Ксения Драгунская

Заблуждение велосипеда

Воры съели гречневую кашу.

Проникнув в заросший, щебечущий птицами сад, они увидели шпингалет на дощатой калитке и рассмеялись над шпингалетом, призванным охранять сад от чужих. Просто расхохотались и пошли, не таясь, по треснувшим плиткам дорожки, а ветки жасмина и елок трогали их за плечи, словно здороваясь.

Дом пуст, заброшен давным-давно, это ясно… В саду тусуются птицы и кошки, сыроежки растут на бывших клумбах, а с черепичной крыши лохмато свисает трава. Воры заходят в дом, где и брать-то нечего, пусто и осколки стекол хрустят под ногами. Следы от картин на выгоревших обоях, и черно-белая фотография в рассохшейся рамке: старый дядька в шляпе сомбреро, женщина – красивая, и лохматая девочка – стесняется фотоаппарата.

Но в заброшенном доме тепло, и на хромоногом столе, под пухлой подушкой – здоровенная кастрюля гречневой каши. «Грамотная, правильная каша», – хвалят воры, а, наевшись, наглеют до того, что включают старый телевизор на тонких ножках и долго терпеливо ждут, пока он нагреется. Телевизор нагревается, но громкости почти нет. Тихость какая-то, а не громкость. Тихо, тепло, и хочется спать…

И воры устраиваются на топчане, сворачиваются поуютнее и засыпают под телевизор, под длинное дырявое кино без слов, без начала и конца…

Трудно быть лягушкой в засушливое лето, но еще хуже – городским сумасшедшим в чужом городе. Идти, идти летним днем, пересекая город с запада на восток, одновременно спускаясь с севера на юг.

Думать про снег, потому что жарко, и, загибая пальцы, шептать:

Feed Me Pasta Like This…

Не потому, что сильно любишь макароны, и даже не потому, что городскому сумасшедшему положено бормотать ерунду, а просто, чтобы не сбиться, чтобы не запутаться в улицах города, который так и не стал родным.

Feed

Me

Pasta

Like

This…

Чтобы не заблудиться, потому что идти и так трудно – и голова, и сердце, и ноги сосредоточены на том, чтобы прийти правильно, туда, где вроде обещали одолжить денег на билет обратно.

В давнишнюю страну, откуда сбежал с торжествующим отвращением, с отвращением и одним брезентовым мешком, и вот теперь…

Feed

Me

Pasta…

Парк! Отдышаться на лавочке. Вон она, лавочка… Сейчас… Кругом снег… А жарко почему? Шел быстро, вот и жарко. Снег, и вчера был Новый год, а сейчас утро, все спят после вчерашнего, можно пойти и под окном, чтобы тебя видно было из окна, выложить на новогоднем снегу имя, мандаринами, их целый чемодан. Наклониться и выкладывать мандаринами по снегу… Наклониться…

И человек падает лицом в асфальт, думая, что это новогодний снег, на котором мандаринами выложено имя.

Мандаринами – имя на новогоднем снегу.

Мелом – контур тела на асфальте.

Вот насчет контура тела – это преждевременно.

Подоспевает служба спасения.

«Are you okay?» и все такое. Какой уж тут о’кей…

Человека грузят и увозят в какой-то приемник, отстойник, приют. Когда становится получше и даже можно пойти покурить, он знакомится с бойким негром, то есть, ах-ох, извините, конечно, ну, разумеется, афроамериканцем…

Какое длинное и неудобное слово!

Знакомится с бойким негритосом из Вологодской области, и тот обещает, что когда его выпустят, как только выйдет на волю, дозвонится туда, в давнишнюю страну, затиснутую между Китаем и Польшей, где на крылечке открыт ноутбук, и на белом пустом листочке черными буквами:

«ВОРЫ СЪЕЛИ ГРЕЧНЕВУЮ КАШУ…»

Нет, это лучше не надо.

Все равно не поверят. Как могут воры съесть гречневую кашу, что за ерунда? Что это за воры такие? Им надо украсть и убежать, некогда им рассиживаться, кашу есть. Выдумки все это.

Никогда не верят.

Что волосы на самом деле такого цвета, что папа – это папа, а не дедушка. И что родился папа в Нью-Йорке, да еще в тысяча девятьсот тринадцатом году.

Что все, что сочинила, это сама сочинила. Это еще с детства, со школы – «Ага, за нее папа все сочинения пишет!»

Некоторые так до сих пор и думают.

Смешные такие…

Много в моей жизни всякого разного, что просто не помещается в головы других людей, кажется им невероятным.

А странные истории ищут меня и находят, бегут ко мне навстречу, лезут под руки, как щенки.

Однажды на станции метро «Ренн» в Париже ко мне подошел неопределенного возраста слепой. С длинными волосами и в белых штанах. Он шел прицельно ко мне, стуча по полу белой тростью, как будто всю жизнь только меня и искал.

– Как тебя зовут? – строго спросил он по-французски.

Ответила. Он понял, что я «неместная», и спросил по-английски:

– Откуда ты?

Ответила.

– Удачного тебе дня, – сказал по-русски, с московским выговором, и пошел себе дальше, тростью дорогу нащупывая. И я вот до сих пор думаю – а вдруг это кто-то знакомый? Одноклассник какой-нибудь? Или «бэшка»? Наше поколение здорово разметало по свету, так что вполне может быть…

Однажды в сумерках ко мне приехал дом. Обоз из двух грузовиков остановился в моем тупичке. Аккуратно сложенные, пронумерованные светлые бревна на длинных платформах с прицепом. Мужик в спецовке вошел в калитку и сказал: «Открывай ворота, хозяйка, дом тебе привезли». Бревна лежали и пахли, и какая же в этом доме могла начаться другая, новая, замечательная жизнь… Но не началась, потому что дом привезли ко мне по ошибке, рано свернули, им надо было в другой поселок писателей, или в поселок других писателей, которые теперь там, в нашем бывшем лесу. И грузовики долго, с рычанием и пыхтением выезжали из моего тупичка, разворачивались и увезли дом.

А еще однажды на Пасху меня не пустили в церковь.

Тут обычно все начинают веселиться.

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!

Это как же надо накуролесить! Как же постараться! Во набедокурила! Ну, и что же ты натворила, что на Пасху в церковь не пустили? Валяй, рассказывай! А кто не пустил? Дежурные доброхоты из прихожан? Старушки с «ящика»? Или сам отец-настоятель? Все бросил, вышел и ка-ак топнет! А ну кыш!.. Пшшш… И кадилом по чайнику – бадыжжжжь!

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

В церковь меня не пустили прекрасные светлые юноши, комсомольцы. Было это году в восемьдесят втором или восемьдесят третьем, ну да, я еще в школе училась, а прекрасные юноши были, очевидно, студентами, членами комсомольского оперативного отряда дружинников. Конечно, студенты – брезентовые штормовки с нашивками ВССО, красные повязки, сигаретный дым, ветер с реки.

С обеих рек.

Они стояли на пригорке, на подъеме, где Кривой переулок поворачивает, в переулке – церковь. Им было велено не пускать молодежь в церковь, и они просто стояли, курили и пересмеивались, а когда я попробовала пройти между ними, взялись за руки, превратились в цепочку, встали стеной.

Смотрели весело и молчали.

И я молчала.

Потом они опустились на корточки, держась за руки, «каравай-каравай, вот такой нижины…», словно предлагая мне перешагнуть через их руки. А когда поняли, что я сейчас перешагну, резко встали. И подняли сомкнутые руки надо головами, чтобы я прошла, как в арку – «вот такой вышины…» А потом опять опустили.

И никто не говорил – иди домой, девочка, Бога нет.

Они молча шутили.

И так долго было.

Конец апреля, собираются сумерки, наступает такой фиолетовый конец светло-пасмурного дня, трамвай дребезжит по бульвару вниз, к реке, к обеим рекам, к бедным городским рекам: они как раз сливаются неподалеку…

Поворачиваешься и уходишь, а слезы такие жгучие, слезы повышенной концентрации, что от них чешется лицо. Аллергия на собственные слезы, вот смех…

Оборжаться, ваще…

Идешь «в одни гости», там читают стихи, пьют вино, старая квартира, потрескавшийся потолок, его можно долго разглядывать – острова, очертания, силуэты, созвездия…

А еще однажды, году в девяносто шестом, в пустом Подсосенском переулке, где все дома тогда были выселены и перестраивались, в деревянном дощатом коридоре для пешеходов меня остановил рыжеватый малый.

– Здравствуйте, девушка. Вы, я смотрю, рыжая, и я – рыжий. Рыжие люди должны помогать друг другу. Пойдемте, будете понято́й. Тут труп в подворотне, оформлять надо, и как нарочно, никого. Мы одни с лейтенантом…

И правда, поодаль маячил милиционер.

– Вот, пожалуйста, мое удостоверение…

– Нет.

– Да там ничего страшного, никаких признаков насильственной смерти, может, плохо стало, упал…

– Извините, нет.

– Эх, девушка, а еще рыжая…

И проходя мимо подворотни, боковым зрением – прилично одетый труп в ботинках типа «казаки», с букетом цветов.

Шел на свидание? В гости?

А тот рыжий следователь поверил, сразу понял, просек, что волосы у меня такие на самом деле. Что я настоящая рыжая.

Рыжие верят рыжим.

Буду считать, что пишу это рыжим, тем, кто поверит.

Но никакой, даже самый рыжий, никогда ни за что не поверит, что на углу Четырнадцатой и Третьей, как раз возле сабвея, напротив «Дели», пахнущего скверным кофе, под желтой крышей таксофона стоит крепкий мулат лет сорока, дымит сигаретой и громко говорит в трубку:

– А еще друг у него есть, Федя-поп, так ты давай найди этого попа, и вместе жмите на мамашу, потому что жить ему тут негде, здоровье совсем больное и он хочет вернуться. Давай действуй, сиротка… На вас двоих у него вся надежда…

Никто не поверит, что нигер сдержал слово, позвонил, дозвонился. А что? Эти афроамериканцы вологодского происхождения – очень надежные ребята.

И вот теперь надо все бросить…

Нет, сначала надо поверить, что это не шутка, не розыгрыш, не заморский прикол, поверить в вологодского нигера, в дурдом для бедных, в то, что на нас двоих вся надежда…

Нигер сказал «сиротка». Сироткой назвал. Значит, правда?

И, поверив, начать шерстить подмосковные храмы, пытаясь вычленить настоятелей по имени Федор, приблизительно подходящих годов рождения, надеть платочек, придать лицу максимально благочестивое выражение, и если означенный батюшка отыщется и тоже поверит в вологодского нигера, то вместе с батюшкой кинуться спасать дорогого далекого друга…

Надо что-то делать…

Куда-то бежать…

Ну не бред ли?

Дружба – это что-то иррациональное.

А вот фигушки! Не буду. Нет.

Есть дела и поважнее.

Ее уже давно сторонились. Косились как-то. Перешептывались.

«Может, я плохо выгляжу? – думала она. – А с чего хорошо-то выглядеть, с какого перепугу… Это пусть те хорошо выглядят, у кого все хорошо, чистые, здоровые, которых любят…

Но после этой истории с пацаном все вообще как с цепи сорвались. «Надо что-то делать, – говорили все, – надо как-то изолировать…»

А как изолируешь? Я тут давно, раньше всех, раньше их, я первая… Это они потом пришли… Понаехали. С детишками. Много. И все ко мне, лезут и лезут…

Пацан вернулся домой с синим языком. То-то смеху! В больницу возили, ну, там полечили немножко, сказали, пока вроде ничего страшного, будем наблюдать… Кругом только и разговоров, что про пацана с синим языком. Это только начало, не ссыте. Я еще и не такое могу. Давайте, приводите детишек, я их всех отоварю. Распухнут, покроются волдырями… Сдохнут. Они палками кидаются и камнями и гадят везде, детишки ваши сраные. И лезут, лезут…

Изолировать… За забор, что ли, упрятать? Х-ха, напугали… Не боюсь я вас.

Вчера приезжали какие-то, ходили, мерили что-то… А близко не подошли. Тоже сторонились.

Меня не изолируешь. Была, есть и буду. Я графа помню, он фабрику строил. Церковь на откосе стояла – помню. Теперь нету. Как колхоз собирали – помню тоже. Да я таких людей видела… Людей, а не эту нынешнюю шелупонь… Много рассказать могу, да никому не надо. Ну и пошли они все… Думают, я их попрошу. Начну ныть, канючить, дескать, если меня полечить, меня надо просто полечить, всего лишь, и все будет хорошо. Не стану просить. Не поймут. Скажут, дорого это, лечить. Нету денег. И весь разговор. Ну и пошли они… Я лучше их детей травить буду… Сами вы виноваты. Это вы меня такой сделали. Из-за вас я такая. А еще удивляетесь…

Ладно, не обижайтесь… Я тут наговорила… Всякого лишнего… Это потому что я болею. Мне бежать положено, а я стою. Я ведь и умереть могу. Насовсем. Думаете, мы не умираем? Речке надо, чтобы лодочки по ней ходили, чтобы купались… Дереву тоже надо, старым деревьям с удобными толстыми ветками, надо, чтобы на них сидели, чтобы лазали. Надо весело бежать, а я стою и смотрю – туда и сюда. Здесь – город, настоящий город, наукоград, здесь весело живут физики, устраивают лыжные забеги и конкурсы красоты среди дворняг, а еще любят Богу помолиться – видели, какой храм в Пучково? Всё физики, своими руками восстановили, по праздникам храм битком, яблоку негде упасть, физики с детьми, оно и понятно, всю жизнь бомбы сочиняли, пора и о душе подумать.

А там, на той стороне – чекисты, это они забор на мостике построили, у них санаторий, отдыхают чекисты, они любят, чтобы заборы, но в речках ничего не понимают и не умеют кататься на лодках. Нету больше лодочной станции, сгнил причал. Вот только стволы сосен они зачем-то побелили, может, думают – это яблони? Или урожай шишек собрать хотят? Дальше – парк, заросли, постамент без монумента и дачи, дачи, дачи… Там живет Сирота, она давно не приходит, может, времени нет или вообще уехала, но мне кажется, что она здесь. Вот сын ее часто приходит, сын Сироты, хороший мальчик, в рыбаков из рогатки стреляет, но не лично в рыбаков, а в воду, чтобы рыбу распугать. Пока они там дотумкают, откуда камень прилетел, его уже и след простыл. На то и дети, чтобы шалить. И я на него я не обижаюсь. Ему можно, сын Сироты все-таки… Наш… Здешний… И рыба дальше живет, плавает там у меня, щекочет… Плохая ведь рыба, сплошь мутанты, а они всё сидят с удочками, рыбаки. Да я их всех пацанвой помню… Прибегали купаться, и на лодках… Много. Дети. А рассказать может только Сирота. Про нас – про лес, про косогор и про меня, мы всегда знали: Сирота вырастет и расскажет про нас. Но пока она так и не рассказала, может, забыла? Она теперь какая-то стала… Сутулится и курит… Но я все равно ее узнаю. Всегда узнаю ее и скажу:

– Привет, Сирота…»

Так говорит река, наша маленькая речка, помнящая меня ребенком, а она честная, всегда говорит, что думает.

И я ей ничего не обещала, это она сама так решила, что я про нее расскажу, и она терпеливо ждет, пока я куда-то уезжаю, где-то пропадаю, и иногда месяцами, позор мне, позор, месяцами не навещаю ее.

Так что надо начинать, речка ждет, пора.

Заполнять белые листки черными значками, рассказывать, как все было на самом деле, чтобы все закричали «было все не так».

Но все равно никому ничего не объяснишь, слов таких нету, чтобы описать, как это было, рассказать Округу, дачную местность, лодочную станцию, шаткие мостки, косогор, остров посреди речки, плотину и темные кирпичи старой фабрики, все это ненаглядное, драгоценное уродство родного околотка, долгое скучное детство, вечное ожидание мамы, дождливые летние дни, неуклюжий велосипед…

Так, что это там за подозрительное нытье в шкафу?

А, ну конечно.

Август. Пальто просится к морю.

– Заткнись, пальто. Глохни, ясно? Кто в августе к морю ездит? Там сейчас толпа, как в метро в час пик. Осенью поедем.

– Да-а, – канючит пальто. – Ты всегда так говоришь, а ездит почему-то зеленая куртка. Она уже везде была, и в Крыму, и в Питере, и в Белграде, да где только не побывала уже зеленая куртка, сволочь этакая, даже в городе Мышкине, а я не дальше речки…

– Зато ты – красивое. Ты – вязаное. Длинное и с огромными карманами. Ты со мной на всех фотографиях в журналах. И я всем говорю, что купила тебя на старость.

Где старухи? Куда их девали? Где знаменитые московские старухи, по весне выползавшие на бульвары, в несусветных пальто с лишайными воротниками, в очках с обмотанными синей изолентой дужками? Они сидели на оттаявших лавках… Воробьи и голуби тусовались вокруг. С ними можно было завести разговор про бублики, про дворников в фуражках и фартуках, про исчезнувшие трамвайные маршруты и городовых.

Нет больше старух. Повывелись. Покажите хоть одну.

Лужков, немедленно предъявите московских старух!

Молчите? Ага!

Надо заменить старух, поддержать московскую старушечью традицию. Поскорее стать старой, надеть пальто, сесть на Страстном, на Петровском, на Яузском. Путать разноплеменных внуков и правнуков, имена и даты, плохо понимать происходящее, думать, что ты еще маленькая.

Кто-то подходит, спрашивает, тянет за руку – пойдемте, вы нам расскажете про спектакль, повспоминаете нам про корабль или просто про то, как все было на самом деле…

Сидеть и улыбаться в ответ.

Ничего не понимать.

Где-то там, далеко, в волшебном сундучке, в коробочке – возлюбленные, имен которых не помнишь, иногда они стучатся, просятся наружу, напоминают о себе… «Простите, вы кто?.. А, ну да…»

Что там за галдеж?

Это внуки и правнуки опять дерутся за почетное право вынести мой горшок.

Не орите, к бабушке кто-то пришел. Какой-то недотыкомка в очках с толстыми стеклами, любитель очевидцев. В каких еще очках? Тогда не будет очков, только линзы и искусственные хрусталики. Ну, значит, с хрусталиком. И встроенным в ухо диктофоном, подключенным к пальцам, чтобы текст сразу в комп. Минуя кору головного мозга.

«Расскажите мне, расскажите, как раньше жили… Когда еще не было трудностей с парковкой личных вертолетов в центре города… Когда в специальных окошках за деньги продавались всякие заграничные рубли…»

«Но я не помню. Ничего не помню. Все забыла. Что-то такое вспоминаю. Кажется, был Советский Союз. Там было плохо. Люди стали уезжать и увозить Советский Союз с собой. Его совсем не осталось. Стало другое. Было много чего, и президенты жили в мавзолеях. Молодежь из соседних стран приезжала в Москву убирать мусор. Ходила в оранжевом, неважно выглядела и боялась милиции… Государство хотело, чтобы в Москве все жили хорошо, чтобы бедных не было. А они все были и были, не кончались никак. Особенно в других, остальных, кроме Москвы, городах. Тогда стало государство думать. Создали комиссию… Объявили войну с бедностью…»

Что-то такое вспоминать, сидя на Страстном, на Петровском, на Яузском…

Так, спокойно, бульваров не будет. Будут транспортные развязки. Сесть будет негде. Да, собственно, и некому – после войны с бедностью принят Закон о жителях Москвы, тоже специально для того, чтобы все жили хорошо, а может быть, даже и просто здорово! В Москве останутся только те, кто зарабатывает честным трудом пятьсот и больше тысяч евро в год. А те, кто зарабатывает меньше тысяч евро в год, тоже останутся – они пройдут соответствующую подготовку и будут отодвигать и придвигать стулья в ресторанах, своевременно подгонять машины, поливать улицы и чистить снег. Куда денутся те, у кого еще меньше тысяч, к тому же не евро, а рублей – пока не решено, но работа идет, вопрос под контролем – сами куда-нибудь устроятся, небось не грудные, страна у нас большая, дружная, и москвичей везде любят.

Нет, жизнь налаживается, жители мы Европы, в конце-то концов, или нет? А то! Конечно, жители! Гаишникам делают поголовную бесплатную липосакцию за счет налогоплательщиков, а также жесткое кодирование от лузганья семечек и сквернословия по громкой связи.

Тем, кто не в «Армани», нежелательно находиться в пределах Бульварного кольца. Да нет, никто не запрещает, но… А тем, кто не в «Ив Сен Лоране» – в пределах Садового. Те горемыки, которые не в состоянии позволить себе даже «Гэп», отправятся куда-то за А-108, они-то и будут строить Центральную кольцевую автодорогу, э-ххх, закипит работа!

А старички и старушки поедут на травку, чтобы под ногами не путаться, каждому выделят крепкий дом с погребом, хлевом и Интернетом, рядом чудесное тенистое кладбище, начальник деревни – мистер Абд-Эль что-то там или просто Смит – прекрасно говорит по-русски и очень любит, когда все играют в горелки, ходят в церковь и поют старинные комсомольские песни. «Там вдали, за рекой, зажигались огни…» Oh, show me the way to the next whisky bar…

И вот я тоже окажусь в деревне, буду жаловаться, что ночью кошки бегали-бегали, все грибы потоптали, сидеть в плетеной качалке (уже куплена!) и путано рассказывать любителям очевидцев про войну с бедностью и войну между Москвой и остальными, уничтожившую все города.

И радоваться, что в газетах пишут, будто теперь все города строят заново, одновременно в одном городе, чтобы никому обидно не было, и вся страна будет называться Свято-Москвоград и Сочинское благочиние. Длинновато, но зато без войны.

Представляешь, пальто, мы с тобой поедем в деревню и уже будем вместе долго-долго, навсегда-навсегда?

Нет, ну ты представляешь?

В деревню приезжает человек – сам, один, ребенок «без никого», девочка-без-щенка, в долгополом вязаном пальто с большими накладными карманами – прибывает в деревню в компании огромного зеркала в резной раме и старого дорожного сундука, пятнистого от полувыгоревших штемпелей, пунктов назначения. А вот и последний пункт: Т-ская область, Т-ский район, регион номер-дробь, так теперь говорят, не странными же древними названиями изнурять речевой аппарат глобализированных соотечественников, все под циферками, все закодировано, записано, куда положено.

К счастью, никто не догадывается, что это девочка-без-щенка, что она все обижается на папу за то, что ушел, ничего не сказав, а ведь обещал на дачу, собирать листья…

Никто не видит девочку.

Видят сумасшедшую рыжую старуху в дурацком вязаном пальто, она прибывает в последний пункт своего назначения. Странные истории без начала и конца, непонятные персонажи бегут за ней, хотят быть рассказанными.

Хорошо, что их тоже никто не видит.

Мужики на соседском крылечке занимаются английским, а то беженцы из затопляемых Англии и Голландии так и прут, не прогонять же их, болезных, надо же как-то это, на словах объяснить для начала. Мужики наперебой спрягают глагол «ту би» и смотрят, как старуха заходит в дом, за ней доброхоты вносят зеркало. Через некоторое время старуха выходит – без зеркала и сундука, но с полным ртом гвоздей, с молотком и охапкой досок в руках. Старуха сама, лично заколачивает окна дома. Из кармана вязаного пальто вынимает увесистый замок. Вешает на дверь.

– До свидания, до свидания, – она машет рукой мужикам на крыльце.

– Что ж, Виктрна, только приехала и уже назад? – дивятся мужики.

Старуха идет в свой заросший травой двор, где стоит автомобиль, такой же чудной и старый, как она сама, как ее дорожный сундук и пальто.

Но никуда не уезжает.

Возвращается в дом с черного хода, закрывается изнутри на засов. Смеется, довольная – всех обманула, теперь никто не потревожит, можно открыть сундук, где теснится вся старухина жизнь, фотографии, бумажонки, телеграммы, удостоверения, сломанные значки и бусины.

Старуха шуршит бумажными клочками, горстями достает наугад:

«Ну, мамочка, ну ты же обещала…»

«Вирусалим» – это заразное?»

«Дворник играл на гармошке, впереди всех шел Буденный, а мы, дети, бежали рядом…»

«…что он состоит артистом московского театра Сатиры и находится в отпуску…»

«Ыбутся» пишется через «Е»

«Мы идем покупать брильянты!»

«Просмотрено военной цензурой 13984…»

«Национальность еврей, родной язык русский, гражданская специальность артист…»

«Не хочу вас огорчать, милый батюшка, но придется…»

«А уж Кейт Хемингуэй врать не станет…»

«Мам, а мы собаку заведем?»

«Речка ждет, пора начинать…»

В давно не топленном доме холодно, и старуха поуютнее заворачивается в вязаное пальто, прячет руки в широкие рукава… Перемигивается со старым зеркалом, теперь оно совсем нестрашное, наконец-то они подружились…

Затевает разговор с пальто.

Вспоминает море…

«Однажды все-таки выбрались. Собирались ехать целой ватагой, чтобы познакомить всех наших детей, но долго провозились – стемнело, дождик пошел, дети выросли и не отпустили внуков с такими-то бабушками и дедушками, как мы. И вообще, у всех какой-то геморрой, кто-то обнаглел до того, что просто тупо умер, кто-то сильно заважничал… Приехали только мы с пальто, вдвоем. Мы с пальто ходили по набережной вечером. Только и осталось с кем поговорить, вспомнить молодость – с пальто. Вот, а ты, пальто, боялось, что я обману про море. Глупое пальто… Заладило про море… В деревне лучше…»

Вот так и будет совсем скоро, увидишь, пальто, так и будет. Поэтому сейчас не хнычь, пожалуйста. Не мешай.

Будь другом, пальто, ни слова о море. Сейчас про речку надо. Ты же прекрасно знаешь, что речка ждет. Ты же ее видело. Ты с ней знакомо.

Речка ждет?

Пора начинать!

Я была здесь всегда.

Страшно, жутко, сейчас зареву от ужаса. Солнечная дачная аллейка, ясный летний день, конец шестидесятых, по аллейке навстречу к нам

ИДЕТ СТРАШНЫЙ ОГРОМНЫЙ СТАРИК.

У НЕГО ОТРОСШИЕ,

СЕДЫЕ ДОБЕЛА ВОЛОСЫ НА ПРЯМОЙ ПРОБОР,

КИРПИЧНОГО ЦВЕТА ЛИЦО,

ПАЛКА В РУКАХ.

ОН ИДЕТ И СТРАШНО КАЧАЕТСЯ, СЛОВНО ВОТ-ВОТ УПАДЕТ,

НО НЕ ПАДАЕТ,

А ИДЕТ И ИДЕТ, КАЧАЯСЬ…

Мы с подругой Машей, маленькие, трехлетние, прячемся за спину ее бабушки.

– Вот беда, – негромко говорит Машина бабушка, – Твардовский-то опять пьяный совсем…

Страшно, хочется зареветь во весь голос, но я знаю, что настоящие мальчики не плачут.

В детстве я хотела стать мальчиком. «Если хорошо кушать, слушаться и не хныкать, то вырастешь мальчиком», – говорили мне, и я давилась ненавистной кашей, терпела, когда мазали йодом разбитые коленки, и изо всех сил старалась притворяться, что ни капельки не боюсь оставаться одна дома по вечерам.

Зато я стану мальчиком!

Обман, подлый обман…

Мальчикам можно пачкаться, падать и рвать одежду. Им не надо расчесывать волосы и заплетать косы. Даже если они у них рыжие, их можно постричь как-то покороче, и никто не будет приставать.

– Ой, какой цвет волос интересный! А бровки – черные! Ой, и реснички тоже черные! Ну надо же! Это же надо! Мама – блондинка, папа – брюнет, а девочка такая рыженькая! Это в кого же она у вас такая?

– В Розу. – Маме уже надоело объяснять. – У Виктора была родственница в Гомеле, Роза, рыжая, ее в концлагере сожгли.

Мальчики играют в войну и в машинки, им не надо пеленать твердых пластмассовых пупсов. Я не умею пеленать пупсов, и девочки в детском саду смеются надо мной. Еще я медленнее всех ем, последняя остаюсь за столом, и воспитательницы злятся, грозятся кормить меня большой кривой ложкой. Страшно! Мои волосы не хотят послушно сидеть в косичках, как туго их ни заплетай. Я лохматая. Мои капроновые банты всегда мятые и скрученные.

И все время очень хочется домой.

Зато я умею читать. Читаю быстро, как взрослая. Пока все играют и орут, я читаю вслух двум-трем своим друзьям.

Подходит Паша Коган.

– Ксюша, а правда, что ты обещала Егору выйти за него замуж?

– Правда.

– Но ты же мне первее обещала.

– Ну и что? Сначала за тебя, потом за Егора. А с тобой буду дружить.

– А… Ладно. Но Юрка Андреев говорит, что ему ты тоже обещала.

– Да. Потом, после Егора.

– А…

– И потом еще за Антона, и за Володю, когда стану старенькая. И мы все будем дружить.

Успокоенный, Паша уходит.

С мальчишками дружить гораздо лучше. Вместе с ними мы тайком проносим в спальню черный хлеб, чтобы сушить сухари – побег затеваем.

Вместе с ними, и еще с девочкой Сашей Табаковой, придумываем пытки для воспитательниц. Связать и кормить манной кашей с комками или молочной лапшой с жирными желтыми пенками, огромной и страшной кривой ложкой запихивать в их намалеванные, помадные рты.

Самое лучшее – играть с Егором Михалковым в войну. Это обычно вот как: Егор – солдат, а я – жена.

– До свиданья, жена, – говорит мне Егор. – Ухожу на войну. Вот тебе деньги на хозяйство.

И дает мне копейку.

Дальше можно спокойно читать или играть с другими, Егор где-то воюет, а потом возвращается:

– Здравствуй, жена. Мы победили.

И опять все своим чередом, каждый играет во что хочет.

А вот полный, кареглазый улыбчивый мальчик, о котором воспитательницы шепчутся. Это Алеша со смешной фамилией Кольцатый, мы все его жалеем, потому что они совсем скоро уезжают в Израиль, а ведь там война…

– Так, это что такое?! – Голос воспитательницы перекрывает детский гомон в группе. – Это что еще такое? Коган, Михалков, Андреев, Фрейдлин!

Мальчишки, которым я обещала выйти замуж, нарисовали на своих руках, на запястьях, красной шариковой ручкой сердце, «пронзитое» стрелой, и написали «Ксюша».

Женихов построили и ругают.

– Это как теперь отмывать?! Это кто будет отмывать?!

Меня не ругают. От злости на мальчишек забыли? Или просто махнули на меня рукой – лохматая, не умеет пеленать кукол, родители забывают принести туалетную бумагу и забирают всегда последнюю…

Но сегодня довольно-таки вовремя за мной прислали брата.

Брат «получает» меня и говорит таинственно:

– Сейчас увидишь, что у нас теперь есть! Такое… Представить себе не можешь!

Я умираю от любопытства. Что же это? Неужели собаку завели?

Идем в метро. Брат крепко стискивает мою руку – боится, что я по своей «патологической» худобе провалюсь в щель между платформой и вагоном.

Приезжаем на Каретный.

– Ты посмотри, что у нас тут! – радостно говорит мама. – Мечта сбылась!

Ну точно – собаку взяли!!!

Она ведет меня в спальню.

Там в углу стоит огромное, от пола до потолка, зеркало с колоннами и в рамке с резными завитушками.

– Это настоящее псише, – радостно и со значением говорит мама.

Да ну… Лучше бы пса, псинку, песика…

А мама недовольна, что я не радуюсь.

Взрослые сидят на кухне, ужинают, может быть, празднуют приобретение уродского «псише».

Я решаю потренироваться пеленать, беру жесткую крупную куклу, тряпочки и начинаю. Так, сначала «с ручками». Это сюда, это сюда… Не получается. Что-то откуда-то торчит, какие-то неровности, лишние куски ткани.

На кухне говорят про жизнь, рассказывают анекдоты, понижая голоса («это не при ребенке»), упоминают Галича и Солженицына. Хочется закричать, что я все слышу и прекрасно знаю эти фамилии.

То-то они все там, на кухне, удивятся!

Теперь попробую запеленать «без ручек». Вдруг так лучше получится? Раскладываю тряпочку на широком подоконнике. С одиннадцатого этажа видно Садовое, еще не расширенное, со старыми домишками посредине, лавчонками, забегаловками и «мебелирашками», как говорит мама. На Садовом – машины, машины, машины, такси – старые «Волги» с оранжевыми крышами, желто-синие милицейские «москвичата», похожие на божьих коровок «Запорожцы» и милые, с грустными лицами троллейбусы, дальние родственники слонов и бегемотов. Обожаю сидеть на подоконнике и смотреть на машины. Машины – вот это интересно, у них такие симпатичные лица с круглыми глазами. Машины – это да, это я понимаю.

Но надо учиться пеленать, «ты же девочка» – говорят мне все взрослые… Так, это сюда… Заворачиваем. Какая жесткая, твердая и холодная кукла… Не получается. Начинаю злиться, но пробую еще и еще.

На кухне смеются.

Не получается пеленать! Раздражение и досада душат меня. Смотрю на лупоглазое твердое чучело, хватаю за розовую ногу и с наслаждением бью головой о батарею. Еще и еще. Пытаюсь выковырять глупые голубые глаза. Откручиваю руки и ноги. Забрасываю в угол комнаты, где красуется «псише»…

И, желая удивить и позлить взрослых, но боясь их гнева, шепотом ору:

– Солженицын! Солженицын! Солженицын! Галич! Галич! Академик Сахаров!

Тогда я еще не знала, что мой папа дружил с Галичем еще с тридцатых годов, а после войны познакомился с моей мамой у него в доме. Бабин с записями домашних концертов у нас было полно, их крутили на магнитофоне «Яуза». Всех этих Томок, Зинок, Клавок, вертухаев, принцесс с Нижней Масловки и прочих персонажей Галича я выучила наизусть. Мама бы в обморок упала, если бы я продекламировала:

«У жены моей спросите, у Даши, у сестре ее спросите, у Клавки. Ну ни капельки я не был поддавши, разве только что маленько с поправки…»

Да уж, сильно бы все удивились, узнав, что я все слышу (слух в детстве был просто собачий, сверхъестественный), и мотаю на ус.

Ну, не надо их огорчать, буду притворяться, что «ни ухом, ни рылом», ля-ля-ля, я малютка, где моя любимая красная инерционная машинка с желтым человечком в кабине?

«Ребенок не должен этого слышать. Не при ребенке. Вы закапали ребенку в нос? Да, но с кем мы оставим ребенка?»

Поздний ребенок.

Меньшая.

Раскурочив пластмассовую куклу и ощутив значительное облегчение, ребенок обращает внимание на пространство за зеркалом, в углу, между «изнанкой» зеркала и стеной. Проникает туда. О, да тут отлично! Очень уютное местечко. Домик.

Взрослые смеются и звенят тарелками на кухне, ребенок начинает вести тайную, прислушивающуюся, настороженную, требующую чуткого притворства жизнь.

«Это было давно, тебя еще на свете не было…» Вечный припев взрослых. Все самое интересное было или до моего рождения, или когда я была очень маленькая.

Наш поселок ошибочно называют Красной Пахрой, но Пахра-то дальше, на сорок пятом километре, а здесь только тридцать шестой. Остановка «Школа», военный городок, населенный пункт «Ватутинки». А по документам и вовсе – поселок «Советский писатель» Первомайской совхозной администрации. Совхозов нет, а администрация жива.

Очевидно, «Красная Пахра» показалась писателям более благозвучной, нежели какие-то «Ватутинки», и свой поселок они стали считать и называть Пахрой.

Это один из самых старых дачных поселков, наверное, третий после Переделкина и Николиной Горы. Застройка сорок восьмого года. Пленные немцы строили. Стародачное место, как любят говорить риелторы, с тупым упорством засовывающие свои попугайских расцветок листовки мне под забор. «Поможем продать ваш дом и участок». Ага. «После чего незамедлительно похороним вас с почестями на ближайшей помойке».

Чудной наш поселок, где Южная аллея идет параллельно Восточной.

А Западной и Северной нет вовсе.

Мы жили здесь всегда. В конце пятидесятых мои родители снимали дачи у тех хозяев, которые сами дачами не пользовались. В основном хозяевами этими были писатели из чекистов. Потом состав владельцев стал обновляться («Вчерашний студент, живший на иждивении у бабушки, написал роман, получил Сталинскую премию, женился на певице из Большого театра и купил зимнюю дачу на Пахре», – писал Лев Гинзбург в воспоминаниях о Юрии Трифонове), и к шестидесятым годам поселок писателей на Пахре сделался этаким центром прогрессивной творческой интеллигенции.

Благодаря Твардовскому, тогдашнему главному редактору «Нового мира», обитатели поселка могли читать в рукописях самые свежие тексты.

В доме переводчика Владимира Россельса давали домашние концерты Галич и Окуджава, читали свои «непроходимые» вещи Аксенов и Юрий Казаков, «зависали» опальные режиссеры и ученые. Здесь Копелев читал переведенную с английского, еще не опубликованную пьесу Артура Миллера про Мэрилин Монро, слушали магнитофонную запись запрещенной властями Тринадцатой симфонии Шостаковича.

Ну, это все тогда, «когда тебя еще на свете не было»…

Меня же, малютку самого конца шестидесятых, в доме Россельсов очень привлекал пес Мухтар, исполнитель главной собачьей роли в фильме про милиционеров, крупный и кроткий овчар, при слове «кино» прятавшийся в дальний угол.

Четче помню этот дом в середине семидесятых.

Забор у Россельсов был категорически худой, и мы безнаказанно лазили к ним в сад за дичающей смородиной. Это был такой сад и такой дом, где никто нам не делал замечаний. Дом ветшал, разрушался, летом там жила Аня Ахмадулина со своей няней-пьяницей, тоже Аней, пергидрольной блондинкой. Интересно, что когда Россельсы продали дачу комсомольскому лирику Андрею Дементьеву, отремонтированный, «с иголочки» отстроенный дом постоял-постоял да и сгорел. Надо полагать, в знак протеста. Не хотел обуржуазиваться.

А тогда, в шестидесятые, по вечерам в поселке было фланирование, шумные компании останавливались на перекрестках, хохотали, пересказывали новости, сочиняли на ходу. Да, что-то такое, из самого конца шестидесятых, светлый вечер, мама и папа уходят, няня Поля укладывает меня спать, пищит комар, а за окнами еще совсем, совсем светло, сладко пахнет печуркой, а где-то поодаль – голоса и взрывы смеха.

Однажды на терраске появился черноглазый человек. Он смотрел на меня серьезно и без улыбки, но сразу мне очень понравился, я почему-то почувствовала, что он хороший.

– Это дядя Зяма. Он работает в кукольном театре. Вот так на руку надевает куклу… Покажи ей, Зямочка, как у тебя кукла на руке… Вот, и куколка шевелится как живая. А он за нее своим голосом разговаривает.

Странное имя «Зяма» и волшебная рука, оживляющая куклу, слились для меня в одно, слово «Зяма» показалось заклинанием, и я стала сгибать и разгибать пальцы своей руки, приговаривая «зям-зям-зям», наверное, надеясь, что и моя рука станет способна оживлять куклу.

С тех пор всегда, встречая меня, даже когда я сама уже стала матерью семейства, дядя Зяма Гердт серьезно смотрел на меня черными глазами и строго говорил, сгибая и разгибая пальцы правой руки:

– Зям-зям-зям!

Мы жили тогда во времянке – домике с терраской и печкой, на участке у литературоведа Жданова.

На эту же терраску явился однажды на рассвете живущий напротив Твардовский, попросил что-нибудь выпить. Маме было очень неловко, что она не может поддержать такого человека в трудную минуту.

– Простите, Александр Трифонович, но у нас ни капли нет, не держим, Витя после инсульта не пьет, доктора запретили.

И он ушел, упрекнув нас, что добываем березовый сок – березам больно.

Туда, на терраску, приходила Белла Ахатовна, бывшая тогда замужем за Юрием Нагибиным. Мой папа очень ее уважал и называл «мудрый Белл», хотя разница в возрасте у них была ничего себе – двадцать четыре года. Белла Ахатовна красила волосы хной, и получалось, что у нас одинаковый цвет волос. Она любила прогуливаться со мной по дорожкам, чтобы незнакомые думали, что это ее ребенок.

Аня, а потом и Лиза появились у нее позже.

Да, времянка, такой белый домик, мазанка, изображение уцелело только на гуашевой картинке брата, комары и пахучая вода в железном рукомойнике, кошки Фроська и Черномордик, ходившие с нами на прогулки, как собачонки, печка…

На этом мои воспоминания о времянке заканчиваются.

Потом были какие-то поездки, поиски дачи, визит к Ирине Эренбург, к министру путей сообщения Ковалеву, проведшему к своей даче отдельную железнодорожную ветку. Взрослые осматривают дом, наверное, торгуются, а я кисну на свежем воздухе.

– Девочка, ты что тут делаешь, ты с кем?

– Мы ищем дачу.

Что-то вроде профессии.

Газеты с объявлениями, которые мои родители, чтобы не свихнуться в поисках дачи, не читали вслух, а пели на разные лады.

И вот однажды утром…

В это время я уже ходила в детский сад, ну конечно же в писательский, литфондовский, на «Аэропорте», и страшно скучала по дому. Там была пятидневка, но можно было забирать и каждый день, и в середине недели, в среду. Везучие же те, кто живет рядом! Двойняшки Коганы, или Никита Небылицкий, или Катя Светлова, Вася Шередега, или Егор Михалков. Их каждый день забирали…

Я же все раннее утро понедельника, пока везли на такси с Каретного на «Аэропорт», ныла и упрашивала маму забрать меня в среду. Требовала гарантий, клятв. Какое там утро понедельника! Настроение у меня портилось уже в воскресенье во второй половине дня, сразу после обеда. А уж утро понедельника – вообще хоть плачь. Но плакать нельзя, чтобы не огорчать маму. Ей нельзя нервничать. От грусти по-настоящему, без обмана начинает что-то болеть в животе. Дорога с Каретного на «Аэропорт» – как на эшафот. Читаю вслух вывески магазинов на улице Горького, чтобы не ныть, а то мама… Машина сворачивает в проулок под названием Первая Аэропортовская, там еще стоят бревенчатые дачи с палисадниками. Сейчас заплачу, точно. Держусь из последних сил. И все-таки не выдерживаю:

– Ну мамочка, ну ты же меня заберешь в среду, ну ведь да же? Ведь правда?

– Я постараюсь.

И мама уходила, а я оставалась есть ненавистные макароны или другую добротную, питательную и противную еду и пить что-то такое коричневое, сладкое и с большими лохмотьями пенок.

Книжка с картинками про детский сад, для детишек. Я бы назвала ее «Детский ад».

«Подъем!» Разве можно утро маленьких детей начинать с таких казарменных выражений? Вставать так холодно и темно… Разве можно детей называть по фамилиям? Зарядка под бубен. Почему воспитательницы так больно причесывают? Почему у них есть любимое слово, такой запев, который они произносят громко, зычно, и сразу ясно, что ничего хорошего ждать не приходится:

– Так!..

Может быть, и встречаются дети, которые все это обожают, но я с такими не знакома.

В понедельник начинаю считать дни до среды. Понятно, что в среду никто за мной не приходит. В среду считаю дни до пятницы. Досчитала, ура! И в пятницу я оказываюсь последней, кого забирают. Воспитательницы смотрели на меня злыми глазами и шелестящим шепотом обсуждали нашу семью. Забрать меня было некому, папа болел, мама занималась папиным здоровьем, брат учился в Университете, домработница хлопотала по хозяйству, и вообще, она старенькая, ей тяжело.

В конце концов, за мной приезжает брат, слегка подвыпивший студент филфака.

Какое счастье, блаженство, облегчение, упоительный восторг, ликование, когда ты слышишь вот это вот:

– Драгунская, за тобой пришли!

Ничего подобного счастью этого мгновения забирания из детского сада я не испытывала больше никогда. А ведь в моей жизни то и дело происходит очень много хорошего, грех жаловаться.

Брат привозит меня на Каретный.

Мама! Мамочка!

Мама наряжается, бегает по квартире полуодетая, пахнет духами…

Она срочно уезжает по делам, а меня водитель Николай Семенович отвезет к Анне Ивановне до воскресенья.

Как?!

Как до воскресенья?! А как же… А когда же мне побыть с тобой, мамочка?! Ну мамочка, ну миленькая, ну пожалуйста, не уезжай!!!! Ну мамочка, ну я же дни считала!!!

Все это я выкрикиваю, пока меня раздевают и ведут мыть руки. Ясно-преясно помню белую деревянную дверь ванной и свое отчаяние, жуть, чувство кошмара, страшного сна, который должен кончиться, сейчас кончится, мама никуда не поедет, останется со мной, будет учить меня вязать крючком и на спицах, приготовит овощное пюре на ужин, будет гореть маленький свет, будет уютно и спокойно… А потом она уложит меня спать и будет петь мне колыбельные песни: «Эх, дороги…», «Каховка, Каховка» или «Бьется в тесной печурке огонь»…

Ну мамочка, ну ты же обещала!!!

– Привыкай, Ксюндель-Бундель, вот такая штука жизнь, – что-то в этом роде говорит брат, но я чувствую, что он на моей стороне, хоть и не говорит об этом ни мне, ни тем более маме.

А дальше не помню. Наверное, отвезли к Анне Ивановне. Или к другим добрым людям, знакомым, большим поклонникам папиных веселых рассказов.

Куда же меня еще девать, если нет родных бабушек?

А мама уехала куда-то, к кому-то, с кем интереснее и веселее, чем со мной.

Предательство.

Или что?

Новогодний праздник в литфондовском детском саду. Стихи и песенки, театрализованное представление из жизни лесных зверят, концерт для родителей.

За цвет волос меня определили в белочки, дали передничек и шапочку с ушками. Мама в зрительном зале! А потом она меня заберет, ура, ура, ура! Мы поем и пляшем, водим хоровод.

Праздник заканчивается, все бегут к родителям, радостно разбирающим своих детей по домам, где их ждут не дождутся бабушки и дедушки с подарками. Я подбегаю к маме, обнимаю, какое счастье – мама, главное, что мама рядом, снизу вверх смотрю на нее.

– Мамочка, ты меня заберешь?

– Какая прелесть, белочка, как тебе идет!.. Это кто же придумал, что ты белочка? Циля Яковлевна или Надежда Петровна? Надо же, молодцы какие…

– Мамочка, ты меня заберешь?

– Ксюшенька, понимаешь, очень много дел, папа плохо себя чувствует, Евгении Самойловны (вариант – Анны Петровны, Доры Моисеевны, Нади, Аси) нет, тебя совершенно не с кем оставить… Ксюшенька, пожалуйста, не надо плакать… Ты меня очень расстраиваешь, а мне нельзя волноваться… Ну, вот, начинается… Ты же хорошая, большая девочка… Заберем тебя в пятницу, это скоро, это уже послезавтра… Ксения, я кому сказала!.. Прекрати немедленно!..

А когда стараешься сдержать отчаянные рыдания, начинаешь страшно икать.

И вот заплаканная, икающая, я сижу одна в пустой группе за праздничным столом с толстым куском пирога и сладким компотом.

И то, что этажом ниже, в пятой группе, так же сидит Аня Ахмадулина, к которой и на концерт-то никто не пришел, – никак не утешает.

Потому что мама опять предала. Ты еще не понимаешь этого, не знаешь, что именно так это называется, но эмоциональная память навсегда записывает боль, горечь, чувство обманутой надежды, обмана и отупения от горя, слома. И связь этого ужаса с мамой – красавицей с густо напудренным лицом и пунцовыми губами, любезно улыбающимися воспитательницам и шипящими на тебя.

Детство – не сахар. Кого из писателей ни возьми, у всех трудное детство. А у Чехова вообще никакого детства не было. Он сам так прямо и говорил.

А ведь Чехов в детстве точно был мальчиком, и у него было много братьев и сестра, и волосы нормального, самого обыкновенного цвета. А вот если бы мама у него была – самая красивая женщина Москвы, папа – знаменитый писатель, а брат – гений? И если бы посреди всего этого пышноцветенья – он был бы поздним ребенком, рыжей девочкой, которую все вроде бы обожают, но только все время не знают, куда девать?

А? То-то…

ПОСЛАНИЕ К РОДИТЕЛЯМ НОМЕР ОДИН

Уважаемые родители!

Если вам некуда девать и не с кем оставить дитятю, берите ее/его с собой. Вот от души советую. Как специалист. Не нарушайте обещания. Не обманывайте детские надежды.

Старайтесь быть рядом всегда, когда дитяте это необходимо.

Развеселые папаня и маманя, обучающие пятилетнего сына буквам по этикеткам бутылок на деревенской пьянке, имеют несравненно более лучезарные перспективы в старости, чем интеллигентные красавицы, досадливо пытающееся отряхнуть от себя ребенка, словно какой-нибудь репей.

Потому что сын рядом с родителями. Он не один. Он с ними дружит. А они с ним. Они вместе.

Потому что через некоторое время красавица превратится в серенькую, мышиного цвета зябнущую старушку, да-да, представляете, так бывает, и мышиная старушка спросит:

– Почему ты ко мне совсем не заходишь? Ведь мне так одиноко…

И дитятя пожмет плечами:

– Не знаю, привычки как-то нет с тобой общаться… Да и некогда мне…

Детский сад я ненавидела и поэтому обожала болеть.

Мама же ненавидела, когда я болею. Потому что больную не сбагрить в детский сад. «Попробуй мне только заболей», – с угрозой в голосе говорила она, когда я жаловалась на горло или живот. Вот такая «коллизия» получалась. Но я все равно заболевала. И болела долго, со вкусом, подробно – за свинкой ветрянка, потом скарлатина, воспаление среднего уха, еще что-нибудь…

Так вот, однажды утром…

Весенним ярким утром, в конце марта, наверное – когда уже пар от водостоков и голуби воркуют, такие ясные теплые дни, когда выздоравливают дети после долгой зимней болезни, вечером еще были больные, а утром – все, скачут в кровати, просят есть, – вот в такое утро я как раз выздоровела после очередной многосерийной хвори, и мама кормила меня завтраком: яйцо всмятку, как всегда с ложки, с уговорами, со сказками и какими-то фокусами, тут вошел папа и что-то ей сказал, сообщил.

– Ну, – сказала мама торжественно, старательно запихивая мне в рот последнюю ложечку ненавистного полезного яйца, – поздравляю тебя с тем, что ты съела яйцо, а папу – что он купил дачу.

Там же, на Пахре, на параллельной улице. Без всякого МПС или дачи Эренбурга.

Звезды сошлись, или кто-то там, где-то там, небесное начальство сказало: «Мы оставляем тебя здесь, у этой реки, рядом с эти березовым лесом, выходящим в поле, чтобы именно эта округа стала твоей родиной, вырастила тебя. Но чем все это закончится, мы не скажем. Увидишь».

Вселенная, джунгли, полулес-полусад, грибы растут, и яблони тоже, и малина, и крыжовник, и цветы.

Кроме дома в два этажа, на участке есть погреб с земляными ступеньками, огромный сарай с курятником и чайный домик – восьмиугольная беседочка со стенами и окошками!!!

Разглядела я все эти сокровища гораздо поздней, года через два или три. По-моему, при жизни папы мы туда почти не ездили. Однажды весной собирали листья, песик Тотошка, щенок спаниеля, зарывался в большую кучу и колготился там, куча шевелилась, и папа, сидя в кресле на солнышке, веселился как дитя.

Грибы собирали, белые, со своего участка.

Во время учебы в школе на каждые каникулы я приезжала сюда. Даже на каждые выходные. А уж летом!..

Просыпаешься рано утром – солнце в саду, птицы.

Просыпаешься от радости, от счастья, потому что сегодня суббота. Ура! Суббота! Приедет мама! Моя мама – самая красивая женщина Москвы, между прочим! У нее в шкафу и в ящиках туалетного столика много всяких дивных штучек, вкусно пахнущих маленьких бархатных сумочек, где прозрачные камешки, рассыпанные бусы, иностранные монетки и открытки с видами далеких чудесных городов, в которых она побывала. Моя мама объездила восемнадцать стран, она работала конферансье в хореографическом ансамбле «Березка», объявляя номера на языке той страны, где они выступали. Она может повторить любую фразу на любом языке почти без акцента… Вот какая у меня мама!

Значит, так.

Во-первых, надо сделать уборку. Потом – нарвать цветов и поставить в грузинскую керамическую вазочку у мамы на туалетном столике. Везде, везде поставить цветы. Надо еще быстро сходить в лес и собрать для мамы землянику.

Ура, ура, мама приедет!

И мы пойдем с ней в лес или на речку, а еще смотреть щенков, которые родились у Яковлевых, и может быть, удастся, получится ее уговорить, и она разрешит мне взять одного щеночка. И у меня будет собака!

Как хорошо жить на свете!

Лишь бы только Ирина Ивановна не наябедничала, что я не хотела полоть клубнику. Бог, милый добрый Бог, сделай, пожалуйста, чтобы она забыла наябедничать и чтобы мама на меня не сердилась! Грядки с клубникой старые, остались от бывших хозяев, ягоды мелкие, одичавшие, но очень сладкие.

«Я хочу клубнику!» – капризно говорит Ирина Ивановна.

Как будто если я буду полоть, выдергивать заполоняющую наш участок сныть, ягод станет больше и они станут крупнее и вкуснее.

«Я тебе не нянька!» – строго и с достоинством говорит Ирина Ивановна. Да, это правда. Просто она любит свежий воздух. Она как бы снимает у нас комнату, но бесплатно, потому что приглядывает за мной. Свежий воздух, все удобства, но только одна загвоздка – маленькая девочка в нагрузку. По вечерам Ирина Ивановна сидит на крыльце с приемником «ВЭФ» на коленях и качает приемник, как малютку. Чтобы было лучше слышно. Там что-то шипит, скрипит, и разные голоса рассказывают новости, но не те, которые и так передают по телевизору, а другие. Честные. Настоящие.

«Мой собеседник», – так Ирина Ивановна называет свой приемник.

А нашу дачу она называет «Кислородная тюрьма».

Ничего себе.

Какая же это тюрьма? У нас огромный участок, северная сторона – лесная, березы и елки, там растут грибы, подберезовики, лисички и сыроежки. Южная сторона – садовая, яблони, малина, смородина, крыжовник. Стол и скамейки в саду, садись пить чай или читать. Здесь так хорошо, и кажется, что жить можно только здесь и больше нигде. А ведь можно еще и погулять пойти. Отличный лес, с оврагами и ручьями, лесная речка, если идти правее, а если левее – выйдешь в огромное поле. Поросшая подорожником колея с глубокими лужами, полными головастиков, приведет в другую, дальнюю березовую рощу, где лисички и земляника. Не хочешь пешком идти в лес – катайся на велике, если, конечно, у тебя есть велик, тогда из калитки налево, на первом перекрестке – снова налево, там липовый парк, аллеи, на высокой клумбе – пьедестал без памятника. Говорят, раньше там стоял памятник Сталину, а потом его выбросили в речку возле плотины на Троицкой фабрике. Катаешься на велике по щербатому, со множеством трещин асфальту, мимо маленьких деревянных дач соседнего поселка, забираешься в узкие аллейки на задворках парка, акация и шиповник трогают тебя за плечи, вот показывается забор пионерского лагеря, у забора изнутри всегда кто-то стоит, жадно и грустно смотрит. Бедные, несчастные пионеры, летом в лагере, ходят строем или парами, все по горну, по команде.

А я на воле! Я вообще никогда не была в пионерском лагере. Каждые каникулы я здесь, где все знакомо. Ура, лето!

Автобус от метро «Калужская». Дребезжащий, оранжевый, хлипкий, даже еще не «Икарус», а какой-то отечественной неуклюжей породы, «советское значит отличное», долго-долго выбирается за Кольцевую, где нет фонарей и асфальт в ухабах, едет, часто останавливаясь, переезжает через мост в деревне, никаких светофоров на шоссе нет, и вот наша остановка, «Школа», спрыгиваешь из автобуса, и пахнет совсем по-другому – свежескошенной травой, костром, снегом, талой водой, осенними листьями – июль, апрель, ноябрь, март, сентябрь? Пахнет, что Москва и учеба далеко, а впереди выходные, каникулы, вольница, кайф, дачная жизнь, велик. В парке стоит магазин, где продают шоколадки по двадцать две копейки. С шоколадкой в руке мчишься на велике, под горку, под горку, быстрей и быстрей по сосновой аллее, уже видна речка, песчаная полоска пляжа, лодочная станция, с косогора далеко видно – деревня Жуковка, поля…

Но велосипеда у меня еще не было. Я каталась на выдуманном велосипеде.

Ничего не страшно в лесу. Диких зверей у нас не водится, а опасаться лихих людей, думать про них мне и в голову не приходило. Ничего не боялась в лесу. Уходила одна далеко-далеко, чувствуя себя в полной безопасности. И ничего плохого со мной никогда не случалось. Родной лес. На границе леса и первого поля – земляничная опушка, светлая трава и молодые березы. Ягод сколько! А еще говорят, что в нашем лесу не осталось ни грибов, ни земляники. Собирать не умеют, вот что. Или зрение плохое. А я глазастая, ко мне все грибы и ягоды так и лезут в руки.

Набрала в лесу стаканчик земляники для мамы и иду обратно. По березовым бревнышкам перехожу ручей в овраге, поднимаюсь по склону. На старой поваленной елке сидит Костик Чеславин по кличке «Число», улыбается:

– Привет! За земляникой ходила? Молодец. Как живешь вообще? Горло не болит?

Не дразнится и не обзывается… Вот чудеса!

– Нет, не болит.

– Тогда пошли.

Выходим к «Академической», а Костик как раз из соседнего, академического поселка, у него дедушка академик по марксизму, доходим до края леса.

К краю леса примыкает дача Людмилы Зыкиной, огромный дом за высоким забором. Поближе к забору, но стараясь прятаться за деревьями, стоят другие мальчишки.

– Три-четыре! – командует Костик, и мальчишки орут:

– ЗЫКИНА ДУРА!!!

Тишина, хихикаем. Смешно-то как… Здорово Костик придумал!

– Давай тоже ори, раз горло не болит, – велит Костик. – Или боишься?

– ЗЫКИНА ДУРА!!! – с восторгом громче всех ору я.

Как здорово, как весело с большими мальчишками, они не пристают с вопросами, почему у меня такие волосы и ресницы, не думают, что я вру про то, что у меня нет бабушек и я живу на даче с чужими тетьками. Не спрашивают, сильно ли я плакала, когда умер папа. Я не вызываю у них ни зависти, ни подозрений. Они вообще мною не интересуются, даже издеваться надо мной сейчас не хотят.

– ЗЫКИНА ДУРА!!!

Какое счастье…

Из-за угла не спеша выходит коренастый дядька в кепочке, по виду – из обслуживающего персонала, а может, муж артистки, и спокойно, без ругани всех нас «опрашивает» – кто с какой дачи.

И отпускает.

Мы даже ничего не успели – ни испугаться, ни смыться.

Убираю в доме, ставлю везде цветы и молюсь, чтобы Ирина Ивановна не наябедничала на меня маме. Обещаю Богу, что буду вести себя хорошо. Бог добрый, он прощает, мне брат рассказывал, у него есть старинная книжка в алом бархатном переплете, там про Бога, что он погиб вместо всех, чтобы все исправились и вели себя хорошо.

Надо еще подмести дорожку от калитки к крыльцу и собрать сучья. Для костра. Вдруг мама захочет костер?

Как много у нас места, и грибы растут, как в лесу.

Дачу мы купили у вдовы большевика Литвина-Седого. Уже и дом сто раз перестроили до полной неузнаваемости, и все изменилось, а недавно проходит мимо какой-то пожилой господин, рассказывает своим спутникам:

– Здесь жила злая старуха Литвин-Седая.

Очевидно, брак с большевиком в идейном плане на злой старухе Литвин-Седой никак не отразился, поскольку на даче она развела настоящее кулацкое хозяйство с курами, ягодами и цветами на продажу. Все покупали у нее клубнику и розы. Взгляд на развитие советской экономики она тоже имела для своих времен нехарактерный – вселившись в дом и принявшись приводить его в порядок, мы обнаружили:

бак для кипячения белья, полный гречневой крупы, уже перемешанной с мышиным пометом;

коробки из-под обуви с тесно уложенными кусками почерневшего хозяйственного мыла;

банки с перетопленным маслом;

изрядный запас свечей, спичек и соли.

Вдова большевика постоянно готовилась то ли к атомной войне, то ли к экономическому кризису начала девяностых.

Нам достались еще большой письменный стол с зеленым сукном и тяжелым пресс-папье, огромный дорожный сундук, кофр, исштампованный городами назначений, с отделом для шляп и для тростей. С этим кофром подпольщик ездил в эмиграцию. «Кофр Ленина видел!» – любила повторять мама.

Сам Литвин-Седой в этом доме толком не жил, умер в сороковых. Но его призрак, привидение иногда захаживает. То сбросит несколько кирпичей с новой, только что зацементированной каминной трубы, то газовый котел задует, то бадминтон слямзит. Большевики любят здоровые игры на свежем воздухе.

Однажды сам по себе, без всякого приглашения, пришел довольно противный пожилой кот, мохнатый и облезлый одновременно, с тяжелым мрачным взглядом и седой шерстью на голове.

Однажды забрался таинственный вор-одиночка, ничего толком не укравший, только смотревший детские диафильмы и навтыкавший иголок в дверные косяки. Потом я случайно узнала, что одной из партийных кличек Литвина-Седого была «Иголкин».

А, так вот это кто диафильмы смотрел…

Я мету дорожку и собираю хворост, одновременно прислушиваясь, не запоют ли тормоза такси, останавливающегося у нашей калитки. Наступает вечер.

Сейчас лето, и занятий в медицинском училище, где мама преподает инглиш, нет. Уже давным-давно мама наверняка сделала все дела, сходила в магазин… Где же она? Почему не едет? Пусть даже Ирина Ивановна нажалуется на меня, пусть даже мама рассердится, но ведь потом же простит. Как Бог.

Пусть только она приедет, ведь она же обещала, ведь я же жду…

Что это? Машина в переулке… Кто это? Нет, не мама… Это старенький серый «Москвич» дяди Сандрика, папы моей подруги Кати Светловой.

Катя!

Она не как другие девчонки. Она все понимает. Она храбрая и решительная. Когда мы решили порезать пальцы, чтобы нас не вели в детский сад, она так саданула мне по пальцу осколком стекла, что кровь брызнула в разные стороны.

Но травмы наши не были признаны серьезными, и в детский сад нас все равно потащили.

– Здрасьти, а Катя приехала? – с надеждой спрашиваю я.

– Нет, Ксюшка, Катя в Батуми.

Бабушка Кати, папина мама, Родам Ираклиевна – грузинка. Мое имя она выговорить не может и называет меня «Кшуся». А Катин дедушка – знаменитый поэт Михаил Светлов, тот самый, «Гренада, Гренада, Гренада моя…», большой друг моего папы, выпивоха и шутник.

Дача Светловых – заросли, джунгли сада, переросшие дичающие вишни заглядывают в окна, и в июле ягоды валяются по всему дому. Вишневый дом! Раньше это была дача Ивана Пырьева. Ему привезли из Германии разобранный деревянный дом и собрали здесь. Дом чудесный, таинственный, странно и пленительно пахнущий, с камином и тенистой верандой. Мне все казалось, что жить в таком доме постоянно и вести такую вот простую и будничную человеческую жизнь с обедами из трех блюд и смотрением телевизора просто невозможно. В этот дом можно приехать на день, на ночь, чтобы потом всю жизнь вспоминать и благодарить как случайный счастливый приют.

Когда Катины родители разошлись, папа ее, Александр Михайлович, дядя Сандрик, женился на красавице-актрисе Вале. Ее исключительно хозяйственные и трудолюбивые родители занялись садом вплотную, повывели сорняки, вырубили старые вишни, развели отменный огород. В доме стало тепло и чисто, запахло борщом и котлетками.

Это может показаться невероятным, но дом сгорел. Сам по себе, там никого не было. Самовозгорание. Самосожжение.

Так же, как и дом Россельсов.

«Я так не хочу», – решил дом.

Подростками мы нашли в том доме старые вещи, в том числе фетровую серую шляпу, которую назвали «шляпа Ивана Пырьева». Ее забрал себе развеселый юноша Антон Лепко, внук актера Владимира Лепко, товарища моего папы по театру Сатиры. Эту знаменитую шляпу Антон подарил потом пьянице какому-то незнакомому. Пьяница плакал посреди улицы, а Антон говорит:

– Ну что ты плачешь, не плачь, вот на лучше тебе шляпу!

Этот Антон вообще всегда был очень лихой забулдыга, к тому же красавец и весельчак. А потом он превратился в старушку. Кроме шуток. Недавно прихожу в один храм в центре Москвы, а там такая игровая комната для детей. За столом старушка в джинсах сидит, очечки на носу, ссутулилась, наклонилась, вяжет, седые волосы в хвостик, вроде за детьми присматривает… Голову поднимает – Антон Лепко! Вот как бывает. Так что не зря я надеюсь все-таки превратиться в мальчика. Очень даже может быть. Если хорошо себя вести, не хныкать и не капризничать…

Тетя Тоня Максимова, красавица-актриса, подруга моего папы по Театру киноактера, она играла мать в фильме «Баллада о солдате»:

«Не пойму я, Алеша… Уже уезжаешь?»

Тетя Тоня приехала однажды к нам в гости, вместе со своей подругой, тоже актрисой, грустной светловолосой женщиной. Мне эта гостья очень не понравилась, потому что на прогулке безапелляционно сунула мне в руки свою довольно увесистую дамскую сумку.

– На, неси.

Ага, как будто я прямо всю жизнь мечтала таскать сумку за этой тетей!

Сама тетя во время чаепития грустно смотрела в сторону дома Светловых.

Когда они уехали, мама сказала мне, что это знаменитая киноактриса Марина Ладынина, жена Пырьева, с которой он как-то нехорошо и жестоко обошелся.

Мама не приехала.

Наступает вечер.

В доме тихо и сумрачно, только радио шипит и трещит. Не-нянька слушает «Би-би-си».

Мама сказала, что постарается завтра. А уж на следующие выходные – обязательно, просто непременно!

А на улице еще совсем светло… От грусти идешь на речку, сидишь в привязанной лодке. А речка, лопухи и косогор говорят о тебе.

– Опять пришла…

– Видно, мама обманула. Не приехала.

– Или просто грустно.

– А «сирота» – это мужского рода или женского? – невпопад спрашивает лопух.

– Слушай, не умничай.

– Одна в привязанной лодке сидит, – задумчиво говорит косогор.

– Сразу видно, писателем будет, – догадывается речка.

– Или так сопьется… – это опять большой лопух.

– Заткнись, а? – сердится речка. – Она вырастет и сможет рассказать про нас.

От ветра рябь на воде, и течение тоже, и кажется, что привязанная лодка плывет.

Так говорит река, а мне слышно.

В спектакле «Ан-дер-сен», который мы делали с Олей Субботиной, главный герой жалуется:

«Разве я виноват, что каждый облезлый кот, старый дом или стоптанный башмак бросаются ко мне, умоляя рассказать про них, разве я виноват, что слышу их голоса?..»

Нет, бедный Андерсен, вы не виноваты. Так получилось. Примите мои дружеские соболезнования. Я вас очень хорошо понимаю.

Так что это все для речки, пора держать обещание. Ведь они на меня надеются – речка и косогор, лопухи, ручей в лесу, бывший лес.

Обещание, данное реке.

Стрекоза патрулирует сад, и лимонница радует глаз…

Собака лает, и шорох в саду. Кто пришел? Чужие? Яблочные воры? Похитители велосипедов? Бомж Владимир Набоков просит работу, чтобы не помереть с голоду?

Нет, это старая кривая яблоня медленно падает от тяжести яблок, трещит ствол, хрустят ветки, шуршат листья, собака лает, глядя на яблоню с крыльца.

Собака видит, ей-то видно, отчего упала яблоня – привидение бывшего хозяина дачи, большевика Литвина-Седого, потянулось за яблоками, потому что наклоняться и подбирать с земли падалицу большевикам не годится.

Привидение железной хваткой большевистской тянет ветку вниз, старая яблоня наклоняется и начинает ложиться на землю.

Испугавшись шума, привидение сматывается.

Яблоня, вытянувшись, почти лежит на земле.

Но можно сварить компот.

Сюжета не будет, не ждите.

Жизнь яблони, перемена округи, медленная и молчаливая кончина реки – вот сюжет.

Дырявое кино из старых черно-белых фотографий.

Зоя Константиновна, мама Числа, собрала нас на веранде своей дачи. Участок у них неровный, и дом стоит так хитро, что входишь с одного входа на первый этаж, проходишь в другую комнату и оказываешься уже на каком-то «полувтором» этаже. Следующая комната – и ты уже на настоящем втором.

«Хитрая дача».

Зоя Константиновна смотрит выпученными от возмущения глазами. Они у нее всегда такие, выпученные, как будто она все время негодует. Присутствует и подруга Зои Константиновны, фро Опфер из Германии, высокая и сухая, они познакомились на болгарском курорте.

А я смотрю на настоящий, темно-желтый человеческий череп, красующийся у них на старом, с цветными стеклышками, буфете.

– Людмила Зыкина – великая артистка! – гневно говорит мама Костика. – Она представляет нашу страну во всем мире. Спросите у кого угодно, в любой стране, кто такая Людмила Зыкина, – каждый ответит. Ее все знают! Она как Юрий Гагарин. Для всех советских людей она является достоянием, нашей святыней, как вечный огонь. А вы… А вы…

– Ви, ви, здесь, в такой прекрасной стране, где все во имя детей! – лопочет, чуть не плача, фро Опфер. – Ви, здесь, при социализме…

Тут гневный взгляд (базед?) Зои Константиновны останавливается на мне.

– А ты, девочка, вообще зажралась! – резюмирует она.

И от возмущения умолкает. Нет слов!

Разговор окончен.

Это я – зажралась? У меня даже велосипеда нет. Потому что «Школьник» или даже «Орленок» не годятся мне по росту, я длинная. Никто не верит (ха-ха, опять!), что мне десять лет. Хорошо бы купить «Украину», хотя она, конечно, тяжеловата, но если с женской рамой, то ничего. Да я и на мужскую «Украину» согласна, лишь бы велосипед, потому что как можно жить человеку летом на даче без велосипеда? Моя мечта – «Десна» или «Кама», складной велосипедик с маленькими колесами, но их совсем мало на свете, и не всем достается, только редким счастливцам, которые достойны, у которых нормальный цвет волос удачно совпадает с цветом бровей и ресниц, с которыми не должны сидеть в «кислородной тюрьме» чужие тети…

Но почему-то считается, что я – зажралась. Это, наверное, потому, что у нас такой большой участок и телефон на даче, а у них, у Числа и его мамы, телефона нет и сад совсем маленький?

Но и моя мама тоже иногда говорит мне так. Именно этим же словом. Это потому что она выросла в трудные для страны годы в семье с четырьмя детьми? Однажды я составила список, что мне нужно купить для школы – ткань для уроков труда, кеды на физру и новую сумку. Мама ознакомилась со списком и сказала холодно:

– А ты зажралась!

Может, у нее просто было плохое настроение? Устала в медучилище?

Советское воспитание – если сыт, одет в х\б колготы расцветки типа «за наше счастливое детство спасибо, родная страна», не ночуешь по асфальтовым котлам, но при этом хочешь чего-то еще – зажрался, братец.

– Костик, а почему у вас череп?

– Это у моего дедушки друг был. Его в Гражданскую убили…

Дедушка Костика…

В хорошую погоду сидит в плетеном кресле у крыльца и ни с кем не здоровается. На нем вышитая косоворотка, военного цвета штаны, а ноги в серых валенках без калош.

На прошлый день рождения Костика, в августе, когда флоксы и арбуз, он вдруг поманил меня, помахал большой, в коричневых пятнах, рукой:

– Что, контра? – Он глядел на меня весело, а моргал медленно, словно ему было трудно моргать. – Не додавили мы вас в двадцатом, а?

– Константин Серафимович тяжело болен, – объяснила мама Числа, подоспевшая с чашкой бульона. – А вот кто сейчас бульончик кушать будет? Дедушка будет!

И она стала кормить его с ложки, потому что сам он не мог – на обеих руках три главных пальца у него очень скрюченные.

Значит, Число…

Костик Чеславин из академического, дразнитель и издеватель моего детства, и вот теперь выясняется, что вся надежда у него только на меня и на какого-то батюшку из бывших забулдыг. И я должна все бросить…

Нет! Вот нет, и все. Давайте вообще все друзья съедут в Америку и начнут там загибаться, а я побегу их спасать. Здорово, правда? А сочинять-то когда?

У меня, между прочим, есть обязательства перед речкой. Все.

Пишем дальше.

– Что?! – возмущается вдруг речка. (Я точно слышу, как она сердится на меня.) – Какое еще «пишем дальше»? Ну ничего себе! Да ты что, забыла?

Как однажды вы с Костиком стояли на мосту, на весенних каникулах дело было, стояли с Костиком, грелись на мартовском солнышке. Мимо прошел дядька с сигаретой, и дымок четко пахнул близкой весной, талым снегом и южным ветром. И ты еще сказала:

– А правда же, весной сигарета курится совсем другим запахом, чем зимой или осенью?

– Сигарета-курица? – вытаращил глаза Костик. – Ты чего?

И смеялся.

Да, точно, помню. Ты права, речка. Всегда он надо мной смеялся.

Однажды мы с Костиком даже подрались. Поспорили. Я утверждала, что слово «ебутся» пишется через «Ы». Более продвинутый Костик настаивал на «Е», всячески надо мной смеялся и попрекал неграмотностью. Мне было лет девять, а Числу двенадцать.

Н-да…

Нет…

Не годится бросать в беде человека, с которым связаны столь трепетные детские воспоминания.

Так ведь помрет он там, совестно мне будет, что палец о палец не ударила. Вот всегда так, живешь себе, даже в одной стране, в одном городе, на соседней ветке московского метрополитена, и никогда не встречаешься с давним другом, даже не вспоминаешь, но когда он умирает – выходит из окошка («окно – аварийный выход»), разбивается на машине по первому ночному снежку или долго и неправильно лечится от какой-то пустяковины («а оказалось, это не то совсем, проморгали основное-то, если бы раньше спохватились»)…

И эти поминки с водкой и черным хлебом, курить только на балконе, ветер летит в комнату, покаянные слезы, объятия и обещания держаться вместе, дружить, чтобы потом опять распрощаться и не встречаться никогда, никогда, никогда…

Знаем. Плавали.

Помрет – загрущу…

Этак он мне всю оставшуюся жизнь отравит, паршивец, дачник хренов, друг детства…

И вот отсюда начинается история, которую можно записать пьесой, чтобы – «слева кто говорит, а справа что говорит», а можно столбиком, а можно в строчку подряд или «елочкой», и назвать ее «Про нас», или «Земля октября», или коротко и ясно – «Пахра-Манхэттен-oneway», чего уж проще, а можно квалифицировать эту историю как

МЕРОПРИЯТИЯ ПО ОЧИСТКЕ СОВЕСТИ

ПЕРВОЕ

Служба кончилась, и молебен отслужили, и поговорил со всеми.

– Батюшка, батюшка, вас во дворе женщина ожидает, не наша, не знаю я ее, – говорит старушка с «ящика».

Вздохнув и спотыкаясь о кошек, батюшка выходит во дворик.

Во дворе хорошо, чисто выметено, цветники, кирпичные крестильня и трапезная, все добротное, на совесть. Кошки в ошейниках и смирные алкаши на лавочке.

Развела ты, матушка Анна… Ну, кошки – это еще ладно, но эти… «Воскресные обеды для малоимущих». Ты тут хоть одного малоимущего видела? Сползается на супчик одна алкашня, здоровые, красномордые, пахать на них надо.

На скамеечке сидят пообедавшие, довольные бомжи-алкаши в ярких курточках, из тех, что приносят прихожане от выросших детей-подростков. С краю, сливаясь с бомжами и кошками, сидит тетя в темном, смотрит на батюшку.

Эта пришла, потому что что-то случилось.

Никогда не ходит, а тут пришла. Батюшка таких за версту узнает.

– Ну, что тебе, чадо?

– Здравствуйте, батюшка. Извините, что беспокою. С Числом беда.

(Где я его видела? Где-где, по телику. Какие-то ток-шоу. Крутой столичный поп. Прогрессивная общественность.)

– Ну, Костик Чеславин, Число, ваш товарищ, друг детства.

– Что с ним?

– Упал в Центральном парке.

– Имени Горького?

(Что, все батюшки такие «тормоза»? Какого Горького? Еще бы сказал – Дзержинского!)

– В Централ-Парке, в Нью-Йорке. Служба спасения подобрала. Ну, вы знаете, должно быть, у него вредные привычки… Помрачение рассудка, сейчас он в больнице для бедных.

(«Сколько лет мы не виделись с Числом? И не слышались…

Где я ее видел, это подругу Числа? У Числа и видел, наверное».)

– У него в бумажнике нашли мою визитку, и мне позвонил какой-то малый, его сосед по палате. То есть Зине, бывшей жене, тоже звонили из больницы, но он просил, чтобы мне тоже, и чтобы я вам…

(«Значит, он не просто помнит меня, а еще и рассчитывает, надеется, что мы его не оставим. Так. Ну, понятно, сорокоуст, усиленную молитву, друг все-таки. Знал я, что не доведут его до добра эти Америки».)

– Батюшка, надо сообщить его матери.

– А она жива?

– Прекрасно себя чувствует. Они поссорились… Ну, вы знаете, должно быть. Может, она вас послушает? Надо забрать его из Америки. Чтобы ему было где жить. Чтобы он вернулся. Пожалуйста, съездите к ней. А? Вы ведь все-таки… Вдруг она вас послушает?

«Так. Но когда, когда?.. Завтра… Послезавтра…»

– Хорошо. Скорее всего, в понедельник.

– Спасибо. Спасибо, батюшка! Вы тогда мне позвоните, скажите, что она сказала и как…

Даю визитку.

– Спасибо, батюшка. До свидания, батюшка.

– Всего доброго.

«Визитка. А, вот это кто. Ну да. Точно, раньше видел. Нет, не у Числа, а недавно, по телику.

В ток-шоу. Творческая интеллигенция. Ужас.

«Вы, батюшка, да мы, батюшка, сюси-пуси».

Когда же ехать к матери Числа?»

Кошки путаются под ногами, батюшка прохаживается по двору, то и дело отвечая на звонки по мобильному.

Занятой народ – столичные батюшки. Расписание, как у кинозвезды. И мобильник звонит не переставая.

Итак, мероприятия по очистке совести запущены и ждут продолжения.

Сумасшедшая рыжая старуха, она же – несносный ребенок, она же девочка без щенка, она же стриженная как новобранец первокурсница в матросской курточке, мама мальчика Темы, автор пьесы «Все мальчишки дураки»…

Копошится в бумажных клочках и как-то забывает, что она в деревне уже навсегда. Думает, что это что-то вроде детского сада. Что скоро заберут. Повезут на Каретный…

Каретный, Каретный ряд, широкая и короткая улица между Петровкой и Садовым. Наш угловой дом, самый большой на улице, гигантской буквой «Г».

Рядом с нашим домом, слева, ближе к «Эрмитажу», стоит прямоугольная кирпичная будочка. Там живет пленный немец, который строил наш дом. Серьезно, правда! Так Алик Лебедев говорит, а он знает, он умный, он уже в шестом классе. Алик Лебедев дружит с моим папой, то и дело заходит поговорить о том о сем и со мной тоже дружит. Это он рассказал мне про пленного немца, живущего в будочке. Мы – народ-победитель, должны относиться к нему великодушно, это значит не обижать и даже подкармливать, говорит Алик. И я честно оставляю возле будочки куски хлеба и яблочные огрызки, ожидая, что в конце концов на свет выйдет упитанный фриц и мы скажем ему:

– Одумался? Возвращайся домой и больше не нападай на нашу страну!

Дом артиста!

И правда, пять подъездов занимают артисты Большого театра, два подъезда – эстрадники. Если проходишь мимо нашего дома летом, когда открыты окна, то слышишь, как кто-то распевается густым оперным голосом или играет на ксилофоне. А недавно среди ночи какой-то специалист упражнялся на дудуке.

Да уж, далеко не у каждого человека с самого детства соседи – фокусники, дрессировщики с мелкими нервнобольными собачками, чечеточники, акробаты, чтецы, клоуны и знаменитая династия вендрологов Донских. Их предки потешали еще царя Алексея Михайловича, разговаривая животами, «чревовещая». Как-то раз, когда меня опять девать было некуда, меня оставили у Донских на «передержку» на несколько часов, и Мария Григорьевна с дочерью Женей забавляли меня своей куклой, старикашкой с хитрой физиономией, который говорил человеческим голосом. Когда после этого они стали угощать меня чаем с пирожными, не только аппетит, но и голос, речь, пропали у меня начисто, я буквально онемела от изумления перед говорящим гномом.

Ребенок, хронически некуда девать, покормите ребенка, не надо при ребенке, отправьте же ребенка спать… Ребенок очень упрям… Залезает под стол… Несносный.

Ну, прочти стихотворение. Или спой песенку. Давай спой. Посмотри, кто к нам пришел.

А кто? Курносый старый дядька, круглые карие глаза, сидит в кресле напротив папы, сидят и о чем-то разговаривают, смеются… Дядька старый, как папа.

Ну, давай же. Мы ждем.

Вместо песенки и стишка ребенок залезает под стол.

Ай-ай-ай! Как ты себя ведешь?! Разве так делают хорошие большие девочки?

Взрослым невдомек, что человек, вот этот вот ребенок, от которого ждут, что он будет вести себя как хорошая большая девочка, просто очень стесняется. Никак не привыкнет к всеобщему равнодушному вниманию. Внимательному безразличию. Диковинка. Ребенок. Надо же… Родили себе ребенка «в таком возрасте». А в кого волосики такого интересного цвета?

Стесняется и кривляется.

Тогда не были распространены консультации психологов и неврологов, и взрослым было невдомек, что кривляние – это вроде нервного тика. От смущения.

Вылезай из-под стола и марш отсюда. Не можешь стишок прочесть… Что о тебе подумает Леонид Осипович? Как не стыдно!

Но ребенок сидит под столом и вылезает, только когда гость уходит. Ребенка ругают. Ай-ай-ай, не прочла стишок Леониду Осиповичу.

Это был Утесов. Пришел в гости к папе. Жил в том же подъезде на Каретном, что и мы. Теперь доска висит мемориальная.

Они с папой любили прогуливаться вместе в «Эрмитаже». В послевоенные годы папа написал для него несколько песен, в том числе «Теплоход плывет по морю, теплоход…»

Каретный – большая квартира с двумя балконами, куча книг и картин, которые папе дарили знакомые художники. А еще – звонница, деревянный домик, где хранится папина коллекция колокольчиков, от крохотного бубенца до тяжелой корабельной рынды.

На Каретном просторно, весело и интересно, если днем, если много народу.

А если вечером и одна…

Мама с братом собираются в театр.

– И ничего страшного, – уверенно говорит мама. – Мы закроем тебя на два оборота, а ключи тебе тоже оставим, на всякий случай. А то мало ли что…

Ужас, ужас… Какой-то еще может быть «всякий случай»… Какое-то страшное «мало ли что»…

– Я вообще не понимаю, чего тут можно бояться, ты в большом доме, всюду люди. Вот Таня и Оля с пяти лет остаются по вечерам одни, и прекрасно… А тебе уже скоро семь. Большая девочка. Сегодня дежурит Шура, она зайдет тебя проведать… А я позвоню тебе в антракте.

Маме не объяснишь, что Таня и Оля – вдвоем, а вдвоем вообще ничего не страшно.

– Ну их же двое, их же двое… – канючу я.

– Что значит «двое»? Подумаешь, «двое», – рассеянно говорит мама, густо накрашивая веки синим. – Таня и Оля такие молодцы, они каждый день сами, без всяких напоминаний, без вот этого вот нытья пьют молоко. Так вот прямо сами и кричат: «Мамочка, дай нам скорей молочка!» Они раз в неделю убирают квартиру, так что тете Свете вообще не о чем беспокоиться… Вот это дети. Вот это доченьки…

Отвезти на «передержку» меня нельзя, у меня насморк. Сморкаюсь в огромные носовые платки.

– Сморкаешься, как старый генерал, – комментирует брат, и они с мамой хохочут, закадычные друзья.

Мамочки любят сыночков.

К нам, посидеть со мной, тоже никого не удалось залучить.

– Зато если ты сейчас перестанешь ныть и спокойно останешься дома, я буду всем, слышишь, всем знакомым рассказывать, какая ты храбрая. Все узнают! И все будут тебя хвалить. Говорить: «Ах, какая молодец Ксюша! Остается вечером дома одна, а мама может пойти в театр».

При чем тут какие-то «все»? Зачем они мне? Совершенно неинтересно, что они там скажут. (Ха-ха-ха, вот где корень моего безразличия к чужим мнениям о моих поступках.)

Мне страшно, одиноко, скучно…

Уходят. Дверь захлопывается и закрывается на два оборота. Еще слышны шаги на гулкой лестничной площадке, громыхание приехавшего лифта. А если колотить руками в дверь и орать: «Ну мамочка?!»

Не поможет.

Лифт уехал. Тишина.

Везде горит свет, но все равно страшно. Грызу яблоко, пытаюсь читать. Большое зеркало стоит смирно, но я стараюсь не смотреть на него, потому что если смотреть, оно начнет корчить рожи и грозить пальцем. Читаю дальше. «Маленький оборвыш» или «Без семьи». Как раз по теме.

Что это? Прислушиваюсь. Шаги по крыше. Я на цыпочках перехожу в другую комнату и теперь слышу, как ходят по крыше и там. Это бандиты. Сейчас они будут заглядывать в окна и корчить рожи.

Звонит телефон. Я снимаю трубку и говорю «Але» воспитанным голосом, но в ответ – молчание…

Страшно. До того страшно, что я хватаю цигейковую шубку, ключ, захлопываю дверь и еду на лифте вниз, к лифтерше Шуре.

(Был еще лифтер дядя Гена, однорукий Гена-инвалид. Шура и Гена, добрые люди, я вас помню.)

Как же хорошо у Шуры в каморке! Чайник греется на плитке, Шуре можно почитать вслух, и она похвалит и подивится, как я хорошо читаю.

Шура неправильно говорит по-русски, у нее странная фамилия, она приехала с Западной Украины после войны, она спокойная, добрая, никуда не спешит и не отмахивается от меня.

И по сей день мне ужасно жалко, что я была слишком мала, чтобы порасспросить Шуру о ее жизни. Наверняка, она-то, лифтерша в сатиновом черном халате и газовой косынке на голове, была очевидицей множества интереснейших событий, до подлинных подробностей которых теперь уже никому не докопаться.

Мы с Шурой пьем чай с баранками, тихо работает радио, проходит время…

Хлопает дверь подъезда.

Мама!

– У меня просто сердце переворачивается! Я же тебе звоню, в антракте, и никто не подходит! Мне пришлось уйти со второго действия! С такого спектакля! На который нам с таким трудом достали билеты! Ты зачем здесь сидишь в одних тапочках?

От радости напрочь забываю о Шуре с ее чаем и баранками. Ура, мама дома!

Мама же продолжает ругать меня и приводить в пример Олю и Таню, двойняшек тети Светы, которые и молоко пьют, и квартиру сами убирают, и всегда остаются одни.

В раннем детстве не знают слова «одиночество». Не могут осознать, что с детьми так обращаться нельзя. Не могут также задать родителям вопрос:

– Родные мои, ну если я вам до такой степени неинтересна, если вам все время не до меня, зачем вы меня родили?

Этот вопрос задают попозже, искренне не понимая, зачем рожать детей в преклонном возрасте.

И начинается…

– Мы так ждали… Мы обожали… Это был эффект разорвавшейся бомбы! Вся Москва говорила! Что в таком возрасте!..

(Возраст-то – сорок два года, а отцу – пятьдесят два. Сейчас это просто смешно. Сейчас и в семьдесят рожают, жизнь ведь только начинается…)

Мне кажется, не обошлось и без советов. Так и вижу какую-то московскую светскую курицу, начитавшуюся иностранных журналов:

– А знаете, роды после сорока очень омолаживают организм… Вы будете прекрасно выглядеть… Чувствовать себя совсем по-другому…

– Это был эффект разорвавшейся бомбы, – любила повторять мама, смачно и с удовольствием выговаривая слово «эффект» накрашенными пунцовыми губами.

Видно было, что ей это очень нравилось. Что вся Москва говорила. Мама, актриса по первой профессии и, по сути, очень любила производить впечатление.

Нет, ну все, вроде бы обрадовались. Удивились и обрадовались. Телеграммы посылали.

«Поздравляем с появлением на свет будущую жительницу двадцать первого века.

Орлова, Копелев».

И всякое такое.

Вот и я – хорошая большая девочка.

Здрасьти.

Это вообще отдельная тема, достойная специального рассмотрения. Вот люди рожают детей. На что они надеются? Конечно же, на то, что у этих детей все будет очень хорошо, что они будут гораздо счастливее своих родителей. Никто же не рожает детей нарочно, чтобы они мучились. Предполагая, что у них все будет плохо. Все как-то почему-то уверены, что все будет хорошо. А дальше уже подключается «воровка на доверии» под названием судьба.

Непредсказуемая и безжалостная.

Беспредельная и злорадная, как В. О.

(Ой, а кто это?

Неважно.)

Так что в деторождении есть риск огромнейший. Эгоизм это сплошной – размножаться, вот что я вам скажу. Особенно в третьем тысячелетии. Эгоизм и разгильдяйство.

«Родили, даже не извинились, – сказала одна тормознутая девочка лет тринадцати. – А я теперь живи, мучайся, к ЕГЭ готовься…»

Вообще, процентов шестьдесят людей рожают детей, потому что так получилось. Рассматривают детей как необходимую, неизбежную мороку. Положено. Если люди женятся, должны быть дети. А то вдруг соседи подумают, что у вас дефект какой?.. А как с ними обращаться, с детьми, чему учить, как воспитывать – ни малейшего представления. Ноу факинг айдиа, как сказали бы в стране, где сейчас прохлаждается в больнице для бедных друг моего детства Костик Чеславин.

Необходимость размножения является предрассудком, и надо постепенно этот предрассудок ликвидировать. На это уйдут десятилетия, но, в конце концов, станет легче.

ПОСЛАНИЕ К РОДИТЕЛЯМ НОМЕР ДВА

Уважаемые родители.

Рожайте детей в возрасте, отведенном для этого природой. Природа – она знает. Не чудите.

Если уж очень приспичило заводить детей в преклонных летах, сначала подумайте внимательно.

Как у вашего гипотетического ребенка будет с бабушками и дедушками, с любящим родственным окружением?

Позволит ли вам здоровье вместе с вашим поздним ребенком гонять на великах и играть в бадминтон? Жить его интересами?

Не придется ли вашему ребенку коротать долгое одинокое детство под присмотром чужих теть?

Будет ли вам с кем его оставить вечером? Чтобы не сидел один в квартире шести– или даже пятилетний человек, калеча нервную систему?

В конце концов, прикиньте, насколько долго вы сами собираетесь жить? Как у вас с этим? Уверены, что хорошо?

Подумайте, а?

Кстати, с достойными подражания образцовыми девочками Олей и Таней, несмотря на их выдающиеся достижения в области питья молока и убирания квартиры, дальше было как-то «не очень». Они сделались кем-то вроде валютных проституток, но каких-то незадачливых, средней руки (вместо «руки» можно подставить соответствующее профессии слово). Выходили замуж за иностранцев, разводились с ними, выходили за других… Проходили по делу об убийстве «кооператора».

Тетя Света выбросилась из окна.

После смерти папы я несколько раз слышала, как мама со значением говорила своим друзьям и подругам, выразительно показывая на меня большими серо-зелеными глазами:

– Если бы не это существо, то жизнь моя уже закончилась бы…

Или что-то в этом роде.

– Я живу только ради тебя, ясно тебе?! А ты (опоздала на пятнадцать минут, не так поздоровалась с тетей Мусей, опять купила ряженку вместо кефира – возможны варианты)!.. – кричала она мне.

И я все никак не могла понять – если она живет ради меня, то почему не может остаться вечером дома, если я одна и мне страшно?

Взрослые – их не поймешь.

«Если бы не это существо…»

Ребенок «типа девочка», меньшая, «существо, потрясенное существованием» (термин французского писателя Жана-Люка Лагарса. Обожаю его!).

Давайте тягаться тяготами! Устраивайтесь поудобнее. Кофе, пива, виски, оранжаду? Давайте меряться, чье детство ужаснее! Мама – такая затурканная-затурканная, дедушка несколько приглуповат, у бабушки сложный характер, отчим вообще – «я молчу».

А мне хорошо, все бабушки и дедушки заблаговременно умерли до моего рождения, лафа! И никаких отчимов.

«Замуж ты не выйдешь больше никогда, потому что не сможешь смириться с тем, что кто-то чужой будет ходить в твой чистый сортир», – сказал однажды маме брат.

И она хохотала и хвалила брата, восхищалась его остроумием.

Нет, правда, хорошо подмечено, про очень многих женщин (и мужчин) можно так сказать.

Каретный. Вечер. Ребенок и папа одни в комнате с колокольчиками.

Папа звонит по телефону.

– Тонька? Здорово, это Витька. Чего давно не заходишь?

Там ему что-то говорят, и он быстро прощается.

– Яшка, здорово, собаковод! Приходи, а?

Какое смешное слово «собаковод»! Ребенок хохочет.

Там опять что-то говорят.

Папа набирает дальше. Говорит веселым голосом, шутит. А ребенок видит, как угасает, все мрачнее и темнее становится его лицо.

Друзья перестали ходить в наш дом, когда папа заболел. Маме признавались, что им тяжело видеть своего искрометного друга таким стариком, разбитым инсультами.

А раньше, говорила мама («тебя еще на свете не было»), столько народу приходило, что некуда бывало посадить, и у соседей одалживали стулья и посуду, а люди все шли и шли, по вечерам актеры после спектаклей.

Кстати, а где Галич? Может, ему папа тоже звонил, говорил: «Куда пропал, Сашка?» Приходил ли он на похороны? Старый друг, старейший, с тридцатых годов, какая-то общая комната в Воротниковском переулке…

Зеркало «псише» стояло в углу, и за ним образовалось маленькое пространство, куда я по своей «патологической», как говорили взрослые, худобе могла легко забираться. Домик такой, тайное место. Это отчасти примиряло меня с уродским зеркалом днем. А ночью…

Так получилось, что некоторое время я спала в этой большой комнате с зеркалом одна.

Я просыпалась от страха, что зеркало сейчас заговорит со мной жутким голосом. Или затянет туда, в резную раму, и я навсегда останусь жить в зеркале. А то мне казалось, что в темноте оно зловеще улыбается и грозит мне пальцем – вытягивает колонну, как руку, и грозит пальцем-шишечкой на верхушке. Жуть!

Днем, если долго одна в комнате – тоже страшновато.

Болею. Не велят вылезать из кровати. Со мной никого, только издалека, из комнаты брата доносятся смех и слабый запах сигарет. У него друзья, студенты, мешать не велено. Зеркало хмуро смотрит на меня глазами – круглыми резными цветами по бокам рамы. Что-то оно уж как-то слишком внимательно смотрит… Начинаю плакать от страха, вылезаю из кровати и направляюсь в комнату брата.

Но навстречу выходит друг брата Никита Трушин, с длинными волосами и в белых штанах.

– Ты чего плачешь?

– Живот болит, – говорю я.

Стыдно же признаться, что зеркала боюсь – пять лет все-таки, взрослый человек.

– Где болит?

Показываю.

– Это хорошо. Значит, точно не аппендицит. Ты иди к себе, а я сейчас приду.

Самое удивительное, что он не обманул. То ли ему надоело в прокуренной комнате, то ли жалко меня стало, то ли просто скучно. Никита сидел со мной, мы смотрели книжки и рисовали, и он еще восхитился, как я бегло читаю. И поверил, что я действительно умею читать, потому что другие взрослые не верили, думали, я просто все эти стишки и сказочки наизусть уже вызубрила.

Никита давным-давно, еще в начале семидесятых, уехал в Париж навсегда. О дальнейшей судьбе его ничего не известно.

Так вот, таинственный длинноволосый слепой в белых штанах на станции парижского метро?..

Ребенок совершенно не желает пить молоко! Надо заставлять. Молоко полезно.

Заставляли. Даже брат, пользовавшийся у мамы «заслуженным авторитетом», не мог ее убедить, что человеку не может быть полезно то, чем он с отвращением вынужден давиться.

Каждый день наливали полную чашку молока.

– Всего-то полчашечки, даже до каемочки вон не доходит.

Оно было горячее.

– Комнатной температуры, пей.

На нем быстро собирались пенки, которых и видеть-то было невозможно.

– Никаких пенок нет, не выдумывай, пей.

Я сижу над чашкой. Мама куда-то собирается и наряжается. Я решаю сделать ей приятное, и, когда она уходит, зажмуриваюсь и выпиваю ненавистное молоко залпом.

Она мне не верит.

– Где молоко? Ты куда его дела? В раковину вылила? А во Вьетнаме дети голодают, между прочим!

Ммммолоко…

Ммммама…

Не люблю букву «м». Она какая-то… Мудацкая, что ли?

Ест ребенок просто отвратительно. Мрачно складывает еду за щеку, как хомяк. «Жуй, жуй, а теперь – глотай». Вечная присказка. Всегда надо уговаривать, сулить что-то невероятно заманчивое, целые концерты устраивать. Была еще специальная игрушечная обезьянка с блестящими черными глазками. Взрослые зажигают спичку, огонек отражается в глазках, как будто обезьянка смотрит туда-сюда.

Но и бедняжка обезьянка не всегда помогала. Когда терпение кормящих лопалось, начинался скандал с упоминанием каких-то там детей, голодающих в Африке или во Вьетнаме.

И вот мне их ни капельки не было жалко, этих долбаных голодающих детей. Кроме зреющей смутной неприязни к насильно кормящим и попрекающим, никаких результатов все эти взывания к моей младенческой совести не давали.

Теперь по утрам я встаю рано, раньше остальных членов моей маленькой семьи, и завтракаю обычно в обществе нашего рыжего кота. Угощаю его сырами. Рыжик любит камамбер и рокфор. Облизывает усы и мигает зеленым глазом.

Некоторые говорят – нехорошо кормить животину такими дорогостоящими продуктами.

И зачем только в раннем детстве мне тыкали в физиономию голодающих детей Вьетнама?..

А мама в юности подголадывала, всегда жили впроголодь, большая семья, четверо детей, особенно в войну, пережили московские бомбежки осенью сорок первого.

– Я до неприличия быстро ем, – сокрушалась она.

Могу себе представить, как ее раздражало мое нежелание быстро, с аппетитом есть и пить молоко…

Четверо детей и родители в полуподвальной комнате на улице Грановского, в доме номер три. Этот назывался «Пятый дом Советов». Мамин папа, неведомый мне дедушка Василий Харитонович, работал механиком, а позже шофером в гараже ВЦИК. Гараж располагался в Манеже. Есть такая фотокарточка, именно «карточка», маленькая, на плотном картоне, конца двадцатых годов – дедушка Вася за рулем «Плимута» или «Оукленда». В тридцатые же годы он ездил на «Хорьхе» и «Линкольне».

(Дедушка Вася, дорогой незнакомый дедушка!!! Ты не огорчайся там, на небе, что мы с тобой не встретились на земле! Зато это я в тебя – с детства любила машины, машинки, рулить, водить машину, и мой сын Тема тоже очень ловко водит с двенадцати лет.)

В «Пятом доме Советов» жили «вожди» и их семьи, а в полуподвальном помещении – разнообразный обслуживающий персонал.

Когда мама моей мамы нарядила елочку для детей под Новый год, случился скандал с участием коменданта дома (была и такая должность).

«Небольшую пушистую елочку нам привезла молочница тетя Паша. Установили ее в углу комнаты. Мама вынула из шляпной коробки старинные елочные игрушки. Несколько разноцветных хлопушек, маленькие плетеные коробочки с грибочками, гномик, позолоченные орешки. Мы сели за стол и стали клеить цепи из полос разноцветной бумаги. С какой радостью мы украшали нашу елочку, обмотали ее всю бумажными цепями, повесили карамельки на ниточках. Мы прыгали и визжали от радости. Наше окошко, которое было почти на асфальте, облепили дети. И вдруг случилось что-то невероятное – без стука в комнату ворвался комендант дома. Он орал:

– Почему елка? Кто разрешил? В режимном доме живете, а от пережитков капитализма не избавились!

Он схватил елку за макушку и поволок на помойку, где ее сожгли. Дети вокруг плясали и кричали:

– Буржуйская елка! Буржуйская елка!»

Эта мамина история была для меня в буквальном смысле душераздирающей. У меня просто сердце кровью обливалось от жалости к маме, ее братьям и сестре, к елочке.

И от ненависти к коменданту и орущим детям, конечно.

Детство конца двадцатых (мама двадцать четвертого года рождения) и тридцатых годов. Арбат, кинотеатр «Арс», леденцы у моссельпромщиц. Какие-то похороны кошки, про которые мама рассказывала, чтобы меня позабавить. Похоронная процессия детей, вооруженных кастрюлями и деревянными кухонными колотушками вместо оркестра.

Буденный, Буденный жил в этом доме на Грановского! История про первые выборы в Верховный Совет, когда голосовать пошли всем домом, с Буденным во главе.

«К восьми утра двор заполнился народом – наркомы, военачальники, жители, дворники и много детворы. Когда появился Буденный, его окружили, здоровались за руку, а потом запели хором дворники и лифтерши высокими голосами:

«Веди ж, Буденный, нас смелее в бой…»

Мы с девчонками стали смеяться, вообразив, как старушки-лифтерши идут в бой, а впереди Буденный на коне. Нас прогнали из толпы, окружившей маршала. Потом начались пляски, сплясал и сам Буденный, смех, веселье, звуки гармошки… Построились в колонну. Впереди один дворник нес красное знамя, а другой играл на гармошке. За несущим знамя шагал Буденный, наркомы и военачальники, а за ними все жильцы дома, и мы, ребятня, тоже втиснулись в колонну… Под песню «По долинам и по взгорьям…» колонна шла в Большой Кисловский переулок, где находился в школе избирательный участок.

Перед колонной ехал пикапчик, и Роман Кармен снимал колонну на камеру.

Мы видели себя в кинохронике, которую показывали в кино перед сеансом!»

Когда я сказала в школе, что моя мама видела живого Буденного, все решили, что я окончательно свихнулась или уже просто совершенно бессовестно вру.

Да, это не фунт изюму, когда твои родители совершенно из другой эпохи. Это целая история.

Лучше помалкивать.

Но зачем-то ведь так получилось, что мои родители такие. Значит, так надо.

Осенью сорок первого года, в октябре, когда немцы стояли в Химках, в Москве началась настоящая паника. Разумеется, в школьных учебниках истории об этом не говорилось. Предупреждая, чтобы я не вздумала и рот раскрывать в школе, мама рассказывала:

«В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое октября сорок первого года все обитатели верхних этажей вылетели в Куйбышев. Дом опустел. В некоторых квартирах оставили домработниц. Хозяева уехали, значит, немец близко. Обслуга была особенно напугана. Ведь они служили «большим» людям, и теперь немцы могли с ними быстро расправиться.

Я побежала вынести ведро на помойку. То, что я увидела, меня поразило. Крышка помойного ящика стояла вертикально, и ящик был доверху набит книгами в синих и красных переплетах – собрания сочинений Ленина, Сталина, Маркса и Энгельса…

Немецкие войска стояли близко под Москвой. Иногда с фронта приезжали генералы и маршалы. В такие дни, даже накануне ночью, начинали топить котельную. Настоящий праздник – мы все мылись горячей водой, звонили всем оставшимся в Москве знакомым и звали мыться. Мыла не было, и мы берегли обмылочки…»

Мама, объездившая столько стран, ставшая светской дамой, важной, чтобы не сказать – надменной, даже в начале двадцать первого века бережно обращалась с мылом, холщовый мешочек с обмылками всегда хранился в шкафчике в ванной.

«Утром шестнадцатого октября шел сухой снег. Метро не работало.

На улице было удивительно пусто, иногда попадались люди с тележками, рюкзаками и чемоданами. Они куда-то спешили, бежали… Моя сестра Муза пришла пешком из МАИ, от метро «Сокол». Сначала ехала троллейбусом. Водитель остановил троллейбус и попросил всех выйти.

Сам вышел из троллейбуса и куда-то ушел. Какой-то старик сказал: «Немец завтра придет в Москву, бегите…»

Вдруг щелкнуло и заговорило радио. Выступил начальник Совинформбюро Щербаков. Он сказал, что правительство находится в Москве, и попросил граждан не терять присутствия духа.

Ходили упорные слухи, что к Москве движутся эшелоны войск из Сибири…»

Про это я, конечно, в школе не говорила, но когда сказала, что моя мама была на фронте, мне опять не поверили. Потому что полагалось, чтобы на фронте бывали бабушки и дедушки.

«В ноябре кто-то из ребят сказал нам, что в Колпачном переулке, в горкоме ВЛКСМ, набирают молодежь для работы в партизанских отрядах под Москвой. Ничего не сказав своим мамам, мы с Музой и соседкой Таней сели на трамвай «Аннушку» и поехали в Колпачный. Народу во дворе горкома толпилось много. В основном это была молодежь, не подлежавшая призыву. Из кабинетов выходили парнишки, кто радостный и гордый, а кто огорченный. Один паренек даже плакал.

Последними в кабинет вошли мы втроем. За столом сидел довольно молодой человек, светловолосый, с красными от бессонницы глазами. Это был секретарь горкома Коля Седов, его все так называли.

– Оружием владеть умеете? Небось, и в тире никогда не были?

Обратившись ко мне, обутую в полуботинки с галошами, одетую в школьное пальто и зеленые байковые шаровары, он спросил:

– А ты, например, что в партизанском отряде делать будешь?

– Взрывать! – крикнула я.

– Ясно. Идите, девочки, по домам, не мешайте работать.

Мы были так расстроены, что промолчали всю обратную дорогу.

Во дворе встретили начальника (может быть, коменданта) нашего дома товарища Федорова. Он приветствовал наши намерения идти на фронт. Разрешил нам пользоваться его пишущей машинкой, учиться печатать.

– А у меня, партизанки, для вас новость! Я тут встретил майора Бороду, он адъютант генерала Мерецкова. Генерал назначен командующим Волховским фронтом. Для работы в штабе нужны грамотные девушки…»

Так мама с сестрой попали машинистками в штаб, находившийся рядом с линией фронта.

Потом заболела мамина мама, и пришлось вернуться с фронта в Москву. Про это справка есть – желтый, зыбкий, как пепел, листок.

В левом верхнем углу печать:

«НКО СССР. Политическое управление Волховского фронта. Двадцать четвертое февраля тысяча девятьсот сорок второго года. Номер ноль четыре дробь ноль двадцать пять».

Правее, посередине:

«Отпускной билет. Предъявительница сего машинистка Политического управления Волховского фронта т. Семичастнова Алла Васильевна, уволена в отпуск в гор. Москву по семейным обстоятельствам.

На срок с двадцать четвертого февраля по десятое марта 1942 года.

Зам. Начальника политического управления Волховского фронта бригадный комиссар Ганенко».

Печать и подпись этого комиссара, почему-то простым карандашом.

На фотографиях мама в форме, в ушанке со звездой, и видно, какая она классная, храбрая, честная и веселая…

Мама рассказывала и про пленных немцев, как их вели через всю Москву, люди стояли и смотрели, а за колонной пленных ехали поливалки и мыли асфальт.

И наш фриц из вентиляционной будочки возле дома тоже там был. Уверена. Точно! И те пленные немцы, что строили дачу большевика Литвина-Седого.

Мама и няньки всякие, домработницы почему-то считали, что я мешаю папе отдыхать и лечиться. Что не надо меня пускать к нему в комнату, когда он лежит.

И вот я сижу в комнате с зеркалом, в своей кровати, отправленная, очевидно, на «дневной сон» после обеда. Где-то в другой комнате мама разговаривает по телефону. На кухне бренчит посудой очередная Анна Даниловна. Брата нет. Я прислушиваюсь – кто где находится, не идет ли кто ко мне, и решаюсь на рискованное мероприятие – пробраться в комнату к папе, которого нельзя тревожить.

Слезаю с кровати. Тапочки. А ну их, они шлепают, они меня выдадут. Иду босиком. Прохожу мимо зеркала, стараясь не смотреть на него – сейчас начнет строить рожи или вообще затянет туда, за стекло.

Смотрю в сторону и больно натыкаюсь на угол стола.

Уй-а, уй-а!.. Больно как…

Так, тихо, а то услышат. Тру ушибленное место. Иду дальше. Теперь надо тихо-претихо открыть дверь и разведать обстановку.

Тренькает параллельный телефонный аппарат – мама куда-то звонит.

Совсем уж было собираюсь выйти из комнаты, но сквозь стеклянную дверь кухни вижу – в коридор направляется Дора Ефимовна, или как ее, с кастрюлей в руках.

Надо ждать, пока она уместит кастрюлю в холодильник и уберется обратно. Ага, а если она ко мне заглянет? А я совсем даже не сплю, а стою около двери. Скажу, писать захотела.

Домработница долго, как нарочно, возится с кастрюлей в холодильнике и уходит.

Теперь быстро-пребыстро открываю дверь и в три прыжка – к двери папиной комнаты.

Заглядываю.

Папа лежит на диване, с газетами.

– Лев, Левльвович… – шепчу я.

Он опускает газету и смотрит на меня.

– Лягушонок пришел! Ну-ка иди скорей сюда, лягушонок…

Папа снимает очки, и мы возимся, копошимся, хохочем и колбасимся у него на диване. А еще можно просто подпрыгивать на пышных подушках и орать:

– Я лягушонок-квакушонок!

Вот кто меня любит, вот кто мне рад всегда!

Потом добрый лев угощает напрыгавшегося Квакушонка калорийной булочкой. И Квакушонок снова прыгает!

Пока в комнату не приходит мама и не говорит с досадой:

– Ну вот, теперь жирные пятна на обоях…

Мы с папой мечтали о собаке. Папа, конечно, мечтал гораздо дольше, чем я. Наверное, тоже с детства. Но какая уж там собака – жизнь в Гомеле в годы Гражданской войны, потом коммуналка на Покровке, бездомье, война, послевоенная порция бездомья уже вместе с мамой и родившимся братом.

В квартиру на Каретном они въехали только в шестидесятом году. А в конце зимы семьдесят второго папа стучал рукой по столу и кричал:

– Я хочу иметь собаку! Я хочу иметь собаку во что бы то ни стало!

И звуки во дворе – голоса, лай собак, хлопанье дверей, автомобили, смех – были совсем как летом. Мы с мамой пришли из сада «Эрмитаж», и она говорила:

– Нет, товарищи, это что-то ненормальное, чтобы в начале марта дул такой ощутимо теплый ветер.

Да, весна пришла очень быстро и очень теплая, а у меня не было легкой одежды, и я ходила в детский сад в шубе. Меня ругали и свистящим шепотом обсуждали нашу семью. Потом мама купила мне красную куртку с золотыми пуговицами.

Все время солнце, чистое небо.

И вот появляется дивное, плюшево-шелковистое, ушастое, пятнистое, сопящее создание – щенок спаниеля Тото, названый в честь итальянского комика, знаменитого своей любовью к собакам.

И как только мама согласилась на щенка? Может, врачи посоветовали? Видите же, как он плох, не перечьте, смилуйтесь. Смиловалась.

Целыми днями я таскала Тото на руках. Наверное, именно с тех пор я обожаю собак и щенков особенно. Их так приятно трогать, теплые тугие пузики, щеки и носы…

Тотошку надо было кормить шесть раз в день, как грудного ребенка, отчего мама раздражалась. И вот однажды мы с папой приходим откуда-то или просто сидим дома одни, и есть что-то хочется. Идем мы на кухню и находим кастрюльку с манной кашей, да с такой вкусной (я вообще терпеть не могу манную кашу), что тут же ее съедаем. А потом выясняется, что это Тотошина каша, которую специально мама заранее сварила, чтобы потом смешать с какими-то витаминами, как положено породистым щенкам.

Мама обиделась, конечно. Безобразие – известный писатель, взрослый человек – и съел щенячью кашу.

Как только папа умер, песика Тото отдали «хорошим людям».

Время дневного сна, спишь и просыпаешься от предчувствия катастрофы. Чужие голоса.

Вскакиваю и босиком шлепаю на кухню.

Какие-то трое, дружная семья, папа, мама и мальчик лет десяти. Гладят моего Тотошку, умиляются.

Молча хватаю щенка под пузо, а он уже подрос, тяжелый, теплый, лижется, лапы большие, мой, мой, наш с папой пес…

Отдали в другой раз, исподтишка, втихомолку, тайно, когда меня дома не было.

Не плачь, доченька, мы тебе черепаху купим.

Сравнили!..

Нет, это только взрослым может прийти в их вывернутые наизнанку головы – считать, что лысая с противной старушечьей рожей черепаха может хоть как-то, хоть на тысячную, на миллионную долю заменить щенка.

«Не плачь, мы обязательно заведем собаку, когда ты немножко подрастешь».

И все. Это стало рефреном на долгие годы моего «подрастания».

– Мам, а мы собаку заведем?

– Обязательно! Я и сама очень люблю собак. Просто очень. Вот подрастешь чуть-чуть – и заведем.

Этой собакой, которую «мы скоро обязательно заведем, вот весной – точно», меня с «особым цинизмом» шантажировали, выманивая послушание, отказ от других подарков, вежливость и молчание, когда хотелось орать и биться головой об стену.

– Скоро возьмем щенка. Если, конечно, ты будешь себя хорошо вести. Как хорошая большая девочка.

Ну, с этим у меня до сих пор неважно…

Когда через несколько дней после смерти папы меня привели в детский сад, все воспитательницы и нянечки вышли к нам навстречу.

Ну и все как-то пошло своим чередом. Меня «сдали» на детсадовскую дачу в Малеевке. Очень хотелось домой. Мы рисовали рисунки и писали письма родственникам: «Здравствуйте мама и брат Деня! Я живу хорошо. Приежжате скорей на родительский день. Привизити огурцы. У меня выпал зуб. Ксюша Д.». К письму обычно прилагался рисунок – береза с двумя ветками, поднятыми, словно она сдается, рядом гриб величиной с полберезы. И приписка от воспитательницы: «Девочка хорошо ест, поправилась на два килограмма, участвует лягушкой в «Теремке», и ей необходим костюм. Пожалуйста, зайдите в «Детский мир», где за копейки можно приобрести все необходимое».

Нас строили парами и вели на Золотую поляну, полную одуванчиков. Полагалось петь. И хор измазанных зеленкой малюток в панамках затягивал что-нибудь из популярных кинофильмов тех лет:

«Ромашки спрятались, поникли лютики…»

На Золотой поляне девочки должны были плести венки из одуванчиков. У меня никогда не получалось, и после нескольких безуспешных попыток я закидывала липкие желтые цветы подальше в траву.

Надо становиться мальчиком! Срочно…

Папа Наташи Картамышевой отдыхал в Доме творчества по соседству и построил нам шалаш. У Наташи фамилия – Картамышева, у ее мамы – Савченко, а у папы – Рощин. Вот как бывает.

Все ждали родительского дня в середине июля – родители приедут на концерт и после концерта конечно же заберут.

Многих забрали. А меня – нет. Изо всех сил я старалась не плакать, чтобы не огорчать маму, притащившую мне гостинцы.

Хорошая большая девочка.

Помню, что привезли нас из Малеевки только в начале сентября.

Детский сал кончился, няни тоже исчезли, но меня все равно надо было куда-то девать, и какие-то добрые чужие люди много-много-много раз задавали мне вопросы:

«Ксюшенька, а сколько тебе было лет, когда папа умер?

Ай-яй-яй…

А как же тебе сказали, что вот он умер?

Ой-ей-ей…

А ты сильно плакала, да?

Ай-ай-ай-ай-ай…»

И проникновенно, с душой:

«А ты папу помнишь?»

И вот не сразу научишься отвечать правильно.

«Ага».

Или – «угу».

«Ну да, конечно».

«Прекрасный букет у этого вина, не правда ли?»

«Вы участвуете в Интернет-дискуссии «Россия, вперед?»

«Кстати, вперед – это куда именно? Разные бывают «впереды».

Или просто:

«А вам-то зачем это знать?»

Или даже:

«Не твое собачье дело».

(И ничего неприличного. Ведь собаки – хорошие).

Не сразу научилась отвечать на вопросы.

Честно рапортовала.

Потому что взрослым грубить нельзя.

Надо быть вежливой.

Интересно, а сочинитель должен быть вежливым с читателями?

Ну, театральный автор, понятно, не должен. Наоборот, напротив. Всё на провокации, чтобы хоть какие-то эмоции выдавить из отупевшего зрителя, приходящего в театр только чтобы поржать или показать новый наряд. Хоть пугнуть его как-то, хоть прогневать.

«Всем пиздец, актеры ссут в зал», – вот финальная ремарка пьесы моей мечты.

Ладно уж, буду вежливой с читателями, так и быть. Но не про то, как ходили с папой в цирк на Цветном.

И не про то, как ели бублики на улице Чехова.

Даже не про гулянье в «Эрмитаже».

Про яйцо расскажу.

Хотите?

Сырое яйцо на завтрак, когда остались с папой на даче одни. Больше ничего на завтрак нету, а мы одни. Папе было, наверное, всего-то пятьдесят семь лет, но он был совершенно беспомощным стариком, разбитым несколькими инсультами подряд.

И малютка лет пяти, которая не плачет, чтобы никого не огорчать и не нервировать. Хорошая большая девочка.

Как вышло, что мы остались одни?

Сырое яйцо на завтрак, налитое в блюдце. На него и смотреть-то страшно, на эту жижу, не то что съесть или выпить.

Но надо. А то папа рассердится, обидится, он тоже, как и мама, не любит, когда капризничают за столом, он тоже в молодости жил впроголодь, и если начать капризничать, он будет стучать по столу и кричать…

Что делать?

Попробовать выпить яйцо? Стошнит тут же…

Ощущение безвыходности, абсолютной тупиковости.

Такое мрачное светлое летнее утро, помню его прекрасно, прекраснейше, как сейчас.

Сидим вдвоем на веранде, обращенной на северную сторону, к калитке. И тут к калитке подошла незнакомая женщина. Я побежала спросить, что ей надо. (Вот жизнь была, никто ничего и никого не боялся.)

«Это было давно, тогда, когда люди в нашей стране почти совсем не боялись друг друга…»

То ли дело сейчас – кирпичные заборы, камеры, охранники.

За мной вышел на бутовое, поросшее мхом крыльцо, и папа.

«Позови своего дедушку», – сказала женщина и этим сразу мне не понравилась.

«Это мой папа, папа, папа!..»

Женщина спросила, не надо ли чего помочь по хозяйству, нет ли работы. И ее тут же впустили, вот жизнь была, а?

И страшное жидкое яйцо в блюдце как-то отменилось, началась уборка, готовка, жизнь закипела, и некоторое время эта женщина прослужила у нас домработницей. Звали ее Людвина. Украинка. Лица не помню. Все надраивала до блеска, готовила, пекла пироги, потом запила наотмашь и исчезла.

Папа обещал поехать собирать листья, а сам посинел и удивленно спит, обманул, не поехал, ушел, не простившись, оставил одну на съедение маме-красавице…

Так и не успел ничего рассказать…

А про Гомель Гражданской войны, про отчима-комиссара? Про другого отчима, актера странствующего еврейского театрика, колесившего по местечкам со спектаклями на идиш?

А про школьные годы на Покровке, в Москве?

Про студию Алексея Дикого? Про цирк на Цветном, где работал «рыжим»?

Про ополчение?

Остались бумажные пакеты и толстые конверты, фиолетовые чернильные письма и мутные фотографии, «тому, кого никогда не забуду», переписанные от руки рассказы Бабеля на клетчатых тетрадных листочках, обожательницы папы переписывали для него, любили без ума – кудрявого, веселого, с растопыренными в разные стороны зубами.

«Замес». Замес – хорошее слово. Это одновременно и происхождение, и корни, и родословная, и бэкграунд. Откуда взялся такой феноменальный человек, мой папа, Виктор Драгунский?

Из Гомеля.

Мама его, Рита, – дочь акушерки и учителя русского языка. Папа его, Юзик, – сын лавочника, единственный сын в семье, где много дочек. Баловень. Хулиган.

Девочка Рита и мальчик Юзик женятся. Юзик решает ехать в Америку, чтобы разбогатеть. Дети едут в Америку!

В Нью-Йорке первого декабря тринадцатого года шестнадцатилетняя Рита рожает мальчика, Виктора.

В Америке как-то не заладилось. Юзик хулиганит, буянит, дерется. Всюду крысы и бананы, с разбогатением пока не получается. Рита скучает по родному Гомелю.

Едут обратно.

Путешествие полугодовалого папы из Нью-Йорка в Гомель.

Юзик и Рита расходятся. Юзик ревнует. Приходит однажды, вызывает Риту во двор, поговорить, вынимает револьвер. Простреливает ей ногу.

Тем временем революция, «то да се»…

Риту любит другой мальчик, белорус. Ипполит Войцехович. Он комиссар.

Юзик погибает при загадочных обстоятельствах. Кто-то его застрелил. Теперь и не узнаешь ничего. Погиб, убили. Время такое, сплошное «то да се».

(Была крошечная фотография набриолиненного юноши в белом костюме. «Это твой дедушка Юзик, он умер от тифа в Гражданскую войну», – сказали мне.)

Комиссар женится на Рите.

Он светловолосый, красивый, храбрый и добрый. Катает мальчика Витю на коне. Шашку дает подержать. (Папа собирался написать о своем детстве повесть «Мальчик с настоящей саблей», но не успел.)

Комиссара убивают белые.

Рита выходит замуж за актера еврейского театра по фамилии Рубин. Вместе с театриком колесят по городкам и местечкам Белоруссии и Украины. Спектакли на идиш.

Потом Рубин куда-то девается. Едет на гастроли в буржуазную Латвию и не возвращается, что ли? Что-то такое…

Рита, Витя и младший брат Леня (погиб в штрафбате в сорок третьем) перебираются в Москву, на Покровку. Улица Чернышевского, дом двадцать девять, квартира двадцать.

Вот такое начало.

Юзика жалко.

Как могла, рассказала Теме про прадедушку, Юзика. Слушал с уважением. Теперь говорит: «У меня крепкие хулиганские корни».

Нагромождение, клубок невероятных обстоятельств и передряг сформировали личность папы, его несгибаемую жизненную силу, оптимизм, харизму.

Шутка ли, в сорок восьмом году сплотить вокруг себя коллектив актеров и «раскрутить», говоря нынешними словами, театр пародий «Синяя Птичка», о котором до сих пор взахлеб вспоминают актеры и просто москвичи старшего поколения?

Почему у меня волосы рыжие?

Да проще простого – папа в молодости работал рыжим клоуном в цирке на Цветном и носил рыжий парик.

Папа учил меня кувыркаться и жонглировать четырьмя предметами.

У нас и было четыре разноцветных пластмассовых шарика. После всех инсультов у него был постельный, «диванный» режим, и он учил меня вот этим азам цирковой профессии.

В кувыркании вперед, люди добрые, самое главное – голову правильно спрятать. Ну не должна она касаться мата или пола, или манежа, или что там у кого.

Школьная математика мне не давалась, но кувыркалась я – будь здоров. Хоть вперед, хоть назад, каталась, как мячик.

Проживи папа подольше и потренируй меня, я бы точно пошла в цирковые.

Уж никак не в писатели, это точно.

Да вообще все по-другому было бы.

Но у судьбы насчет нас какие-то особые затеи, и пока она не устанет от своих экспериментов, будет выкрутасничать что есть силы.

Почему театр? Я не люблю театр. В подростковом возрасте меня на аркане тащили смотреть спектакли Эфроса и Любимова, на которых я честно и вежливо скучала.

И вот нелюбимый, чужой и неинтересный мне театр почему-то радостно распахнул двери моим историям. Успешный театральный автор, будьте любезны.

Кто бы мог подумать? Мистика какая-то…

Так это же поручение от папы! Театр был его главной страстью.

И надо выполнять папино поручение.

Надо писать: слева – кто говорит, справа – что говорит.

А можно и подряд, в строчку, записывать как прозу, режиссеры разберутся, они такие затейники…

Ну, вперед.

Погнали!

МЕРОПРИЯТИЯ ПО ОЧИСТКЕ СОВЕСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

ВТОРОЕ

По федеральной магистрали А-101 в сторону области едет старый белый «Лэндровер», государственный регистрационный номер вася 117 маня хрен. За рулем здоровенный длинноволосый дядька в ковбойке.

Погода хорошая, видимость сто процентов.

Хорошо бы куда-нибудь приехать, где ждут, или даже где никто не ждет, приехать куда-нибудь, где совсем другие дела и другая жизнь.

Но какая, какая?

Или – остановиться, остаться на обочине, присесть с продавцами грибов, пирожков и ягод, загореть и обветриться на солнце, шутить с проезжающими, втюхивать им товар, «ну возьми, возьми лисичек на жареху», в сумерках вернуться в деревню и завалиться спать, чтобы на рассвете идти в лес, кормилец и приют, перекликаться с товарищами: «Леха!.. – Мишаня!.. – А Федька-то где?»

Затеряться, и привыкнут, и никто не спросит – ты чей?

Утро, у проституток пересменка, а вот свадьба: жених, пыхтя, тащит на руках невесту к памятнику погибшим солдатам, проститутки машут невесте:

– Наташка, вечером выйдешь?

Приехать туда, где никто не ждет, где никто не знает…

По правой полосе, прижимаясь правее, к обочине, медленно, крадучись, ползет милицейский «уазик» типа «козел».

Что это? Остановиться хотят или потеряли что?

Милиционеры в «уазике» смеются, им весело, и человек в старом «Лэндровере» не сразу догадывается, чего тут смешного.

По краю, по обочине, на старом, дурацком, неуклюжем велосипеде что есть силы улепетывает от милиционеров таджик в трениках, с очумелым от испуга и натуги лицом.

Милиционеры едут медленно-медленно, забавляясь погоней, ожидая, что таджик вот-вот выбьется из сил или навернется на своем убогом драндулете.

«Лэндровер» обгоняет «уазик» и останавливается, перегородив ему дорогу.

Милиционеры тормозят резко.

Таджик грохается с велосипеда.

Человек из старого «Лэндровера» говорит убедительным, звучным, профессиональным голосом:

– Молодые люди!

Милиционеры начинают общаться с человеком на «вы», но матом.

Человек называется и произносит краткую проповедь о том, что нельзя преследовать того, кто заведомо слабее тебя, и прочую прокисшую христианскую дребедень. Милиционеры хмуро внимают, явно слыша об этом впервые. Нехотя соглашаются. А ну его, волосатого этого, мало ли… Велят таджику зарегистрироваться как положено. Отчаливают на дальнейшие подвиги.

Таджик сидит у обочины, пытаясь выправить покривившийся руль своей каркалыки.

– Тебя как звать?

– Леха.

– Алексей?

– Ну. Дед назвал. У него друг был, русский, Леха. Фашистов вместе били.

– Хорошо по-русски говоришь.

– Дед учил. Он в Россию переселиться хотел, а умер. Мы из Куляба.

– Работаешь здесь?

– Дачу за тем лесом строим.

– Ты, Леха, женись здесь. Есть кто на примете?

Таджик смеется и уклончиво качает головой. Видно, что он совсем молодой, лет восемнадцати.

«Лэндровер» уезжает, и видно в зеркальце заднего вида, что таджик кланяется ему вслед, прижимая руку к груди.

Старый «Лендровер» сворачивает с трассы под стрелочку и на ощупь, наугад пробирается по дачной местности. Неузнаваемо. Кирпичные заборы, камеры слежения.

Кажется, сюда…

Да, а тут наоборот, ничего не изменилось.

Огромная елка у деревянных ворот. В щели между досок напиханы цветные листовки риелторских контор. Бревенчатая старая дача.

На веранде рослая старуха, старик в кресле на колесиках и маленькая беременная старушка.

Да, похоже, что старушка и что беременная. Или девушка как старушка? Да нет же, точно, старушка. Стесняется. Гладит живот.

Маркес какой-то… С Кафкой пополам.

– Здравствуйте, Зоя Константиновна.

Рослая румяная старуха, голова едва заметно, мелко трясется, а взгляд все тот же – гневный, возмущенно вытаращенные глаза.

Базед.

Ничуть не удивилась и сразу узнала.

– А!.. Федя! Или как вас теперь называть? Святой отец! Видели, видели вас по телевизору…

В доме старая, сороковых годов, мебель, большая, для гигантов, и тяжелая, прочная, чтобы на века. Для вечных гигантов. Кожаный диван с железными заклепками, огромный буфет.

– Но я должна с вами не согласиться, уважаемый святой отец, в том пункте, который касается…

– Зоя Константиновна, я приехал поговорить с вами о вашем сыне.

Пауза.

– У меня нет сына, – отчеканила старуха. – У меня нет сына! – крикнула она.

– Послушайте, Зоя Константиновна. Он тяжело болен, жизнь его не сложилась, у него нет никого, кроме вас. И если бы он вернулся…

– Ах, вернуться! Он собирается вернуться! Какое счастье! Скажите, пожалуйста! А когда он уезжал, он не думал, что у него нет никого, кроме меня? Он предал меня! Опозорил! Внук профессора марксистко-ленинских наук! Старого большевика! Он предал Родину! Женился по расчету, чтобы бежать из страны! Тоже мне, диссидент выискался! Да ему очереди за гнилой морковкой надоели, вот вам и диссидент! Бежал в те самые трудные годы! Конечно, хочет вернуться! Еще бы! Сейчас, когда все позади… Когда улучшается демографическая ситуация, когда валовый продукт… Когда наш президент и премьер-министр, рука об руку…

Со старого буфета безглазо таращится темно-желтый человеческий череп.

– У вас череп на шкафу, – тихо сказал батюшка.

– Да! – гордо подтвердила старуха.

– Это нехорошо.

– А что, есть примета? – заинтересовалась она.

– Про примету не знаю. Но держать в доме череп… Поверьте, это нехорошо. Я это вам сейчас не как священник говорю, а просто… По-человечески. Его бы похоронить.

Старуха перевела дыхание.

– Это череп фронтового товарища моего отца. Товарища по Гражданской. Светлого человека, мечтателя. Он завещал свой скелет сельской школе, для изучения и вскоре был убит белыми. Скелет остался у моего отца, но после всех треволнений, мытарств, переездов остался только череп. И пока я жива, он будет здесь!.. Потому что у меня есть убеждения, есть принципы! Мы не такие, как это ваше поколение, готовое при удобном случае сменить комсомольский билет на сутану, или как там это называется, ваша спецодежда…

Куснуть норовит, обидеть. Спросила бы лучше, как там Вася. Вася родил Федю, но вас, бабушка с принципами, это совсем не касается.

Дальнейшие переговоры бессмысленны ввиду крайней болезненности предмета дискуссии и полной невменяемости оппонента.

Кричит, брызжет слюной…

– Извините. – Батюшка вышел.

– Здравствуйте, это отец Федор.

– Ой, здрасьти, здрасьти, батюшка! Ну что? Были?

– Был. Абсолютно невменяема. Про Число, то есть про Костика, слышать не хочет, ругается. Честно говоря, слабо себе представляю, что в случае своего возвращения он сможет на нее рассчитывать.

– Тогда я поеду в Америку.

– Зачем?

– Чтобы поддержать его. Чтобы сказать ему «ты еще ого-го».

– Какое «ого-го»? Вы о чем?

– Потому что если человеку, у которого там рак или СПИД, сказать, «ты еще ого-го», ему станет лучше, если, конечно, он раньше не умер.

Сумасшедшая или издевается? Писатель, блин пасхальный…

– Вы извините, мне надо идти.

– Да, конечно, батюшка, извините, что отняла ваше время, батюшка, спасибо, батюшка. А Дашенька? Еще там?

– Дашенька – это кто?

– Череп. У Костиного дедушки, старого большевика, была подруга-учительница, ее убили кулаки в деревне. А череп у них на шкафу всегда стоял. Ну, до свидания, батюшка.

«Дашенька!..»

Вспоминает вдруг батюшка…

И принимается думать, говорить ли обо всем этом матушке.

«Нечужие ведь все люди, вот дело в чем, так уж вышло. Старший сын Числа считает отцом батюшку, американский сын Числа считает отцом еще какого-то хорошего человека, сам Число сидит в заокеанском дурдоме для бедных, на буфете у его непримиримой мамы красуется череп убитой учительницы, а эта, типа писатель, уже стоит в очереди за билетом в Нью-Йорк, чтобы сказать ему «ты еще ого-го»…

И ни в какой я ни в очереди.

Я у себя, на крылечке, с ноутбуком. И пальто перевешено в кладовку, чтобы не слышать его нытья про море.

Просыпаешься рано, просыпаешься от счастья – ведь сегодня суббота, значит, приедет мама!

Так, встаю и немедленно за дела – везде, во всем доме влажную уборку.

Быстро на велик, сгонять на высоковольтную – там на просеке ромашки вот такие огромные, набрать побольше и везде, везде поставить. У забора, в дальнем углу участка поспела лесная малина. Собрать маме кувшинчик. Правда, там такая высокая трава, не видно, на что наступаешь, и кажется, что внизу кто-то ползает, но если в резиновых сапогах, то можно потерпеть.

Ведь мама приедет!

И когда все сделано, можно переодеться во все самое-пресамое и выйти к шлагбауму, встречать маму.

Шлагбаум – ржаво-полосатая каркалыка, преграждавшая путь в наш поселок незваным автомобилям и шумным компаниям. Железная доска с надписью «ДСК «Советский писатель». Тихо! Писатели работают».

При шлагбауме – деревянный домик, в домике сидит дежурный. Обычно это страдающий от вынужденной трезвости дед из фабричных или деревенских. Или шлагбаумщица Таня, добрая женщина с фабрики, приходящая на дежурство с двумя собаками – Цыганом и Ночкой, иногда впадающая в запои и исчезающая на несколько дней, но, главное, приветливая, всегда готовая перемолвиться со мной словом.

Однажды в выходной день подвыпившая компания гуляющих с фабрики или из деревни, увидав шлагбаум со сторожем и надписью «Тихо! Писатели работают», сказала мрачно:

– Ничего, американцы придуть – они вас всех разбомблять…

Туфелька, сандалька, подвешена к шлагбауму, а шлагбаум поднят, и туфелька висит высоко-высоко, под шлагбаумом прыгает на одной ноге рыжая девочка в джинсах клеш и, стараясь не заплакать, просит опустить шлагбаум, достать, снять, отдать ей туфельку, а мальчишки смеются, и доброй дежурной шлагбаумщицы Тани как назло почему-то сегодня нет…

Все мальчишки – дураки.

Появляется чья-то грузинская бабушка, армянская родственница, подруга двоюродной тети из Баку, пахнущая жареным луком и специями, толстая, добрая и совестливая («мне бы такую бабушку!» – не думаю, а чувствую я), с золотыми зубами, в темной юбке, косынка с золотой ниткой на голове, тяжело ступает, говорит с акцентом. Велит отдать туфельку немедленно и впредь никогда не обижать эту девочку, ведь она – сирота.

Сирота???

Ха-ха-ха, ничего себе – сирота! Это вот она – сирота? Ну ничего, нормально! Сирота – это только до революции или там после войны, а у этой есть мама и брат, и вообще – она в джинсах! В вышитых джинсах клеш! Разве бывают сироты в джинсах? У нее велосипед заграничный, с белыми колесами. Белые шины!

И жвачки навалом.

Сирота, сирота, мучит кошку без хвоста!

Вранье, Сирота обожает кошек, никогда их не мучит, и это самое начало вранья про Сироту, вранья и непонимания, которые будут гнаться за ней всегда, и никому ничего не объяснишь, все равно никто не поверит.

Может, потому что «сирота» и «клевета» – в рифму?

Но туфельку все-таки отвязывают, бросают в сторону Сироты.

«Вай, вах, ваймэ, стидно, стидно…»

Чужая добрая старушка уходит.

Сирота ждет маму, с утра тусуясь у шлагбаума на въезде в поселок, или стоя у калитки, или сидя на кривой березе у обочины. Вот сейчас, вот-вот из-за поворота покажется такси, и мама будет пахнуть духами из флакончика в черно-белую клеточку, автомобилем и далеким прогретым летним городом, где у нее все время работа и очень важные дела. Привезет клубнику и «Пионерскую правду», пообещает сходить завтра в лес, в дальний лес, за грибами и ягодами. Завтра в лес, только обязательно, только непременно, а сегодня вечером она уйдет в гости к Нагибиным и может взять Сироту с собой, если, конечно, та будет себя хорошо вести, как хорошая большая девочка.

Число отдал туфельку, отвязал от шлагбаума, кинул мне под ноги и с тех пор дразнил меня Сиротой.

Речка не дразнила, она просто догадывалась, что я – Сирота. Слово вслух произнесла добрая кавказская старушка. Вот так оно все и получилось. Туфелька была великовата, «на вырост», мне все всегда было или мало, или великовато, вот туфелька и соскочила с ноги…

МЕРОПРИЯТИЯ ПО ОЧИСТКЕ СОВЕСТИ

ТРЕТЬЕ

Сирота то и дело думает про Число, дразнителя и издевателя, даже разворачивает карту Нью-Йорка, вот как у нее все серьезно, вот до чего дружба может довести, и через несколько дней, поутру, Сирота идет к Зое Константиновне, на «хитрую дачу», по дороге стараясь придать своему лицу дружелюбное выражение.

На веранде она обнаруживает беременную старушку.

Фро Опфер! Западная немка, подруга Зои Константиновны, большая любительница русской природы и социализма. Раньше она приезжала каждое лето, дышать воздухом, изучать язык Ленина и Дзержинского и ругать джунгли капитализма. Спрашивается, почему она еще тогда, в далекие годы, когда была помоложе, не сиганула храбро через Берлинскую стену на справедливый социалистический Восток?

Зато теперь они ругают джунгли капитализма вместе с Зоей Константиновной, теперь и та владеет вопросом не понаслышке.

– Сколько лет, сколько зим! – щеголяет русским старушка фро. – Раздобрела, да и волосы потемнели…

Неужели? Мечта сбывается?

Волосы… Рыжие, огненные волосы при черных бровях и ресницах. Всякие тетеньки норовили потрогать. «Это вы ей хной укрепляете?»

И вот эти рыжие волосы, предмет недоверия, зависти и страданий, очень густые и очень тонкие, все время сбивались в колтуны. Их приходилось распутывать, разбирать. Долго, скучно и больно.

Очень хотелось стать как все. С серенькими волосиками, которые брат называл «цвета Леночки».

Волосы цвета Леночки, светлые бровки, и чтобы никто не лез.

Сирота никак не может взять себя в руки и перестать смотреть на беременный живот старушки.

– Да, дорогая моя, да, – кивает фро Опфер. – Только теперь, выйдя на пенсию, я имею время и деньги, чтобы завести ребенка. В молодости, в нашей стране, при капитализме, я, одинокая мелкая служащая, не могла себе этого позволить. Но теперь, здесь, прекрасные русские врачи сделали невозможное, и скоро у меня будет мой маленький Тобиасик.

И череп Дашенька смотрит с буфета на счастливую и смущенную старушку.

– А Зои нет. Она повезла Бориса Генриховича на процедуры. Ты знакома с Борисом Генриховичем? Это, кхм-кхм, друг Зои. Прекрасный человек…

– Передайте, пожалуйста, Зое Константиновне… Пожалуйста, скажите ей…

(Что Костик скоро умрет на чужбине, и есть некоторая вероятность, что от этого и ей станет немножко не по себе? Что она сволочь и монстр? Или из ума выжила? Или она пятьсот лет жить собирается, или она партбилетом на том свете махать будет?..)

– А впрочем, не надо. Это лучше лично.

Костику не давал покоя мой велосипед…

В конце концов, велосипед у меня появился. Да какой! Бело-синий, с кожаным седлом и большими колесами с белыми, с белыми шинами. Назывался – «Фаворит».

Возвращаюсь домой из школы, грустя, что уже весна, а у меня все нет и нет велосипеда, и значит, скоро наступит мое еще одно бесколесное лето, а в гостях у мамы, на кухне, сидит Наташа Зимянина, младшая подруга мамы, однокурсница моего брата по Университету.

Наташа беременная и заплаканная, тогда она переживала свой несчастливый, катастрофический брак с Александром Филиппенко, в те годы – начинающим актером.

– А ты что куксишься? – сквозь слезы спрашивает Наташа. – Тоже беременная, что ли?

– Да она все про велосипед, – как обычно, называя меня в третьем лице, отвечает вместо меня мама.

– У меня есть велосипед, – сказала Наташа. – Пожалуйста, забирайте. Только он старый, мы его еще в Праге купили.

Папа Наташи был каким-то партийным начальством, одним из секретарей ЦК КПСС, а до этого работал послом в Чехословакии. Оттуда и «Фаворит». Он был старый, шестидесятых годов. Но еще, что называется, ого-го!..

И мы с «Фаворитом» носились по лужам, разрезая их и пуская волны, катались в парке, круто поворачивая и тормозя, ездили в лес по узкой тропинке, и «Фаворит» весело дзынькал, перепрыгивая через выступающие из коричневой земли корни деревьев; лягушата и мелкие пташки улепетывали от нас…

А на ночь «Фаворит» отправлялся спать в «чайный домик».

Если сидеть на кривой березе у обочины, то тебя не видно в листве, и, когда ты здороваешься с проходящими мимо, они пугаются и не сразу понимают, откуда «здрасьте». Вот идет, заметно прихрамывая, рослый, плотный человек с тяжелым брезентовым рюкзаком. Это Андрей Тоом, ему далеко еще идти, он живет в самом конце поселка, на Восточной, у Антокольских. Он внук поэта Павла Антокольского, сын его дочери Натальи, художницы, пожилой, полной близорукой женщины с детским прозвищем «Кипса».

– Здрасьте!

– А, Ксюша… – Он ничуть не пугается, приветливо смотрит слегка раскосыми серыми глазами. – Приходи к нам через час, пойдем с ребятами на речку.

– Приду, если отпустят.

Отпустили!!!

Мы приходим на песчаный пляж с сыновьями Андрея Денисом и Антоном и всякими «близлежащими» соседскими мальчишками.

Мучителей, привязавших туфельку к шлагбауму, тут нет.

– Ну что, ребятки, для начала берем лодку часа на два, на три, плаваем, а там посмотрим…

Когда он сказал «берем лодку», от радости я просто онемела. До сих пор помню чувство даже не радости, а настоящего счастья. Лодка! Кататься на лодке по нашей речке! Об этом я и мечтать не могла. С чужими меня не отпускали, боялись, что если начнем тонуть, то эти чужие спасут своих детей, а я утону. (Логика – не перешибешь. И представления о людях тоже хорошие.) А никого своего, с кем можно было бы поплыть на лодке, у меня не было. Брат занят, курит и работает, работает и курит, стучит на машинке, он одновременно и филолог-классик, и сценарист…

И вот мы плыли, плыли, плыли на лодке и играли в какие-то хорошие игры на эрудицию и сообразительность, притом проигравших не было, у Андрея как-то само собой получалось, что все очень умные и сообразительные. Потом закапризничал маленький Антон, поссорился со своим папой, долго плакал, но Андрей не обращал на него внимания. Когда мы вернулись на песчаный пляж, он все продолжал ныть, и Андрей спросил:

– Ну что, будем мириться?

Мальчик на миг замолчал, подумал и ответил:

– Нет.

И продолжил нытье.

Андрей Тоом – известный математик, еще в юности, в студенчестве одновременно с другим ученым вычисливший какой-то хитрый алгоритм, который так и называется «Алгоритм Тоома – Кука». Андрей давно живет за границей, я не знаю, где, и даже не знаю, жив ли он, надеюсь, что конечно, жив.

ПИСЬМО АНДРЕЮ ТООМУ

Дорогой Андрей Львович! На всякий случай, вдруг к Вам в руки попадет эта история, всякое же бывает, например, ее напечатают, я кому-нибудь подарю, и этот кто-то зачем-то почему-то приедет в город, где Вы сейчас живете, и забудет книжку на скамейке в сквере, где Вы как раз выгуливаете своего барбоса, и Вы подберете забытую книжку, глядь – а там про Вас. Ведь бывает же такое, да со мной и не такое бывает, и как только принимаешься сочинять историю, тут же и начинаются «приключения слов».

Вдруг Вы прочтете, ну, мало ли…

Как Вы поживаете? Вы теперь где? Как Ваша математика? Как Ваши младшие дети? Спасибо Вам большое, что взяли меня покататься на лодке однажды летним днем какого-то там семьдесят шестого года.

Было так здорово! До сих пор помню.

Вы вот даже не подозреваете, что были автором одного из счастливейших дней моего долгого скучного детства.

Приезжайте к нам! А знаете, лучше не надо. Округа изменилась до неузнаваемости, лес отнят, лодочной станции больше нет, речка скоро умрет. Я вот и пишу эту историю, стараясь успеть до смерти речки. Чтобы она знала, что я рассказала про нее. Ведь она всегда все знает…

До свидания.

А вдруг увидимся?.. Мало ли… Всякое бывает…

Ваша Ксюша (с кривой березы).

Что еще можно делать, дожидаясь мамы? Как скоротать время? Пойти на Среднюю аллею, к собакам?

Собаки! Собаки! Милые мои меховые симпатяги! Свою собственную собаку я заимела, только когда сама уже стала матерью семейства.

ВОЗЗВАНИЕ К РОДИТЕЛЯМ НОМЕР ТРИ

Уважаемые господа родители.

Завести собаку очень просто.

Идешь куда-нибудь на стройку, где живут и работают понятные стабильные люди, обедающие гречневой кашей с тушенкой. Таких людей очень уважают дворняги. У таких людей непременно есть какой-нибудь Мишка, Цыган, Альма или Кукла. У Альмы или Куклы щенки, вон под тем сараем, вон, иди там посвисти, почмокай…

Посвистишь, почмокаешь, и из-под сарая выкатываются чудесные, меховые, круглые щенки. Щенки – круглые, как отличники! Берешь одного под пузо, и он твой. Дома его купаешь в тазике, чешешь, кормишь. Сын (дочь) счастлив(а)…

Говорите, у вас неважнецкие жилищные условия, некому гулять, щенок все погрызет и загадит?

Но ведь это сущие пустяки, ничто, чушь собачья, в сравнении с вашими взаимоотношениями с ребенком, с вашей дружбой, с вашими общими положительными эмоциями.

Щенок – это механизм выработки общих положительных эмоций, превосходный регулятор процесса сближения.

Заводите детям собак.

А с жилплощадью, погрызенным диваном и выгуливанием все само наладится.

Так, из-под забора, у нас появился Чак, названный в честь Собчака. Собака Чак, Соб-Чак. Потом бородатый Боцман с желтыми глазами и длинными седыми ресницами.

Моя любовь к животным почему-то раздражала маму. Однажды она вычитала мне цитату из какого-то советского писателя: «Если в детстве ты не повесил ни одну кошку, то это еще не значит, что ты вырастешь хорошим человеком».

О-па!

Вот молодец, обширный ум! Почему бы ему яснее не выразиться? Хочешь стать хорошим человеком – вешай кошек, режь собак, но пламенно люби людей. Возьми свое сердце, зажги его смело, отдай его людям на доброе дело, Данко хренов! Вот это по-нашему!

То, что человек, не любящий животных, может хорошо относиться к людям – опасное заблуждение. Отсутствие сострадания к братьям меньшим исключает для человека возможность сострадать и людям. Это монстр, опасный для общества. Для нормального человека естественно любить и жалеть животных, заботиться о них, чего ж тут непонятного? Потому что животные – меньшие братья людей. А люди – меньшие братья праведников, святых и угодников Божьих, вот они за людьми и присматривают, заботятся, помогают, защищают.

Или вот еще, тоже ничего «телега»:

Надо любить людей, а не животных! Это как? Куда одно без другого?

Ну, мама говорила, что надо любить людей, детей, помогать старушкам переходить через дорогу и все такое. И чем чаще и напористее она это повторяла, тем прочнее у меня укоренялась неприязнь к маленьким детям и старушкам. Со старушками потом стало получше, когда я поняла, что они обладают исчезающими знаниями, ускользающими сведениями, что они – очевидцы, и мне стало интересно с ними разговаривать.

А с детьми так до сих пор и не наладилось.

Я ничего не понимаю в маленьких детях. Особенно пока они говорить не умеют. Вот потом, когда становятся собеседниками, источниками вдохновения…

«Ах, – начинают тут восклицать всякие тети, знающие мои детские пьесы и рассказы. – Как же так? Ведь вы же детский писатель!..»

Во-первых, никакой я не детский писатель. Сами собой сочинялись какие-то истории, пока сын был маленький. Сын вырос – все. Детский писатель – это тот, кто стабильно этим занимается. Выдает, так сказать, продукт.

А во-вторых, детский писатель это совсем не тот, кто любит детей. Он сам – дитя. Попробуйте спросите детей: «Дети, вы детей любите?» То-то удивятся бедные крошки. Детский писатель – ребенок, но ребенок особенный, другой, существо без кожи, постоянно находящееся в глубоком стрессе, во враждебной среде «нормальных», усредненных детей и людей. Наверное, именно поэтому среди детских авторов так много тех, кто любит, мягко говоря, выпить лишнего.

И пишет такой писатель не специально для детей, а «вообще», «просто», но это такие истории, на которые именно дети реагируют. Так уж получается. Нет, убеждена, детский писатель – это тот, кого дети любят, а не тот, кто любит их, «детишек». Обожаемый мною Хармс детей терпеть не мог.

И в-третьих, уж тем более глубоко ошибочно думать, что человек, пишущий для детей, – это что-то вроде учителя или воспитателя, которому просто положено любить детей, он за это зарплату получает. Не надо путать «одно с другим».

Примечание: все сказанное выше относится к настоящим писателям, пишущим вдохновенно, а не к тем, кто высиживает усидчиво, беря ремеслом и объемом.

Вот папа мой обожал детей. Разговаривать с ними. Выступать.

Это что-то уникальное, очень редкий случай.

Маленьких детей я не то что бы не люблю – я не люблю их рядом с собой. Они отнимают свободу. Если даже не отнимают, то посягают на нее. Вообще, все, что донимает, пищит, не понимает с первого раза и говорит тонкими голосами, – не люблю.

Насекомые, женщины, дети…

Своей собаки у меня не было, и я крепко дружила с «общественными» собаками нашего поселка. Их звали Клякса и Смелый. Чудесные, мохнатые, добрейшие псы. В их славной компании я гуляла в лесу, уходила далеко-далеко и ничего не боялась. Весь наш поселок заботился об этих псинах, а писатель Юрий Яковлев со Средней аллеи даже оборудовал для них будки, чтобы можно было спрятаться от дождя и снега. И специальные миски «присобачил», и пополнял их едой.

Яковлев вообще был такой писатель-собачист, пропагандист дружбы человека и собак. У него своих собак тоже было навалом, всегда овчарки, сперва восточноевропейские, позже мохнатые южнорусские. Мне, мечтавшей о своей собаке, нравилось ходить с Юрием Яковлевичем и Ноной Сергеевной, женой его, выгуливать собак. Нона Сергеевна учила меня свистеть, что необходимо для всякого собачника. Умиравших своих собак Яковлевы хоронили на участке. Дома на почетном месте всегда красовались портреты покойных псов, при параде, с медалями. Моя мама это всегда критиковала.

Сын Яковлевых Андрей дружил с моим братом. Очень симпатичный молодой человек, студент, готовящийся, как и все, как-то приспосабливаться к стране и режиму. Но вдруг он углубился в иудаизм, порвал с родителями, в частности, по той причине, что отец всегда скрывал свое еврейство и настоящую фамилию Хофкин. Андрей все бросил, работал дворником, потом уехал в Израиль, где, говорят, стал видным и уважаемым иудейским богословом.

А Юрий Яковлевич… В начале девяностых, когда начались все кризисы и инфляции, эта благополучная и обеспеченная семья осталась практически ни с чем. Ни с чем, но с огромными собаками, которых надо было кормить. И кормили, что делать. А Юрий Яковлевич умер едва ли не от истощения.

Дальше – больше. Несколько лет назад сгорел их дом, и старенькая Нонна Сергеевна не смогла спастись.

За какие такие грехи? Только за то, что хорошо жили при советской власти?

А как хорошо, весело, гостеприимно жилось!

Ребенок, девочка-без-щенка, она же – девчонка на диковинном велосипеде, в вышитых джинсах клеш, она же – будущая сумасшедшая рыжая старуха…

Просыпается на Каретном ряду ясным утром и слышит сквозь сон, что-то фыркает, булькает, как будто водопровод сломался и «плюется». Мама на кухне.

– Что это фыркает? Кран, что ли, сломался?

Из ванной выходит улыбающийся усатый дядя в белой майке. Он лысый. Мама тоже улыбается и знакомит меня с ним.

Дядя Кайсын, народный поэт Кабардино-Балкарии Кайсын Кулиев, долголетний друг моей мамы.

При нем мама всегда становилась добрая-добрая.

Если в доме идеальный порядок и чистота, мама нарядная и веселая, это значит, что скоро зазвонит звонок и появится дядя Кайсын:

– Салям алейкум, Алла, салям, Кусюша!

С букетом цветов и гостинцами в огромных количествах – если торт, то величиной со шляпную коробку, если сыр – то целая головка.

Помню шоколадно-вафельный, мамин любимый торт, сделанный на заказ, с корзиной роз из чистого шоколада сверху.

У него красивый акцент, например, мое имя выговорить ему трудно, и он называет меня «Кусюша» или «Кисюша». Где-то там, в горах, его отчий дом, где живет его большая собака какой-то особой горной породы, которую он очень уважает и даже посвятил ей стихи.

У Кайсына было что-то связано с Пастернаком, с его знаменитым исключением из Союза писателей. То ли Кайсын вышел, как многие, покурить, когда настала пора голосовать, то ли голосовал против исключения.

Вот до этого сейчас уже не докопаться. От жизненных передряг и невзгод Кайсын пристрастился «брать на грудь» лишнего.

Однажды мы были в ресторане ЦДЛ. Я мучаюсь, потому что угощение невкусное, и мама все время на меня шипит, что я не так сижу, не той вилкой ем, не так поздоровалась и все такое.

За соседним столом выпивают какие-то дяденьки, это поэты-переводчики, переводившие стихи Кайсына. Они раскланиваются с нами, Кайсын присаживается к ним на минутку. Минутка затягивается, их голоса становятся все громче, мама злится, а достается мне.

Через некоторое время лицо у Кайсына такое, будто его сдули, словно шарик, оно как-то оползло книзу. Братья-поэты волоком тащат его к выходу.

– Снимите с него депутатский значок!.. – паническим шепотом взывает мама.

Раньше многие хорошие поэты, не имея возможности быть напечатанными, переводили по подстрочникам поэзию народов СССР. Кайсына переводили Гребнев, Липкин, Коржавин, Лиснянская.

Больше всего ему нравились переводы Олега Чухонцева.

– Надо же, сын милиционера, а до чего талантливый парень! – простодушно дивился Кайсын.

Себя он считал князем.

«Да там у них так положено, – в его отсутствие говорила кому-то мама. – Пять баранов есть – князь».

А когда в деревне, в регионе 71 дробь 15, наступит август и бабочка «павлиний глаз» затрепещет в углу заколоченного окна, куда проникает свет в щели между досок, сумасшедшая рыжая старуха станет держаться поближе к заколоченному окошку, там светлее, виднее.

Будет рассматривать фотографии…

Черно-белая фотография – в смешанном, по большей части березовом лесу мирно лежит лев. Самый настоящий. Рядом – большая миска с водой. Поодаль, с любопытством, но не без опаски глядя на зверя, стоят соседи, приглашенные «на льва».

Писатель Нагибин с женой Аллой Григорьевной смотрят на льва как-то недоверчиво, словно сомневаясь, что он – настоящий, или не понимая, зачем все это нужно, зачем тащить льва в лес, все это показуха и амбиции, мучают животное.

Писатель Тендряков о чем-то грустно задумался, на льва глядя, с женой, тещей и дочерью поодаль.

Маленькие косенькие внуки директора Института марксизма-ленинизма академика Обичкина тоже держатся подальше, а то мало ли что на уме у зверюги.

Это семьдесят пятый или семьдесят шестой годы, когда всплыла семья Берберовых из Баку, приютившая в квартире льва. И писатель Юрий Яковлев тут же стал про них писать, снимать фильмы. На съемках льва Кинга застрелил милиционер, бывший «не в теме».

А нас с мамой на фотографии нет. Это в августе было, а в августе мы всегда уезжали в Прибалтику, на море.

Накануне мама устраивает ужин для своих и папиных друзей у нас на Каретном. На ужин – грибы, она их покупает на Центральном рынке. Грибы со сметаной, картошкой, луком и укропом.

Как странно оказаться летом в Москве, где пахнет совсем по-другому, не так, как зимой и осенью, и звуки слышатся иначе.

Я все время выскакиваю из-за стола и собираюсь, складываю одежду, тетрадки, плавательный круг и какие-то девчонские штучки.

Едем в Прибалтику! Желто-синий поезд с занавесочками на маленьком, уютном Рижском вокзале. Пахнет углем, им раскочегаривают бак с горячей водой, чтобы был чай. И там, в Прибалтике, тоже так пахнет, потому что старые деревянные домики на взморье отапливают углем.

В вагоне чисто, пахнет мылом, льняные полотенца, проводницы разговаривают с акцентом, и уже слышно, как кто-то в соседнем купе говорит по-латышски – красиво, напевно, со множеством «с» и «ц».

В Прибалтике гораздо чище, чем в Москве, и люди вежливые.

Мы приезжали с семьдесят третьего года лет пятнадцать подряд. Поэтому когда начались в девяностых годах все эти неприятности, якобы латыши не любят русских, не разговаривают, не обслуживают, я просто представить себе не могла, что такое возможно. И когда в девяносто восьмом году я привезла на взморье сына, показать ему места своего детства, нас, москвичей, везде принимали как дорогих гостей.

Нищета стояла катастрофическая. Деревянные домики буржуазной Латвии заброшены, заколочены, ресторан «Юрас Перле» над морем сгорел. Как будто в стране были военные действия. А это всего лишь пришла долгожданная свобода.

Хозяйка маленькой гостиницы, где мы жили, выносила объедки в миски на задний двор для бродячих кошек. А к мискам подходили человеческие старички, пенсионеры.

На центральной улице Йомас все было выметено, убрано, кафе, ресторанчики, а в сумерках, когда туристов становилось меньше, выползали какие-то несусветные персонажи, драные дети, иссохшие от пьянства женщины, выбирали пустые бутылки из урн. Жуть кромешная!

А тогда, при советах, в этот дом отдыха на взморье съезжалась пишущая братия со всей страны, торжество дружбы народов, с женами и детьми, и все знакомились, дружили. Мы с мамой приобрели там несколько добрых знакомых, семей из Армении и Азербайджана.

Утро. У входа в корпус стоят Иван Драч из Киева, Юрий Левитанский и какой-то поэт, допустим, из Туркмении. Подходит Марис Чаклайс, автор запомнившихся мне с детских лет строчек «Небо все понимает в глубокой своей синеве и полно состраданья к поникшей от горя траве». Отличные стихи, про которые, услышав, думаешь: «И чего я сама не догадалась их написать? Ведь до чего просто!»

– Здравствуй, Иван, здравствуй, Юрка, здорово (допустим, Улугбек)!

Говорят о температуре воды в море, строят планы на день, подшучивают друг над другом, все дружелюбно, уважительно.

Если надо «подружить» людей разных национальностей, то для начала это следовало бы делать по профессиональному признаку. Потому что писатель найдет о чем поговорить с коллегой, и повар с поваром, и космонавт с космонавтом.

Когда я приехала туда в первый раз, мы с мамой наскоро разобрали вещи и пошли на море. Было солнечно, и море синее, и белый песок. На спуске к пляжу нас ждал дядя Кайсын.

Нас поселили в «шведском домике» – все маленькие коттеджи имели свои названия, «белый дом», «охотничий домик», «контора», «детский корпус» и «дом с привидениями» – сырой и угрюмый трехэтажный дом. Когда недовольные постояльцы этого дома жаловались администрации на сырость и неудобства, им неизменно отвечали, что зато Паустовский в этом доме «Золотую розу» написал «и не пикнул».

После девяносто первого года домики вернули старым владельцам. А скорее всего, их просто купили, кто смог.

В главном корпусе был бар, где продавали очень вкусное сырное печенье и варили отменный кофе. Днем, в обеденный перерыв, в баре собирались работники санатория – горничные, садовники, прачки, пили кофе с коньяком, разговаривали и по-латышски, и по-русски. И тоже все нормально было. В скобках – блин! (Междометие, выражающее досаду и недоумение.)

Иногда в баре между перебравшими писателями вспыхивали мордобои, но кратковременные и без особых увечий.

В Риге жил друг моего папы, художник театра русской драмы дядя Юра Феоктистов с женой Тасей.

– Дорогая, – поучительно и слегка в нос говорила Тася моей маме. – Ни в коем случае нельзя спать на боку, от этого образуются морщины на груди. Спать надо только на спине, широко раскинув руки. И еще, дорогая. На ночь не забудь намазать лоб сметаной и сверху аккуратно натянуть на голову чулок – это прекрасное средство от морщин на лбу.

Тася была такой стопроцентной женщиной, в степени «N плюс один», женщиной из анекдотов про женщин.

Вот договорились мы все вместе куда-то идти – гулять ли, или в кино, или на выставку. Приходит дядя Юра, а Тася является, опоздав на полчаса.

– Дорогая! – в ажиотаже восклицает она, не обращая вообще никакого внимания на собственного мужа. – В угловом – потрясающие кофточки! Я заняла очередь, идем!

Все, вот вам и кино, вот вам и прогулка.

Дядю Юру начинает просто, что называется, «колбасить не по-детски».

– Кофточки! – с нешуточной ненавистью повторяет он и уходит прочь, ни слова не говоря. Я бегу за ним, потому что тоже не хочу в очередь. С дядей Юрой можно хотя бы гулять быстрым шагом, а не плестись еле-еле, как мама и тетя Тася, у него можно спрашивать разные слова по-латышски…

С дядей Юрой мы гуляем по берегу, потом идем в город и становимся свидетелями происшествия.

По проезжей части вихляво едет на велосипеде парнишка в черной спецовке. «Подрезает» одну машину, другую. Падает с велосипеда, машины едва успевают затормозить. Все целы, но собирается толпа. Парнишка сидит на бордюре, рядом с велосипедом. Абсолютно пьяный. К велосипеду приторочены щетки на длинных железных прутьях. Парень – трубочист! На него кричит по-латышски усатый гаишник.

Вдруг в толпе мы с дядей Юрой замечаем маму и тетю Тасю, счастливых обладательниц «кофточек».

Мама, обожающая защищать чужих и восстанавливать справедливость, особенно если это кто-то видит, начинает уговаривать гаишников отпустить пьяного трубочиста.

– Отберите у него велосипед, и пусть идет домой спать. Мальчик, тебе сколько лет?

В Латвии даже при коммунистах старшим школьникам разрешалось на каникулах подрабатывать.

Тетя Тася участвует в разговоре в качестве переводчика.

Гаишник забирает велосипед, а пьяный подросток ковыляет восвояси. Он протискивается сквозь зевак совсем рядом со мной, и я украдкой прикасаюсь к его черной спецовке и загадываю желание – ведь если прикоснуться к трубочисту и загадать желание, оно непременно сбудется!

Какое?

Учиться без троек? Чтобы собаку завели? Чтобы волосы стали нормального, серенького цвета?

Не помню.

Там же, на взморье, мама однажды выхватила меня из какой-то детской компании, и мы со взрослой компанией запихнулись в «рафик» и поехали в далекий рыбацкий колхоз, смотреть кино в доме культуры.

Мы опоздали к началу сеанса, вошли в темный зал, где стояла полная тишина, а на экране колыхалась волнами трава и женщина с великолепными волосами курила папиросу, сидя на плетне, спиной к зрителям.

От этих картин, от просвечивающих сквозь ладонь девочки угольков, от предгрозового ветра, катящего по деревянному столу хлеб, от парнишки с птичкой на голове я остолбенела и с трудом очнулась только обратной дорогой.

Похоже, что так же остолбенели и посетители клуба, рыболовы, потому что никто в зале не шелохнулся, ничего не переспрашивал, не выражал недоумений.

Может, короткие латышские субтитры давали им исчерпывающее представление о происходящем?

Или они, так же как и я, ничего не понимая, околдовались именно волшебством изображения, гением оператора Рерберга?

Много лет спустя я познакомилась с Георгием Ивановичем, бывала у него дома в Брюсовом переулке, рядом с Центральным телеграфом, который спроектировал его отец, архитектор, и всякий раз приятно поражалась полным отсутствием какого бы то ни было зазнайства у этого великого человека.

– Здорово, рыжая! Яичницу будешь?

Или, по телефону:

– Ксюша, это Гоша. Твой-то дома?

Я все собиралась рассказать ему про «Зеркало» в клубе рыболовецкой артели, но так и не собралась.

В августе девяносто девятого Георгий Иванович умер от сердечного приступа в ванной.

Не захотел в двадцать первый век… Решил не ходить туда.

На взморье я обзавелась другом Никитой, сыном художника-кузнеца, мастера по художественной ковке.

– Мы сейчас с папой в луна-парк едем! Давай с нами? – пригласил он.

– В луна-парк?..

Приглашение заманчивое, но что-то слабо верится, что папа вот так вот возьмет, все бросит и поедет с нами веселиться и кататься на каруселях. Я не верю Никите. Такого просто не может быть. Папа должен плохо себя чувствовать, болеть, его нельзя беспокоить.

– А что, твой папа хорошо себя чувствует? – осторожно спрашиваю я.

– Да!

– Ты, наверное, просто не знаешь. Он тебя не хочет расстраивать и не говорит.

– Да нет, он с утра на рыбалку ездил, а теперь вот сам предложил, в луна-парк чтобы…

Сам предложил в луна-парк! Невероятно! Да врет все этот Никита!

– Ты просто не знаешь. Родители не могут так вот взять ни с того ни с сего в луна-парк поехать. Они всегда плохо себя чувствуют. Им надо прилечь, отдохнуть.

Никита озадачен.

– Знаешь, давай пойдем его спросим, – предлагает он.

В баре находим «художественного кузнеца» лет тридцати пяти, пьющего пивко и балагурящего с барменшей (барвуменшей) Айной.

– Пап, ты хорошо себя чувствуешь? – интересуется сын.

– Да вроде неплохо, – поигрывает мускулами художественный кузнец.

– Точно хорошо? – допытывается сын.

Растроганный чуткостью сына, кузнец смеется и угощает нас сырным печеньем и маленькими сушеными рыбками.

– Что, у вас вот так вот прямо ничего не болит? – все еще не верю я. – Ни голова, ни сердце? И давление нормальное?

– Доктором хочешь стать? – потешается пышущий здоровьем кузнец, и мы едем в луна-парк, катаемся на каруселях, стреляем в тире и выигрываем призы в кегельбане, и переодеваясь к ужину, я взахлеб рассказываю маме, где мы были, и какой отличный папа у Никиты – у него ничего не болит, он хорошо себя чувствует, и давление в норме…

– Да, родителей не выбирают, – неприятно усмехаясь, говорит мама.

– Не выбирают, – соглашаюсь я. Именно соглашаюсь, а не сокрушаюсь.

Начинается страшный скандал.

«Конечно, ты бы выбрала себе что-нибудь получше! Помоложе! Ну, ничего не поделаешь, потерпи свою мать, старуху, недолго осталось, я скоро умру…»

Умрет! Мама часто говорит, что скоро умрет. Ужас, даже подумать страшно. Меня отдадут в детдом, ведь больше у меня никого нет, кроме мамы. Мне страшно, что она умрет, но я не могу выдавить из себя ни слез, ни слов «мамочка, ну что ты, ты лучше всех, не умирай». А она их явно ждет. Но еще больше, чем страшно, мне обидно, что она так кричит на меня, таким громким неприятным голосом, полуодетая, затянутая какими-то белыми на крючочках приспособлениями, делающими ее стройнее, с напудренным к вечеру лицом, накрашенными красными губами.

Ведь я так ее люблю. Особенно когда она ненакрашенная, непричесанная, с мягким немолодым лицом, в домашней одежде, похожая на доброго заиньку.

– Неблагодарная! Могла бы тебя не брать с собой, отдохнуть, как человек! Нет, взяла, к морю! Да я тебя в интернат отдам!

Почему-то именно в Прибалтике случались ужасные скандалы. Мама придиралась ко мне:

– Поздоровайся. Кто так здоровается? Сядь. Кто так сидит? Встань сию минуту! Ты как стоишь? Ты как разговариваешь? Да на тебя смотреть противно…

Я раздражала ее самим фактом своего существования рядом. Мешала жить. Иногда она куда-то исчезала на несколько часов, и я ходила по берегу, на море смотрела, или по территории дома отдыха, или сидела в холле, читала в библиотеке, то и дело возвращаясь в «шведский домик», где мы жили, стучала в дверь, но никто не открывал, и ключа под ковриком не было.

– Не надо постоянно ходить за мной по пятам, – раздраженно сказала однажды мама. – Приехал Кайсын, мы редко видимся, и мне, знаешь, хочется с ним побыть…

И я никак не могла понять – почему надо так надолго исчезать?

Что они там делают?

Потом, через несколько лет, Кайсын как-то рассосался, куда-то девался, потерялся, у него появились другие привязанности… Вот уж когда мне стало совсем фигово, лучше бы мне вовсе на свет не родиться – мама все время была такая злая и мрачная, что ни в сказке сказать, ни на ноутбуке настучать. Мне казалось, что она меня ненавидит.

Менее серьезным ухажерам меня не представляли. Потом и они рассосались.

Мама стала встречать Новый год со мной, когда стало больше не с кем.

А мне это было уже не нужно. Мы с ней как-то разминулись. Просто разминулись, и все.

Люди, дружите со своими детьми с детства!

После Прибалтики, после моря и сосен так неохота возвращаться в дождливую Москву, да к тому же в школу.

Английская школа номер тридцать на улице Ермоловой. Теперь это школа номер двенадцать семьдесят шесть, Большой Каретный переулок, дом двадцать два, строение шесть.

Краснокирпичное здание конца тридцатых годов на задворках Центрального рынка и старого цирка, во дворах Самотеки, не сразу и найдешь.

Родное гестапо!

«В школе надо учиться десять лет. Десять долгих, мучительных лет», – серьезно предупредил меня брат, когда я, принятая в первый класс, прыгала от радости, что иду в школу.

Сорок два человека в классе. Муштра. Октябрятские звездочки. Для полноты ощущений с нами в классе учился японец, из-за которого нас всех особенно дрючили, чтобы мы достойно представляли Советский Союз.

Холодное темное утро, ноябрь. По ледяной пустой улице бредут, уныло таща мешки со сменкой, октябрята, учатся мужественно переносить и терпеть свою жизнь.

Коричневое платье и черный фартук. Завтраки в буфете, воняющие одновременно чем-то недожаренным и подгоревшим.

Стенгазета, зарядка, линейка. Хор и озеленение. Прыжки через козла и пионербол. И другие свинцовые мерзости.

Когда я была в первом классе, мама уехала в турпоездку в ГДР и ЧССР, а я осталась на попечении брата и его друзей. Студенты любят после лекций пить пиво и оттягиваться на всю катушку, а тут какая-то маленькая сестра, с которой надо писать палочки и крючочки. Да какие там крючочки! Ближе к вечеру, когда мне уже пора спать, брат интересовался между делом:

– Уроки сделала?

Я садилась за стол и быстро-пребыстро, как курица лапой, корябала все эти циферки и загогулинки. В первой четверти мне поставили сплошные тройки, кроме чтения, и мама обиделась. На меня, конечно же, не на учительницу же Аврору Николаевну.

Брат со своим другом, скульптором Колей Мастеропуло, Колей Мастером или Колей-греком, как они его называли, на полном серьезе обсуждали, что надо отдать меня в Суворовское училище.

– А что, хорошо, мундирчик ей очень пойдет, – говорили они между собой в моем присутствии. – Дисцицплинка опять же.

А я верила и боялась, что они успеют отправить меня в Суворовское училище до маминого возвращения, и каюк мне.

Потом Коля придумал другой способ запугивания – сказал, что собирается на мне жениться, причем безотлагательно. Вот вернется моя мама, и он тут же, без малейшего промедления обратится к ней с этим вопросом.

– Алла Васильевна меня знает, я человек порядочный, думаю, она против не будет.

И говорил, что заставит меня целыми днями заниматься математикой и готовить обеды. Ужасная перспектива! Особенно математика.

Когда Коля, на ролях своего человека в семье, приходил в школу меня забрать, я все боялась, что он сейчас во всеуслышание скажет, что не сегодня завтра на мне женится и меня будут дразнить.

Но как-то обошлось…

Другой шуткой Коли были тараканы величиной с собаку, которые всегда приходят к маленьким девочкам, когда те мешают жить старшим братьям. Спастись от этих тараканов можно, только если бить их сковородками.

Коля недавно умер в Греции, где работал по иконописи и мозаикам.

В школе во время большой перемены можно сбегать на рынок, пробовать квашеную капусту. Напробуемся, напробуемся – вроде и перекусили. А после школы покупаем сдобы в булочной, идем не спеша домой.

Вере Ильинской неохота домой, у нее сегодня плохие оценки, дома будут ругать.

Она размышляет, куда бы ей деваться, что бы такое придумать, чтобы не ругали.

– Убегу, – решает она. – На БАМ. Там нужны рабочие руки.

– На БАМе люди болеют и умирают, – авторитетно говорю я.

– Как это? – удивляются девочки.

– Потому что плохо с продуктами и лекарствами, врачей тоже нет.

– Не привозят продукты? Почему? Далеко, что ли? – начинают рассуждать мои подруги.

– Потому что все плохо организовано и начальство ворует, – объясняю я. Вижу, что девочки сомневаются в услышанном, и добавляю: – Так мой брат говорит, а он все знает, он ужасно умный.

– Что, прям умней Смирновой? – не может допустить такого Лена Бурхина, для которой наша отличница-толстуха Оля Смирнова главный авторитет на свете.

– Какая Смирнова, она зубрит, а мой брат – гений, потому что родился с открытыми глазами. Все дети рождаются зажмуренные, а он сразу – смотрит вот так вот глазами двумя.

– Порядка нет, потому что расстрелы отменили, – высказывает убеждение, очевидно, дедушкино или бабушкино, Ира. – Вот когда Сталин…

Так беседуют, идя по Садовому, десяти-одиннадцатилетние «чикильдяйки» с булками в руках.

В школе учились и татарские ребята из окрестных, «самотечных» старых домиков, и те, кого возили со всех концов Москвы в продвинутую английскую школу. И все как-то нормально уживались, в одном классе несколько компаний, мирно сосуществующих.

Лена, Ира и бедная Вера, предчувствующая расправу, идут по Садовому дальше, а я вхожу в свой подъезд на Каретном.

Да, мне везет, меня не ругают за оценки.

Но у меня есть другие испытания.

В медучилище, где мама преподает инглиш, сегодня назначено собрание или педсовет. Мама оставаться не хочет. Еще утром, за завтраком, она строго-настрого велела мне позвонить ровно в полчетвертого в учительскую этого несчастного учебного заведения и сказать, что у меня болит живот, высокая температура и все такое.

Вот этому уже точно не поверит никто и никогда!

Мама учила меня врать.

Она называла это ложью во спасение и тренировала меня грамотно и достоверно излагать эту ложь. Она даже репетировала со мной.

И уехала на работу, в ненавистное медучилище номер шесть, к глупым невоспитанным девчонкам из неблагополучных семей.

Подходит время. Я в ужасе таращусь на телефонный аппарат и даже несколько раз снимаю трубку. Но я не могу!!! Все поймут, что я вру, и вообще, я стесняюсь.

Время идет. Я мучаюсь.

Звонит телефон.

– Что это значит? – сквозь зубы, то ли от раздражения, то ли чтобы никто не услышал, шипит мама. – Я кому сказала? Немедленно звони сюда… – Ой, что-то я волнуюсь, – максимально громко и встревоженно говорит она, теперь наоборот, чтобы все слышали. – Дочка трубку не берет… Ой… Она сегодня с утра что-то плохо себя чувствовала… Животик… А вдруг аппендицит?.. Она ведь там одна, нет у нас никого…

Мама приходит домой. Отпустили с собрания, дочка ведь там одна с больным животиком.

– А если бы была война?! – взыскательно спрашивает она, и глаза у нее от злости становятся «зеленые, как крыжовник» (правильно папа в рассказах про Дениску написал). – А если бы фашисты тебя спросили, куда побежали партизаны? Ты бы тоже им правду сказала? Бывает просто ложь, а бывает ложь во спасение…

Мне так стыдно и тяжко, что я даже не спрашиваю, почему партизаны побежали? Партизаны должны передвигаться по-пластунски, тайком, в траве или по снегу, так всегда в книжках пишут и в фильмах показывают.

Эта привязанность ко «лжи во спасение» удивительным образом сочеталась у моей мамы с любовью к правде. Так, мне с раннего детства было объяснено, что Брежнев ничего не соображает, что партийное начальство обманывает народ, живет припеваючи, а рядовые члены партии и все простые люди бедствуют.

Только в школе про это говорить не надо.

Мама же сказала мне, что коммунисты убили Даниила Хармса. Помню, как мы до драки спорили с одноклассником Лешей Ясуловичем. Он утверждал, что Хармс просто вышел из дома и потерялся, но может быть, еще вернется и расскажет много смешных стихов и историй. Так Леше объяснила его педагогичная и деликатная мама. Я же до хрипоты орала, что Хармса убили коммунисты. Ошибались оба, но я была ближе к истине.

Дядя Валерик, мамин младший брат, предупреждал ее: «Растишь из ребенка морального урода. У человека должна быть вера в партию и правительство».

Дядя Валерик работал музыкальным редактором на «Маяке», и когда после информации о том, что Брежнев завершил рабочий визит куда-то там и улетел домой на самолете, зазвучала песня «По аэродрому, по аэродрому лайнер пробежал, как по судьбе…», бедному дяде Валерику объявили выговор. Не уследил.

Интересно, передавали ли мои одноклассницы родителям то, что я говорила про правительство и начальство? И какова была реакция? Никому не запретили со мной дружить, никаких «репрессий». Им, наверное, тоже говорили: «Только в школе про это не надо». Мне кажется, все всё понимали, но тщательно придуривались. И чем выше человек стоял, тем больше старался притвориться. Сумасшествие какое-то.

Сердясь на меня, мама грозилась отдать меня в интернат или умереть.

«Я скоро умру, так и знай!»

И всякий раз, когда она долго не приходила с работы, я боялась: а вдруг она умерла? Ведь она старше родителей всех моих одноклассников и друзей.

Вдруг она уже умерла, а ведь с утра за завтраком мы немножко поссорились и теперь не сможем помириться… Какой ужас…

Боже, Боже, добрый Бог, сделай, пожалуйста, так, чтобы мама не умирала.

Ну, она, наверное, просто куда-нибудь заходила после работы. Туда, где весело и интересно…

В начале семидесятых шел массовый «отвал» из Советского Союза.

То и дело и я слышала странное слово «вирусалим».

«Они уже вирусалиме… Он поначалу бедствовал, сидел где-то в глуши, но теперь вроде наладилось у него, перебрался вирусалим».

Это было похоже на «вирус».

Вирусалим – это заразное?

Тетя Рая Коган, мама моих товарищей по детскому саду, близнецов Паши и Егора, уговаривала мою маму пойти на проводы Галича.

– Прости, Раечка, но я не пойду, – сказала мама, намекая, очевидно, что сама-то тетя-то Рая собирается уезжать, а мы остаемся, и неизвестно, каким образом участие в проводах такого персонажа, как Галич, аукнется нам в стране советов.

Коганы уехали, и некоторое время Паша и Егор присылали мне красивые поздравительные открытки, где борода у Санта-Клауса была сделана из белого перышка, и уже писали английское «I» вместо русского «И», путали буквы, потом и вовсе перестали писать. Тетя Рая, кстати, она была в родстве с самим Шолом-Алейхемом, вскоре умерла, и парнишек усыновили люди из Пенсильвании, владельцы нефтяных скважин. Надеюсь, что у «коганят», как их называли в детском саду, все сложилось неплохо.

А я до сих пор помню, что у них день рождения четвертого апреля!

Сосед по Каретному, самый что ни на есть настоящий Буба Касторский из «Неуловимых», актер Борис Сичкин, тоже собрался ехать и уговаривал маму следовать его примеру.

– Вот этого ребенка вы, Аллочка, хотите оставить большевикам?! – трагически воскликнул однажды он, встретив нас возле лифта.

Сильно вжился в образ бандита-анархиста времен Гражданской войны.

Как же хорошо, что мы никуда не уехали! Могу себе представить, что бы из меня вышло в Америке. Прежде всего я бы отвыкла от русского, разучилась бы произносить свою любимую букву «Ы», превратилась бы в какую-нибудь осатанелую феминистку с очками на длинном висючем носу.

Да, несомненно, в Америке у меня первым делом вырос бы длиннющий нос и просело бы зрение…

Захожу на кухню и останавливаюсь ошеломленная. Как чисто! Какой порядок на нашей кухне, где всегда жуткий раскардаш и ничего не найти. Порядок, чистота и уют, и даже радио, старая «Спидола», вечно сипящая и трещащая, ясно играет красивую музыку.

К маме кто-то придет, она ждет гостей, и поэтому мне сейчас надо двигать к очередным милейшим интеллигентнейшим людям.

Или в Черемушки? К тете Музе?

Мама занята, и поэтому сегодня после школы я сама, одна еду на метро к тете Музе в Черемушки. А завтра утром мы все – тетя Муза, дядя Миша, Андрей, Люся и Таня, и даже Витя, едем к нам на дачу, на автобусе, без всякого такси! Майские праздники!

У первого вагона на станции «Черемушки» меня встречает Витя, мой двоюродный брат, или сама тетя Муза, она издалека улыбается мне, она очень добрая.

Как весело, как хорошо у них в пятиэтажке! Квартира такая маленькая, а народу так много, что ничего не страшно. Спим за шкафом, на одном диванчике вместе с Таней, дочкой моего старшего двоюродного брата. Как хорошо, как спокойно, как сладко засыпать, когда вокруг полно народу и на кухне еще звенят чашками и вполголоса переговариваются. Утром долго и суматошно собираемся и большой ватагой вываливаем во двор, где сушится белье, чьи-то ноги в кедах торчат из-под старого «Москвича», и все здороваются с моей тетей. Все ее знают и уважают, она библиотекарь в ближайшей школе, и многих, даже самых бестолковых и «проблемных», приучила к чтению.

На даче дядя Миша перво-наперво разводит костер. «Дядя Миша – пироман», – говорит о нем мой брат. Я тоже обожаю костры! Тетя Муза готовит домашний квас, мы с Таней помогаем резать вареную картошку, редиску, огурцы и зеленый лук. Окрошка! И еще целых два или три дня мы убираем участок, приводим в порядок сад и огород, в которых дядя Миша, крестьянин из-под Луховиц, отлично разбирается. Общественные собаки, Смелый и Клякса, приходят к нам погостить и угоститься. Дядя Миша очень любит собак и рыбалку, вырос на Оке.

Тетя Муза, старшая сестра моей мамы, и ее муж дядя Миша – мои любимые люди. Они фронтовики. Они никогда меня не «воспитывают». Они такие хорошие, что я ними я всегда веду себя хорошо, помогаю и слушаюсь. У них три сына. Миша – профессиональный военный, и они часто переезжали с места на место, и вообще, много повидали. Праведники, простые советские люди. Муза и Миша – коммунисты. Моя мама всегда ругается с тетей Музой из-за политики.

Мама показывает мне заграничную газету. Большой, на страницу, портрет, старая фотография – четыре девочки. Какие они красивые, необыкновенные, в платьях, как из сказки. С ними младший мальчик в матроске – чудесный.

– Мама, кто это?

– Это русские принц и принцессы.

– Принц и принцессы? Наши? Русские? У нас есть? А где они живут? Как с ними познакомиться? Мама, ну мама же, ну скажи, как?

– Их убили. Давно, – говорит мама, глядя на меня прямо, строго, почти неприязненно серо-зелеными глазами. – Завели в маленькую комнату с низким потолком и стреляли из нескольких пистолетов.

– За что? Кто убил?

– Коммунисты.

Коммунисты!..

Муза и Миша?

Так вот, значит, что… Это только с виду они такие добрые, а если «где-то однажды грянет гром, небо вспыхнет огнем», тут же побегут стрелять в принца и принцесс…

Не в силах задавать вопросы, я перевариваю услышанное.

– Узнаешь все, когда вырастешь.

Газету складывают и убирают.

Не помню, было ли при этом сказано, что в школе об этом говорить не надо.

Интересно, что тогда, в детстве, я не ринулась к дяде Мише и тете Музе с выяснениями, зачем коммунисты убили принца и принцесс. Новость была такая ошеломительная, невероятная, что я ее куда-то спрятала, в маленькую коробочку, в дальний уголок сознания. Коробочка, а в ней записочка: «коммунисты застрелили принца и принцесс из пистолетов». И я об этом не забыла. Когда о царственных страстотерпцах заговорили вовсю, шорох большой газеты и фотография сказочных детей вспомнились мигом.

А зачем мама этим меня «загружала»?

Непонятно.

Как и сбор моха накануне зимы – зачем это было нужно? Полагалось заклеивать окна на зиму, а между рамами что-нибудь класть, для тепла. Можно вату. На нее даже кладут елочные игрушки или другие «штучки».

Но мама считает, что между рамами нужен именно мох, зеленый, настоящий, и вот в одно из воскресений на даче, в начале ноября, даже не в воскресенье, а на каникулах, парад по телевизору и мокрый снег, темно, и сыро, и туман, мы отправляемся в лес, на его край, в начало леса, под елки, и, ползая там на карачках, собираем мох, и мама очень мрачная, в плохом настроении.

Пахнет сырой землей, невзгодами, бедностью, чем-то тяжелым и темным, из чьей-то чужой жизни…

К Яковлевым сходила, собак проведала, возвращаюсь домой…

Мама приехала и сердится, что меня нет дома. Но я совсем не огорчаюсь, что она сердится. Главное, что она приехала! Она тут! Со мной!

Ура, мама приехала!

Мама приехала и собирается в гости. Я-то думала, она со мной побудет.

Она сидит перед туалетным столиком, причесывается, надушивается и накрашивается.

– Я могу взять тебя с собой. Если, конечно, ты дашь мне честное слово, что будешь вести себя как хорошая большая девочка.

В гости? Значит, к Нагибиным!

Их дом похож на дворец – столько там старинных вещей, картин, икон, портретов, тарелок, ламп и штучек. И они совсем не облезлые, не навалены в кучу лишь бы как, они все починенные, сверкающие, отреставрированные, на них смотрят, их трогают руками, из них едят. По стенам висят фотографии старинных людей в красивых рамочках. Я думала, что это родственники тети Аллы и Юрия Марковича, но мама объяснила мне, что это чужие люди, чьи фотографии просто купили у букинистов и повесили для красоты. Еще у Нагибиных есть собаки и кошки. Они их обожают и со смехом рассказывают, как очередной полосатый Мурзик неожиданно оказался не котом, а кошкой и принес котят в шкафу, на шубах Аллы Григорьевны.

Алла Григорьевна красивая и веселая, как в кино, в длинных платьях и с блестящими серьгами, непременно угостит чем-нибудь дивно вкусным и красивым – муссом с клубникой в большом квадратном стакане. Юрий Маркович со мной почти не разговаривает, не умеет разговаривать с детьми и не пытается притвориться, именно за это я его очень ценю – не пристает с одними и теми же вопросами. У него тик, оставшийся от контузии на войне – дергается щека и глаз.

К тому же мне нравится, что он говорит слова вроде «говнюк» или «да пошел он в жопу», и никто ему не делает замечаний, никто не закатывает глаза и не падает в обморок. Все почтительно слушают. Сколько всякого народу там перебывало!

После смерти Юрия Марковича жена его надолго уехала за границу, потом прошел слух, что дом она продала.

А недавно, проходя мимо, я увидела, что дом уже снесен и пустое место песочком посыпано.

Остается только вспоминать.

Помню и маму Юрия Марковича, Ксению Алексеевну, глубокую старуху, всегда с рюмкой коньяка и сигаретой. Алла Григорьевна ходила за ней, как за родной матерью, но она все равно больше любила бывшую невестку, Беллу Ахатовну Ахмадулину:

– Утром спускается по лестнице – да, нечесаная, да, с похмелья, но видно, что это небожительница, ангел, гений, понимаешь? – говорила она моей маме.

Значит, мама уходит к Нагибиным.

– Ну, давай, я с тобой. К Нагибиным?

– Нет. Я иду к Юре Трифонову.

Ну вот. Какая скучища!

К Нагибиным еще можно сходить с мамой, чудесные старинные вещи, коты и псы, но чего, скажите на милость, интересного у Трифонова? Тенистый участок, никаких животных, хмурый грузный дядька в очках и строгая Клавдия Михайловна, «домоправительница», подруга его покойной матери.

Мама же просто обожает ходить к нему в гости, и если, вернувшись с речки, или из лесу, или с велосипедной вылазки, я не застаю ее дома, значит, она напротив, через дорогу от нашего дома, у Трифонова – разговаривают и пьют чай, сидя по разные стороны большого стола.

– Юра, вы гений, – неоднократно говорила ему мама. – Именно по вашим романам потомки будут изучать нашу жизнь.

И он смущенно, хмуро улыбался – губы расплывались в улыбке, а большой лоб и брови хмурились.

Какая же ты, мама… Обещала пойти в лес, за земляникой, а сама в гости к этому скучному Юре…

Моя мама дружила с Трифоновым. То есть раньше они дружили все вместе, большой компанией – Трифоновы, Нагибины, Ваншенкины, Бондаревы, мои родители. К моей сознательной жизни компания рассосалась, но наша новая дача по Южной, дом 1, находилась как раз напротив дачи Трифонова (Южная, 4). Когда мама приезжала на выходные, она вечером шла в гости – или к Нагибиным, или к Трифонову.

И вот однажды девочки с соседних госстроевских дач подобрали гладкошерстного серо-полосатого котенка, такой типично помоечный вариант. Я всегда обожала и собак, и кошек, но мне не разрешали. Этого котенка они завернули в целлофан, чтобы от него ни чем не заразиться, и притащили ко мне. Мамы дома не было – к Трифонову пошла. С котенком в целлофановом пакете я поднялась на веранду к нашему хмурому соседу. Мама и Юрий Валентинович пили чай, сидя друг напротив друга за большим столом. Я начала робко канючить про котенка. Очевидно, маме было неловко при Ю. В. ругать меня и говорить «сию минуту убери эту гадость».

– Конечно, он очень миленький, – светским голосом начала она. – Но…

Должно быть, вид у нас с котенком был совсем несчастный, потому что Ю. В. сказал:

– Ладно уж, Алла, чего там, разрешите Ксюше взять этого бедного вульгариса…

Мама стала забавляться словом «вульгарис», хохотать и разрешила мне оставить котенка себе. Упрыгивая с веранды, я слышала, что Ю. В. как-то пошутил насчет гуманистических традиций русской литературы и ее представителей, и мама опять захохотала.

Котенок же отогрелся, отъелся, похорошел и был таков.

Мама очень гордилась своей дружбой с Трифоновым, а также и тем, что повесть «Другая жизнь» посвящена ей.

Да, там так и написано.

Хотя несколько раз я слышала, как она с некоторой обидой говорила о том, что Юра, которого она считала искренним другом, так плотно с ней общался и выпытывал, как и что она чувствует после утраты мужа, всего лишь потому, что писал повесть про вдову.

– Не забывай, что я вдова, – неприятным голосом отвечала мама на мои просьбы купить что-нибудь из одежды или кассетный магнитофон.

Конечно, ей было трудно одной поддерживать этот дом и сад. Всегда были какие-то рабочие-обманщики, маляры и строители, которые брали деньги вперед и запивали, делали плохо, так, что все тут же рушилось.

Какие-то Борисы, Вовы, Кольки, Мишки-цыганы, Юрики.

Но мама любила и умела дружить с «народом». Лифтерши, почтальоны, продавщицы в овощном, электрики ее просто обожали. Всегда она кого-то куда-то устраивала, кому-то помогала, отдавала вещи, дарила книжки.

Были еще на даче два Генки – Мазуров и Иванов, оба электрики. Когда-то давно они поехали вместе с папой на машине в Москву. (За выпивкой, я полагаю.) И машина перевернулась. Никто не пострадал, только папа сломал руку, пытаясь выкрутить руль. Из года в год, пока сами не умерли, эти Генки приходили в день аварии, сперва к папе, с чекушкой и гитарой, и пели ему заздравную песню собственного сочинения, из которой мне известен только запев:

– Товарищ Драгунский, приветствуем вам, извините, что в поздний час…

А потом и к маме. С чекушкой.

– Давай, Васильна, выпьем, помянем Виктора Осипыча…

И мама, самая «красивая женщина Москвы», обычно весьма разборчивая в знакомствах и отнюдь не лишенная сословных предрассудков, ничуть не чинясь, ставила им закусь и выпивала.

Последний раз я встретила Трифонова в конце лета восьмидесятого года. Он выходил из лесу с женой, Ольгой Романовной, грузный, в спортивном костюме, с лицом бледно-серого цвета.

– Вот какая ты уже большая стала, – хмуро улыбнулся он мне.

В марте восемьдесят первого он умер.

А уж потом я его книги прочла.

Вечные дачные темы.

«Надо ли воспоминать?..»

Трифонов – самый чеховский из всех писателей советского периода. Такой же ловец неуловимого и выразитель невыразимого. И та же константа состояния русского духа: чтобы быть вполне счастливым, необходимо быть крайне несчастным. Будничные, бытовые мучения. Бессмысленность и мимолетность долгой жизни, с которой не знаешь что делать. Повесть «Долгое прощание» – это же форменная «Чайка» середины двадцатого века.

Лишь бы только до романов Трифонова не добрались «сериальщики». Оборони, Боже…

Незадолго до смерти Трифонов родил сына Валю. То есть умер он, когда сыну было года полтора.

«Передовую общественность», или как сказали бы теперь – «тусовку», очень это интересовало, что вот, люди не второй и даже не третьей молодости заводят ребенка, потом отец умирает…

Нижнюю комнату у нас снимали две препротивнейшие старухи с детскими именами Муся и Геля.

– Это не его ребенок. Они его где-то взяли, – с мрачной безапелляционностью сказала Муся.

– Но он очень похож на Юру, – робко возразила Геля.

– Только если на Юру в гробу, – сказала Муся, и я вытаращилась на нее, ожидая, что за такую чудовищную гадость ее сейчас громом разразит или оторвется, отвалится, выскользнет, запрыгает по полу ее мерзкий язык.

Но нет…

Тетя Алла Нагибина все время норовит положить мне на тарелку «всего и побольше», подарить ненужную маечку с цветочками.

От этого я еще сильней стесняюсь и от стеснения гримасничаю.

Это теперь появились полчища детских психологов и всяких там специалистов, объясняющих, что детское гримасничанье – это нервный тик, с которым надо разбираться.

Меня же просто ругали.

Красавица-вдова и сирота-кривляка…

Итак, сирота и вдова. Бедные люди. Дачу содержать тяжело. Поэтому одну, а то и две нижние комнаты мама сдает жильцам.

Наши жильцы!

Очкастые «мнсы» из соседнего академгородка физиков Троицка, начинающие писатели, просто проходимцы, влюбчивые отцы семейств, арендующие комнату для известных целей, знакомые знакомых, пенсионеры-лыжники, омерзительные старухи.

Про одних только жильцов можно поэму написать.

Однажды гуляла по поселку шумная компания молодых, но уже известных людей, в том числе – режиссер Володя Грамматиков, композитор Алексей Рыбников и сценарист Вика Токарева. Искали дачи, чтобы снять.

Вика увидела мою маму и воскликнула возмущенно:

– Алка, ты почему совсем не постарела?

Мама обожала комплименты и, очевидно, именно поэтому комнату сдала тете Вике, а не ее спутникам.

Мое детское воображение тетя Вика потрясла тем, что ела сырые сосиски. Мама говорила, что Вика – засранка, что от нее муравьи (и правда, вместе с тетей Викой у нас появились мелкие муравьи, которые исчезли, как только она съехала) и что больше она Вику никогда не пустит, но тем не менее Вика прожила у нас несколько лет. Кроме мужа, который никогда не приезжал, и дочери Наташи у Вики был еще друг жизни по имени Касик – худой усатый дядька, вполне симпатичный и положительный. Он все время ревновал Вику и вроде даже поколачивал. Однажды я что-то делала у крыльца, конечно же чинила велосипед, и вдруг дверь в дом распахнулась, и со ступенек крыльца увесистым колобком скатилась тетя Вика, за ней, норовя попасть кулаком по ее широкой спине, спешил Касик, негромко, но эмоционально задавая ей какой-то вопрос, повторяя слово, которого не помню. Кажется, «Зачем?». Слетая с крыльца, тетя Вика встретилась со мной глазами и как-то странно улыбнулась – нахально, как всегда, и как никогда – жалко.

Вот, мол, такие дела…

После моя мама передала мне, что Вика очень просит, чтобы я об этом никому не рассказывала. Смешные! О чем тут рассказывать-то? Чего интересного?

Надо сказать, что я до сих пор настолько слабо интересуюсь чужими «выясняловыми» и вообще чужой личной жизнью, что некоторые даже обижаются.

Потом тетя Вика купила кусок земли у многочисленных Антокольских, построила собственный дом, и теперь я иногда встречаю ее гуляющей по аллеям с лыжной палкой вместо трости в руке. Это сродни сырым сосискам – могла бы купить себе изящный альпеншток, но палка ей нравится больше, и все тут! Гуляет с лыжной палкой и живо интересуется чужой личной, особенно половой, жизнью.

В жильцах у нас побывал физик из Троицка, оставивший «в наследство» довольно крупную деревянную статую Богоматери, из тех, что ставят на развилках дорог на Западной Украине и в Польше. К нему-то она как попала? Умыкнул? Она до сих пор у нас на Каретном стоит.

Весело жилось с Грамматиковыми и большим семейством Егоровых-Ясуловичей. С дедушкой семейства, дядей Юрой Егоровым, режиссером фильмов «Добровольцы» и «Командировка», моя мама училась во ВГИКе, а с его внуком Алешей Ясуловичем мы учились в одном классе. Именно папа Алеши, дядя Игорь, Игорь Николаевич, первым начал поощрять мои наклонности к сочинительству. Тощий, высокий, со странным лицом, потомок польских аристократов, в советском кинематографе он был обречен играть или предателей времен войны, или каких-то чудаков. Настоящая жизнь профессионала началась у него после пятидесяти лет – триумфальные спектакли Гинкаса и Штайна, звания, премии. И он совершенно не «развоображался», что говорит о его подлинном аристократизме. Всегда, на любой тусовке, «средь шумного бала»:

– А, Ксюшенция, здорово, как живешь, что делаешь?

Егоровы-Ясуловичи вообще очень хорошие и душевные, я у них была как родная. Считаю их своими родными людьми. Хотя именно в этой дружной, сплоченной, чадолюбивой семье свое одиночество и сиротство я ощущала особенно остро.

Зимним утром на Каретном завтракаем. Салат из креветочной массы. У нас гостья – маленького роста кругленькая женщина с пшеничными волосами, голубоглазая. Кажется, что она добрая и что мы подружимся. Это писательница Лида Медведникова пришла договариваться с мамой о сдаче нижней комнаты. У Лиды есть сын Митя, мой ровесник, муж Саша и кошка с котенком. Кошка с котенком!!! Конечно, пусть они живут у нас всегда, пусть прямо сейчас и переселяются, мама!

Мы вместе проводим на даче зимние каникулы. Кошка с котенком уютно спят в коридоре на лавке. У тети Лиды есть мама, Катерина Павловна, чудесная старушка, похожая на добрую Бабу-Ягу, с огромными голубыми, совершенно косыми глазами.

Сидим на кухне с Митей, нас кормят чем-то домашним, хорошим, оладьями, что ли. Стук в темное вечернее окно, вздрагиваем. В окне улыбается светлоглазый человек – приехал Митин папа, дядя Саша, Саша Тихомиров, поэт.

Какой он красивый и добрый! Здороваясь, он кланяется. Он никогда никуда не спешит и подолгу играет с нами, во что мы захотим, или ходит кататься на санках и на лыжах. Мышей в ту зиму расплодилось просто умопомрачительное количество. Саша защитник мышей, он спас из лап кошки Рюмки упитанную мышь. Мыши «оборзели» до того, что едят из кошкиной миски. А Саша читает нам с Митей старинную книжку про мышиный цирк, какие мыши толковые и способные к дрессировке.

Весна, апрель. Договариваемся, что завтра поедем кататься на велосипедах. Но назавтра выясняется, что сегодня – Пасха, про которую все как-то подзабыли, проворонили, а теперь собираются в церковь в Переделкино. Кто-то, у кого машина, берет с собой.

– А на велосипедах? – возмущаюсь я. – Ну мы же договорились, вы же обещали, дядя Саша! Все взрослые – обманщики.

Я канючу, ною, обижаюсь.

В результате Саша решает не ехать в церковь, кататься со мной на велосипедах. Все равно в машине мало места, все не поместятся.

И мы едем в парк, заезжаем в самые закоулки, погода хорошая, поздний апрель, тепло и сухая листва. Потом идем к товарищу Саши, снимающему комнату в доме по соседству. Они о чем-то беседуют, но мне ничуть не скучно, на душе легко, оттого, что дядя Саша – не обманул, что он не такой, как все взрослые.

Теперь я понимаю, что Лида и в особенности Саша могли уделять нам так много времени, потому что нигде толком не работали. Иногда они ездили в глубинку, по путевкам «бюро пропаганды советской литературы», была такая организация. Читали колхозникам свои стихи и рассказы.

(К слову, мероприятия весьма интересные и обоюдно полезные, я бы сейчас с удовольствием куда-нибудь отправилась. Скажите только, куда. Где уцелели колхозники, способные собраться в действующий, еще не сгоревший, дом культуры? Наезжая регулярно в Т-скую область, ужасаюсь масштабам умышленного уничтожения деревни.)

На эти более чем скромные средства и существовала их семья.

А они были очень талантливыми людьми. У Лиды тогда была всего одна книжка рассказов, но рассказов просто отменных, уровня Юрия Казакова или Евгения Носова. Саша, если я не путаю, выпустил одну книжку прекрасных стихов, таких простых, глубоких, русских. Ходу им не давали, Сашу даже и в периодике не печатали. А они были не из тех, кто способен добиваться внимания к себе.

Теперь опубликоваться – не проблема. Тетя Лида недавно подарила мне свою книжку. Читать невозможно. Вязкая каша, оккультная белиберда. Где все?

Где нехитрые пронзительные истории про живых людей, где точное, лаконичное слово, проникновенная интонация? Куда все девалось? Увлеклась оккультными знаниями, а в обмен пришлось отдать писательский дар?

А Саша…

Они уже давно не жили у нас в нижней комнате, их сменили веселые и дружные многочисленные Ясуловичи.

Солнечным, теплым днем в начале осени я встретила Сашу на Новинском бульваре, возле дома, где они жили. Тогда я сочиняла стишки, не в лад, невпопад, этакие верлибры, и вот одно стихотворение напечатали в журнале, кажется, «Пионер». И Саша, встретив меня, сказал, что прочел этот стишок и что ему понравилось.

– Это твое стихотворение, – серьезно сказал он. – Твое.

Солнечный день, и опять, как тогда в апреле, когда он из-за меня не поехал на Пасху, сухие листья летят…

А пасмурным днем в конце января или начале февраля, в воскресенье, я была в Москве, и мама позвонила мне с дачи:

– Ксюшенька, тут такая неприятность, должна тебя огорчить. Саша Тихомиров две недели назад погиб, попал под электричку в Переделкино…

Ему и сорока не было.

Там какая-то мутная и до зубной боли обыденная история. Полюбил девушку, она родила дочку, хотел уйти к ней, но жена его как-то «пугнула», и он не ушел. Разрывался, стал пить лишнего, вечером пошел пройтись в лыжных ботинках (других не было), поскользнулся на платформе.

В то, что он бросился под поезд, я не верю категорически. Нищета, депрессия, тупик… Задумался. Лыжные ботинки.

Погибает не слабейший, погибает – лучший.

Под влиянием этой истории и многих похожих, следовавших потом, между мужьями и женами, сыновьями и матерями, у меня сложилось представление о женщинах как о мрачной силе, смертельно опасной для мужчин. Может, еще и потому, что лично меня обычно донимали и подставляли женщины – непроходимо глупые, но дьявольски хитрые, двуличные, завистливые, мелочные.

Поэтому я всегда на стороне мужчин.

На той стороне, где можно вдруг послать все к такой-то матери, вскочить солнечным днем в автомобиль, а нет автомобиля – на велик, и дорога весело побежит тебе навстречу, а если дорога не та, то свернем на другую.

И никогда ничего не поздно.

И всегда возможно все.

Последним нашим жильцом был Натан Эйдельман, «Тоник», приветливый, веселый, ходивший по дому босиком. Он писал книгу, а Юля, его жена, сокрушалась:

– Зовут в лучшие университеты Европы и мира, а он не едет. Говорит, работать надо, все мои герои умерли в возрасте пятидесяти девяти лет, и я так же умру, поэтому надо мне успеть побольше поработать… Ну что за человек?

Следующей осенью он действительно умер, в пятьдесят девять лет.

Жильцы закончились, в доме стали жить мы сами, и наш участок с грибами на бывших клумбах стал осваивать мой сын, «Драгунское отродье», как называют его наши соседи по Каретному, старые эстрадники, помнящие моего папу молодым и находящие Тему очень похожим на дедушку.

Погода хорошая, воскресенье.

Я давно готова, а мама все собирается, пристегивает чулки какими-то штучками к утягивающему поясу. Как все это долго, противно и хлопотно! Какая скука быть женщиной! Неужели и мне тоже надо будет пристегивать чулки? Ужас, ужас…

Наконец спускаемся на лифте.

– Доброе утро, погода хорошая, как раз погулять, – говорит лифтерша тетя Шура.

– Мы идем покупать брильянты! – радостно сообщаю я и понимаю, что мама меня сейчас убьет.

Мы с мамой выходим из подъезда на Каретном ряду и шагаем направо, вниз, к Петровке.

Брильянты продаются у старушки по имени Нина Михайловна, в Неглинных переулках. Дом старый, с облезлой лепниной на потолке, в квартире ужасно воняет кошками. А вот и кошки! Ура, кошки! Обожаю кошек! У них такие милые физиономии с хитрыми усатыми улыбками, они так смешно играют и машут лапками. Кис-кис-кис! Кис-кис… Но кошки дикие все до одной стремительно прошмыгивают мимо меня и прячутся. Удается изловить одного рыжего котенка. Он пребольно, до крови, царапает меня задними лапами и тоже смывается.

В квартире тесно стоит старая мебель. Все нагромождено, напихано кое-как, кругом беспорядок и пыль.

Мама и Нина Михайловна сидят на диванчике с подлокотниками в виде львиных голов и рассматривают кольца, серьги, браслеты, цепочки, кулоны, подвески и еще много всего сверкающего и драгоценного, названия чему я не знаю. Уже долго. Уже скучно. Уже совсем долго и невыносимо скучно.

– Подойди-ка сюда, – зовет мама. – Померяй.

Мне на средний палец надевают золотое кольцо с зеленым прозрачным камушком, окруженным маленькими блестящими. Руке неудобно. Как ездить на велике с такой штуковиной на пальце? На кривую березу как залезать, скажите?

– Нравится?

– Нет.

Мама вздыхает и делает характерную гримасу: «О чем с тобой говорить!»

И еще долго, долго, долго мы сидим в вонючей, пыльной, тесной, полной злых кошек, квартире. Так ведь и умереть можно. От скуки. Запросто.

Теперь, когда некоторые люди (обыкновенно женского пола) удивляются, что я не ношу колец и крайне слабо интересуюсь «бирюльками», я коротко отвечаю, что драгоценности – это скучно.

Нас обокрали. Дачные грабежи тогда, в начале семидесятых, были делом повсеместным, обыкновенным. Ни охраны, ни электронных замков. Нас обчистили по первое число. Уволокли: холодильник, телевизор, прихватили и стабилизатор, складные деревянные стулья, початую бутылку вина, швейную машинку, даже ободок от унитаза и держалку для туалетной бумаги. И еще много-много всего по мелочи.

Приезжали милиционеры:

– Что вы хотите? Тут Кеннеди убили, а вы из-за какого-то холодильника…

– Это где «тут» Кеннеди убили? – удивилась мама.

– Я вопче говорю, – сказал деревенский следователь.

Мама обожала пересказывать этот диалог.

Но в тот раз все наши вещи нашли и вернули. Потому что эти же воры обокрали и Людмилу Зыкину, живущую по соседству. У нее тоже много чего вынесли, в том числе и ковер из обезъянних шкур, подаренный ей во время турне по странам Африки.

Коллективом воров в тот раз, как выяснилось, руководил разнорабочий с характерной фамилией Кандалин. Этот Витька Кандалин еще при жизни папы приходил к нам помогать, папа называл его тезкой, мама подкармливала его «тормознутого» сына, моего ровесника.

Крали все, кто у нас работал, и крали все, что можно. Урожай яблок, собранный с наших яблонь и заботливо уложенный на застланном газетами полу на веранде, свистнули «только так», сломав стеклянную дверь.

Железный рукомойник на летней кухне. Про косы, грабли и прочий инвентарь уже и говорить нечего. Велосипеды – только оставь на минутку. Однажды украли керамический кувшин, стоящий на крыльце. Цветы оставили, а кувшин унесли.

Белье, сушившееся на веревках в саду, одежду и обувь.

Воры съели гречневую кашу уже в начале девяностых, когда кругом был полный голяк, а мы, «как всегда, вовремя», затеяли ремонт. Сварили кашу на обед и поехали в хозяйственный, докупить каких-то гвоздей или кисточек.

Приезжаем – на тебе. На топчане в нижней комнате дрыхнут два пацана, рядом пустая кастрюля. Ну и рожи у них были!.. Мой добрый муж даже подзатыльников им не отвесил. Поели, поспали – валите отсюда.

А у кого-то, у чьих-то жильцов на Восточной было наоборот – жильцы спали, ночь, темный дом, а воры решили, что дома никого нет, залезли. Эти проснулись. Воров били так, что на крики о пощаде сбежались соседи, выручать воров.

Однажды украли грибы. Я их долго «выращивала», сыроеги, лисички и подберезовики. И вот утром с веранды мы с мамой заметили, что между елочек ходит некто в ватнике, с корзинкой и палкой.

Мы возмущенно кричали этому существу, но приблизиться побаивались. Существо же преспокойно положило в корзинку еще несколько грибов и не спеша удалилось через калитку.

И вот теперь я думаю, что этот человек, местный, выросший здесь, на фабрике или в деревне, привык ходить в лес. У него тут свои, с детства, грибные места. Наш поселок строили в конце сороковых, выходит, мы тоже отняли у кого-то родной лес, и вот человек не понял, чокнутый какой-то, или не хочет с этим мириться и продолжает ходить в свой лес.

А если мы тоже пойдем за грибами в наш бывший лес? Дядя в черной форме шмальнет из «Калашникова». То-то смеху будет! Ландыши, грибочки…

Женихи мамы.

Некий Владимир Васильевич, дипломат, работавший в Египте, похожий на крупную мышь. Чрезвычайный и полномочный посол, как-то так называлась его должность. Почему-то при этих словах мама и брат заливались хохотом. Меня этот дядя называл «маленький безьян», и мама смеялась. Это было единственное, чем он мог ее позабавить. Обычно же она ему говорила:

– Володя, рядом с вами мухи дохнут. От вас просто веет скукой.

Мы с мамой пришли к Менакерам.

– Ну что, Аллочка, как живете? Замуж не собираетесь? – спросил Александр Семенович.

– Мне сделал предложение один посол, но он скучный такой, я ему пока отказала.

– Ага, понятно, послу вы сказали: «Посол вон, посол», – пошутил Александр Семенович, и мама хохотала.

В саду играла в песок маленькая, лет четырех, красивая сердитая девочка.

– Это наша внучка Маша. Мы ей не тот подарок на день рождения подарили. Этот старый дурак, – Мария Владимировна кивает на Александра Семеновича, – сказал, что надо куклу. Купили куклу. А она хотела какое-то, видите ли, платье! – возмущается она.

Про Марию Владимировну еще.

Она пригласила нас с Дашей Чухрай в гости – посмотреть, какие мы стали большие. Позднее утро, сидим у нее на кухне, пьем чай со сладостями. Выходит Андрей Александрович.

– А это, девочки, мой сын Андрюша, – вздыхая, говорит Мария Владимировна. Словно речь идет не об известнейшем актере, «суперзвезде», как сказали бы сейчас, а о каком-то двоечнике, которым мама хронически недовольна.

От смущения я не решаюсь взглянуть на него. Он присаживается к столу.

– Ну что, девочки, водку пить будете? – спрашивает он.

Даша хихикает.

Я смущаюсь еще сильней, почти страдаю оттого, что обожаемый мною актер шутит таким образом.

Потом, помню, он нас с мамой вез с дачи в Москву, подвозил, на вишневой «двушке». Супернавороченная машина для середины семидесятых.

Остановился, купил ржаные лепешки (были такие «хлебобулочные изделия» по десять копеек), и мы их грызли втроем всю дорогу. Так и осталось – вкус ржаной лепешки связан с Андреем Мироновым.

Интересно, а его тоже гнобили за то, что он из актерской семьи? Или это вошло в моду уже потом, во времена моей молодости? А Константина Аркадьевича Райкина? Вот его гнобили наверняка.

Когда мы переехали на новую дачу, Александр Семенович принес на новоселье керамическую сахарницу с сахаром и накарябанной карандашом надписью: «Шел по улице Менакер, нес Драгунскому он сахер». И устно Александр Семенович добавил что-то в том смысле, что «сахер» Драгунскому было нельзя по медицинским показаниям, и он послал Менакера с его гостинцем «на хер».

Надпись стерлась, а сахарница еще жива. Когда мы начали работать над «Яблочным вором» в Театре сатиры, Оля Субботина привезла ко мне в гости Машу Голубкину.

– Вот эту сахарницу, Маша, нам подарил ваш дедушка.

– Какая милость! – своим неподражаемым голосом сказала Маша.

«Яблочный вор» в Сатире, с Машей в главной роли – это торжество «исторической справедливости». Папа мой работал в этом театре перед войной, и вот мой спектакль там теперь.

Странно, но день смерти папы, годовщина шестого мая, всегда бывала одним из самых радостных, веселых дней в году.

Можно было не ходить в школу, потому что с утра ездили на Ваганьково, прибраться на могиле, положить цветы и еловый лапник. Если же школу пропускать не разрешали и ездили на кладбище без меня, то все равно здорово – приходишь из школы, а дома пахнет салатами, на кухне мама и тетя Муза стучат ножами, готовят и ругаются из-за политики.

– Муза, не притворяйся, ты же умный человек, ты все прекрасно понимаешь… Эта партия с этим слабоумным доведут нас до катастрофы… Уже довели! Ты знаешь, что за Уралом маргарин по карточкам?.. Дети в детдомах живут впроголодь!

– Просто поражаюсь, откуда ты берешь эти сведения? Это какие-то американские фальшивки! – обижается тетя Муза.

– Муза, я тебя просто уважать перестану! Вы с Мишей, два ветерана войны, со взрослыми сыновьями, ютитесь в двух комнатах, в пятиэтажке, а как живет всякая райкомовская шушера? Рядом с вашими пятиэтажаками отгрохали целое «Царское село», кто там будет жить? Номенклатура!

– Алла, я не хочу об этом говорить! – уязвленно восклицает тетя Муза.

– Вот-вот, значит, понимаешь, что вас обманывают, обворовывают…

– Алла, перестань!

И так хорошо становится от их привычной, уютной перепалки, так душевно…

Наконец все салаты выложены в блюда и чаши красивого английского сервиза с бело-синими полями, озерами и замками (мне всегда хотелось уйти туда, в эти тарелки, оказаться у озера), протерты до полной прозрачности все бокалы и рюмки, в большой комнате, папином кабинете, накрыты скатертями два сдвинутых стола, мама переоделась, пахнет духами из клетчатого флакончика, «Кристиан Диор», и стучит по квартире высокими каблуками, мечется, спеша что-то еще украсить, принести, прибрать, и вот раздается звонок в дверь…

Первым приходит кто-то из родственников, дядя Валерик или Леня с Наташей. Леня – старший сын моего папы, он старше меня на двадцать восемь лет (тоже никто не верит, что у меня такой брат). Он толстый, кудрявый и очень добрый, и Наташа тоже, только не кудрявая.

Все приходят с цветами, с конфетами и спиртным, нарядные, женщины прихорашиваются у зеркала в коридоре, кто-то закуривает. В нашей некурящей и непьющей квартире пахнет приятно и непривычно, чужими духами, сигаретами и вином.

Дядя Яша Аким, детский поэт. Он слегка заикается, поэтому говорит немного. Он произносит первый тост за память папы, все встают и выпивают, не чокаясь, закусывают молча, а потом начинают вспоминать папу, шутить, веселиться и хохотать.

Абрам Львович Штейн, Абик, специалист по испанской литературе, знает папу дольше всех, они учились в одном классе на Покровке. Его жена Ирина Васильевна все время боится простыть, и меня то и дело гоняют то прикрыть окно, чтобы ее не продуло, то открыть, чтобы проветривался сигаретный дым.

Рувим Александрович, Рувик, тоже старый друг папы. Мне он не нравится, потому что старается со мной остроумно шутить, так, как по его представлениям должно нравиться детям. Мне эти шутки кажутся глуповатыми.

– Почему ты не любишь Рувика? – возмущается мама. – Он хороший, он много перенес, на войне попал в плен, бежал к нашим и был сослан в лагеря, столько перестрадал и остался добрым человеком.

(Вот, опять… По малолетству не успела поговорить с таким интересным человеком…)

Приходит мой брат Денис с Колей Мастеропуло. Коля скульптор, делал бронзовый барельеф на памятнике папе. К счастью, он уже передумал на мне жениться, и я теперь точно знаю, что в Суворовское училище девочек не берут, поэтому с Колей можно мирно беседовать.

Приходят художники, оформлявшие папины книжки, Монин, Лосин, Виктор Чижиков, Игорь Кононов. Они бородатые и веселые. А чудаковатый и вечно подвыпивший Спартак Калачев является неизменно с початой бутылкой коньяку и неисправной молнией на брюках.

Тетя Мила Давидович, Людмила Наумовна, крошечного роста стриженая седая женщина, – соавтор папы по текстам песен. Про нее говорили, что она – самая остроумная женщина Москвы. Какой-то композитор уговаривал ее написать текст «идейной», коммунистической песни, к праздничной дате.

– Милочка, за эту песню гарантирован орден, – привел аргумент он.

– Орден на ночь снимают, – заметила тетя Мила.

Анна Ивановна Соколова – детдомовка, в шестнадцать лет пришла работать на завод «Самоточка», где таким же шестнадцатилетним подростком трудился мой папа, учеником токаря. Они дружили, потом потерялись, и только в шестидесятые годы, услышав по радио его рассказы, она раздобыла его телефон и позвонила.

– Анька, быстро дуй ко мне! – воскликнул папа, едва она назвала себя, как будто никаких тридцати лет и не прошло.

Позже всех приходит тетя Тоня Максимова, она актриса в Театре киноактера, такая красивая, кареглазая, с пшеничными волосами. В фильме «Баллада о солдате» она играет мать Алеши: «Не пойму я… Уже уезжаешь?»

Гости сидят допоздна, раздаются взрывы хохота, кто-то из художников уже изрядно набрался, клубы дыма в комнате, и папа смотрит на своих друзей сквозь цветы, с большой черно-белой фотографии.

Еще несколько дней дома пахнет салатами, сигаретами и вином.

На Девятое мая едем на дачу! Дядя Миша, тетя Муза, будет окрошка, костер, самовар и велосипед. Наверное, он уже здорово по мне соскучился, ему охота в путь, рассекать лужи и шуршать листьями в парке, перепрыгивать через корни елей в лесу, нестись к речке по косогору…

Приехав, первым делом бегу к чайному домику, беседке, бренча связкой ключей – от самой беседки, от калитки, от сарая, от дома.

Но замка на беседке больше нет.

Толкаю дверь…

Нет и моего «Фаворита».

Тупо обвожу глазами беседку – старый топчан, круглый столик, разрисованный под шахматную доску, худая самоварная труба, сломанные кресла, разглядываю многочисленное никчемное старье, словно надеясь обнаружить и велосипед.

Но его нет, пустое место, несколько сухих листьев и паутина в углу.

Главное – не заплакать при маме. От этого она злится и говорит:

– Плакать будешь, когда я умру.

Не плачу, чтобы не злить маму.

– Напиши объявление, – советует она.

Тетя Муза сочувственно качает головой.

Дядя Миша зовет жечь костер…

Горе какое…

Иду погулять пешком, бреду куда-то. Разве это прогулка – без велосипеда? Разве это жизнь? На новый велосипед и надеяться не стоит, его поди купи. Во-первых, их нигде не продают, целая история, во-вторых, даже если вдруг я захожу в спортивный магазин и вижу там велосипеды, много, сколько угодно, то как купить? Я же не ношу с собой пятьдесят, семьдесят или даже сто рублей? А пока я пойду к маме или позвоню ей из автомата, их все раскупят. К тому же, скорее всего, мама скажет, что сейчас нет денег на велосипед, жить трудно, «ты, по-моему, забываешь, что я вдова»…

Еще разозлится…

На речке Костик Число дурью мается, фигней страдает – кидает камешки по воде, стараясь, чтобы они плоско прыгали несколько раз подряд. Ничего у него не получается. Где ему! Вот Владимир Федорович, папа Маши Тендряковой, действительно умеет – камешки скачут как заведенные, едва ли не до того берега.

– Ты чего такая? – спрашивает Число.

– Велик сперли, – с трудом выговариваю я и с изумлением вижу, что Костик тоже огорчается – он смотрит на меня серьезно и грустно, пытаясь сдержать тяжелый вздох.

От нежданного сочувствия я плачу, и Костик утешает меня и гладит по голове, горюет вместе со мной. Сидим на сыром песке у реки.

– Надо объявление написать, – предлагает он.

– С вознаграждением?

– Ну да, – как-то совсем безнадежно говорит он.

И я иду писать объявления, разноцветными фломастерами «Кох-и-Нор», и хожу пешком по окрестностям, приклеиваю к фонарным столбам и заборам.

– Помнишь, как ты все писала объявления – «Пропал велосипед»? – смеясь, спросила меня много лет спустя мама.

Оказывается, ее это забавляло.

Новый велосипед потом купили, следующей весной или через весну, добрый дядя Кайсын субсидировал эту покупку, а добрый дядя Валерик, всегда бывший среди своих старших сестер на ролях молодого, куда-то съездил, в какой-то далекий, заветный спортивный магазин, и привез светло-зеленого цвета «Салют».

Но тебя, «Фаворит», я никогда не забуду! Где ты теперь? Продали ли тебя сразу же за пару-тройку бутылок, или ты долго и счастливо жил в дружной семье похитителя? Возил его на работу, а по выходным катал похитителевых деток?

Или укравший и перекрасивший тебя алкан свалился вместе с тобой в речку, задремав при въезде на мост, сам из речки выбрался, а тебя оставил? И потом тебя выудил кто-то другой, высушил и починил, и ты стал жить дальше, перекрашенный и неузнаваемый? Нет, я бы все равно тебя узнала – у тебя огромные, нестандартные колеса с белыми шинами, хрен найдешь такие. Значит, как только хоть одно колесо стало спускать, новые хозяева смекнули, что заменить колесо не удастся, нечем, и оставили тебя помирать в гараже, в сарае, на веранде с провалившимся полом?..

Послушай, а может, ты все-таки дожил до наших дней, когда Подмосковье наводнили рукастые и неприхотливые таджики, для которых любой велосипед, даже остов велосипеда, даже одно колесо – клад, сокровище? И они починили тебя, собрали недостающие детали из других велосипедов, и теперь, скрипя, ты или «полуты», по-прежнему ездишь по окрестностям, радуешься солнышку по весне и удивляешься переменившейся округе, давно и напрочь забыл родной чешский, слушаешь разговоры таджиков и учишься их понимать?

– Хэзлым барманджи ичкен?

– Азлэч дюленгючи ичкенери!

На новом «Салюте» я катала соседских детей Аню и Ваню, из дома номер шесть по «Южке». Они гуляют со своим папой – он стоит у ворот, а Аня и Ваня колготятся рядом. Мама у них очень молодая, как девочка, а папа, Дмитрий Дмитриевич, старый, с такими толстыми стеклами в очках, что я точно не знаю – видит он меня или нет, когда я предлагаю покатать детей на багажнике.

Знаю, что такое старый папа, который не может на велике покатать.

Аня едет за моей спиной, что-то бормоча или напевая.

Теперь Ванина очередь. Он едет тихо-тихо, не пикнет. Может, боится?

Когда я привезла детей обратно к калитке, их старый папа очень серьезно, как бы сказали теперь – «прочувствованно», меня поблагодарил.

Дети выросли просто отличные. Аня скрипачка. А Ваню мы все знаем, он корреспондент Первого канала и освещает путешествия президента.

Залезать на кривую березу у обочины мне было уже не к лицу – взрослая барышня двенадцати или тринадцати лет. И я стала сидеть на заборе, свесив ноги.

Утро, часов одиннадцать или двенадцать, «белый день» – солнце спрятано за светлыми облаками.

Вот едет на велосипеде белокурый и светлобородый молодой человек. Это Миша Журавский. На багажнике он везет очаровательного мальчика лет пяти, своего старшего сына Ваню.

– Здрасьте! – кричу я с забора.

– Ксюша! – радуется Миша. – Пошли с нами в лес, пить шампанское?

– А кто будет пить шампанское? – удивляюсь я.

Ведь из взрослых тут только Миша.

– Мы с тобой. Как хорошо, что ты тут. А то просто не с кем шампанского выпить, что за жизнь настала. Я вот еду в лавку и думаю, какого бы хорошего человека встретить? Спускайся скорее, моя прекрасная иудеянка!

Миша протягивает мне руки, и, опираясь о его руки, я спрыгиваю с забора.

Миша – муж Кати Тоом, или, как все ее называют, Кати Антокольской, младшей сестры математика Андрея. Катя, редкостной красоты девушка, художница, стала достопримечательностью нашего поселка, когда в десятом или даже в девятом классе родила ребенка и вышла замуж. Юный белокурый супруг, Миша Журавский, тоже художник. И тоже очень красивый. Зажигательно играет на гитаре, поет песни Хвостенко.

Мы заходим в магазин за шампанским и отправляемся в наш лес, на его ближний край. На поваленных старых елках над оврагом пьем шампанское, и Миша учит меня, как пить шампанское из горлышка, чтобы пена в нос не шибала.

А маленький Ваня читал наизусть стихи Гумилева. «В том лесу белесоватые стволы выступали неожиданно из мглы…»

– Ксюша, а ты сейчас что делаешь, где учишься?

– В школе! В восьмой перешла.

– Да что же это такое! Тут люди в тюрьме посидеть успевают, цирроз печени заработать, а ты все в школе учишься! Безобразие…

– А вы что делаете?

– Мы? Или это ты меня на «вы» называешь? Так, забыть немедленно! Только на «ты»! Я что делаю? А я все батюшек надуриваю, – лукаво и скромно опускает длинные светлые ресницы.

Миша занимался подделкой икон. Жили весело, гостеприимно, домашние концерты, гулянки, коты и псы. Старший мальчик Ваня, трогательный, с нательным крестиком, играл в песок у калитки и рассказывал умиляющимся прохожим, что папа водочку любит.

Был конец семидесятых…

Трое в привязанной лодке сидят, а велосипеды греются на солнышке, на травке. Два велосипеда – Костика Числа и его друга, очкастого парнишки, приехавшего погостить к своему дальнему родственнику из нашего поселка. А у меня нет велосипеда, тяжелое «межвелосипедье», «Фаворит» уже украли, «Салют» еще не купили.

– А знаешь, у философа Сократа жена была злющая, – начинает Костик.

– И что? – подозревая неладное, настораживаюсь я.

– Ее знаешь как звали?

– Не знаю, – хмуро говорю я. Ясно ведь, сейчас скажет какое-нибудь гадкое имя, которое сам выдумал, и будет меня так дразнить.

– Ксантиппа! – провозглашает Костик.

Ну, это еще ничего, переживем.

– А это знаешь что означает? – не унимается он.

– Ну что?

– Рыжая лошадь! – орет Костик и сам ржет.

Пожимаю плечами.

Очкастый смотрит на меня и сочувственно улыбается. Ну и зубищи!

– Ты пластинку носишь? – спрашиваю я.

– Да, только у меня сейчас перерыв, – охотно рассказывает он. – Осенью другую поставят, когда вон те, боковые, – он простодушно открывает рот пошире, – прорежутся. Я на нижние ношу сужающую, а на верхнюю – расширяющую, – чуть ли не хвалится он.

– Я тоже раньше носила расширяющую, но сказали, что больше уже не расширится, сняли.

– Я, когда только надел, говорить почти не мог. Шепелявил.

– С пластинками вообще мученье, – вспоминаю я. – Ключик этот, для подкручивания, теряется все время.

– А ты сколько раз подкручивала?

– Раз в неделю.

– А я – раз в десять дней. А еще мне два коренных зуба удаляли. С уколами. А то иначе у вот этих вот, – опять показывает кошмарные зубы, – было бы небное прорезывание.

– Да ты мутант! – догадывается Костик.

– Мутант, кто язык трубочкой сворачивать умеет, – авторитетно говорит очкастый. – Это признак мутации, мне дядя Алик сказал, а он антрополог, он знает.

Мы с Костиком, не сговариваясь, сворачиваем языки трубочками, а у очкастого не выходит.

– Все, ты попал к мутантам! – потирает руки Костик.

– А как твой папа поживает? – решает сменить тему очкастый.

Так. Вот это некстати. Меня часто спрашивают, как поживает мой папа. Просят передать ему привет и чтобы он писал еще рассказы, побольше и посмешней. И я стесняюсь сказать, ответить, признаться, что папа давно умер. Потому что, во-первых, начнут спрашивать, сильно ли я плакала, а во-вторых, могут расхотеть со мной дружить. Почему этот очкастый спрашивает про папу? Костик сказал, кто мой папа? А может, что мой папа умер, он ему тоже сказал, и сейчас этот просто хитрит, чтобы вместе с Костиком надо мной поиздеваться?

Я не отвечаю.

Сейчас Костик должен ему сказать: «Да очнись ты, нет у нее никакого папы, умер, когда ей шесть лет было, она и не помнит его…»

Но Костик, проявляя чудеса деликатности, вылезает из лодки и принимается крутить свой велосипед.

– Мне его рассказы так нравятся, – взахлеб, улыбаясь ужасными зубами, говорит очкастый. – Когда мне аппендицит вырезали, родичи книжку принесли, и я так ржал, мы все так ржали в палате, что медсестра книжку отобрала – а то, говорит, у вас у всех швы разойдутся. А мы потом слышим, они на посту сидят, сами вслух читают и так ржут… Там про кашу и про помидоры, когда они в цирке из-под купола падали…

Я улыбаюсь молча.

– Передай, пожалуйста, своему папе от меня привет, – серьезно просит очкастый. – И чтобы он еще рассказы писал, побольше и посмешней.

Киваю.

Костик поднимает с травы свой велик, машет нам рукой и удаляется вверх по косогору, по узкой тропинке между зарослей крапивы. Видно, что он срывает и обламывает сухой, полый стебель сныти, вставляет сигарету, как в мундштук, и закуривает.

Костик курит!

Ну да, ему уже четырнадцать…

– А я бороду отрастить хочу, – говорит очкастый. – Если зубы не исправятся, то отращу бороду и усы, не так заметно будет.

Молчим.

Вдруг становится грустно и скучно.

– А хочешь, покатайся на моем велике? – предлагает очкастый. – Или хочешь, я тебя на багажнике покатаю?

– Нет, спасибо.

Еще не хватало! Чтобы кто-нибудь увидел, как я на багажнике у какого-то очкарика в болгарских джинсах?

– Мне домой надо…

– А хочешь, пойдем ко мне в гости, я тебе покажу мелки, которые у моего дедушки есть? Знаешь, какая коробка огромная? Там все на свете цвета есть. Даже цвет морской волны.

– Я домой. Пока!

Выхожу из лодки.

– А мы раньше в Югославии жили, – спешит рассказать мне вслед очкастый. – Я там родился. Только во втором классе в Москву приехал. Я даже по-русски сначала плохо говорил.

А речка все видит и понимает:

Девочка стоит на травяном берегу, и парнишка смотрит из лодочки, куда она пойдет, и почему-то очень не хочет, чтобы она пошла вверх по косогору, вслед за Костиком.

– Я до сих пор и по-сербски и по-хорватски отлично умею, – говорит он.

Девочка идет направо, по песчаной дорожке мимо лодочной станции.

И от этого парнишке становится радостно.

– Хочешь, скажу, как по-сербски «направо»? – кричит он ей вслед.

Девочка уходит, в светло-сиреневой рубашке фасона «крестьянка», в вышитых джинсах клеш, с длинными-длинными рыжими волосами.

И мальчик нащупывает в кармане джинсов «Рила» гвоздик, и на крашеных досках лодки выцарапывает слово «направо».

Сперва по-сербски, кириллицей. Потом по-хорватски, латиницей.

А речка думает, что это ее имя пишут, только с буквой «о» на конце.

И речка радуется – вот, моим именем лодочку теперь зовут.

И больше они не встречаются.

Мы, очкастый и я, больше не встречаемся.

А с Костиком они дружат. Мальчики подружились. Оказалось, что школы по соседству, и почти ровесники, и живут недалеко, общие интересы – шахматы, роботы, порнографические открытки, позже – поездки в женскую общагу в Капотню.

Где-то болтаешься целый день, пьешь шампанское у оврага с Мишей Журавским или сидишь в привязанной лодке, а мама пришла из гостей и уехала – подвернулась оказия в Москву, чтобы не идти пешком до автобуса.

Мама уехала…

Теплый ветер с силой хлопает дверью на втором этаже, и первые желтые листья влетают в окно… Одиноко… Тревожно…

На веранде чашки звенят, брат с женой и их гости пьют чай, смеются, курят, пахнет сигаретами… Далеко, за деревьями, звучит музыка, это в пионерском лагере началась дискотека. Издалека музыка кажется задумчивой и красивой.

Поднимаешься наверх в свою комнату.

Белый лист на столе.

И вот принимаешься заселять этот белый лист друзьями, которых у тебя нет. Они говорят с тобой, они тебя любят, с вами происходит что-то интересное, и все хорошо кончается.

Лет в четырнадцать, летом, я написала длиннющую, на сто страниц, повесть. От лица юноши. Страдания московских юнцов сейчас читать без смеха невозможно. Но тогда, в самом начале восьмидесятых, эти серенькие странички с неровными машинописными строчками гуляли по Москве, и мои ровесники и их родители всерьез «обсуждали поставленные проблемы», решали, «проходим» этот текст или нет. Именно благодаря этой детской истории я прошла творческий конкурс в институт.

Герои повести все время куда-то ехали – на автобусе, в поезде, автостопом. Встречались и разговаривали.

По композиции это полнейшая каша, да и в целом такая вдохновенная каша, типичная «возрастная лирика» в прозе, когда очень хочется высказать, выкрикнуть наболевшее, но не знаешь, как, каким образом.

И конечно же это тоже была «Песнь нашей Округе».

Вот отрывки из «Острова», без современного вмешательства, образца восемьдесят первого или восемьдесят второго года.

«Когда я вышел из автобуса и увидел серое шоссе, дома военного городка и лес вдали, я обрадовался и успокоился. Я шел вдоль бесконечных зеленых заборов и вспоминал, как раньше ездил сюда каждый уикенд и иногда осенью приезжал очень поздно ночью и шел по этой дороге и пел, вдыхая запах костров и листьев. Раньше я жил здесь каждое лето месяца по два, и у нас была замечательная компания, человек десять или пятнадцать, мы катались на лодках и велосипедах, и за нами всегда бегали бродячие собаки, мы и сами были как собаки, жили у кого-нибудь одного, хулиганили, пели песни, по ночам жгли костры и все вместе позорили фамилии своих уважаемых родителей. Последний раз я был здесь как-то на Новый год с кучей замечательных людей, после чего родители строго-настрого запретили мне ездить сюда одному и отобрали ключи.

Я потрогал свою калитку, всю исцарапанную и исписанную, ее нагретое дерево, и вошел во двор. На ступеньках крыльца были темные прошлогодние листья, а за домом – одичавший сад, заросли, а я стоял и не знал, что сказать своему дому.

Я открыл все двери и окна, вымыл всюду пол, поставил в вазы цветы и магнитофон включил на всю катушку – прекрасную музыку, и убрал, вычистил свой любимый дом, о котором так часто вспоминал, по которому скучал в городе. Мусор и ветки я собрал в кучу и поджег, получился огромный костер, и я был рад, я праздновал свое возвращение в дом, мой дом лечил меня, и я верил, что все будет прекрасно.

Вечером я зажег свет всюду, и дом мой светился для всех, он снова жил…»

«Возле метро я сразу увидел Николу у касс-автоматов. Он был весь очень пестрый, заметный – в трехцветной майке и с цветами в руках.

– Привет! – заорал он и помахал мне цветами. – Я тут давно стою, – сообщил он как о всенародном празднике и ослепительно улыбнулся. Ему еще лет шестнадцать всего, он воюет с родителями и просит советов у Катьки. Веселый он парень, но, выпив, ударяется в рассуждения о высоком, глубоком и сложном и читает свои стихи.

– Здрасьте, – жалобно прошепелявил подошедший Семен.

– Сенька! – заржал Никола.

На шее у Семена была табличка от троллейбуса с номером «17». Ну да, ведь Катьке исполняется семнадцать лет.

– Мы в Вильнюсе были, – зашепелявил Семен. – Табличку вот свинтили, Катьке в подарок везем…»

«На острове уже стояла палатка и горел костер. Около костра сидела вся команда и лежал Никола, положив голову на Машкины колени. Фролов сидел на краю и курил.

– Хорошо, – сказал Семен. – Свежий воздух, здоровая жизнь. Я здесь, пожалуй, поживу дней пять, пока комары насмерть не заедят. В городе все равно делать нечего. Вот ты, – кивнул он на девочку. – Пишешь стихи. Или ты, Ник. Шарлота рисует шизофренические картинки, Андрей бездарно переводит с английского, Данила, когда не пьян, собирает вокруг себя еще двух-трех чокнутых, и они делают музыку, которую дольше десяти секунд выносить невозможно, Машка с Ленкой подкармливают всяких психов волосатых и все пытаются что-то систематизировать, написать социологический труд. Фролов шляется по всем выставкам и театрам и все отрицает. Но зато вы все при деле. А я?

– Ты сын своих родителей, – сказала девочка. – Ты для того и придуман, чтобы им нескучно жилось. Это у тебя и занятие, и социальное положение…»

«– Вперед! – заорал Джуди. – Мы едем в Крым! Мы оптимисты, ура!»

Ну, и всякая такая белиберда, «акынство».

Как хорошо, как нестрашно и нескучно на белом листе, а вот там, за его пределами…

Если бы со мной больше разговаривали, я бы не стала ничего сочинять.

Милейшая Ксения Ларина с «Эха Москвы» в прямом эфире с непередаваемой интонацией спросила меня:

– Нет, а все-таки, почему вы стали литератором? Что, больше никакого выбора не было?

Погодите. Сейчас объясню.

Объяснительная записка

Уважаемые господа, читатели, заинтересованные лица, шановни гледачи и прочие.

Дар и призвание – вне нашей компетенции. Это вы и сами прекрасно знаете. Тут и выбирать нечего. Это не то, что выбираем мы, это то, что нас выбирает. Выдадут тебе способности сочинителя, но неизвестно, что отберут, что попросят взамен. Именно раннее одиночество формирует личность, выявляет способности писателя. Убеждена.

Трынди-брынди-холомынди…

А знаете, люди добрые, вы сами попробуйте!

Если вы не хотите, чтобы ваш сын-дочь стал писателем, обеспечьте ему нормальное общение, разговаривайте с ним. А если хотите обеспечить ему склонность к литературному творчеству, то сперва умрите на глазах у шестилетнего ребенка, потом пускай он помотается по чужим людям, задающим идиотские вопросы, по скучным взрослым, пусть посидит один вечерами, почувствует себя никому-то на белом свете ненужным.

И проследите, что из этого выйдет. Почувствуйте разницу.

О результатах пишите мне, по адресу редакции.

Автор с прозрачным файликом, с дискеткой, с флэшкой. Носитель меняется, а автор, в общем-то, нет. Сразу видно – пришел наглый, зажравшийся «блатняк», «мажорка», писательская дочка.

Вот мы ее сейчас шуганем! Да ты кто такая?! Иди-ка послужи! Съезди «туда, где трудно»! Узнай жизнь. Заработай цирроз печени. А то – ишь!.. Что ты можешь написать? Вот если бы ты была пятым ребенком в семье пьющего слесаря из маленького зауральского городка, тогда другое дело. Сразу ясно, что ты большой писатель. Флаг тебе в руки, доча, попутного ветра в задницу…

Однажды я читала статью какого-то критика по имени Андрей, а фамилии не помню, на фотографии вроде вменяемый дядя под шестьдесят, и ясно, что ни одного моего текста не читал, может, спектакль смотрел, не понравилось, но за что же так ненавидеть?

Ненавидит на всякий случай, про запас, профилактически, за известную фамилию и детство в центре Москвы, а не на помойке…

Интересно, это всех так? И Егора Михалкова? И Михаила Олеговича Ефремова? Татьяну Толстую? Задразнили, наверное, поначалу-то… Машу Голубкину с сестрой? Константина Аркадьевича Райкина? Вот уж кто точно наелся всякого… По лицу видно.

Актерские династии завоевали себе право на существование. О них говорят с уважением. Хороши также мореплаватели, медики, пекари и дрессировщики тигров.

А вот с писательскими династиями что-то как-то не очень. Не верят нашему брату писателю. Что-то подозрительно. С одной стороны, всем ясно, что «насобачиться» в писательском деле трудно, никаких «секретиков» не передашь, тут все дело в чудесах, озарениях. С другой стороны, ну не признавать же, в самом деле, что действительно, имеет место природный талант, и, как говаривал наш всеобщий друг, покойный Константин Гаврилыч Треплев, «человек пишет, не думая ни о каких формах, потому что свободно льется из его души». Нет, с этим согласиться просто трудно. Невозможно. Ой, трудно-то как…

Лучше оставаться при своем компетентном мнении – блатняк, все по знакомству. И непримиримо бороться с проявлениями семейственности и протекционизма! Тем более что в данном случае это так легко и приятно – этому автору с файликом, дискеткой или флэшечкой никакой папа чисто практически помочь не может, знай борись с семейственностью и получай кайф от своей принципиальности!

Андерсену, страдальцу, было проще. Мама прачка, папа сапожник, тетя шлюха. Отличная родословная. В родном городе сказочника, Оденсе, теперь даже оборудованы мемориальные мостки, на которых бедная мама Андерсена полоскала белье озябшими руками.

Но тогда на «Эхе» я застеснялась. И стала привычно извиняться, что вот как бы это… Не успели мы с папой пообщаться, рано он ушел, но оставил мне кое-какие способности, на память, и чтобы не скучно было…

Извините, что стала сочинительницей, а ведь могла стать прекрасным маньяком! Потрошителем интеллигентных бездетных старушек с «Голосом Америки» на коленях.

И девочек с аккуратными косичками и толстыми щечками, с бабулями, пирожками, наглаженными белыми фартуками, с их вечным «врешь!» в ответ на любое рассказанное обстоятельство моей жизни…

Они выросли и стали тетеньками, как раз теми самыми, с пискливыми голосами, в розовых кофточках, с женскими журналами в ручках с колечками и «бирюльками», добродетельными женушками и мамочками, зажирающими жизни мужей и сыновей…

Достали, блядь…

Тысячу, миллион раз блядь.

Такое красивое слово!

Да, это обычно вот так бывает. Какие-нибудь достолепные дамы или господа, но дамы – чаще:

– Это что, твой папа? Да? Это он тебя научил пьесы писать? Нет? Ой… Сколько-сколько тебе лет было? А ты сильно плакала?.. А ты, значит, тоже что-то пишешь? А… Угу… ну понятно…

И потом ждут от меня чего-либо смешного, доброго и светлого, как папины рассказы. Как «Что я люблю».

Нате! Держите!

ЧТО Я НЕНАВИЖУ

(рассказ)

Кроме стариков, женщин, детей и насекомых я ненавижу вообще все, что говорит пискливыми голосами, не понимает с первого раза, лезет, донимает и мешает жить. Депутатов, гаишников… Учительниц (за единичными исключениями) ненавижу люто!

Ненавижу слова «ты должна». Вот сразу так и хочется двинуть тяжелым предметом по губам говорящего. Слова «надо потерпеть» и «прости» я тоже ненавижу, потому что «прости» говорят обычно в конце, после, когда тебя уже продали за три копейки, подставили, «прокидали», и вот теперь надо, чтобы ты еще и простила. «Надо потерпеть» ненавижу, потому что ведь всем известно, что жизнь дается человеку один раз, и ее надо прожить, а не протерпеть.

Слова «отнюдь», «смуглый» и «отпрыск» ненавижу просто, потому что они противные. Но слова «модно», «стильно» и «культово» ненавижу еще пуще.

Ненавижу, когда говорят «я тебя так люблю» или даже «ну ты же знаешь, как я тебя люблю». Потому что на самом деле это значит, что прежде чем продать тебя за бесценок, этот самый «любитель» будет три – тире – пять секунд испытывать что-то вроде легкой неловкости.

Ненавижу ездить в метро, там воняет, все кругом заразное и все ужасно выглядят.

Ненавижу нести тяжелое и мыть посуду. Какое счастье, что мне уже не приходится этого делать!

Ненавижу молоко и манную кашу, особенно с комками. Но пьесы Чехова и романы Достоевского ненавижу еще больше, ведь молоко и кашу можно выбросить, выплюнуть, а великая литература никак не выплевывается из головы.

Автомобильные пробки, анекдоты про жену и тещу, попсу во всех видах.

Ненавижу лесть. Ненавижу, когда мне не верят. Дождь со снегом. Когда мучают животных. Я за это убить могу, потому что животных я как раз наоборот очень люблю. Когда на «зебре» пропускаешь пешеходов, а какие-нибудь сумасшедшие пенсы машут палками или даже стучат по капоту. За это я тоже могу убить, легко, потому что машина – тоже животное, мое любимое существо, которое так помогает. Домик на колесиках. И ей тоже больно.

Ненавижу слово «хозяюшка». Или «ну ты же мать». Что-нибудь пришивать. Читать то, что мне неинтересно. Верите ли, ни одного романа Пелевина не смогла одолеть. Ну неинтересно, хоть лопни со скуки! А с какого перепугу мне читать то, что неинтересно? Все экзамены я уже сдала. Читать только потому, что это «модно»? Ни за что!

Вообще, всякую вынужденность ненавижу.

Одежду с люрексом. Шутки Петросяна и прочую КВНщину.

Вроде все?

А казалось, что гораздо больше.

Вообще-то, я много чего ненавижу!

(Вот это может многим не понравиться, этот список, перечень.)

Какое счастье, что я не имею намерения никому понравиться. Это просто не входит в мои планы. Что там скажет очередная «княгиня Марья Алексевна» – не имеет никакого значения.

«Монопенисно», как культурно говорит мой друг Стасик Сабецкий из Дюссельдорфа. Неужели я дожила до тех лет, когда можно об этом не заботиться?

Какое счастье!

Слава Тебе, Боже, слава Тебе, Боже, слава Тебе, Боже.

Раньше еще были люди, в основном мужчины-военные, которые путали моего папу с другим Драгунским, генералом-танкистом, дважды героем Советского Союза. Этот генерал, Давид Драгунский, даже никакой нам не родственник. С папой он встретился после войны, пришел в театр, увидел фамилию на афише и отправился прямо за кулисы, знакомиться. Они с папой подружились и в шутку называли друг друга братьями.

Он был на крокодила лицом похож, Давид Абрамович, он же Дима.

Когда однажды мы были в гостях у генерала, меня поразил до зеркального блеска надраенный (какими-нибудь денщиками?) паркет и то, что вся выпивка, все бутылки были в форме пушек, танков, ружей и пулеметов.

Интересно, а если бы я увлекалась танками? Уважают ли династии танкистов?

Хорошо еще, что мой сын не будет писателем. Он и читатель-то никакой, а это хороший признак. У меня как все начиналось – читала много, вот и результат.

Нет, пока династия продолжаться не будет. И хорошо. А то бы совсем задразнили.

Мой сын любит барабаны и мотоциклы, он прекрасно освоил Округу, не один велосипед износил по ее шершавым дорогам, он здешний, местный, наш и знает, что после чая в саду надо оставить несколько крошек на столе – привидению Литвина-Седого этого вполне хватит.

«Надо ли вспоминать?» – спрашивал в своем романе наш хмурый сосед Юрий Трифонов. Это он когда еще спрашивал, а уж теперь-то!..

Если вспоминать, то что-нибудь желтое, жареное, интересное уважаемой публике.

Да что у вас за семья такая, в самом деле?

Где инцест? Где пьяный мордобой?

Бери метлу побольше и выноси сор из избы.

Быстро!

Показывай скелет в шкафу!

Извините, у меня только череп, и то на буфете.

Ничего скандального или неприличного у нас дома не происходило.

Эту историю, эту книжку я пишу «на коленках», в самолетах, на репетициях, в перерывах между спектаклями, в кафе, в чужих городах (настоящей сироте положено скитаться), на деревянном лежаке у моря, во время обсуждения пьесы, украдкой…

Вот что они там орут? «Фашизм, фашизм…» Это они мою пьесу «Пробка» обсуждают. Простая и трогательная история. Девушка всю жизнь копила на машину. Купила в кредит. В пробке пьяный пенсионер-пешеход разбил тростью лобовое стекло. Девушка засунула трость ему в анальное отверстие, отчего он скончался. От пожизненного заключения девушку спас известный адвокат, продвигающий закон о стерилизации людей по социальным показаниям.

Патриотичнейшая, человечнейшая история. Я вообще специалист по красоте и нежности. Но в данном случае – автор остросоциального высказывания. Мне за эту пьесу даже премию дали.

Чего они орут?

Да пусть орут, это же хоть какие-то эмоции, потому что если зрители не чувствуют в театре ничего – ни восторга, ни ужаса и гнева – то это уже не театр, это какое-то организованное платное скучание на триста – тире – пятьсот персон. Непонятно тогда, зачем встретились зрители и актеры.

Пусть они орут, а я пока историю про речку писать буду.

Потому что все-таки надо, ведь речка ждет.

И хочется.

Хочется попробовать успеть объяснить…

(Безличное предложение с составным глагольным сказуемым.)

А когда я напишу эту историю и брошу флэшку в речку – вот, обещание выполнено, читай, речка, тут про тебя написано, – когда допишу, Округа изменится окончательно и непоправимо, речка умрет «насовсем», станет вонючим оврагом, вместо моего дома будет платная скоростная трасса в братскую Беларусь или просто спортплощадка наших армянских соседей, наступит полный «досвидос», и надо будет уйти отсюда, уйти тихо-тихо, но перед уходом останется только разобраться с лесом, покончить с ним, омрачить, осквернить, отяготить лес, так чтобы никто туда и носа не казал, ведь там случилось такое…

Такое…

И прокуренный следователь с худым и нервным лицом будет недоумевать – что же это за убийца такой? Что за неумеха? Ну, кто так убивает? Только безручь какая-то, из тех, что в детстве не умели пеленать пупсов и плести веночки из одуванчиков…

Ночь.

Протяжно гудит затерявшийся в небе самолет. Гудит все тем же самым голосом, как тогда, как раньше, как будто это тот же самолет, над тем же домом с теми же людьми…

На дачах спят.

Таджикам снятся велосипеды.

На «хитрой даче» не спится Зое Константиновне.

– Предатель, диссидент паршивый, лентяй, бездельник, пьянь, изменник Родины, Костик, сынок…

Она встает накапать сердечное.

Призрак большевика Литвина-Седого шуршит по саду, хрустит ветками, собирает крошки пирога со стола под березами.

Видит Сироту на крылечке, с компом на коленях.

«А завели бы своевременно щенка, может, никакого сочинительства бы и не было…» – сокрушается привидение, товарищ Иголкин.

Уходит, шурша.

«Приезжай, Костик, – цокает клавиатурой Сирота. – Мы с тобой пойдем в лес. Не в тот огрызок, который остался, а в наш, настоящий, в бывший лес. Мы проберемся, прорвемся, не думай. И когда сторож нашего бывшего леса, старичок-лесовичок, леший в черной форме, срежет нас автоматной очередью, мы маленькими, десятилетними, поскачем на велосипедах по коричневой дороге с лужами – в поле, навстречу ромашкам и землянике…»

На дачах ночь…

Просыпаешься от ужаса – суббота, приедет мама!

Ну все, капец.

Наверняка будет мною недовольна, эта идиотка Ирина Ивановна наябедничает… И начнется…

Вот было бы здорово, если бы она не поверила этой дуре! Если бы сказала – перестаньте говорить гадости про мою дочь. Убирайтесь вон отсюда…

Да, вот было бы счастье, если бы мама хоть раз оказалась бы на моей стороне.

Вряд ли такое будет… Лучше даже не мечтать…

Но с мамой надо поговорить про сто двадцать седьмую школу, мне пора туда переходить, все мои друзья уже там.

Значит, надо испечь для мамы пирог, купить черную смородину, перетереть с сахаром, вот и начинка, а тесто делать я умею из муки, молока и сметаны.

Мамочка, вот тебе пирожок, это я, хорошая девочка Ксюшенька.

Да, пирог будет очень кстати.

Вывожу из дома «Салют».

Чужой дядька заходит в сад. Ищет работу. Высокий, сивые, желто-седые волосы и красная физиономия. Разговаривает очень вежливо и по-городскому, не как деревенский или фабричный.

– Приходите завтра с утра. Сейчас никого из взрослых нет…

Уходит.

«Нарисовывается» Ирина Ивановна, похожая на пожилую, обрюзгшую кенгуру.

– А я, по-твоему, кто? Или ты меня уже за человека не считаешь?

– Ну, вы же не хозяйка. Вы же не знаете, что надо сделать на участке.

– Конечно, я не хозяйка, я вообще неизвестно кто, готовая ради лета на свежем воздухе терпеть все эти издевательства…

«Дура ты чертова, кенгуру облезлая», – мысленно объясняю ей я и уезжаю.

Она вопит мне вслед.

Ягоды продают старушки на рынке у автобусной остановки. Они продают и грибы, и овощи, и зелень. Удобно, что можно подъехать прямо на велике и все купить, не слезая, и не надо оставлять велосипед у входа в магазин. Ха-ха, только поди оставь!..

С пакетом черной смородины одной рукой рулю обратно. У мостика резко тормозит белая машина. За рулем Миша Журавский, рядом – Катя.

– Ух ты, Миша, ты на машине теперь!

– Денег заработал. И зачем-то сказал об этом Кате, благочестивый супруг-дуралей…

Катя смеется, прелестно щуря раскосые карие глаза. У нее длинные, явно не покупные, а «авторские» серьги. Она опять беременна.

– Третьего ждем. Катя с маниакальным упрямством утверждает, что будет девочка. И вот вечно начинается это скупание по двадцать пар колготок, эти заходы в универмаг и невыходы оттуда по три часа… На сдачу от колготок еле-еле машину купил. Ты к нам приходи, у нас друзья гостят, рыбу свежую привезли, на гитарах здорово играют – выпьем, рыбки поедим, музыку послушаем…

Мчусь домой, под возмущенный бубнеж Ирины Ивановны быстро готовлю тесто и начинку. Печь пирог так здорово, так, как сказали бы теперь, «терапевтично», что на занудства этой уродины просто не обращаешь внимания. Не слышишь их.

У меня сметана, мука, молоко – все белое. Деревянная скалка. Деревянная колотушка и миска, чтобы перетереть смородину.

И вот уже пирог «спит» под льняной тряпочкой, лежит и пахнет на весь дом…

Еду на велике к Мише. Катя со вторым сыном Васей на руках встречает меня. От нее вином пахнет. Гости – бородатые молодые люди разводят костер.

Захожу в дом. Миша за столом с тушью, лупой и шприцем колдует над какими-то бумажками.

– Что ты делаешь?

– Да вот, права себе подделываю.

Позже у Довлатова, в книжке про зону, увидела – «фальшивомонетчик Журавский». Это точно, «стопудово» какой-нибудь Мишин родственник.

Пожарили рыбу, послушали песни Хвостенко. «Под небом голубым есть город золотой».

Ни о каком БГ тогда никто еще слыхом не слыхивал.

Миша и Катя с детьми прогуливаются, провожают меня. Впереди, на перекрестке Восточной и Центральной, маячит кто-то из великих, Бондарев или Бакланов.

Мы приближаемся к великому, и, поравнявшись с ним, Миша вдруг обращается к нему встревоженно и жалобно:

– Юрий Васильевич! Ну вы же писатель, вас люди слушают, ну скажите вы Кате, жене моей, ну чего она мне не дает?..

И Юрий Васильевич (вариант – Григорий Яковлевич) гневно наливается краской и молча идет своей дорогой.

Любимый Мишин прикол!

С такими вопросами лучше было бы обратиться к тете Вике Токаревой, настоящему воспевателю, видному теоретику и практику межполовых отношений…

Оказавшись за одним столом с некоей пожилой красивой дамой, Миша весь вечер ухаживал за ней, лимонничал-миндальничал, целовал ручки, подливал вина.

– Миша, вы так мило за мной ухаживаете, – растаяв, заметила дама.

– Антиквариат – моя профессия! – очаровательно улыбнулся ухажер.

Мама приехала!

– Ну, как ты себя вела?

Ирина Ивановна взахлеб жалуется на меня – я грублю, посуду мою только после третьего напоминания, вчера ушла кататься на велосипеде и опоздала на два часа, словом, она больше со мной не останется и вообще идет собирать вещи.

Оправдываться бессмысленно. Взгляд у мамы становится как у чужой. Как у злой учительницы.

– Ты должна быть благодарна… Почему я должна за тебя краснеть, должна выслушивать это?!.

Ну и не выслушивала бы. Сказала бы этой радиоманьячке: «Перестаньте говорить гадости про мою дочь, лучше расскажите-ка, как вам удалось слопать за один вечер всю черешню, привезенную для нее. Идете собирать вещи? Ну и валите отсюда, а Ксюша поедет со мной в Москву».

Я так хотела жить летом в Москве, чтобы быть поближе к маме.

– Не смей ко мне подходить. Я с тобой не разговариваю. Мне все это надоело. Сдам тебя в интернат.

Она уходит к себе, на второй этаж.

Интернат! Страшно…

Не разговаривает! Будет ходить и молчать. А я как раз хотела про школу, про сто двадцать седьмую школу!..

Но мама со мной не разговаривает.

Где-то там, между горлом и солнечным сплетением, у меня растет даже не комок, а тяжелый шар. Или не шар, а камень? Что-то, что болит, что мешает дышать.

Может, мама все-таки простит меня?

Я вхожу в ее комнату. Надо извиниться? Перед ней? Перед Ириной Ивановной? А за что?

– Что тебе? – не отрываясь от газеты, железным ледяным голосом спрашивает мама.

И я понимаю, что извиняться бесполезно.

Иду в свою комнату. Сижу. Полежав, мама встает, я слышу, что она прихорашивается у туалетного столика, спускается вниз, накрывает на крыльце стол для чая. Кто-то пришел пить чай. Тетя Аня Масс.

Ведь при гостях мама не будет со мной ругаться, может быть, получится помириться с ней?

Спускаюсь на крыльцо, здороваюсь. К столу меня не зовут. Сижу на скамейке. Мама смотрит на меня как на пустоту и ласково разговаривает с гостьей. Я выжидаю удобный момент и глажу маму по плечу.

Она стряхивает мою руку.

– Уйди от меня! – железным голосом говорит она.

– За что ты ее так? – любопытствует, поедая варенье, тетя Аня, большой специалист по детям, подростковый автор, пишущий про всякие там «набухшие бугорки» и первые поцелуи в пионерском лагере.

– Она знает, – отвечает мама своим фирменным, железно-ледяным голосом и снова ласково и весело разговаривает с тетей Аней.

Я смотрю на маму, на ее напудренное лицо, улыбающиеся, крашенные пунцовой помадой губы.

Какая же она противная… Все время притворяется, врет. Душится обильно духами, словно стараясь заглушить какой-то скверный запах.

Всегда на стороне тех, кто против меня. На стороне моих обидчиков. И у меня никого нет, кроме нее. Некому пожаловаться. Ни папы, ни бабушек с дедушками. Я целиком в ее власти, завишу от нее.

Этого я еще не могу осознать, сформулировать, но чувствую, что ненавижу ее всеми силами, что этот острый, больной комок где-то между горлом и солнечным сплетением и есть назревающая тяжелая, безысходная ненависть к ней.

Я ухожу.

Куда мне идти-то?.. К шлагбаумщице Тане с собаками? Обратно к Журавским? К тем, кто мне рад, кто не оттолкнет, не унизит прилюдно.

Да ну, начнут спрашивать, почему я такая грустная, еще расплачусь…

Пойти в лес и повеситься? Но дереву, наверное, не очень-то приятно, когда на нем мертвец болтается… Будут рыскать всякие там милиционеры, чужие дядьки, ничего не понимающие в нашем лесу, всю землянику потопчут…

Утопиться?

А как это?

Не получится.

Начну барахтаться и выплыву, стыдоба одна. К тому же это будет просто форменная подлянка по отношению к речке. Ведь я с ней дружу. Никогда не купаюсь, но дружу, и побольше всяких заядлых купальщиков.

Я долго сижу на песчаной полоске у воды. Хочется, чтобы пришел кто-то хороший, добрый, кто будет со мной разговаривать, что-нибудь подарит, возьмет с собой куда-то, где весело и интересно, где нет мамы…

Может, не вешаться и не топиться? Потерпеть? Все-таки мама старше меня на целых сорок два года, и, наверное, если повезет, умрет раньше меня и перестанет меня обижать. Нет, правда. Надо потерпеть. Потому что вдруг меня ждет что-нибудь хорошее, о чем я сейчас не знаю, – необыкновенные люди, путешествия, радость и счастье, корабли и города… А если я утоплюсь, я не увижу этого хорошего.

А если ничего меня не ждет? Вдруг, а? Так и просижу всю жизнь с чужими старухами. Вот ужас-то…

Топиться или нет?

Я смотрю на спокойную темную воду речки и ясно слышу:

– Иди домой.

Рядом никого.

Значит, это речка мне сказала? Какой у нее красивый, хрипловатый и ласковый голос.

И я иду домой, куда деваться-то…

Маме уже надоело злиться, держать роль, она просто берет с меня честное слово, что я буду вести себя хорошо, и чудно со мной общается.

Но мой «шар» никуда не исчезает. Он там, у меня внутри. Временно спит.

Бедная, бедная мама – тает, ветшает красота, надвигается старость, как-то не так сидит купленная втридорога у спекулянтов модная «кофточка», и очередной Георгий Борисович что-то давно не звонит…

Грусть, грусть, да и только…

На кого еще излить недовольство, на ком выместить тревогу и досаду, как не на дочери – ишь, вымахала! Не оправдывает ожиданий совершенно – просчитались, горько обманулись, думали-то, что будет светловолосый ангелочек, млеющий от счастья выносить горшки и драить полы, а что получилось? Выросло черт-те что… Не поймешь ее… И все что-то воображает из себя, пишет что-то целыми днями… Тоже мне… можно подумать…

Может, она меня не любила? Да нет же, любила. Наряжала. Жалела. Разрешала пропускать школу. Варила исключительный суп из сушеных грибов. Пела военные песни как колыбельные. Лечила, когда я болела.

Конечно, любила.

И очень любила впечатление, которое она производит на окружающих.

Просто непедагогично себя вела, хоть и педагог с дипломом.

Во всяком случае, смыслом, самым главным центром жизни я для своей мамы не являлась никогда, это точно. Она меня так не рассматривала, в таком качестве.

А это недальновидно.

Красавица, ничего не попишешь.

Мы с новорожденным Темой приехали из роддома. Ломит все тело, жар, ни фига не соображаю.

Сидим за столом с родителями моего мужа, «отмечаем».

Они уезжают домой. Я валюсь с ног в буквальном смысле слова, без всяких аллегорий.

– Знаешь, доченька, – говорит моя мама просительно и робко. – Отпусти меня, пожалуйста, в Дом литераторов, там сегодня вечер газеты «Московские новости»…

– Ну конечно, иди…

Какая разница, что я отвечу? Все равно она сделает так, как ей хочется. Она главная.

– Ой, спасибо, доченька, спасибо, – начинает оживленно собираться и прихорашиваться. – Все упадут, когда меня увидят, я же всем сказала, что ты сегодня из роддома… Штейны вообще обалдеют!

И она смеется от радости, что произведет впечатление, удивит.

Главное, чтобы Штейны обалдели.

Мой бедный муж, прилетевший со съемок из Средней Азии, только чтобы встретить нас из роддома, засыпает.

А я остаюсь разглядывать сына. У него большие щеки и длинные, длинные ресницы. Спит с важным видом. Отличный!

Как раз такого-то я и хотела.

Главное, обеспечить его тремя необходимыми составляющими счастливого детства:

ВЕЛОСИПЕДОМ

СОБАКОЙ

ПАПОЙ

Бедная, бедная мама, делавшая какие-то немыслимые операции по подтягиванию кожи лица и зашиванию оной в районе затылка, подрезавшая веки, чтобы молодо выглядеть, бедная мама, давно превратившаяся из полной накрашенной красавицы-блондинки в серенькую, похожую на мышку, постоянно зябнущую старушку, а потом в ангела, в крестик на Ваганьково.

Бедные, бедные красавицы…

Тетя Аня Масс в платьице с рюшечками на нашем крыльце – персонаж замечательный!

Папа ее, Владимир Захарович, автор сценария комедии «Веселые ребята», дружил с моим папой. Мой папа вроде бы поддерживал первые шаги тети Ани в детской литературе, давал ей рекомендацию в Союз писателей. Она любила повторять, что обожает его, что он для нее едва ли не учитель, и т. д. Ко мне тетя Аня всегда испытывала недоверчивую неприязнь. Я с детства это чувствовала. Может, потому что она считала себя большим специалистом по детям, а я в ее представления о том, что детям нужно, как-то не укладывалась. Не любила мороженое, например. Она мне не верила, думала, я выпендриваюсь. Ну не могут дети не любить мороженое!

Уже теперь, когда я давно выросла и стала матерью семейства, эта чудеснейшая гуманистка, обожательница моего отца, поспособствовала изведению моей собаки.

Бородатый Боцман убегал с нашего участка и бегал по поселку самостоятельно. Все его знали и любили.

Попался навстречу прославленный комедиограф Рязанов, создатель добрых комедий. Чисто профилактически, чтобы Боцман не подрался с его собакой, стал отмахиваться палкой.

Боцман тяпнул его.

Поскольку создатель добрых комедий являлся тогда председателем правления нашего дачного кооператива, местным «швондером», он распорядился Боцмана из поселка убрать.

(Вообще, народные любимцы, общепризнанные творцы светлого и доброго, вот как раз те самые, которые «любят людей», часто на деле оказываются крайне эгоистичны и жестоки к окружающим.)

Нас на даче не было. Боцмана и убрали. Тетя Аня знала, как и куда, но мне не сказала.

Неужели солидаризироваться со мной? Я-то кто такая? Смешно… Конечно же, с тем, кто главный, у кого и мошна потолще.

Обожательница моего папы. Шавка лакейская.

И мама моя тоже была на стороне изводителей Боцмана. Подумаешь, маленький внук рыдает, где его любимая собака… Такого человека тяпнули!

Ну, сейчас всякие там тети-моти начнут гнусавить, мол, как же так, да что она себе позволяет, как можно про уважаемых людей, про родную маму в таких выражениях…

Но это честная книжка, ясно?

Чест-на-я.

Не хотите – читайте другую.

Хотя теперь почему-то всех жалко. Даже тетю Аню. Тинэйджер лет семидесяти с ярким рюкзачком на спине.

А «радионяня» Ирина Ивановна скоро получила отставку. Через каких-то общих знакомых выяснилось, просочилось, что перед войной она жила в Ленинграде и у нее был покровитель из партийного начальства. И когда началась блокада, он предоставил ей целый грузовик для вывезения антиквариата, коего у нее было навалом – она все делала какие-то туманные намеки про свое чрезвычайно знатное дворянское происхождение.

И эта дама преспокойно вывезла свое барахло на Большую землю.

А ведь могла бы набить грузовик детьми, обреченными на блокадную смерть.

Моя мама, пережившая военный голод в Москве, просто позеленела от бешенства.

– Вот сучка, эгоистка, вот дрянь! Ноги ее в нашем доме больше не будет!

Отчасти справедливость восторжествовала. Но поздно. Вот если бы тогда, когда я пыталась помириться с мамой на крылечке…

Наутро снова явился дядька с желто-седыми волосами.

– Косить умеешь? – спросила мама. – Бери косу в беседке, коси.

Косить дядька не умел катастрофически. Стер ладони до крови, как-то неровно подстриг косой небольшую часть наших сорняков и ушел. Вместе с косой.

Через несколько дней мама встретила гурьбу разнорабочих на аллее.

– У вас такой есть, с вами ходит, седой, высокий, Володей зовут, скажите ему, чтобы косу вернул, а то в милицию заявлю, – «напугала» мама.

– Седой? – переспросили работяги. – А, так это Володька Набоков, в Фоминском живет, у сестры.

Еще через некоторое время Владимир Набоков вернул сломанную косу да вдобавок принес лукошко отменной малины, в качестве извинений. Но работу ему больше не давали, уж больно безрукий мужчина.

Утром смотрю с балкона – из нашего чайного домика выходит Владимир Набоков.

– Вы что там делали?

Смущенно улыбается, разводит руками, ничего толком не может сказать.

Ушел.

Вхожу в чайный домик. На старом продавленном топчане, который все никак не соберемся вывезти на помойку, лежат стопкой какие-то штаны, пиджаки, рубашки. Кипятильник. Кусок зеркала. Допотопный бритвенный станок.

Он здесь живет!

Стали разбираться.

Владимир Набоков служил ответственным сотрудником Внешторга, живал в Париже, но спился с кругу и был уволен. Семья тоже от него отказалась. Остался без жилья.

Приехал к родственнице в деревню Фоминское (это там, если выйти из нашего леса и взять правей, через поле) погостить, помочь по хозяйству, прижиться и остаться.

По пьянке спалил у нее сеновал, от папиросы.

Пригрозила выгнать.

Украл из ее сада лукошко малины.

Выгнала.

Стал ночевать у нас в чайном домике. Мы спугнули.

Некоторое время бомж Владимир Набоков околачивался по окрестностям, пытаясь делать какую-либо работу. То там, то сям. Потом на лице у него вскочила какая-то болячка, бородавка, родинка, и от нее он быстро умер.

Последним пристанищем бомжа Владимира Набокова был шалаш в ближнем лесу.

– Мама, мне надо после девятого класса перейти в сто двадцать седьмую школу. Потому что там легче учиться. Там отметки хорошие ставят вообще только за то, что ты пришел. Там три раза в неделю учатся. А мне надо готовиться, я хочу поступать во ВГИК, на сценарный, а там знаешь сколько вступительных экзаменов? Семь! В простых институтах – три или четыре, а во ВГИКе семь. Этюд, рецензия, собеседование, литература письменная, русский-литература устная, история и инглиш. Да я просто рехнусь, если я останусь в тридцатой школе, с этой алгеброй, физикой…

На самом деле я хотела бы поступить в Литинститут, на прозу или на перевод. Но кто-то мне объяснил, какие-то добрые люди дали понять, что это – «фи». Если человек из писательской семьи поступает в Литинститут, значит, это уж полный тупица, просто слабоумный, позор для семьи.

И вот во ВГИК.

– К тому же сначала, чтобы вообще допустили к семи экзаменам, надо пройти творческий конкурс, прислать работы – рассказы или что там у кого…

– Ну, рассказов-то у тебя полно, творческий конкурс ты пройдешь, я не сомневаюсь, ты же все время пишешь, пишешь… Да, я понимаю, что тебе трудно. Но в сто двадцать седьмую школу я тебя не отдам. Знаю я прекрасно, что там творится. Там одни фарцовщики, наркоманы и пьяницы. Хиппи всякие.

Легендарная сто двадцать седьмая! С улицы Горького сворачиваешь в арочку под гостиницей «Минск», и с левой стороны – вот она, заветная, «остров свободы»!..

Изначально это была школа для детей, танцующих в ансамбле Моисеева, но постепенно туда стали просачиваться дети из «приличных» семей, желающие на «халявку» получить хороший аттестат и иметь побольше свободного времени для подготовки в институты. В эту школу все ходят без формы, налегке, на переменах бегают в кулинарию возле ТЮЗа пить кофе, а по вечерам болтаются по центру, сидят на лавочках на Тверском бульваре или у памятника Пушкину.

Поэтому остроумцы называют сто двадцать седьмую «школа вечерней молодежи».

– Никакие там не одни наркоманы! Там полно нормальных людей! Там Маша Залыгина училась. Леша Вронский, Женя Чижик… Андрей Амлинский, в конце концов!

– А этот твой Костик с дачи? Да Зоя эта безумная все глаза выплакала, пока он учился. Его же там со шприцем застукали! Там же в туалетах черт-те что творится…

Да, Число отрастил длинные волосы, носит серьгу и дырявые джинсы. Если в метро он выходит из вагона, перед которым столпились люди, он кричит им: «Здорово, орлы! Заждались?» Такая шутка. Говорит, что если есть газета «Правда», то должны быть газеты «Ну правда» и «Нет, ну правда же». И что он скоро начнет такие газеты издавать.

Того и гляди из университета выпрут со второго курса.

– Но он же закончил эту школу! И на журфак поступил.

– Делай со мной что хочешь, но в эту ужасную клоаку я тебя не отдам. Давай лучше постараемся освободить тебя от выпускных экзаменов? Иди к Зельдовичу, жалуйся, и он пошлет тебя ко всем врачам.

Звучит, как «ко всем чертям».

Но участковый терапевт Борис Михайлович Зельдович отнесся к вопросу с большим пониманием, и выпускные экзамены я не сдавала. Нас человек семь таких «калек» в классе набралось.

А в сто двадцать седьмую школу я все-таки попала. На факультатив по литературе.

Приходит к нам в тридцатую школу Алик Лебедев. Он закончил эту школу несколько лет назад, был всеобщим любимцем, и когда он заглядывает в класс, урок прекращается. Хорошо, что он со мной с детства дружит.

– Тут вот какое дело, ребята, – говорит он нам с Лешей Ясуловичем в школьном буфете. – Мой друг, выпускник филфака, будет вести в сто двадцать седьмой школе факультатив по литературе. Первое занятие в четверг, в четыре. Приходите.

Приходим. За учительским столом сидит совсем молодой человек, курносый и бородатый. Олег Эдвардович.

Учеников – человек десять. Говорим про книжки, кто что любит читать. Олег Эдвардович просит принести свои стихи и рассказы и, если кто не боится и не стесняется, может почитать вслух. Умный, доброжелательный, вежливый.

Так мы и делали несколько четвергов подряд. А когда вместе спускались по лестнице к выходу, он всегда говорил:

– Давайте выйдем отсюда скорей, чтобы можно было уже называть друг друга Олежка, Ксюшка, Женька, Лешка.

Через некоторое время звонит Алик Лебедев, вызывает меня в «Эрмитаж» для важного разговора.

– Олежка в Лефортово.

На дворе восемьдесят второй год, весна.

– Писал роман, абсолютно невинный, но сатирический, ядовитый. Никому не показывал, но вот каким-то образом этот роман «засветили», сочли антисоветской агитацией.

Лешу Ясуловича вызвали в Лефортово давать показания.

– Надень комсомольский значок, – посоветовала ему мама.

Спрашивали, как проходили занятия. Читали свои рассказы, Олег Эдвардыч нам про соотношение сюжета и фабулы в малом прозаическом произведении объяснял. На примере Чехова и Хемингуэя. Говорили о литературе только.

За Лешей, по его словам, даже не записывали. Так, поговорили и отпустили.

А вот Олега не отпустили.

Запихиваюсь в оранжевый и скрипучий, набитый битком пятьсот тридцать первый автобус. Рядом со мной усаживается навьюченная авоськами женщина в косынке. Один пакет у нее белый, сквозь него просвечивают красные тугие помидоры. Пакет морщит, она все устраивает его на коленях, и вдруг внизу пакета, сбоку, вижу криво наклеенную фотографию – обросший бородой Олег, и надпись по-английски: “Oleg Radzinsky. Who next?”

Автобус трогается. Я некоторое время колеблюсь, а потом говорю негромко, максимально дебильным голосом:

– Тетенька, у вас на пакете фотография наклеена. Вы мне ее дайте, пожалуйста. Это наш учитель по литературе, его в тюрьму за антисоветскую агитацию посадили…

И бедняга в панике – шепотом ужасаясь, что же это за пакет такой ей на базаре подсунули, кругом враги, уж и на базар теперь пойти опасно, того и гляди подсунут пакость какую, тетка отрывает фото от пакета, появляется дырка, помидоры радостно прут на волю, а она сует мне помятую фотографию, отплевываясь и перепуганно шепча:

– На, бери скорей, мне такого не надо, забери это от меня, это что ж такое делается…

Но как-то же оказался у помидорных торговцев именно этот пакет? И именно эта тетка, которой тоже надо было в пятьсот тридцать первый, купила у них помидоры… Странные совпадения бывают на свете. Такой типично мой вариант.

И не поверит никто!..

Потом, насколько я знаю, он отбывал ссылку в Томске, а там и вовсе жизнь наладилась.

Мы были изрядно обескуражены арестом Олега, но надеялись, что его скоро выпустят. Когда? Когда Брежнев умрет – это уж точно. А может, и раньше. Ну, Брежнев никогда не умрет. Он еще сто лет будет жить, едва ворочая языком и отправляя в Афган полные самолеты наших парней.

Нет, Брежнев умрет. Он же человек все-таки.

– А вдруг еще хуже будет? – беспокоится кто-то из отличниц в тридцатой школе. – Потому что Брежнев борется за мир, а после него кто будет бороться? Американцы тут же начнут… Так и до атомной войны недалеко…

– Когда Брежнев умрет, может стать только лучше, – говорит кто-то более продвинутый, Аня Визбор или Вася Арканов.

Лучше, но как именно? Очереди кончатся? Всего полно? Не будут забирать в милицию за длинные волосы и необычную одежду? Можно будет путешествовать? Покупать и читать любые книжки?

У моей одноклассницы Тани Сочинской папа «погорел» на запрещенной литературе. Отсидки как-то избежал, к счастью, но запил конкретно, Таня живет у бабушки.

У Ксюши Кистяковской, мы с ней дружили на почве нашего, в те годы редкого, имени («Ксения? Это как полностью? В смысле Оксана?»), отца дважды сильно избивали какие-то непонятные хулиганы в подъезде. Говорит, кагэбэшники. Ее отец Андрей Кистяковский – диссидент и правозащитник.

Про Женю Яглома, маленького, очень еврейского «старичкообразного» мальчика из сто двадцать седьмой, и говорить нечего, у него родители такие «активисты», что первое детское воспоминание Жени – обыск в квартире.

– А вообще, просто интересно посмотреть, что будет, когда Брежнев умрет, – рассуждает Леша Ясулович.

Осень. Приезжаешь на дачу одна. Дребезжащее и скрипучее путешествие по маршруту «Каретный – троллейбус «Б» или «10» – метро «Колохозная» – метро «Калужская» – оранжевый автобус, серое шоссе и темная вода речки под мостиком.

В доме пахнет яблоками. Вон их сколько, на веранде весь пол усыпан яблоками, и под старыми черными яблонями лежат. Некоторые, упав, откатываются подальше, под березы. Под березой найдешь яблоко, под яблоней – сыроеги. Тихо и пусто кругом.

Часы остановились. Так, наберем «сто». Ага, «наберем»!.. Телефон отключен. Выхожу на дорогу – спросить у прохожих, который час.

Открываю почтовый ящик. Там сухие листья, паутина и счета за телефон.

Из-за поворота вырывается белая машина. Журавский!

– Так, немедленно к нам! У нас теперь Данила есть! А еще мы видик купили, поехали, посмотрим.

В доме раскардаш. Катя, располневшая, с очередным младенцем у груди. Вином от нее пахнет.

Смотрим какой-то кошмар про маньяка, мажущего лицо кровью сожранных детей. Тут же Ваня и Вася, которые на это совершенно не реагируют – может, уже смотрели?

Вечером долго кричат птицы, устраиваясь на ночлег в ветках.

Осень…

Студенты уезжают собирать картошку, в поля, где ветер поет.

Девушка прибегает из института:

– Я теперь комиссар, бабушка!.. Я комиссар!

– Кто-кто, Анечка? – тревожится старушка, показываясь из-за косяка.

– Да комиссар же! Представляешь, выбрали! Все, завтра уезжаем!

– Что такое, Анечка? Куда уезжаешь? Какой комиссар?

Непонятно, но тревожно.

– Бабушка, ну ты картошку ешь? – Внучка спешно собирается, вытаскивает из шкафа вещи, свитера и теплые носки. – А откуда она берется, знаешь? Ее собирают студенты, осенью, и у студентов есть командир и комиссар! Комиссар – это я, бабушка!

Картошка, комиссар… Бабушка озадаченно вдвигается обратно в свою узенькую комнатку, где горит лампадка и иконы вперемешку с фотографиями родни.

(И я еще не знаю эту девушку, и Костик с ней пока что не знаком. Но уже скоро, скоро… Это самое начало истории, которая теперь превратилась в «Мероприятия для очистки совести». Давно дело было…)

Осень…

В начале ноября позвонил все тот же Алик Лебедев:

– Концерт ко Дню милиции отменили. Это может означать только одно…

Да, так оно и вышло. Все-таки умер.

Но ничего интересного. Траур. Заклеены белыми листами афиши. Флаги с черными ленточками.

Митинг в школе. Некоторые учительницы рыдают навзрыд.

На даче тетя Вика Токарева возмущается, сидя у нас на кухне:

– Звонит этот урод, шведский журналист, мой приятель, и прямо по телефону начинает лезть с вопросами! «Вика, все говорят, что будет Андропов. Ты тоже это слышала?» Я просто не знаю, какое бы междометие мне из себя выдавить, а он дальше: «У нас все говорят, что для вас это очень плохо. Это КГБ. А ты как считаешь?» Я – «бе, ме»… Идиот какой-то!.. По телефону!..

Тогда считалось, что все телефоны прослушиваются, особенно номера продвинутой либерально-демократической интеллигенции. Во многих домах практиковали шутку – ни с того ни с сего снимали телефонную трубку и кричали туда «Слава КПСС» или «Спасибо партии родной!»

Кругом только и разговоров, что про смерть Брежнева и про то, что дальше будет. Взрослые компаниями ходят по аллеям поселка, разговаривают.

Выхожу погулять. Чашка быстро стынущего чая с крошеной антоновкой в руках. В академическом поселке почти все дачи – летние, с печками, и сейчас, в ноябре, поселок пуст. Как красивы черные ветки яблонь с одинокими красно-желтыми листьями! И неубранные яблоки лежат на притихшей перед снегом, грустной Земле Октября.

Страну так называют в газетах. Потому что праздник в ноябре. Чего непонятного-то?

Да, это правда она, она такая – Земля Октября, земля облетевших озябших садов, черных яблонь, темных осенних речек, ягод рябины, тумана и тишины.

Есть ли что-нибудь прекраснее нашего клочка Земли Октября, этой окрестности, околотка, Округи, пролетая над которой, даже самолеты поют задумчиво и протяжно, от любви к ненаглядной земле?..

Можно нажать на рычаг колонки, и с шумом ливанет ледяная, пахнущая, как в раннем детстве во «времянке», вода.

На перекрестке показывается Число, машет рукой. С ним еще двое каких-то – парень и девушка, и Число трогательно держит девушку за ручку.

МЕРОПРИЯТИЯ ПО ОЧИСТКЕ СОВЕСТИ

ВСПОМНИЛОСЬ БАТЮШКЕ ЧЕТВЕРТОЕ

«Мы с Аней приехали к Костику. Потому что у него дедушка умер и на даче теперь вообще никого. Он вышел нас встретить, на повороте с шоссе в его поселок. Мы решили печь картошку на костре, но на улице было холодно, пошли в дом и стали печь в камине.

И вот как-то само собой, вдруг, незаметно, оказалось, случилось, получилось, стало… Стало так, что Аня и Костик разговаривают вдвоем, между собой, а меня рядом как будто и нет вовсе.

Разговаривают и мелят какую-то чушь:

– А ты знаешь, что здесь в лесу течет речка Незабыть?

– Незабыть или Непотерять?

– Может, и Непотерять. А по берегам ее растет ягода обманика…

– А я однажды хотела написать цифрами без десяти восемь, а получилось без ста восьми…

– А ты знаешь, что половина второго похожа на десять минут седьмого?

– Это только если часы со стрелками…

– А я в детстве думал, что облака – вкусные…

Как дети, вообще…

«Тю! – подумал я. – Называется, привез любимую девушку познакомить с другом. Мы с Аней приехали к Костику, чтобы спать вдвоем, потому что больше негде. А тут вот что – ягода Обманика и речка Непотерять».

Я сразу понял, что мне лучше уехать, надо встать и уехать восвояси. Но сидел как дурак на кожаном диване времен культа личности, пялился в огонь и ждал, что Аня захочет лечь спать.

И в конце концов, все легли спать в разных комнатах, а утром надо было уезжать, и мы втроем пошли на автобус. Костик надел кожаное, «комиссарское» пальто своего дедушки. Взял фотоаппарат и то и дело мимоходом фотографировал то кисть рябины, то поворот шоссе за мостом, то речку.

Когда подошел автобус, я пропустил Аню вперед и сказал, что позвоню ей, она уехала, и мы с Костиком остались на остановке и молча перешли шоссе и пошли обратно по пустой дороге. Я хотел сказать ему… Поговорить с ним… Что сказать? «Так нечестно»? Или: «А как же я?» Мы шли и молчали, а приближаясь к мосту, Костик сказал:

– Ну что, Командир? Давай, что ли, стреляться?

И свернул в лес, поминутно щелкая фотоаппаратом.

– Становись, Командир, под дерево. Вот.

И он стал «прицеливаться» своим «Ломо».

– Ты на ней женишься? – спросил я.

Потому что на ней надо жениться, она хорошая и серьезная, она всю картошку ухаживала за мной, потому что я, пень, все время болел то животом, то простудой, а еще Командир называется, позор вообще, и она меня лечила и выручала, прикрывала, как могла, я бы совсем без нее пропал, без своего Комиссара, она хорошая, и у нее смешной нос валенком, и светлые волосы пахнут какими-то маленькими птичками, правда, я понятия не имею, как пахнут птички, но точно знаю, что как светлые волосы Комиссара.

– Женишься ты на ней или нет?!

Костик щелкал фотоаппаратом, пятясь от меня все дальше, в глубь леса.

Тогда я крикнул:

– Ты как вообще жить дальше собираешься?

Потому что я уже знал про его похождения. И Зоя Константиновна просила меня с ним поговорить.

Он отошел еще подальше, повернулся и пошел прочь.

А я домой уехал…

Давно так все это…»

– Батюшка, а батюшка… А ничего, если я святой воды в банку из-под компота налью?

– Что? А… Да, можно…

– Батюшка, а в двенадцать машина за вами придет, в управу надо, главу администрации с Днем ангела поздравлять…

– Да… Ну да… Конечно…

Чай с антоновкой остыл, сделан медленный, большой круг по академическому поселку, и я осторожно захожу в лес, там гораздо темнее, и слышно, как журчит в овраге ручей…

Костик идет мне навстречу.

– Ну-ка сними меня, – не здороваясь, просит он и садится на поваленный еловый ствол у края оврага. – Смотри, сюда смотришь, тут нажимаешь. Смотри не напорти, сиротка.

– Зачем тебе?

– На память, – говорит он. – Каюк скоро лесу. Под дачи скупят. Снимай, что ли?

– Под какие дачи? Что ты вечно?.. Дачи какие-то выдумал. Это наш лес! Кто его купит?

Костик усмехнулся и сказал, глядя в объектив:

– Вот гостей проводил.

И добавил:

– Мне весело…

И еще раз повторил:

– Мне весело, понимаешь, Сирота…

«И Сирота отдала мне фотоаппарат и пошла своей дорогой, а я домой пошел. Надо было рассказать ей про дедушку, что он мне сказал, перед тем, как умереть, но я подумал об этом уже потом, когда дошел почти до своей калитки, до колонки, и пил ледяную шумную воду, наклонившись…»

Ни о какой утрате леса тогда никто и подумать не мог. Какая-то возня с вырубкой деревьев началась только в начале девяностых, Маша Тендрякова под руководством Эльдара Рязанова бросалась под трактора…

А еще лет через пять мы окончательно утратили лес. Он стал бывшим.

Но откуда Число это знал? Как догадался?

Тридцатая школа, наше родное красно-кирпичное гестапо, сгорела весной, когда мы были классе в восьмом или девятом.

Утром позвонила Аня Мазурова:

– Ты чего не в школе?

– Так алгебра же, что сидеть, все равно ничего не понимаю. На историю пойду.

– Можешь, впрочем, не торопиться. Школа сгорела.

– Ань…

– Приходи посмотреть. Все правое крыло. Подчистую.

Смотреть я не пошла. Говорят, зрелище было сильное. Я опасалась, что нервы не выдержат и я начну плясать и прыгать от счастья на пепелище, что было бы нечестно по отношению к директору, милейшему Джону Николаевичу Родионову, который, под воздействием стресса читал собравшимся на пепелище стихи собственного сочинения, посвященные своей маме.

Школу подожгли три девочки – Кузнецова, Скрябина и Васильева. Сначала они хотели сжечь только учительскую, где хранились журналы с оценками, а потом вошли во вкус.

– Мы подожгли дверь учительской, поднялись на этажи и стали бить окна, чтобы тяга получше была… – сделала «чистосердечное признание» Лена Кузнецова, старшая из поджигательниц.

На вопрос, почему не взяли в сообщники никаких особ мужского пола, Лена ответила четко:

– Пацаны только всем растрепят, а сами забоятся.

Благородный Джон Николаевич хлопотал, чтобы дело замяли и ее не отправляли ни в какое там спец-ПТУ. Родители Лены, шишки по торговой части, определили ее в техникум книжной торговли. Наверное, и техникум этот недолго простоял, «занялся зоренькой», потому что учеба, книги, любое печатное слово были этой волоокой коровообразной девушке категорически противопоказаны.

А пятиклашек Скрябину и Васильеву, очень хорошеньких, этаких ангелочков, вообще никто пальцем не тронул. Они спокойно закончили восемь классов и только потом отправились в ПТУ, приобретать какие-то доходчивые, нужные людям профессии. Это опять все Джон Николаевич:

– Мы их такими вырастили, нам с ними и заниматься.

Слух о сгоревшей школе пошел по всей Москве.

– Правда, что ваша тридцатая школа сгорела? – спрашивали меня еще несколько лет спустя.

– Подчистую! – отвечала я. – Все правое крыло!

И с удовольствием называла фамилии героинь, гордясь, что именно в нашей школе нашлись такие люди.

О, славные и храбрые Кузнецова, Скрябина и Васильева! Хвала вам, девочки! Другие только грозятся, а вы – сделали!

Директор Джон Николаевич был отличный.

Однажды он специально вызвал мою маму на разговор. Предварительно мне попало – мама сразу начала как следует волноваться и долго допытывалась, что я такого отчебучила, наверняка участвую в подпольном журнале или пришел сигнал из милиции, что я хожу с волосатыми хиппи…

А Джон Николаевич сорок минут ей втолковывал, что я удивительная и необыкновенная, каких мало, и что со мной надо бережно обращаться.

От этого мама еще сильней рассердилась. Ведь удивительной и необыкновенной могла быть только она. Ну, в крайнем случае мой брат. Но чтобы я?!.

– Это ты, значит, какая-то особенная? – подозрительно посматривала она на меня.

Когда я стала сочинять и рассказывать по радио детские рассказы, в том числе и про школу, Джон Николаевич позвонил мне:

– Здравствуйте, Ксения, это ваш персонаж говорит.

Действительно, персонаж! Такого нарочно не придумаешь. Директору положено приходить к восьми утра, открывать школу, следить, как начинаются занятия, а потом, если нет его уроков, сидеть в кабинете, заниматься делами.

Джон же Николаевич честно приходил в восемь, открывал школу, с трудом дожидался девяти и спокойно удалялся в ближайший кинотеатр «Мир», дремать на ранних сеансах.

На замечание, высказанное ему кем-то из коллег, ответил резонно:

– Что я вам здесь буду, за двести рублей пердеть в трубу?

Ну, как не любить такого человека?!

Джону Николаевичу было трудно в женском коллективе. Просто невыносимо. Иначе чем объяснить, что в школу стали стекаться педагоги-мужчины? У нас было какое-то неслыханное, рекордное количество учителей-мужчин. Петр Семенович преподавал литературу в пятых – седьмых классах.

– Так, почему сидим, не работаем на уроке? Ну, давайте еще все штаны снимем и будем друг на друга смотреть…

И другие «остроумные шутки» для малышей.

Хорош был и биолог Валерий Евгеньевич, падавший в обморок от вида крови.

Анонимки шли косяком.

В конце концов Джона Николаевича «слопали», и он пошел служить на фабрику мягкой игрушки.

Тоже – нарочно не придумаешь такое назначение.

Пока Джон Николаевич преподавал у нас физику, все у меня шло гладко, он просто так ставил мне пятерки, за малейший невнятный «вяк», очевидно, из сочувствия к моей хваленой «необыкновенности и удивительности».

Физика же, как и все другие науки с циферками, буковками и стрелочками, была для меня не просто темным лесом, а какими-то кромешными страшными джунглями.

А физики и алгебры в старших классах было так много, что меня иной раз отчаяние охватывало.

Маша Залыгина, моя подруга, внучка писателя-эколога Сергея Павловича Залыгина, посоветовала вообще бросить школу – для будущего писателя это очень полезно:

– Вот в Ленинграде один парень вообще все бросил, не учился и не работал, а только писал стихи. Мне дедушка сейчас из-за границы его книжку привез – стихи просто гениальные! Его тут у нас никто не знает. Бродский фамилия…

Но вот появился другой физик, Дмитрий Николаевич.

Это был стриженный в кружок дядька лет под сорок, в черном сатиновом халате, чтобы мелом, что ли, не испачкаться, с очень тонким голосом. («Сорвал в школе», – сразу предупредил он нас.) Этим сорванным голосом он все равно постоянно на нас кричал. При том вне уроков он был совершенно нормальным человеком, разговаривал по-дружески, не поленился прочесть какие-то мои рассказики и высказал вполне адекватные мысли. Но прозвенит звонок – и все, начинается драма в жанре «пендык котенку». Крик, безумное красное лицо, истерика.

– Ваши родители говорят, что вы гуманитарий, так как стесняются слова «идиот»!

Бедную Верку Ильинскую, которую дома нещадно гнобили за плохие оценки, он застращал до того, что она просто заболела нервами – целыми днями рыдала, температурила, боялась идти в школу, а то там «Дмитрий вызовет к доске».

Нервное расстройство – недуг заразный. Подхватила от учителя, воздушно-капельным путем.

Дмитрия Николаевича куда-то «подвинули» из нашей школы после того, как он дал пенделя Яне Поплавской.

Славная наша «Красная Шапочка» с малых лет снималась на всю катушку или работала на озвучке. И вот бедную крошку угораздило «с устатку» задремать на физике. После неудачных попыток разбудить начинающую звезду Дмитрий Николаевич, точнее, его раздрызганные нервы, не выдержали. Он подскочил к спящей ученице, схватил за шиворот и просто швырнул в сторону двери, напутствовав коленкой, то есть попросту говоря, дав несчастному ребенку пендель, поджопник.

Вышибая своим, тогда еще совсем щуплым, телом тяжелую деревянную дверь, Янка сонно пробормотала:

– Во идиот…

И ушла.

Секунд через пять до педагога дошло, что его обозвали.

– Ах, идиот! – завизжал несчастный, подпрыгнул на высоту собственного роста и пошел крушить все на своем пути, кидать об пол массивные деревянные транспортиры, колбы и амперметры.

Звонок его несколько отрезвил. И как-то постепенно он куда-то девался из школы.

Мы с Лешей Ясуловичем рассказали при случае эту историю Наташе Грамматиковой, жене Владимира Александровича, маме нашего друга Егора.

– Все ясно, – своим спокойным красивым голосом рассудила Наташа. – У этого физика какие-то задетые творческие амбиции. Может, хотел стать актером или что-то такое, но не вышло. В двенадцатой французской такая же химичка есть – ненавидит детей из артистических семей, целенаправленно сживает со свету моих мальчиков, Анечку Рыбникову и Егора Михалкова.

Много позже выяснилось, что это правда, бедняга пытался поступить в какой-то творческий вуз, но потерпел фиаско, подался в учителя, и вот вам результат…

А еще позже дошли слухи, что он получил инвалидность по «дурке» и уехал жить «на травку».

Бывают ли вообще люди, которые сознательно хотят стать учителями? Мечтают? Ночей не спят?

«Нет, в этой стране жить нельзя, – часто повторяла моя мама. – Отсюда надо бежать. Если бы я была помоложе, я бы горы свернула! Я бы непременно нашла способ уехать!»

«В этой стране жить нельзя!»

Имела ли она в виду очереди в магазинах или интуитивно связывала невозможность жизни с убитыми принцем и принцессами, по причине мученической кончины которых у нас действительно вряд ли что-либо сможет по-настоящему наладиться?.. Во всяком случае, в обозримом будущем.

Прежде чем превратиться в Сумасшедшую Рыжую Старуху, Сирота, она же меньшая, поздний ребенок, девочка без щенка, прежде чем превратиться в старуху, совсем ненадолго превращается в стриженую девушку в синей матросской курточке, готовится поступать в институт…

И вдова (ну, мама Сироты, так бывает), вдова начинает мероприятия по устройству Сироты в хорошие руки. Замуж.

С медучилищем мама давно распрощалась и теперь работала в иностранном деканате МАрхИ. Ее стала обуревать идея фикс выдать меня замуж за иностранца. Она таскала меня по всем экскурсиям и мероприятиям, чтобы я с кем-нибудь познакомилась. Я же вообще как-то слабо интересовалась семейной жизнью. К тому же это ведь надо как-то кого-то полюбить? А как полюбить чужого дядьку, который по-русски-то еле-еле «волочет» и не вырос в тех же заросших сорняком московских пригородах, что и ты? О чем с ним вообще разговаривать, с таким «приехалом»?

Однажды на экскурсии в Переславль-Залесский я подружилась с французским аспирантом по имени, кажется, Филипп. Ну конечно, как еще могут звать француза? Если в компании французов вообще нет ни одного Филиппа, то это никакие не французы. На этого Филиппа, похоже, целая охота была, в матримониальном смысле, и подружились мы именно потому, что у меня просто на лице было написано – как жених он меня не интересует категорически. Хороший парень, на гнома похож – маленький и с длинным красным носом. Настоящий завидный жених! Стеснялся все время и нахваливал мое французское произношение.

Наибольшим расположением моей мамы пользовался некий архитектор из Каира, какой-то там Али Галеб Ахмед… Словом, Ибн-Хаттаб. Единственное, что в нем было, по моему мнению, интересного, так это ученое звание – «доктор философии в архитектуре». Маме он очень нравился, потому что из хорошей семьи, архитекторской династии и говорит на пяти языках.

Меня позвали в гости, друзья собираются, много народа, в чьей-то пустой, без родителей, квартире, будем пить вино и читать стихи. Все кругом пишут стихи, все! Я собираюсь, предвкушаю наши посиделки, и тут выясняется, что сейчас придет этот Ибн-Хаттаб.

Короткая перепалка с мамой, и вот стол накрыт, звонок в дверь, входит пожилой (лет тридцати пяти, ну а мне-то семнадцать), похожий на верблюда господин, долговязый и занудный.

Главное, видно, что человек хороший, книжный червь, «ботаник», как сказали бы теперь. «Ботаник» и наверняка маменькин сынок. Такая арабская мама в белом платке. Как раз то, что мне надо. Скучаю я без нее очень.

Мне и своей мамы хватает – выше крыши.

Хороший человек этот Ибн-Хаттаб, но шансов не имеет никаких. Не проходит он у меня. Замуж за него не пойду даже чтобы маму порадовать. Пьем чай, я сижу как на иголках, но стараюсь вести светскую беседу.

То и дело ловлю на себе его подозрительные взгляды.

– Она похожа на еврейку, – вдруг недовольно говорит арабский архитектор.

– Еще бы, – невоспитанно говорю я. И собираюсь продолжить: «Мой папа – еврей из Гомеля».

Но мама, светски улыбаясь, показывает мне кулак из-под стола.

И все в таком духе. Маме все хотелось куда-то меня подевать, сбагрить, даже когда я выросла. Я поняла это потом, позже, когда, обсуждая свою приятельницу с неженатым сыном, она сказала:

– Конечно, если бы Сашенька женился, Ниночке стало бы легче. Она бы смогла завести роман…

Если бы Сашенька женился, то Ниночка день-деньской таскала бы им продукты и готовила бы обеды из пяти блюд.

Разные бывают у мам представления о счастье.

«Мамы разные нужны, мамы разные важны», – как сказал поэт.

И вот мы сидим, обедаем, мама то и дело украдкой шипит на меня, чтобы я была полюбезнее с Ибн-Хаттабом, он расписывает, что в прошлом году работал во Франции, теперь вот на год едет в Италию, и вообще, будет жить в той стране, которую выберет его супруга.

Мама смотрит на меня со значением…

Вот эта тягомотина заканчивается, «ах, как было приятно, приходите еще, мы так рады, Ксюша с удовольствием сходит с вами на симфонический концерт», и я несусь со всех ног на Арбат, где все уже собрались в квартире в переулочке. Дом стоит торцом, ориентир – огромный линялый плакат про три дружных советских сословия – дядька в кепке с кувалдой, тетя в косынке с пучком колосьев и очкастый чудик с тубусом.

Это был еще старый Арбат, до реконструкции…

Когда же, наконец, мне перестанут тыкать моей какой-то якобы молодостью?!

Ну, молодым автором меня может назвать только критик из городских сумасшедших – тридцать пьес поставлено, опубликовано, переведено и тыры-пыры… Но и вообще, «по жизни», я давно уже не считаю себя молодой, потому что помню деревянные особнячки с палисадниками на месте нынешнего Олимпийского проспекта и старый, с трамвайными рельсами, «доперестроечный» Арбат.

Да что Арбат!

Два раза, всего только два, но все же, я видела на улице Краснопролетарская живую лошадь с телегой, груженной бутылками с кефиром в железных секциях.

Я помню, как каждую осень, в конце октября танки шли на репетицию парада, сворачивали на Каретный ряд, царапая добела асфальт гусеницами.

А район Солянки и Хитровки я помню еще обитаемым, населенным людьми, а не офисами. И в этих переулках по вечерам было так тихо, что, шагая в гости по Подколокольному или Мало-Ивановскому, можно было крикнуть в раскрытое окошко второго этажа: «Колька, ставь чайник!»

А все детство и юность в Москве ломали старые дома, бульдозерами с чугунным шаром на тросе. Шар назывался бабкой. Она так раскачивалась, раскачивалась, как-то неуклюже, даже нерешительно, и била в стену, выбивая из старенького домика пыль, словно из какой-то гардины… Пыль от штукатурки, как туман, и из этого тумана – искалеченный домик, раскуроченной комнатой наружу, выгоревшие обои, след умывальника…

Помню, помню…

Нет, я «давняя»…

На Арбате был кинотеатр «Наука и знание». Каждый день в пятнадцать сорок давали сеанс документального фильма Михаила Ромма «И все-таки я верю…». Эта замечательная картина о двадцатом веке, целиком сделанная из хроники. В частности, там очень живописно выглядят настоящие европейские хиппи, поющие «Харе Кришну». И вот наши московские хиппи ходили на этот сеанс, любоваться на своих «забугорных» собратьев.

Потом этот фильм перестали показывать.

«Пленка стерлась», – объяснила Катя Светлова.

Кинотеатр «Наука и знание» закрыли. Арбат реконструировали. Грянула перестройка, началась новая эпоха. Именно потому, что стерлась пленка с фильмом «И все-таки я верю…».

Коммуналка на доперестроечном Арбате.

На кухне звонко капает вода из крана, но воды нет, отключили без предупреждения. Чайник наполнить может только человек монументальной терпеливости – поставить в раковину и ждать, пока накапает.

Большая темная комната с огромным, во всю стену, окном. Окно чем-то намертво заслонено снаружи. Ну да, плакат! На подоконнике всякий хлам и много-много бумажных самолетиков.

По стенам – старые черные чугунные сковородки с наклеенными на дно аккуратно вырезанными репродукциями шедевров мировой живописи.

Голая лампочка под потолком, она то и дело мигает, и тогда мой знакомый Саня, студент, он-то и пригласил меня на вечеринку, говорит:

– Наши взяли электростанцию.

Работает катушечный магнитофон, без крышки корпуса, и видны его хлипкие железные внутренности. Уникальный магнитофон, не способный работать без кусочка простого ластика, который надо куда-то воткнуть, чтобы что-то к чему-то прижалось и все звучало.

Саня в этой коммуналке снимает комнату, в складчину со своим однокурсником, тоже Саней (хроническое имя), по прозвищу Гном, но не эту комнату, а другую, а здесь живет абориген Миша, лет двадцати, он сидит в кресле у рояля с захламленной всяким старьем крышкой, но не перед клавиатурой, а с другой стороны.

Эта комната с окном, но без света – приют, кров, «флэт», пристанище, здесь все живут, едят, пьют, ночуют, целуются, музицируют, готовятся к экзаменам.

Является второй Саня и говорит своему другу виновато:

– Сань, у меня тройбан по французскому…

– А в лобешник? – прищуривается первый Саня. Он уже порядком назюзюкался сухого. – Без стипендии нас оставил, упырь!

Читаем стихи, пьем кислое вино и говорим о том, что будет дальше. Начало весны восемьдесят третьего, Андропов у руля!

Сане приходит светлая идея пойти к американскому послу, водички для чая попросить.

– Я из кухни в окно видел, у посла камин топят… Пойду вот и попрошу воды, что, не даст? Он же должен дипломатические отношения с нашим народом поддерживать, ему за это деньги платят…

Трепетно прощаемся с Саней, некоторые планируют встретиться с ним через несколько лет после похода к американскому послу за водичкой. Кто-то советует уже сегодня же слушать новости по «голосам».

А этот псих берет чайник и преспокойно валит!

Приходит Костик Чеславин. Вот так встреча! Друг и дразнитель моего детства. У него длинные волосы, подобие бороды и разрисованные драные джинсы. Не диво, что недавно забрали в милицию и сильно избили.

– И правильно! Нечего ходить как чучело, – оценила любящая мама, навещая его в больнице.

– Работаю тестером ксенофобии, – улыбается он. Сбоку зуба не хватает, вот ужас…

Курит одну за одной, беломорины. Из универа ушел в академку. Работает дворником. Жена Аня учится в институте. Живут рядом, через переулок.

Дальше читаем стихи.

Число и другой парень, полный и бледный Сева, все время спорят, даже ругаются, из-за стихов.

– Такие, как вы, примазываются к любому движению, чтобы немедленно опошлить его одним своим видом! И исправить вас, перевоспитать невозможно. Поэтому вас надо только уничтожать!

– А такие, как вы, выдумывают свои идеи только затем, чтобы тут же их продать, предать, просочиться в официальную культуру хотя бы на правах альтернативы… Вот и Иван Жданов, на радость мракобесам, начал писать гладкие стишки…

– Да? А Заболоцкий? Он тоже писал силлаботонические стихи, просто для того, чтобы его снова не отправили в тюрьму и не били сапогами по почкам… Что ж, обвинять его теперь за это?

– Ты хочешь сказать, что всем надо готовиться к очередной порции репрессий?

– А ты что, не хочешь этого сказать? Ты видишь, кто руководит страной? «Превратим восемьдесят третий год в тридцать восьмой…»

И дальше все в таком же духе, со словами «парадигма» и «дендрологический код».

– Надо, чтобы стихи печатали, – говорит прилежная девушка с косой, провинциального вида. – Чтобы все стихи можно было напечатать. Прочитать. Чтобы обсуждать можно было не по квартирам. И не друг другу читать, а ценителям поэзии, вот…

– Ага, жди, – огрызается Число. – Выйди вот на Красную площадь и читай. Тут же ценители набегут. В штатском…

– Да погодите вы, – мирно говорит Миша. Он единственный совершенно трезвый. – Будет вам все.

И стихи любые напечатают, и концерты, и картинки, и музыку играй какую хочешь…

Никто не верит.

– Я вот хочу на Пасху всю ночь ходить по Москве, из храма в храм, – говорю я, меня «заедает», что недавно не пустили на Пасху в храм, коодовцы стояли, пропускали старушек, а молодежь нет. – Но этого никогда не будет. Вот этого уже точно не будет никогда-никогда.

– Да будет, будет… – улыбаясь, говорит Миша, крутя в руках бумажки, непрерывно складывая самолетики. – Такое будет, чего мы даже себе вообразить сейчас не можем…

Вот так оптимист! Значит, он и на окно тоже надеется, что вот в один прекрасный день плакат отдерут, и он выпустит весь свой бумажно-воздушный флот в освобожденное окошко…

Является в дугу пьяный Саня с чайником, полным воды.

– Посла нету дома, – сквозь гомон объявляет он. – Посол уехал в Загорск, на богомолье… Зато там мент один в будке, Валера, во такой парень, из-под Таганрога… А на Николопесковском трубу прорвало, воды – залейся…

– Ну, ставь чайник, – велит Миша.

– Душно как, – говорит кто-то. – Как вы тут, без окна…

– Вот не надо этих намеков! – громко возмущается Число. – На нашем торце висит плакат! И мы гордимся этим! Это большая честь для нашего «флэта»! И никакие там эти ваши окошки и свежий воздух нам просто ни к чему! Правда, Миша?

Миша кротко улыбается.

Пора домой.

Уходя, замечаю, что рядом с Мишиным стулом – костыль, и одной ноги у него нет, до самого бедра.

Самолетики…

Беру зачем-то один с собой.

Саня провожает меня до Садового, на троллейбус.

И из этого оттаивающего города, где на бульварах деревья стоят по колено в воде, но у деревьев не бывает колен, и вода доходит им до той высоты ствола, где у человека обычно колено, – переулками, проходными дворами, там спят усыпанные многими поколениями тополиных листьев старые автомобили, арками и подворотнями, к метро, на станцию «Ботанический сад», травяным берегом Яузы я попадаю в первое сентября этого же года, в актовый зал Института кинематографии, на вручение студенческих билетов…

На последнем из творческих экзаменов, собеседовании, сидел Евгений Иосифович Габрилович. Увидев мою фамилию и отчество на экзаменационном листке, он перво-наперво спросил:

– Ну, как там ваша дача? Я ведь тоже этот дом купить хотел, но ваш папа задаток быстрее привез.

И собеседование пошло как-то душевно, едва ли не по-соседски.

(Целую Вас, критик по имени Андрей, любитель творческих династий!)

Мы обожали Евгения Иосифовича! В последнее время он уже совсем плохо видел, и работы надо было читать ему вслух, приезжая в Дом ветеранов кино в Матвеевское.

– Что, деточки, – ласково говорил он, – не знаете, как разговорчик между персонажами поестественней завести? Посадите их поудобней, дайте в руки жареную курочку…

Может, именно согласно этому совету у меня в пьесах герои постоянно жрут и пьют.

Мы с Катей Светловой поступили в институт лучше всех, набрали максимальные баллы. Чудной институт – там встречаешь тех, с кем обучался в детском саду, бывших узников литфондовского детского сада. (Опять целую Вас, мосье Андрей-фамилии не помню, «губами в лицо» Вас целую!!! Чмок-чмок. Мпыц-мпыц.)

И детский сад смешной, а уж институт и подавно…

Мы с Катей набрали по тридцать девять с половиной баллов из сорока возможных – пятерки по всем вступительным плюс аттестаты по четыре с половиной. Одной из нас, достойнейших, полагалось торжественно принять от пятикурсников символический студенческий билет. В этой связи с нами, с каждой по отдельности, беседовал проректор по учебной работе Корытковский.

Побеседовав кратко со мной и повертев в руках наши с Катей личные дела, этот седой дядя сказал кому-то из своих соратников, находившихся тут же:

– Да, но вот видите, тут что, а тут, наоборот, вот что, смотрите. Думаю, получать студенческий билет будет Драгунская.

Что он там такое сравнивал в наших личных делах – непонятно, скорее всего национальность. Катя была записана по своему папе грузинкой, а я – русской, по маме, меня и сочли наиболее безукоризненной.

Это было самое начало, мне словно дали понюхать, куда я попала.

Итак, в актовом зале на пятом этаже, под покосившимся красным транспарантом «С праздником вас, дорогие товарищи!» при скоплении всех первокурсников и институтской администрации усатый пятикурсник с режиссерского факультета дал мне тяжеленный фанерный студенческий билет, который тут же захотелось куда-нибудь поставить или положить. И нас, женскую часть первокурсников, отпустили до начала октября, потому что парни отправились на картошку.

А нет, нет, парни – на картошку, а мы, первокурсницы сценарно-киноведческого, ходили на Ростокинскую овощную базу. Рубили кочаны капусты на длинных деревянных столах под навесом. Стук ножей, упругий, оптимистический хруст капусты, холодок, светлое, уже становящееся зимним небо…

Пять лет в орденоносном ВГИКе, который мы называли «крупнейшая в мире кузница творческих кадров Бабушкинского района столицы». Примерно половина из пяти лет прошла на собраниях, под криво висящим транспарантом, поздравляющем дорогих товарищей с праздником.

Вечный праздник!

В Орденоносном шел нескончаемый ремонт, что-то белили, красили, таскали с места на место, долбили отбойными молотками… Из столовой всегда несло горелой рыбой. В фойе на пятом этаже зверски топотали актеры – танцкласса в институте не было, и фойе оборудовали хореографическими «станками». Особенно хорошо под топот актеров, разучивающих зажигательный танец, смотреть программу по немому кино.

Здесь, в Орденоносном, после войны училась моя мама, в мастерской Сергея Герасимова и Тамары Макаровой. Ее однокурсники – Нонна Мордюкова, Инна Макарова, Вячеслав Тихонов и другие известные актеры.

Тогда, в середине восьмидесятых, высказывание Ленина про кино как важнейшее из искусств было еще в большой чести. Идеологическая муштра в Орденоносном стояла страшная.

– Кто не будет хорошо отвечать на политинформациях, тому будем ставить двойки по мастерству, – без обиняков предупреждал декан актерско-режиссерского факультета.

Теперь, в конце «нулевых», многие молодые критики нашей бескомпромиссной и бичующей «Новой драмы» очень напоминают мне этого пожилого чекиста в отставке. Только наоборот, навыворот, «вверх тормашками». Не пишешь про гомосексуальный инцест на помойке – никуда ты не годишься как автор. Это теперь, вместо покорения Енисея и молодежной стройки, признак идейной благонадежности.

Но сейчас не об этом.

Ну, другие мастерские еще как-то пытались увильнуть от муштры. Но мы-то, бедняжки, попали в заботливые руки Леонида Николаевича Нехорошева, пламенного коммуниста, бывшего главного редактора «Мосфильма»!

«Свезло», одно слово…

В других мастерских педагоги называли студентов по именам и в большинстве случаев на «ты».

Людмила Кожинова, жена Валентина Константиновича Черныха и второй педагог в его мастерской, к праздникам чисто по-семейному, по-родственному подкидывала иногородним нуждающимся студентам деньжат.

Марлен Мартынович Хуциев, живой классик, гений, на простое «здрасьте» не только ответит – остановится, спросит, как живешь, что пишешь…

– Какой хороший ваш Марлен Мартынович, – заметила я как-то одному парню из его мастерской. – Мимо не пройдет, чтобы словом не перемолвиться.

– Просто он пройти мимо девушки не может, физически, – внес ясность добрый студент.

Нас в мастерской называли на «вы», по фамилиям и «товарищами».

По пятницам, в день мастерства, политинформация. Попробуй не подготовься, ха-ха…

Первые политинформации проходили в напряженном молчании. Пересказать передовицу из газеты были способны только вчерашние школьницы – мы с Асей Кавториной и Леной Зуевой. Студенты постарше, успевшие где-то поработать или поучиться в менее идеологически заостренных заведениях, уже отвыкли от этой муштры и недоверчиво косились на мастера:

– Вы что, серьезно все это?

В стране шла свистопляска с вождями («У вас есть билет на похороны генерального секретаря? – У меня абонемент».) – бедная деканша, бородатая старушка Екатерина Николаевна Заслонова прямо на собрании, при всем честном народе, запуталась в вождях и назвала «кратковременного» Черненко Константином Андроповичем, от чего студенты чуть не упали.

Нашу однокурсницу Наташу Толмачеву Нехорошев очень уважал, очевидно, за классовое происхождение – она была издалека и работала в артели тигроловов в Уссурийском крае.

– Наташа, вы почему не пошли на встречу с Габриловичем? (Или еще на что-то важное и интересное.)

– Делов много было, – степенно отвечает Наташа. И все в таком духе.

В конце концов, кто-то из педагогов соседних мастерских, кажется, Кожинова, однажды сказала ей:

– Давайте как-то поорганизованней, повнимательней, не забывайте, что вас приняли только для поддержания классового состава студентов, чтобы здесь учились не одни Феди Бондарчуки и Валеры Тодоровские…

Наташа Толмачева, человек от природы очень одаренный и неглупый, обладала какой-то звериной, народной ненавистью к правящей партии и все пыталась докопаться до Нехорошева, заставить его признать, что он тоже нормальный человек, все понимает.

– Леонид Николаевич, вот вы Достоевского сильно уважаете, – заводит как-то на мастерстве Наташа. – Про слезинку ребенка, наверное, читали. А у нас в Сибири дети в интернатах впроголодь живут, там маргарин по карточкам. Это как же? Ведь уж скоро семьдесят лет советской власти.

В ответ пространная демагогия и заключение:

– Я, товарищи, все равно верю в победу коммунизма, как верят христиане во второе пришествие Христа.

От кого-то мы случайно прознали, проведали, как-то это просочилось, что наш несгибаемый Леонид Николаевич смолоду дружил с Тарковским, поддерживал его, когда был на посту главного редактора «Мосфильма», и даже писал вместе с ним экранизацию романа «Идиот».

– Леонид Николаевич, – попросил однажды казах Алишер Сулейменов, умевший быть простодушным «обаяхой». – А расскажите про Тарковского…

Мастер насупился.

– Тарковский, товарищи, предал Родину. Мне бы не хотелось говорить о таком человеке…

Вторым мастером была Наталья Анатольевна Фокина, умная, доброжелательная, интеллигентнейшая женщина, супруга Льва Александровича Кулиджанова, прекрасного режиссера времен «оттепели». Все они были родом из Тбилиси, знали друг друга едва ли не с детства. Но теперь, будучи нашими педагогами, они не могли найти общего языка, между ними существовали некие разногласия, причины которых мы не знали. Откуда-то с третьей стороны, через старших общих знакомых выяснилось, что Фокина и Нехорошев не разговаривают между собой, что называется, «по жизни», не здороваются, но по вторникам и пятницам входят в нашу триста четвертую аудиторию, «здравствуйте, товарищи», и начинают нас учить.

Чем с нами занимались? На кого учили? Непонятно.

В мастерской Черныха растили крепких мастеровых. Кира Константиновна Парамонова лелеяла гениев. У Александра Александрова все писали кто во что горазд, и педагоги старались просто не мешать молодым авторам сформироваться.

С нами же в основном занимались бесплодными поисками «положительного героя». Но где его взять, если в фильмах можно было демонстрировать только «борьбу хорошего с еще лучшим»? Мастер всегда спорил с нами не по творческим, а по идеологическим вопросам. В моих работах всегда вымарывались любые, хоть в две строчки, лирические отступления и метафоры, остроумные фразы и даже ремарки. Да, пожалуй, наклонности прозаика за пять-то лет из меня повыдергали начисто. К тому же количество поправок, делаемых мастером на полях моих работ крошечным огрызком простого карандашика, начисто парализовало меня, повергало в ужас. Мне проще было новый сценарий написать. Что я и делала. Наталья Анатольевна смотрела на меня с опаской: неужто опять новый текст принесла?

Прозу «удалили», но способствовали развитию «писучести» и умению работать быстро.

В первую сессию я, единственная из женской части нашей мастерской, получила «отлично» по специальности, и остальные тут же меня «залюбили» не на шутку. К сожалению, единства, товарищества у нас в мастерской не было. Здоровым соперничеством наши взаимоотношения тоже не назовешь.

Несгибаемое притворство мастера, отсутствие взаимопонимания между педагогами и внутри студентов, жесткая идеологическая муштра – все это было каким-то тленом, вредоносной обстановкой. Наверное, поэтому наши студенты и педагоги безбожно пили, порознь, разумеется, но это было проблемой.

Анатолия Яковлевича Степанова мы любили за естественность общения с нами. Разбирая последний фильм кого-то из советских классиков, совершенно изолгавшихся и впавших в маразм, он сказал честно, не ломаясь:

– Дерррьмо, ребяты…

Бедный Анатолий Яковлевич так запил однажды во время сессии, что мы не могли сдать экзамен, он просто был не в состоянии добраться до института, чтобы экзамен этот у нас принять. Другой, тоже милейший человек, являлся в аудиторию в таком виде, что смотреть было жалко.

Зато уроков не задают и алгебры с физикой нету…

А еще забавно сидеть за теми же, где много дерева, широкими партами, за которыми обучались и классики – Орденоносный не переоборудовали с довоенных времен. Хорошо смотреть по два-три фильма в день. Хорошо плавать в бассейне «Олимпийский», особенно приятна эта победа над собой – встать в семь, чтобы в полдевятого уже бороздить волны – и после бассейна, когда обычно «окно», пустая пара, пить чай в институтском буфете и болтать с кем-нибудь хорошим и интересным…

И конечно, очень здорово, что со второго семестра уже дают творческий день – выходной, как бы для чтения и писания или собирания материалов. Лишний, кроме воскресенья, свободный день!

Конечно же, еще с вечера по прямой – «Ботанический сад» – «Калужская». Проведать Округу, речку и лес.

Выхожу на дорогу. Мимо проезжает дядя Зяма Гердт, делает мне рукой наше с ним условное «зям-зям-зям».

Младший сын Журавских, белокурый ангел Данила, ходит по соседям:

– Извините, пожалуйста, но дело в том, что дома абсолютно нечего есть, дайте нам хоть что-нибудь…

Мишу недавно сильно избили и отобрали машину – говорят, кому-то сильно задолжал. Про наркодиллеров тогда никто знать не знал, кроме узкого круга «специалистов»…

Елка и береза смотрят в окошко второго этажа «хитрой дачи», там льнут друг к другу два бледных худых тела, елка и береза знают, что ничего хорошего тут не получится, но молчат. Они деликатные.

Число дремлет, Аня тихо, чтобы не потревожить, громыхает кастрюлями на кухне, варит грибной суп.

«Не женился на Ане, а она все равно суп варит.

Нельзя нам с тобой, Аня, жениться. У меня наследственность плохая. Дедушка левша. Но много работал на свежем воздухе. С обеих рук. Не надо было нам с тобой встречаться, Аня. А куда теперь деваться? В животе у тебя уже Вася. С Федькой, блин, разругался. Он мне морду из-за тебя бил. И надо же, всегда такой был шпиндель, я и не заметил, что он здоровый стал, выше меня, и ручища тяжелая… У меня еще диск его валяется, «Стенка» пинкфлойдская, отдать бы надо…»

Из трубы «хитрой дачи» идет дым. Число приехал? Или Зоя Константиновна?

– Здрасьте, а Костя дома?

– Он спит, – тихо говорит юная жена, Аня-Комиссар. Какая она тихая, светлобровая, близорукая, и кто только такую в комиссары выдвинул, даже и в картошечные?

– Не надо, не будите, потом как-нибудь…

Число садится на кровати и смотрит в окно.

«Вот, тоже… Друг детства плетется… Ладно, потом…»

Смотрит на усыпанную листьями дорогу, верхушки елок и бледное небо.

Дальше будет все время осень

Лето кончилось навсегда…

Число все издевался надо мной по поводу моей комсомольской активности.

Во ВГИКе тоже существовала своего рода «дедовщина» – общественной работой, хождением на собрания и субботники занимались только младшие курсы. Нас с девчонками параллельного киноведческого курса просто «оптом» загребли в комсомольское бюро факультета. В основном наше бюро занималось тем, что прикрывало от гнева декана и администрации своих товарищей, прогульщиков и забулдыг.

– Срочно вызывайте на бюро такого-то, прогулявшего восемь часов научного коммунизма, – говорит декан Заслонова.

– Екатерина Николаевна, он не комсомолец, ему тридцать два года.

– Все равно! Вы должны воспитывать своих товарищей, вы же бюро!

Нахожу в курилке нашкодившего старшекурсника – страдающего от похмелья дядю тридцати с лишним лет.

– Сережа, тебя велено вызвать на бюро и воспитывать. Если Заслонова спросит, скажешь, что с тобой разговор был.

– Угу, – угрюмо кивает страдалец.

Через некоторое время встречаю Заслонову:

– Нет, вы, конечно, должны прорабатывать прогульщиков, но во всем надо меру знать…

– Что такое, Катерина Николаевна?

– Да вот, только что подошел ко мне этот, как его… Говорит, вы на бюро его до слез довели. Нельзя же так… Он взрослый человек, у него семейные сложности…

Мы настаивали на том, чтобы снимать со стипендии тех, кто катастрофически не учится, и эти стипендии начислять нуждающимся, например Аркаше Высоцкому, у него и так сто детей и жена беременная. Мы также предлагали отчислять хронических должников и профнепригодных, невзирая на то, какие у них уважаемые предки. У нас в стране, к счастью, не кинематографический «всеобуч».

– Совершенно верно! Прекрасная идея! – восхищалась администрация, оставляя все, как прежде.

Очевидно, во ВГИКе даже такая «имитация бурной деятельности» была редкостью, потому что и с этой ерундой я умудрилась «допрыгаться».

Однажды весной на большой перемене маэстро Нехорошев завел меня в пустую, свежевыбеленную аудиторию.

– Мне нужно с вами серьезно поговорить. – Глазами без выражения он глядел на меня сквозь толстые стекла очков.

Он вообще со странностями был. Однажды на занятиях я улыбалась чему-то своему.

– Что смешного? – недовольно спросил меня мастер.

– Я рада вас видеть, – нашлась я.

– Прекратите эти издевательства! – мучительно искривил лицо педагог и выгнал меня с занятий.

После этого на курсе стали считать, что я – его любимица, что он ко мне благоволит и чуть ли не «неровно дышит».

Логика – не перешибешь.

– Я давно за вами наблюдаю, мне очень нравится ваша активная жизненная позиция. Мы с товарищами посоветовались и вот хотим рекомендовать вас в ряды КПСС.

Солнышко ломилось в окна, воробьи орали, по коридорам таскали взад-вперед белые гипсовые головы – ремонт на художественном факультете, где-то тренькали на фоно.

От неожиданности я молчала.

Мастер смотрел на меня пристально и тяжело, таким вот «неуставным», затуманившимся от нахлынувшего гражданского чувства взором.

То есть приглашение в партию как объяснение в любви. Уже хорошо.

Обещав серьезно подумать, я отправилась продолжать «учебный процесс».

– Говори, что ты пока не чувствуешь себя готовой к такому серьезному, судьбоносному шагу, – советовали одни.

– Ты что, надо немедленно вступать, это же такая редкость, что есть место для девушки-студентки. Там же нормы, разнарядки, в основном на пролетариат, – уговаривали другие.

– Лучше не отказываться, – решила моя мама. – А то еще запишут куда-нибудь, возьмут на заметку.

Да, попадалово…

Моему папе, наверное, ничего подобного не предлагали. С ним все ясно: национальность еврей, место рождения город Нью-Йорк, на такого никогда не найдется разнарядки.

В партию! Но я не хочу ни в какую партию. Вообще ни в какую. Мне туда не надо, извините. Так и сказать Нехорошеву?

Однако и говорить ничего не пришлось. Все случилось само. Ангел-хранитель не дремлет!

Один час пятничного мастерства, как водится, был посвящен политинформации. Зашел разговор об Афганистане. Кампания шла уже шестой год, и как говорится, «ежу понятно» было, что это за война, во что мы влипли и какими потерями это для нас обернется.

Ежу понятно, но ежу не надо прикидываться, а пламенному коммунисту Нехорошеву – надо.

Мастер пожелал обсудить последние новости с полей битвы.

В военных аэропортах, а наша студентка Лена Зуева жила в Чкаловском, шел бесперебойный обмен живых парнишек на цинковые гробы. Выгружаются гробы, загружаются парнишки, авиация берет курс на юго-восток.

(Муж Лены, военный летчик, погиб в Афганистане год спустя.)

– Можаев, – строго окликает мастер, глядя на студентов сквозь очки бледно-серыми глазами без выражения. – Вы в курсе последних событий в демократической республике Афганистан?

Андрей Можаев, способный сорок минут подряд бубнить на одной ноте ни о чем, встает за партой:

– Идет непримиримая борьба за плацдарм, необходимый агрессорам США для размещения ракет стратегического назначения…

Послушав Можаева минут пять, мастер «вызывает» следующего.

– Процесс строительства новой жизни идет непросто, но народонаселение приветствует армию-освободительницу, – старается «отмахнуться» очередной несчастный.

Ничего конкретного никто сказать не может.

Словом, предложение мастера обсудить продвижения наших войск в Афганистане наткнулось на вялое сопротивление студентов. Один еще не успел прочесть свежие газеты, другая мямлит нечленораздельное.

Дошла очередь до меня, «комсомолистки-активистки».

Потом эта история обросла слухами, будто я чуть ли не в узники совести записалась, выступила против войны в Афганистане.

Да ничего я не выступила!

Поглощенная своими личными «девчонскими» переживаниями, что какой-то там несчастный Вова с четвертого курса разругал мой рассказ, сказал, что он вполне «проходим» (вот ужас, вот оскорбление!), я как-то невежливо ответила мастеру, что мне бы не хотелось об этом говорить.

Дальше – пробел.

Дотерпел ли Нехорошев до звонка или покинул аудиторию сразу – не помню.

Но он незамедлительно, просто спортивной рысью, припустил вниз на первый этаж в партком, на меня доносить.

– Он это сделал, потому что боялся «Х», – объяснял мне потом кто-то из старших студентов или молодых педагогов.

– Ты хотел сказать, он боялся «Y»? – поправила я, зная, что «Y» у нас на курсе «постукивал».

– Нет же, – сказал старший. – «Y» – мелкая сошка, он стучал мастеру на вас. А «Х» был рангом повыше, он стучал на мастеров, в деканат, ректорат и партком. И если бы Нехорошев не отреагировал, он бы настучал на него.

Вот такая кузница творческих кадров.

В парткоме мастер жаловался, что в возникшей во время разговора об Афганистане сложной ситуации не смог на меня, комсомолистку, опереться.

Даже телефонограмму потом прислал. Из дому.

Самое удивительное, что все педагоги, и ректорат, и партком кинулись на мою защиту. Так совпало – многие хотели насолить мастеру, убрать его из института. Не владеет собой, выпивает часто, затеял войну с глупой девчонкой…

Определенно, это чудо, что совпало именно так и что меня не выперли из института.

Еще одно успешное вмешательство ангела-хранителя.

Некоторые пытались меня «науськать» против него:

– Он предатель, он же тебя предал, он призывал вас высказывать свое мнение, а сам побежал на тебя доносить…

Но мастер все требовал каких-то санкций ко мне, чтобы меня «не пущали» в члены комитета комсомола или еще куда-то…

– Что у тебя с Нехорошевым? – смеялась тетя Вика Токарева. – Ленька – во такой парень, он мне из Италии бархатные штаны привез. А «Тбилисо» он вам уже пел? А «Летят утки»? А «Виновата ли я»? Он, когда выпьет лишнего, всегда это поет…

Вопрос о моем членстве в КПСС отпал навсегда. Навсегда-навсегда.

Ангел-хранитель сработал четко!

А песни были исполнены мастером во время банкета по случаю защиты дипломов, в общаге.

Еще одной «примочкой» сценарного отделения была общественно-политическая практика. Так тяжеловесно назывался сбор материалов на интересующую студента тему. Ректорат писал рекомендательное письмо, направляем-де студента такого-то, намеревающегося работать над сценарием о том-то и том-то, просим оказывать помощь и содействие.

Меня интересовали события октября 1917 года в Москве, но эти фонды и архивы были тогда закрыты даже для историков, не то что для студентов.

Оставалось искать очевидцев.

В отделении ВООПИК Ждановского района мне дали координаты одного весьма драгоценного старика. ВООПИК располагался тогда в доме Зубовых, это купеческий особняк на Таганской улице, который владельцы, купцы Зубовы, отдали в распоряжение советских учителей. За это Зубовым пожизненно оставили право пользоваться частью комнат на втором этаже.

В этом советском учреждении – отдел охраны памятников, Дом работников просвещения – пахло супом, внизу стояли коляски и велосипедики, по коридорам бегали дети в колготках. Потомки Зубовых.

Хайлов Алексей Михайлович в дни октябрьских событий был подростком. То есть в середине восьмидесятых ему было за восемьдесят. Коротко стриженный седой дед богатырского роста жил один в пятиэтажке у Рогожской заставы. Угощал напитком из чайного гриба.

«Я работал на заводе «Проволока», это где теперь сквер возле высотки на Котельнической. После работы сидели дома во дворе, пили вино, играли в карты. На грузовике подъехал товарищ Прямиков, спросил, есть ли тут молодежь, готовая биться за дело рабочего класса. Мы согласились тут же. Санькин дед сказал Прямикову: «Они же отпетые». Товарищ Прямиков обрадовался: «Нам таких и надо».

«На Варварке столкнулись с юнкерами. Нам говорили, что будут юнкера, а там одни мальчишки, пацанва сопливая, гимназистишки, кадеты. Нас больше, Кремль – вот он, уже понятно, чья взяла, некоторые плачут. Что с ними делать? Спросили у товарища Прямикова. «Набейте им морды и отпустите». Так мы и поступили…»

«Под Первомай решено было оборудовать парк трудящихся, на месте фамильного кладбища купцов… Мы работали с утра до ночи, выкидывали черепа. Приходили священники, проклинали нас… А все же к Первомаю парк был устроен, играл оркестр… Это там теперь детский парк Таганского района, детишки играют… А грибы там хорошо растут, шампиньоны, на костях же все…»

Насколько эти истории были близки к реальным событиям – теперь уже не узнать. Хайлов привык рассказывать одно и то же, его часто таскали по детским комнатам милиции и красным уголкам. «Соберут отпетых, я с ними поговорю, ведь и сам такой был…» В свободное от «гастролей» время сидел дома в компании чайных грибов, политикой не интересовался, умер в начале девяностых.

Кому достались его дневники и бумаги – неизвестно. Хорошо, если кому-то вообще достались, а не на помойку угодили. Тогда, на самом «закате застоя», революционные события и все с ними связанное настолько навязли в зубах, что ровесники на меня смотрели как на ненормальную, «отпетую комсомолистку».

Тема эта интересна мне и по сей день, ведь в болотно-гиблом Питере все прошло как по маслу, а Москва пыталась сопротивляться перевороту, две недели ожесточеннейших боев. Гражданская война стартовала в Москве. Об этом написано у Бунина, Алексея Толстого, Паустовского, Пастернака, князя Сергея Голицына, Осоргина, Пильняка. Авторы, художественно интерпретирующие эти дни, особенно в игровом кино, черпают материал из этих произведений.

Москва – город, который будет много страдать, как говорят персонажи повести Чехова «Три года».

Много страдать и ждать, когда кто-нибудь расскажет, как это было.

После большевика Хайлова я двинула за впечатлениями на хлебозавод.

Почему на хлебозавод?

Не знаю. Шла поутру через Андронниковскую площадь, этот район, квартальчик между Садовым и Заставой Ильича, люблю до сих пор, шла и увидела – машина-хлебовозка, стоит с распахнутыми дверцами, и пока лотки со свежим хлебом выгружают, вокруг хозяйничают и орут воробьи, стая, много стай, и пахнет так…

Хлебозавод находился возле «Серпа и Молота». Там меня сразу познакомили с мягкой, как булка, бабушкой, ветераном завода. На хлебозавод она попала из детского дома.

«Шла война в Испании. Советское правительство решило помочь, взять к себе испанских детишек. Местов в детдомах не хватало, и нас, русских ребятишек, кто поздоровше, отдавали на довоспитание, на заводы и фабрики, в трудовые коллективы».

Рассказывала, как тяжело было на производстве, почти не оснащенном никакой машинерией, как директор лично пробовал хлеб, как строго следили во время войны, чтобы не было воровства.

В войну девочки с хлебозавода ходили в Лефортовский госпиталь, помогали санитаркам купать раненых бойцов.

Вспоминаю эти рассказы сейчас, и мне снова, ничуть не меньше, чем двадцать лет назад, хочется написать историю этой девочки-детдомовки, попавшей на хлебозавод.

Но кому это нужно?

«Что вы нам опять принесли? – с сочувственной досадой спрашивает меня очередной редактор или продюсер в ответ на принесенный новый сценарий. – Да, это интересно, глубоко, душевно, не по́шло. И поэтому – ну куда мы это продадим? Да ни один канал не возьмет!»

Канал, может, и заинтересуется, но захочет растянуть компактную динамичную историю на четыре, восемь, двенадцать серий, добавить тупую любовную линию или детективный элемент, который будет явно «не пришей кобыле хвост», характеры сделать плоскими, как лист фанеры, и все так просто и ясно, предсказуемо на все сто…

Будь проще, и народ к тебе потянется.

Но народу изрядно опротивел вечный любовный треугольник между олигархом-детдомовцем, киллером-калекой и честным следователем, беременным от обоих. Продюсерское же высокомерие упорно считает, что зритель хлебает лаптем щи, ему подай или кишки наружу, перемежаемые рекламой пива и автомобилей, или страдания «розовых целлулоидных пупсов» – сюда хорошо засунуть рекламу прокладок и безоперационных лифтингов. Персонажи слащавых женских сериалов похожи на пупсов или сосисок, если бы сосиски умели говорить, они бы изъяснялись именно такими голосами и оборотами. И точно так же «переживали» бы.

При «советах», при коммуняках существовали разнарядки, квоты какие-то. Вот кино про крестьянство, вот про рабочий класс, вот на тему дружбы народов, вот молодежь выпила лишнего, набедокурила, отсидела в кутузке и теперь ищет верный жизненный путь, вот научная лаборатория, невзирая на личные трудности, сделала важное открытие.

Шутки шутками, но выдающиеся режиссеры стабильно снимали хорошее кино. Расцвет Тарковского пришелся именно на его «совковый» период.

«Советы» хотя бы декларировали, кого растят – «молодого строителя коммунизма, гармонично развитую личность».

А теперь кого хотят воспитать?

«Но почему вы решили, что мы кого-то собираемся воспитывать? Мы никого не воспитываем – мы дрессируем законопослушную, здоровую, чистоплотную макаку, которая утром встает, делает зарядку, принимает душ с пеной из рекламы, завтракает завтраком из рекламы, садится в авто, купленный на разрекламированный кредит, и шпарит на работу, мечтая о вечеринке с пивом из рекламы…

Стань особенным с карточкой «Кофе-Хауз»!

Закрой глаза, открой «Даниссимо»!

Не хочешь?

Тогда загляни на дно бутылки и открой «Золотую бочку» по-новому!

Макака ест, что модно, читает, что модно, думает, что модно. Все налаживается! Но дел еще много, мы должны трудиться не покладая рук, не отлынивайте, Ксения Викторовна, вы нам тоже нужны, дрессировать макаку надо сообща, вливайтесь в наши ряды, макака любит смотреть пааазитивное кино с прикольными маааментами…»

А я не хочу дрессировать макаку.

Но может, это я зря и скоро, совсем скоро я спохвачусь, закричу: «Да, да, да, я тоже, я с вами буду дрессировать макаку!..»

Но макаки уже не будет. Не останется.

Будут некие биотехнологические объекты. Как бы люди. Но уже не совсем, не вполне.

В подвальчике на Самотеке, в парикмахерской, бубнило радио и маникюрша Галя, женщина трудной судьбы, вдруг подняла обожженную химзавивкой голову в сторону приемника:

– Это че? Крутани-ка погромче…

Крутанули.

И Горбачев на всю тесную сырую парикмахерскую заговорил про доминирование общечеловеческих ценностей над классовыми.

Речь на мартовском пленуме.

На «тормознутом» лице Гали, девушки с Самотеки, отсидевшей в колонии по малолетке, росло выражение недоверчивого интереса. Вряд ли она сильно разбиралась, где общечеловеческие, а где классовые ценности. Наверное, она почуяла «кишками», битыми-перебитыми своими внутренностями, что начинается что-то новое, что просто так не кончится и еще неизвестно чем обернется.

А дальше – серая жижа под ногами, дорога в Орденоносный, курилка, все как прежде, никто особо ничего не обсуждал.

Мы поняли, что что-то серьезно меняется, когда наш мастер принес на занятия маленькие, сложенные вчетверо листочки.

– Вот, товарищи… Всю прошедшую ночь я разбирал бумаги, вспоминал своего друга… Решил вам почитать его письма…

И едва ли не со слезами на глазах, мастер читал нам письма Тарковского из деревни в Ивановской области, где тот «пересиживал» безработицу и травлю. Читал и разбирал с нами написанную вместе с Тарковским экранизацию «Идиота». Вспоминал Тарковского взахлеб.

Партия и правительство разрешили, дали отмашку.

Про таких, как Леонид Николаевич, обычно говорят: «Он не предатель, он просто несчастный человек». Несчастный – это ясно. А вот предатель или нет?..

ПИСЬМО ПРОФЕССОРУ

Дорогой Леонид Николаевич! Сейчас, наверное, мне положено сказать Вам, что я на Вас уже давно не обижаюсь – подумаешь, доносить побежали. Но я на Вас и тогда не обижалась. Я как-то не поняла, что произошло. Очевидно, по простоте и чистоте душевной не разбиралась в чужих гадостях. Теперь я даже удивляюсь, как вообще, в целом, мне удалось выжить, будучи таким патологически доверчивым человеком. Наверное, именно потому, что не воспринимала гадости, которые мне делали или говорили? Какой-то был у меня в молодости защитный слой. Искренне не замечала и не обижалась. А обижатели думали: вот, гордая какая, в упор нас не видит, и обидеться-то на нас ей западло… Ну, теперь-то на смену «защитному слою» закономерно пришли мизантропия с мнительностью, и уж я-то знаю, что когда человек говорит тебе «я тебя так люблю» или даже «ну ты же знаешь, как я тебя люблю», это значит только одно – прежде чем продать тебя за три копейки, он секунд пять будет испытывать что-то вроде неловкости.

Вот, дорогой Леонид Николаевич…

Или выжить удалось, потому что хороших людей, как ни крути, больше, чем плохих?

А какой Вы – хороший или плохой, я так до сих пор и не знаю. Обижаться на Вас задним числом – невозможно. Теперь Вы совсем старый, худой старичок с белой бородой, все время Богу молитесь. Это бывает с коммунистами на склоне лет.

До свидания.

После второго курса полагалось проходить шесть недель телевизионной практики. В троллейбусе маршрута «Б» на Садовом кольце я случайно встретила компанию молодежи и из их разговора поняла, что они с Саратовского телевидения. Разговорились, и после летней сессии я отправилась в Саратов.

Старинный город с деревянной застройкой в центре и лошадьми, развозившими по магазинам хлеб, поразил мое воображение. Всегда жарко. Каждый день – солнечный. Всюду вишни. И помидоры, которые здесь называют в женском роде: «Пойду сорву помидору». Я ходила по городу, перерезанному трамвайными путями, пешком, глазея по сторонам и заглядывая во дворы, где бегали куры и сушилось белье на веревках.

А огромная Волга, ночью светящаяся множеством огоньков – теплоходов и бакенов!

Это было самое начало горбачевской трезвости. Вдоль стен винных магазинов тянулись бесконечные мрачные очереди на солнцепеке. Поодаль стояла милицейская машина или «скорая», оборудованная усилителем, и голосом, как у Левитана, «грузила» очередь:

«Алкогольный цирроз печени – неизлечимое заболевание…»

Телестудия никак не могла устроить мне жилье, и я скиталась по немыслимым копеечным гостиницам, где жили по пять человек в комнате, а в душевую надо было покупать билет у специальной тетеньки.

Из соседок помню девушку Галю, пшеничноволосую красавицу с карими глазами. Она приехала из Орджоникидзе, ее маленький сын лечил ногу в больнице, а Галя промышляла мелким блядством. Меня она на полном серьезе уговаривала вставить золотые передние зубы:

– Две фиксочки под цвет волос, это ж прелесть что такое, улыбочка тут же так и заиграет…

Потом я перебралась в спортивную гостиницу, где мы дружно и весело зажили с девушками-спортсменками, приехавшими поступать в Саратовский пединститут на физкультурное отделение.

Их звали Света, Оля и Юля.

Юля приехала из целинного совхоза «Декабрист», гордилась родителями-первоцелинниками и рассказывала истории про деревенскую жизнь.

– Папаня наш в молодости крут был, нас с мамой и братом так шугал, что в другую избу ночевать ходили. Раз прихожу со школы, а папаня лежит, в лапшу опоролся. Тут мама с телятника домой идет. Переглянулись мы с ней, ни слова друг другу не сказали, она веревку взяла и на шею ему накидывает, а я затянуть стараюсь, покрепче. Папаня стал задыхаться, очнулся и в миг протрезвел: «Юленька, как же ты меня удушить хочешь, я же папа твой…» Я веревку ослабила, он на меня тут же – ах ты такая-растакая… Мама говорит – знай затягивай, пока он лежит, хоть поживем без него, вздохнем, как люди… А я что-то уж не могу… Вроде и вспоминаю, как он нас лупил, а не могу… Связали его с мамой, побили маленько, попинали и спать положили…

Сметана, вишни, помидоры и хлеб были нашей пищей – больше ничего не было, физически. Но жилось весело, мы все время хохотали. Я помогала им по английскому. Они все тогда поступили на свое физкультурное отделение и по сей день работают по специальности. Мы редко, но видимся. Оля живет теперь в Москве, Света в родном Балаково, а Юля двинула на Север, в Тюменскую область, и иногда появляется у меня, всякий раз часов в пять утра, без предупреждения, с поезда, с банкой брусники и другими северными гостинцами.

Руководителем Саратовской областной телекомпании был весьма старорежимный дядя, «большой любитель» московских студентов из модных вузов.

Меня, никогда не видавшую корову вблизи, он определил в сельхозредакцию. Но я никакого подвоха не почувствовала, не поняла и с восторгом колесила на «уазике» типа «козел» с корреспондентом дядей Юрой Мягковым и оператором дядей Витей.

Снимали конкурс доярок и их парадное построение перед началом конкурса. Одна девушка от жары потеряла сознание, а выиграл конкурс мальчик лет двенадцати, потомственный «оператор машинного доения».

В этом колхозе на стенде висела таблица, отражающая национальный состав колхозников – большинство русских, несколько украинцев, человек пять казахов, два немца и еврей.

Следующей нашей экспедицией была поездка в колхоз, выращивающий особенную, экспериментальную пшеницу. Там нас встретил один из секретарей райкома – с ведром шашлыка, мешком свежих огурцов и неограниченным количеством водки. И все. Вот тебе и экспериментальная пшеница. О ней ни слова не было сказано. Дядя Юра и секретарь райкома стали конкретно квасить. Оператор дядя Витя, склонный к гипертонии, пил мало. Ни капли не пили мы с шофером Саней – он за рулем, а я в те далекие годы вообще не интересовалась выпивкой.

– Саня, когда же, блин, у них водка кончится? – досадовала я.

– Никогда, – ответил бывалый Саня. – Потому что если корреспондент областного телевидения захочет еще водки, а у секретаря райкома не окажется, на этого секретаря все пальцем показывать будут, детей его застыдят. «Вон, это дети того, который корреспонденту путем проставиться не смог…»

И они пили дальше и пели:

«Издалека долго течет река Волга, течет река Волга, а мне уж сорок лет…»

Саня дремал, я что-то сочиняла в школьную клетчатую тетрадку или собирала цветы. Земля в Саратовской области действительно черная, даже в синеву, и растут на ней необыкновенные, разнообразные цветы, которых в средней России не встретишь.

Стемнело. «Никакие» секретарь райкома и дядя Юра загрузились в райкомовскую «Волгу». Мы с Саней и дядей Витей не спеша ехали за ними на «козле». По грунтовке, или как говорят в Саратове, по «грейдеру», между полями экспериментальной пшеницы.

Встречный автомобиль, не желая слепить нас, выключил весь свет. Саня, из шоферских «примочек», тоже выключил свет. Через несколько секунд – удар, Саня теряет сознание, я разбиваю головой лобовое стекло «козла».

Вот голова – на века сделана! На таком толстенном стекле целая вмятина и клочок рыжих волос, а мне хоть бы хны. Только глаза на следующий день болели.

Ударились мы о райкомовскую «Волгу», которая остановилась, тоже без огней, у края пшеничного поля. Водитель мирно писал.

От удара «Волга» улетела в знаменитую пшеницу. Когда Саня очухался и включил дальний свет, мы увидели две трогательных лысины, в заднем окне «Волги», на подушках. Эти пьянчуги, корреспондент и секретарь райкома, даже не проснулись от удара.

Восемьдесят пятый год, антиалкогольная кампания, нельзя являться из командировки на разбитой машине.

Чинить, рихтовать «козла» отогнали в Балашов, а мы зависли в охотничьем домике.

Книг там не было вообще. Убирать приходила худенькая старушка с лицом спившейся красавицы, тетя Поля. На руке у нее была татуировка «ПАЛИНА».

Бедный дядя Юра волновался, что я могу рассказать о случившемся начальству. Не бойся, дядя Юра, все будет хорошо, я не расскажу!

На областном радио в передаче «На крючок» трудился корреспондент по имени Леша, похожий на грустного волчка из мультфильма «Сказка сказок», с большими светлыми глазами в пушистых ресницах. Люди со всей губернии писали ему о наболевшем, вроде «у нас протекает унитаз, помогите!». И он должен был разбираться. Еще он сочинял песни и пел под гитару. И немилосердно «злоупотреблял». Мы подружились, стали переписываться.

Вдруг Леша принялся сочинять для театра, и довольно бойко. «Что может быть в театре интересного?» – недоумевала я.

Стал приезжать в Москву по драматургическим делам. Подружился с моей мамой.

Прихожу однажды домой, они сидят на кухне, мама что-то увлеченно и артистично рассказывает, а Леша уже основательно набрался и тайком подливает себе в рюмку под столом.

Словом, он так «набуздякался», что пришлось уложить его спать. Утром всем надо было на работу – маме в архитектурный институт, мне – на Мосфильм. Чтобы наутро он не комплексовал, я оставила ему в подарок красивый календарь и большую чашку брусничной воды – облегчить его физические страдания. Вернувшись со студии домой, Лешу-волчка я уже не обнаружила. Через некоторое время пришло от него письмо в конверте с надписью «Трезвость открывает двери в мир прекрасного». Леша писал, что, устыдившись, «зашился».

Мы долгие годы исправно переписывались по почте, письмецами в конвертиках, и дружим по сей день.

Леша-волчок стал степенным, трезвым и маститым Алексеем Ивановичем Слаповским.

Когда деньги у нас, студенток, кончились окончательно и бесповоротно, но надо было еще некоторое время проболтаться в Саратове, мы переселились на старый, 1895 года выпуска, пароход, пришвартованный на Волге. Ночлег там стоил сорок копеек. Зеркала в золоченых рамах, таблица «огни и знаки судов» на стене. По вечерам сидели на палубе и смотрели, как зажигаются огни на реке. На корабле был весь штатный инвентарь и даже настоящий капитан – дядя лет сорока с дочерью, десятилетней девочкой в тельняшке.

Все по-настоящему, словно корабль вот-вот отправится в путь.

По утрам папа-капитан заботливо расчесывал дочкины долгие светлые волосы, и девочка всякий раз говорила, что выпавшие волосы надо непременно сжечь, нельзя выбрасывать, а то птицы их унесут, станут из них вить гнезда, а у человека будет болеть голова.

Просто какие-то рассказы Паустовского…

Саратов и телевизионная практика стали для меня бесценным опытом.

До сих пор с восторгом и благодарностью вспоминаю эти шесть недель. Именно там, в Саратовской губернии, во время поездок по степным колхозам и маленьким купеческим городкам у меня возникло ощущение огромной и разной страны, спокойно живущей свою жизнь, независимо от директив, основных направлений и прочих «заморочек» партии и правительства. У начальства одни задачи, у народа – другие. Одним надо успеть обтяпать свои дела, будь то нажива или карьера, другим – выжить в условиях, для выживания не предназначенных. И они, эти задачи, никак не пересекаются. И так было и будет всегда. «Нам не страшны!..» Ни перестройка, ни глобализация.

Живем себе дальше, товарищи!

Саратов, город моей юности, я не забуду никогда. Спустя лет двадцать я оказалась там по театральным делам – неузнаваемо. Вообще другой город. А тот Саратов куда-то подевался, исчез.

Мы были на зимних каникулах, когда грянул Карабах.

Азербайджанская студентка киноведческой мастерской звонила однокурснице-москвичке, чтобы она спросила у армянской студентки, будет ли та разговаривать с азербайджанкой, и вообще как себя теперь вести.

Надо честно сказать, что с национальными проблемами в Орденоносном все было гладко, не придерешься. При том гладкость эта была настоящей, естественной – вьетнамцы, монголы, африканцы, латиносы, арабы и мы, многонациональная советская молодежь, жили «душенька в душеньку».

Начавшиеся в стране этнические конфликты были для нас чем-то далеким и неожиданным.

В актовом зале, под покосившимся транспарантом, собрали большое собрание по национальным вопросам. Пришли старейшины, живые классики.

Тамара Федоровна Макарова поделилась опытом:

– А в нашей мастерской давняя традиция – в начале первого года обучения мы устраиваем кулинарный праздник знакомств, ребята готовят свои любимые национальные блюда, угощают друг друга… Это сближает…

Моя мама училась после войны в ее мастерской. Посреди репетиции Тамару Макарову могли подозвать к телефону в ректорат, она возвращалась и говорила:

– Товарищи, репетиция окончена, только что звонили от Лаврентия Павловича, у него званый вечер, я должна помочь принять гостей…

Сумасшедшая рыжая старуха в пустом деревенском доме шуршит черно-белыми фотографиями. Нацепляет очки. Это кто? Кудрявый, бородища черная… А вот с косичкой девчонка… А этот глазастый? Не помню… Надо вспоминать… Учились вместе где-то чему-то? Ну да, еще осень была всегда… Осень и собрание…

Стриженная как новобранец первокурсница в матросской курточке из синей фланели (куплена в Военторге по цене пять рублей шестьдесят пять копеек), бывший несносный ребенок, будущая сумасшедшая рыжая старуха, садится у метро в автобус, набитый битком, издалека кажущийся темным от стиснутых пассажиров, многие везут саженцы… Осень…

Или идет пешком от метро, переходит городскую реку через мост, в этом районе, далеко от центра, река еще не стиснута набережными, травяные берега…

Из однокурсников больше всех я дружила с Магди, направленном учиться в Москву коммунистической партией Ирака. По национальности он был курд, партизанил, даже родился в партизанском лагере, точный возраст его был неизвестен, в анкете значился год рождения и в скобках «плюс минус три».

– Иракские коммунисты мне сказали, будто в Советском Союзе такой уровень коммунистической морали, что деньги не имеют никакого значения, – озадаченно сетовал он.

Мы с ним пытались вместе сочинять сценарий. Дар у Магди поэтический, лирический, идущий вразрез с жесткими политическими темами, за которые он брался, сын своего многомиллионного, находящегося в хронической заднице народа. Показывал фотографии друзей – много светловолосых, голубоглазых. А вот заснеженные горы, идут парни с автоматами, вместе с ними собаки, совершенно русские дворняги.

– Это около нашего лагеря в горах.

Когда начались занятия по научному атеизму, адепт Заратустры Магди был очень недоволен:

– Будут говорить, что Бога нет, – нехорошо.

Преподавательница не пришла, так как сломала ногу.

– Ага, «Бога нет», – подметил Магди.

К слову, преподавательница научного атеизма вполне могла бы преподавать Закон Божий. Зачет проходил так:

– Нагорную проповедь читали? Рассказывайте…

Если расскажешь без запинки – зачет.

Женя Волков со станции Абрамцево, тоже однокурсник, паренек маленького, «гномского» роста, с огромными светлыми глазами и черной бородой. Форменный гном. До ВГИКа успел поучиться и на филфаке, и в авиационном. Писал нежные детские сказки или жесткие, страшные армейские истории, в те годы совершенно «непроходимые». Однажды позвонил мне:

– Слушай, это самое, ну, в общем, сколько времени?

– Полвосьмого, а что?

– Ничего, ладно, давай, пока.

Через несколько дней дает мне листочек:

«Я хотел сказать вам «люблю»,

Но спросил вас, который час…»

Пил Женя Волков конкретно, в пьяном виде становился невыносим.

В мастерской Киры Константиновны Парамоновой учился Гриша Галич. Вот уж действительно – совпадение. «А жена моя, товарищ Парамонова, находилась в это время за границею», – пел Гришин папа.

Гриша как две капли воды похож на отца. Фамилия у него другая, какая-то двойная, украинская. Аркаша Высоцкий тоже учился в этой мастерской – в тулупе нараспашку, со стаканом крепкого кофе в руке бороздил коридоры Орденоносного. В этой же мастерской училась дочь секретаря парткома института, Настя – милая круглолицая девушка с длинной косой.

– Ты член комитета комсомола и часто там бываешь, знаешь, где что лежит, – однажды обратилась ко мне она. – У меня к тебе просьба. Укради, пожалуйста, мою личную учетную карточку. И сожги.

Встретив мой недоуменный взгляд, прибавила:

– Или, если хочешь, вместе сожжем.

Я ничего не понимаю.

– Я собираюсь выходить замуж за нашего выпускника, – она называет имя и фамилию юноши, – а он вскоре будет рукополагаться. Нехорошо же, если у священника жена – комсомолка.

Вгиковская фантасмагория!

Благочестивая будущая матушка подбивает приятельницу совершить кражу. Жена священника – комсомолка! Ай-яй-яй! А то, что она дочь секретаря парткома – ничего, «проканает»?

Никакую учетную карточку умыкать я не стала.

О дальнейшем развитии семейной жизни милейшей Насти мне ничего неизвестно. Должно быть, вышла замуж за кого-то другого, поскольку первоначальный кандидат теперь авторитетный монах в сане архимандрита, возглавляет один из московских монастырей.

Прекрасный мир, необыкновенные, редкостные времена, полные невероятных превращений и чудес…

Мне казалось, что Число подружится с Магди. Я пригласила Число на просмотр студенческих работ, и он их так смотрел, вполглаза, с таким видом, что вот, мол, он бы и сам гораздо лучше фильмы наснимал, просто есть дела и поважнее. Ну, как обычно. Потом сидели с Магди в курилке, о чем-то болтали.

– Душа-парень твой Магди, – смеялся потом Число. – Поэт, филососф, а у самого руки по локоть в крови…

– Ты что?..

– Ну, привет! – совсем развеселился Число. – Он же партизан, борется за государственность курдов. Поезда взрывал, людей мочил направо и налево, профессиональный террорист. Вот это я понимаю! А вы все на собраниях голосуете. Да ничего тут никогда не будет, все игры в дозированную свободу, мы на факультете решили журнал свой издавать, нас прикрыли мигом, мне теперь наркоту шьют, чтобы посадить… Вот тебе и журнал… Мама уже на человека не похожа, Федьку-командира просила со мной поговорить, Новый год вместе встречали с Федькой, и он все бубнил что-то… «Брось журнал да брось журнал, получи диплом да получи диплом… Как истинный патриот и верный сын обновляемого Отечества ты не должен огорчать маму…»

МЕРОПРИЯТИЯ ПО ОЧИСТКЕ СОВЕСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

ПЯТОЕ БАТЮШКА ДУМАЕТ ПРО ДРУГА

«Дашенька!..»

(Вспоминает вдруг батюшка.)

«Желтый череп на буфете. Дашенька. Встречали Новый год у Числа, и Комиссар была, на ролях любимой девушки Числа, сам и познакомил, нечего ныть теперь, я ему морду бил, а потом ничего, помирились. Новый год, сидели на веранде, топили камин, пили мандариновую чачу, орали под гитару песни БГ и танцевали. Число довольно быстро назюзюкался и вальсировал с Дашенькой.

И все хохотали.

Да, мандариновая чача, ну конечно, точно, потому что перед этим несколько месяцев, часть лета и осени, болтались в Абхазии на пасеке. Вот жизнь была! Выпили лишнего, сели в поезд и поехали к друзьям в Тбилиси. А те как раз уезжали на пасеку в Абхазию, и мы с Числом сели к ним «на хвоста». Бывает такая стадия опьянения, когда все получается. Лето, самое начало восьмидесятых, билетов никуда не достать, а мы вписались в поезд. Утром проснулся – мама, где я? Куда я еду? В конце концов, оказались на пасеке в горах.

Туда еще дикторша приезжала, с центрального телевидения, из передачи «Спокойной ночи, малыши». С компанией здоровенных мужиков, грузин. Чисто, миль пардон, на блядки. Но в темных очках. А мы с Числом такие заросшие, бородатые, в робах. Она думала, мы дикари какие-нибудь. И мы с Числом ее напугали. Мы вдруг сказали на чисто русском языке:

– Спокойной ночи, ребята! Ваф!

Как эта собака детская, из передачи, Филя.

И она тут же смылась, дикторша.

Я раньше уехал, а Число там был почти до Нового года и приехал с мандариновой чачей в бутылях.

Наутро после Нового года он взял старый чемодан, пошли, говорит, навестим Сироту, Новый год все-таки, надо людям приятное делать. Пришли в соседний поселок, встали под окнами, Число позвал:

– Ксантиппа!

Из окна высунулась замотанная полотенцем голова и сердито сказала:

– Я голову помыла, сейчас простужусь из-за тебя, и вообще – отстань, мне заниматься надо.

И Число открыл чемодан, а там – мандарины. Полный чемодан мандаринов! И с похмельной сосредоточенностью стал выкладывать ее имя – мандаринами на снегу.

Так это она и была. Типа писатель. Тогда-то я ее и видел. Нет, не тогда. Я и лица-то не разглядел – мельком, быстро, и мои минус шесть к тому же.

Число, Число… Друг детства… Нечужой человек, что и говорить. Ты прости меня, Число. А за что? За то, что я, в конце концов, на Ане женился?

Так это потому что тебя дома не было…

Это вот как было.

Коньяк стоял в платяном шкафу. А на столе – натюрморт. Это папа у меня промышленный архитектор, а мама преподавала в Строгановке, готовила абитуриентов на дому. Ученики на дом приходили, натюрморты чтоб были. Красивый тогда был натюрморт. Я сел так сбоку, чтобы его не попортить, и стал пить коньяк. И на телефон таращился, хотел позвонить Числу – у него мой диск был, «Стенка» пинкфлойдовская. Этот диск мне не нужен был, просто я все никак успокоиться не мог, что вот, Костик и Аня-Комиссар… Таращился на телефон, очень хотелось позвонить, но изо всех сил старался не звонить. И позвонил. Комиссар говорит, нет его дома, а диск вот он, заезжай ко мне на Арбат, а то я никуда не могу высунуться, с младенцем сижу. Ну ладно, заеду на днях. А сам дальше сижу, коньяк пью, сбоку от стола, чтобы натюрморт в сохранности. И выпил коньяк. Весь. На нервной почве. И натюрморт съел. Мама приходит… Скандал, короче. Я хлопнул дверью и ушел. Спустился в метро. Там меня милиционер остановил и так по-дружески, человечно сказал: «Иди отсюда, парень, а то еще под поезд свалишься». Я выполз наверх, деньги пересчитал, на такси. Хотел к своей Машке поехать, но не смог выговорить «Открытое шоссе». Сказал «Арбат». Арбат – легче выговорить. И поехал к Комиссару, диск забирать. Она говорит, так и так, он ушел. От жены с младенцем ушел. Проблемы с милицией из-за наркоты, в бегах. Нету его. А диск вот, забирай. Комиссар мне кофе сварила, сидели, болтали, остался ночевать, утром сходил на молочную кухню. Так и живем… Больше двадцати лет уже…»

Нет, стоп.

Между «сходил на молочную кухню» и «так и живем» было еще минут десять или пятнадцать.

С бутылочкой заветного детского прикорма в руках Командир возвращается в коммуналку и застает Комиссара тихо и страшно рыдающей. Комиссарское тело колотится от безмолвных рыданий, она издает глухой вой, и Командир сперва даже робеет. Какой все это мрак. Брошенка, мать-одиночка, родила ребенка, без брака, какая пошлятина, тоска, грязь, мрак… Черные мысли в голову лезут, самые черные мысли, и если бы не этот несчастный ребенок… А ведь Комиссара вырастила бабушка, сестра и дочь расстрелянных священников, она крестила Комиссара в младенчестве, и та пообещала умирающей бабушке быть благочестивой, покончить с комсомолом, обвенчаться с Числом…

Командир слушал и смутно припоминал давний скандал у родителей, когда его прабабка по отцу, сердитая черноглазая старуха, обманом выкрала его, трехлетнего, у родителей, и увезла на несколько дней в Курган, чтобы крестить во Владимирском соборе, где испокон веков крестили детей их славного казацкого рода. Вот крику было! Бабушка и дедушка со стороны мамы, непролазные коммунисты, пили валокордин стаканами…

Комиссар стоит у окошка, лицом к комнате, а Командир утешает ее, глядя в окно.

В доме напротив снимают с торца огромный старый плакат, где раньше были крестьянка с колосьями, рабочий с кувалдой и очкастый чудик с тубусом. Остается последний квадрат…

– Комиссар, в смысле, Аня, – говорит Командир. – Давай поженимся.

И чтобы она поверила, что он это серьезно, без приколов, без дураков, что он никуда не денется, не убежит, что у него нет проблем с наркотой, чтобы она поверила, Командир берет на ладонь ее теплый, маленький, тусклого старого серебра крестик и целует. Вдруг, ни с того ни с сего, хотя никогда в жизни этого не делал и даже не знал, не представлял, как это и зачем…

Поднимает голову и видит в окно, что торец соседнего дома свободен, пуст, и там, где был последний квадратик – окошко, оно открыто, и вылетают оттуда белые бумажные самолетики, много-много, как будто люди всю жизнь только и делали, что складывали самолетики, надеялись и ждали, что в конце-то концов их окошко откроется.

Дождались.

Ну вот. И дальше начинается «так и живем».

Эй, товарищ! Чуешь ли ты светлый ветер перемен? Видишь ли новую зарю над Москвою? Слышишь ли торжественный звон колоколов?

Это Командир и Комиссар венчаются у Николы в Хамовниках!

«Комиссар потом говорила, что окончательно полюбила меня за храбрость. Что я, Командир, не побоялся обвенчаться в открытую, послал весь этот комсомол, распределение, положительные характеристики. Вот Число, ему всегда по барабану было такое, его вроде выгнали из комсомола, когда у него начались все эти расклады с подпольными журналами, но венчаться он все равно не стал. Даже в загсе не записывался. Но это он по другим причинам. По каким-то другим, нам не ведомым…

А Число… ну, что Число? Он потом вернулся. Вечером однажды. Мы как раз ужинать в комнате сели жареной картошкой, ее мало было, картошки, и тут – здрасьте. Ну да, у него же ключи оставались, от входной. Кто-то ему сказал, что мы с Комиссаром вместе, потому что он совсем не удивился, попросил разрешения кое-что забрать и рылся в нижних ящиках старого шкафа.

Комиссар встала из-за стола и стояла, пока он не ушел.

Число спрашивал про общих знакомых, говорил, что только что вернулся с Севера, какие там чудесные народы и олени, и что скоро опять уедет…

Вытащил из шкафа старый толстый свитер и комкал в руках, стараясь запихнуть в сумку. Молния не застегивалась. Комиссар молча нашла ему пакет.

– Ну, давайте, люди, – подняв голову от сумки, сказал он.

Я вышел в коридор, проводить его. Вдруг начал говорить ему что-то такое, что он все равно мой друг, что мы росли вместе, и нам надо сейчас расстаться на какое-то время, чтобы потом мы могли хорошо, легко, по-другому встретиться. Что я ему друг и он может всегда на меня рассчитывать.

Он шнуровал ботинки, пока я нес эту дружественную пургу. Когда он разогнулся, я увидел, что он смеется, просто давится от смеха, губы кусает.

И мне захотелось его убить.

Но он ушел, не простившись. Только влажные следы от ботинок остались… И я на них тупо смотрел…

Надо было все равно попрощаться с ним за руку?

Вернуть?

Усадить за стол?

Ушел…

Вернулся и сразу ушел, уже насовсем. Комиссар хотела плакать, но стеснялась, думала, что я обижусь, мол, плачет по какому-то беспутному забулдыге, который даже на сына-то не посмотрел. Вася спал в кроватке за ширмой, и Число ни малейшего движения не сделал в ту сторону, чтобы взглянуть. Комиссар не заплакала, чтобы я не обижался.

Больше мы его не видели.

Плакат на соседнем доме висел уже другой, это окошко торцевое, из которого вылетали самолетики, снова заслонили, теперь рекламой речного пароходства.

Говорили, что он продолжал куролесить, работал то в театре, то в цирке, то в зоопарке, даже помощником капитана плавал, ходил на «Ракете», Тишково – Михалево – Хвойный бор – Зеленый Мыс – Речка Черная.

Каждое утро я смотрел на плакат, и думал, как он там, на «Ракете». Говорили, что на самом деле он там никакой не помощник капитана, а платный мужчина. Врут, небось, злые языки. Много ли можно заработать между остановками?..

Так что можно сказать, суммируя случившееся, что ничего страшного не произошло – Число оказался этаким крюком на жизненном пути, небольшой загогулиной.

Ничего не случилось.

Если, конечно, не считать, что теперь он помирает на чужбине, в одиночестве, от проклятущих наркотиков… Или просто потому, что пора пришла…

Надо было его тогда покормить, дать жареной картошки, вот что… До сих пор думаю об этом…»

Выйдя с Арбата, от Командира и Комиссара, от Феди и Ани и их\своего сына Васи, Число не знал, куда идти, потому что идти было некуда, и он долго-долго ездил, сначала на метро, потом вышел на Таганке, ходил пешком, сел на трамвай, и ездил, ездил, туда-сюда, все проезжал по Андронниковской площади, мимо белого монастыря, и река (не наша речка, а другая, городская река) все смотрела и смотрела на одинокую сутулую фигуру в опустевшем, прозрачном трамвае…

Параллельно с нашей сценарной мастерской шла режиссерская мастерская Хуциева (игровое кино) и Кочеткова (документальное). Нас с ними то и дело «спаривали». С хуциевцами так никто из наших и не законтачил, а с Надей Хворовой с курса Кочеткова мы начали работать над ее курсовым фильмом, обозначенным как «фильм о проблеме».

– И какую проблему ты хочешь рассматривать?

– Знаешь, есть всякие музыкальные коллективы, молодежные ансамбли, которым не дают ходу, – сообщила Надя. – Надо внедриться в такой ансамбль и снять про них кино.

– А где они водятся?

– В подвалах каких-нибудь или при домах культуры фабрики «Красная синька».

Надо сказать, что русским роком я никогда не интересовалась. Друзья и однокурсники заслушивались «Аквариумом», «Кино», Шевчуком. Мне не нравилось.

В детстве я вообще была уверена, что на русском языке песни бывают или про любовь, или про родину и партию. Ну, про войну еще. Это то, что по радио передают. На пластинках бывает Окуджава, на бабинах – Галич. Хорошо, конечно, но ничего особенного.

А вот на кассетах как раз самое интересное, красивое и задушевное – «Пинк Флойд», «Дорз», «Блэк Саббат», «Лед Зеплин», «Дайр Стрэйтс»… У меня сложился стереотип, что хороший рок непременно англоязычный.

И он до сих пор никуда не делся, этот стереотип. Русский рок мне кажется второсортной подпольщиной. Предрассудок, понимаю, но избавиться от него не могу.

Ну, если уж надо рассматривать проблему подпольных рок-групп, давайте попробуем.

Ближайшим к моему Каретному ряду домом культуры был ДК типографии «Красный Пролетарий» в Щемиловском детском парке, на бывшем семинарском кладбище.

Любили большевики на погостах детские парки устраивать!

Прихожу в ДК и спрашиваю у тетьки на вахте:

– Есть тут у вас самодеятельные музыкальные коллективы?

– Да вон, за сценой репетируют, по ушам ездиют, чертяки…

За сценой, среди наваленных красных транспарантов, дырявых барабанов и гитар пили чай с сушками человек пять парней и высокая девушка, бережно держащая в руках флейту. Еще ничего не успела сказать, а маленького роста человек с пышным бантом в горошек на шее уже радостно, гостеприимно улыбаясь, шагнул ко мне навстречу.

Да тут словно только меня и ждали!

– Мы студенты Института кинематографии, хотим снять фильм про ансамбль.

– А вы точно хотите про музыкальный ансамбль? – серьезно спросил человек. – Знаете, ведь бывают и архитектурные ансамбли.

Мы сразу подружились с Алешей Дидуровым, которого теперь часто называют русским Артюром Рембо, и его коллективом «Искусственные дети» тогда в составе Володи Алексеева, Бори Афанасьева, Вити Гаранкина, Алексея Кулаева и Ольги Ландшафт.

Фильм, двухчастевку под названием «Стоит лишь тетиву натянуть», иногда показывают по «Культуре». Кроме Леши Дидурова с командой, там «засветились» «Звуки Му», альтернативные художники и посетители «нехорошей квартиры», стихийного музея Булгакова. Получился фильм про подпольное искусство середины восьмидесятых. Сейчас это настоящий памятник эпохе.

Леша Дидуров после фильма стал называть меня «Мать всех искусственных детей».

Теперь это кажется дикостью и абсудрдом, а тогда московскими дискотеками ведал горком комсомола. Именно там утверждалось и запрещалось, что можно играть, а что нет. Огромные списки запрещенных отечественных коллективов.

Осенью восемьдесят шестого года, однако, именно горком инспирировал открытие московской рок-лаборатории. Это было в ДК института Курчатова. Собралось много всякого волосатого, обвешанного серьгами, затянутого в кожу музыкального народа, перед которым горкомовские «комсомолисты» держали речь – играть запрещенную музыку больше вроде бы не запрещалось, только предварительно надо было получить «визу», «лит» на тексты. Сущий пустячок.

Теперь, когда можно играть и слушать все что угодно, в том числе явную похабщину, невыносимую тупость, пошлость, безграмотность и бездарность, то и дело вспоминается тетя с золотыми зубами, с прической типа «хала» и комсомольским значком на внушительной груди. Где ты, тетя? Почему не запретишь росчерком пера всю эту ахинею?

Наша съемочная группа носилась по чердакам и подвалам, боясь, что в любой момент нагрянет милиция прикрывать подпольный концерт, и в первую очередь накостыляют нам с нашими камерами и осветительными приборами.

А «Звуки Му» дислоцировались на Каретном, в подъезде, соседнем с моим, на втором этаже. Когда после съемки вышли на улицу, культовый Мамонов напутствовал съемочную группу плевком из окошка. Как и подобает подлинному властителю дум поколений.

Через какое-то время Дидуров получил помещение в ДК энергетиков на Раушской набережной, возле старой ГЭС. Возникло рок-кабаре Алексея Дидурова «Кардиограмма». Итогом нескольких лет существования кабаре стал толстый том в черной обложке, «Солнечное подполье», собравший всех авторов и участников «Кардиограммы». Много пурги, чернухи, голодных амбиций, но как ни крути, содержимое этого тома в значительной степени тоже поспособствовало пробиванию стены, завоеванию свободы высказывания.

Небольшой зал с символической, невысокой сценой набит битком. Витя Коркия читает поэму про Сталина. Когда он забывает текст, ему подсказывает с первого ряда его юная жена.

Группа «Несчастный случай» поет что-то социально значимое, острое и злободневное и очень смешное. Шендерович едко шутит.

Вадим Степанцов и будущие куртуазные маньеристы заставляют публику падать от хохота.

Нежная Ирина Богушевская поет под фортепьяно.

Пламенная Инна Кабыш звонким голосом учительницы читает умные стихи о судьбах родины и «женской доле»…

Число в грубом сером свитере стоит в дверях, привалившись к косяку, типа «шел мимо, заглянул», не заходит в зал и не усаживается, стоит, скрестив руки, смотрит исподлобья и снисходительно усмехается, когда зал взрывается хохотом – ну да, конечно, он бы мог гораздо лучше песни петь и стихи сочинять, да не досуг как-то, поважней дела есть. К тому же то, что исполняется в открытую, то что «разрешено» – уже «компромиссно», а следовательно, по убеждению Числа, неинтересно.

Рядом со мной сидит девушка в павлово-посадском расписном платке на плечах. Напряженно вслушивается, не все понимает, но очень всему радуется. Голова огурцом, вытянутая кверху, нос бананчиком, восторг в близко посаженных глазах.

На моей мешковатой сумке красуется круглый пластмассовый значок с надписью «Перестройка – да!» Изделие первых «кооператоров».

– Где купила? – с сильным акцентом спрашивает соседка.

– На вернисаже в Измайлово.

Антракт. Подходит Число. Соседка просит показать по схеме метро, как добраться до вернисажа, где продают такие замечательные значки.

Число принимается объяснять.

Девушку зовут Зина, американка с русско-еврейскими корнями, приехала на стажировку в Институт русского языка имени Пушкина…

Когда Число привез Зину на дачу, Зоя Константиновна запекла антоновку из их сада, со старой черной яблони, пупырчатую, почти дикую антоновку, и долго и громко, словно с глухой, разговаривала с Зиной про внешнюю политику…

Знаменитая ВГИКовская революция восемьдесят седьмого года началась, когда комитет комсомола предложил провести аттестацию педагогов по общеобразовательным дисциплинам.

Результаты шокирующие – из всего преподавательского состава едва набралось человек пять или семь, с которыми студентам интересно. Это Владимир Яковлевич Бахмутский и Ольга Игоревна Ильинская по зарубежной литературе, Ливия Александровна Звонникова по отечественной литературе, Паола Дмитриевна Волкова по истории изо и несколько других.

Собрали общеинститутское собрание в актовом.

Объявлена травля педагогов. Да что же это такое, в самом деле? Это же начало китайской культурной революции, вот это что! Зачинщиков травли – к ответу! Вон из этих стен, взрастивших не одно поколение классиков отечественного кинематографа!

В таком настрое выступила педагог одной из актерских мастерских.

– Высказывайтесь, товарищи, – предложил ведущий.

На трибуну вышел Миша Алдашин, ныне известный седовласый мультипликатор, а тогда – черноглазый красавец-брюнет с язвительной улыбкой на румяных устах.

– Если ребенок, едва появившись на свет, станет дышать отравленным воздухом, он погибнет, – образно начал он. – Здесь, во ВГИКе, мы рождаемся как художники, и от того, в каком воздухе мы здесь растем, зависит наше будущее моральное здоровье, состояние духа тех людей, которые в скором времени смогут влиять на состояние духа общества…

Может быть, правда, это был не Миша Алдашин, а Настя Ниточкина с киноведческого факультета, ходившая тогда в его невестах.

Больше двадцати лет прошло…

И началось.

В институте процветает осведомительство, принимают заведомых бездарей и бездельников известных фамилий, которым все спускается, их перетаскивают с курса на курс.

Мастера режиссерского факультета, настоящие классики, месяцами, а то и годами не появляются в институте, занятые съемками своих фильмов. Не обучение, а профанация.

Техническое оснащение института и учебной киностудии находится ниже мыслимого уровня, вообще недостойно обсуждения.

Неугодным, не пользующимся доверием деканатов и парткома, отказывают в финансировании съемок курсовых работ, что, впрочем, уже никого не пугает – студенты и так давно снимают учебные работы за свои деньги.

Требования: обновите преподавательский состав, уберите осведомителей и филеров, минимизируйте власть и давление парткома, пригласите преподавать тех, кто делает погоду в кинематографе, в культуре, кто интересен молодежи.

Слово берет Наташа Звяга из Перми, студентка киноведческого факультета:

– Я учусь на втором курсе, когда я поступила, увидела себя в списках, я от счастья расплакалась, не поверила, такой институт… А теперь могу честно сказать, что за два года я отупела. Мы хотим учиться, но нас не хотят учить, или некому. И похоже, что руководство института абсолютно устраивает это положение, им безразличен уровень преподавания. Посмотрите, в зале сидит ректор! Он спит…

Спал ли Виталий Николаевич Ждан или просто сомкнул веки от ужаса – неизвестно. Но он сидел с закрытыми глазами – это факт.

Ропот, волнение в зале, все глядят на ректора.

Звяга под бурю аплодисментов спускается в зал.

К трибуне пробирается Татьяна Старчак, проректор по зарубежным связям. Когда мы со студентом режиссерской мастерской документального кино снимали короткометражку про Музей игрушки в Загорске, она все требовала, чтобы в фильме была отражена тема «Два мира, два детства».

Старчак крадется к трибуне, но студент-киновед Слава Шмыров (теперь главный редактор журнала «Кинопроцесс» и директор фестиваля «Московская премьера») бросается наперерез:

– Я вас не пущу! После выступления Звяги я должен сказать, что как ее старший товарищ беру на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу в институте. Ее здесь сломают.

Голоса из зала:

– Дайте слово проректору!

– Немедленно пустите к микрофону!

Татьяна Старчак начинает мирно и шутливо:

– Я тоже второкурсница, потому что всего второй год работаю в институте на должности проректора по зарубежным связям. И я хочу сказать…

– Если вы второкурсница, то получайте тогда стипендию, а не зарплату проректора, – заметил кто-то с места.

Аплодисменты, крики, восторг.

К микрофону выходит сутулый прихрамывающий человек:

– Александр Сокуров, выпускник.

Сокуров высказывается в том смысле, что институт, призванный раскрыть способности человека, на деле занимается удушением талантов. Рассказывает, как написал сценарий о Блоке, показал педагогу, и ему было сказано:

– Вы что, с ума сошли? Это же о судьбе художника… Немедленно спрячьте подальше…

– Но мы учили и учим вас выживать! – говорит кто-то из педагогов в ответ на это. – Виноват не институт, а та порочная, насквозь прогнившая система, цепь, в которую институт включен…

Это говорит кто-то из очень правильных педагогов, которого ну никак нельзя было заподозрить в признании порочности системы.

Тут выясняется, что никто уже не хочет выживать, приспосабливаться и таиться, что в этом-то все и дело, веют свежие ветры, и их нельзя игнорировать.

– Это все какая-то нечаевщина! – выкрикивает секретарь парткома, незадавшейся судьбы актер, сильно пьющий.

– Нечаевщина – это фашизм, – спокойно поправляет Элем Климов, присутствовавший на собрании от Союза кинематографистов. – А студенты хотят нормально учиться, получать необходимые профессиональные знания. При чем тут нечаевщина? Вам придется извиниться перед студентами.

– Ну, извините, пожалуйста, – паясничая, говорит секретарь парткома и уходит с трибуны под хохот большей части зала.

– Между прочим, почему никто не стенографирует? – задает вопрос кто-то из старших педагогов, противников «революции». – Очень было бы интересно потом вернуться ко всему здесь сказанному, ко всем выступившим…

Встает рыжий бородатый малый с операторского факультета.

– Стенографисток нет, – нарочито виновато говорит он, разводя руками. – Не удалось найти ни одной. Поэтому все собрание записывается на магнитофон.

В зале вой. Люстры дрожат.

Ощущается запах валокордина.

Я сижу с учебником на коленях, пытаюсь подготовиться к зачетному занятию по основам советского законодательства:

«Запрещается регистрация брака, если хотя бы один из брачующихся находится в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, а также в любом другом состоянии, исключающем для брачующегося возможность осознавать происходящее…»

Показываю этот абзац сидящему рядом Марату Павловичу Власову, профессору кафедры советского кино. Мы вместе хохочем.

Мне охота посмотреть, чем кончится собрание, но надо идти – завтра Число улетает в Америку.

Сегодня вечером проводы Числа.

У меня в кармане самодельные бусы – из дынных и яблочных косточек, я подарю ему эти бусы на память или лучше попрошу бросить в Гудзон, передать такой привет Нью-Йорку, в этом городе родился мой папа…

«Ксантиппа пришла поздно, с какого-то собрания, совершенно измочаленная, но взвинченная, присела сбоку к столу.

«Кипит! Бурлит! Свобода! Студенческая революция!»

Ага…

В середине девяностых в руки ко мне случайно попал русский театральный журнал, там была рецензия на какой-то Ксантиппин спектакль, рецензент писал про «платоновскую затерянность героев пьесы в закоулках московской коммуналки».

Почему-то в конце восьмидесятых много тусовались в полупустых коммуналках – на Арбате, Остоженке, Покровке, Солянке, в Лефортово.

И меня тоже провожали в коммуналке, бродили из комнаты в комнату…

Это были одновременно как бы и свадьба наша с Зиной, и проводы. Зина прицепила в волосы какой-то белый цветочек…

Я видел, что Ксантиппа даже не то что осуждает, а как-то грустит обо мне, что вот, я до того ненавижу родину, что женюсь на этой страхолюдине с огурцевидной головой. На хорошенькой девочке Анечке я не женился, потому что она как раз очень нравилась моей маме, не женился, чтобы насолить маме, а на Зине, наоборот, женюсь, опять же – чтобы маме насолить.

Вот такое я убожество…

Да ладно, фигня, все сматываются, и я сматываюсь, ты бы видела, на какой мымре Никита женился, норвежская толстуха в грязном свитере, такую в руки взять страшно, и Полина, красотка, закачаешься, вышла за старичка-итальянца, не поморщилась, а Зинчик очень даже ничего, в рот смотрит, изучает особенности русской артикуляции, все валят, и я валю, а ты, Ксантиппа, оставайся, студенческие революции, во-во, самое интересное смотри не прозевай…

Была еще соседка Катя, старорежимная старушка, она подарила Зине какую-то фарфоровую статуэтку, и Зина чуть не расплакалась от счастья, и статуэтка эта долго была у нас, переезжала с нами с квартиры на квартиру в Нью-Йорке…

У этой старушки Кати был пунктик – ей все казалось, что кто-то по ночам ворует деревья из нашего переулка, а их просто пилили, чтобы подготовить стройплощадку под рытье метро.

– Костик, у нас украли все деревья…

– Не украли, а спилили, чтобы метро строить. Дело государственное, небось не в Америке живем, – отвечал я, и Зина улыбалась.

– В Америке не в Америке, а среди жуликов живем, – резонно замечала Катя, а на следующий день ей казалось, что городские власти собираются заасфальтировать небо…

Теперь Катя выпила, закусила и клевала носом – задремала от сытости, у нее пенсия двадцать три рубля, мы с Зиной подкармливаем, теперь вот уедем… На какой-то крошечный миг, мижочек, стало жалко и Катю, и мать, Аню с Федькой и мальчиком, и Ксантиппу. Кто тут будет ее дразнить, кому она пожалуется, что велик сперли?..

Так, про это сейчас не надо, лучше выпить.

– Давай, друг детства…

Мы выпили, и я вспомнил, что надо рассказать ей про дедушку. Потому что надо, чтобы это кто-то знал.

Я взял бутылку, и мы пошли в пустую холодную комнату, там всегда приоткрыто окно – не закрывается до конца, и другие соседи держат здесь хлам и квашеную капусту в ведрах.

Понимаешь, Ксантиппа. Я приехал на дачу купать дедушку. Он очень не любил купаться. А тут вдруг мне довольно легко удалось загнать его в ванную и хорошенько вымыть.

Я переодел его во все чистое, уложил и хотел покормить ужином – картошкой с соленым огурцом. Когда с подносом я вошел к нему в комнату, он сидел в кровати и смотрел на меня совершенно нормально.

– Сядь-ка, Костик, – внятно сказал он.

Я сел на кровать, и он четко, ясно рассказал мне, чей череп хранится у нас на буфете. И еще много всякого. А мне хотелось спросить про своего отца, куда он девался, пьющий художник-шестидесятник, выгнанный дедушкой из маминой, из моей жизни за бороду и брюки неподходящего фасона. Но дедушка так увлекся рассказами про боевую молодость, что его трудно было остановить. В паузу я сказал:

– Дедушка…

Когда дедушка был помоложе, они с мамой все пытались выяснить, почему я такой, не хочу учиться, идиотничаю, проявляю дурные наклонности и вообще не знаю, куда себя деть, я словно сам себе не нужен.

Я решил объяснить:

– Дедушка, я не знаю, почему, но мне неинтересно, не хочется жить. И никогда не хотелось.

И он кивнул, даже не кивнул, а только прикрыл глаза, мол, да, понимаю, у тебя так и должно быть, и никак иначе.

– Прости, – сказал дедушка и уснул.

И все.

Я думал, что Ксантиппу заинтересует мой рассказ, но она рассеянно кивнула и вдруг спросила:

– А вдруг Америки на самом деле нет?

Мне это очень не понравилось, потому что я и сам часто об этом думал, что вот мы с Зиной будем куда-то лететь, лететь, лететь… И никуда не прилетим, так, «комнатка с пауками» или что-то пустое, бесформенное, серенькое.

Когда я сообщил матери, что зарегистрировался с Зиной и прошу ее подписать необходимые для моего отъезда бумаги, она сделала все молча, поджав губы, а потом, когда я забирал с дачи вещи, пихал барахло в брезентовый мешок и уже уходил, она догнала меня на дороге и прокричала шепотом мне в лицо:

– Дурак ты, никакой Америки нет! Ее нет, нет, нет!..

На усыпанной листьями грунтовой дороге, знакомой до каждого камушка…

– Ну, в крайнем случае, нет! – я разозлился на Ксантиппу. – Зато есть матушка Россия, совок этот твой, Земля Октября, где всегда будут голодать пенсионеры, гибнуть в мирное время солдаты, а прогрессивная интеллигенция будет вечно ссать, выслуживаться перед властью и стучать друг на друга. И ничего никогда не изменится. Думаешь, ты страну любишь? Ты свою дачу любишь. Елку с березкой и сыроежки под яблонями.

Тут кто-то вошел и сказал, что кто-то пришел, и я вышел и как-то забыл Ксантиппу в холодной комнате, а когда вернулся, ее уже не было, я заглядывал в комнаты, в огромную ванную-сортир с толчком на возвышении, выходил на лестницу…

Набрал ей домой. Ее не было.

Мама Ксантиппы красивым голосом учительницы английского из бывших артисток выразила восхищение моим отъездом и посетовала, что Ксения ничего не понимает и не хочет никуда уезжать. Чего ждет, на что надеется Ксения? Непонятно…

– Ну что же, Костя, я искренне желаю вам счастья и удачи во всем. Уж там-то вы сумеете простроить себе достойную жизнь. Я целиком и полностью на вашей стороне, Костя. Всего вам самого доброго. Счастливого пути.

Захотелось никуда не ехать…»

А я вышла из коммуналки и решила пройтись, ходила по городу и все никак не могла представить себе, что Число больше никогда в жизни не увидит вот этого поворота Яузы и белой стены монастыря на откосе.

Следующий день был пасмурный, теплый, апрельский. В светлом вечернем небе иголка-самолет тянул за собой белую нитку-след, прошил оконный переплет, и дальше, дальше, выше…

День был без Числа…

А бусы ему подарить я тогда забыла.

Они до сих пор так и висят у меня на Каретном, на бюсте Карла Маркса, вместе с бэйджиками фестивалей и дырявыми камушками.

Что Число делал в Америке?

Бороться за свободу печатного слова там было проблематично, и Число здорово загрустил.

Продавал книжки и кассеты в русском магазине. Работал официантом в «Старбаксе». Разносчиком пиццы. Купал старичков в доме престарелых. Выгуливал собак. Испытателем презервативов работал. Смехом за кадром тоже.

Родился мальчик, назвали редким, но вполне международным именем Нил.

Сообщили Зое Константиновне. Имя ей не понравилось.

– Нет такого имени. Это река в Африке.

– Есть такое имя. Или ты, мама, Горького не читала?

С Зиной договорились дома разговаривать по-русски, из-за Нила, чтобы он тоже выучился, потому что по-английски так и так научится, на улице, в школе. Договорились читать мальчику русские книжки.

Вечер.

Свежевымытый крошка Нил в кроватке. Папа открывает большую, старую толстую книгу русских народных сказок с иллюстрациями Билибина.

– Папа, а это кто?

– Баба-Яга. Такая старушка, она жарит в печке добрых молодцев и детей. Вот на эту лопату кладет и в печку… Но ты не бойся, скоро придет храбрый богатырь и ее победит.

– Как?

– На одну ее ногу наступит вот так вот, а за другую потянет. И разорвет Бабу-Ягу пополам. И она уже больше никогда-никогда не будет жарить детей в печке.

Ночь.

Мальчик кричит во сне, просыпается и продолжает кричать. Поднимается температура, выступает сыпь. Доктор констатирует нервную реакцию организма на сильные негативные впечатления.

Зина напряженно смотрит на Костика.

Все казалось, что вот-вот период акклиматизации кончится и наступит настоящая жизнь.

Засияет всеми красками.

Зато в Америке было гораздо проще со шмалью, дурью, зельем или как там еще оно называется…

Зина с мальчиком постепенно переехали на другую квартиру. Еще через некоторое время Зина вызвала Число погулять в скверик и сказала:

– Ты извини, но лучше, если Нил будет считать отцом АрДжей.

АрДжей – это Роберт Джон, биолог, давнишний ухажер Зины, дебиловатый малый, пышущий здоровьем и симпатией к Советскому Союзу.

– Да, наверное, будет лучше. Будет лучше. Лучше…

– Спасибо, Костя. Я надеялась на твое понимание, но опасалась…

– Не надо опасаться, Зина.

Когда со шмалью стало совсем уж вольготно и Число первый раз попал в больницу, честно сдался сам, Зина навещала его, вместе с двенадцатилетним Нилом, и он все не понимал, что это за тощий бритый дед, почему он так смотрит и все норовит прикоснуться, погладить по голове, и зачем мам купила самых дорогих, но самых кислых и твердых яблок в магазине «Органикс», испекла их, посыпала сверху сахарной пудрой и уговаривает деда их съесть…

– Мам, кто это был?

– Мой знакомый из Москвы. Он теперь здесь живет. У него временные трудности, и мы должны его поддержать.

– Значит, тот язык, на котором вы говорили, – русский?

– Русский.

– Как по-русски – русский?

– Русский.

– Рррррр! Ууууу! Сссски… Ужасный язык!

И всю дорогу из госпиталя домой Нил скачет и повторяет на разные лады слово «русский».

Нил вырастает и поступает в университет в кукурузном штате и, вернувшись весной к маме, заводит разговор о поездке в Россию. Все уже были, и Кэрри, и Ковальски, и Маккракен, и Шварцман, только он не был. Говорят, круто. Ездили на лето работать носителями языка в семьи с детьми. У Ковальски там теперь герлфренд и друзей навалом, они дадут хорошие наводки.

Зина дружит с Числом, иногда позванивает и сообщает ему, что Нил едет в Россию. Зина и Число встречаются – Число просит передать письмо. Вот телефон. Позвонить и передать.

Число такой худой, что Зина, аккуратно кладя конвертик в сумочку, говорит ему по-русски:

– Тебе надо вернуться домой, Костя.

– Письмо как раз насчет этого, – отвечает Число и улыбается.

И Нил летит!..

Лингафонный курс разговорного русского языка в ушах.

«Питер Грин – английский бизнесмен. После работы он встречается с красивой русской женщиной, госпожой Петровой. Госпожа Петрова, что вы хотите выпить?»

Нил везет письмо, он знает, кто его передал, знает, к кому они тогда давно ходили с мам, но чтобы не огорчать мам, делает вид, что считает отцом АрДжей.

Дети вообще все знают и понимают, и взрослые кажутся им полными кретинами, когда пытаются хитрить.

Сумасшедшая рыжая старуха в деревне озябла и решает затопить печку. Но жаль клочков на растопку – долго жадничает, вертит в руках бумажки…

Со вздохом выбирает одну:

«Заслушав и обсудив доклад секретаря комитета ВЛКСМ ВГИК, общее собрание студентов и педагогов постановляет…»

Пожилого ректора Орденоносного решено было проводить на заслуженный отдых, вместо него нам уже приготовили доктора философии Александра Васильевича Новикова, но студенты хотели другого, режиссера Сергея Соловьева.

Дальше шло уже какое-то сплошное, бесконечное собрание с голосованиями, «показательными выступлениями», проклятьями и валокординами, с напряженной тишиной, освистываниями, «захлопываниями», истерическими выкриками с места и овациями.

Приходили Элем Климов и Сергей Соловьев, улыбчивые, простые, «наши», обещали, что Союз кинематографистов не бросит студентов в трудную минуту.

После очередного собрания студент-киновед Сидоров, умница и светоч (где он теперь?), диктовал Насте Ниточкиной (а она-то куда девалась?) статью или письмо:

«Последнее собрание показало, что партийная организация и руководство института готовы к конструктивному диалогу со студентами еще в меньшей степени, чем месяц назад…»

Кто-то писал какие-то воззвания, письма, кто-то с кем-то не разговаривал, кто-то кому-то не подавал руки…

Теперь это сидит в памяти одним бесконечным вечером – то в актовом, залитом тусклым светом, под вечным кривым транспарантом про праздник, то в сумрачных коридорах, где мигают зелеными минутами электронные часы, а мы, «комитетчики-комсомолисты», идем в ректорат или в партком, для серьезного разговора или закрытого голосования.

Торчали в институте подолгу после закрытия буфета, до глубокой ночи, и грызли черные сухари, которые я приносила из дому, как раз на случай поздних заседаний.

– Ночь на дворе, а мы все ходим, кворум какой-то ищем… – заметил Андрюша Казаринов из мастерской Черныха, вскоре умерший от сердца.

«На собрании полдня сидела, то голосовала, то врала. Как я от тоски не поседела? Как я со стыда не умерла?» – писала в пятидесятых годах Ольга Берггольц.

Нет, в конце восьмидесятых в нашем институте вранья уже не было. Было упоение правдой, «срыванием всех и всяческих масок».

Да, было весело. Могу честно сказать – во время революции в институте стало гораздо веселее и интереснее.

ВГИК бурлил, кипел, студенты чувствовали себя хозяевами судьбы института, но ЦК партии сказало активистам из Союза кинематографистов:

– Вы свой союз можете перекраивать как хотите, но ВГИК мы вам не отдадим. Пусть они там пока орут, выпускают пар…

Мы и орали в свое удовольствие. А все было прекрасно решено заранее.

Студенты оказались пешками в больших играх.

Ректором стал умеренный, осторожный, доброжелательный Александр Васильевич Новиков, пробывший на этом посту двадцать лет.

Наша вгиковская революция была в значительной степени инспирирована печально известным Пятым съездом Союза кинематографистов, где свергали авторитеты, где затаенные зависть и ненависть выливались наружу, где растаптывали самолюбие и достоинство стариков-классиков, ускоряя их кончины.

А результат? В девяностых годах отечественное кино впало в глубокую летаргию. Теперь царит оживление, но можно ли назвать хоть одну картину, по силе объединяющего людей эмоционально-художественного воздействия, равную «Балладе о солдате» или «Неоконченной пьесе для механического пианино», «Иванову детству» или «Заставе Ильича»? Картины за последние двадцать лет – скромные радости разнообразных многочисленных междусобойчиков.

Хотя с другой стороны, общество изменилось. Оно все состоит из междусобойчиков, такая наступила разорванность связей между сословиями и отдельными людьми, такие пропасти повсюду, что никакого универсального объединяющего воздействия быть не может теперь, на данном этапе, ни у фильма, ни у спектакля, ни у книги.

Через какое-то время все, что называется, «уконтрапупилось», все вроде бы замирились, и комитет комсомола во главе с новым секретарем, Машей Мустафаевой, «замутил» первый международный студенческий кинофестиваль, теперь превратившийся в «Святую Анну».

Тогда на фестиваль и просто в институт хлынуло огромное количество иностранцев. Деканом постановочного факультета спешно назначили Андрея Юренева, очевидно потому, что он единственный из педагогов бегло говорил по-английски.

И вот когда открывался фестиваль, Андрей Юренев играл на контрабасе, а Даша Чухрай и еще одна девчонка с актерского пели песню Рэя Чарльза. Вот это было круто. Что-то невероятное, невиданное – декан играет на контрабасе. Тут-то и стало окончательно понятно – к прежней жизни возврата нет.

Маша Мустафаева была смешная. Страдала аллергическим насморком, и всякие противники, в основном пожилые педагоги старой закваски, называли ее не иначе как «девчонка сопливая».

Передаешь ей важное:

– Маш, тебе из парткома звонили, просили спуститься к трем.

В ответ на это приятное сообщение Маша начинает петь басом:

– В нашем городе дождь…

Однажды дала мне важное комсомольское поручение:

– К нам в институт на должность проректора по творческой работе назначен Игорь Иванович Садчиков. Вот тебе, Ксюша, задание – сходи к нему, поговори о том о сем и выясни заодно, как у него с умственными способностями. А то у него такая физиономия…

С Игорем Ивановичем мы хорошо поговорили, выяснилось, что и умственные способности у него в норме, и мешать нашим затеям он не собирается.

Про него еще вот какая история была.

Коля Викторов, студент мастерской Таланкина, запустился на студии Горького с дипломной двухчастевкой по моему сценарию.

Комсомольские страдания – сидят два парня, вспоминают девушку, неожиданно выбросившуюся из окна, и распутывается тайная любовная история между нею и одним из парней, женатым положительным «комсомолистом».

Полное «асюсю-масюсю», но и оно вызвало гнев какой-то пожилой редактриссы со студии Горького. Она позвонила Садчикову:

– Это, кажется, ваша обязанность – читать и визировать сценарии, по которым снимают дипломные фильмы? Как вы могли такое пропустить? Это же очернение комсомола!

– Мне сценарии читать некогда, других дел полно, – невозмутимо ответил Игорь Иванович. – Ксюшу Драгунскую я знаю, что угодно подпишу ей не глядя. А если подписано – снимайте, до свидания.

На каком-то этапе в активную общественную деятельность студенчества влился (вломился, влетел!) Ваня Охлобыстин. Он просто фонтанировал идеями. Начал рассказывать мне сюжет будущего фильма, я только и делала что после каждой фразы говорила:

– Ваня, ты гений.

– Погоди, я тебе сейчас еще один сценарий расскажу…

До сих пор я так и не поняла, кто он – врун, приколист, псих, или все это у него серьезно, «по-всамделишному»?

Ну, что псих, это сразу ясно было.

Ремонт в Орденоносном достиг такого апогея, что добрался и до комнаты комитета комсомола.

Мы с Петей Луциком стоим у торцевого окна на третьем этаже, возле комитета комсомола. Заседать надо, а негде – в комитете малярные «козлы» и ведра с красками.

Мы коротаем время и разглядываем Петин партбилет – там размечены строчки под взносы до две тысячи какого-то там года. Это кажется безумно смешным – мы уверены, что в этих далеких годах никакой КПСС не будет и в помине.

– Ну, сидит девчонка в райкоме в Ташкенте и знай пишет – две тысячи первый, две тысячи второй… – говорит Петя.

Петя из Ташкента. Его заставили заниматься комсомольской работой, потому что он коммунист. Петя – светлый. Ни одной правильной черты лица, а общее впечатление – красавец! Светлые волосы, ясные, почти прозрачные глаза, чудесная улыбка. Мы очень хорошо дружим, именно потому что дружим, не имеем друг на друга никаких эротических или матримониальных видов. А это как раз очень сближает. Луцик из мастерской Агишева. Вдвоем с однокурсником, Лешей Саморядовым из Оренбурга, они классно, необычно пишут.

Этот тандем – Луцик\Саморядов – выпустил несколько картин: «Саранча», «Дети чугунных богов», «Дюба-Дюба», «Лимита». Ни в какое сравнение с литературным, драматургическим первоисточником эти картины не идут. Такое же заколдованное дело, как и в театре – чем лучше пьеса\сценарий, тем труднее театру\кино с ней справиться.

Толстый, неуклюжий, как тюлень, анекдотически близорукий Саморядов зачем-то полез по балконам из одного номера в другой в гостинице на «Кинотавре». Разбился.

Петя Луцик умер в 2001 году, на сорок первом году жизни, во сне, от остановки сердца.

Панихида в Доме кино – несколько человек родных и друзей рыдают у гроба, а чем дальше от гроба, тем оживленней «гургурят» прочие коллеги и единомышленники, кто что делает, кто с чем запускается, у кого чего…

Похороны, как тусовка.

А если на похоронах подразумевается присутствие средств массовой информации, то надо приодеться, выглядеть…

Стояли с Петей Луциком у торцевого окошка и смеялись над его партбилетом. Постепенно подтягивались другие «комитетчики» – Ваня Охлобыстин, Федя Бондарчук, Джаник Файзиев, Аркаша Высоцкий…

Ходили по институту, был пасмурный и светлый весенний день, почему-то народу не было никого нигде, может, конец дня?..

И вот наш славный комитет комсомола «засел» последний раз на пятом этаже в холле у рояля. У Аркаши Высоцкого оказалась с собой трава, покурили, вынесли решения и куда-то опять пошли – на какую-то манифестацию с демонстрацией…

Просто удивительно, как в таком режиме мы, те, кто на пятом курсе был, умудрились написать и защитить дипломы.

Защита дипломов проходила в третьем просмотровом зале. Показывали студенческие короткометражки, снятые по нашим новеллам, обсуждали полнометражные сценарии, которыми мы защищались.

На защите я как-то капитально загрустила.

Чувствовала, что ничего не получится, кино меня не любит, не пустит, не даст.

«Кина не будет».

«Эта девушка уже второй час грустит, надо разобраться…» – заметил председатель ГЭК сценарист Мережко, наряженный, как всегда, в голубенькую, под цвет глаз, рубашку. И поцеловал меня, наверное, ожидая, что я тотчас же подпрыгну от радости.

Мастер попросил у нас прощения за то, что, наверное, в общении с нами совершал ошибки.

Пили в общаге.

Магди приготовил курдское угощение в двух больших кастрюлях, и одну кастрюлю, неосмотрительно оставленную на общей кухне без присмотра, кто-то спионерил.

Нехорошев исполнил «Тбилисо», «Летят утки» и «Виновата ли я».

ХАРАКТЕРИСТИКА

на Драгунскую Ксению Викторовну,

1965 года рождения,

русскую, члена ВЛКСМ

Драгунская К. В. поступила на сценарное отделение Всесоюзного Государственного Института Кинематографии в 1983 году. В настоящее время является студенткой пятого курса.

За годы учебы проявила себя как способная и ответственная студентка. Учится на «хорошо» и «отлично» как по специальным, так и по общественным дисциплинам. По специальности «мастерство кинодраматурга» имеет только отличные оценки. Ее студенческие работы отличает пристальное внимание к окружающему миру, вера в жизнь и в людей. Поставленные по ее сценариям студентами режиссерского факультета короткометражные фильмы интересно и своеобразно рассказывают о молодежи.

С первого курса Драгунская К. В. активно участвует в общественной жизни института. Она избиралась секретарем бюро ВЛКСМ сценарно-киноведческого факультета, в настоящее время является членом комитета ВЛКСМ института.

Характер у Драгунской К. В. непростой, с ней бывает трудно, но это искупается искренностью и человечностью студентки.

Драгунская К. В. пользуется уважением среди преподавателей и студентов.

Руководитель мастерской Л. Н. Нехорошев

Секретарь партийного бюро факультета Л. А. Кожинова

Секретарь комитета ВЛКСМ ВГИК М. Мустафаева

Вот.

Ясно?

Пусть кто-нибудь только попробует сказать, что я просто выпендриваюсь. Вон, в характеристике написано, что я искренняя. Три человека подписали.

Искренность, господа, искренность…

Бывает такая степень искренности, к которой многие не готовы. Именно в силу особенностей своего восприятия, своей личности, в частности, собственной привычной лживости, фальшивости. Им искренний человек кажется лжецом.

А я искренняя.

У меня справка есть!..

И человечная. Справка, опять же.

Это я, человечный человек, который раньше часто говорил «а как же я?», или «ведь это же нечестно», или «мамочка, ну ты же обещала», или еще какие-нибудь отчаянные беспомощные слова, которые лепечет беззащитное и грустное существо, когда ему плюют в душу и срут на голову, обманывают надежду, которую он, затаив дыхание, лелеял, как щенка за пазухой… Самое смешное, что он тут же начинает лелеять другую надежду. Что все будет хорошо. Что услышат. Поймут. Не турнут. Не отмахнутся раздраженно. А когда надежда обманута, убита, существо молча глотает слезы, и все говорят – какая хорошая большая девочка. Но как только научишься давать сдачи, вломить как следует в ответ, вот так вот пиздануть с размаху, то все почему-то недовольны – знаете, она как-то испортилась. Такая, знаете ли, стала… А ведь была такая хорошая девочка…

Искренность, искренность…

И мизантропия моя тоже – искренняя, простодушная, чистая, как горный хрусталь.

Ничего-то из нашей мастерской не вышло.

Девушки материнствуют в разных концах земного шара.

Наташа Толмачева работает воспитательницей в колонии для малолеток в Ярославской области. Уважаю. Малолеткам однозначно повезло.

Трое умерло наших однокурсников – казах Сапар Джаманбаев и Игорь Севастьянов от пьянства и больного сердца, сказочника Женю Волкова убили бомжи, которых он с улицы позвал к себе на день рождения, чтобы не сидеть одному – больше никто к нему прийти не захотел, он сильно пил и задолжал кругом.

Зато пламенный коммунист Леонид Николаевич отрастил длинную белую бороду а-ля Лев Толстой, не на шутку воцерковился, и теперь, входя в триста семнадцатую аудиторию, где раньше шумели собрания нашего факультета, истово крестится на шкаф с мелом и тряпками – там, очевидно, должны висеть образа…

Да хороший он, хороший на самом деле. Это с временами ему не повезло.

Теперь широко рекомендовано ругать «проклятые девяностые». А что в них такого плохого? В Бога верить разрешили? Хотя бы отчасти покончили с коммунистическим режимом?

Да, многим, многим людям очень лихо пришлось после распада страны. Но если бы все продолжалось дальше, если бы по-другому завершился путч, то конечный результат неизбежно был бы еще страшней. Гражданская война, бойня, месилово, вмешательство миротворческих сил, по сути означающее раздел России на оккупационные зоны. Недееспособное государство, подмандатная территория.

А мне прекрасно жилось в девяностые!

Рос сын, чудеснейший человек, мой друг и единомышленник, любитель собак, котов и лягушат, соучастник проказ и соавтор сказок, которые я тогда сочиняла. Жили на даче. И Округа опять выручила – в самые голодные годы покупали у соседних крестьян картошку и молоко, а то «записывались на свинью», в доле с другими, и ничего, не голодали.

И речке стало полегче – временно остановилась Троицкая камвольная фабрика, перестала плеваться в ее воды всякой гадостью.

Пекли картошку в камине, закусывали спирт «Рояль» зелеными мочеными помидорами.

В театре, так радушно и гостеприимно распахнувшем свои двери моим текстам и историям, условием успеха тогда являлась одаренность, свежесть высказывания, а не услужливая верность «нашей песочнице», тусовке.

Весело, светло жилось!

Хвала вам и слава, мои любимые девяностые годы прошлого века!

А потери? – ну что ж, так уж вышло, мои знакомые люди, утраченные в девяностые, начали путь к тому, чтобы стать утраченными, еще раньше.

Журавских я подвозила однажды до метро. У Миши лицо было разбито в мясо, лайковая куртка разорвана и забрызгана кровью. Но он бойко давал Кате распоряжения, куда и к кому ехать за деньгами. Мне кажется, они уже не понимали, кто я. Оба пахли как бомжи.

А потом быстро-быстро, совсем скоро – две могилки в Пучково. Над Мишей – деревянный крест. Журавский Михаил Юрьевич, 1957–1994. Над Катей и креста не было. Может, теперь есть? Старший сын Ваня священник в Ивановской области.

Говорили, что они проходили какое-то жесткое, радикальное лечение от наркотиков, когда вызывается клиническая смерть, потом человек оживляется и начинает новую жизнь. Их тоже оживили для новой жизни, и они тут же умерли, уже насовсем.

Светлая вам память, Миша и Катя, веселые, щедрые, безалаберные, такие красивые люди.

Да, слабость, леность, порочность. Но погибает не слабейший. Погибает лучший. И так было и будет всегда. Никакие девяностые годы тут ни при чем.

Ночью шел дождь, и камни промокли насквозь.

Мы сидели на писательском пляже, на самом краю, у воды, и сверху камни были теплые, а чуть-чуть вглубь, только повороши – холодные и сырые.

В Коктебеле до зарезу надо было снять рассвет, когда солнце встает из-за «Хамелеона».

Писатели на лежаках обсуждали «Васю», который пишет, что скоро приедет. «Вася написал, Вася уже звонил, это невероятно, но Вася возвращается, могли ли мы подумать об этом, когда провожали его навсегда, Вася приедет в Коктебель и не узнает его…»

А мы сидели с оператором Сережей Козловым, сыном саксофониста Алексея Козлова, который «на саксе фа-фа-фа» и уж которому наверняка есть что вспомнить вместе с приближающимся «Васей».

Мы приехали снимать телефильм про Крымскую АЭС, сидели у моря на камешках, промокших за ночь насквозь.

Нас было четверо – оператор Сережа Козлов, режиссер Саша, звукорежиссер и я в качестве сценариста. Мое присутствие было не особо нужно, но крэйзи Саша, непоседливый мальчонка лет за сорок, с нервной экземой на лице, говорил:

– Ты на меня действуешь успокаивающе.

В Сережу Козлова все время все влюблялись – соседская корова, хозяйская кошка, ящерка в горах. Поехал в Ялту чинить камеру – вернулся с двумя трепетными девушками.

Наш фильм должен был стать настоящей манифестацией против Крымской АЭС.

Мыс Казантип, поселок Щелкино, на перешейке между Азовским и Черным морями. До сорока сейсмических колебаний в сутки, славное местечко для атомной станции!

– Мы работаем за квартиру, – говорили нам люди, трудившиеся на строительстве АЭС. – Квартиру дадут – уволимся.

– А если строительство прекратят? Решат закрыть АЭС?

– Ну, вы ж смешные! Кто ж ее закроет? Это ж атом! Стратегическая отрасль…

Выжженное солнцем Щелкино, кругом море, пресная вода – привозная, выстраиваются очереди к цистерне с желтоватой пресной водой…

Девочка лет десяти рассказывала какую-то крымскую легенду про девушку, окаменевшую и превратившуюся в скалу, и шепотом добавила:

– Это такая красивая легенда…

И еще тише, едва слышно:

– Татарская…

– Почему ты шепчешь?

– Дядя Слава сказал, что у нас в Крыму слово «татары» говорить нельзя, – объяснила девочка.

В Керченском районе жгли и гнали вернувшихся на родину татар.

Мы колесили по полуострову, питаясь хлебом и черешней.

А когда выезжали в Крым из Москвы, утренний июньский ветерок надувал в вагоне льняные занавески, работало радио, прямая трансляция двадцать седьмой, последней в истории СССР партийной конференции, слышалось, как товарищ Горбачев прокашливается, пьет воду и шуршит бумажками, а поезд медленно, крадучись, выбирался из города, который словно не хотел отпускать, все бежал и бежал за поездом, заглядывал в окна, всё тянулись гаражи, окраины, собаки, свалки, славы КПСС над зданиями без окошек и дверей, «Ельцын прав!» на бетонных заборах вдоль путей…

Стране оставалось жить три года – великой Родине, шестой части суши, совку, Земле Октября, а мы все куда-то шли и зачем-то ехали, последнее поколение комсомольцев, а также хиппари, панки, металлисты, спартаковские болельщики и прочие, как писали в тогдашних газетах, «неформалы», шли-шли-шли, готовились жить в одной стране, а оказались в другой, растерянно потоптались на вольном ветру и постепенно разошлись «на все четыре» – одни в бизнес, другие в эмиграцию, третьи в алкоголизм.

Четвертые остались посмотреть, чем все это закончится. Посмотреть и рассказать. Про первых, вторых и третьих. Книжки, фильмы, спектакли…

И вот эти самые четвертые – у них тоже все по-разному, и не все со всеми здороваются, и не все всех могут припомнить: «Кто-кто? А, ну да, что-то такое…» Потому что: «Чем ты можешь мне помочь разбогатеть и прославиться? Ничем так особо? Ну, тогда давай, пока, будем считать, что мы с тобой незнакомы…»

Зачем поддерживать знакомство с давним другом, если и ботиночки у него не той фирмы, и автомобильчик какой-то дохлый, да и по телевизору его совсем не показывают?..

Всем ты хорош, драгоценный старинный дружок, а вот ботиночки твои подкачали, не по пути нам, извиняй…

Остались рассказать про тех, кто не может сам про себя рассказать.

А Командир-батюшка может…

«Я служил алтарником в храме под Москвой, алтарничал четыре года, а потом везде стали приходы открываться, священников не хватало, а я вроде – положительный, серьезный, по церковно-славянски читаю с налету (пригодилось, что в детстве знал по-сербски), молодой, единобрачный, супруга с хорошей родословной…

Отец Геннадий благословил…

Первая служба у меня была в девяносто первом, аккурат на Преображение, под лязг танков…»

Алле – барррррабанная дррррробь – ап!!!

Командир и Комиссар превращаются в батюшку и матушку.

«И вот я перед вами, недостойный иерей.

Нет, я не хочу сказать, что стал священником случайно, но… Нет, это не так, я этого не говорю, это совсем не так…»

А с комсомолом потом уже мы все покончили.

Спрашивается, куда теперь нести взносы?

«Говорить ли обо всем этом матушке? Нечужие ведь все люди, вот дело в чем, так уж получилось…

Еще расплачется, а ей нельзя волноваться, шестого ждем, а возраст-то уже…

Говорить или нет?»

– Похорони череп, Федя, – спокойно говорит матушка-комиссар, выслушав за ужином всю эту душераздирающую ахинею. – Похорони, как положено. – Она вытирает нос младшенькому, пятому сыну. – И станет лучше.

МЕРОПРИЯТИЯ ПО ОЧИСТКЕ СОВЕСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

ШЕСТОЕ

– Здравствуйте, это отец Федор. Надо забрать у Зои Константиновны череп и похоронить. Освободите, пожалуйста, время в среду в первой половине дня, я думаю, вдовоем нам удастся с ней поговорить. Встретимся у ее ворот. Я позвоню, когда буду подъезжать. Всего доброго.

Число пошел занимать деньги. Уже договорился, что дадут, теперь главное – дойти, аккуратно пересечь город.

Когда он отправлял письмо с Нилом, он еще не знал, не додумался, что можно просто занять денег.

А потом сообразил и договорился. Вот просто-то как! Главное, теперь дойти.

Тур! Тур в Москву плюс пятьсот баксов на дом в деревне. Сразу в деревню, и хрен найдут. Отдышаться, оклематься, там видно будет.

Надо было тогда еще, осенью у Ксантиппы провентилировать. Ничего, что она рыжая и велик сперли… Она хитрая, ууууу… Говорила, там брошенных домов полно, заходи, живи. Может, и пятьсот баксов не понадобятся. Но лучше взять. Войду в дом. Все починю. Не умею, но все равно. А потом умоюсь аккуратно, сяду на крылечке, буду новую печень ждать. И дождусь. Я терпеливый теперь. Мне русские умельцы новую печень сделают. Они все умеют. Из орешины смастерят. И вены тоже в том числе. Вены новые, кленовые. Пустой дом. Попасть в пустой дом. Там печка. Печка и печень. Однокоренные слова. Тур, тур… А может, без тура? В трюме? Китайцы же плывут…

Теплоход плывет по морю, теплоход…

Да нет же, ну какой теплоход в тринадцатом году? Разумеется, пароход. На пароходе Александр, студент-медик, русский из Киева, и Лия, дочь владельца скорняжной мастерской. Плывут в Нью-Йорк, к новой счастливой жизни, а то в Киеве что-то не рады их большому чувству, ни православная родня Александра, ни Лиина жидовская плойма. А вот еще Юзик и Рита из Гомеля. Рита дочь акушерки, девушка из хорошей семьи, а Юзик просто шпана, единственный сын лавочника, у которого еще пять дочерей. Юзик любит заходить с пистолетом в родную лавку, пугать очередную сестру за кассой и забирать выручку. Тоже плывут за хорошей жизнью, Юзик желает покорить Америку и разбогатеть.

– Здравствуйте, Юзик и Рита из Гомеля, мы Лия и Александр из Киева, давайте с вами познакомимся, потому что ваша внучка в детстве будет дружить с мальчиком, у них что-то там про велосипед… Дачное что-то… А потом мальчик вырастет и однажды второпях женится на нашей правнучке Зиночке. Ненадолго, он чудной такой… Вот и все. До свидания, Юзик и Рита.

До встречи в новой жизни!

До свидания, до свидания, машут шляпами!

А дедушки Константина Серафимовича нет на пароходе, он еще маленький, в деревне, папе своему, священнику, служить помогает. А через год сбежит на фронт германской войны, вступит в ВКП(б), и понеслось-покатилось, ему вообще ни в какую Америку не надо, новую жизнь он будет строить прямо тут, на родине, профессионально займется устройством счастья и справедливости.

Дедушка на лавочке сидит, кругом парк, снег, в парке постамент без монумента, пьедестал без памятника, памятник свободе – одного тирана под плотину скинули, другого еще не поставили.

Feed me pasta like this, дедушка!

Дедушка, ты зачем столько народу загубил? Ты, ты… Ты же в НКВД по Тульской области служил. Ты сам ни в кого не стрелял, ты начальство, ты только бумажки подписывал, это все уже слышали. Ага, а пальцы почему скрюченные? От бумажек, что ли? Столько наподписывал? Нет, дедушка, тебе много стрелять приходилось, с обеих рук, иной раз так уставал, что сил нет и пальцы ломит, а надо еще – тогда выпьешь водочки под соленый огурец и снова. Чтобы всех врагов извести, чтобы скорее новая счастливая жизнь… Ты, дедушка, столько наворотил, что я теперь по сей день костей не соберу. Да что я… Еще ведь Вася… Ты что, не знал? Вася, твой правнук. Он думает, его отец Федька. А еще знаешь, какой у тебя правнук? Нил. Он тоже что-то думает. Федька, ты там попроси, чтобы меня простили. Я Зину мучил. Глаголы спрягать заставлял. Она ко мне с нежностями, а я ей: проспрягаешь правильно глагол «колбаситься», тогда ладно, так уж и быть… И вот она, бедная, начинает: я кольбачаю, ти кольбачишь. И не пикнула ни разу. Ни в какой там ихний здешний женсовет.

А вдруг меня обратно не пустят? Пограничники такие – стой, кто идет? Это же я, вот мой пропуск, Ксантиппина визитка с зеленым котом. Пустите, я свой, да вы кто такие, что вы видели-то, а я пострадал за свободу, меня за длинные волосы в ментовке били, я в очередях на молочной кухне мерз…

Что жарко-то так? Август. А снег почему? Потому что дедушка на лавочке, в нашем заснеженном парке… На даче… Мандарины… Новый год…

Служба спасения.

Больница для бедных.

Резюмируя все случившееся, с апреля восемьдесят восьмого до падения в Централ-Парке, жарким августовским днем, можно сказать, что Число просто не перенес встречи с Америкой, в реальное существование которой всегда верил крайне слабо.

Ошалевший от перелета, Нил едва не забывает самого себя на багажной ленте. Но сколько всего кругом!

Баба-Яга под огромной поганкой вместо зонтика собирает доброхотов на экскурсию в Кремль.

Нил пытается самостоятельно приготовить домашний квас, и в доме, где он живет, случается стихийное бедствие местного значения.

Но страна, страна! Кури где хочешь, пей пиво лежа на газоне, клубы, концерты! Вот страна!

Как называется эта река? Нет, мне не выговорить… Что это за церковь за белой стеной у реки? Почему так долго светло? Когда ночь? Уже ночь? Здесь почти совсем нету ночи…

Правда, однажды зазевавшийся по сторонам Нил засыпает в трамвае у Андронниковской площади и, проснувшись, не находит своей курточки. Да ерунда, подумаешь, курточка, там ничего-то и не было, кроме мятого письма с номером телефона вместо адреса, а в целом все джаст грейт, фабьюлос, террифик… Вот город! Вот страна! Вот где жить надо!

И так долго светло… Такие долгие, светлые дни…

Некоторое время Нил акклиматизируется, болтаясь без дела по летней Москве, позже друзья Зины находят ему место носителя языка для детей из весьма состоятельной семьи, в большом загородном доме.

Рядом лес, темноватый, вытоптанный.

Но для ежедневной пробежки годится и такой.

И такой…

Они сообщили Зине. Как хорошо, уже удача! Это начало полосы удач, точно. Зина придет, попрошу позвонить в Москву.

Разрешили вставать. Пошел в курилку. Курил и вертел в руках визитку с зеленым котом. Рядом нигер косился.

– Шесть надо, – сказал вдруг нигер. – Тут – шесть. Вместо два. У них недавно двойку на шестерку меняли. Прошлый год ездил, точно знаю. Москву теперь и не узнать…

Число смотрел на нигера как на галлюцинацию.

– Ты Тотьминский лесхоз в Вологодской области знаешь? При нем детдом есть. Санаторий – восемь звезд. Ага. Мое босоногое детство. Я каждый год на День работника лесной промышленности – железно там. Сидим с пацанами, кто там осел, накатываем. А первые пять лет жизни – у бабки в деревне. Маманя моя меня ей сгрузила. А че – воздух, коровы, гуси. Соседи все потешались, что у меня ладони с пятками – розовые. Прям как у человека. И сожитель бабкин, водитель лесовоза, мужчина серьезный, тоже с меня смеялся сильно, из собачьей миски кормил. Народ хороший, добрый, диковатый только. Ага. Затыркали бабку, сломалась, оформила в детдом. Это уже потом родня отцова меня нашла. У них династия правящая совсем захирела, стали новое начальство присматривать, а у меня папаня – аристократ местный, знать. Ага. Думаешь, в Москве только голытьбу африканскую за «спасибо» в институтах учили? Счас! Вот ты Зыкину певицу знаешь? Выступала у нас как-то. Так ей мой родной дядька ковер подарил. Из обезъянних шкур. Ничего, да, коврик? Это давно еще, до меня. Ага. Стали батю моего в начальство двигать, а у них положено перед старейшинами в грехах признаваться. Ну, он в ноги и бух – был, мол, у меня грешок в стране советов, в институтской столовке на кассе, и ребеночек имеется, местонахождение неизвестно. Стали это дело раскручивать, и вот он я. Забрали к себе. Учили долго, что я – Шарль. Я-то уж привык Виталиком Сопелкиным быть. Манеры, обычаи, науки. Французским этим вообще задрочили. У меня кореш был в детдоме, Степа. Он все про Америку мечтал. Я когда уезжал, ему обещал Америку. Я ж не знал, что в Африку увезут. Думал, негры только в Америке водятся, их там белые гнобят. Мне в эколь сюперьер подошла пора, я к папане – хочу, мол, в Штатах учиться, в хай скул. И сам уже мысль затаил, что Степу к себе выпишу, хоть на побывку для начала. Виталик обещал, Шарль сделал. Поселился в Бостоне, там, кстати, русских полно, стал Степу звать, а он уж год как в Афгане убитый. Какой тут хай скул! Я на всяких судах ходил, Найроби – Касабалнка – Палермо – Лондон – Санкт-Петербруг. Слыхал? А то – Гибралтар – Кейптаун – Питер тоже. У меня по всему свету друзья. Жаль, Степа не дожил. На днях с мужиками в порту посидели. Там малаец один, он мне сразу не понравился, мешает, сука, что-то в водку. Крышу сносит вмиг. Я и пошел метелить. Куда потом попер – не помню. Очнулся здесь. Но я скоро выйду. А ты чего?

«Я ничего. Ничего, вот и все. Вот это самое правильное. Я – ничего. Издалека долго течет река Волга… Волга-Волга, мать родная, Волга русская река… Да, друзья мои, да, господа, ladies and gentlemen, и ты, Виталик Мулеква, Сопелкин Шарль, бывают такие знаменитые реки, про которые сочиняют песни. Миссури… Ну да, ну да… А бывают и те, которых даже никак не зовут. Их и на картах-то не разглядишь. Маленькие темные речки. Текут себе и текут. На окраине, в пригороде, к ним лепятся фабричонки времен царя Гороха, плотина, баня, корпуса из почерневшего кирпича… Фабричонка плюется в речку вредной гадостью, а река все равно живет, стремится и вот уже выбирается из города, в луга, в поля, где над ней склоняются ивы, тут она совсем чистая, прозрачная, в ней купаются собаки и дети. Вы знаете, кстати, что бывают дети, никогда не видавшие моря? Они купаются в этих маленьких речках. Вот и моя тоже из этой породы. Я здесь вырос. Все эти шаткие мостки, ивы, узкая полоска пляжа… Раньше еще была лодочная станция при доме отдыха, но дом отдыха купили чекисты, лодки прохудились, сгнил причал. Не водитесь с чекистами, девочки. Они не умеют кататься на лодках. Ничего не понимают в речках. Я люблю речку за то, что она незнаменитая. Маленькая и некрасивая. В ней хорошо прятаться от дождя летом. Прятаться и греться, а вокруг дождь. И она не выпендривается. Не пишет идиотских писем. Не громыхает с утра пораньше грибным супом на кухне. Не боится залететь. С ней хорошо. Она моя.

Думаете, мне нужны эти бедные рыбы? Мне просто хочется быть рядом с ней. Всегда быть рядом с ней. Вот и все. На Ане я не женился назло маме, а на Зине женился – маме назло. Мамы мучают сыновей. Так вот, на самом деле никакая мама тут ни при чем. Просто на самом деле я всю жизнь любил только речку, ее одну. Но на речках нельзя жениться… Продолговатые ракушки и крупный рыжий песок. Искупаться в моей речке – и все как рукой снимет. Сидеть под вечер, обсыхать не спеша, перебирая песок, слушая звуки деревни на том берегу…»

Нигеру непонятно, у него не было мамы. А над речками он никогда не задумывался. Речка и речка, делов-то?..

Но смотрит с участием.

– А гражданство-то у тебя чье?

– Американское.

– Жопа, брателло, – посочувствовал Виталик-Шарль. – Теперь за русское гражданство люди землю носом рыть готовы. Но ты не вянь, мозги береги, без башки ты нигде не нужен. А номер я запомнил, выйду, наберу. Что передать-то? Сказал – наберу, передам. У меня железно – Виталик обещал, Виталик сделал.

Стало хуже, больно дышать, сделали укол. Зина пришла. Кормила печеным яблочком с ложки.

«Зина, слушай. Ты позвони Нилу, скажи, чтобы он просто так письмо не отдавал. Вдруг это вообще не они? Сейчас в России много аферистов, жулики кругом, совсем одолели, ты телевизор смотришь? Вот…

Обманут… Скажут – да, это мы, мы с ним раньше дружили, мы его знаем, а на самом деле никакие не они, чужие… Надо, чтобы они доказали, что это правда они… Надо, чтобы Нил спросил. Пароль!.. Что было нацарапано на привязанной лодке, изнутри. Там гвоздем было нацарапано слово, наклонись, я скажу, чтобы никто не подслушал… Или нет, нет. Это будет отзыв. А пароль… Пароль такой… Наклонись же, Зина…»

И Зина, знающая, что письмо потеряно, наклоняется, сдерживая слезы – бывшая жена настоящего русского сумасшедшего.

– Сегодня уже двадцать седьмое августа. Холодрыга! Пора к морю, – канючит пальто.

Погоди, пальто, надо череп похоронить. И отправимся к морю. Батюшка уже едет, отнимать череп у Зои Константиновны. Похороним череп, и вперед… Вот честное слово тебе даю. Поедем к морю, чтобы быть ближе к моему самому любимому человеку.

Выйдем на берег, оглядим залив – от маяка до маяка, светлый ветер балтийского простора проведет прохладной рукой по лицу, по волосам – «снова ты?»…

Только ты, пальто, не вздумай спрашивать там, на берегу – «ну и где он, твой самый любимый человек?»

Он на том берегу, на другом конце моря.

Вот мы и приехали, чтобы быть к нему ближе.

Тут у матушки сломалась машина, и она взяла батюшкину, чтобы везти младших детей на плавание.

А батюшка, в партикулярном платье, едет муниципальным транспортом на последнее мероприятие по очистке совести.

Автобус от метро «Теплый Стан» уже наполнился, но не отправлялся – пенсионер и пенсионерка дрались из-за бесплатного места.

И все ждали, когда драка закончится, когда кто-нибудь победит.

– Когда же вы все, наконец, передохнете, – мечтательно вздохнула юная мать с прелестным младенцем на коленях.

Они передохнут, а юная мать, и особенно младенец, будут жить долго-долго, обманутые надежды, напрасные унижения и предательства постепенно закалят характер младенца, а если он девочка, то он рано вступит в беспощадную борьбу за тех, с кем можно вести интересную и насыщенную половую жизнь.

– Баушк, садись сюда, – говорит, вставая со своего места, паренек восточной наружности.

Молдаван, таджик, гагауз?

Гастарбайтер, мигрант, у-у, вражина, черная кость…

– Садись, я уплачу.

Драка прекращена. Едем!

У деревянных ворот дома Числа стоит Сирота, издалека машет детской лопаткой.

– Специально купила!

Потом кладет лопатку на дорогу и складывает руки, склоняет голову под благословение. Молодец, подготовилась. Репетировала, сразу видно.

Благословленная и благословивший поднимаются на веранду хитрой дачи. Старики за овальным столом собирают гигантский пазл. Что там? Портрет отца народов? Крейсер «Аврора» перед залпом?

– Ба, вы опять! – издевательски гостеприимно говорит румяная старуха, мелко-мелко, едва заметно тряся головой. – Что-то вы зачастили… Чем обязаны такому вниманию с вашей стороны?

– Зоя Константиновна, – начинает батюшка.

Он собирается говорить ей о благодати милосердия, о счастье прощать, о…

– Давайте для начала похороним череп, – мягко резюмирует он.

– Мы же знаем, что по ночам вы плачете, – встревает Сирота. – От жалости, ужаса и одиночества. У вас вон уже голова трясется…

– Да ты кто такая, сентявка?! – вдруг голосом шпаны послевоенной поры говорит ЗК. – Не суйся, куда не надо, пока цела.

– Ой, фро Опфер, – переключается Сирота. – Не хотела вас расстраивать, но придется. Эти врачи из медицинского центра «Солнышко» – просто мерзавцы. Отпетое жулье. Нет у вас в животе никакого маленького Тобиасика. Там только ядовитые мохнатые шарики. Очень много.

Фро Опфер хватается за живот, глядя на него (на живот) невыразимым взглядом. Она пронзительно кричит по-немецки.

Возникает паника.

– Немедленно покиньте помещение, – подает голос из инвалидной коляски, кхм-кхм, друг Зои Константиновны.

– Старик, а ты еще ого-го! – подмигивает Сирота.

Почему-то от такой пустяковой фразы, от таких ничего не значащих междометий старичок начинает тут же сипеть и задыхаться.

Полный переполох.

– Бандитка! – опять голосом возмущенной светской дамы голосит ЗК. – Я буду жаловаться! Я напишу твоему начальству!

Сирота и батюшка почти бегом бегут за калитку. Череп Дашеньки в белой матерчатой сумке стукает батюшку по бедру.

«Нету у меня никакого начальства, Зоя Константиновна. А впрочем, знаете – пишите. Прямо в Союз театральных деятелей РФ. То-то Сан Саныч Калягин удивится. И во всем разберется. Бывший Ленин все-таки…»

Думает Сирота и решает:

– Похороним ее над речкой.

– Ну и сцена, – переводит дух батюшка. – Кафка какой-то…

– Нет, это совсем другой автор, – смеется Сирота.

Сирота и батюшка начинают бестолково тыркаться по округе с черепом в матерчатой сумке.

Сирота хочет рассказать батюшке, как пять лет назад встретила Костика в Нью-Йорке. Надо рассказать. Начать с самого начала. Но это долго. Лучше и не начинать. Лучше так, молча рассказывать.

В Нью-Йорк я приехала поездом…

Они вообще все упали, когда я сказала, что хочу из Айовы поехать в Нью-Йорк на поезде. Да ты что, это безумие, у нас поездами никто не ездит, железная дорога в ужасном состоянии, ты не доедешь!

Нет уж, поездом так поездом.

Ладно, как хочешь, эти сумасшедшие русские…

И вот из города Айова-сити меня повезли на заброшенный полустанок…

В университете штата Айовы уже не один десяток лет проводится международная писательская программа. Собирают писателей со всего мира, селят на кампусе, и они три месяца болтаются по стране, ездят на фермы и в университеты, что-нибудь пишут, но никакого конечного продукта выдавать к окончанию резиденции не обязаны. Санаторий! Оплачивают эти прогулки американские благотворительные фонды или даже сам госдеп. Чтобы все дружили, встречались, завязывали творческие контакты и заодно чуяли, какая могучая и добрая страна – Штаты.

Я проторчала в Айове около месяца, когда меня пригласила координаторша программы Дженнифер и сказала:

– Тебя в Нью-Йорк зовут, в Фордхэмский университет, там дни восточноевропейской драматургии. Со стороны России будете вы с Сашей Галиным, от Штатов – Тони Кушнер и Эдвард Олби.

– Разве он жив? – изумилась я, потому что в институте мы «проходили» пьесы Олби по истории зарубежного театра, и для меня он был кем-то вроде Льва Толстого.

– Вот с этого и начни, – посоветовала Дженнифер. – Мистер Олби, вы еще живы, какая приятная неожиданность!

– Ты вообще выпить любишь? – спросил вдруг сотрудник программы Хью.

– В каком смысле? – Насторожившись, я стала припоминать, где я прокололась, когда выпила лишнего под их бдительным присмотром. Не вспоминалось.

– Ну, вот так вот выпить немножко в станционном буфете? Потому что на станции Олбани поезд долго стоит, некоторые выходят, чтобы выпить, и потом отстают от поезда. Ты не пей много в Олбани, и все будет хорошо.

– Что это – станция Олбани?

– Это город такой, столица штата Нью-Йорк.

Все-то у них навыворот! Какой-то заштатный Олбани почему-то столица… А Калифорния? При наличии таких городов, как ЭлЭй и Сан-Франциско, столицей штата является крохотный Сакраменто.

С айовского кампуса студент-волонтер Шейн домчал меня на станцию. Совершенно заброшенный, необитаемый полустанок, закрытое окошко кассы, линялый штатский флажок и no smoking. Вылитая станция Щеброво возле райцентра К.

Отсюда мне предстояло доехать до Чикаго и там пересесть на поезд в Нью-Йорк.

Было начало октября, и за окошком пустого вагона тянулись рыжие перелески, болотца, пустые поля и бледные осенние небеса.

Американский поезд тащится словно по родной Т-ской области, не хватает только скучающей толстой стрелочницы в будке, обсаженной золотыми шарами и астрами.

Через пять часов – пересадка в Чикаго, тут народу побольше, поезд тесный, неудобный, называется «Lake Shore». Острословы, учитывая плохое движение американских поездов и хронические опоздания, переименовали его в «Late for sure» – «Опаздывающий наверняка».

Сидячка. Бегают маленькие негритята и китайчата, ползают по полу.

Ночью в вагоне свет не гасят, наверное, чтобы пассажиры не безобразничали. Моим соседом оказался учитель английского языка и литературы из муниципальной средней школы по имени Брюс, дядя с застенчивым лицом тихого алкаша.

Пасмурным утром показались пригороды, промзоны, опоры мостов, размалеванные граффити. Мелькнуло ZYKINADURA, но я твердо решила, что это глюки, и отвернулась.

– Конечно, тебе может совсем, совсем не понравиться, – тихим педагогическим голосом говорил мне Брюс. – Но ты помни, что все равно, Нью-Йорк – это что-то уникальное, единственное в мире…

В Нью-Йорке лил дождь, и какой-то незнакомый дядя в очереди на такси пригласил меня под свой большой зонт.

В гостинице на Шестьдесят третьей улице пили чай с милейшим Сашей Галиным и его женой.

Мероприятие прошло на «ура».

Смотрели на Бродвее пьесу Олби «Коза». Ничего себе история – дружная американская семья, папа, мама и взрослый сын. Все хорошо, только папа влюблен в козу по имени Сильвия и то и дело ездит на далекую ферму с ней трахаться. В конце концов, мама Сильвию убивает и является к папе, перемазанная кровью. Такое не всякие братья Пресняковы придумают!

Непременно надо поставить в Москве, совместная постановка театра Романа Виктюка с уголком Дурова. Обрыдаться! Аншлаг…

Смотрели пьесу Саши Галина «Конкурс» в исполнении американских актеров и мой «Секрет русского камамбера». Потом была встреча со зрителями.

Олби несколько раз припомнил, как был в Ленинграде в начале шестидесятых. Перед встречей с ним я нарочно перечитала книжку его пьес. Писательские корни у этого американского классика наши, родные – Хармс (пьеса «Американская мечта» написана под его явным влиянием) и Достоевский («Случай в зоопарке» можно соотнести со сценой встречи Мармеладова и Раскольникова, и с другими мрачноватыми парными мужскими сценами, которыми так насыщенны тексты Достоевского). Но оставим эти рассуждения критикам и всевозможным «ведам».

Присутствовал и Тони Кушнер, драматург, тут же мне сообщивший про свои русские корни. По американским меркам русские корни – это когда дедушка и бабушка бежали из Кишинева от еврейских погромов. Господин Кушнер никогда не был в России, но о русских корнях не забывает и именно русских людей избрал объектами творческого освоения. В пьесе «Ангелы в Америке» есть персонаж – женщина с «типично русской» фамилией Домик, и все в таком роде.

Ждали «друга» господина Олби. Они вместе уже сорок лет, isn’t it moving?..

Я ходила по Нью-Йорку, стараясь не заморачиваться, не заостряться на том, что в этом городе мой папа родился.

Ну и что?

Просто ходила пешком по Манхэттену, дыша звуками, да, именно – дыша звуками этого города, слушая уличных музыкантов, таращась на толстых негритянок из дорожной полиции, регулирующих движение в час пик так, словно танцуя диско-танец.

На противоположной стороне улицы долговязый чудик с собранными в жидкую косицу волосами ведет толпу разнокалиберных барбосов. Платный гуляльщик. Ну-ка я его фоткну. Так, надо его обогнать и отсюда, чтобы…

Я ускоряю шаг и оборачиваюсь на собачьего чудика на той стороне узкой улицы…

– Костян! – стараюсь я крикнуть погромче, потому что голос почему-то вдруг сел. – Число!..

Сирота и батюшка ходят по Округе.

– Вы говорите, что это череп Дашеньки. Но Зоя Константиновна упоминала какого-то фронтового товарища своего отца.

– Осю Приборкера?

– Имени названо не было.

– Да там вообще такая путаница! У дедушки Числа была любимая девушка, учительница, ее убили в деревне в конце двадцатых. Как, почему, каким образом череп оказался у него, исходя из каких соображений он решил взять себе череп любимой девушки – теперь остается только гадать. Но бабушка, жена дедушки, всегда очень ревновала его к Дашеньке, и ему пришлось сказать, что это череп Приборкера. Чтобы бабушка не волновалась. Тем более что Приборкер считался пропавшим без вести, и все получалось вполне складно. Нет, действительно, а то возвращается человек в родную семью с черепом любимой девушки – ну что это такое? Как приниматься за мирное строительство? Череп Оси Приборкера, и никаких вопросов. Правда, когда в конце пятидесятых Приборкер вдруг прислал дедушке письмо из Канады – типа, дружище, наконец-то я нашел тебя, – возникла заминка, но дедушка как-то выкрутился. Он перед самой смертью, в начале восьмидесятых, во всем признался внуку. Там вроде вот как на самом деле было. Погибла Дашенька, стали виноватых искать, врагов. А враги кто обычно? Священники и кулаки. Дедушка их вроде бы сам, собственноручно… А потом так вышло, что череп никакой ни Дашеньки, а одного из казненных. Так вроде товарищи над дедушкой подшутили, молодые были, веселые… Но точно ничего не известно, дело давнее, на всякий случай дедушка думал, что Дашенькин это череп, так ему спокойнее было. Вот что дедушка Костику перед смертью рассказал. Буквально на десять минут в разум вошел, чтобы признаться. А так ведь долгие годы в полном маразме был, большевик-бедняга. Но в прекрасной физической форме. Наденет кеды и бежит. Сам не знает куда. Терялся все время. Находили, ловили. В ванную никак не могли загнать, чтобы вымыть. Настоящую охоту приходилось устраивать. Спереди наступал шофер, его еще звали как-то шибко идейно, не то Первомай, не то Серп-и-Молот. С одного боку караулила сама Зоя Константиновна, с другого – еще кто из домашних, может, даже и Число. И так потихоньку, постепенно, теснили дедушку в ванную, а уж там домработница хвать его похвать… А вы, батюшка, разве его никогда не видели?

– Видел, конечно, когда-то очень давно.

– Теперь сюда, батюшка, а то там чекисты забор поставили, не пройдешь теперь. Сюда. Вот. А я пивка бутылочку выпью. Хотите тоже?

Число увидел меня и ничего не сказал, только кивнул, дескать, сейчас, и начал переходить улицу со связкой упирающихся барбосов, что было рискованно и проблематично, и тогда я крикнула ему:

– Погоди, стой, я перейду!

И мы даже не обнялись, а просто сказали друг другу:

– Здорово!

А еще:

– Ну, ни фига себе!..

Он уже тогда был очень худой, но с новыми зубами, отличными, белыми. Они как-то особенно выделялись, бросались в глаза, торчали на его худом помятом лице.

И он познакомил меня со всеми барбосами, а потом прибавил, что это просто случайность, подменяет приболевшего друга, а сам, конечно, никакой ни доги-вокер, а креативный продюсер на возникшей недавно русской телестудии, перспективы ослепительные, создаем банк идей, как это зверски кстати, что я тебя встретил, Ксантиппа, эх, не захватил с собой визитку, давай напишу тебе свой мэйл, будем сотрудничать, такого сейчас заколбасим…

И я даю ему свою визитку с зеленым котом.

И вот человек стоит, разговаривает, сияет большими белыми зубами, и рубашка у него белая, и волосы чистые-чистые собраны в косицу, и рассказывает взахлеб про свою телестудию, а вокруг шумит, сигналит желтыми такси и мигает светофорами огромный вожделенный город, но почему-то – непонятно, почему, непонятно, но совершенно ясно – что человек спивается, «сторчивается» и скоро погибнет.

И ты ничего не делаешь, чтобы ему помочь. А что делать? В багаж сдать, увезти домой?

Зато ему можно рассказать по речку, пожаловаться, что нет больше лодочной станции, и на пляж не пройти, а про лес лучше вообще не рассказывать…

– Я еще вернусь сюда в конце ноября, – пообещала я. – Вылетать в Москву буду отсюда, и перед вылетом у меня несколько дней, давай встретимся?

– То есть даже не обсуждается! Сообщи мне, когда приезжаешь, я тебя подхвачу в аэропорту… Остановись у меня! Я тебя с такими людьми познакомлю!..

Ну и все в общем-то.

В самом конце ноября, перед отправкой домой, у нас еще были читки и дискуссии в театре «Нью-Йоркская театральная мастерская». Нас было трое драматургов с Айовской писательской программы, славный малый Нихад из Боснии и Чарльз из Уганды, заносчивый и малоодаренный негритос.

Прошли читки. У меня читали «Ощущение бороды». Что-то в этом было, некий, как говорят, челлендж и креатив – американские актеры, очень пестрая в расовом отношении команда, играют в Нью-Йорке пьесу про русскую деревню. Показала им деревенские фотки.

– Это рай, – умилилась одна актриса, разглядывая избу с резными наличниками на берегу речки. – Вот настоящий рай!

Именно, дорогая. Потусторонняя жизнь. Другая планета, с точки зрения государства – просто несуществующая. Туда-то я и отправлюсь на старости лет.

Все закончилось, разъехались мои коллеги, а я переменила дату вылета и бродила по промозглому, серому городу, дожидаясь первого декабря. Вдруг решила встретить день рождения папы в городе, где он родился.

Звонить Числу или нет?

Чувствовала, что не надо звонить. Чтобы не расстраиваться.

Зашла погреться в русско-сербско-польский букинистический. Женские романы, словари и разговорники, ничего интересного. Сборник стихов Пушкина для нерусских школ, с проставленными ударениями и сносками – что такое «мгла», «кровля обветшалая». Семьдесят второго года выпуска. Кто привез?

С полки выскальзывает тоненькая брошюрка, объемом школьной тетрадки в сорок восемь листов, в шершавой коричневой обложке из упаковочной бумаги, как раньше пакеты были, в овощном магазине взвешивали красно-зеленые болгарские яблоки.

«Поля и небеса». Альманах новой русской поэзии. Москва, восемьдесят третий год.

Все мне пригодится, кстати и весьма:

Белая синица, розовая тьма.

Синие метели

Заметут мой двор

В марте иль в апреле,

Услыхав капели,

Люди, птицы, звери

Вылезут из нор…

Или:

Оркестр Поля Мориа

Играет вальс, давно забытый,

И кружатся антисемиты

В зеркальных грудах хрусталя.

В стране, где все расклады странны,

Как из лесов, так из болот,

Нас ждет великий и нежданный,

Необозримый поворот…

Ну, просто Кассандра, пророк, светоч, как в воду глядел.

Это Никола Плужников. Теперь он отец пятерых детей, профессор-антрополог, спец по народам Севера. Когда я приглашаю его к себе в гости, он говорит, что нет денег на маршрутку. Пятьдесят рублей. Уважает наше государство науку антропологию…

А вот Маша Бабушкина:

Господи, дай мне сил

Не сердиться на дураков

Не грустить из-за пустяков

Слабым помогать

И сильных не бояться

Красотой бездушной не пленяться

И вовеки верить в чудеса…

Маша в начале девяностых, прихватив троих детей, как-то полулегально, «на коровьих копытах и с медвежьим пометом» выехала во Францию. Вроде бы с ней все нормально.

Иван Бурмистров, юноша с задатками гения, тоже из нашей дачной компании. Экспериментировал со всякими растворчиками, которые внутривенно, потом увяз в вульгарнейшем алкоголизме, но выкарабкался. Кладет мозаичные иконы. Очень правильный и богомольный.

Видел кучу камней? Это домик пророка,

Он живет в нем с тех пор, как угасла заря.

Никому не разведать последнего срока,

Но мне кажется все же, они это зря…

/Пионеры молчат./ – Мальчик, будь осторожен!

Сук не нам выбирать, на котором висеть.

Твой заснеженный путь с двух сторон огорожен,

И судьба вроде ткани, а может, как сеть.

А не веришь – попробуй жить зло и задорно,

Развивай красным галстуком выю свою.

Барабаны – всерьез! Стукачи, плюйте в горны!

Пионерская Зорге, на самом краю!

Или вот еще:

Долгий далекий свист; на улицах стремно.

Ночью в глазах трутся боками бревна.

Опасно стало внутри, да и ветер снаружи:

Муть поднимает со дна человеческой лужи.

Не кури и не пей. Плати, пробирайся к вере:

Те, кто на четвереньках, воют как звери.

Месяц враг на дворе, и вредно тягаться с судьбой.

Может, хоть к старости станешь самим собой.

Нет проблемы, как жить. Проблема, куда умереть.

Все искусства тщеславны: звенит лишь карманная медь.

Настоящие клады ждут молча в течение века,

Чтоб, как сосулька,

Сразить по башке

Человека.

Молодец, Иван Бурмистров. А напомни тебе теперь про эти стихи – небось удивишься.

А это что за «не в лад, невпопад»? Это я, сиротка:

Он пробыл полдня в сентябре,

Изждался, устал и промок.

Он долго стоял на мосту,

На черную воду смотрел.

Ноябрь головою качал,

В лицо ему заглянув.

Он по полю долго шел.

Он пел, а потом молчал.

О чем-то шептал апрель,

Он спал и кричал во сне:

Просил, отрицал, стонал…

Таилась в углах темнота.

В четыре утра в декабре

Он сел и открыл глаза.

Напротив светилось окно.

Он думал, что всех простит.

К чему или к кому это имело отношение, уже не вспомнить.

Вот вы и нашлись, стихи, читанные в комнате с плакатом на окне.

Листаю, надеясь найти хоть что-то еще оттуда, букву, номер телефона, закорючку, карандашную отметину. Чья это книжка? Как она попала сюда?

– Вот, это я куплю.

– Мне жаль, но то есть немножко невозможно, – с польско-сербско-американским акцентом говорит длиннозубый юноша на кассе. – То есть под заклад, человек закладывал за деньги и при́дет повыкупить.

– Сколько же он получил?

– Петдесят долларов.

– Я дам вам больше. Я автор. Вот, это мои стихи.

– Приятно, но то есть невозможно до следующего пе́тка.

Самолет в четверг.

– Till Friday, see? Он обещался, что приходит у пе́ток, наплатит и возьмет назад.

– Давно он ее заложил?

– Про́шла се́дмица.

– А если не придет?

– Ми све его добро знамо. Всегда даем покушать. Русский. Константин.

Креативный продюсер. Пятьдесят долларов. Деньжищи.

На его мобильном сонный голос автоответчика говорил по-испански.

«Пор фавор…» Это что? «Пожалуйста»? Пожалуйста, оставьте сообщение?

Костик…

Конечно, ты лучше сдохнешь здесь под забором, чем признаешься, что ничего не получилось, не вышло. Но давай попробуем обойтись без подыхания. Давай ты приедешь к нам ко всем как бы в гости. Разве плохо? По-моему, замечательно. Мы отведем тебя на речку и в лес. В кусочек леса и на уцелевший краешек речки. Там хорошо.

Если твоя мама заартачится и не пустит тебя, то я подарю тебе дом в деревне. Любой брошенный дом – твой. Заходи и живи.

А помнишь?.. А правда же?..

«Пор фавор…» Бииип…

«Число, срочно перезвони мне по очень важному делу. Я улетаю в четверг. Жду звонка. Зыкина дура».

Оставила сообщение и загрустила, в вонючем «дели», за столиком у окошка, грея руки о бумажный стакан с плохим кофе, отвернувшись от посетителей. Ясно, что Число не перезвонит. А где он живет? Где ночует? С какими такими людьми он хотел меня познакомить? Где его искать? И в общем-то, главное – зачем?

– Are you okay?

Любимый американский вопрос!

Это вроде наших вопросов русской интеллигенции «Кто виноват?» и «Что делать?».

«С чем пирожки?» Тоже любимый русский вопрос.

Можно помирать или быть вынутым из пасти чудовища, из пламени, после землетрясения. Обязательно спросят, в порядке ли ты. А то мало ли что… Вдруг ты немножко не в порядке?

Пожилой нигер в вязаной шапочке усаживается напротив. Негр преклонных годов.

– Все в порядке.

– Ты не местная?

– Из Москвы.

– О! Учишься здесь?

– Нет.

– Работаешь?

– Приехала на день рождения папы.

– О! Твой папа живет здесь?

– Нет.

Начинается… Начинается путаница, которая всегда со мной, которую так трудно объяснить, а в детстве вообще никто не верил…

Нигер поднимает брови до самой шапочки.

– Он здесь родился. Это было давно. До революции.

– О! Революция… Зачем же твой папа уехал? Ему здесь не понравилось?

– Он был маленький. Его мама скучала по родине, еврейскому городку в Белоруссии. Они вернулись обратно, когда ему было полгода.

– Все это очень интересно. Наверное, он тебе много рассказывал?

– Ничего не рассказывал.

– Ты не дружишь со своим папой? – огорчился нигер.

– Очень дружу.

Ты, нигер, видно, просто любишь всякую путаницу и переживательные истории. На, держи.

– Он умер, когда мне было шесть.

Какое горе! Нигер начинает так сильно переживать, что мне просто стыдно. Зачем я огорчаю пожилого человека?

– I feel so sorry, – сострадает нигер, и его лицо, похожее на пемзу, морщится от сострадания ко мне, сиротке. – Наверное, ты его совсем не помнишь?

– Помню, помню.

– Ужасно, ужасно. Как же они сказали тебе об этом?..

Да никто мне ничего не говорил.

Была пятница, понимаешь, нигер. По пятницам забирают из детского сада. Меня тоже забрали и обещали, что поедем на дачу, собирать листья и жечь костер. Это здорово, поверь мне, негритос, это так хорошо, лучше этого ничего нет. Брат уже там, собирает прошлогодние листья, и мы сейчас поедем. И вот пока везли домой с «Аэропорта» на Каретный, я все ныла и хныкала и канючила про дачу и костер.

На меня шикали. Папа плохо себя чувствует, прилег, тише. Ты же большая девочка, веди себя прилично.

Большая девочка идет в комнату брата. Начало мая, несусветная жара, семьдесят второй год, светлое московское небо, ласточки и стрижи, раскрытая балконная дверь…

Вдруг затренькал второй телефонный аппарат – звонят куда-то. Мама зовет папу:

– Витенька, Витя, Витя!..

Как она громко кричит…

Зачем она так кричит? Ведь она в его комнате, рядом с ним.

Мама зовет большую девочку. Она бежит в комнату с зеркалом псише.

Увиденное не выйдет ни забыть, ни описать, так что лучше и не пытаться.

Большая девочка убегает обратно.

Сжав что есть силы кулаки, ходит кругами по маленькой комнате брата, все быстрей и быстрей.

Телефон перестает тренькать. Прибегает лифтерша тетя Шура.

– Надо грелку, грелку к ногам горячую!

– Какая теперь грелка, Шура… – не своим голосом отвечает мама.

Квартира наполняется людьми. Темнеет. Пахнет со двора бензином.

В квартире очень много народу. Но почему-то большая девочка выходит из комнаты и одна идет по коридору, в котором никого нет. А может, кто-то и был рядом? Пописать водили?

Дверь в спальню закрыта, но есть щель. Видно в щель: на кровати, покрытой покрывалом, – папа. Он синий. У него удивленное лицо.

Посинел и удивленно спит на кровати, покрытой красным покрывалом, в комнате с «псише».

А в доме все время тренькает телефон и мама бесстрастно, каким-то другим, распухшим голосом говорит:

– Рувик (Юра, Миша, Дима, Абик, Володя, Аня, Майя, Тоня, Нина, Саша), Витька умер…

Приехал с дачи брат большой девочки. И другой брат, старший сын папы, кудрявый толстый Леня.

Говорят, что вечером с большой девочкой случился форменный нервный припадок, она кричала: «Спасите меня, мне плохо!»

Качественное изменение. Превращение в сироту.

Сейчас она этого не помнит.

Вот птиц в чистом вечернем небе майской горячей Москвы помнит. Ласточки и стрижи мимо распахнутого балкона во двор, сжатые кулаки и шаги – хожу кругами по маленькой комнате.

И папино удивленное синее лицо.

Такие пироги, негритос. С котятами. Папа ушел, ничего не сказав. Подстава, одна сплошная подстава. Ничего не сказал ни про, ни про… Вот меня и тянет туда, в про-шлое. Мне там интереснее. И мне нормально. Дружу с папой молча. Ничего страшного.

А тут недавно нарисовалась седая старушка в инвалидном кресле, Кейт Хемингуэй, мы ездили к ней на ферму. Заросли кукурузы, и банда играет кантри. Заговорили о семьях, о родителях. «То да се». Так вот, она просто чуть не упала, что я без папы. Так прямо и говорит:

– Да как же ты жива до сих пор, в самом-то деле? Без папы-то? Это все равно что руки нет или ноги. Калека.

И банда знай наяривает кантри.

Но калека, который не знает, что он калека, может себя вполне неплохо чувствовать. То есть иногда, конечно, ему может казаться, что что-то не так, но он вряд ли скумекает, в чем дело, пока рядом с ним не окажется какой-нибудь разъяснитель.

А, так я калека, оказывается. Ну, ясно… А я-то голову ломаю…

Кейт Хемингуэй так сказала, а она врать не станет.

Так вот, такая калека, рыжая девочка без папы, но с мамой-красавицей – обречена. Ей не выжить. Но как-то почему-то выживаешь. Все время дует ветер, и дерево, на котором собираешься повеситься, строго качает головой, и речка велит домой идти.

Ну что уж теперь грустить, а, нигер? Жизнь прекрасна!

Счастье это то, что бывает счас.

Все хорошо.

«Спокуха на лицах», – как говорили мы в детстве.

И меня ждет Округа, речка и лес, которые помнят меня и всегда узнают, обязательно поздороваются.

– I feeeeeeeeel soooooooo sooooooory… – Черная пемза или губка сморщивается страдальчески, и будучи не в силах сострадать далее, нигер взваливает на плечо большой футляр с музыкальным инструментом – геликон? валторна? фанфара? Или просто его пожитки там? – и уходит, хромая.

Может, это такая социальная служба – спецнигеры для русского плаканья, пусть даже и молчаливого? Вот и Костик плакался в больнице не какому-то там китайцу, а мулату из Тотьминского лесхоза…

– Речка, они идут к тебе!!!

Кричат ивы и лопухи по пути следования сироты и батюшки.

Бывшее кладбище над рекой, на откосе. Старые могилы, заросшие травой кресты. Вот бы похоронить череп там, да, батюшка? Но нет, туда нам уже не пролезть, кладбище попало на территорию дома отдыха чекистов.

– То есть люди утратили и доступ к отчим могилам?

– Зато чекисты хорошо отдохнут.

Вот наша речка, батюшка. Познакомьтесь. Мы с ней давно дружим. Совершенно бескорыстно. Я даже в детстве никогда не купалась, просто так дружила. Это она первая придумала меня Сиротой называть. Нет, не так. Речка просто всегда знала, что я – сирота. А назвала меня так одна грузинская старушка, из лучших побуждений. А Число – он меня так дразнил уже потом, после старушки. Вот тут у Твардовского нычка была. Старожилы говорят. Вот прямо под этой ивой классик бутылку прятал. Вода совсем близко, охлаждается автоматически. Удобно.

Остров с ротондами на обоих концах – узкий, длинный.

– Давайте тогда на острове похороним. Хорошо ведь на острове, правда?

На острове, под липами, спи, бедная Дашенька, но мы не рабы, рабы не мы.

Достаем лопатку. Копаем.

Собака пришла. Нюхает. Иди отсюда, друг человека. За собакой дядька в камуфляже, охранник чей-то или работник. Вон еще кто-то… Счас спросят что-нибудь. Народу много.

Спугнутые гуляющими «осквернители праха-наоборот» садятся на поваленное дерево у воды. Сирота курит и рукой отгоняет дым, чтобы на батюшку не летело.

Батюшка щурится на солнце.

– А быстро все, правда? – спрашивает он.

– Что – быстро?

– Вообще, все. У меня уже внук.

– Да ну?!

– Да. От Васи.

– Это не считается, он же вам не родной.

– А кому он тогда родной? Быстро все очень. Даже не верится. Сидим, вспоминаем… И уроки учить никто не заставляет.

Идут дальше.

Навстречу попадается тетя в соломенной шляпе.

– Здравствуйте, батюшка, – удивленно говорит она, глядя на Сироту, хлебающую пиво из бутылки.

И вам – здравствуйте.

Кто такая? Прихожанка? Нет. По телику видела?

«Здравствуйте, батюшка…» Мудило я. Мудило с неопознанным черепом в авоське. Псалтырь, череп, детская лопатка – ничего наборчик. И эта тоже – писатель… Дачная ебанашка в садово-огородных калошах. Смешные мы… Череп какой-то хороним. Всерьез надеемся, что это поможет Косте…

(Подумал бы батюшка, если бы мог думать в таких неприличных выражениях.)

На мостике дети удят рыбу, и надо идти аккуратно, чтобы мостик, устланный, по велению чекистов, листовым железом, не громыхал.

– Когда я стану мальчиком, тоже буду рыбу удить, – улыбается Сирота. – Вот сейчас я совсем не люблю удить рыбу. Даже не понимаю, чего тут интересного. А стану мальчиком и тут же войду во вкус. Что вы на меня так недоверчиво смотрите, батюшка? Разве вы не знаете, что старушками становятся только противные девчонки? Становятся противными старушками. А хорошие девочки превращаются в мальчиков.

– Смени пластинку, – советует батюшка.

– Какую? Виниловую? – пристает Сирота. – А какую вам завести? «Алиса в Стране чудес» в исполнении артистов МХАТа или «Пинк Флойда», «Стенку»?

Батюшка не отвечает, они идут дальше, Сирота снизу вверх вопросительно смотрит на батюшку, и он спотыкается, потому что безошибочно и ясно вспоминает, где видел ее.

– Осторожно, батюшка, здесь неровно. Знаете, пойдемте лучше в лес? У нас еще остался кусочек леса, там точно получится.

А матушка пробирается по московским пробкам:

«Если угодно Господу, чтобы Костя вернулся, то мы его тут устроим как-нибудь, поможем… Это ничего…

С Васей познакомить надо, аккуратно только… Зато Вася-то хороший какой… Доктором стал… А что у него с моей стороны прадедушка с двоюродным дедушкой – новомученники, а с отцовской стороны прадедушка – их палач, так это что же, бывает, страна такая, страна и время. У батюшки прихожанин есть один, из органов, очень батюшку уважает, он мне и помог, устроил, чтобы своими глазами дело посмотреть. Там так прямо и написана Костиного дедушки фамилия, что он прадедушку Андрея и дедушку Николая к смерти приговаривал. Может даже последнее, что они в жизни видели, так это пальто Костиного дедушки, кожаное, шершавое, комиссарское, в котором Костя осенью ходил, когда я его первый раз встретила… Почему он мне тогда про это ничего не сказал? Надо было ему жареной картошки дать, тогда, когда последний раз на Арбат заходил…»

А двое с черепом в полотняной сумке мотыляются по околотку, по ненаглядной, вытоптанной, тесной уродливой округе. Пахнет шашлыками. Август, флоксы и музыка на каждом участке.

Вот как лес продвинулся, раньше этот кусочек, этот краешек, эту помойку и за лес-то никто не считал… Огрызок леса, задворки бывшего пионерлагеря, еловый сумрак и дорога, волнистая от выступающих из земли корней, а поди ж ты, как «апгрейдился», теперь считается нашим лесом, другого-то нет…

И какой он грустный, даже мрачный. Не потому, что от старых елей темно, нет, просто лес уже извещен о своей скорой кончине, уже перегорожен ржавой сеткой, его то и дело собираются продавать, потом отменяют…

Этот лес ждет своего конца, омраченный предчувствием, а наш, настоящий, светлый, березовый «бывший» лес ни о чем таком и не думал, то-то удивились березы и малинники, когда прибыли лесорубы.

Лес, лужи и медуницы радуются, увидев Сироту.

– А мы уж и не надеялись… – говорят они. – Совсем не приходишь…

Я прихожу, прихожу, не волнуйтесь. И перед тем как насовсем уйти отсюда, покинуть родную Округу, я тоже приду.

Батюшка, знаете… Я вам хочу сказать… Но не скажу, чтобы не расстраивать. Чтобы вас лишний раз не мучить, у вас и без меня мучителей хватает, чтобы вы не мучились…

Это я вам тоже вот так вот, молча скажу.

Не расстраивайтесь, пожалуйста, но у меня есть план спасения леса…

Чтобы никто уже больше на него не зарился, не посягал. Чтобы шарахались.

Человек знакомится с девушками на остановке у магазина, спрашивает имена, просит даже предъявить паспорт. А то вдруг не то имя, какое ему надо, неподходящее? Девушки доверчивые, глупые, показывают паспорта, думают, здесь так положено, такие места, крутые дачи…

Какие хорошие имена – Вера, Надежда, Лю… София интересует человека меньше. Вот Надежда… Приехала наняться в няни или в горничные, или в поварихи. Как вот тут пройти-то, мне адрес дали, а я и не пойму ничего, мне на дачи надо, я по рекомендации.

Я провожу вас, Надя, подвезу. Я местный. Знаю все тропинки. Я здесь вырос.

Пойдемте, Надя, в бывший лес. Туда уже не пройти, поэтому пойдемте в лес нынешний, который теперь наш, окраина леса, задворки, помойка, то, что мы и лесом-то раньше не считали, мшистый сумрак ельника, где старые корни подставляют подножки. Помойка стала лесом, нашим единственным лесом. Пойдемте же в лес, Надя…

Человек в лесу убивает Надежду. Так надо. Убить Надежду самому, чтобы ее не было, не дожидаясь, пока другие приложат руки к ее уничтожению. Без Надежды жить лучше, поверьте. А то потом очень жалко, когда она умирает. От обмана. Обманутая Надежда. И человек убивает Надежду в темном, полумертвом, помоечном лесу и очень ее жалеет. А она смотрит на убийцу доверчиво и хлопает глазами, глупая, нелепая, робкая и живучая, сволочь… Настоящая Надежда.

И после этого случая в лесу никто сюда не полезет. Ну как это, какие дачи тут, в мрачных елках, где случилось такое… Такое… Маньяки!

Чудак-маньяк, охотник за надеждами.

Ритуальный убийца.

А с чего это он? Почему вдруг? Как дошел до такой жизни? Расскажите нам его жизненный путь, с самого детства, ну-ка…

Да какая вам разница? Важен результат, а не процесс.

«Сказала мать – бывает все, сынок».

В общем, всякое там «то да се»…

Вот, батюшка. Извините. Не расстраивайтесь. Это мои личные сложности, издержки богатой фантазии.

Жить, ни на что не надеясь, отучить себя надеяться – стремление…

Так лучше.

А то иногда тяжеловато.

Нет, ну хороший же план, а? Ну кто, скажите, какой дурак полезет сюда строить дачи? Какие, на фиг, дачи в этом лесу, омраченном серийными убийствами?

И лес останется нам, хвойный спуск вниз, заячья капуста и всех сортов поганки, впереди брезжит поляна, до лесной речки рукой подать, а слева – заболоченная низина, черные стволы, всегда сырая тропа…

Под старой елкой, где много хвои и ландыши, тоже хорошо похоронить Дашеньку.

Или не Дашеньку?

Копаем ямку.

Никто не мешает.

Вынимаем…

Едва слышно журчит ручей, пищит комар, где-то пилят электропилой, где-то музыка, всюду люди живут свои жизни, какой длинный, какой долгий день – с утра просыпаешься от счастья, что приедет мама, а вечером ищешь в вытоптанном лесу подходящее для захоронения незнакомого черепа место и думаешь – надо бы принять что-нибудь от сердца…

Какой долгий день, полный генеральных прогонов, отпеваний и крестин, комсомольских собраний, поездов дальнего следования, перелетов через океан и обратно, грибных дождей и первых снегов, ночных телефонных звонков, пустых и колышащихся полей, прокуренных репетиций, поездок к морю, ежиков, монахов и космонавтов, черных букв на белых листочках, завязок, развязок и кульминаций…

Закопали и прикрыли мхом, батюшка помолился. Отряхиваются. Озираются по сторонам.

Похоронили. Дело сделано.

Собирайся, пальто, едем к морю.

Теперь, гипотетически, несчастному Костику должно резко похорошеть.

– А может, он все это выдумал? – говорит вдруг задумчиво батюшка. – И Приборкера, и Дашеньку… А череп из кабинета биологии унес?

– Да запросто! – радостно соглашается Сирота. – А Зоя Константиновна подыгрывает. И они с ней уже давным-давно помирились, созвонились, списались, и она ждет его со дня на день. Вот представляете, мы сейчас приходим, а они там сидят вдвоем, чай пьют?

Два толстых человека смеются в сумеречном еловом лесу. Смотрят друг на друга. Перестают смеяться.

Сирота смотрит на батюшку и впервые замечает, какой он усталый и старый. Он безнадежно, непоправимо устал, грустное старое лицо, и глаза болят под линзами, а все – и семья, и друзья, и паства – привыкли питаться от его мужества, смирения и учености. Невдомек никому, что он слабый и беззащитный человек.

Батюшка Федор устал разгребать ваши мрачные проблемы, оставьте его одного хоть ненадолго.

Мальчик устал решать задачки, отпустите его, отвезите к морю, дайте ему увидеть настоящий цвет морской волны.

«Так вот это кто!» – усмехается Сирота.

Цвет морской волны, слово «направо» по-сербски, привязанная лодочка, пластинка «расширяющая», ужасные зубы, шестидесятые годы рождения, место рождения СССР.

Так вот это кто…

– Надо вымыть руки, – говорит Сирота. – Тут родник близко.

Кудрявый парень в шортах шагает мимо, смотрит на батюшку и Сироту.

И почему-то спрашивает у двоих, растерянно стоящих под елкой:

– Can I help you?

Сироту переклинивает.

– Отвали, басурман, – злостно хамит она, поскольку хамить человеку на языке, которого он не понимает, это уже просто мегахамство. – Себе самому помоги, дубина. Это мой лес, понял? Здесь каждый лопух, каждая шишка меня в лицо знают. Здесь все мое. Это вы понаехали, ни ухом ни рылом, быдло безлюдное, хозяева жизни…

– Sorry, – улыбается парень и уходит.

Достает из кармана сухой, полый стебелек от сныти, вставляет сигаретку… Теперь он уже повернулся спиной, и видно на его майке полинявший логотип университета далекого «кукурузного» городка, название бейсбольной команды и имя…

– Нил?! – читает вслух Сирота.

Смеркается в лесу, только на самых верхушках елей солнце. На земле уже темнеет, а небо все остается светлым. И видно сквозь еловые стволы, что на поляне у реки тоже еще совсем, совсем светло, как будто там тоже – небо.

Трое говорят по-английски, и сын Числа глядит на друзей своего отца глазами своего отца и улыбается его улыбкой.

«До чего похож, а?» – батюшка поворачивается к Сироте, но ее нет рядом.

Батюшка близоруко рыщет между стволов елей.

– Сирота! Сирота! – беспокойно и строго зовет он.

Нет нигде Сироты, только что тут была, куда девалась?..

Какая-то птица спросонок бормочет высоко в ветках.

Батюшка хочет сказать ей, ему непременно надо сказать, нет, сначала надо спросить, но спросить непременно и сейчас же – когда-то давно, ужасно давно, когда он был курсе на втором, когда было весело, и сигаретный дым летел в лицо, и курточка с нашивкой ВССО, и ветер дул с близкой реки, теплым апрельским вечером, не шла ли она случайно в храм на Пасху, в кривой переулок, бегущий к реке?

– Ксантиппа!..

Тихо, только шумит ручей.

Большеглазый мальчик с удочками поднимается по тропе.

Таджик и девушка – в обнимку – едут вниз – на старом велосипеде.

И еще надо спросить, куда она пошла тогда, в тот вечер, когда не пустили войти в церковь?

Хотя теперь-то зачем?

Поздно.

Или нет?

Такой длинный день… И ведь он еще не кончается…

Внимание,

БОНУС!!!

Что было написано в потерянном письме

«Ксантиппа!

Стала ли ты, наконец, мальчиком, как всегда хотела?

Велосипед у тебя украл я. Сначала просто думал покататься и вернуть, но продырявил колесо и решил спрятать в лесу, а потом тебе отдать, за вознаграждение. Вот такое я говно. Прости, родная. Он уже почти не ехал, и я нес его на руках, твой раненый велосипед. Я его занес в самую чащу, если после оврага, то левее. Еле прошел. Привязал. А на следующий день его там не было. Я не знаю. Может, он отвязался и уехал и бродит теперь где-нибудь по ночам, призрак велосипеда. Мне было тебя очень жалко, особенно тогда на речке, но я смеялся. Я тебя почему-то всю жизнь терпеть не мог, не обижайся. Не знаю, за что. Может, за то, что ты не пила портвейн, не пробовала всякие растворчики, учила инглиш и вообще много воображала? Не помню уже.

К психоаналитику поздно. Мне уже не выкарабкаться, вот и пишу. Федьку попроси, чтобы помолился. С Васей бы познакомиться… Скажи Федьке вообще спасибо за все.

Только не вздумай меня вставить в какую-нибудь свою писанину! Не надо, поняла? Морду набью. Первым делом набью твою хитрую рыжую морду. Если все-таки приеду. А потом мы с тобой и с Федькой возьмем парней, смешно, что у нас у всех парни, и пойдем на лодке по нашей речке…

Да, Ксюнь, еще вот что. Самое главное…

(Неразборчиво…

Неразборчиво.

Неразборчиво.)

Эпилог

Сумасшедшая рыжая старуха сидит себе в заколоченном доме. Не нервничает. Знает, что скоро заберут. Куда-то туда, где все. Вместе будут праздновать день рождения папы, есть винегрет. Все собрались, ждут только ее, бабушки и дедушки давно там, наконец-то познакомятся. И братья уже там. Главное – успеть разобрать бумажки, пока кто-то не сказал «За тобой пришли»…

А ветла у дороги, тоже старая, гораздо старше сумасшедшей рыжей старухи, куда там, ветла на въезде в деревню, рядом с облезлой, заросшей бурьяном стелой «Колхоз имени Даши Морозовой»…

Да кто такая Даша Морозова?

Никто не помнит, кроме ветлы.

Учительница приехала в деревню, говорила, что Бога нет, и младший батюшка, сын старого, юный и смешливый, в голос рассмеялся над ее глупостью, над стриженой прической и «городскими» ботинками.

Учительницу нашли мертвой через две недели – отравилась грибами, ветла точно знает, просто-напросто объелась грибов, городская, учительница-то, плохо разбиралась в «серушках» и «зонтиках».

Приезжали всякие из города, и прискакал верховой в кожанке, целовал мертвую стриженую голову, а обоих батюшек и лабазника Якова увезли на телеге.

Ветла знает, помнит, она все видит…

И сейчас видит…

Как по разбитой грунтовке в деревню въезжает облезлый автомобиль, длинный, широкий и плоский, фасона шестидесятых годов прошлого века, как в старых американских фильмах про хиппи. Едет медленно, окна открыты, выдыхает музыку, самые что ни на есть русские дорожные песни – Боб Дилан, Саймон и Гарфункель, Джоан Баэз.

За рулем худющий долговязый дед в бандане. Выехал давно и долго ехал, потому что то и дело останавливался собирать цветы и травы, разговаривал с ними, все никак нарадоваться не мог, что они понимают по-русски.

Тормозит у дома сумасшедшей рыжей старухи – по цвету выгоревших досок, по ласточкину гнезду над слуховым оконцем угадывает, что этот дом ее.

С огромным букетом чудесных сорняков, и все ромашки такие веселые, глядят удивленно и радостно, с букетом сорняков стучит в заколоченное окно сумасшедшей рыжей старухи. Знает, что она там. Лицом, седой щетиной приникает к шершавым доскам. Смотрит в щель и видит ее, старуху – она в вязаном долгополом пальто, разбирает клочки, обрывки бумаги в чемодане, стоящем на столе.

Старик смотрит на старуху и говорит пароль:

– Зыкина дура…

Не слышит – глухая. Или притворяется?

«Воображает!»

Старуха медленно поворачивается к заколоченному окну, где августовский свет сквозь щели. Знает, кто пришел. Рада, рада старику, но отвечать не спешит.

Достает наугад бумажный клочок из чемодана, вертит в руках. Самолетик!

Теперь надо сказать отзыв на пароль – слово, нацарапанное изнутри на привязанной лодке, «направо» по-сербски, слово, совпадающее с именем реки.

Помнит ли она имя этой давней реки, маленькой речки с крупным рыжим песком?

Старуха разглаживает бумажный самолетик, огрызком карандаша пишет на пожелтевшем крыле и улыбается буквам:

«Не так все было… Я и не про то совсем рассказать-то хотела…»

Постскриптум

Уважаемые господа!

Спасибо, что ознакомились с кратким содержанием романа «Когда я стану ма…»

Ваши опровержения оставляйте на сайте…

Content

Ксения Драгунская
Заблуждение велосипеда