. Вернее, не должен был знать до беседы с банкиром Вакарисом. Только… Только, милый мой дружочек, мы с тобой только что дважды прослушали этот их разговор, но я не слышал, чтобы Вакарис упоминал о женщине-охраннике… Может, я прослушал? Ты, случайно, ничего подобного не слышал?

Станислав Прокофьевич отрицательно, хотя и весьма энергично помотал головой, от чего его толстая шея даже чуть покраснела.

— Вот видишь! — чуть ли не торжествующе воскликнул Сергей Ашотович. — Вакарис узнал от этого швейцарского полицая Марка, что девка находилась под присмотром женщины-охранника. Но сам Вакарис ни словом не обмолвился об этом в разговоре с нашим вице-премьером. Ни о каких охранниках в их разговоре и речи не было!

— Но разве ты ему ничего не рассказывал об этой экономке…

— Анхен.

— Да, Анхен.

— В том-то и дело, Прокофьич, что не рассказывал. Единственное, грешен, я тебе уже говорил тогда, на корте, я ляпнул, что дочь Вакариса «отдыхает» на моей швейцарской даче… И все! Ни слова об Анхен. Ни намека! Чеботарь мог знать о ней только в том случае, если знал больше, чем мы с тобой ему позволяли знать.

— Ой-ой-ой… — с досадой покачал головой Станислав Прокофьевич. — Вот те, бабушка, и Юрьев день… Всего одно слово, а! И отступник изобличен. А я так верил Вальке…

— «Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе…» — продекламировал Сергей Ашотович. — Печально, Стасик, весьма печально. И чертовски обидно, когда люди, которым доверяешь, тебя предают. Мерзавец!

— Но погоди, Серж, — Станислав Прокофьевич поправил на переносице очки. — Выходит, девчонку похитил наш вице-премьер?

Сергей Ашотович усмехнулся:

— Ну, не лично, конечно же. У него, насколько я знаю, в подчинении целая бригада «отмороженных» боевиков. И тут все сходится. Не просто так, оказывается, тот херр Марк заливал нам что-то про русскую мафию. Помнишь? Уж швейцарский-то полицай это сходу определит! Они там, должно быть, в своем уголовном управлении все в какой-то мере спецы по русской мафии…

— И что нам теперь делать? — озадачился Станислав Прокофьевич. — Начинать войну с ним?

— Это не сложно. Сейчас мы с тобой на конях, а не он. От всей его бригады за час мокрое место останется.

— Но что будем делать с ним самим? Слышал я, Серж, в правительстве ему присмотрели какую-то должность. Не резон нам с тобой сейчас туда на разборки лезть.

— Не резон, — согласился Сергей Ашотович. — Но мы ему устроим та-а-а-кое…

Глава 8

Тайны бывшего вице-премьера

Банкир и бывший вице-премьер Чеботаревский встретились, как и было условлено, в уютном кафе-баре «Элефантус» на Арбате в восемь часов вечера. Посетителей в этом заведении получилось бы сосчитать на пальцах одной руки. Не каждому по карману выложить хотя бы за единственную миниатюрную чашечку латте или экспрессе столько, сколько в близкой провинции стоила стограммовая «фляжечка» довольно неплохого коньяка! Однако от двух респектабельных господ, что расположились за одним из свободных столиков, официанты ждали заказа явно большего, нежели банальные «два кофе». Но, увы, даже подобную надоевшую фразу им пришлось ждать довольно долго и от этих посетителей. Те сюда пожаловали определенно не ради кофе!

— Рад снова видеть вас, Роберт Янович, — произнес бывший вице-премьер, слащаво улыбнувшись, от чего его безволосая голова со впалыми щеками стала походить на «портрет» с пиратского флага «Веселый Роджер».

— К сожалению, не могу сказать того же и вам, — холодно ответил Вакарис. — Но слушаю вас с неимоверным вниманием.

— Хм. Смотрю, вы настроены ко мне не вполне дружелюбно.

— Мне что, перед вами станцевать?

— А почему бы и нет? — усмехнулся Чеботаревский. — С благой вестью спешил я на свиданье с вами, друг мой… — напыщенно произнес он, многозначительно поглаживая ладонью свой блестящий череп.

— Вам что-то еще стало известно о Кристине? — в момент смягчившись, осведомился Вакарис.

— Что-то стало, что-то стало, — каким-то заигрывающим тоном, улыбаясь, подтвердил Валентин Петрович. Но лицо его тут же приняло серьезное выражение. — Да, Роберт Янович, мне удалось выйти на людей, совершивших — как вы выразились в прошлый раз — перепохищение вашей дочери.

— Вы можете назвать их имена? — с надеждой спросил Вакарис.

— Могу. Но пока обожду. Не все так просто, Роберт Янович. Видите ли, люди, которые изначально попросили меня о посредничестве в деле выкупа вашей дочери, тоже мечтают заполучить обратно себе вашу девочку, чтобы продолжить диктовать вам те же условия, что я озвучил во время нашей с вами прошлой встречи.

— То есть отдать им мой банк? — уточнил Вакарис.

— Именно. Но пока они не знают, кто перешел им дорогу. И мне бы хотелось, чтобы они этого так и не узнали. По крайней мере, пока. Иначе… Иначе может произойти маленькая криминальная война, и в ней довольно тяжело будет уцелеть маленькой девочке…

— Кристинка уже не маленькая, — зачем-то сказал Вакарис.

— Это я так, к слову… — без эмоций ответил Чеботаревский, с равнодушным видом помешивая кофе в чашке. Потом, положив ложечку на блюдце, он продолжил: — Так вот, чтобы не допустить этой войны, я до поры до времени сохраню всю информацию об этих так называемых перепохитителях при себе. Что же касается судьбы вашей дочери… Я возьму на себя смелость выступить посредником и здесь. Скажу больше, я уже выступаю…

— Вот как? — Вакарис взглянул на собеседника с нескрываемым удивлением. — Вы с такой проституточной легкостью меняете себе хозяев?

Валентин Петрович грозно прищурился и вымолвил:

— Вы, Роберт Янович, желаете меня оскорбить?

— Ни-ни, — поспешил ответить тот, — ни в коем случае. Просто, вырвалось. Извините, если обидел.

— Хорошо, извиняю, — великодушно простил собеседника бывший вице-премьер. — А впредь запомните: я — политик. И такова уж моя судьба — служить тому, кто платит. В данный же момент я не при должности. Вице-премьер, но бывший. И служу я, если хотите… знаете кому? — Вакарис непонимающе покачал головой. — Ни за что не догадаетесь! — Валентин Петрович выдержал паузу и торжественно закончил: — Я служу вам, дорогой мой Роберт Янович!

— В каком смысле? — удивился Вакарис.

— В прямом. Боюсь, людям, в руках которых ваша дочь оказалась на этот раз, не свойственна жалость, а в деле обеспечения собственной безопасности они готовы на любые крайности. Думаю, они даже могут оставить идею выкупа вообще, если в процессе его получения их насторожит хотя бы какая-нибудь мелочь. Вы понимаете, о чем я говорю, Роберт Янович?

— Если честно, не совсем.

— Они просто убьют вашу дочь и исчезнут. И здесь даже я не в силах буду помочь вам. Да что я! Вообще никто не сможет вам помочь!

Вакарис печально вздохнул.

— Но, судя по вашему тону, Валентин Петрович, у вас имеется план, как не допустить этого? — с надеждой в голосе спросил он.

— Возможно, — уклончиво ответил бывший вице-премьер. — Я ведь уже сказал, что в данный момент служу вам и только вам.

— Полагаю, все дело в сумме выкупа? Кстати, вы до сих пор не озвучили ее.

— Вы думаете, что в нашей жизни деньги решают все? — без намека на иронию, испытывающе глядя на собеседника, поинтересовался политик.

Вакарис встретился с ним взглядом и не отвел глаз. Достойно выдержав паузу, он ответил, демонстрируя собеседнику открытую ладонь своей правой руки:

— Для меня деньги — лишь инструмент, оружие, если хотите. Но оно обретает силу только тогда, когда ложится в уверенную руку, — сжал он свою ладонь в кулак, — которая знает, как правильно пользоваться им.

Валентин Петрович удивленно хмыкнул и с нескрываемым восхищением заметил:

— Да вы, батенька, философ! Но пасаран! — чуть насмешливо произнес он, тоже сжав руку в кулачок и характерно поднеся его к плечу.

— Они не пройдут… — на миг отведя глаза, тихо произнес Вакарис, после чего вновь взглянул на собеседника и задал тому четкий вопрос:

— Ну, так каково же ваше предложение, Валентин Петрович?

Теперь отводить глаза настала очередь бывшего вице-премьера. Но сделать это его заставили не смущение или отсутствие нужных слов. Просто он вспомнил, с каким трудом вчера ему удалось принять решение, которое сейчас он готовился озвучить. Накануне был ему сон…

Детство. Стрекотали кузнечики. Аромат вокруг стоял такой, что дух захватывало! И бежал он, босоногий, куда-то… по солнечной проселочной дороге, покрытой приятным ковром мягкой пыли. Шла дорога та, петляя, к месту, где земля сходилась с небом — необычайно синим, чистым. А кругом, куда не кинь взгляд, — луга: зеленые-презеленые, с живописными васильково-ромашковыми кляксами, над которыми весело порхали бабочки-шоколадницы. И на сердце радостно было от того, что грели его спрятанные за пазухой яблоки, украденные им из чьего-то садика. Краснобокие, спелые, сочные… Вот бы остановиться да надкусить хотя бы одно!..

Остановился, оглянулся с вороватой улыбкой да ужаснулся — позади по дороге будто гигантский коричневый смерч движется. «То, видать, пыль, поднятая босыми ступнями, — мелькнула первая догадка. — Вполне обычное дело!» Но только почудилось вдруг ему в этом коричневом вихре какое-то постороннее движение. Послышалось чье-то злобное рычание, захлебывающееся в жутком, сухом пыльном кашле. Неужели погоня? Учили же еще в детском садике его: воровать плохо! Ан нет, польстился-таки он на эти яблочки дурацкие… Спрятаться бы. Да только куда? Ни деревца, ни кустика нигде. Если только упасть в высокую траву луговую да затаиться там меж ромашек и василечков. Авось, и пронесется смерч мимо!

Попробовал он сделать шаг с дороги, но не отпускает его та от себя — как магнитом держит. Единственный шанс уйти от погони — это продолжить бежать вперед, к горизонту. И он бежал, чувствуя, как из-под выбившейся из-за пояса рубахи высыпаются яблоки, мягко падая в дорожную пыль, бежал, не чуя ног, но ощущая спиной горячее дыхание неведомых преследователей и не имея сил свернуть в сторону. А когда через какое-то время обернулся-таки, то к большому своему изумлению не увидел над дорогой никакого смерча; в воздухе — ни пылинки! Горизонт за его спиной оказался таким же чистым, как впереди. И только чуть повыше его линии, в чистом синем небе, вместо солнца, висел огромный немигающий человеческий ГЛАЗ…

Еще помнил из того сна бывший вице-премьер, что при виде глаза того неимоверный ужас охватил его. И бросился он бежать от глаза пуще прежнего, но только глядь, а глаз уже впереди маячит. Посмотрел влево, и там этот проклятый глазище торчит! Куда ни кинь взгляд, везде он: смотрит на него зловеще, не мигая — мол, не скрыться тебе от меня! — а вместо ресниц, обрамляющих веки, — острые акульи зубы…

Проснулся тогда Чеботаревский в холодном поту. Понимает, что не спит, но даже перед открытыми глазами все равно этот жуткий глазище маячит. И только спустя пару секунд сообразил он, что это не зловещий ГЛАЗ из сна, а так называемое «Всевидящее око», нарисованное на купюре в один американский бакс. А вслед за этим вспомнился ему один эпизод из далекого прошлого, когда держал перед его носом точно такую же купюру некий уважаемый человек…

М-да. Случилось это в самый разгар перестройки. Ах, какое лихое времечко было! Бесшабашное, вольное! В тот ясный воскресный день их, молодых партийных и комсомольских работников, а также представителей так называемой неформальной молодежи, некоторые из которых даже не скрывали свою связь с местами не столь отдаленными, собрали на одной лесной поляне возле переносного мангала откушать шашлычка…

С полдюжины черных «Волг» и пара диковинных иномарок осталось чуть поодаль, на опушке. Водители, открыв дверцы, дремали. Кто-то курил, прохаживаясь между автомобилями. Но никому из них не было позволено приближаться к мангалу, возле которого расположились их боссы. Это было секретное совещание. А такая нестандартная обстановка — на природе — была выбрана специально из соображений секретности: чтобы никто не сомневался — здесь, как на подоконнике, за какой-нибудь зеленой кабинетной портьерой, магнитофон с микрофоном не притаится!

Если посмотреть издалека — обычный пикник простого заводского коллектива: люди в спортивных костюмах или джинсах, скромные футболочки. Никаких пиджаков и галстуков! Прямо на земле стоял огромный двухкассетный «SHARP» — дорогущая штука! — из мощных динамиков которого выплескивался мягкими волнами Бутусовский «Наутилус»:

Гуд бай Америка, о-о…

Где я не был никогда.

Прощай… навсегда!

Возьми банджо, сыграй мне на прощание

Ла-ла, ла-ла-лай-ла…

Угли в мангале весело шипели от жира, стекающего с нанизанных на шампуры кусков мяса. Вкусно пахло шашлыком. В двух ящиках соблазнительно поблескивали темными запотевшими боками бутылки «Московского». А один ящик из-под пива уже был пуст, и сидел на нем… Чеботаревский тогда так и не понял, какую должность занимал этот человек, но что являлась она заоблачной, это было ясно уже по подобострастному тону, с каким к нему обращался сам зампредседателя Облисполкома. И вот этот высокопоставленный товарищ, облаченный по случаю столь неформального по форме мероприятия в дорогой темно-синий адидасовский спортивный костюм, молния олимпийки которого едва сходилась на его внушительном животе, сидел на ящике из-под пива «Московское», а из уст его вылетало нечто невероятное. То были слова, за которые вполне можно бы было схлопотать реальный срок по статье за измену Родине. Но поскольку произносил их товарищ, на контроле которого, судя по всему, и находилось возбуждение и ведение дел по данной статье, то все присутствующие внимали его словам с необычайным трепетом. Даже магнитофон выключили! А говорил товарищ этот смело и уверенно, отчетливо выговаривая слова, скользя настолько невидящим взглядом по слушателям, будто те для него являлись прозрачными. Этот человек олицетворял собой оратора нового типа!

— Товарищи, взгляните-ка повнимательнее на эту банкноту, — привлек он к себе внимание, достав откуда-то зеленоватую бумажку. — Эта американская деньга — один доллар, кто не знает, — пояснил он, поднимаясь с ящика, будто считая кощунственным сидеть в присутствии этой извлеченной на свет купюры. — Валюта нашего бывшего потенциального врага! Как известно, в свете перестройки мы наконец-то получили возможность разглядеть более внимательно того, с кем едва не схлестнулись в третьей мировой войне. И вот, доллар… Смешно, но говорят, его внешний вид нарисовал какой-то русский художник, считавшийся масоном. Все знают, кто такие масоны? Кто не знает, поясню: тайное общество, типа нашего Политбюро! — с иронией пояснил товарищ, после чего, тряхнув пузом, хохотнул. — Но только оно у нас решает в основном какие задачи? Задачи, ограниченные рамками границ СССР или, на худой конец, СЭВа[16]. Масоны же мнят себя властителями Мира. И в этой связи скажу вам одну крамольную вещь… просвещу вас, сирых: ОНИ, действительно, правят Миром. Что-то типа мирового Обкома. А Политбюро наше — это лишь небольшой Райком при нем, созданный по образу и подобию его, да только, для вида, укрытый иным покрывалом — красным стягом. Однако сами видите, товарищи, как быстро в нашей стране меняются приоритеты. Райкому приказано долго жить. Агония уже идет. И вы, товарищи, в своем исполнительском маразме и слепом подчинении откровенным глупцам, карьеристам и, вообще, проходимцам, сделали агонию эту более яростной, и, надеюсь, погибель нашего загнивающего «сегодня» теперь будет более скорой. Ибо на вас, товарищи, как на руководителей, возлагается особая миссия — ускорить агонию эту. Прекратить, так сказать, мучения Отчизны. Вы — новые властители ее… господа. Но задачи перед вами стоят прежние — работа с человеческим материалом, с людишками. В свое время им поменяли Перуна на Христа, Христа на этого вот… — в руках оратора оказался красный червонец с Лениным. — А этого теперь поменяют на… — с этими словам он вознес вверх руку с долларом, а десятирублевую банкноту, повернувшись к мангалу, отпустил так, что та, сделав печальный круг, опустилась между шампурами с кусками мяса на мерцающие алым светом угли.

Народ вокруг оратора ахнул, а тот с невозмутимым видом продолжал, вертя в руках доллар:

— United States Notes, — сказал он на хорошем английском и сразу перевел: — Банкноты Соединенных Штатов, кто не понимает. На Западе в обиходе их зовут green backs, то бишь «зеленые спинки». Короче, «баксы». И этот вот «бакс» напичкан, как ни одна валюта мира, всякой мистической чертовщиной, которая тем или иным способом связана с оккультным числом — тринадцать. Потом у всех вас, надеюсь, появится возможность рассмотреть доллар более внимательно. Вы без труда сможете насчитать на нем, к примеру: тринадцать листьев и тринадцать ягод на оливковой ветви в одной лапе орла, и тринадцать стрел — в другой; тринадцать полосок на щите, что закрывает грудь этой птички; тринадцать раз на банкноте встречается тринадцатая буква латинского алфавита — L… Что-то еще забыл! — посетовал оратор, но тут же спохватился: — Ах, да, и тринадцать звездочек на печати Казначейства США, на этой вот, на зелененькой, — пояснил он, демонстрируя доллар. — Но главный сюрприз вас будет поджидать при изучении печати с пирамидой. Если взглянуть на нее повнимательнее, будет прекрасно видно, что если нижнее слово из четырех букв “Ordo” принять в качестве точки отсчета, то все слова по часовой стрелке содержат на одну букву больше чем предыдущее. Иными словами, получается круг: Ordo, Novus, Annuit, Coeptis, Seclorum. Более того, если соединить буквы М, A, S, О, N — по одной из каждого слова — что, по-вашему, может получиться?

Кто-то из наблюдательных слушателей, находившихся рядом с выступающим, осмелился осторожно предположить:

— Наша советская звезда?

Человек в адидасовском костюме усмехнулся:

— Звезда Давида, мой друг!

— Но ведь она же шестиконечная, а букв пять…

— Шестой луч является вершиной пирамиды, — снисходительно пояснил оратор. — И пирамида эта тоже не проста — в ней тринадцать кирпичей! Сами эти кирпичи в ней символизируют единство всех денег в мире, упорядоченных в иерархии, которую определяет верх пирамиды — светящийся масонский треугольник с оком «Великого Архитектора Вселенной» — Бога или сатаны — кто кому ближе, но по сути, это Всевидящее око, надзирающее за каждым из нас. Выровненная пирамида — символ мирового порядка, установленного «вольными каменщиками». Она выражает масонскую идею о том, что им предопределена роль правящего клана, которому будут переданы все ценности прочих людей. И, господа, — в очередной раз проигнорировав всем привычное слово «товарищи», — обратился к слушателям оратор, — кто еще не понял — представители этого клана на земле, где сейчас стоят ваши ноги, — ВЫ…

Сказав это, он на минуту умолк, а потом, заглянув в шипящий капающим с мяса жиром мангал, изрек, имея в виду, видать, брошенную на угли десятирублевку:

— Ильич спалился, обратился в прах… Король умер, господа. Да здравствует король! — и он вновь торжественно воздел вверх руку с долларом.

Жест этот чем-то напоминал известное каждому из присутствующих по фильмам о войне нацистское приветствие «Хайль!» А притаившийся на земле двухкассетник вновь ожил, словно в насмешку, наоборот, прощаясь со страной «Всевидящего ока» проникновенным голосом Вячеслава Бутусова:

…Мне стали слишком малы

Твои тертые джинсы.

Нас так долго учили любить твои запретные плоды!

…Гуд бай Америка, о-о…

— …Валентин Петрович! — голос Вакариса заставил очнуться бывшего вице-премьера.

— Ч-что? — рассеяно переспросил он, озираясь, будто только сейчас понял, что находится за столиком кафе.

— Я спрашиваю, каково же ваше предложение? Что вы хотите от меня за ваши услуги?

Чеботаревский виновато улыбнулся.

— Простите, задумался… — но он мгновенно собрался: — Знаете, мне несколько неприятно это говорить… Но я пока не вижу иного способа выкупить вашу несчастную дочку, без всякого риска для нее, кроме как… — он замолчал, словно не решаясь произнести что-то.

— Что же это за способ? — нетерпеливо осведомился Вакарис.

Чеботаревский печально вздохнул и наконец вымолвил:

— Мне придется пойти против собственной совести… — здесь он вновь сделал паузу, тем явно подчеркивая, насколько тяжело ему дается такой шаг.

Однако Вакарис, несмотря на всю серьезность ситуации, глядя на бывшего вице-премьера едва сдержал улыбку: «Откуда же у тебя совесть, шкура продажная? Врешь, врешь, политик!»

Последний же на полном серьезе продолжил:

— Я, Роберт Янович, постараюсь лично выступить в роли покупателя. Как бы мне это и не было неприятно… Видите ли, в моих силах оказать этим мерзавцам-похитителям одну услугу, за которую я вполне мог бы попросить в качестве вознаграждения — уж извините меня! — вашу дочку-заложницу. Такая, знаете ли, безденежная сделка, своеобразный бартер. И потом я с радостью вернул бы вам девочку, если бы…

Чеботаревский опять замолчал, и Роберт Янович по-своему расценил это молчание:

— Я все понял, — сказал он. — Вы намекаете на определенное вознаграждение за вашу помощь. Не вижу в этом ничего постыдного и, признаюсь, просто недоумеваю, почему вы так стушевались. Назовите же, наконец, сумму. Сколько?

Чеботаревский, на секунду опять став похожим на «Веселого Роджера», поглаживая рукой лысину и хитро глядя на собеседника, сказал:

— Вот что значит деловой человек! В вас сразу видна хватка бизнесмена, Роберт Янович. Оттого вы — банкир, а я — всего лишь политик.

Вакарис хмыкнул, очевидно, приняв слова собеседника за некий намек. «Наверное, — подумал он, — Чеботаревский не решается произнести вслух цифры, опасаясь скрытых микрофонов». Поэтому без промедления положил на столик, рядом с кофейной чашкой, ручку и свою визитную карточку, перевернув ее оборотной стороной, где запросто можно было что-нибудь написать.

— Как вы находчивы! — оценил этот жест бывший вице-премьер. — Но, уважаемый Роберт Янович, мне придется несколько разочаровать вас. О деньгах не может быть и речи. Я — человек чести! — с необычайным пафосом в голосе произнес он. — А получать деньги, наживаться на продаже живого человека, ребенка… Это, по моему разумению, даже для современного российского политика чудовищно.

Вакарис удивленно хмыкнул.

— Вот как? — уточнил он, словно не веря услышанному. — И чего же тогда вы хотите? Надеюсь, вы не запросите у меня, как прежние, первые похитители моей дочери, отдать вам свой банк?

— К чему он мне? — скромно пожал плечами Чеботаревский. — Мы ведь уже с вами выяснили: банкир — это вы, а моя стихия — политика.

— Тогда я сгораю от любопытства. Чего же вы хотите?

Бывший вице-премьер ответил не сразу. Пригубив чашку с кофе, он проводил взглядом пропорхнувшую мимо столика официантку, потом взглянул на окно, за которым тягуче проплывал серый ноябрьский день.

— Чего я хочу… — наконец задумчиво произнес он. — Не так-то просто ответить на этот вопрос, Роберт Янович.

— Что так? — не понял тот.

— В двух словах трудно сформулировать.

— Так вы, Валентин Петрович, попробуйте в трех.

— И в трех — нелегко. Но вот, знаете что, — глаза бывшего вице-премьера хитровато сузились, — помните, в первую нашу с вами встречу я поинтересовался вскользь эмблемой вашего банка?

— Что-то припоминаю. Только не понимаю, какое отношение она имеет к теме нашей беседы.

— Не она, а оно, — понизив голос, уточнил Чеботаревский. — «Всевидящее око» — тайный масонский знак, изображенный на долларовой купюре и… на эмблеме вашего банка, Роберт Янович.

— А еще, говорят, он имеется на какой-то украинской банкноте, — с улыбкой добавил банкир.

Подобный несерьезный тон собеседника явно обескуражил Чеботаревского.

— М-да, — только и смог вымолвить Валентин Петрович, откидываясь на спинку стула.

В его голове только что рухнула призрачная пирамида, выстроенная из обрывков ночного сна и навеянных им воспоминаний, успев насмешливо подмигнуть ему венчавшей вершину эмблемой «ОКО-банка». Но на месте этой пирамиды в мозгах бывшего вице-премьера в тот же миг выстроился каркас совершенно иного сооружения — его собственного благополучия: величественного и непоколебимого.

Вакарис же продолжал сдержанно улыбаться:

— Я что-то не пойму вас, Валентин Петрович. Вы пытаетесь уличить меня в связи с масонами?

— Нет-нет, — быстро произнес Чеботаревский, — какие в наше время могут быть масоны? Это же сказка! Просто так спросил, из праздного любопытства. Все еще ломаю голову над загадкой: кто же все-таки поддерживает ваш банк. Я, разумеется, как только меня попросили стать посредником в деле с вашей дочерью, наводил о справки и о вас, и о вашем финансовом учреждении. И, замечу, не только в официальных источниках. Но вот странность, понимаете ли: не на все вопросы нашел ответ. Честно скажу, порою складывается ощущение, что вашему банку помогает сама нечистая сила. Оттого я и помянул, к слову, масонов…

— Я же во время прошлой нашей встречи сказал вам, что разработал собственную схему привлечения валютных клиентов, — напомнил Вакарис собеседнику.

— Речь, как я понимаю, идет о некой финансовой формуле? — уточнил Чеботаревский.

— Ну… — Вакарис замялся, — в какой-то мере можно выразиться и так.

Бывший вице-премьер выдохнул воздух, словно после долгого пребывания под водой, и с удовлетворенным видом откинулся на спинку стула.

— Ну, вот мы, наконец, и подошли к главной теме нашей беседы, Роберт Янович. Выслушайте теперь, какой план вызволения вашей дочурки придумал я. Всего три шага! Просто до примитива. Я выкупаю ее у злодеев, привожу ее к вам в банк, а вы… Вы просто посвящается меня в тайну этой вашей формулы.

У Вакариса округлились глаза.

— В тайну… формулы?.. — с удивлением переспросил он.

— Да, — ответил бывший вице-премьер, тут же то ли в шутку, то ли всерьез заметив: — Назовем ее, для конспирации, «Формулой Всевидящего ока».

— Да хоть всеслышащего уха! Но что вам она может дать?

— То же, что дает вам, — признался Чеботаревский.

— Деньги? — уточнил Вакарис. — Но я могу вам запла…

— Нет-нет, — перебил его Валентин Петрович, — какие деньги? Я не боец, как вы. У меня к ним отношение другое. Деньги в наше время — это ничто. Сегодня они есть, завтра их нет. Но вот если ты владеешь тайной, как можно зарабатывать их… Короче, Роберт Янович, я хочу знать эту тайну, — обрезал политик.

— Но ведь вы только что справедливо заметили, что вы не финансист, — попытался напомнить ему Вакарис, — какой вам будет прок в этой формуле?

— Совершенно верно, — согласился Чеботаревский. — Да только я надеюсь, что рядом со мной будете вы. Или, вернее, я буду рядом с вами.

— Как это? — не понял банкир.

— Элементарно! Просто вы передадите мне долю в уставном капитале. Да такую, которая позволила бы мне автоматически сделаться совладельцем вашего банка.

— Но это же равносильно продаже банка!

— О, нет, Роберт Янович. Мы с вами станем компаньонами. Ну, будем работать в тандеме…

— Как Путин с Медведевым? — мрачно пошутил Вакарис.

— Можно и как Путин с Медведевым, — не стал спорить Чеботаревский. — Да оно и вообще — сейчас в тандемах работать модно. Вот взять, к примеру, учредителей НФК, так называемого Нового финансового КОНСОРЦИУМА. Надеюсь, вы о них наслышаны. Вы, Роберт Янович, только посмотрите, какого эффекта достигли эти два финансиста!

— М-да… — только и смог вымолвить Вакарис, пораженный аппетитами вымогателя.

— Да не переживайте вы, — поторопился успокоить его тот, — терпеть мое общество вы будете не долго. Всего лишь до тех пор, пока я не удостоверюсь, что всецело посвящен в то, как работает это ваше ноу-хау, которое вы называете схемой привлечения валютных клиентов.

— Иными словами, желаете стать владычицей морской, да так, чтобы сама золотая рыбка была у вас на посылках… — пробормотал Вакарис.

Чеботаревский и не думал возражать. Расхохотавшись, он лишь добавил:

— И обязательно, чтобы про это не узнала ни одна живая душа в известном нам «море-окияне»!

На лицо Вакариса после всего сказанного Чеботаревским будто легла тень. Роберт Янович медленно провел по лицу ладонью, как бы в попытке стереть с кожи что-то. Однако в глазах его вдруг проскочили искорки, которые Валентин Петрович — заметь он их — точно обозвал бы «хитрыми чертиками». Но бывший вице-премьер пропустил, не заметил их. Он только улыбнулся, когда Вакарис, словно выдавив из себя, произнес:

— У меня нет выбора, Валентин Петрович…

Глава 9

Вице-премьер выпускает жало

Бывшего вице-премьера Чеботаревского народ уже начал забывать. За минувшие двадцать без малого лет столько этих «вице» в стране сменилось, что всех и не упомнишь. К тому же в последнее время Валентин Петрович начал принимать участие в таких сомнительных делишках, что афишировать свое имя лишний раз уже не хотелось и ему самому. Но утром, на следующий день после беседы с Вакарисом в кафе на Арбате, Валентин Петрович вновь проснулся знаменитым, хотя сам он об этом узнал, наверное, последним…

Интернет пестрел ссылками на сайты с информацией типа:

«Бывший вице-премьер Чеботаревский оказался замешанным в скандале с поставками просроченных медикаментов…»

«Господин Чеботаревский, некогда занимавший видный правительственный пост, как выяснилось, тайно содержит гарем. Любвеобильный чиновник в свое время заявил в неофициальной беседе с корреспондентом одной популярной газеты, что его любимым фильмом является советский боевик «Белое солнца пустыни», а мечтой всей жизни — собрать гарем, по числу жен повторяющий тот, что был у героя фильма — басмача Абдуллы…»

«Отстраненный от “кормушки” чиновник является владельцем следующих объектов недвижимости в РФ и за рубежом…»

«В свою бытность вице-премьером, Чеботаревский попал в поле зрения правоохранительных органов как один из покровителей известного наркобарона…»

Газеты, само собой, менее оперативно реагировали на новости, чем интернет. Но редакторы большинства из них предполагаемую тему будущего дня улавливали еще с вечера, поэтому не обошла вниманием фигуру бывшего вице-премьера и утренняя пресса.

Когда тем утром Валентин Петрович только проснулся, он, разумеется, и не подозревал, что слава вновь нашла его. Все его мысли были во вчерашнем дне, подарившем ему, наконец, победу над банкиром Вакарисом. Осталось сделать совсем немного: «вывесить над поверженным Рейхстагом “ОКО-банком” свое знамя и принять капитуляцию». Выходя из спальни, Чеботаревский, с улыбкой потягиваясь, поздоровался с охранником. Однако тот, вместо привычного «Здравия желаю, Валентин Петрович», как-то растерянно произнес «Ага» и отвел глаза.

Чеботаревский насторожился:

— Что случилось, Вадим?

Охранник смущенно пожал плечами и ничего не сказал. Валентин Петрович хмыкнул и прошел в ванную, после которой, свежевыбритый и благоухающий дорогим одеколоном — как был, в полосатом халате, — проследовал в холл, где с самодовольным видом расположился в огромном мягком кресле. На полу пред ним распласталась внушительных размеров шкура белого медведя с тоскливо оскаленной мордой.

На журнальном столике рядом с креслом обычно лежали газеты, которые Валентин Петрович имел обыкновение читать по утрам. Однако на этот раз, к своему большому удивлению, на привычном месте он ничего не обнаружил, за исключением какой-то рекламной газетенки. Он взял ее в руки и пробежал глазами по заголовкам: «Щебень, песок — по низким ценам»; «Двери, окна, ПВХ»; «Продаю…», «Меняю…».

— Что за черт! — выругался Чеботаревский, после чего раздраженно крикнул в сторону двери, за которой, в коридорчике, располагалось место дежурного охранника: — Эй, где мои газеты?

Дежурный охранник в доме бывшего вице-премьера по совместительству исполнял и обязанности дежурного дворецкого: контролировал работу садовника, уборщицы, повара. Также ему поручалось проследить за доставкой корреспонденции и прессы к утреннему кофе своего шефа. Однако на этот раз с этой своей обязанностью он, судя по всему, не справился.

— Оглох, что ли? — раздраженно крикнул Валентин Петрович.

Возникшая в дверях массивная фигура охранника, плечи которого касались косяков, казалось, слегка подрагивала, будто в мареве летней жары; а лицо его своим печальным выражением походило на морду убитого медведя, чью белоснежную шкуру попирали ноги бывшего вице-премьера, обутые в красные матерчатые тапочки с белыми помпонами.

— Валентин Петрович… — неуверенно выдавил из себя охранник, и тут же был оборван Чеботаревским:

— Я уже пятьдесят лет Валентин Петрович! Почему нет газет? — показал он глазами на журнальный столик.

— Я не осмелился…

— Чего, не осмелился? — уточнил хозяин, окинув молодого человека презрительно-уничтожающим взглядом с головы до ног.

И охранник, наконец, решился:

— Боюсь, — сказал он, — сегодняшние газеты не очень-то обрадуют вас, Валентин Петрович.

— Что? — удивленно и слегка угрожающе поднял брови тот.

— Если прикажете, я принесу… — залепетал охранник.

— Сию же минуту! — грозно крикнул Валентин Петрович в сторону освободившегося, как по мановению волшебной палочки, дверного проема.

Однако спустя еще несколько секунд охранник вновь возник на пороге. В руках он держал кипу газет, которую, осторожным шагом приблизившись к боссу, положил на журнальный столик перед ним.

Валентин Петрович потянулся к газете, что лежала сверху, но вдруг рука его в нерешительности замерла. Он поднял глаза на охранника, продолжавшего стоять перед ним с вытянутыми по швам руками, и сердито бросил ему:

— Свободен.

Секьюрити послушно удалился. Валентин Петрович тут же вновь потянулся за газетой, но и на этот раз не смог коснуться ее. Какая-то неведомая сила словно удерживала его руку. Чеботаревский поймал себя на мысли, что… боится дотронуться до газетной бумаги. Тон охранника, эта его нерешительность, проскальзывавшая в движениях, изрядно насторожили бывшего вице-премьера. Судя по всему, охранник знал то, чего пока не знал он. И эта информация…

Валентина Петровича посетило нехорошее предчувствие, но он все же сумел взять себя в руки и, хмыкнув, быстрым жестом схватил лежавшую сверху газету. Он даже не успел понять, как она называлась, а глаза уже читали и перечитывали заголовок, напечатанный крупным жирным шрифтом: «ТЕНЕВАЯ ЖИЗНЬ БЫВШЕГО ВИЦЕ-ПРЕМЬЕРА». Прочитать то, что шло после заголовка, Валентин Петрович сразу не нашел в себе сил, но в тексте, как прогалины на мартовском снегу, в глаза ему бросилась повторяющаяся несколько раз фамилия… — его, фамилия — «Чеботаревский».

Он в панике перебрал остальные газеты: те, казалось ему, буквально пестрели фамилией «Чеботаревский».

— Что же это?.. Что же… — растерянно вымолвил он, чувствуя, что к горлу подступает ком.

И только в одной небольшой газетке он случайно увидел скромную заметку с названием: «Бывший вице-премьер как очередная политическая жертва».

Жертва? О, да! Он — жертва!

Валентин Петрович не любил этого слова. Во всяком случае, никогда не примерял его к себе. Но сейчас ему захотелось считать себя жертвой: оболганной и униженной. Правда, это вовсе не было проявлением его слабости. Здесь присутствовал тонкий политический расчет! Ведь Чеботаревский ни секунды не сомневался в том, кто стоит за всей этой травлей.

БЛИЗНЕЦЫ — больше просто некому. Догадались, выследили, вычислили…

Можно было, конечно, встретиться с ними, попробовать как-то объясниться, но Валентин Петрович в тот момент чувствовал себя так воинственно, что просто был не способен на конструктивный диалог с руководителями КОНСОРЦИУМА.

«Что ж, — сперва со злорадством подумал бывший вице-премьер, — эти жирдяи сами дали мне повод сделать звонок наверх! Порыдать, поплакаться… Хе! Там мне обязаны… Мне помогут!»

Однако «наверху», как вскоре выяснилось, особого дела до него никому и не было. Цена былых заслуг перед большими людьми девальвируется вместе с еще большим ростом последних; в один прекрасный момент они просто перестают тебя замечать. Это Чеботаревский прекрасно знал по собственному опыту, но почему-то до сих пор считал себя каким-то особенным брильянтом, лишенным свойства всех остальных подобных «драгоценнюшек» со временем обесцениваться.

— Валентин, ты же должен быть в курсе, какая война компроматов идет у нас сейчас, — услышал он из уст того, на чью помощь рассчитывал больше всего. — Даже судьба Сердюкова[17] уже год как решиться не может: окончательно вывести его из-под удара или все же бросить на растерзание толпы. Конечно, несправедливо, но старые заслуги теперь быстро забываются. Тебе ли этого не знать, Валентин Петрович?

— Да знаю, я… знаю… — с горечью махнул рукой Чеботаревский, после чего поднял на собеседника глаза, полные укора — как у преданной, но незаслуженно побитой хозяином собаки. — Неужели у меня нет ни малейшего шанса? — выдавил он из себя.

— Почему же? Шанс есть всегда, — деловито сцепив лежавшие на столе руки в замок, ответил ему собеседник.

— И какой же? Отмыться?

— О, нет, Валентин Петрович. Отмыться — это как оправдаться. А если кто-то начинает оправдываться, значит, хи-хи, виноват… Нет, теперь подобные приемы не работают! Общество это не примет. А САМ — не оценит.

— И что же мне теперь делать?

— Ответить своим обидчикам тем же.

— В смысле? Собрать компромат на глав КОНСОРЦИУМА? — отказывался верить услышанному Чеботаревский.

Но подтверждения он не дождался. Глаза собеседника вдруг равнодушно остекленели, хотя лицо его и продолжало озаряться привычной, фальшиво-дружелюбной улыбкой.

— И сколько у меня остается времени на то, чтобы ответить? — глухо осведомился Чеботаревский.

— Уйма! — весело покрутил головой собеседник, взяв в руки какие-то бумаги со стола, давая понять, что разговор окончен.

— А… позвольте уточнить… — Чеботаревский подхалимно улыбнулся, — уйма — это сколько? — и тут же услышал в ответ слова, показавшиеся ему свистом топора, опускающегося на его несчастную голову: «Не более пары дней, Валентин Петрович…»

А потом, уже по дороге в свой загородный дворцеподобный особняк, сидя на заднем сиденье автомобиля, он думал, машинально поглаживая шею: «Какая хитрая политическая комбинация! Кризис власти… Ха! Давно, давно этот кризис назревал… Окрепло другое, более циничное поколение, к трону тянутся новые руки… И нет бы — обрубить их! Но зачем тратить на это силы? Не проще ли все сорганизовать таким чудесным образом, что они сами друг друга поотрубают? Разжечь эту пресловутую войну компроматов… Нет, мудро! Определенно, мудро! Единственное, что хреново, в эту кровавую мясорубку явно затягивают и меня…»

И бывший вице-премьер, вняв высокому совету, решил нанести Близнецам ответный удар.

Да, он непременно нанесет его! — зрела в душе бывшего вице-премьера уверенность. И при этом он был абсолютно уверен, что в общую воронку мясорубки его не вовлекут… Не на того напали!

Предчувствие больших перемен пришло к Чеботаревскому еще весной этого злополучного 2013 года. Тогда в интернете вдруг начали появляться разоблачительные материалы по поводу неправедно нажитой собственности того или иного российского чиновника. Теперь же, осенью, после выборов Собянина мэром Москвы, опять посыпались отставки… Глава Роспотребнадзора, клоун, вот тоже слетел. Под Якунина[18] недавно копали… руками еще одного клоуна, вившегося, как моль, над его шубохранилищем. Неспроста, видать, копали! Без сомнений, намечались очередные перестановки в эшелонах власти, и Чеботаревский не хотел оставаться в стороне, поэтому предусмотрительно избавился от всей недвижимости за рубежом, а высвободившиеся деньги раскидал по семи заграничным банкам, дабы не хранить «все яйца в одной корзине». Ну, а чтобы обезопасить эти счета от каких-нибудь гипотетических арестов, оформил их на подставное лицо. Вернее, этим лицом был он сам, но только звали его иначе: Иванов Андрей Николаевич. Документы на имя этого человека, но, разумеется, с фотографией бывшего вице-премьера, были «сделаны» загодя и вполне официально. Таким образом, российский политик Чеботаревский в любой момент мог бы превратиться в никому неизвестного Андрея Иванова, простого русского миллионера. Пока его, не дай бог, вычислят, он уже успеет стать каким-нибудь Сэмом Джонсом — владельцем собственного зеленого острова…

Таким образом, ощущая, что тыл его надежно прикрыт, Валентин Петрович вдруг начал принимать необыкновенно смелые решения…

— Эй, — обратился он с заднего сиденья к сидевшему впереди водителю, — разворачивайся, едем обратно, в центр.

— Как скажете, Валентин Петрович, — послушно отозвался шофер, плавно нажимая педаль тормоза, после чего резко вывернул руль. — А куда именно?

Но Валентин Петрович уже не слушал его. Прижав к уху “Vertu”[19], он с напряженным выражением лица ждал ответа. Ожидание, правда, не затянулось.

— Алле? — прокричал он в трубку. — Санта? Как сам? — неведомый Санта, судя по последовавшему потом комментарию Чеботаревского, чувствовал себя вполне ничего: — Ну и чудненько, — отметил Валентин Петрович. — Слушай задачу…

Доведя до Санты свой созревший спонтанно, но как всегда гениальный план, Чеботаревский улыбнулся краешком губ и с удовлетворением откинулся на спинку сиденья. Но долго пребывать в столь благодушной позе он не стал. Уже спустя полминуты в руке его появился другой мобильник, не менее крутой, но все же не “Vertu”. Бывший вице-премьер был уверен: эта «труба» прослушивается людьми Близнецов! Поэтому и говорил он громко и внятно, в расчете, что его слова незамедлительно станут известны Сергею Ашотовичу и его компаньону. А звонил он своему преданному помощнику.

— Андрюша, завтра без десяти шесть — в семнадцать пятьдесят, стало быть, — в Домодедово пребывает рейс из Цюриха. Номер LX 1326. Нужно встретить наших людей прямо в аэропорту, с ними девочка. Она будет зарегистрирована под именем Наташи Воробьевой.

— Ого! — услышал Чеботаревский (и не только он!) в трубке изумленный голос своего помощника. — А что это они ее так… скоропостижно-то?

— Так надо, Андрюша, так надо. Скоро мы должны будем передать ее папаше, так вот не хочется, чтобы по дороге до города с ней что-то случилось. Хочу, чтобы ты встретил ее и все проконтролировал. Враг не дремлет, Андрюша, враг не спит…

— Хорошо, Петрович. Я встречу.

— Еще кого-нибудь прихвати с собой.

— Опаньки! — с задором воскликнул Андрюша. — Чувствую, жареным пахнет. Так, Петрович? Хе-хе. Вспомним молодость!

— Береженого бог бережет, Пахом! — впервые за несколько лет Чеботаревский назвал своего помощника по старой, забытой кличке. И того это сразу же насторожило.

— Я возьму твоего Вадима, — лаконично ответил Пахом, после чего отключился.

Лицо Валентина Петровича тут же приняло еще более сосредоточенное выражение. Отыскав в этом же — «засвеченном» — мобильнике еще чей-то номер, он нажал кнопку вызова. Когда бывшему вице-премьеру ответили, лицо его приняло совершенно иное выражение: тонкие губки растянулись в улыбочке, глазки сузились, а голосок зазвучал не то чтобы заискивающе, но как-то хитро, по-лисьи:

— Роберт Янович? Чеботаревский беспокоит. Это хорошо, что узнали. Вот по какому вопросу я звоню вам… Впрочем, вопрос вам хорошо известный. Как вы должны понимать, все тот же. Ага… Ага… Если вы все подготовили, то я предлагаю вам взять все бумаги и подъехать завтра вечерком куда-нибудь на нейтральную территорию… Я со своей стороны тоже буду полностью готов к осуществлению наших с вами договоренностей. Надеюсь, вы обойдетесь без фокусов… Место? Ну… А чего далеко ходить! Хи-хи. На том же месте, как говорится, в тот же час…

* * *

Закончив телефонную беседу, Вакарис положил мобильник на стол и, наконец, отвел глаза от физиономии бывшего вице-премьера, запечатленной на первой полосе свежего номера «Московского комсомольца». Да, это было несколько оригинально: во время телефонной беседы иметь перед глазами снимок того, с кем говоришь. На протяжении всего разговора управляющий «ОКО-банком» смотрел на это лицо, испытывая довольно противоречивые чувства. Еще утром, как только до него дошла новость о выбросе в СМИ компромата на господина Чеботаревского, он возликовал — поделом! Но эйфория, казалось, быстро спала. Причем не просто спала, а, если судить по выражению лица Вакариса, уступила место унынию. «Действительно, — мог подумать человек, посвященный в проблемы управляющего «ОКО-банком» весьма поверхностно, — чему радоваться, если единственное звено, связывающее того с похитителями дочери, в ближайшее время может оказаться или в тюрьме, или, от греха подальше, за границей. Разумеется, в любом случае, вряд ли Чеботаревскому будет дело до его посреднической миссии!»

Однако этот звонок бывшего вице-премьера должен был вселить в Вакариса некоторый оптимизм. Раз политик не потерял интерес к делу, стало быть, его не сильно трогает раздутый газетчиками скандал в отношении него. А раз так, нужно срочно готовиться к встрече с ним!

И Вакарис начал действовать тут же. Правда, стороннему наблюдателю дальнейшие действия банкира могли бы показаться несколько странными.

Он дотронулся до одной из кнопок на компьютерной клавиатуре и произнес: «Антон, меня нет. Ни для кого!», после чего резко встал из-за стола и, обернувшись к глухой стене, махнул в ее сторону рукой с зажатым в ней миниатюрным пультом. Со стороны этот жест походил на магический пасс. Несведущий человек, без сомнений, просто ахнул бы, увидев, как после этого стена разверзлась, будто пещера Алладина. Да и сам банкир каждый раз, когда открывал подобным образом потайной проход в подвал, сдержанно улыбался, ловя себя на подобной мысли.

Только на этот раз ему было не до улыбок.

Быстро сбежав по ступеням вниз, Вакарис с силой крутанул колесо-штурвал на мощной бронированной двери и потянул ту на себя. За порогом автоматически включился свет, упавший на лестницу острым клином, разрастающимся по мере движения двери…

В помещении все пребывало в том же виде, в каком Вакарис оставил его во время своего последнего визита сюда. А было это, надо думать, совсем недавно. В центре зала блестел никелированными деталями некий прибор, поставленный на надежную дубовую станину, из-под которой слышалось мерное гудение мощного трансформатора. Вакарис, очевидно, когда в последний раз был тут, забыл выключить его. По крайней мере, сейчас, словно спохватившись, он быстро нагнулся и нажал какую-то кнопку, заставив трансформатор замолчать. После этого он заботливо накрыл прибор куском ткани.

Потом банкир направился к огромному старинному сейфу, который сейчас больше напоминал пиратский сундук с сокровищами, поставленный на попа. Ключ от него выглядел не менее внушительно. Чтобы провернуть его в замочной скважине, Вакарису пришлось использовать обе свои руки. Дверь открылась со знакомым скрипом. Внутри все так же стояли набитые деньгами коробки из-под ксероксной бумаги. Только на этот раз ни одна из них не удостоилась внимания хозяина, который, сунув руки в глубь сейфа, извлек на свет божий средних размеров резную деревянную шкатулку. Судя по тому, с каким трепетом Роберт Янович, поставив ее на компьютерный столик, открыл крышку, можно было заключить, что под той хранились драгоценности неимоверной цены. Правда, никакого сказочного сияния внутренности шкатулки не излучали. Там были… какие-то коробочки и миниатюрные сверточки. Вакарис не менее двух минут перебирал их, прежде чем нашел то, что хотел. Это можно было понять глядя на то, как просветлело его лицо, а пальцы торопливо начали освобождать от бумаги нечто, напоминающее темную полимерную ленту длиной не более ладони. Вскоре Вакарис поднял эту полоску на уровень глаз и посмотрел ее на просвет. Она оказалась всего лишь отрезком самой обыкновенной фотопленки, которую фотографы активно использовали аж до начала двадцать первого века, пока традиционная фотография не уступила место новым, цифровым технологиям.

— Так-так, так-так… — пробормотал Вакарис, включая компьютер, который тут же приветливо вспыхнул заставкой в виде 50-долларовой купюры.

Едва слышно заработал сканер. А вскоре заставка на мониторе компьютера сменилась изображением черно-белой фотографии, взглянув на которую, Вакарис удовлетворенно хмыкнул и дал команду принтеру распечатать ее. Пока тот выполнял поставленную задачу, Роберт Янович продолжал внимательно рассматривать изображение фотографии, «висевшей» на мониторе. И за это недолгое время он успел несколько раз измениться в лице, будто терзавшие его душевные сомнения вдруг привели к озарению.

Чуть позже, уже оказавшись наверху, в своем кабинете, Роберт Янович положил в конверт распечатанную фотографию, после чего, секунду поколебавшись, сунул туда же и негатив.

Глава 10

Криминальное противостояние

Как и надеялся Чеботаревский, подробности его разговора с Пахомом об авиарейсе из Цюриха вскоре стали известны Близнецам.

Сергей Ашотович, расхаживая по кабинету, потирал руки:

— Стало быть, наш коварный Валентин считает, что вышел на финишную прямую. Уже девчонку папаше посулил. Ну-ну, ну-ну, Валюша. Давай-давай!

— Интересно, за сколько он продался? — задал вопрос Стас Прокофьевич.

— Небось, за тридцать сребреников, Стас! — со злой иронией в голосе ответил ему компаньон, добавив: — Да только не знает, наивный, что он у нас, как инфузория, под микроскопом.

— Получается, завтра нам эту Вакарисову дочку преподнесут на блюдечке? — зевнув, уточнил лениво развалившийся в кресле Стас Прокофьевич. — Даже не интересно. Какие у тебя будут идеи?

— Идеи? — Сергей Ашотович остановился возле окна, за которым маячили кремлевские звезды. — Что… идеи? Это уже дело техники, Прокофьич. Мы даже можем опередить события — попробовать отбить дочь Вакариса прямо в Цюрихе, пока ее не погрузили в самолет…

— Много шума может статься.

— Может. И нам он ни к чему.

— Тогда остается Домодедово?

— Остается Домодедово, — согласился Сергей Ашотович. — Там все можно будет провернуть быстро и, как говорится, без шума и пыли.

— Задействуем наши связи в органах?

— Можно, Прокофьич. Хотя… — Сергей Ашотович задумался.

— У тебя есть другой план?

— Нет. Но думаю, что нам не помешает подстраховаться. Не следует недооценивать Чеботаря. Связи в органах у него тоже имеются. Мы, конечно, своим платим больше, по причине чего наши «члены» в этом плане, так сказать, — Сергей Ашотович усмехнулся, — длиннее. Но все равно, боюсь, как бы не схлестнулись служивые прямо в аэропорте. А там, под шумок, девку у нас из-под носа могут и увести. Снять, как говорится, прямо с блюдечка твоего.

— Так давай наших ребят из службы безопасности подключим. Люди проверенные. Не впервой.

— Полагаю, мы задействуем и тех, и тех, — ответил Сергей Ашотович. Дело важное: на кону и банк Вакариса, и этот прохиндей Чеботарь…

— Да уж, одно слово — прохиндей! — согласился с компаньоном Станислав Прокофьевич. — Столько компры на него вылили, а он все шевелится.

— Ну, думаю, это его последние конвульсии. Надеется, небось, бабла — эти тридцать сребреников поганых — с Вакариса срубить, да и свались за бугор.

— Добить бы суку!

— И добьем, Прокофьич. Обязательно добьем! Кстати, ты в курсе, чем он в свои молодые годы, до развала Союза, занимался?

— Что-то слышал. Вроде бы, как и все те, кто ныне при власти, и в те времена находился на какой-нибудь партийной работе. Или, быть может, на комсомольской.

— Совершенно верно. А по совместительству — не поверишь! — возглавлял одну из провинциальных преступных группировок. Как позже стали говорить — ОПГ. Истинно тебе говорю, Прокофьич.

— Да ну? — не поверил тот. — Как это, возглавлял? Хочешь сказать, крышевал? Так этим не он один в те годы занимался. Многие уважаемые люди, Серж, тогда…

— Нет-нет, Прокофьич, он именно возглавлял целую городскую «бригаду»…

— Ха! Волк в овечьей шкуре. Хорошо бы найти доказательства этого, да и пригвоздить ими мерзавца окончательно. Но только что ты найдешь? «Братки» тогда протоколов не вели, да и сейчас серьезные люди без них обходятся. А что слухи имеются, так про нас с тобой, Ашотыч, тоже разное говорят, — Станислав Прокофьевич улыбнулся.

— М-да, разное говорят… — задумчиво повторил его компаньон, подойдя к столику, куда секретари обычно клали корреспонденцию. — Но знаешь, почему я так уверенно говорю о прошлом Чеботаря? — спросил он, взяв в руки какие-то бумаги.

— Ты его знал раньше?

— Нет. Бог миловал. Но вот глянь-ка, что мне тут мой верный адъютант Русланчик передал, — с этими словами он протянул конверт Станиславу Прокофьевичу.

— Что там? — полюбопытствовал тот, прежде чем заглянуть внутрь.

Сергей Ашотович, необычайно широко улыбнувшись, тихо вымолвил:

— Компра, дружок. Еще одна, но самая невероятная компра на нашего коварного Валентина!

Станислав Прокофьевич, наконец, извлек из конверта содержимое. В руках его оказалась старая черно-белая фотография. Поправив очки, он внимательно рассмотрел ее и заключил с улыбкой:

— Привет из девяностых?

— Бери раньше, Стас. Конец восьмидесятых.

— Ого! И в самом деле, материал любопытный! Если правильно подать его в прессе, может получиться небольшая сенсация. Только, Ашотыч, без пленки эта фотка все равно не будет иметь особого веса. Скажут, в этом… — как его? — в фотошопе нарисовали…

— А с чего ты взял, дружок, что у меня нет негатива? — Сергей Ашотович усмехнулся. — Я его уже отослал куда следует. Надеюсь, завтра утром этот снимок уже будет в газетах.

— Замечательно! — Станислав Прокофьевич бросил фотографию обратно в конверт. — Это уж припечатает нашего Чеботаря окончательно и бесповоротно! Но слушай, а кто же прислал тебе этот конверт? Да так кстати!

— Понятия не имею, — пожал плечами Сергей Ашотович. — Просто оказался вместе с почтой на столе секретаря. Должно быть, еще какой-нибудь «доброжелатель» нашего вице-премьера передал. Увидел, какой огонь мы с тобой разожгли в прессе по его душу, и решился маслица подлить.

— М-да, интересно… — заметил Станислав Прокофьевич. — Столько лет, выходит, человек снимок этот хранил, как камень за пазухой, а теперь счел возможным предъявить его миру…

— И весьма своевременно, Прокофьич!

— Угу, — согласился тот. — Фортуна нам явно благоволит.

— Так нужно пользоваться этим! Будем считать, вопрос с Чеботарем закрыт. Завтра девчонка Вакариса опять окажется у нас, ну, а нам уже следует озаботиться поиском нового посредника в переговорах с ее отцом. Придется опять Русланчика моего озадачивать. Или, может, у тебя, Прокофьич, имеется на примете подходящая кандидатура?

Станислав Прокофьевич покачал головой и неуверенно произнес:

— А не рано ли мы с тобой говорим «гоп»? Девчонка-то пока еще не у нас.

Сергей Ашотович усмехнулся:

— Как говорят мудрецы, чтобы желаемое стало реальным, всегда нужно говорить о нем как уже о свершившемся факте! Какой там, болтал Валька, номер самолетного рейса?..

* * *

У Валентина Петровича оставался последний день, чтобы успеть нанести Близнецам ответный удар. Каждая минута была на вес золота. Забыв о бассейне, прямо с утра бывший вице-премьер захотел просмотреть утренние газеты. За информацией сейчас нужно следить как никогда! Выглянув в коридор, он громко позвал охранника, ответственного за утреннюю прессу:

— Вадим?

Однако вместо него отозвался другой секьюрити.

— Вадим сегодня в распоряжении Андрея Ивановича, — просветил он Чеботаревского, услужливо поднявшись со стула в коридоре.

— Ах, да… — спохватился бывший вице-премьер, вспомнив, что вчера Пахом, когда они обсуждали с ним по телефону подробности встречи «гостей» в Домодедово, просил у него в помощь себе Вадима — хорошо подготовленного парня, некогда служившего в спецназе одной из отечественных спецслужб.

Обходиться без утренних газет Чеботаревский не привык. Но что делать? Махнув рукой, он направился в кабинет, где включил компьютер и, войдя в интернет, принялся просматривать новостные сайты. В первую очередь, разумеется, его интересовали новые шаги неприятелей в развязанной ими войне компроматов. Но те пока словно притаились, в интернете висела лишь старая, вчерашняя, а по сему — уже не столь актуальная информация. Вздохнув с облегчением, Валентин Петрович закрыл очередную ленту новостей и переключился на расписание прибытия самолетов из Швейцарии.

Что ж, ближе к вечеру все и завертится — семнадцать пятьдесят, час икс!

* * *

По аэропорту объявили о прибытии рейса номер LX 1326 из Цюриха. Человек в длинном сером плаще, взглянув на наручные часы, заметил:

— Прямо-таки швейцарская точность!

И таким тоном сказал, что стоявшему рядом с ним дежурному таможенного поста было не ясно, что тот имел в виду: авиарейс или собственные часы.

— Точность — вежливость королей, — сказал он на всякий случай, вспомнив неведомо откуда отложившуюся в памяти поговорку.

— Угу, — согласился человек в плаще, после чего заговорил более определенно: — Значит, действуете, как условились. В списке пассажиров рейса нас интересует девушка, значащаяся там под именем Наталья Воробьева. Как только убедитесь, что она прошла погранконтроль, дайте мне знак. Все ясно?

— Так точно! — подобострастно ответил таможенник, но тут же осмелился поинтересоваться: — Вы, вероятно, не знаете, как она выглядит?

— Не твоя забота, — услышал он в ответ.

Что ж, действительно, это не его забота. Ему главное — выполнить то, что просит этот высокопоставленный представитель спецслужб, тем скорее избавив родной аэропорт от не очень-то нужного здесь лишнего глаза. Хотя, конечно интересно, зачем для того, чтобы встретить какую-то несчастную девчонку по имени Наталья Воробьева, этому «глазу» потребовалась такая команда широкоплечих угрюмых мордоворотов…

Впрочем, и самому «глазу» не терпелось как можно скорее покинуть здания аэропорта. «Светиться» ему особо не хотелось. Был он здесь вовсе не по службе, а, так сказать, по дружбе. Просто нужные люди попросили, чтобы он, использовав собственное служебное положение, оказал им совершенно незначительную услугу. Дали задание: минуя ментов, осторожно надавить на таможенников, чтобы те показали ему некую девчонку по имени Наталья Воробьева, прибывшую рейсом из Цюриха, а он, уже взглядом профессионала, смог бы определить из числа пассажиров данного рейса тех, кто сопровождает ее…

— Ну, тогда стойте, ждите, — равнодушно пожал плечами таможенник, с едва скрываемым сарказмом добавив: — Всегда рады помочь вашей конторе!

И он не подвел.

Наташа Воробьева, на которую незаметно показал глазами таможенник, оказалась девчонкой маленького росточка. На голове ее сидела приметная салатовая бейсболка, озорно развернутая козырьком назад, глаза закрывали большие солнцезащитные очки.

«Должно быть, у них там, в Швейцарии, снег сверкает на солнце так, что без очков не обойтись!» — невольно подумал человек в плаще, цепким, оценивающим взглядом осматривая каждого пассажира этого рейса из Цюриха, стараясь выделить из них тех, кто мог бы сопровождать девочку. И сделать это ему не составило особого труда. Сопровождающим являлся всего один угрюмый бородатый субъект, шагающий рядом с ней. Получать багаж они не стали — видимо, путешествовали налегке, — а пройдя пограничный контроль, сразу же направились в главный зал. Иных сопровождающих, кроме бородача, человек в плаще не выявил и, наконец, сделал знак людям, которые сопровождали уже его самого: вот она — ваша Воробьева Наташа!

Те подали ответный знак: поняли, принимаем!

А человек в плаще перешел к следующему этапу своего неформального задания. Достав из внутреннего кармана удостоверение, он шагнул навстречу бородачу, явно собираясь открыть корочку перед носом того. Однако его опередил некий неизвестно откуда возникший тип в дорогом демисезонном пальто и клетчатой кепке.

— Борода, рад видеть тебя! — произнес он, обнимая бородача. — С прилетом. А это, — обернулся он к девчонке, — надо понимать, Наташа?

— Она самая, Пахом.

— Здравствуй, Наташа, — поздоровался с ней тип в кепке.

— Хай, — с вызовом ответила девчонка.

И в этот момент человек в плаще все же решился выступить вперед вместе со своим удостоверением.

— Добрый день, — сказал он металлическим голосом, — попрошу предъявить документы.

Тип в кепке, бросив взгляд на предъявленное удостоверение, в ответ извлек из кармана пальто свое, сказав:

— И что? У меня тоже недетская ксива имеется.

Человек в плаще удивленно хмыкнул, после чего произнес, отступая:

— Простите…

Его место тут же занял молодой широкоплечий мужчина.

— Все в порядке, Андрей Иванович? — осведомился он.

— Да, Вадим, — ответил тип в кепке. — Мы встретили тех, кого ждали. Теперь нам с тобой надо бы аккуратно свезти их на дачу, подальше от Москвы.

Человеку в плаще и его спутникам лишь оставалось кусать губы, наблюдая за тем, как уже вроде бы пойманную добычу уводят буквально у них из-под носа.

Андрей Иванович — он же Пахом — представил прибывших Вадиму позже, в машине, когда тот уже вывел приметный серебристый «Лексус», в котором разместились все, со стоянки возле аэропорта.

— Этот бородач, Вадим, старый мой корешок. И шефа твоего не последний знакомый. Мировой мужик! Правда, имя его тебе лучше не знать. Да он и сам, небось, забыл уже, как его зовут. Так, Борода? — с улыбкой обернулся Пахом к пассажирам на заднем сиденье, после чего переключил свое внимание на девушку: — Ну, а это, как я понимаю, Кристина? Хорошо себя ведешь. Умница, девочка!

— Это не Кристина, — буркнул Борода.

Пахом заулыбался:

— А, понимаю, понимаю. Наташа Воробьева? Вдвойне молодец! Вошла в роль. За это скоро, деточка, ты окажешься у папочки… Смотри, красавица какая! — не удержался от комплимента Пахом, когда та сдернула со своей головы бейсболку и, сняв очки, холодно посмотрела прямо в его глаза.

— Меня зовут Эллис, — отчетливо выговаривая слова, произнесла девушка.

— Как… Эллис? — переспросил Пахом, переводя растерянный взгляд на Бороду.

Но в этот момент его внимание привлек к себе Вадим, крутивший баранку:

— Андрей Иванович, за нами хвост.

— Где? — Пахом наклонился к боковому зеркалу.

— Два черных джипа. Приклеились от аэропорта.

— Да мы еще не далеко отъехали. Может, просто случайно за нами едут. Ты их это… того… поводи немного.

— Без проблем, — ответил Вадим, прибавляя газу.

А сзади послышался голос Бороды:

— Пахом, это в натуре за нами хвост.

— А ты-то это с чего взял?

— Потому что знаю. Он должен быть. Для того мы с Эллис здесь и находимся, чтобы увести его за собой. Так что, Вадик, жми, жми давай! — повысив голос, сказал он водителю.

— Какая к черту Эллис? — вновь обернулся к пассажирам Пахом, гневно сверкнув глазами. — Мне было приказано встретить Кристину, которая… Наташа Воробьева.

— Пахом, ты че, совсем не в курсе? Какая Кристина? Кристина вылетела другим рейсом.

— Как другим рейсом? — растерянно спросил Пахом.

— Так, Андрюх, другим. Эс Ю 272, из Женевы. Восемнадцать ноль пять самолет должен приземлиться в Шереметьево.

— В Шереметьево?

— Именно. А мы с Эллис — типа это, того… Чтобы внимание отвлечь.

— В Шереметьево… — Пахом надул щеки и с шумом выдохнул воздух: — Уф-ф… Ну и Чеботарь! Башка! — вымолвил он, поднимая пальцем козырек своей клетчатой кепки. И с едва уловимой горечью в голосе добавил: — Но, конечно, мог бы и не играть со мной втемную…

Тем временем «Лексус», вырвавшись на Каширское шоссе, безуспешно пытался оторваться от погони.

— В клещи собираются брать, — проинформировал Пахома Вадим, отчаянно гнавший машину вперед. — Может, остановимся, потолкуем с ними? Чего им от нас надо?

— Ха! — усмехнулся Пахом. — Ты видел, какие упыри в аэропорту пасли этих клоунов ряженых, которые у нас с тобой на заднем сиденье устроились?

— Сам ты — клоун, — спокойно отозвался Борода. — А водила твой, между прочим, правильно базарит. Лучше остановиться да потолковать, чем в столб какой-нибудь в этих гонках шибануться. Или у вас тут, в Раше, уже разучились по-мужски толковать? Так дай нам с Эллис по волыне, мы вам память и освежим.

— Где я вам тут волыны возьму?! — огрызнулся Пахом.

Голос подала Эллис:

— Нам говорили, что нас здесь встретят. Слышь, ты, кепка? Встретят! Не таксисты гребаные, а мужики! Так вы че — таксисты, что ли?

— Угу, таксисты… — буркнул Пахом, доставая из бардачка две беретты…

Как раз в это самое время в аэропорту Шереметьево бывший вице-премьер Чеботаревский встречал дочь банкира Вакариса, прибывшую рейсом SU № 272 из Женевы, в сопровождении его старинного приятеля — Сашки Соколова.

— Санта, бродяга! — первым делом обнял он его после того, как парочка миновала пограничный пост.

— Чеботарь… Здорово! — радостно жал руку бывшего вице-премьера Санта, он же Соколов Александр — старый соратник господина Чеботаревского.

— Как долетели?

— Превосходно.

— Ну, Кристиночка, — обратился, наконец, Чеботаревский к девчонке, — рассказывай, как дела? Много страху натерпелась?

— Угу, — всхлипнула Кристина, на вид оказавшаяся не таким уж и подростком, каким была запечатлена на фотографиях, до сего момента имевшихся в распоряжении Валентина Петровича.

— Ну, ничего, ничего, детка, — потрепал он ее по плечу, — уже скоро увидишь своих родителей. Они тебя ждут. И очень переживают. Особенно отец.

— Я знаю…

Как только они вышли из здания аэровокзала, Чеботаревский тут же, немного отойдя от своих спутников, достал из кармана “Vertu”, снабженный системой защиты от прослушки и определения места его нахождения, и набрал номер Вакариса.

— Алле, Роберт Янович?

— Слушаю, слушаю вас, Валентин Петрович, — услышал в трубке бывший вице-премьер нетерпеливый голос банкира.

— Наша договоренность по поводу встречи в силе?

— Да, конечно. В кафе…

Чеботаревский успел перебить его:

— На том же месте, Роберт Янович, в тот же час, — назидательно произнес он, упредив собеседника, дабы тот не проговорился. Ведь телефон банкира, как ему было известно, прослушивался людьми Близнецов. А раскрывать им место встречи с банкиром Чеботаревскому не хотелось.

— Понял, понял вас, — сказал Вакарис.

— Вот и замечательно. Надеюсь, все необходимые бумаги при вас?

— Да, — подтвердил Роберт Янович, стараясь быть лаконичным. Но все же, не выдержав, спросил: — Она будет с вами?

— Не держите меня за простака, Роберт Янович, — ответил ему бывший вице-премьер. — Сказал же, с моей стороны все подготовлено. Только и не надейтесь увидеть ее до того, пока мы не решим наши с вами дела.

— Значит, она будет где-то рядом?

— Значит, будет где-то рядом.

— И вы не боитесь возить ее с собой по Москве?

— Я — боюсь? — бывший вице-премьер расхохотался. — И чего же мне, по вашему разумению, Роберт Янович, бояться? Нападения с целью отбить у меня ваше сокровище? Это исключено.

— Нет, но… Но после того, что появилось в газетах…

— А, — беззаботно махнул свободной рукой Чеботаревский, — обыкновенная информационная война. Причем, Роберт Янович, довольно примитивная. Деза! Мои недруги явно наняли журналюг из «желтой» прессы. Те на выдумку мастера. Только что общения с этими… с зелеными человечками мне не приписали. Работники пера и топора, черт их подери!

— Нет, то, что вчера про вас писали, действительно, просто смешно. Я говорю о сегодняшних газетах. Вернее, о той фотографии, которую напечатали в некоторых. Неужели монтаж?

— В сегодняшних?.. — неуверенно переспросил Чеботаревский.

— Ну, да. Вы что, ничего не знаете?

— Признаюсь, нет… Да и вообще, какое нам дело до газет, Роберт Янович? У нас с вами есть дела более серьезные. Вы согласны?

— Да, да, разумеется, — тут же согласился Вакарис.

— Ну, так вот, через пару часов мы с вами увидимся, тогда и поговорим. Берегите себя, — поспешил закончить разговор бывший вице-премьер, почувствовав, как его до сего момента превосходное настроение куда-то уходит, уступая место всяким нехорошим мыслям.

Сразу же, по окончании беседы с Вакарисом, Чеботаревский созвонился с Пахомом и убедился, что у того все идет по плану.

— Гости встречены. Везем на дачу, — доложил он, после чего, усмехнувшись, с восхищением бросил в трубку: — Ну, ты, Петрович, башка!

— Догадался, что за гостей везешь? — улыбнувшись, поинтересовался Чеботаревский и тут же предупредил: — Смотрите, аккуратнее там. До встречи!

Беседа с соратником Чеботаревского определенно воодушевила. Тот тон, с которым им была произнесена фраза: «Ну, ты, Петрович, башка!», заставил бывшего вице-премьера вновь поверить в собственные силы, вера во что после недавнего разговора с Вакарисом слегка пошатнулась.

«Подумаешь, фотографию какую-то в газетах пропечатали! — успокаивал себя он. — Небось, с голыми девками в бассейне какой-нибудь гад тайком запечатлел. Ну и что с того? Я что — не мужик? И чего, собственно, бояться-то? Чай, я не Скуратов[20]! Никакого поста в данный момент не занимаю, так что и снимать меня не с чего… И не займу? Ну и хрен с нею, с должностью этой! Зато скоро я узнаю тайну Вакариса…»

Из Шереметьево до города ехали молча. Предчувствие чего-то нехорошего не оставляло бывшего вице-премьера. Он всячески пытался успокаивать себя, даже заводил разговор с Сантой, расположившимся на заднем сиденье, рядом с дочерью Вакариса. Но беседа в присутствии девчонки как-то не клеилась. Да и вел машину малознакомый Чеботаревскому водитель, который просто молча крутил руль, за всю дорогу не проронив ни слова.

— Ну, а ты чего молчишь? — неожиданно взъелся на него Чеботаревский.

— А не мое это дело — говорить, — лаконично ответил шофер.

— Хм. Правильно мыслишь, — похвалил того Валентин Петрович. — Только, — посмотрел он вперед, — если пробка будет, предупреждай.

— Дык, а чего предупреждать-то? Не видно, что ли, стоит Ленинградочка!

— И что?

— Ничо. Выбирайте: или стоять будем, или… знаю я тут одну объездную дорожку. Правда, яма на яме, попрыгать придется… Короче, газетки, как в пробочке, не почитаешь… — водитель невольно бросил взгляд на газету, лежавшую между сидений.

— Какой еще газетки? — не сразу понял Чеботаревский, но, проследив за взглядом шофера, заметил газету и поспешил взять ее в руки.

— Сегодняшняя? — деловито осведомился он.

— Угу, — угрюмо подтвердил водитель.

Валентин Петрович развернул первую полосу и… не поверил своим глазам. Там был помещен хотя и старый, но четкий, профессионально сделанный снимок. В глаза бросалась сбитая, висевшая на одном гвозде вывеска: «ФОТОГРАФИЧЕСКИЙ САЛОН КРАНЦА». Но снимок делался явно не с целью запечатлеть ее. Главными персонажами кадра были молодые люди. Причем некоторые из них, с перекошенными от страха лицами, замерли на коленях. Другие — стояли рядом, свирепо сжимая в руках бейсбольные биты. Эдакое полотно под названием «Избиение младенцев»! И вся эта живописная картина классической бандитской разборки рубежа восьмидесятых-девяностых была запечатлена на фоне черной «Волги» ГАЗ-31, в окне которой маячило до боли знакомое Валентину Петровичу лицо… — его собственное лицо! — самодовольное, надменно-насмешливое. Одного этого его выражения уже было достаточно, чтобы понять — именно он командует здесь этим криминальным «парадом»!

— Ах, сука, Кранц… — в миг осипшим, каким-то свистящим голосом произнес Чеботаревский, чувствуя, что задыхается от волнения. Перед глазами его возникла воскрешенная из недр памяти тщедушная фигура старика С «Зенитом» в руках, а в голове заметались обрывки мыслей: «Когда же он успел сделать этот дурацкий кадр? Когда?.. А впрочем, какая теперь разница? Но как сейчас этот снимок попал в газету?.. Вот, оказывается, на что намекал Вакарис, заведя разговор о сегодняшней прессе!.. Нет… Нет… Этого не может быть!» — отказывался верить бывший вице-премьер собственным глазам. Но те уже бежали дальше, по статье, помещенной под фотографией:

«Бывший вице-премьер В.П. Чеботаревский, которому в последнее время прочили кресло одного из руководителей в обновленном правительстве, оказывается, имеет богатое криминальное прошлое! В руки журналистов попала уникальная фотография более чем двадцатилетней давности, на которой господин Чеботаревский запечатлен в компании спортивного вида ребят, занимающихся откровенным избиением бейсбольными битами нескольких беззащитных молодых людей, поставленных на колени. Классический рэкетирский наезд! Судя по выражению лица господина Чеботаревского — а узнать его на снимке можно без труда даже спустя столько лет — данным процессом руководит именно он, причем с нескрываемым удовольствием.

Как удалось выяснить, в те времена господин Чеботаревский возглавлял городской комитет ВЛКСМН. Вроде бы ответственная, высокая должность для молодого человека. Подобные посты во времена СССР, как правило, являлись трамплинами, с которых легко можно было допрыгнуть до любых высот власти, перейдя на партийную работу. Однако господин Чеботаревский — к которому тогда на комсомольских собраниях, где он выступал, еще обращались уважительно: «товарищ» — очевидно, вовремя осознал полную бесперспективность подобной карьеры, по причине чего, судя по всему, и встал на откровенно криминальную тропу. И не ошибся! Как мы можем видеть теперь, тропа эта привела его на такую высоту, ввела в такие эшелоны власти, какие рядовому комсомольскому функционеру Чеботаревскому тогда не могли даже присниться.

Сейчас мы много говорим о коррупции, рассуждаем о связях власти и криминала. Пытаемся как-то бороться с этими явлениями, ошибочно считая их печальными реалиями нашей сегодняшней жизни. А рецепт противодействия этому, оказывается, до смешного прост: стоит лишь копнуть глубже прошлое наших чинуш, и мы окажемся у истоков всех наших сегодняшних бед!

Информация по господину Чеботаревскому, разумеется, нуждается в тщательной проверке. Для этого все материалы, оказавшиеся в распоряжении редакции, незамедлительно будут переданы в прокуратуру…»

В себя Чеботаревского привел голос Санты, разглядевшего из-за его спины фотографию на первой полосе:

— Вау, Петрович! А что это у тебя за газетка?

— Не знаю… — сердито ответил бывший вице-премьер, собираясь сложить ее.

— Погоди, — остановил его Санта, — что там за фотка такая знакомая мелькнула? Дай-ка позырить, — протянул он руку.

Чеботаревский в сердцах бросил газету назад со словами:

— На, на, зырь!

— Вау! — вновь произнес Санта, развернув газету и рассмотрев привлекший его внимание снимок получше. На этот раз в голосе его явно слышалось изумление: — Да то ж я, Петрович, собственной персоной!

— Где? — не понял Чеботаревский, недовольно повернув голову.

— Как где? Здесь же, на фотке в газете этой. А вон и Пахом…

— Чего ты болтаешь? — недовольно произнес Чеботаревский. — Ну-ка, дай-ка сюда.

Санта вернул ему газету. Рассмотрев напечатанную фотографию более внимательно, бывший вице-премьер убедился, что тот не ошибся. На фотографии действительно был запечатлен и Санта, и Андрюша Пахомов.

— Хм, такие молодые! — не удержался от восклицания Чеботаревский. А Санта добавил, прищурив глаза:

— День нашего знакомства, между прочим!

— А ведь и правда, — согласился Валентин Петрович, обернувшись. — Вы тогда, помнится, на нашего фотографа наехали, и нам проучить вас немного пришлось…

— Угу, немного. Половине моих корешей ноги этими битами поломали.

— Не сердись, Санта, — усмехнулся Чеботаревский. — Если мне не изменяет память, ты тогда отделался легким испугом. Зато в какой команде оказался! Это как… не знаю… отборочный тур пройти. А Пахом тут молодца! Молодца!..

— Кстати, как поживает он?

— Цветет и пахнет… — Валентин Петрович вздохнул, уже, собственно, и забыв о Пахоме. Мысли его вернулись к собственной судьбе, и он даже проговорился вслух: — М-да, подложили мне свинью суки журналюги… — и тут он неожиданно приказал водителю: — Ну-ка, любезный, останови-ка где-нибудь здесь. Мне пару минут воздухом подышать нужно. Душно что-то.

Водитель остановил машину перед небольшим мостиком через безымянную речку. Выйдя из машины, Валентин Петрович прошелся вперед, выискивая чей-то телефон в памяти своего мобильника. Поднес его к уху, уже будучи на середине моста.

— Алло, Николай Иванович? — закричал он в трубку. — Как там прокуратура поживает?.. Ты в курсе, что мне тут газетчики… Почти до детства докопались… Только что грудничковый возраст не тронули…

Холодный ноябрьский ветер, размочаливая, куда-то уносил слова бывшего вице-премьер, но на другом конце соединения, очевидно, его прекрасно поняли, так как потом чуть ли не три минуты Валентин Петрович молча слушал, что ему говорили. При этом с каждой секундой лицо его весьма заметно бледнело.

Глава 11

Псы зализывают раны

Сергей Ашотович был сам не свой.

— Ну и Чеботарь, ну и сукин сын! — возмущался он, нервно расхаживая по кабинету.

Станислав Прокофьевич, расположившийся в своем любимом кресле, поблескивая стеклышками очков, настороженно следил за перемещениями компаньона до тех пор, пока тот не замер возле окна.

— Да будет тебе так переживать! — наконец-то решился подать голос и он.

— Как же не переживать, Прокофьич? — обернулся к нему Сергей Ашотович. — Обвел Чеботарь нас вокруг пальца, как щенков. А ко всему, четверых наших людей на Каширке[21] положил!

— Так не сам же он их положил.

— Да какая разница!

— К тому же, и наши двоих его мазуриков завалили.

— Да-да, в том числе самого Пахома — его правую руку — отправили к праотцам!

— И еще какого-то мужика, с бородой.

— М-да… Это, конечно, не плохо. Но что же мы имеем? А имеем мы, Прокофьич, довольно занимательный расклад. Дочечка Вакариса, которую мы упустили в Домодедово, получается, не совсем его дочка. Вернее, не его дочка совсем…

— Конечно, не его. Так профессионально стрелять из пистолета… Насколько я понял, двоих наших именно она и завалила.

— Да. А сама испарилась. Но мы ее непременно отыщем. В лоскуты порвем, суку! Только прежде закончим с Чеботарем…

— Хм. Этот прохиндей меня определенно восхищает, — хмыкнул Станислав Прокофьевич. — С Домодедово, выходит, это он нас пустил по ложному следу. А сам преспокойненько встретил ее в каком-нибудь Шереметьево и теперь везет Вакарису… Кстати, где у них назначена встреча?

— В одном кафе на Арбате, — ответил Сергей Ашотович. — Наш мудрец Чеботарь продолжает строить из себя великого конспиратора, даже не стал в телефонном разговоре с Вакарисом называть это местечко… Знает, гад, что телефоне банкира у нас на прослушке.

— Но почему тогда ты так уверенно говоришь, что встреча у них состоится именно на Арбате?

— Чеботарь сказал по телефону по поводу их стрелы: «На том же месте, в тот же час». А последняя их встреча проходила в одном арбатском кафе, которое, благодаря нашим ребятам, вычислить удалось без особого труда.

— Погоди, Ашотыч. А что нам это дает? Не будем же мы средь бела дня отбивать у него девчонку в центре Москвы?

— Да наплевать на эту девчонку! Полагаю, Вакарис уже и так напуган неимоверно — чуток поднажмем на него после, и он самолично сдаст нам свой банк. Но вот что касается вице-премьерчика нашего… Есть у меня одна задумка! — с этими словами Сергей Ашотович «упал» в кресло рядом с компаньоном и, улыбнувшись, продолжил: — Сейчас вся ментовка на ушах стоит из-за той перестрелки на Каширке. Шесть жмуров — это не шутка! Расследование явно будет контролироваться на самом высоком уровне.

— Думаешь, выйдут на нас?

— С какого это, Прокофьич? Наши люди, что там полегли, — не совсем наши люди. Просто сотрудники некого частного охранного предприятия, и все. Напрямую мы с ними договор не заключали. А вот люди Чеботаря… Особенно Пахом! Пахом — это, Прокофьич, авторитет еще тот! Весь блатной мир в курсе, что он на Чеботаря еще с измальства пахал…

— Ха, пахарь Пахом! — с усмешкой скаламбурил Станислав Прокофьевич.

— Ага. И если мы сейчас нашим доблестным органам подскажем, то они запросто смогут увязать с разборкой на Каширке утреннюю газету, где на фотке этот Пахом вместе со своим шефом пропечатан. А что? Получается, Пахом являлся единственным человеком, кто мог бы много чего порассказать о криминальном прошлом Чеботаря. Ну и, разумеется, Чеботарю не выгодно иметь такого свидетеля… Логично?

— Умно, — отметил Станислав Прокофьевич. — А еще, до кучи, можно Чеботаря к педофилии привязать. Ведь в деле будет фигурировать девочка!

— Можно, Прокофьич, можно, — с улыбкой посмотрел на него компаньон. — Не оставляют, гляжу, тебя сладенькие мысли. Ну да ладно, хватит трепаться! Пора действовать. Времени у нас почти нет. Надобно позвонить тем, кому по долгу службы такими бандитами, как Чеботарь, заниматься нужно. Думаю, им достаточно будет две засады сделать: в кафе на Арбате и, на всякий случай, в его загородном доме. И мышеловочка захлопнется. Как тебе такой план, Прокофьич?

— Отличный план! — похвалил тот. Правда, тут же заметил: — А если он начнет болтать в тюрьме? Ну, возьмет, да и расскажет о том, как мы с тобой дочь Вакариса…

— Вице наш не дурак, Прокофьич, — возразил ему Сергей Ашотович. — Он будет молчать. Да и проболтается, кто ему поверит?

— Дадут команду верить, и поверят.

— Кто? Кто может дать такую команду, Прокофьич?!

— Ну, не знаю. Все меняется…

— Пока мы с тобой на конях, а не всякие Чеботари! Если что будет меняться, так только в лучшую для нас с тобой сторону. Согласен?

— Угу, — согласился Станислав Прокофьевич, но все же добавил: — Только не мешало бы подстраховаться. Подсказать бы этим нашим друзьям в погонах, чтобы арестовали счета Чеботаря. А то, не ровен час, выкрутится, обойдет сети наши, а потом бабки со своих внутренних счетов переведет на забугорные, да и сам слиняет следом.

— Хорошее замечание, Прокофьич. Действительно, от такого прохиндея, как ты говоришь, всего можно ожидать. Только теперь уже поздно, счетами можно будет заняться лишь завтра с утра. Да и сам Чеботарь до утра, если его до той поры не арестуют, ничего не сможет сделать со своими счетами.

— Ну, так ты хотя бы позвони куда надо. Скажи, что следует. Чтоб к завтрашнему дню всех средств у Чеботаря было лишь то, что в бумажнике у него при себе имеется.

— Обязательно позвоню, Прокофьич, обязательно… — Сергей Ашотович взял лежавшую на столике рядом с креслом телефонную трубку и, набирая чей-то номер, замурлыкал себе под нос песенку из старого советского фильма «Следствие ведут знатоки»:

Наша служба и опасна, и трудна,

И на первый взгляд как будто не видна…

— Поручил бы Русланчику нашему этим заняться, — зевнув, предложил компаньону Станислав Прокофьевич.

— В отпуске он со вчерашнего дня.

— Чего это он так резко?

— Я откуда знаю? Дело молодое.

— Подозрительно что-то…

В этот момент Сергей Ашотович, наконец, дозвонился до кого-то. Сделав знак другу замолчать, он с улыбочкой произнес в трубку:

— Господин генерал? Как там у вас принято говорить — здравия желаю?..

Чеботаревский после телефонной беседы на мосту вернулся в машину будто сам не свой.

— Что-то случилось? — осведомился у него Санта.

— Случилось… — нехотя ответил Валентин Петрович, располагаясь на переднем сиденье.

Что делать дальше — у него пока не было ни единой мысли. Как только что сообщил ему собственный, проверенный источник в генеральной прокуратуре, пока главным подозреваемым в деле по перестрелке на Каширке, как ни странно, считают именно его.

«Ну, сами посудите, Валентин Петрович, — говорил ему “источник”, некогда словоохотливый, но теперь явно желающий побыстрее закончить разговор, — убит ваш ближайший помощник. Накануне его лицо публикуется в прессе на компрометирующей вас фотографии. По сути, это ж чуть ли не единственный человек, кто мог бы подтвердить достоверность снимка. В любом случае, ваш интерес в его смерти для многих очевиден. Так что берегитесь, Валентин Петрович!»

«Ну и сволочи…» — смог лишь выдохнуть в ответ Чеботаревский.

«Это уже лирика, Петрович, — говорил источник. — Пока вы на свободе, что-то еще сможете предпринять. А “запрут”, все — пиши пропало. У вас в данный момент даже нет элементарной депутатской “подушки безопасности”[22]! Так что, мой совет — спасайте свою шкуру!»

«Источник» также поведал, что по всем полицейским отделениям уже разослана ориентировка на его задержание. Организуется особая оперативная группа — куда бы он ни сунулся, везде его уже будут поджидать. Мало того, дана команда на арест всех его счетов, включая заграничные…

«Кишка тонка, до счетов моих докопаться!» — со злорадством отметил про себя тогда он, но спросил своего собеседника, отказываясь верить тому:

— Бог мой, но почему так быстро? С момента ЧП на Каширке прошло всего лишь чуть больше часа. Обычно, насколько я знаю, чтобы раскочегарить эту вашу полицейскую машину требуется…

— Здесь, Валентин Петрович, сработали чуть ли не космические ускорители, — проинформировали его в ответ. — Знаете, такие, как на космических ракетах.

— М-да… Мне кажется, я даже знаю имена этих ваших ускорителей. Мерзавцы!

Но самым печальным известием для Валентина Петровича, безусловно, стала информация о гибели Пахома. Вроде бы совсем недавно, какой-то час назад, он разговаривал с ним по телефону, предупреждал, чтобы тот был поаккуратнее…

Плохо предупреждал, выходит?

Правда, в первую секунду, как только эта ужасная новость дошла до бывшего вице-премьера, он не особо и расстроился. Мысленно он уже пребывал за границей, слушал шум прибоя не берегу живописного зеленого острова. Места старым друзьям там, естественно, не было. Только прекрасным нимфам дозволено было в тех мечтах Валентина Петровича ласкать его взор.

Однако, оставив мостик и оказавшись в автомобиле, Чеботаревский вдруг почувствовал, как к горлу подступил ком. Хотелось… — нет, не заплакать! — а взвыть волком, разрыдаться во весь голос. Только теперь Валентин Петрович осознал, что с уходом Пахома он осиротел — в прямом смысле этого слова. Не с кем теперь посоветоваться, некому довериться…

— Едем? — вернул его к действительности голос водителя.

Чеботаревский, затуманенными глазами взглянув на него, запел:

Постой, паровоз, не стучите, колеса,

Кондуктор, нажми на тормоза!

Я к маменьке родной, с последним приветом…

— Что с вами, Валентин Петрович? — озабоченно спросил Санта, дотронувшись до плеча бывшего вице-премьера.

— А? Со мной? Нет, ничего… Со мной все нормально, — попытался взять себя в руки Чеботаревский. И обратился к водителю: — Понял? Не гони. Тихонечко, тихонечко езжай. Чапай думать будет.

— Кто будет думать? — не понял водитель.

— Не важно… Езжай…

Машина тронулась и начала медленно набирать ход. Впереди показался выезд на свободное Ленинградское шоссе — пробку на нем им все же удалось благополучно объехать. И теперь водителю, очевидно, было не просто сдерживать сотни лошадиных копыт, нетерпеливо бьющих изнутри по широкому капоту автомобиля. Но Валентин Петрович ничего этого не слышал и не видел. Он вновь отрешился от реальности, пытаясь включить форсаж для собственных мозгов. Нужно было искать какой-то выход из сложившейся ситуации.

Но какой?

Насколько он понял, в бойне на Каширке уцелели его охранник Вадим и «подсадная уточка» Эллис. Причем не просто уцелели, а благополучно покинули место перестрелки. Только телефона Вадима, своего охранника, он не знал, потому как считал, что забивать собственную голову, как и память своего мобильного телефона, номерами всяких служанок да охранников не стоит; Эллис же, прилетевшая из Швейцарии, возможно, вообще не успела обзавестись сим-картой какого-нибудь российского телефонного оператора. Как вот теперь связываться с ними?

Правда, еще у него есть Санта… Но можно ли доверять тому так же, как Пахому? Кто знает, может, в его голове до сих пор живет обида за тот давний инцидент возле фотомастерской Кранца? Недаром он сейчас с таким нехорошим прищуром глаз прокомментировал снимок в газете!

Нет, Санта на роль спасителя не тянет…

Тупик? Нет! Нет и нет! — билось в мозгах бывшего вице-премьера. Все равно, какой-то выход должен быть. Должен! Просто нужно как следует поразмыслить, осмотреться…

Да только, увы, времени на это уже почти не осталось! Проехали МКАД. Выехали на Ленинградский проспект. Еще немного, и они окажутся в центре. А там — Тверской бульвар, Арбат… Единственное, нужно было сделать небольшой крюк — на Большую Никитскую. Там следовало забрать одного проверенного нотариуса, дабы тот официально зафиксировал факт передачи Вакарисом части акций своего банка. Вроде бы мелочь. Но у Чеботаревского уже появилось еще одно нехорошее предчувствие, что даже этого сделать он не успеет. Наверное, это было предчувствием ловушки!

«Эх, — продолжал ломать голову он, — нужен какой-нибудь нестандартный ход… Такой, чего противник от меня никак не ожидает!» И вот тут-то Чеботаревский впервые задумался о том, а чего вообще в данный момент от него ожидают Близнецы? Какой из его шагов пытаются предвосхитить?

За прошедший с момента гибели Пахома и Бороды час с небольшим, несмотря на вечернее время, суметь поднять на ноги все ГУВД — это дорогого стоит! И что же, все это ради того, дабы организовать засаду в его загородном доме и паре любимых ресторанчиков? Нет, что-то тут не так! Если в Москве введен какой-нибудь план «Перехват», его машину давно бы уже вычислили и остановили…

Валентин Петрович резко обернулся.

— Что? — слегка опешив, спросил Санта, видно подумав, что Чеботаревский вдруг решился сказать ему нечто важное.

Но Валентин Петрович разочаровал его:

— Санта, ну-ка посмотри назад, приглядись, никто за нами не едет?

Санта послушно исполнил просьбу. И тут подал голос водитель:

— Еще от кольцевой на хвост нам серая «Мазда» села.

— А что же молчишь? — прикрикнул на него Чеботаревский.

— А не мое это дело — говорить, — произнес тот свою коронную фразу.

— Зато я тебе скажу… — повысил голос Чеботаревский, собравшись было как следует обматерить своего водилу, да вовремя остановился — все же в руках этого человека в данный момент находилась его жизнь. — Но потом, потом, мой золотой, — сказал Валентин Петрович, резко сбавив тон. — А пока ехай ровно, не показывай вида, что заметил слежку.

— Так я и не показываю, — угрюмо ответил ему шофер.

А Валентин Петрович вновь принялся размышлять.

«Висят на хвосте, но брать не торопятся. Ведут в ожидании команды “фас”? Или просто ведут. Но тогда куда? Действительно, куда? О кафе “Элефантус”, где скоро должна была состояться встреча с Вакарисом, Близнецы знать не должны. Но о самой встрече им известно… Что же выходит, я сам их веду туда? Желают убедиться, что я лично контактирую с Вакарисом? Или… Или, может быть, хотят прижать меня к стенке настолько, что я их также вот, как сейчас веду к кафе, приведу к счетам “Андрея Иванова”?..»

От размышлений Чеботаревского отвлек голос водителя:

— Отвалила, — лаконично произнес он.

— Что… отвалила? — рассеянно переспросил Чеботаревский.

— «Мазда» та серая, — пояснил шофер. — Ушла в сторону.

— Ну, да… Это у них такой прием, — предположил бывший вице-премьер, — преследователи должны периодически сменять машины, чтобы преследуемый не заметил слежки.

Санта, продолжавший все это время наблюдать через заднее стекло за убегающей от него дорогой, заметил:

— Да вроде никто вместо «Мазды» той к нам и не пристроился. Может, показалось, что «хвост»?

Валентин Петрович откинулся на спинку сиденья и пробормотал:

— Может, и показалось…

В тот момент он почувствовал себя загнанным волком, бегущим по единственной, свободной от красных флажков тропе прямиком в ад — навстречу охотничьей засаде. И спасти его может лишь какой-нибудь нестандартный, неожиданный для охотников ход: типа развернуться на сто восемьдесят и помчаться обратно — навстречу загонщикам, либо, вообще, перемахнуть через флажки да скрыться в чаще…

Но вряд ли бывший вице-премьер был способен на подобные подвиги. Все, что было в его силах, так это заехать в какую-нибудь церковь и помолиться о спасении собственной души. А еще уповать на удачу, свою постоянную спутницу. Не хотелось, ох как не хотелось Валентину Петровичу соглашаться с тем, что теперь она отвернулась от него!

И случилось чудо! Эта самая удача подала голос, мелодией непрослушиваемого мобильного телефона “Vertu” возвестив о желании банкира Вакариса побеседовать.

— Да, Роберт Янович, — стараясь говорить как можно непринужденнее, ответил на вызов бывший вице-премьер.

— У вас все в порядке? — осведомился банкир.

— Ох… — вздохнул Чеботаревский, — все как в той песне: «Все хорошо, прекрасная маркиза…» Вы слышали ее когда-нибудь?

— Обижаете, Валентин Петрович. Но неужели все так плохо?

— Бывало и лучше. Но, скажите, как скоро вы будете в условленном месте?

— Вот именно по этому поводу я и звоню вам, Валентин Петрович. У меня тут непредвиденные обстоятельства. Как вы смотрите на то, чтобы встретиться у меня в банке?

— У вас… — смог лишь вымолвить Чеботаревский, не веря услышанному.

Вот он — нестандартный ход! Удача, без сомнений, вновь повернулась к нему лицом. Действительно ведь, если разобраться, то в данный момент единственным союзником, пускай и вынужденным, для него являлся банкир Вакарис. За свободу для своей дочери он готов пойти на все — даже некоторое время назад собирался отдать Близнецам собственный банк! Чуть позже — уступить ему контрольный пакет акций банка… Так что же теперь? Неужели вместо этого он не согласится на совершенную малость — физически вывести из-под удара бывшего политика… — да, именно бывшего! — в этом Чеботаревский больше не сомневался, ибо своего политического будущего, как и своего будущего вообще, в родной стране он больше не видел.

Главное, успеть добраться до своих иностранных счетов!

Если разобраться, банкир являлся для него в данный момент чуть ли не единственным человеком, кто мог бы помочь ему в этом. Ведь мало «спасти свою шкуру», как ему советовал «источник» в прокуратуре, нужно еще уберечь и «душу», то есть те средства, что у него имеются на внешних счетах. Чеботаревский прекрасно знал, как умело правоохранительная система, получив команду «фас», блокирует эти финансовые «души» опальных политиков, загоняя тех в петлю…

Вакарис же тем временем подтвердил:

— Да, да, у меня в банке! Сможете подъехать прямо сейчас?

Чеботаревский попробовал — в который уже раз за сегодняшний вечер! — взять себя в руки.

— Ну… — произнес он, пытаясь придать своему голосу тон одолжения, — думаете, это не опасно? Враг не дремлет, Роберт Янович. Вы своей банковской службе безопасности доверяете?

— Разумеется, Валентин Петрович.

— Ну, хорошо… А готовы ли у вас документы, о которых я говорил?

— Готовы, Валентин Петрович. Совершенно готовы. Но вот вы…

— У меня тоже все готово, — перебил Вакариса Чеботаревский. — Только условия моей игры несколько изменились… — он сделал паузу, выдохнул воздух и, казалось, вместе с ним выдохнул и следующее: — Меня ваши секреты и акции больше не интересуют. Видите ли, буквально за последний час произошло много любопытных событий… Короче, нам нужно встретиться и поговорить с глазу на глаз. Если вы сумеете помочь мне — а это, думаю, вам будет не сложно, — то тут же, прямо на пороге вашего банка вы получите свою дочь.

— Кристина сейчас у вас? — вскричал Вакарис так, что Чеботаревский даже на секунду отстранил от уха мобильник.

— Возможно, — туманно ответил бывший вице-премьер, — но повторю, увидите вы ее только в том случае, если мы с вами найдем общий язык. А в этом я нисколько…

Вакарис не дал договорить ему, сказав:

— Я тоже нисколько не сомневаюсь в том, что мы с вами найдем общий язык. Главное, берегите девочку! И не мешкайте, ваш телефон могут прослушивать.

— У меня защита связи. Это ваш телефон…

— У меня тоже защита, — заверил собеседника Вакарис. — Так что я вас жду…

* * *

Часы показывали начало девятого вечера. Сергей Ашотович был вне себя от негодования.

— Вы кто — служба безопасности или обычные сторожа? — отчитывал он руководителя Управления службы безопасности КОНСОРЦИУМА — амбала лет сорока пяти с бычьей шеей и каким-то телячьим выражением лица. Он стоял перед сидевшими в креслах Близнецами, опустив бритую голову, и пытался оправдываться:

— Ну… А что еще мы могли сделать-то? Шереметьево пробили, девчонка по имени Кристина Вакарис действительно прилетела рейсом из Женевы в восемнадцать ноль пять. Но мы ж ее там не ждали, все наши в Домодедово были, как вы приказали…

— Я приказал?! — с сарказмом воскликнул Сергей Ашотович. — Да ты, приятель, вообще когда-нибудь слышал, чтобы я приказывал? Я тебе, сударь, не прапор, не вертухай какой-нибудь, чтобы глотку драть приказами. У нас здесь, к твоему сведению, манера общения с подчиненными совсем не такая, как в вашей гребаной системе!

— Ну… Не приказали, сказали… — поправился глава УСБ, который, правда, судя по всему, между этими словами особой разницы и не видел.

— И что я сказал? Всем дуть в Домодедово? Вспомни, дословно, я это говорил?

— Нет.

— А что я говорил?

— Говорили… это… девочку встретить.

— Какую девочку? Да что я из тебя все клещами должен вытягивать!

— Дочку этого… Вакариса.

— У вас ведь имелась ее фотография?

— Угу.

— Это именно она была в Домодедово?

— Наверное, не она…

— Так какого ж хрена вы за нею поперлись?

— Ну, с нами же был товарищ… — напомнил уэсбэшник о человеке в сером плаще, помогавшем его людям вычислить среди пассажиров рейса тех, кого нужно.

— Ты на товарища не списывай. Он нам тоже ответит. Ты за себя говори. Почему случилась эта разборка на Каширке? Как вы могли допустить такое? И вообще, до каких пор нам со Станиславом Прокофьевичем придется в контрразведчиков играть? Вы же профессионалы! Могли бы и проработать действия на случай отвлекающего, этого… маневра со стороны противной стороны.

Амбал поднял голову и несмело взглянул на Сергея Ашотовича, сказав:

— Мы найдем эту девку!

— Какую девку? — усмехнулся Станислав Прокофьевич: — Дочку Вакариса или ее дублершу?

— Обоих найдем! — заверил его глава УСБ.

— Правильно говорить: «обеих», — назидательным тоном заметил ему Сергей Ашотович. А потом мягким, вкрадчивым, но ничего хорошего не обещающим голосом спросил: — Но ты, душа моя, что, совсем не в курсе последних событий?

— Каких последних?

— Мы девочку больше не ищем. Мы ищем Чеботаря. И не мы одни, между прочим! Всю полицию на ноги подняли, чтобы полицаи везде, где только возможно, воздух ему перекрыли. А вам всего одну дверку оставили, через которую этот прохиндей обязательно пройти должен был… Понимаешь? Это ведь называется: поднести под самый нос. И что?

— А, вы про кафе? — глава УСБ облегченно вздохнул. — Виноват, не понял вас сразу. Там все в порядке, в кафе этом. Мои люди расставлены, ждут.

— Замечательно. И давно они ждут?

— Ну, с полчаса, наверное. Как установку Дали, так и заняли позиции. И не волнуйтесь, люди проверенные, компетентные. Не упустят!

— А с чего это нам волноваться? — хмыкнул Сергей Ашотович. — Это тебе, дружок, волноваться нужно. Не упустят, говоришь? Это хорошо. Да только, во сколько — по твоей информации — Чеботарь должен был в это кафе явиться?

— В восемь вечера.

— А сейчас сколько?

Уэсбэшник взглянул на часы:

— Девятый час.

— Ну и?

— Задерживается, — пожал плечами он.

— Чеботаревский никогда не задерживается, — заметил Станислав Прокофьевич. — Он либо приезжает, либо нет.

— Ну, а что еще мы сделать можем?

— Что? — вновь вскипел Сергей Ашотович. — А с кем встреча у Чеботаря в этом кафе назначена, вы в курсе?

— Разумеется. С этим… с Вакарисом, банкиром.

— Что прослушка?

— Глухо. Либо они друг с другом не связывались по телефону, либо, как говорят наши спецы, у банкира может иметься какая-то защищенная линия.

— Так почему же вы не организовали наблюдение за ним? Учитесь, двоечники, у своего противника. Чеботарь вон какую комбинацию с дублершей девочки перед вами разыграл! Если уж он перенес встречу с Вакарисом в какое-нибудь другое место, а сам из вашего поля зрения исчез, то выйти на это место можно всего лишь элементарно проследив за его оппонентом…

— Понял! — подобострастно качнулся на каблуках глава УСБ. — Сей же миг организуем наблюдение за Вакарисом.

Станислав Прокофьевич хмыкнул:

— Да какой теперь в этом прок? Времени-то вон сколько! Опоздали.

— М-да, — вздохнул Сергей Ашотович. — Но будем хотя бы знать, как прошли переговоры нашего прохиндея с Вакарисом. Получит ли он свою дочь, или Чеботарь перейдет к розыгрышу своей следующей партии?

— Думаю, ему уже не до комбинаций! — задумчиво заметил Станислав Прокофьевич. — Как говорится, «не до жиру, быть бы живу»! Скоро всплывает где-нибудь. Единственное, жалко все же будет, если сначала он ментам попадется. Хотелось бы в глаза взглянуть подлецу.

— Взглянешь, дорогой, взглянешь, — заверил компаньона Сергей Ашотович.

— Ну, так какие указания будут? — подал голос глава УСБ.

— Указания… — проворчал Сергей Ашотович. — Организуйте наблюдение за квартирой Вакариса, за его банком…

— «ОКО-банком»? — уточнил уэсбэшник.

— Да. Все ясно?

— Все, Сергей Ашотович.

— Ну, так действуй.

— Слушаюсь, — щелкнул каблуками глава УСБ и повернулся к выходу из помещения. Однако что-то остановило его: — Только это…

— Что?

— А где у Вакариса квартира? Какой адрес?

Сергей Ашотович едва не задохнулся от возмущения:

— Ну ты ваще!..

Уэсбэшник понял, что сморозил глупость, но единственное, что пришло ему в голову в тот момент, так это банально извиниться:

— Простите… — пробормотал он и удалился.

Когда он ушел, Станислав Прокофьевич, повернувшись к компаньону, поинтересовался:

— Не помнишь, где мы откопали этот кадр?

— По протекции взяли, — вздохнул Сергей Ашотович. — Из бывших. А куда денешься, если уважаемые люди своего человека на теплое местечко умоляют пристроить?

— М-да, никуда не денешься… — согласно вздохнул Станислав Прокофьевич и добавил: — Скорее бы Русланчик наш из отпуска вышел.

Глава 12

В призме оконного стекла: прошлое, настоящее, будущее…

Говорят, если долго смотреть в зеркало, можно увидеть в нем демона. Такова магическая природа Зазеркалья! Оконное стекло — это, конечно, нечто иное, попроще. Но когда за окном темнеет, иногда и оно обретает способность отражать. И тогда между стекол оконной рамы, как в волшебной призме, можно увидеть прошлое…

Это был конец 80-х.

Валька Невежин уже вторую неделю исправно посещал занятия в своем техникуме. Да не просто посещал или учился, а буквально погружался с головой в предметы, к которым до недавнего времени испытывал, в лучшем случае, безразличие. Некоторые преподы даже ставили его в пример однокурсникам:

— Вот посмотрите на Валентина! Как он изменился! Видимо, понял, что главное в жизни — знания. Без них у человека нет будущего. И он теперь не дурака валяет, как раньше, вместе с вами, оболтусами, а смотрит вперед…

И подобные слова, надо признать, на однокурсников действовали магически. Глядя на склонившегося над учебником Вальку Невежина — еще недавно такого разгильдяя, коих свет не видывал, — они задумывались: одет исключительно в фирму, недавно купил видак — пускай и отечественный, ВМ-12, но свой собственный. Ни у кого в группе ничего подобного нет! Потом, двухкассетник “SHARP” японский, кассеты импортные, курит настоящее «Мальборо», журналы иностранные свободно достает… Вот он — герой нашего времени! На такого, действительно, не грех и ровняться!

Да только никто из однокурсников даже не догадывался, что «грызет» науку с необычайной жадностью Валька Невежин совсем по иной причине. Просто ему хотелось забыться, сбежать от реальности, но, как выяснилось, за исключением учебников, особо бежать и некуда было. Вернуться к прошлой жизни он уже не сможет, а будущее… — даже нельзя сказать, что оно виделось ему туманным. Нет. В один прекрасный миг в его жизни будто упал черный театральный занавес, отделив, как зал от сцены, его настоящее от будущего. Теперь оно, еще недавно видевшееся ему исключительно в светлых, радужных тонах, стало непроницаемо черным…

Вчера он долго не мог заснуть, ворочался в постели. И все пытался мысленно приподнять этот мрачный «занавес», чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на то, что скрывается за ним… Но нет, не поднять ему его! Силенок маловато…

— Да угомонишься же ты, в конце-то концов! — донесся из родительского закутка недовольный сонный голос отца.

— Сын, может, у тебя неприятность какая? — подала голос мама.

— Влюбился, небось… — пробормотал отец, засыпая.

Валька замер. Даже на какое-то время перестал дышать. Родителям ничего не следует знать о его проблемах! Даже догадываться не должны, что в его жизни что-то произошло…

Переведя дух, он осторожно отвернулся к стенке. И вдруг почувствовал, что по щеке покатилась горячая слеза. Прочертив по коже огненную трассу, она горьким ручейком пробежала по губам и скатилась на подушку. Вдогонку за первой слезой устремилась следующая. За ней — еще одна…

Валька впервые в своей жизни беззвучно рыдал. Ни мать, ни отец, находившиеся рядом, в своем родительском закутке их общей, единственной комнаты в коммунальной квартире, больше не слышали ни звука со стороны его кровати. А он… ревел! При этом чтобы никакие изданные им звуки не потревожили бы больше родителей, он что есть силы открывал рот. Так, говорят, рекомендуют поступать пилотам истребителей в момент преодоления ими звукового барьера…

Но не так давно Валька постиг и еще один необыкновенный эффект от использования этого приема: если до звукового барьера тебе далеко, то можно самому создать его, для чего и делов-то — всего лишь что есть силы открыть рот. И он уже целую неделю, семь дней, незаметно для других создавал этот барьер вокруг себя: в техникуме, во дворе, дома… Но только сегодня ночью, в преддверии грядущего восьмого дня, из глаз его предательски потекли слезы.

Почему именно в эту ночь?

Валька знал ответ на этот вопрос.

Ровно семь дней прошло с момента загадочного исчезновения его странного соседа по коммунальной квартире — Бориса Аркадьевича Кранца…

Соседей, правда, отсутствие Бориса Аркадьевича не особо насторожило.

— Небось, невесту себе нашел наш Аркадьич, — в шутку как-то предположила мать, готовя на общей кухне ужин.

— Вот старый хрен! — отозвалась их одинокая соседка — тетя Шура. — Зубы на полку уже пора лОжить, а он все по бабам шастаить.

— А может, случилось с ним что? — выдвинула версию другая соседка. — Вдруг в больницу попал, а мы и не знаем ничего.

— Ага, в больницу… — с желчью в голосе произнесла тетя Шура. — Такого кабана из пушки не свалишь!

— Ой ли? — улыбнулась Борькина матушка. — Да какой же он кабан? Я как впервой его увидела, подумала: «Как же жизнь-то в таком худющем держится?»

— Ничего, нагуляется, вернется! — не без ехидства закрыла тему тетя Шура.

Да вот только вторая неделя уже пошла, а Кранц все никак не мог «нагуляться». И лишь один его юный сосед, Валька Невежин, знал, что причиной отсутствия Бориса Аркадьевича являлась вовсе не женщина. Перед глазами его до сих пор стояла жалкая фигура дяди Бори, замершая возле двери, на выходе из салона. Спина ссутулилась, одно плечо как-то несуразно опустилось под весом портфеля в руке. Даже, чудилось, бакенбарды мастера уныло повисли…

Словно предчувствовал что-то старик! Впрочем, собственной версии исчезновения наставника Валька до сего момента тоже не имел. Уверен он был лишь в одном: если бы у Кранца все было в порядке, он дал бы знать о себе.

Но вот сегодня ночью нехорошая мысль закралась в голову Валентина. Он поставил себя на место людей, заказавших Кранцу клише для печатания денег. О, то явно были серьезные люди! И как они поступили бы, убедившись, что клише в порядке? Как, к примеру, поступают с апельсином, выжав из него сок? Известное дело, как — выбрасывают на помойку! Аналогичным способом могли поступить и с Борисом Аркадьевичем. Только такого человека, как фальшивомонетчик Кранц, так просто не выкинешь. Слишком габаритный экземпляр он для человеческой помойки! Подобных ему людей просто ликвидируют. Ведь оно и проще так — все концы в воду! Печатай себе деньги, трать, как заблагорассудится, не опасаясь, что в один прекрасный день через мастера, изготовившего клише, на тебя выйдут менты. Да существовала и более прозаичная причина, по которой им проще бы было избавиться от Кранца, — это те самые десять тысяч рублей, которые старик надеялся получить за свои клише. Стоит ли жизнь человеческая этих денег для ублюдков подобных тем, что не так давно едва не разгромили их с дядей Борей фотосалон?

«Убили, убили дядю Борю!..» — родилась в голове Вальки Невежина мысль в преддверии ночи. Оттого и сон не шел к нему, оттого и рыданья беззвучные… А потом, вполне предсказуемо, непонятное сновидение, в котором ему явился улыбающийся дядя Боря.

— Все в порядке, вьюноша? — хитро прищурив глаз, осведомился он.

— Да вроде как… — пожимал во сне плечами Валентин.

— Все сделал в мастерской, как я наказал?

— Да вроде как все.

— Что значит вроде? Отвечай четко, вьюноша!

— Ну, все прибрал, все следы уничтожил. Дверь закрыл.

— А трешку свою не забыл прихватить?

— Рисунок, что ли? — уточнил Валька.

— Его, его, — подтвердил Борис Аркадьевич.

— Ну, конечно, взял.

— Молодец, вьюноша! Береги его.

— Зачем?

— Как зачем? — усмехнулся старик. — Как всегда, купишь на этот трояк пиво и мороженое.

— А откуда вы знаете, что я люблю пиво с мороженым?

— Я теперь, вьюноша, все знаю. Даже то, чего тебе пока неведомо. Так что слушай меня, внимай…

— Нет, а серьезно, дядь Борь. Зачем мне эту мазню хранить? Как память?

— И как память тоже. А вообще, вьюноша, говорю же, а ты не слушаешь. Купишь на эту трешку себе пива и мороженое, и… короче, все, что еще захочешь…

— К примеру? — перебил Валька, вдруг уверовавший, что на нарисованные три рубля действительно можно что-нибудь купить.

— К примеру? — переспросил Кранц и, на пару секунд задумавшись, молвил: — Ну, к примеру, вьюноша, весь Мир. Как это тебе?

Валька заливисто рассмеялся:

— Не много ли, дядь Борь? — спросил сквозь смех он, на что получил неожиданный ответ:

— Даже еще останется, — как-то зловеще ответил Борис Аркадьевич. — Только будь бдительным! — добавил он, на Валькиных глазах из живого человека превращаясь в мраморную статую. — Враг не дремлет!..

Сказав это, Борис Аркадьевич попытался погрозить пальцем, да не смог, ибо полностью окаменел.

Я памятник себе воздвиг не рукотворный:

Гранита тверже он и выше пирамид!

Ведь я в труде своем, как музой озаренный,

И вдохновленный рифмою пиит…

— еще какое-то время отдавался где-то в голове у Валентина голос старика. А вслед за этим по всей окаменевшей фигуре пошли жуткие трещины, будто напрягшиеся вены. Отвратительное зрелище! Но еще более ужасным для Вальки стало видеть то, как от каменной статуи наставника вскоре начали откалываться куски мрамора. Сначала маленькие: левое ухо, нос, правый бакенбард. Затем фрагменты более крупные: коленка, рука, плечо… Словно некий каменный анатомический театр разыгрывал перед ним жуткое представление! Причем падение на пол каждого камня сопровождалось грохотом, напоминающим гром небесный в майскую грозу, что заставляло Вальку испуганно вздрагивать…

«Буфф! Буфф!» — гремели отваливающиеся части статуи наставника. И звуки эти до того больно били по Валькиным ушам, что он, зажмурившись, открыл что есть силы рот — так, как поступают летчики в момент, когда их истребители проходят звуковой барьер. И сделал это он с таким старанием, что у него даже заболели уголки губ. Возможно, именно от этой боли он и проснулся.

Хотя… Проснулся ли?

«Буфф! Буфф!» — продолжал стоять в ушах звук из сна. Или уже не из сна? Или он уже не спит и слышит это наяву?

Действительно, наяву! В конце концов, не снится же ему теперь голос соседки? Много чести ей!

— Ну, чего долбите? Чего? — ругалась тетя Шура, направляясь к входной двери. — Иду же! Звонка, что ли, не ви…

«ПРОСПАЛ!» — с ужасом подумал Валька, глядя на заправленную кровать родителей, которые уходили на работу намного раньше, чем он в свой технарь. Они никогда не будили его, так как считалось, что он к тому времени уже не должен спать. Действительно, какой может быть сон в комнате, где двое взрослых людей, снуя мимо твоей кровати, собираются на работу?..

Между тем звук открывающейся двери слился с неразборчивыми мужскими голосами, в гуле которых голос соседки просто утонул. В коридоре послышался топот. Кто-то с силой дернул за ручку дверь комнаты Невежиных.

— Соседи на работе? — смог разобрать Валька один из голосов.

— Ага, ага, — испуганно подтвердила тетя Шура. — Все на работе. А мальчишка их в техникуме.

Но ей, видать, не поверили — чей-то кулак несколько раз с силой ударил по двери. Раздавшиеся звуки заставили Валькино сердечко запрыгать в такт им, а сам он накрылся одеялом с головой, наивно считая его единственной своей защитой. С десяток подобных ударов дверь точно не выдержала бы. Но, слава богу, вскоре они прекратились. За дверью послышались приглушенные голоса. Единственное, что Вальке удалось разобрать, был вопрос, очевидно, адресованный тете Шуре:

— Точно старик никому не оставлял ключ от своих покоев?

Потом послышался треск. Валька не сомневался — это ломали дверь комнаты Бориса Аркадьевича. Но кто? Кто были эти люди, с такой легкостью вламывающиеся в жилища других? Милиция? Бандиты? В данный момент особой разницы между ними Валька Невежин не видел: и те, и другие могут иметь к нему определенные вопросы.

Только чуть позже, когда, судя по звукам в коридоре, «гости» покинули их коммуналку, Валька осмелился подойти к окну и посмотреть в щелочку между рамой и шторой на улицу. Увидеть в нее он смог лишь то, как к новенькой черной «Волге», стоявшей во дворе, со стороны их подъезда направляется несколько мужчин. В походке одного из них Валентину почудилось что-то знакомое.

«Да! — вдруг вспомнил он. — Это же… это же Пахом! Тот самый чувак, с которым Аркадьич имел какие-то дела».

Но данное открытие Вальке тогда ничего не дало. Имеет ли группировка, в которой числился Пахом, отношение к исчезновению Кранца, не имеет — выяснить это ему было не по силам.

Дождавшись, когда «Волга» укатит со двора, Валька, натянув треники, подошел к двери и острожно приоткрыл ее. В коридоре было пусто. Дверь комнаты тети Шуры была плотно прикрыта — видать, тетка серьезно струхнула после такого неожиданного бандитского штурма их скромной коммунальной жилплощади (хотя… потом она еще долго будет рассказывать во дворе о жулике Кранце и о том, как она, оставленная гадами-соседями, в гордом одиночестве геройски встала грудью на защиту их несчастной коммуналки).

Немного постояв на пороге своей комнаты, Валька решился-таки переступить его. Взору его тут же открылась другая соседская дверь — с развороченным замком. В комнате за нею не так давно проживал несчастный дядя Боря.

Что же искали бандиты у него? Вальке это стало настолько интересно, что от недавнего его страха не осталось и следа. Он уступил место любопытству. Дверь «гости» Кранца за собой не закрыли. Да и, собственно, нечего было закрывать — развороченный замок ее выглядел довольно печально. Валентин подошел к двери и немного приоткрыл ее. Потом, набравшись еще чуток храбрости, потянул за ручку сильнее, после чего почти уверенно шагнул в комнату старика.

При этом с удивлением отметил, что, несмотря на довольно тесные взаимоотношения с соседом в последнее время, в его комнате ему так ни разу и не довелось побывать.

Наверное, окажись он здесь раньше, ничего интересного для себя и не увидел. Стандартная советская мебель: шифоньер, книжный шкаф, софа, стол и пара стульев, цветной телевизор «Радуга» в углу. Только сейчас все это было сдвинуто, перевернуто, разбросано… Сущий кавардак! Валька ни минуты не сомневался — в квартире что-то искали. Но что? Клише? Так все они были в портфеле у Бориса Аркадьевича тогда, когда он собирался ехать на встречу с заказчиком. А заказчиком, как догадывался Валька, был кто-то из той рэкетирской шайки, в котором состоял Пахом. Возможно даже, покровительствующий ей председатель горкома ВЛКСМ с фамилией… Забыл. На «Ч», кажется. Да и не столь это важно. Судя по всему, выходило, что не довез до них тогда дядя Боря товар?

Не знал Валька Невежин ответы на эти вопросы. А в комнате старика ему нечего было делать вообще. Сердце подсказывало: скоро сюда явится и милиция. Так что не надо тут ничего трогать, а лучше, вообще, быстрее уйти восвояси. И Валька уже повернулся к выходу из комнаты, как вдруг взгляд его зацепился за небольшую картину в рамочке, являвшуюся единственным украшением голой стены с дешевенькими желтыми обоями. Взглянул на нее Валентин и не поверил собственным глазам: это был его собственный рисунок той несчастной трехрублевки, которую некогда попросил его изобразить Борис Аркадьевич.

Но как такое может быть?

Валька помнил точно, что рисунок этот он собственноручно забрал из фотосалона Кранца, когда навсегда покидал его: снял со стены, положил в сумку. Да и сейчас рисунок этот, как и наказывал дядя Боря, хранится у него, а значит, его просто физически не может быть здесь, в соседской комнате. Валька даже потер глаза — не привиделся ли ему этот трояк в рамке? А потом протянул к рисунку и руку, наверное, дабы убедиться в его реальности. И вот только тогда, рассмотрев рисунок поближе, Валька понял — это не рисунок, а фотография. Хороший цветной снимок! Но вот только зачем Борису Аркадьевичу потребовалось переснимать его? Сейчас Валька воспринимал эту картинку на стене, как привет от своего наставника из прошлого. Правда, неожиданно ему вспомнился один единственный кадр из фильма «Место встречи изменить нельзя»: портрет сержанта Синичкиной на двери магазинной подсобки. Так Глеб Жиглов подал знак Шарапову, что подсобочка перед носом того непростая!

«А уж не подает ли Борис Аркадьевич этой “трешечкой” и мне какой-то знак?» — подумал Валентин.

Чтобы отмести это предположение, достаточно было протянуть руку к рисунку и убедиться, что рамка намертво прикручена шурупами к стене. За нею явно ничего не спрячешь.

Но Валька подумал, что лучше все же эту «трешку», пускай и всего лишь на фотографии, но убрать из комнаты Кранца. Вдруг потом милиция заинтересуется этим странным снимком? Узнают, кто автор сего художественного «шедевра». А дальше установят, что у автора этого с исчезнувшим соседом были тесные рабочие отношения на не совсем законном, а вернее, совсем незаконном поприще фальшивомонетничества. Да еще и талончики поддельные на автобус припомнят…

Валентин попытался вытащить фотографию нарисованной трехрублевки из рамочки, не повредив той. И оказалось это делом на удивление легким. Фотографию можно было извлечь из нее, как проездной билет из специальной пластиковой рамки. А там…

Валька ахнул. Глазам его открылась металлическая дверца, сделанная прямо в стене. «Я прям как Буратино!» — улыбнулся он, вспомнив место в сказке, где описывалась потайная дверь, скрытая за старым холстом с нарисованным на нем очагом.

Действительно — правда, не без подсказки Бориса Аркадьевича, — но он наткнулся на самый настоящий тайничок. И весьма оригинальный! Проще некуда: из стены вытащили пару кирпичей, а образовавшуюся нишу закрыли дверкой от поддувала для деревенской печки. По всей видимости, оборудовал этот тайник сам Борис Аркадьевич. Да как оригинально — на самом видном месте — на голой стене!

Валька, нетерпеливо потянув дверцу за ручку, открыл ее. Та оказалась не заперта по причине отсутствия на ней какого-либо замка. Потом с таким же нетерпением сунул внутрь руку и начал доставать из тайника, словно из дупла, служившего складом для сороки-воровки, разные любопытные предметы.

Первыми он вытащил оттуда три общие тетради, исписанные мелким почерком. Пролистав страницы одной, он, помимо записей, увидел там и массу всевозможных рисунков и чертежей. Задержав взгляд на одном из них, Валька ахнул: это же схема самого настоящего станка для печати денег! Рядом даны все размеры, материалы, порядок сборки… Незаменимая инструкция для фальшивомонетчика (если, конечно, тот владеет секретом изготовления клише)!

Секрет же этот явно раскрыт на страницах второй тетради, испещренной множеством химических формул.

В третьей тетради, как понял Валентин, лишь мельком взглянув на ее страницы, описывались рецепты изготовления специальной бумаги, использующейся при производстве денежных банкнот в разных странах. Удивительная тетрадь!

Но тайник открыл еще далеко не все свои секреты Валентину. Когда он вновь сунул свою руку в него, то нащупала внутри некий сверток — на вес, немного тяжеловатый. Вытаскивая его на свет, в шутку думал, что это дядя Боря оставил ему в наследство золотой слиток, завернутый в газету. Шутка шуткой, он когда разворачивал ее, обратил внимание, что у него чуть подрагивают от нетерпения пальцы. Но что же это?.. Валька вновь ахнул. То были клише для печати двадцатипятирублевых купюр! Причем на тыльной стороне одного клише он увидел царапины, по своей конфигурации как бы образующие латинскую букву «V»…

«Что же выходит, — мелькнуло в голове у юноши, — старик понес на встречу с заказчиком какие-то другие клише?»

Но он тут же оставил эту мысль, едва его рука нащупала в тайнике еще один предмет. Уже лишь только исследовав его на ощупь, Валька понял, что это такое. И не ошибся! То была денежная пачка. Сто купюр достоинством 25 рублей в официальной банковской упаковке…

Воровато оглянувшись на незакрытую дверь, Валька нетерпеливо разорвал бумагу, да так неловко, что новенькие четвертные банкноты рассыпались. И он с восторгом наблюдал за тем, как они, словно двигаясь в замедленном кино, ложатся на пол фиолетовыми бабочками…

Медленно, очень медленно — чуть ли не вечность! — из них складывалась цифра:

2013

Много чего можно увидеть в оконном стекле после того, как на улице стемнеет. Все зависит от освещенности помещения, в котором ты находишься, и яркости света уличных фонарей. С темнотой обычное оконное стекло обретает свойства зеркала, а в том, как известно, порою можно увидеть вещи, выходящие за пределы нашего понимания.

Роберт Янович Вакарис долго стоял возле окна своего рабочего кабинета, задумчиво глядя на стоянку перед банком. На той практически не осталось машин — время уже позднее, половина девятого вечера! Клиенты и сотрудники банка давно уже дома. Чего же хотел увидеть за окном банкир? Просто собственное отражение? Или, может быть, демона?

О, нет! Он просто ждал. Он терпеливо ждал единственную машину, от которой в данный момент, возможно, зависела вся его будущая жизнь. Он не знал марки этого автомобиля, не догадывался, какого цвета он будет, но его появление сейчас перед дверями банка было просчитано им задолго до момента, когда сама эта машина сошла с конвейера.

И вот его терпение вознаграждено! На опустевшую стоянку въехала дорогая черная иномарка. На миг обдав банковские двери потоком дальнего света, фары ее скромно моргнули и погасли. В тот же миг на столе Вакариса зазвонил оставленный на нем мобильный телефон. Взяв его и поднеся к уху, Роберт Янович произнес:

— Слушаю.

— Я на месте, — услышал в ответ он голос бывшего вице-премьера.

— Поднимайтесь.

— Да-да… Только… Только, Роберт Янович, не могли бы вы дать команду паре ваших охранников встать на улице возле дверей.

— Вы кого-то боитесь?

— На всякий случай, Роберт Янович. Береженого, как говорится…

— Хорошо.

Вскоре из банка вышла парочка широкоплечих парней, облаченных в черную форму, бронежилеты и омоновские берцы. За спиной каждого висел похожий на автомат Калашникова карабин; на ремне портупеи — кобура с пистолетом, дубинка, наручники… Бравые парни! Они, как по команде, широко расставив ноги, синхронно заняли места по обеим сторонам от двери, будто взяв под охрану Мавзолей Ленина.

Спустя минуту из припаркованной возле входа иномарки, наконец, показался мужчина в черной кепке и респектабельном демисезонном пальто. Со стороны можно было подумать, что это припозднившийся клиент банка. Да такой важный, что даже сам управляющий остался на рабочем месте, дабы дождаться его…

— Чай, кофе? — любезно осведомился Вакарис у Чеботаревского, когда тот, сняв кепку и пальто, сел на стул-кресло для гостей.

— Кофе опять из автомата? — невесело хмыкнул гость, вытирая ладонью лысину.

— Как пожелаете. Могу распорядиться подать и растворимого.

— Да нет, Роберт Янович, не до кофе мне сейчас. Хотя… Коньяк! Хорошего коньячка я, знаете ли, грамм пятьдесят бы принял. Для нервного, так сказать, успокоения. Слишком уж день суетный выдался, — посетовал он.

Вакарис связался через компьютер с секретарем, и вскоре перед бывшим вице-премьером появилась наполненная коньяком рюмочка, блюдце с нарезанным лимоном и шоколадка.

— Как у вас по-простецки тут все! — невольно отметил бывший вице-премьер. — Хвалю, — он поднял рюмку и, взглянув на Вакариса, удивленно осведомился: — А вы, Роберт Янович?

— Это потом, Валентин Петрович, — ответил тот. — Скажите лучше, скоро ли я смогу увидеть свою дочь?

Чеботаревский хмыкнул и опрокинул рюмку. Занюхал лимонной долькой, после чего вернул ее обратно на блюдце.

— Хорош коньячок!

— Вы мне не ответили, — напомнил Вакарис.

— Насчет дочки? А, — махнул рукой Чеботаревский, — будьте спокойны. Как только мы с вами договоримся… — он замолчал, словно не зная, что говорить дальше.

— Как я понял, тайна механизма восполнения банковского капитала «ОКО-банка» вас больше не интересует? — пришел ему на помощь Вакарис.

— Вы правильно поняли…

— Ну, так я слушаю ваши новые условия.

— Сначала ответьте мне на один вопрос. Если я дам вам доступ к некоторым банковским счетам, вы сможете перевести деньги с них на какой-нибудь другой счет?

— Разумеется, — пожал плечами Вакарис.

— Даже если этот счет нужно будет открыть в иностранном банке? — уточнил бывший вице-премьер.

— А почему бы и нет? Просто это займет чуть больше времени.

— И сколько?

— Ну, не знаю… Как только завтра откроется банк, я дам команду главбуху…

Чеботаревский перебил его:

— Завтра — это уже поздно! Мне нужно сегодня.

Вакарис взглянул на наручные часы:

— Помилуйте, Валентин Петрович! Банковский день закончен.

Чеботаревский грустно вздохнул и, не поднимая на собеседника глаз, произнес:

— Помнится, Роберт Янович, в нашу последнюю встречу вы сами завели речь о некой сумме, что вы готовы отдать за свободу вашей дочери… Вы еще удивлялись, что я до сих пор не озвучил ее, — напомнил он. — Припоминаете?

— Ну. И что же? Вы тогда, насколько я помню, благородно отказались от денег. А теперь, что? Передумали играть роль благородного злодея?

— Я не злодей.

— Но вы ведь, как я понял, теперь хотите денег? Денег… ЗА МОЮ ДОЧЬ! Так разве это не злодейство?

— Нет, нет, нет… — замотал головой Чеботаревский, — вы не так все понимаете… Обстоятельства несколько изменились. Подозреваю, что к завтрашнему утру все мои счета будут арестованы. Фактически я — нищий.

— Ах, вот оно что! — соболезнующим тоном протянул банкир. — Это, насколько я понимаю, как-то связано с публикацией той вашей рэкетирской фотографии в прессе?

— В некоторой степени, Роберт Янович, — вынужден был признать бывший вице-премьер. — Но не только… Видите ли, мне нужна ваша помощь. Вернее, — вдруг повысил он голос, — вы обязаны помочь мне! Мои светлые порывы оказать вам содействие в вызволении вашей дочери из плена привели к тому, что я поссорился с весьма влиятельными людьми. Как я понял, вы уже имели возможность увидеть, какую травлю в отношении моей скромной персоны развернули в газетах, в интернете… Я до сих пор в шоке! И думаю вот, глотая валидол, если бы не это похищение… Если бы не ваша дочь, Роберт Янович…

— Довольно! — решительным тоном остановил политика банкир. — Говорите по существу, чего вы хотите за мою дочь?

И тут Чеботаревский выпалил, словно загодя выученный текст:

— Денег и возможность покинуть с ними пределы России! Я знаю — в ваших силах посодействовать этому.

Вакарис даже вынужден был на секунду отвернуться, чтобы скрыть от собеседника улыбку, вызванную его словами. Но он тут же взял себя в руки:

— Хорошо, Валентин Петрович. О какой сумме идет речь? — спокойный тоном осведомился он.

— Я не знаю… — признался бывший вице-премьер. — Решите сами, Роберт Янович, сколько стоит ваша дочь…

— Я не оцениваю детей деньгами, — холодно ответил ему Вакарис.

— Простите… — Валентин Петрович скромно потупился. — Я, наверное, неверно выразился. Я просто хочу сказать, этой суммы мне должно хватить, чтобы некоторое время пожить за границей. Скромно, без излишеств, но… Вы должны сами понять, Роберт Янович. Рано или поздно, но я добьюсь, чтобы деньги, имеющиеся на моих счетах, вернулись ко мне…

— Как я понимаю, речь идет о нескольких миллионах в устойчивой валюте? — осведомился Вакарис и тут же буднично, словно речь шла о выделении пожертвований на какой-нибудь приют для домашних животных, сказал: — Что ж, вы их получите.

Чеботаревский не верил своим ушам. Никакого торга! Никаких дебатов! Простые слова банкира даже на минуту выбили бывшего вице-премьера из колеи.

— Как это замечательно… — лишь смог пробормотать он, собираясь с мыслями.

— Но когда я увижу свою дочь? — тут же озадачил его Вакарис.

Чеботаревский же, судя по всему, тоже решил сделать широкий жест, заикнувшись было:

— Да хоть…

Очевидно, он хотел сказать: «Да хоть сейчас!», но вовремя одумался и, выдержав небольшую паузу, ответил:

— Как только получу деньги, так сразу дочь свою вы и увидите.

Вакарис усмехнулся и кивнул куда-то в сторону:

— Так берите.

Чеботаревский проследил за его взглядом и увидел сложенные в углу кабинета коробки из-под ксероксной бумаги, после чего изумленно присвистнул (если, конечно, можно назвать свистом шипящий звук, вырвавшийся из его рта).

— В этих коробках? — понизив голос до шепота, недоверчиво спросил он.

— В этих коробках, — подтвердил Вакарис и, предвосхищая следующий вопрос собеседника, пояснил: — Я слежу за последними событиями, Валентин Петрович. Именно в свете их я и решился позвонить вам и назначить встречу здесь, в моем банке. Я подумал, так для дела будет безопаснее…

Но Чеботаревский его уже не слушал.

— Сколько здесь? — сглотнув слюну, осведомился он.

— Тринадцать миллионов долларов, — продолжая улыбаться, ответил Вакарис.

— Сколько? Тринадцать? — недоверчиво переспросил Чеботаревский.

— Вы мне не верите?

Было заметно, что Чеботаревский и впрямь ему не поверил, хотя и сказал:

— Верю, конечно, верю, Роберт Янович.

— Тогда почему у вас такой растерянный вид? — осведомился тот.

— Вид?.. Да нет, все нормально. Просто задумался: что-то коробок больно много для тринадцати лямов. Мне кажется, здесь их все тридцать!

— Ах, вот вы о чем. Да, вы правы, визуально кажется, что тут должно быть больше. Но дело в том, Валентин Петрович, что это мои кровные сбережения, и так вышло, что храню я их исключительно в пятидесятидолларовых купюрах.

— Ах вот оно что! Понимаю, Роберт Янович, понимаю…

— Ну и? — Вакарис вопросительно посмотрел на Чеботаревского.

— Ах, да, — спохватился тот, — дочь… Право, вы меня ошеломили этими деньгами. Надо бы это, грузчиков каких-нибудь позвать, что ли…

— Где же я вам сейчас найду грузчиков? — удивился Вакарис.

— Ну, охранникам своим прикажите.

— Хм… Охранники у меня, Валентин Петрович, содержатся для того, чтобы охранять, а не прислуживать… — сказав это, Вакарис поднялся из-за стола и подошел к окну, взглянув за которое, поинтересовался: — Все три машины на стоянке, как я понимаю, ваши? Так и попросите своих людей…

— Какие еще три машины? — вскочил со своего места Чеботаревский. — У меня всего одна… — подлетев к окну, он осекся.

— Так что, две другие — это не ваши машины? — уточнил Роберт Янович.

— Н-не мои… — задрожал голос бывшего вице-премьера. — С-судя по всему, Роберт Янович, это мои н-недруги… Вычислили меня, суки! Вычислили… — он совершенно искренне всхлипнул, не видя вариантов, как выпутаться из сложившейся ситуации.

Действительно, на стоянке перед банком теперь находилось три автомобиля: машина, на которой приехал Чеботаревский, и два серых джипа, вставших клином так, что выехать за его пределы автомобиль Валентина Петровича физически не смог бы.

— Обложили, сволочи, обложили… — чуть ли не выл бывший вице-премьер. — Что же делать, а? Что же мне делать, Роберт Янович? Живым дальше дверей вашего банка мне теперь точно не уйти. Вот влип-то…

Однако Вакарис оставался на удивление спокойным.

— Как я понимаю, Кристина находится в вашей машине?

— Угу, — подтвердил Чеботаревский. — Вы боитесь, что вашу девочку вновь… это… перепохитят? Не бойтесь… В машине преданные мне люди, профи, их много, — блефовал бывший вице-премьер. — Если что, они сделают из моей машины Брестскую крепость…

— Не думаю, что теперь моя девочка еще кому-то нужна. Полагаю, людей в этих серых джипах больше интересует ваша персона, Валентин Петрович.

— Если со мной что-нибудь случится, вашей Кристиночке тоже не поздоровится, — пригрозил Вакарис, с трудом подавляя предательскую дрожь в голосе.

Вакарис приобнял гостя за плечо и усадил на стул.

— Не нервничайте, Валентин Петрович. Послушайте лучше, какой у меня родился план, — продолжил он, располагаясь напротив собеседника: — С тыльной стороны моего банка находится дебаркадер…

— Что? — не понял Чеботаревский.

— Помещение, куда заезжают инкассаторские броневики для загрузки-разгрузки наличности, — пояснил Вакарис. — Как раз сейчас там стоит одна наша инкассаторская машина. Можно спокойно загрузить в нее ваши деньги и доставить их в любое безопасное место, куда скажете.

Чеботаревский, было заметно, немного воспрял духом. Но особой радости на его лице пока видно не было.

— М-да, если бы еще иметь такое место… — произнес он. — Я ведь вам уже сказал, обложили меня по полной программе.

— Ничего, что-нибудь придумаем, — заверил его Вакарис, после чего повернулся к компьютеру и что-то набрал на клавиатуре. Нажав «Enter», он пояснил: — У моего секретаря есть связи в МИДе. Возможно, он как-нибудь сможет помочь вам выбраться за пределы России вместе с этим вот… — он бросил какой-то небрежный, если не сказать, презрительный взгляд на складированные в углу коробки из-под ксероксной бумаги. — Давайте немного подождем пока.

— Давайте, — не стал спорить Чеботаревский, и дабы не терять напрасно время, поднялся со стула и подошел к коробкам в углу. Склонившись над одной, он обернулся к хозяину кабинета и осведомился у того заискивающим тоном: — Можно взглянуть?

— Разумеется, — ответил Вакарис. — Это ведь теперь ваши деньги… — и добавил: — Почти.

Валентин Петрович нетерпеливыми движениями рук открыл коробку и удовлетворенно крякнул, убедившись, что та почти доверху забита пачками пятидесятидолларовых купюр. Взяв одну из них, он поднес ее к носу и с шумом втянул в себя воздух:

— Ах… Обожаю этот аромат! Запах детства, знаете ли…

— Вот как? — удивился Вакарис. — Вы что, родились в семье миллионеров?

— Да какой там… — с улыбкой махнул рукой Чеботаревский.

Вакарис тоже улыбнулся:

— И только не говорите мне, Валентин Петрович, что ваши предки во времена СССР промышляли валютной спекуляцией.

— Да что вы, что вы… — Чеботаревский усмехнулся. — Они у меня были честными тружениками, хотя, не скрою, отец в свое время неплохо продвинулся на партийной работе… Нет, Роберт Янович, запах ваших баксов напомнил мне кое-что другое из детства. Не знаю, застали ли вы переводные картинки. Были такие раньше: в теплой воде подержал, лицевой стороной к какой-нибудь гладкой поверхности прижал, пальцем потом счистил слой бумаги на обороте…

— Вы про сводилки говорите? — уточнил Вакарис.

— Да, правильно, еще их называли сводилками. Ох, помню, мы, пацаны, и гонялись за ними: менялись, толкали друг другу с наценкой… Постигали азы коммерции, так сказать… Я, к слову, сколотил первый свой детский капиталец именно на этих картинках: в одной шкатулочке хранил их вместе с заработанными деньгами. И пахли мои жалкие рубли тогда именно так — как я после узнал — как пахнут настоящие баксы. М-да… Запах детства! — вновь поднес он к носу пачку и даже прикрыл от удовольствия глаза, нюхая ее. Но неожиданно встрепенулся и бросил тревожный взгляд на окно.

Заметив это, Вакарис успокоил Чеботаревского:

— Не волнуйтесь, Валентин Петрович. Антоша мой все устроит.

— Антоша — это секретарь ваш, что ли? — поинтересовался Чеботаревский, засовывая пачку долларов обратно в коробку.

Вакарис согласно кивнул и, переключив свое внимание на компьютер, что-то набил на клавиатуре, после чего сказал Чеботаревскому:

— Я пригласил его сюда. Сейчас он нам сам все расскажет.

И, действительно, широкоплечая фигура секретаря Вакариса вскоре возникла на пороге его кабинета.

— Ну? — не утерпев, первым обратился к нему бывший вице-премьер.

— Говори, — разрешил Роберт Янович.

Антон доложил:

— Завтра вечером из Пулково вылетает самолет в Стокгольм с одной нашей правительственной делегацией. Они везут с собой какой-то инвентарь для посольства. Груз, разумеется, имеет статус дипломатического. То есть таможенному досмотру не подвергается. За определенную плату можно провезти багаж весом до полтонны.

— Из Пулково? — переспросил Чеботаревский. — Это же под Петербургом!

— Совершенно верно, Валентин Петрович, — подтвердил Вакарис.

— Но как я попаду туда?

— Это мы решим чуть позже… Антон, — обратился Вакарис к секретарю, — ты пока свободен.

— Виноват, — отозвался Антон, — но я еще кое-что должен вам сказать.

— Так говори.

— С первого поста охраны сообщили, что в банк желают попасть полицейские.

— Кто? — испуганно вытянув шею, переспросил Чеботаревский.

— Полицейские, — повторил Антон.

Вакарис осведомился:

— И чего они хотят?

— Не знаю, — пожал плечами секретарь, однако тут же, многозначительно взглянув на гостя своего шефа, пояснил: — Но говорят, что располагают оперативной информацией, будто бы в нашем банке скрывается преступник, находящийся в федеральном розыске.

— Хорошо, пускай заходят и ищут, — разрешил Вакарис и, с усмешкой взглянув на Чеботаревского, молвил: — Не будем же мы оказывать сопротивление силам правопорядка!

Антон ушел. Чеботаревский тут же бросился к окну, чтобы посмотреть на полицейских. Однако Вакарис успел предостеречь его:

— Аккуратней, вас могут заметить! Готов поспорить, что из всех окон банка именно это сейчас держит под прицелом какой-нибудь нетерпеливый полицейский снайпер.

Чеботаревский, так и не успев посмотреть в окно, отпрянул от него и прижался к стене, словно в каком-нибудь дешевом кинобоевике.

— Роберт Янович, вы хотя бы соображаете, что сейчас будет? — тихим, испуганным голосом, чуть ли не шепотом поинтересовался он.

— А что сейчас будет?

— Штурм!

— Да полноте вам! — успокоил его Вакарис. — Банк — это не однокомнатная квартира какого-нибудь диссидента, где привыкли шуровать наши сегодняшние полицаи. Пока первый этаж осмотрят, уже масса времени пройдет. А мы за это время…

— Да что вы мне тут заливаете?! — в гневе отскочил от стены Чеботаревский. — Вы забыли, что ли, что в руках моих людей находится ваша родная дочь?!

Вакарис поднялся из-за стола. Поскольку ростом он был выше своего гостя, то ответил ему, глядя сверху вниз, отчетливо и практически без эмоций:

— Уж поверьте мне, дорогой Валентин Петрович, освободить ее для меня сейчас — не проблема. Вокруг банка в данный момент крутится куча полицейских, но никто из них пока не в курсе, что в блокированной на стоянке машине томится заложница. Думаю, если довести сию диспозицию до ваших людишек, что находятся с моей дочерью, то они просто незаметно отпустят ее и беспрепятственно уедут. Иначе — тупик! За удержание заложников условным сроком не отделаешься! А вы для них теперь кто? Отработанный материал! И любому здравомыслящему человеку держаться от вас сейчас следует подальше.

Чеботаревский выглядел жалким. Губы его шевелились, но голос пропал. Но наконец он смог выдавить из себя:

— А вы?

— Что, я? — ухмыльнувшись, спросил Вакарис.

— А вам?.. Вам не опасно находиться сейчас рядом со мной? — с трудом произнес бывший вице-премьер.

— А чего мне бояться? — пожал плечами управляющий «ОКО-банком».

— Ну, найдут меня — особо опасного преступника — в вашем кабинете, предъявят вам укрывательство…

— Не волнуйтесь, не найдут, — постарался успокоить Вакарис Чеботаревского.

Однако, судя по выражению лица последнего, эффекта Роберт Янович добился прямо противоположного. Бывший вице-премьер, казалось, аж позеленел от страха, а на его лысине выступили капли пота.

— Как… не найдут?.. — едва слышно пробормотал он, очевидно, подумав невесть что.

Вакарис же, взглянув на него, невольно улыбнулся.

— Что-то, гляжу, вы совсем пессимистично вперед смотрите, — заметил он. — Не волнуйтесь, я просто хотел сказать, что мы выведем вас на дебаркадер через черный ход. Там, как я уже сказал, вас ждет инкассаторский броневик. В нем вы будете как в сейфе: никому не видны и не доступны.

— Но полиция же может досмотреть этот ваш дерба…

— Дебаркадер, — подсказал ему Вакарис, тут же пояснив: — Нет, туда они соваться без ордера не имеют права. Рядом ведь вход в денежное хранилище! Да и, надеюсь, они не сразу и сообразят, как попасть туда. Если время не терять, броневик сможет вас вывезти отсюда.

Чеботаревский вздохнул с едва заметным облегчением, но бросив взгляд на коробки с долларами в углу, потухшим голосом спросил:

— Ну, и что дальше? Я не вижу в ваших словах логики. Зачем вам спасать меня?

— Ха, имеется, вот, некоторый интерес, Валентин Петрович. Да такой интерес, что я готов сохранить в силе нашу договоренность по поводу Пулково, да и это вон… — показал он глазами на набитые валютой коробки из-под ксероксной бумаги, — если вы согласитесь оказать мне одну, совершенно теперь несложную для вас услугу.

— Я весь внимание, — с неожиданно вспыхнувшей в глазах надеждой произнес Чеботаревский.

Вакарис принял ответ как само собою разумеющееся и объяснил суть дела:

— Пока вы, Валентин Петрович, будете добираться до Питера, не сочтите за труд, расскажите на диктофон все о людях, организовавших похищение моей дочери. Все! Их имена, занятия, подробности похищения, участники, цели его… Короче, все, что вам известно об этом! Расскажите, как они вышли на вас, какие проценты за посредничество обещали… Может, вам известна и еще какая-нибудь компрометирующая их информация. Важно все!

— О!.. — обескуражено произнес бывший вице-премьер, явно не ожидавший такого оборота. Ему даже почудилось, будто в последней реплике Вакариса несколько раз прозвучало зловещее слово «Близнецы». Но нет, банкир тоже являлся неплохим дипломатом. А хороший дипломат в текущем политическом моменте вряд ли позволит себе упомянуть имена сих влиятельных господ всуе. А сам Вакарис, между тем, невозмутимо продолжал:

— Смотрите на вещи трезво, Валентин Петрович. Вы бежите из страны ради собственной безопасности. Здесь вам в ближайшей перспективе, в лучшем случае, светит следственный изолятор, где вас могут продержать не один год. Конечно, никто не даст вам гарантий и за границей. Но все же, там уцелеть вам будет куда проще. Ко всему, вы — опытный политик. Своей персоной вы вполне можете заинтересовать даже английское правительство, ежели подадите себя им как какой-нибудь политический беженец.

— У них там есть Березовский[23]… — пробормотал бывший вице-премьер.

— Ну и что? Подвинем. Да и поговаривают, будто он своим новым хозяевам уже изрядно поднадоел, и те потихонечку подыскивают кандидата на роль нового политического страдальца из России. Ежели вас подобная перспектива не прельщает, потом вы без проблем сможете перебраться в Штаты.

Но как бы не пытался Вакарис внушить собеседнику некий оптимизм, на Валентина Петровича Чеботаревского в тот момент сложно было смотреть без слез. Еще сегодня утром он чувствовал себя победителем. Все складывалось как нельзя лучше: секреты «ОКО-банка» вроде бы плыли к нему в руки; денег на счетах вроде бы достаточно для обеспеченной старости… Самое вроде бы время теперь, пребывая в полной уверенности в завтрашнем дне, готовиться к переезду на вожделенный зеленый остров с золотым песочком на берегу!..

Эх, все казалось таким замечательным, если бы не это ужасное ВРОДЕ БЫ!

— Думайте быстрее, — поторопил его Вакарис, — у нас нет времени.

Но думать быстрее Чеботаревский не мог. Мозги его и так работали на предельной скорости — только что пар из ушей не шел! То, что требовал от него Вакарис, казалось ему самоубийством. Близнецам не нужен болтливый свидетель! Но, с другой стороны, разве обязательно рассказывать этому молодому банкиру всю правду о «близнецах»? Разве он сможет проверить его слова? Не сможет! А значит, можно попробовать наплести ему…

Но Вакарис словно прочитал мысли Чеботаревского.

— Только не надейтесь соврать! — предупредил его он. — Дорога до Пулково неблизкая, рассказ некороткий… Если начнете юлить, нести всякую чепуху, то рано или поздно ваша история зайдет в такой тупик, что даже при всей вашей изворотливости политика выбраться из него вы не сможете. А у моих помощников найдется время проверить вашу честность. Пока самолет будет лететь до Стокгольма, они не только прослушают запись, но и подвергнут ее проверке специальной программой — электронным детектором лжи. Так что шансов обмануть меня у вас не будет. Если же вы просто не захотите излагать какие-то факты, то ваш рассказ элементарно не заинтересует меня. А он, заметьте, должен меня заинтересовать так, чтобы я не жалел о заплаченных за него тринадцати миллионах. Слышите? Он должен меня заинтересовать! Ну, вы согласны?

Чеботаревский не знал, что отвечать. Да и вообще, мысли его потекли в каком-то совершенно ином направлении. Он думал, что у Санты, которого он недавно встретил в Шереметьево, с собой в машине не может быть «ствола». Водитель вообще какой-то мутный. Откуда у такого оружие? Да и было бы, как взять его? Как он доберется до своей машины, когда та окружена людьми Близнецов и полицейскими?

И бывший вице-премьер в какой-то момент даже пожалел, что не носит с собой именного «Стечкина». Это было бы так удобно — бах себе в висок — и нет бывшего вице-премьера вместе со всеми его проблемами! В любом случае, если он откроет рот и скажет все, что от него желает услышать Вакарис, пуля ему обеспечена. Близнецы достанут его и за кордоном. Точно так же, как некогда средь бела дня забрали из элитной швейцарской школы дочь Вакариса. Они всемогущи!

— Полиция уже на первом этаже! — будто-то откуда-то издалека донесся до него голос Вакариса. Тот, оказывается, наблюдал за всем, что происходит в его банке, через монитор собственного компьютера, на который были выведены изображения, транслируемые камерами видеонаблюдения. — Решайте же скорее, Валентин Петрович!

— Я… не знаю, — с трудом произнес тот.

— Тогда, — Вакарис быстрым шагом подошел к двери и взялся за ее ручку, — я вас не держу. Прошу!

— Дайте еще хотя бы минутку подумать! — взмолился Чеботаревский.

— Не дам, — был непреклонен банкир. — Уходите!

— Вы не оставляете мне выбора…

— Ну?

Говорят, в ответственные, критические моменты жизни внутри человека срабатывает некий загадочный механизм, позволяющий действовать ему за гранью собственных возможностей. Мышцы, к примеру, обретают сверхчеловеческую силу, либо мозги начинают работать с такой скоростью, что даже компьютер с самой быстрой оперативкой не сможет соперничать с ними. Да что говорить, многие из тех, кому довелось лицом к лицу встретиться со смертью, рассказывали потом, что буквально за секунду перед их глазами промелькнула вся жизнь.

Жизнь! За секунду! Возможно ли такое?

До сегодняшнего дня Валентин Петрович Чеботаревский и не задумывался об этом. А задумался бы, то, скорее всего, ответил бы отрицательно. Он не верил во всякие сверхъестественные штучки, считая себя убежденным материалистом; все же бывший комсомольский работник!

Но сейчас, в кабинете управляющего «ОКО-банком», когда тот требовал от него немедленного ответа, он вдруг почувствовал в голове необыкновенную ясность. Мысли неожиданно помчались, без помех, с удивительной скоростью, выстраивались в логические цепочки, те рушились, но потом выстраивались вновь… А лицо Вакариса, продолжавшего держаться за ручку двери своего кабинета, словно окаменело. Валентину Петровичу показалось, будто время для них двоих вдруг стало течь по-разному. И за прошедшую секунду он успел прийти к потрясающим выводам!

Во-первых, его насторожили слова Вакариса о некой «программе электронного детектора лжи». Валентин Петрович знал в общих чертах, что должна представлять собой обыкновенная компьютерная программа, имел представление и о том, что такое детектор лжи или, как его еще называют, полиграф. Но чтобы существовала «программа электронного детектора лжи»?.. Это что-то новенькое.

«А уж не берет ли меня на пушку господин Вакарис?» — мелькнула у Чеботаревского мысль. И вслед за нею полетели следующие:

«А он, этот Вакарис, не так прост, как кажется!»

«Неужели он всерьез решил бодаться с Близнецами»?

«Так это же прекрасно! Кто знает, может, они уничтожат друг друга! И тогда на сцену вновь выеду я, да на белом коне…»

«Ха, проверит он мою болтовню!.. Да я таких словесных лиан наплету, что и сотня специалистов потом за три года их не распутает. Недаром говорят, будто в деле этом я могу успешно конкурировать с Жириком! Мне же сейчас главное: покинуть этот гребаный банк, выехать из этой гребаной страны и, разумеется, суметь увезти с собой эти халявные Вакарисовы миллионы! Что делать дальше — там видно будет».

«В конце концов, — продолжали выстреливать мысли в голове Чеботаревского, — здесь, в России, остается секретный доморощенный киллер — Эллис. Если что, ей вполне можно поручить ликвидировать победителя грядущей схватки: Ашотыча с Прокофьичем или Вакариса — это все равное. Главное, замести все следы участия в этом тухленьком дельце с похищением девчонки бывшего вице-премьера Чеботаревского…»

«Или… или будущего вице-премьера? А то и выше…» — была последняя, теплая, сладкая мысль недавнего мозгового взрыва.

А когда Вакарис, продолжавший стоять у двери, повторил свое «Ну?», Валентин Петрович, умело скрывая улыбку, стараясь как можно правдоподобнее изобразить то, как тяжело дается ему решение, будто выдавил из себя:

— Хорошо, Роберт Янович… Я… согласен. Где там ваш броневик?

* * *

Глава Управления собственной безопасности КОНСОРЦИУМА вновь был не на высоте. Он стоял перед Близнецами с опущенной головой, словно нашкодивший юнец. А ведь у этого человека было такое боевое прошлое, правительственные награды…

— Значит, говоришь, Чеботаревский зашел в банк Вакариса и не вышел оттуда?

— Так точно! С вашей подачи, я успел прислать своих людей к банку до того, как к нему подкатила машина с Чеботаревским. Они организовали наблюдение за центральным входом. Правда, издалека. Иначе их бы заметили — стоянка перед входом была совершенно пуста. Но зато хорошо все было видно. К тому же, они записали все на камеру смартфона…

— Короче! — потребовал Сергей Ашотович.

— Ну, я ж говорю… Чеботаревский подъехал на машине. Потом еще две тачки подкатили — серые джипы. Должно быть, Чеботаревский взял себе дополнительную охрану. Да и из банка потом две черепашки выползли…

— Кто, прости? — перебил Станислав Прокофьевич уэсбэшника.

— Ну, чоповцы в бронниках, — пояснил тот и продолжил: — Так вот, Чеботаревский вышел из машины и вошел банк. Да пропал. Примерно через полчаса, однако, из двери вышел этот ваш банкир…

— Вакарис, — подсказал Сергей Ашотович.

— Ага. Вакарис. Так вот, вышел из дверей, а из машины, на которой Чеботаревский приехал, девчонка вылезла. И вот они, как в фильме «Мертвый сезоне» — знаете, наверное, про разведчиков, — на глазах всей этой охраны навстречу друг другу пошли… Встретились, обнялись. Потом подъехал «Лексус» банкира, они в него сели и укатили. За ним сразу и джипы эти серые куда-то сорвались, а потом и машина Чеботаревского уехала — почему-то без самого Чеботаревского.

Сергей Ашотович хмыкнул:

— Куда же он делся?

— Не могу знать, — развел руками глава УСБ.

— А кто будет знать, если не начальник нашего Управления безопасности? — сердито спросил у него Сергей Ашотович.

— Ну… пропал вот… — растерянно развел руками глава безопасности.

— Скажи лучше — проморгали момент, как он вышел. Прозевали, растяпы!

— Не может такого быть, Сергей Ашотович, — осмелился возразить его оппонент. — Это надежные люди. Они, между прочим, буквально разрывались: то ли за машиной Чеботаревского ехать, то ли самого этого вашего Чеботаревского возле банка ждать продолжать… Они выбрали ждать. И ждали до полуночи, пока охранники банка на сигнализацию его не поставили. А Чеботаревский ваш… нет, так и не появился.

— Куда ж он делся?

— Может, заночевать в банке решил? — неуверенно предположил уэсбэшник. — Знает ведь, гаденыш, что на него охота объявлена. Решил, что спрятаться в банке — это лучший вариант. Как эти… Как их?.. Феодалы в старые времена, ну, которые от опасностей всяких в замках прятались…

— Слушай, — повернул голову к компаньону Сергей Ашотович, — а Вакарис феодала-то нашего случаем это… не того? Не кончил?

— Хрен его разберет, — отозвался Прокофьич. — Но знаешь, это было бы вполне логично… Если и в самом деле наши люди не проморгали момент, когда Чеботаревский мог выйти из банка…

— У нас же есть запись, — напомнил уэсбэшнеик, — это можно проверить.

— Тем более, — продолжил Прокофьич, — у нас есть запись… Поэтому и не вижу я этому таинственному исчезновению Чеботаря другого объяснения.

— Выходит, недооценили мы банкира… — задумчиво произнес Сергей Ашотович. И заметил своему компаньону: — А знаешь, Прокофьич, мне даже немного жаль нашего несчастного Валентина…

— Ну и черт с ним! — с улыбкой воскликнул Прокофьич. — Завтра же нам следует послать к Вакарису делегатов с предложением продать нам банк. И пошлем их, Серж, на всякий случай, вместе с записью того, как наш Валюша зашел к нему в банк и как не вышел из него…

ЭПИЛОГ

США. 2013 г.

Федеральный округ Колумбия

Собрание, хотя и проводилось в режиме чрезвычайной секретности, не являлось официальным мероприятием. Здесь, за высоким забором одной шикарной виллы в предместье Вашингтона, собрались представители Казначейства США, Бюро по гравировке и печати, Совета управляющих Федеральной резервной системы, Секретной службы и, разумеется, ЦРУ. Всего — по странному стечению обстоятельств — числом тринадцать. До поры до времени они с недоумением, а может быть, даже с некоторым подозрением смотрели друг на друга. Когда же невольно встречались взглядами, то спешили отвести глаза. И тогда они неизменно останавливались на огромном жидкокристаллическом мониторе, закрепленном на одной из стен. На нем «висела» странная заставка — увеличенная фотография однодолларовой купюры.

Наконец, председательствующий на собрании широкоплечий джентльмен с гордой осанкой и суровым выражением лица объявил:

— Господа, надеюсь, каждый из вас в курсе того, зачем он здесь.

«Да, сэр!», «Конечно, Сэм», «Разумеется, мистер Броуди!» — одновременно послышалось с разных сторон стола.

Мистер Броуди, удовлетворенно кивнув, пригладил чуть тронутые сединой волосы и продолжил:

— Нам с вами надлежит обсудить одну весьма важную проблему. Скажу без преувеличения: касается это будущего всей финансовой системы нашей страны. Я говорю о судьбе доллара, господа…

Все присутствующие дружно повернули головы к закрепленному на стене монитору, где продолжала красоваться фотография однодолларовой купюры.

— Неужели все так плохо? — не поверил кто-то из присутствующих.

— Истинного положения вещей вам здесь вам никто не назовет, — ответил Броуди. — Да и не наше это дело. Почти все вы — солдаты финансовой армии США, и ваша солдатская обязанность — не заморачивать свои головы штабной бюрократией, стратегией и тактикой там всякой. Ваше дело — выполнять приказ, стрелять.

— Так укажите нам цель, мистер Броуди, — не без насмешки потребовал один из этих «солдат».

— Дайте координаты, — с улыбкой попросил другой, — и будьте уверены, мы не промахнемся!

Броуди усмехнулся:

— Сейчас вы их получите. Но сначала хочу послушать цифры. Пожалуйста, мистер Смитсон.

На приглашение отозвался господин с лишенным растительности, яйцеобразным черепом и седой бородкой:

— По сведениям ФРС, — сказал он, — на сегодняшний день в обращении находятся порядка триллиона с четвертью наличных долларов. За последние пять лет количество долларов, находящихся в обращении, увеличилось на 42 %. И это при том, что объем наличного денежного обращения у нас, в Штатах, составляет всего 7 % от озвученной выше цифры. Как мы можем видеть, количество долларов в мире неуклонно увеличивается. Ежегодно только за пределы США их вывозится на сумму порядка 70 миллиардов!

— В Мексику, что ли? — поинтересовался кто-то.

— И туда тоже. Но основная масса растворяется за океаном, — пояснил мистер Смитсон.

— И, к сожалению, близок тот момент, — с траурной интонацией заключил сидевший по правую руку от Броуди пожилой круглолицый крепыш, — когда их там скопится столько, что мир накроет одно гигантское финансовое торнадо. Это будет катастрофа, господа! И она близка.

— Так неужели это стало заметно только сейчас, мистер Скотт? — спросил его кто-то из числа людей за столом.

— О, нет! — оживился тот. — Впервые на такую возможность мы всерьез обратили внимание ровно четверть века назад.

— И что же? Никаких действий предпринято не было?

— Почему же? Тогда долларовый котел удалось предохранить от взрыва, стравив предкризисный финансовый пар через клапан под названием Советский Союз. А как вы думали? — хмыкнул мистер Скотт. — Но это было лишь полдела. Нами были просчитаны все риски на случай возникновения обратной волны, чтобы ее возможные последствия свести к минимуму. Правда, в конце восьмидесятых мало кто решался заглядывать далеко вперед. В те времена мы преимущественно решали оперативные задачи. А грядущая ликвидация Советского Союза буквально ослепляла нас. Впрочем, нам удалось выявить одну странную закономерность… — заметил он, после чего продолжил, чуть понизив голос: — Сейчас не тайна, что некогда, еще в 1934 году, в разработке основного дизайна долларов принимал участие некий русский художник-мистик. Так вот, после этого наш с вами доллар периодически словно… ммм… — не знаю — словно проверяют на прочность некоторые соотечественники того художника: «Как, мистер “Грин”, ты еще не созрел? Не настала ли тебе пора падать?»

— Что вы имеется в виду?

— Я говорю о фальшивомонетчиках, господа, — улыбнувшись, пояснил мистер Скотт.

Представитель Секретной службы сообщил:

— Согласно статистике, около пяти процентов всех долларов в мире составляют подделки.

— Но что это за доллары?! — театрально воскликнул Скотт. — По официальным данным Казначейства, которое я имею честь представлять, — пояснил он, — самой популярной ассигнацией в обороте является стодолларовая. Причем до двух третей их обращаются за пределами Соединенных Штатов. К концу 2012 года объем всех напечатанных стодолларовых купюр составлял более восьми с половиной миллиардов штук. Соответственно, можно сделать вывод, что практически все поддельные доллары в мире — это сотенные купюры.

Далее продолжил Сэм Броуди:

— Наши враги научились печатать их вполне успешно, получив технологии и часть оборудования в наследство от развалившегося Советского Союза. Вспомним хотя бы доллары Саддама Хусейна! Вот она, обратная волна! И теперь на Ближнем Востоке, по данным наших агентов, готовится новая, массированная атака на доллар. Это отчасти секретная информация. Но думаю, господа, всем уже вполне очевидно, в каком критическом положении находится доллар теперь. И в этой связи, каждая лишняя банкнота на рынке — тем более, поддельная! — может спровоцировать его взрыв. Не будем вдаваться в рассуждения — кто виноват. Нам нужно действовать! Как, по вашему мнению, мы можем защитить доллар?

Представитель Бюро по гравировке и печати усмехнулся:

— Проблема не новая. Как и всегда, мы будем защищать наш доллар, ступать на шаг впереди фальшивомонетчиков. Еще десять лет назад, как многим здесь известно, нами была начата разработка новой сотенной купюры с беспрецедентными элементами защиты. Но попытка запустить ее в оборот три года назад провалилась из-за технического сбоя в оборудовании. Тогда ФРС не приняла у нас порядка полутора миллиарда купюр!

— Но теперь мы все же вынуждены были, даже несмотря на технический брак, пустить их в оборот, — сдержанно проинформировал всех Сэм Броуди.

— Это напоминает затыкание пробоины в корабле первым, что подвернется под руку, — заметил кто-то.

— Вполне справедливое замечание, — согласился Броуди. — И это лишь подчеркивает масштаб надвигающейся катастрофы. Раз уж наше правительство решается пустить в оборот не совсем качественные сотенные купюры, значит, иного пути сдержать возможную волну иностранного фальшивомонетничества нет.

— Что ж, хотя бы так, — вздохнул мистер Скотт. — Чем активнее мы будем пускать в оборот новые сотенные ассигнации, тем быстрее изымем из него старые. А значит, проще будет вычислить печатные станки, на которых кто-то еще решится продолжать печатать поддельные доллары старого образца.

— Все так, мистер Скотт, — без особого воодушевления отметил Сэм Броуди. — Только на войне, как на войне. Не успели мы поставить заплатку на одну пробоину, тут же образовалась другая. Причем с противоположного борта…

— Ты это о чем, Сэм? — насторожился Скотт, незаметно для себя обратившись к председателю на «ты».

Но тот не обратил на данный факт ни малейшего внимания. Тяжело вздохнув, он сказал:

— Ну, а теперь, господа, собственно, я хочу перейти к тому, ради чего мы все здесь собрались. Не так давно в Европе был вычислен некий господин, подозреваемый в распространении поддельных долларов в невиданных масштабах. А лично я испытал чуть ли не шок, когда узнал, что этот фальшивомонетчик является одним из тех, о ком только что рассказали нам вы, мистер Скотт.

— Неужели русский? — не поверил тот.

— Именно, мистер Скотт. Русский! Птица еще та! Но агентам нашего управления (ЦРУ) удалось втереться к нему доверие. А потом пригласить его посетить США, чем тот с явным удовольствием и воспользовался. Разумеется, он почти сразу же, как оказался на территории Соединенных Штатов, был арестован. Но давать показания по интересующему нас вопросу не хочет. Он явно чего-то или кого-то боится. Но сейчас многое для нас встало на свои места и без его помощи. Дело в том, господа, что буквально на днях в руки наших агентов попала весьма любопытная запись… — Броуди бросил недвусмысленный взгляд в сторону монитора, на котором все еще продолжало «висеть» изображение однодолларовой купюры. — Я хочу, чтобы все вы посмотрели ее…

— Неужели на записи запечатлен печатный станок в работе? — с чисто профессиональным интересом поинтересовался представитель Бюро по гравировке и печати.

— Вы частично правы, — с едва заметной улыбкой ответил Броуди, — станок на ней действительно запечатлен. Но, увы, в зачехленном виде. Зато вам предоставляется уникальная возможность не только увидеть его создателя, но и послушать его рассказ…

— Этот русский мастер говорит на английском? — удивился Скотт.

— Возможно, — подтвердил Броуди. — Это ведь не рядовой мастер! Но на записи, к сожалению, нам его придется слушать в основном с помощью синхронного перевода. До недавнего времени этот человек… Вы мне не поверите, господа! До недавнего времени он возглавлял один русский банк. Банкир-фальшивомонетчик! Его имя… Мы пока не знаем его подлинного имени. Но в русских финансовых кругах этот человек был известен под фамилией… — Сэм Броуди не успел договорить, так как на мониторе вместо доллара появилась совершенно другая картинка, которая, как только все сосредоточили на ней свое внимание, «ожила».

Человек в огромных черных очках, закрывающих чуть ли не половину его лица, крепил на треноге видеокамеру, что можно было понять по спонтанным, прыгающим кадрам, случайно снимаемым той. Справившись с этим делом, он выключил и нажал вновь кнопку съемки, после чего, не торопясь, прошел к таинственному устройству, напоминающему заводской станок, накрытому белым покрывалом. Возле этой загадочной машины стояло кресло, в которое он, придержав стрелки брюк, и сел, оказавшись точно перед камерой. Пару раз наигранно кашлянув, незнакомец начал говорить что-то на непонятном большинству сидевших за столом людей языке. Но тут же в наушниках, что украшали их головы, послышался мягкий, приятный голос переводчицы.

Правда, то ли речь героя записи была сложна, то ли переводчица не имела должного опыта, но она то и дело спотыкалась на некоторых фразах, словно затрудняясь подобрать нужный перевод какому-нибудь слову.

«Сергей Ашотович, Станислав Прокофьевич, доброго времени суток вам, господа! — официальным тоном начал этот человек. — Личность я непубличная, но надеюсь, что вы меня узнали даже несмотря на этот небольшой маскарад, — дотронулся он до своих очков. — До сего момента вы могли знать меня под именем Роберта Яновича Вакариса — главы “ОКО-банка”.

На прошлой неделе, если не забыли, вы купили его у меня за сущие копейки… Довольны? — усмехнулся бывший банкир. — Приобрели пустышку в золотой оправе…

Пардон, вы, должно быть, еще не в курсе. Политическая машина, которую я запустил, — Вакарис слегка повернул голову в сторону станка за своей спиной, словно данный агрегат и являлся той машиной, о которой он говорил, — работает не очень быстро. Зато надежно! По моим расчетам, запись этого моего монолога одновременно с вами просмотрят еще в паре инстанций… Ну, а потом, само собой, она появится и в интернете.

Так вот, о чем я хочу повести речь, господа…

Борьба за “ОКО-банк” завершена. Вы, видно, думаете, что выиграли эту партию. А как же! Все признаки победы налицо: банк теперь вроде бы ваш, старый его владелец, то бишь я, подписав все нужные бумаги, исчез в неизвестном направлении. Даже не пикнул!

Разумеется, иначе и быть не могло. Вы же из породы людей, воспитанных советской номенклатурой. Ну, а ко всему, надо признать, вы мастерски овладели такими банальными финансовыми инструментами, как: жестокость, лицемерие, жадность, подлость, ложь… Это ваши, так сказать, козыри. С ними вы выигрываете в любой игре.

Впрочем, еще раз извиняюсь. Я отвлекся.

Итак, господа, чтобы вы, наконец, поняли смысл этого моего видеообращения, предлагаю вам для начала перенестись примерно на четверть века назад. Жил тогда в неком провинциальном городке один простой советский фотограф по имени Борис Аркадьевич Кранц.

Вернее, не совсем простой. Даже можно сказать, талантливый. Короче, великий мастер! Когда с его фотосалона местный криминал потребовал дань, он решил заплатить им не деньгами, коих у него не имелось, а продукцией. Правда, несколько нестандартной. Он стал печатать для них крупные партии поддельных автобусных билетов. Билетики вышли на славу!

Ведь Кранц был уверен: для того, чтобы сделать точную копию чего-то, прежде всего, необходимо подойти к делу творчески. А творческому человеку штамповка не нужна. Ему более интересно не повторить чьи-то достижения, а, как минимум, превзойти их. Да не на шаг, а — как он писал в своем дневнике — на два, на три! Подобный эффект он называл “синдромом Данилы-мастера”… Впрочем, вряд ли вы читали Бажова!

Судя по всему, именно этим синдромом был одержим и сам мастер Кранц. Он мечтал создавать не просто копии, а шедевры. Он мечтал увековечить в своих работах собственное имя. Ему казалось, что эти работы станут для него пропуском в некий абстрактный Мир творческой Свободы…

И здесь его мечта опять же трагически совпала с запросами зажравшихся мафиози. Они потребовали от Кранца почти невозможного — изготовить клише для печати поддельных рублей!

Кранц же не отказался. Наоборот, взялся за дело с невиданным воодушевлением. Именно в этой опасной, поистине ювелирной работе он увидел шанс продемонстрировать миру свой криминальный талант, — Вакарис грустно улыбнулся. — Плоды его работы можно увидеть в Музее МВД даже сейчас. Есть там один малозаметный стендик, где хранится под стеклом купюра достоинством 25 рублей. А примечательна она тем, что в профиле товарища Ленина на ней весьма явственно проступают… черты лица господина Кранца с его знаменитыми бакенбардами…

Именно клише для печати поддельных четвертных банкнот заказали ему тогда члены преступной группировки, а он им, получается, выдал продукт с собственным профилем вместо ленинского… Гений!

Куда делся потом сам Кранц? Об этом в данный момент знает лишь один человек, но я не хочу слышать его рассказ. Я знаю и так, несчастного старика эти мерзавцы убили, даже не оценив его таланта, потому как банально не хотели платить ему за работу обещанного гонорара.

Судя по всему, купюры с фальшивым Лениным вышли в оборот уже после убийства Кранца. Но только провел своих убийц старик. Ох, как провел! С изготовленных им клише бандитами были отпечатаны двадцатипятирублевки превосходные во всех отношениях, за исключением… профиля Ленина.

Выудить их из оборота тогдашней милиции не составило труда.

Думаю, кто-то из бандитов поплатился за распространение этих купюр свободой. А то и жизнью. Ведь в СССР тогда еще существовала смертная казнь за подделку денег…

Сам же Кранц добился того, чего хотел. История этого мастера не забудет. Его профиль может теперь видеть любой, кто посетит Музей МВД.

Почему я так подробно рассказываю об этом талантливом человеке? — спросил Вакарис и сразу ответил на свой же вопрос: — Просто однажды, совершенно случайно, в моих руках оказался его архив: дневник, негативы, чертежи печатной машины, формулы растворов, инструкции, как всем этим пользоваться, и прочие тайны, включая главную. Это заповедь: “ШТАМПОВЩИК ФАЛЬШИВОЙ МОНЕТЫ ПО МАСТЕРСТВУ ВСЕГДА ДОЛЖЕН ИДТИ НА ДВА ШАГА ВПЕРЕДИ МАСТЕРОВ МОНЕТНОГО ДВОРА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА!” Такие слова были записаны печатными буквами на обложке его дневника.

Это, разумеется, метафора, господа, — пояснил Вакарис. — Но, если разобраться, так ведь оно и есть. Иногда, чтобы достичь заданной высоты, не обязательно на нее карабкаться из последних сил. Зачем? Можно же элементарно вмиг взлететь выше нужной отметки, воспользовавшись лифтом, а потом спокойно себе снизойти до нее…»

Вакарис вновь грустно улыбнулся и, выдержав печальную паузу, поинтересовался:

«Господа, вам еще не страшно слушать продолжение? Ведь оно теперь будет касаться непосредственно вас. А прежде всего, банка, что неделю назад — вроде бы вполне законно — влился в ваш знаменитый КОНСОРЦИУМ. Не боитесь? — еще раз осведомился Роберт Янович. — Тогда слушайте…»

И он, наконец, признался:

«Волею судьбы, дорогие мои толстопузы, продолжателем дела Кранца стал ваш покорный слуга. Ведь, согласитесь, грех было не воспользоваться наследием Кранца.

Я… фальшивомонетчик! — усмехнувшись, смело заявил Вакарис, после чего продолжил: — На изучение архива Кранца мне понадобился не один год. Это была теория. Потом последовала практика: по чертежам старика я создал собственный станок.

Идею с подделкой рублей я даже не рассматривал. В те времена нули на наших деньгах рисовались быстрее, чем делалось бы клише для их печати на моем станочке. Я выбрал доллар! Благо, какие-то инструкции по его печати отыскались в доставшемся мне архиве мастера Кранца. Шаг за шагом приближался я к тому, чтобы напечатать такие баксы, которые ни один эксперт в мире не признал бы подделкой. Правда, несмотря на обладание секретами Кранца, для этого мне понадобился не один год упорного и опасного труда. Но своей цели, господа, я достиг. Я научился печатать доллары, неотличимые от настоящих. Вроде бы “ура!”.

Да рано радоваться… Вслед за этим передо мной встала задача не менее сложная. Нужно было как-то пустить эти деньги в оборот… Но как? В магазинах же баксы не разменяешь на сдачу! А в московских обменниках, коих тогда имелось не так уж и много, легко можно было примелькаться, а значит, и попасться. Так я подошел к мысли о создании собственного банка…

Но прежде мне было необходимо избавиться от прошлой своей жизни! Как вы считаете, господа, — обратился Вакарис к камере, — сложно ли человеку, в совершенстве освоившему печать поддельных долларов, изготовить для себя паспорт, права и прочие документы, без которых современному человеку не жить? Для меня это сложности не составило.

Так однажды появился на свет необычный человек — человек без прошлого, то есть ваш покорный слуга — Роберт Янович Вакарис… Прикольное имечко, да? Мне хотелось придать его обладателю некого заграничного шарма. А после этого родился и “ОКО-банк”… Иными словами — Театр абсурда.

Ведь выбрал я, господа, самую, наверное, абсурдную схему для отмывания поддельных баксов: я гнал их в колоссальных суммах через обменные пункты собственного банка. Будто бы граждане с улицы поменяли их у нас на рубли. Выгода банку — разница с курса покупки-продажи. Сущие копейки вроде бы. Но! Но если учесть, какие суммы проходили через эти обменники… — Вакарис озорно улыбнулся: — Думаю, объяснения тут излишни. Именно по этой причине ни одна проверка и не смогла найти источник поддержки моего банка. В этом направлении и не искали. Это ведь абсурд — сдавать государству чемоданы собственной валюты, получая с нее не больше разницы обменного курса! Даже второразрядные фальшивомонетчики, пользующиеся банальным ксероксом, берут за реализацию своей продукции 50 процентов. А тут — всего лишь несколько процентов, да за шедевр подделки! Как есть — абсурд!

А еще больший абсурд, господа, заключался в том, что на определенном этапе своей псевдобанковской деятельности я понял, что самому мне деньги не нужны… Вообще не нужны! Я вспомнил о том Мире творческой Свободы, о каком когда-то писал в своем дневнике мастер Кранц. Я понял, что пропуск в этот Мир я тоже заработал, он лежит у меня в кармане. Но только почему-то что-то мешает мне сделать шаг в этот Мир…

И в один прекрасный день я понял — что именно!»

Вакарис улыбнулся и продолжил, жестикулируя правой рукой, локоть которой покоился на подлокотнике кресла:

«Хотите — верьте, господа, хотите — нет, но однажды мне явился дух мастера Кранца. Он жаждал мести! В качестве платы за те секреты старика, что волею судьбы попали ко мне в руки, дух его теперь требовал от меня, чтобы я покарал тех, кто, собственно, этого духа духом и сделал. Устами явившегося мне бесплотного старца вашему покорному слуге, господа, был дан приказ свершить возмездие…

Искать главного злодея долго не пришлось. Кое-какие старые сведения о нем я отыскал в доставшемся мне архиве Кранца. Теперь вы, Сергей Ашотович и Стас Прокофьевич, полагаю, догадываетесь, кто прислал вам фотографию из славного бандитско-комсомольского прошлого товарища Чеботаревского? — осведомился Вакарис. — Да! Да! Я. И именно Чеботаревский — лысый демон — тогда, в конце восьмидесятых, заказывал Кранцу изготовление клише для печатания четвертных банкнот. Клише, ставшие последним творением рук мастера…

М-да, такого человека погубил этот мерзавец Чеботарь!

Глава городского комсомола и главарь бандитской группировки… Странное сочетание. Как пиво и мороженое. Двуликий анус!

Когда я размышлял над вариантами наказания Чеботаревского, мне не трудно было предположить, что, побывав какое-то время на высокой государственной должности, этот же человек, без всяких душевных мук, преспокойно заделается в киднепперы, то есть станет посредником в затеянном вами, господа, грязном дельце с похищением дитя…

Да, да, Сергей Ашотович и Стас Прокофьевич! Именно в затеянном вами деле… Валентин Петрович все подробно рассказал о вас и об этой вашей гадкой затее на диктофон. И я лично глотки бы ваши перегрыз, за каким количеством подбородков вы их не прятали бы, если бы… если бы не два “если”, господа.

Первое. Если бы действительно вы похитили именно мою дочь.

Второе. Если бы это похищение не было придумано и срежиссировано лично мною.

Да, да, господа! Вы не ослышались. Не вами, а мною.

И все это в рамках мести виртуального мастера Кранца господину Чеботаревскому!

Просто в момент, когда я ломал голову над тем, как бы эту месть поизящнее осуществить, на горизонте у меня неожиданно возник серьезный враг, с которым незамедлительно следовало начать борьбу. Врага этого я заполучил в лице вашего дьявольского КОНСОРЦИУМА, господа. А уж когда я увидел вблизи ваши пухленькие мордашки, вместе с отвращением у меня тут же родилась весьма странная ассоциация.

Вы должны помнить, господа, в советские времена был весьма распространен плакат: “Маркс, Энгельс, Ленин”. Три таких гордых профиля! И я подумал, что если бороды Маркса и Энгельса заменить вашими подбородками, то выйдет вылитый ваш тандем! Но кого взять третьим, на роль Ильича? Тут уж и думать особо не нужно было. Чеботаревский! Лысый худой черт рядом с двумя толстыми бесами. Какое замечательное трио получилось бы!»

Вакарис гомерически расхохотался.

«А как удобно было выпороть бы вас так, оптом! Одним ударом плети сразу по трем задницам!

О, да, да! Я уже отсюда вижу, что задницы ваши пробивает понос, а все ваши подбородки трясутся от страха. Хотя уверен, никто из вас еще толком не решил — стоит ли верить мне.

Скажу сразу. Стоит.

Но как же я сумел обойти вас? — спросите вы.

Из-зящно, — произнес Вакарис, будто смакуя само это слово. — И без особого труда. Ведь каждый ваш шаг был так предсказуем!

Начал я с того, что подыскал девчонку на роль моей дочери… Конечно, это несколько не по-джентельменски, использовать в качестве наживки ребенка. Но не все так трагично. Своих детей у меня, увы, пока нет. Использовать чужих мне не хотелось. А вот юную, но вполне совершеннолетнюю актрису мне удалось найти без особого труда. Девочка довольно талантливая и выглядит намного моложе своих лет… Эдакая, знаете ли, пигалица…

До кучи и жену пришлось выдумать. Все должно было выглядеть правдоподобно. Я, глава благопристойного семейства, готов на все ради вызволения своей дочери… Хе! Кристиночки…

Ну да ладно. Это было не так сложно по сравнению со следующей задачей. Впрочем, та тоже решилась без особого труда. Я задумал перекупить какого-нибудь человека из вашего ближайшего окружения. Почему-то люди с деньгами убеждены, что все, кто кормится с их ладони, по гроб жизни будут добровольно лизать им эту самую ладонь, исходя слюною преданности.

Какое колоссальное заблуждение!

Кто ест с ладони, никогда не наедается. Уж поверьте мне. Всегда во время еды он будет тайком поглядывать по сторонам: “Нет ли где поблизости другой ладони, с более жирным куском?”

И в вашем окружении, Сергей Ашотович, Стас Прокофьевич, такой человечек отыскался. Вспомните, кто вам посоветовал похитить дочь банкира Вакариса?

А кто вам шепнул, будто бы нет лучше кандидатуры на роль посредника, чем бывший вице-премьер Чеботаревский?

Догадались? Правильно. Я говорю о Руслане — об этом вашем умном, преданном, но почему-то недостаточно оцененном вами человеке. А то, почему он — как вы думаете, — так неожиданно свалил в отпуск? Причем — открою тайну — под совершенно другим именем, вписанным в паспорт совершенно другого государства… Пускай отдохнет. Он это заработал. И вам его вовек не сыскать.

Впрочем, вам скоро будет не до него. Теперь все активы выпестованного вами КОНСОРЦИУМА будут разбавлены миллионами поддельных баксов. Поздравляю вас, господа! Эту диетическую кашу придется жрать вам самим.

Однако ваша судьба мне глубоко безразлична. Вполне допускаю мысль, что вы каким-то образом выкрутитесь из этой щекотливой ситуации. В отличие от вашего неверного друга и соратника Вали Чеботаревского!

Чем вы там думали соблазнить его за посредничество? Процентами?

Но вы разве не знали, что продажнее политиков в мире людей нет? Едва он, не без помощи вашего Русланчика, получил намек на возможность собственной игры, так сразу же включился в аферу с так называемым перепохищением Кристины.

Вообще говоря, господин Чеботаревский превзошел все мои ожидания. Вице-премьер-то наш бывший, оказывается, не оставил своих притязаний на местечко во власти. Только на этот раз он замахнулся на нечто эфемерное, как старуха в сказке о золотой рыбке.

Зажрался!

А теперь, видать, надеялся заполучить членство в каком-нибудь заграничном масонском обществе. По крайней мере, ничем другим его интерес к символике моего бывшего банка и числу “13” я объяснить не могу. Впрочем, он быстро переключил внимание на вещи более перспективные. Его заинтересовал не сам «ОКО-банк», а механизм, благодаря которому тот во все последние кризисы оставался на плаву. Ну, а я пообещал удовлетворить его любопытство. И, замечу, обещание свое сдержал. Даже более чем.

Теперь-то он знает, благодаря каким деньгам процветал мой банк.

Мало того, он получил этих денег столько, что при благоприятном стечении обстоятельств смог бы разменять их на тринадцать миллионов купюр с изображением: оливковой ветви с тринадцатью ягодами и тринадцатью листьями, лапы орла с тринадцатью стрелами, пирамиды с тринадцатью рядами кирпичей…

Это ли не пропуск в какой-нибудь орден огненных долларопоклонников!

Удачи тебе, мистер Чэботар!» — помахав камере рукой, улыбаясь, с наигранным английским акцентом произнес Вакарис. Вернее, человек, все это время называвший себя Вакарисом Робертом Яновичем.

«Ну, а меня, господа, с этого момента искать бессмысленно, — сказал он, глядя сквозь темные стекла очков в объектив камеры. — Я тоже покидаю вас. Я ухожу в тот самый Мир, дорогу в который мне подсказал мастер Кранц. Это Мир творческой Свободы, господа. Прощайте! И не надейтесь, что вам удастся отыскать хотя бы следы человека, которому по силам напечатать доллар лучше, чем он есть на самом деле… Я всегда буду опережать вас. Ведь предела совершенству не существует!» — тихо прошелестел голос бывшего банкира, после чего его фигуру поглотила темнота. Но буквально через несколько секунд свет вспыхнул снова. Да только кресло, где только что сидел человек, называвший себя Вакарисом, опустело. Человек этот загадочным образом исчез, как и таинственная, спрятанная под белым покрывалом машина, на фоне которой он произнес этот необычный монолог. А наступившая тишина неожиданно наполнилась шипящими, будто рождаемыми заезженной граммофонной пластинкой, звуками «Богемской рапсодии» “Queen”:

…I see a little silhouetto of a man,

Scaramouche, Scaramouche, will you do the Fandango.

Thunderbolt and lightning, very, very fright’ning me.

Galileo. Galileo. Galileo figaro

Magnifico.

I’m just a poor boy and nobody loves me.

He s just a poor boy from a poor family,

Spare him his life from this monstrosity.

Easy come, easy go, will you let me go…

Beelzebub has a devil put aside for me!

FOR ME!

for me…[24]

Когда песня закончилась, первым из сидевших за столом людей подал голос мистер Скотт. Снимая с головы наушники, он насмешливо хмыкнул, после чего произнес:

— Ну и дела! Что же это получается, Россия все последние годы выбрасывала на мировой рынок через банк этого Вакариса тонны поддельных долларов? Ха, типа, вот она — обратная волна! Да как бы ни так! Если верить герою просмотренного нами фильма, то он успел напечатать их столько, что хоть грузовиками вывози. Чушь! Это давно бы обнаружилось. И вообще, я уверен, что он просто блефует. Я собственным загривком ощущал, что говорил он неискренне, что-то скрывал. Полагаю, таким заявлением он просто решил припугнуть конкурентов, вынудивших его, как я понял, продать им свой банк. А так, печатать доллары в подобных объемах… Это ведь до первой экспертизы, господа! Не верю!

— Эх, мистер Скотт, — вздохнул Сэм Броуди, — как бы мне тоже хотелось не верить. Но, к сожалению, у меня есть основания доверять словам Вакариса. Разумеется, не в той их части, где он рассказывал о мифическом наследстве мастера Кранца и мести. Это нас мало интересует. Но вот в части подделок… Тут все намного сложнее. По крайней мере, господа, в нашем распоряжении имеются доказательства того, что технически этот Вакарис все же имел возможность напечатать столько денег. Причем таких денег, поддельность которых не определила бы ни одна экспертиза! Ему стоило только захотеть сделать это.

— Мы чего-то не знаем? — осведомился представитель Бюро по гравировке и печати, удивленно глядя на Броуди.

— Сейчас узнаете, — заверил его тот, — взгляните-ка еще разок на экран.

Все дружно повернули головы к монитору.

— Наушники надевать? — спросил кто-то.

— Нет, — ответил Броуди, — смотрите.

На мониторе появилось изображение пятидесятидолларовой банкноты.

— Это подлинная купюра, — прокомментировал Сэм. — А эта, — произнес он, когда на экране появилась другая — на первый взгляд ничем не отличающаяся от предыдущей, — купюра того же номинала, взятая на экспертизу из числа тех, что удалось изъять в ходе ареста господина Чеботаревского.

— И что же сказала экспертиза? — поинтересовался Скотт.

Броуди усмехнулся, озвучивая вывод экспертизы:

— «Представленная на экспертизу купюра достоинством 50 долларов США выполнена по технологии изготовления денежных знаков США, с соблюдением всех норм и правил, регламентирующих их техническое производство». Бумага, способы печати, наличие элементов защиты, качество — все в норме, — пояснил он.

— Ну? — Скотт одарил Сэма непонимающим взглядом.

— Что, ну? — ухмыльнулся тот. — А вы внимательнее, господа, внимательнее посмотрите на портрет президента ГРАНТА.

— Что-то не похож, — тут же заметил кто-то. — Какие-то странные у него бакенбарды…

А представитель Бюро по гравировке и печати вдруг нервно воскликнул:

— О, мой бог! Читайте, читайте же скорее, что написано под портретом!

— КРАНЦ[25]… — выдохнули чуть ли не одновременно почти все собравшиеся за столом.

ПАВЕЛ КАЛЕБИН

НАСТОЯЩИЕ ДЕНЬГИ

Что значит выражение НАСТОЯЩИЕ ДЕНЬГИ?

И чем они отличаются от фальшивых? Ведь и те и другие ничем не обеспечены. И те и другие могут быть даже просто виртуальными… Сегодня это знают все. В общем, теоретически они отличаются только производителем… но и здесь есть нюансы.

Есть ли гарантия, что деньги, которыми мы пользуемся, не фальшивые? Или настоящие? Или настоящих денег не существует в природе?

И если бы так даже случилось, узнали бы мы когда-нибудь об этом, или, может, в обращении полно подделок? И что такое подделка? Ведь гениальные умельцы, которыми так богата НАША история, не только блох подковывали.

Талантливые люди могут не только это. Они могут придумать гениальную финансовую схему, по сравнению с которой пирамида «МММ» — игра в Монополию. Это оружие посильнее любой бомбы.

Особенно когда гения некому контролировать.

Ведь что такое НАСТОЯЩИЕ ДЕНЬГИ?

Это те деньги, которые мы условились считать настоящими.

Не более того.

16+

ISBN 978-985-549-885-9

По вопросам реализации обращаться в «ИНТЕРПРЕССЕРВИС».

Тел. в Минске: (10375-17)-387-05-51, 387-05-55.

Тел. в Москве: (495)-233-91-88.

E-mail: interpress@open.by

http://www.interpres.ru

интернет-магазин OZ.by

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

«Великая Печать США» (англ.).

2

Горби — такое прозвище получил на Западе первый и единственный Президент СССР М.С.Горбачев.

3

Через год после описываемых событий в США увидели свет купюры образца 1988 года, где на банкнотах достоинством 100, 50 и 20 долларов впервые была введена магнитная защита.

Через три года — в 1990 году — в США начали производить доллары, дополнительно защищенные с помощью микропечати и защитных нитей. В этом же году, отбыв 12 лет наказания, в СССР вышел на свободу знаменитый советский фальшивомонетчик — Виктор Баранов. Через год после этого пал СССР.

4

Монофонический кассетный аудиомагнитофон.

5

We Will, We Will Rock You — (англ.) «Мы вас раскачаем» — песня английской рок-группы “Queen” из альбома “News of the World”.

6

Имелись в виду родимые пятна на голове президента СССР М.С.Горбачева.

7

Easy come, easy go, will you let me go? Bismillah!.. — слова из «Богемской рапсодии» группы “Queen”.

8

Фрагмент стихотворения поэта А. Вознесенского.

9

Слово из фильма с Аркадием Райкиным «Мы с вами где-то встречались».

10

“Breguet” — марка дорогих швейцарских часов.

11

На 1998 год на территории РФ еще действовали паспорта старого (советского) образца.

12

Децл — немного. (жарг.)

13

В 1998 году в РФ одновременное хождение имели купюры старого и нового образца.

14

Аслан (Хасан) Усоян — российский криминальный «авторитет», вор в законе, убитый снайпером в Москве зимой 2013 г.

15

Имеется в виду т. н. закон «Димы Яковлева», запрещающий усыновление российских сирот гражданами США. Утвержден в 2013 г. в качестве ответной меры на принятый американским Конгрессом закон Магницкого, ограничивающий въезд на территорию США граждан России, подозреваемых в коррупции.

16

СЭВ — страны экономической взаимопомощи — межправительственная экономическая организация социалистических государств, созданная по решению экономического совещания представителей Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, СССР, Чехословакии, ГДР, Монголии и Кубы.

17

Сердюков А.Э. — с 2007 г. министр обороны РФ. Снят с должности в связи со скандалом 6 ноября 2012 года.

18

Якунин В.И. — на 2013 г. президент ОАО «Российские железные дороги».

19

“Vertu” — марка дорогого мобильного телефона ручной сборки.

20

Скуратов Ю.И. — в 1995-99 гг. Генеральный прокурор РФ, освобожден от должности в 2000 г., после выхода в свет скандального документального фильма с кадрами, где «человек, похожий на Скуратова» занимается сексом с проститутками. Официального подтверждения информация не получила.

21

Каширское шоссе.

22

Депутатская неприкосновенность.

23

Б.А.Березовсий — политик, российский олигарх, получивший политическое убежище в Великобритании. Вскоре после описываемых событий скончался при загадочных обстоятельствах.

24

Я вижу маленький силуэт человека:

Скарамуш, Скарамуш, ты станцуешь фанданго?

Гром и молнии меня очень пугают.

Галилео, Галилео, Галилело Фигарою.

Восхитительно!

Я просто несчастный парень, меня никто не любит.

Он просто несчастный парень из бедной семьи.

Избавьте его от этой чудовищности.

Легко пришло, легко и уйдет. Отпусти меня!..

…Вельзевул отвел от меня дьявола!

МЕНЯ!

25

Скорее всего, вместо фамилии президента Гранта (GRANT) на банкноте красовалось слово CRANTZ, внешне, по конфигурации букв, похожее на президентскую фамилию.

Content

ПАВЕЛ КАЛЕБИН
НАСТОЯЩИЕ ДЕНЬГИ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1

Глава 1 Загадочный сосед

Глава 2 Заманчивые перспективы

Глава 3 Фотографический салон Кранца

Глава 4 Аргумент бейсбольных бит

Глава 5 В поисках “QUEEN”

Глава 6 Криминальный почин

Глава 7 Военкомат

Глава 8 Человек из черной «Волги»

Глава 9 В шаге над пропастью…

Глава 10 Будни фальшивомонетчиков. Процесс пошел

Глава 11 Прощай, Фредди…

ЧАСТЬ 2

Глава 1 Трагедия банкира Вакариса

Глава 2 Близнецы. Магия денег

Глава 3 Призраки забытого августа 1998

Глава 4 Вице-премьер свободного падения

Глава 5 Киднепперы. Швейцарская Баллада

Глава 6 Консорциум готовит ответный удар

Глава 7 Шокирующее разоблачение

Глава 8 Тайны бывшего вице-премьера

Глава 9 Вице-премьер выпускает жало

Глава 10 Криминальное противостояние

Глава 11 Псы зализывают раны

Глава 12 В призме оконного стекла: прошлое, настоящее, будущее…

ЭПИЛОГ

Примечания