Селим Ялкут

Скверное дело

Форма цветка или узор лишайника могут быть многозначительными символами, а могут и не быть ими. Но нет такого булыжника на улице, нет такого кирпича в стене, который не являлся бы в самом деле символом, исполненным смысла — посланием от какого-то человека, таким же, как телеграмма или почтовая открытка.

Гилберт Кит Честертон

Детективный роман про убийство должен оставаться, в уютных, «домашних» рамках, должен отражать повседневные переживания читателя и в известном смысле давать выход его собственным подавленным желаниям и эмоциям.

Стивен Ван Дайн

Проплывает образ, лик или тень —

Больше тень, чем образ, и лик, чем тень,

С мумии, как с веретена,

В петли троп развивается пелена,

Рот, иссохший и бездыханный,

Бездыханные созывает рты.

У.Б. Йейтс.

«Византия» Перевод М.Гаспарова

Глава 1

В кабинете генерала Шемякина все было расставлено по чину и должности. Длинный стол светлого дерева, за которым рассаживалось более десятка человек, небольшой столик в углу для бесед тет-а-тет, когда генералу требовалось взглянуть собеседнику прямо в глаза, стеклянный плоский шкаф с книгами и бюстиком, а чей — за дальностью расстояния было не разглядеть. Допустим, Пушкина или Маяковского. А почему бы и нет? Еще был портрет Дзержинского в высокой фуражке, который уцелел во время вселенских перемен и своим присутствием утверждал, как душили преступный элемент, так и будем душить. Можно остановиться на портрете президента страны и флаге государства, но это совершенно обязательная подробность, по которой сверяешь историческое время чисто машинально. Часы тоже были, огромные и звучные напольные куранты. А за окнами напоминали о себе церковные колокола. Звона у нынешнего времени было много. На этом можно остановиться и перейти к описанию событий, имеющих прямое отношение к делу.

Оно так и называлось Дело и лежало на столе перед генералом. Сбоку от него в начале Т-образного стола сидел второй участник беседы. Генерал, чтобы долго не описывать, был такой, как показывают в кино — представительный и седой, только грубее и мясистее, для рассматривания не в фас и не в профиль, а между, чтобы отдельные черты лица, не перекрывали друг друга и создавали не индивидуальный портрет, а образ человека, который не станет понапрасну лезть в экран, маячить и светиться.

Другим участником разговора был сравнительно молодой человек, лет сорока, что подразумевает не только молодость, но и опыт. Разговор явно шел по долгу службы, и выправка говорила, что человек этот — военный или, точнее, служивый.

— Ты, Сережа, — говорил генерал, — этим вплотную займись. А то, я смотрю, у тебя не шибко.

— Только получил, товарищ… генерал.

— Товарищ, товарищ… рано из меня господина делать. Ерунда какая-то. Чего его убивать. Разобрался, кто такой?

— Кульбитин Павел Николаевич. Главный специалист. Живет на зарплату.

— Вот именно. На зарплату. Чего трогать. Так бы и жил. Докладывай, что у тебя.

— Нашли за две улицы от музея. Там сквер и стройка рядом, народ сейчас бывает редко. Конец сентября, в девять часов темно. Собаку прогуливали, она и учуяла. Травма черепа. А может, он сам ударился, когда падал. Там кирпича хватает.

— С работы шел?

— Да. Охранник выпускал. Он за ключ расписался. Где-то часа за полтора до того, как нашли.

— Что он на работе так поздно? Один?

— Тут неясно. У них для сотрудников отдельный вход есть. Как правило, он закрыт, но свои пользуются. Сам мог впустить и выпустить. Замок хороший, не поврежден.

— А что он там делал так поздно?

— Пьянки не было. Народа много толчется, и свои, и посетители заходят в рабочее время. Следов полно. — Балабуев (так звали подчиненного) пытался изложить суть дела. — Пепельничку перед уходом вымыл.

— Что за народ такой. Фильмы американские смотрят. Учат их, учат. Убил, так обмакни пальчик и напиши кровью. На зеркале, на стене. Прошу считать меня психопатом и хочу быть пойманным.

— Этому на заборе нужно было писать. Стройка рядом.

— Они и пишут. Только не в тему. Вот я и говорю. Идут к психиатру, находят, ага, известный маньяк. Еще не поймали, а уже явка с повинной. Нам бы так. А этот даже пепельницу вымыл. Чистюля. Ладно. Бери свое Дело. Как думаешь, Балабуев, нюх у меня есть.

— Так точно, товарищ генерал. — Балабуев даже привстал.

— Сиди. Откуда, спрашивается, базар? Дали человеку по голове. На то она и преступность. По горячим следам задержать не удалось. То же бывает. Чего шум? Звонят по поводу этого Кульбитина. Интересуются. Чувствую, придется всерьез этим заниматься.

— Кто звонил? — Балабуев раскрыл блокнот.

— Выше некуда. Ты вот что. Есть такой Закс Семен Иосифович. Можешь с ним этот вопрос неофициально обсудить. Наш человек. И не дури. Я твою манеру знаю.

— Товарищ генерал… — Балабуев развел руками.

— Знаю, знаю… Я сам фантазию люблю. Иногда и дурачком прикинуться не мешает. Профессия такая. А дров наломать, это каждый может. Ума не надо. Ну, иди, трудись. И выбери кого-нибудь из ребят пошустрей в помощь. Есть на примете?

— Шварц. Мы с ним неразлучные.

— Ну вот, Шварца и возьми. — И уже в дверях генерал остановил подчиненного. — Ты как, менять профессию не надумал, если честно?

— Никак нет.

— Знаю, мысли такие есть. Не могут не быть. Платят мало, по службе не продвигают. Вот тебе, Балабуев, и перспектива. Родина не забудет… Я прослежу…

Глава 2

Вообще-то Балабуев Сергей Сидорович сорока одного года впрямь надумал уходить. Некоторые из его коллег так и поступили и счастливо работают на те самые учреждения, по которым Уголовный кодекс рыдает крупными слезами. — Что делать, — разводили коллеги руками. — Ты погляди, что делается. Если мирно, по хорошему, так и к тебе хорошо, а начнешь пружинить, правду искать, уберут. Раз предупредят, а второй не станут, не те пошли времена.

Крупное дело о хищениях было прекращено по вине самого Балабуева. Так ему объяснили. Не имел он права… дальше шел длинный список превышений полномочий, которые Балабуев допустил, изобличая преступников. Заинтересованные лица оказались на свободе, а приятель просветил: — Могли и убить, если бы до суда дошло.

— Наших не убивают. — Ответил тогда Балабуев.

— Ну, да. Ты, я слышал, наркотиками балуешься.

— Я? — удивился Балабуев.

— А кто же. И с девочками полегче. А то знаешь, что с насильниками бывает…

Напрашивались разумные выводы. Есть люди, что могут сменить несколько шкур и каждая будет впору, как своя собственная. Таких превращений в наше время пруд пруди. Но Балабуев был в единственной шкуре (как герой Шота Руставели) — опера-дознавателя, причем самых незаурядных способностей. В своей профессии это был король. По виду — бестолковый простофиля, Балабуев мог усилить это впечатление сознательно во много раз. И вызывал самые двойственные чувства, у преступника — облегчение, вот послал бог ему на радость дурака-следователя, а у честных людей (интеллигентов особенно) гражданскую печаль, до чего докатились, если уж таких… прости, Господи… берут на службу. Балабуев никого не разочаровывал. До поры, до времени.

Вот с этим человеком встретился Алексей Григорьевич Плахов, с судьбой которого связана большая часть этого рассказа. Раньше к описанию такой личности добавляли слово герой, а для окончательной характеристики подсказывали читателю, что за герой — положительный или отрицательный. Но в реальной жизни геройство случается редко, и герои из обычных людей, как правило, никакие. Другое дело — жертвы обстоятельств или судьбы. Громко сказано, но для Плахова, однако, годилось, тем более, по профессии он был историк, мог понять интерес к отдельно взятой личности. И Балабуев интересовался судьбами, правда, по другим причинам. Встретились они не зря.

— Видите, Алексей Григорьевич. — Рассуждал Балабуев. — Кульбитин ваш непосредственный подчиненный. Вы по должности кто?

— Директор музея. Исполняющий обязанности.

— А что так? Исполняющий?… И давно?…

— Несколько лет. Спросите насчет исполняющего? Откуда я знаю? Никак подходящую кандидатуру не найдут.

— А Кульбитин… чем не кандидатура?

Плахов пожал плечами. — Знаю, что предлагали ему. Но отказался. Хлопот с этим директорством… можете поверить…

— И то, правда. — Согласился Балабуев. — Вот видите. Вы — исполняющий, Он — главный специалист. Не простой, а главный. Выше никого. Или есть?

— Нет, нас двое. Еще две женщины, молодняк. Только начинают. Еще охрана. Один постоянный, другие от милиции… знаете, место музейное по нашим временам невыгодное.

— Насчет охраны могу поспособствовать. А от женщин я бы так просто не отмахивался. Они, знаете ли… источник вдохновенья. И по нашей части тоже. Но сейчас упростим. Значит, вас двое. И убили. Одного из двух. Можно сказать, пятьдесят процентов потерь. В наступлении и то меньше. А тут на месте стояли.

— Позвольте. — Растерялся Плахов.

— Конечно, позволю. Для того мы и собрались. Вы не стесняйтесь. Может, пиджак хотите снять. Не хотите? Или форточку закрыть?

— Извините, какие пятьдесят процентов?

— Простая арифметика. Одного убили, а другой жив. Или будете отрицать?

— Что отрицать?

— Факты, Алексей Григорьевич, факты. Во вверенном вам отделе, практически на рабочем месте… ну, хорошо, недалеко от рабочего места, если вы так хотите, убит главный специалист. Главный. А его руководитель утверждает, что это досадное недоразумение…

— Ничего я не утверждаю. — Гневно протестовал Плахов.

— И правильно делаете. Теперь ваша задача, проявить инициативу. Ночью не спать. Чтобы земля под ногами горела.

— Да я разве… Конечно, вот только… Чем могу…

— Еще как можете. — Подхватил Балабуев. — Я вам скажу честно, на вас вся надежда. Не спорьте. Именно вся. Преступника по горячим следам задержать не удалось. Но где-то он близко разгуливает и за нами наблюдает. А ведь это ваша вина…

— Моя? — Поразился Плахов.

— Именно. А как вы думали? Случись такое на производстве, кирпич упадет, целая комиссия выезжает. Кто виноват? А тут убийство. Буквально, на рабочем месте. С невыясненной целью…

— Это как на рабочем? На улице его нашли.

— Недалеко от музея. И засиделся он в тот день на работе поздно.

— Вот так они свои дела и лепят. — Возмущался про себя Плахов, а вслух спросил. — Может, вы меня подозреваете. Так и скажите.

— А как вы думаете, Алексей Григорьевич? У меня должность такая. Лишних работников у нас нет. Я для вас и добрый следователь, и злой — в одном лице. Как договоримся, так и будет.

— С кем договоримся?

— С вами. Я ведь сразу могу спросить, где вы были, что делали? Но не спрашиваю. Потому что вы на мой вопрос ответ приготовили. Был там-то и там-то. Любимая женщина может подтвердить…

— Представьте, я был дома. Один.

— Вот видите, так я и думал. Значит, нет у вас алиби. Я вам подскажу, сейчас такое время, алиби нужно иметь. Паспорт и алиби. Паспорт для того, где ты есть, чтобы предъявить, а алиби, где тебя нет. Мало ли что. Тут сидел один, это, говорит, раздвоение личности. И пусть раздвоение, может, еще и мало будет. Как труп распилить и в Комсомольскую правду завернуть — все мастера, учить не надо, а личность — извините? Деликатнейшая материя.

А вы говорите — раздвоение. То есть, не вы, но слова соответствуют моменту. Адвоката, кстати, не хотите пригласить? Имеете право. Чтобы не допустить произвола со стороны злого следователя.

— Не нужен мне никакой адвокат.

— Значит, не нужен. Так и записать, отказывается от адвоката?

— Что за чепуха. — Возмутился Плахов. — Спрашивайте, что хотите.

— А теперь я вам скажу, как добрый следователь. — Балабуев и впрямь смягчился. — Правильно вы отказались. С этими адвокатами большие расходы. Пустят по миру, сами на казенные харчи запроситесь. У самого дыра на пятке, а ходит таким гоголем, куда нам. Теперь и прокурору платить нужно, еще неизвестно, кто больше возьмет. А судьи кто? У нас теперь прекрасный пол судит по преимуществу. Вы с Рафаэлем знакомы? Не лично, конечно. Так это не наш вариант. Эти жаднючие. Снесут курочке яичко, не простое, а Фаберже. Тогда, конечно, а иначе закроют. У меня, знаете, случай был. Потом расскажу. Курите? У нас можно курить. Я потому и форточку открытой держу.

— Не курю.

— Правильно. А то накурится, надымит, а потом пепельницу за собой отмывает. Да, вы, наверно, встречали. Встречали ведь? Кульбитинпокойник наш курил? Наверно, прибирал за собой.

— Позвольте. — Сопротивлялся Плахов. — Если есть ко мне вопросы…

— Много вопросов, скорого расставания не обещаю. Печально. На нас убийство висит. Спешу напомнить, убийство вашего подчиненного. Свидетелей нет. А подозреваемых, сами понимаете. Вы, как, дружили? Не очень? Но общие знакомые, наверно, были. Списочек, может, составите? Не хотите? Видите, какой интеллигент. Не без ложной скромности. Ну, ладно, пока не настаиваю. Но разбираться придется. Долго придется беседовать. Еще друг без друга скучать станем. Где, спросите, Балабуев? А я другим делом занят. Вот вы и обидитесь. Это я вам, как добрый следователь, говорю. А то ведь могу задержать, обыск сделать.

— Обыск? — Возмутился Плахов.

— Положено. С кого начинать, как не с вас? Общались постоянно. Причины могли быть, а алиби нет. Я вам скажу — Балабуев смотрел пристально, и Плахов понял, не прост его собеседник, очень не прост. — Другой бы у вас дома давно сидел вместе с понятыми. Только не я. Думаете, я вам верю? У меня такой ромашки нет, гадать, верю — не верю. Я, может быть, всем сердцем тянусь, а не выходит. Так что помочь вы мне должны.

— Никакого отношения к этому делу не имею.

— А я вас об этом, заметьте, не спрашиваю. Иначе вы бы давно явку с повинной написали, как честный человек. Зато потом на свободу с чистой совестью. Это, знаете ли… Вы бы видели, какие письма на волю шлют. Слезой бумагу прожигают. С фотографиями. К парикмахеру ходить не нужно.

— Это вы мне? — Голова Плахова шла кругом.

— А кому же? И сам на откровенность рассчитываю. Поверьте, я могу различить: с вами это убийство связано. Вы ведь не отрицаете?…

— Отрицаю. — Встряхнулся Плахов.

— Погодите, что это вы сразу… отрицаю… Я о чем прошу, давайте помогать друг другу. И времени на это не нужно жалеть. Договорились? Что вы молчите? Скажите: согласен, если нет возражений.

— Согласен.

— Вот и хорошо. Расскажите, чем вы там занимаетесь. Раньше как было, пришел на работу, снял номерок, вот тебе и алиби. Кроме обеденного перерыва, конечно. У меня, знаете, был случай…

Балабуев готов был увлечься воспоминаниями, но Плахов уже взял себя в руки.

— Сегодня пятница. Убили его во вторник. А всю прошлую неделю у нас была конференция.

— Кульбитин участвовал?

— Даже доклад делал, мы с ним, можно сказать, главные. Входим в оргкомитет.

— Ого, как. Что за конференция?

— Если вкратце, по Византии.

— Здесь вкратце не нужно. Вы мне потом подробно расскажете. Что и как, чем занимаетесь. Я историей интересуюсь. Контурные карты в школе раскрашивал. А пока для первого знакомства…

— С делегатами общался. — Вспоминал Плахов. — Иностранцы приезжают. У нас совместные работы. Город им показывал. Музейное помещение, можно сказать, никакое. Поэтому в гуманитарном корпусе университета проводили. Участников и простой публики несколько сотен. Но в тот день я в музей заходил. И Павла Николаевича видел.

— И как он?

— Тоже на одном месте не сидит. Ничего особенного я не заметил.

— Может, в разговоре?

— Говорили мы долго. О музейных делах. Знаете, после таких конференций всегда появляется желание что-то менять.

— А люди с этой конференции у вас были?

— Конечно, они и раньше у нас бывали. Прием для них организовали.

— И по одному бывают?

— По всякому. Мы ведь зависим друг от друга. Финансирование. Гранты международные.

— Обеднело отечество. — Вздохнул Балабуев.

Тут разговор прервал телефонный звонок. Балабуев выслушал, сказал: вот как хорошо. Давай сюда. Подбежал к двери, высунул голову, переговорил, и вернулся с завернутым в целлофан предметом. Выставил на стол перед Плаховым: — Узнаете? Если сомневаетесь, придумывать не нужно.

— Узнаю, пожалуй… Портфель Павла Николаевича.

— Видите, какое дело. Пустым нашли. С места происшествия увели, осмотрели, забрали, что нужно, а портфельчик выбросили. Его портфель или нет? Подтверждаете?

— Его. — Твердо отвечал Плахов и, осознав важность момента, добавил. — Павла Николаевича Кульбитина.

Балабуев остался доволен. — Видите, вот вы и разговорились. А то ведь как. Раз вызывают, значит, нужно характер проявить. Ничего не знаю, сами ищите. А на будущее я вам скажу. Каждому порядочному человеку алиби обязательно нужно. Преступник сам о себе позаботится. А честным людям как? Вот вы говорите, раздвоение личности.

— Я не говорю.

— Перестаньте. — Балабуев даже рукой отмахнул. — Только и слышишь. Не знаю, не видел. Мы ведь в Европу хотим. А там как. Гражданин ночь не поспит, но сигнализирует, босиком на холодном полу встанет, мазью натрется от радикулита и стоит. Думаете легко? Но высмотрит, поможет органам правопорядка. У нас один вернулся. За чем, спрашивает, очередь? За правами человека. Самолично наблюдал.

— Может, перепутал?

— Так оно и есть. Отпечатки пальцев с утра бегут снимать. Вы ведь не сдавали?

— Не сдавал. — Признался Плахов.

— Вот видите. Зато свобода. Одни мы и турки остались. Гордый народ. Следствию помогать не хотим.

— Я не отказываюсь.

Потому расскажите подробно, чем вы у себя занимаетесь. Хотя нет. Погодите. — И Балабуев выложил перед Плаховым пачку фотографий. — Давайте с них начнем.

Глава 3

Леня Шварц был оперативник, который работал вместе с Балабуевым, он и нашел портфель. Леня был человек действия. Подъехал в отделение, попросил в помощь двух сотрудников, оглядели все вокруг, опросили дворников. И нашли. Ясно, не мог преступник далеко унести. Отошел чуть подальше, выгреб нужное, а портфель выбросил. И правильно сделал, исходя из своего преступного опыта.

Все мы умные, когда результат известен. Но нашел Леня, а никто другой. За Леней числились и другие достоинства. Возраст подходящий, тридцать лет. Кудрявый, веселый. Разговор затевал буквально ни с чего и мог рассмешить любую (любую — вряд ли, но многих — безусловно). Никак не демон по женской части, а преданный работе человек. Романтик своего дела. Женщин веселил по служебной надобности, но от души. И они это ценили.

Оружием Леня не пользовался. Как-то спросили, чего он боится больше всего: пожара, боевого ранения (в голову, например), измены любимой женщины или… мало не бывает, когда начинаешь перечислять возможные несчастья. Леня отвечал совершенно искренне. Потерять служебное оружие. С любимой женщиной еще можно как-то уладить (а нет — так и того лучше), если в голову попадет — работа такая (хоть без головы не всякий согласится), но потерять пистолет… В общем Леня никогда оружия при себе не держал. Но и безоружным не ходил. Кто больше всего полезен в нашей работе? — Спрашивал Леня. — И сам себе отвечал. — Женщины. Конечно они. Все знают, все видят, и все сами расскажут, нужно только уметь задать вопрос… А как? — спрашивал Леню какой-нибудь недотепа. — Как? Женщины, что любят? — Отвечал Леня вопросом на вопрос и, не рассчитывая на сообразительность собеседника, прояснял. — Сладкое они любят. Вот и весь секрет… Потому Леня непременно носил в сумочке, болтавшейся на руке и называвшейся почему-то пидорасточкой, плитку шоколада (иногда и в кобуру под пиджак помещал). — Очень помогает. — Говорил Леня. — Развязывает языки. Конечно, про глаза нужно не забывать. Кто не сообщит женщине, что у нее красивые глаза, тот пусть сам себе сделает харакири. Купит самоучитель, сядет по-японски, чтоб ноги не сломать, найдет заветную точку, и банзай. Так будет проще… А для располагающего к откровенности разговора, держал настоящий черный шоколад — Гвардейский. На хорошее дело не жаль.

Лёнин метод можно включить в учебники для служебного пользования. И фамилия подходящая — Шварц, у нас уважают нерусское, хотя относятся подозрительно, а уважения больше. Леня пользовался несколькими служебными удостоверениями. И пожарника, и водопроводчика, или… в общем, мы сами не знаем всех секретов. Но сейчас он показал самое настоящее удостоверение, достал Гвардейский и уселся пить чай в женской компании. Одна — Светочка непосредственно работала с Плаховым, другая забегала (комната через коридор) на чаепитие. Обе хорошенькие, как положено в музейной обстановке, на которую само время накладывает свой неповторимый отпечаток, разглаживает скомканные унылой действительностью черты и готовит для другой жизни, от предчувствия которой сладко обмирает сердце. Потому женщин среднего возраста, в лицах которых непременно присутствует бытовая драма, в музеях поменьше, а попадаются больше такие вот девушки или старушки смотрительницы, недвижимо, как львы перед музейным входом, восседающие возле дверей из зала в зал. Без них никакая экспозиция не будет полной.

Но это к слову, пока все пьют чай в комнате, рядом с той, где работал покойный Кульбитин. Балабуев копал свое, а Леню послал, приглядеться на месте. Он Леню ценил. Так ему и сказал: — Проветрись. Иди и погляди… Леня, как пылесос, должен был втянуть, всосать с места преступления все, что только возможно, без разбора. Все слухи, все разговоры, все предположения, не бросаясь заранее на призрачный след. Как раз для него задача. А дальше они с Балабуевым сядут и подумают. Возьмут быка за рога.

И рассказывал Леня занимательно.

— Сплавлялся на Горном Алтае. Река быстрая, несет, камни кругом. А тут медведь в воду зашел. Стоит и ждет, пока подъедем.

— И что же? — Ужасались женщины.

— Как вас вижу, только в глаза не заглядывал. Этого нельзя, специально предупреждали. А так лапой помахал, повернулся и пошел. А знаете, почему? Четверг. Рыбный день. Если пятница, тогда, конечно. Нам бы такую сознательность… — Разводил Леня руками. — А у вас интересно.

Может, интересно, но пусто. Рабочие комнаты не предполагали большого комфорта. Выход в узкий коридорчик, спуск по ступеням и во двор. Это, если проникать с черного хода, который закрывался изнутри и был теперь под сильным подозрением. Не пользовался ли им Кульбитин в тот роковой вечер?

— Обычное дело. — Рассказывали наперебой девушки. — Только он не черный, а служебный. Что бы всякий раз через экспозицию не бегать. Но закрываем обязательно. Снаружи звоночек, по звонку впускаем, не иначе. Вышел — защелкнул за собой, а назад — звонишь. На ночь — еще и засов. Обязательно. И тогда через главный выход.

— А кто закрывает?

— Павел Николаевич или Алексей Григорьевич.

— Той ночью засов был закрыт. — Размышлял Леня. — Значит, преступник — собеседник Кульбитина (если он был) ушел первым.

— Не музей, а скорее реставрационные мастерские. — Поясняла Света. — И принадлежим мы Академии Наук. Здесь все научное. А Музей для тех, кто интересуется. У нас зал специальный. Для научных заседаний. Там лекции читают.

— Можно вот так с улицы заскочить и послушать? — Восхищался Леня. — Билет купил и проходи?

— Лекторий. Абонемент сразу на весь цикл. А деньги для одной видимости. Нас даже в войну не закрывали. И студенты ходят, и старушки. Раньше народа было много.

— Алексей Григорьевич читал? Плахов?

— На него, как в театр, ходили.

— И Кульбитин?

— И Кульбитин. Я тоже читала. Я исторический факультет закончила.

— Вот оно как. — Тянул Леня. — Тогда и мне расскажите. — Что это у вас такое, страшное?

За стеклами шкафов и на открытых полках стояли несколько десятков голов, какие можно увидеть в мастерской скульптора. И видно, что стоят они так давно, можно сказать, всегда тут стояли. Убери эти головы, и комната изменится.

— Это у нас занимались восстановлением исторически достоверной внешности. Для исторических лиц. Фотографий не было, а хочется знать, как человек выглядел. Целый отдел был такой. Антропологический.

— Как у скульптора?

— Нет, скульптор с натуры лепит. А мы научно воссоздаем. По антропометрическим данным.

— А как же, если проверить нельзя?

— Это вы у Алексея Григорьевича спросите. Он лучше объяснит. Но к нам отовсюду ездят. В прошлом году, — Света хихикнула, — Поляки одного привезли. В специальной коробке с печатями. Чтобы через таможню пропустили. А как иначе череп везти? Алексей Григорьевич возился, чего только не делал. Сидит, циркуль с тупого конца грызет. Ты погляди. Это он мне. Я гляжу, вышел натуральный мужик.

— Вместо поляка?

— Вместо польки. Это какая-то их крулева.

— Ай-я-яй. — Сказал Леня.

— Вот и они так же. В Америку повезли проверять. Там подтвердили — точно, мужик. А крулева в другом ящике лежала. Перепутали, а может, нарочно подсунули. Алексей Григорьевич — молодец. Вообще, наша, советская школа самая лучшая.

— И Кульбитин покойный этим занимался?

— Павел Николаевич по ДНК определял.

— Это как?

— Неужели не знаете?

— Я в милиции работаю. У нас по отпечаткам.

— Можно по одной косточке определить, что за человек и откуда. Про царя нашего слышали? Там целую семью по косточкам разобрали и разложили.

— Вы этим занимаетесь?

— То судебная экспертиза, а у нас с научной целью. И лаборатория не здесь, тут только материал хранится.

— Как это, хранится?

— А вот так. Смотрите, раз вы из милиции. Будете знать. — Света потянулась в сторону стола, и выдвинула плоский ящик, какие бывают у пчелиных ульев. Там лежали завернутые в целлофан кости под закрепленными на них бирками. И Леня протянул руку…

— Не трогайте, не трогайте. Это Павла Николаевича хозяйство…

— М-да — сказал Леня после паузы. — И как же это все…

— Каждый номер в тетрадку записан.

— Посмотреть можно?

— Это у Павла Николаевича. То есть, не знаю, где теперь. Наверно, у Алексея Григорьевича в сейфе. У нас их много. Из экспедиций везут, с раскопок. Алексей Григорьевич говорит, скоро будем на коммерческую основу переходить. По костям можно всю историю человечества проверить. Всех самозванцев. Все кровосмесительные браки. Видели, какая у австрийских императоров челюсть. Это они выродились, потому что друг с дружкой кровосмешением занимались.

— Это как?

— Ой, а еще в милиции работаете. Притворяетесь, наверно.

— А у наших?

— Откуда. Комбайнеры с комбайнершами. Зато выросли на свежем воздухе. Кролем плавают.

— Это почему?

— Мы так с Наташкой решили. Брассом от себя гребут, а кролем под себя.

— Раньше на еврейках женились, пока те не разъехались. — Сообщил Леня. — Я сам не имею отношения, но путают в связи с немецкой фамилией. Папа — Герман, а я, значит, Леонид Германович. Ну, а что, ваш Павел Николаевич. Как он вам?

— Лучше Наташа скажет.

Наташа помалкивала. Курила (это Леня отметил) и вообще вид имела грустный. Огорченный человек. Пожалуй, и всплакнуть могла.

— Ну, Наташа, с вашими прекрасными глазами. Разве можно. Я ведь хочу выяснить, как и что. — Для себя Леня заметил, что насчет глаз он не преувеличил и не польстил. Может быть, даже наоборот, хотелось сказать больше.

— Хороший человек был Павел Николаевич. — Света не дала ответить подруге. — А вообще, вы Леня учтите, никто из наших не мог такое сделать, даже не думайте. Мы как одна семья жили.

— Можно по ДНК проверять? — Как Леня не шутил, а выходило симпатично. Был дар у человека.

— Проверяйте. Работаем дружно. Вот сейчас на коммерческую основу перейдем. — Света замолчала, а потом и сама аккуратно смахнула слезинку.

— Я вас прошу. — Сказал Леня. — Такие глаза. Любоваться нужно. А вы печалите. Жаль вашего Павла Николаевича. А чего он на работе так поздно сидел? Разгуливал неподалеку, вместо того, чтобы домой идти. Вы, девочки, не в курсе? — Последний вопрос был, обращен больше к Наташе. Но ответа Леня не получил и даже, если уточнить, не очень хотел получить. Такие дела так просто не делаются. Кольнул наугад (болит? не болит?) и отступил. Для первого раза было достаточно.

— Все у них, вроде бы, складно. — Размышлял Леня, отправляясь к Балабуеву. — Дружно жили. Может, даже слишком. — И ощутил, как внутри что-то отозвалось. Наташа запомнилась отдельно.

Глава 4

Ну, вот. — Говорил Балабуев, пересматривая фотографии, прикидывая с какой начать. — Вы, Алексей Григорьевич, должны быть кровно заинтересованы нам помочь. То, что вашего сотрудника убили, это вопиющий факт. Что при странных обстоятельствах убили — еще один. Это ведь и на вас бросает тень и на всю вашу деятельность. Я, конечно, понимаю, что вам оно ни к чему, это горькое происшествие, но вопросы неизбежны. И по нашей части и по вашей. Вы ведь в Академии Наук состоите? Извините, скажут, мы, значит, их содержим, отрываем от себя последнее, вместо того, чтобы на Канарские острова съездить за новыми открытиями, а они вот чем занимаются. И прикроют. Прикроют ваше замечательное учреждение, это я вам говорю, здание ваше старой постройки и исторического значения отдадут какому-нибудь банку. Или вообще снесут, что вернее. И не будет у вас никакой возможности себя защитить. Именно так и объяснят. Пока на вас это пятно остается. Так что вы не себя спасаете от милицейского произвола (согласитесь, вы ведь и так можете думать), а всю свою научную и трудовую биографию вместе с незапятнанной репутацией. Ведь не привлекались? Я так и подумал. Мы с вами, Алексей Григорьевич, в одной лодке сидим и вместе должны грести. И телефон мой должен рядом с вашей кроватью находиться, пока не запомните его наизусть. До тех пор, пока мы к общему удовлетворению не раскроем это дело.

Плахов молчал, возразить было нечего. А Валабуев перебирал снимки и продолжал философствовать. — Хорошо, что сейчас время такое. Народ разленился, газет не читает, телевизор не смотрит, разошелся по огородам, встал, извиняюсь, в скорбную позу, картошку копать. А когда свое удовольствие получит, что тогда? Это наше счастье, что журналисты не пронюхали, иначе звон пойдет, хоть уши затыкай. Скажите спасибо нашему руководству, что не стало информацию разглашать, пока возможно. До поры, до времени. А если откроется? Тогда всем плохо будет, и вам хуже некуда. Я ведь, если придется дело закрывать, должен буду рапорт писать, помогали вы мне или решили в стороне оставаться, и тем самым безразличие проявили к интересам следствия. Так что вы, Алексей Григорьевич, телефон мой сразу возьмите на карандаш. Я даже домашний даю, на случай срочных сообщений. Так и обозначим — круглосуточно, для вас я не сплю. Зовут меня Сергей Сидорович. Фамилия моя вам известна. Так что будем знакомы. А теперь смотрите.

И два человека, в чем-то даже близкие по виду, как люди примерно одного возраста и граждане одной страны, склонились над столом.

— Для начала давайте поглядим, кто пришел проводить Павла Николаевича в последний путь. Он в бога веровал? Веровал. А вы сами, Алексей Григорьевич? Как насчет этого? В Господа нашего Иисуса Христа? Не отвечайте, я просто так спросил. Павла Николаевича где отпевали? На кладбище? Это хорошо. Убийца в церковь может заглянуть, попрощаться, цветок возложить (они красные гвоздики предпочитают), а на кладбище чего ему ехать. Он свое дело сделал, ему отдыхать пора. И мы этого самого дорогого для следствия человека по дороге потеряем. А тут все сразу. Очень даже удобно. Я вам потом историю расскажу. Был случай. А пока смотрите, смотрите. В церкви мы не снимаем. Там не всякая пленка срабатывает, засвечивается от присутствия божественных сил.

— Правда?

— Ей богу. Я вам потом историю приведу. Грешники хорошо получаются, грешницы особенно. Добродетельные — те хуже. Расплывчато. Я у батюшки интересовался, он мне и пояснил. Голубиц, исстрадавшихся до малокровия, Господь для себя бережет, а на грешниц гневным перстом указует… Ну, да ладно. А вот вы мне скажите, что за человек был этот Павел Николаевич. Дружили с ним? В гости ходили? Пиво пили с рыбкой? Сейчас на каждом углу. Ведь в одних годах, он вам не завидовал?

— Дружбы особой не было. — Отвечал Плахов неторопливо. Видно, продумывал, чтобы не сказать напрасно. — По деловым вопросам трений не возникало. А амбиции были. — Плахов что-то вспомнил и усмехнулся.

— Я смотрю, вы что-то без энтузиазма. О покойниках, знаете, либо плохо, либо ничего. Вы, видно, решили воздержаться. А что за случай вы вспомнили?

— Не имеет отношения к делу.

— Как знать, как знать… Ну, вам виднее. А как с сотрудницами отношения? Я знаю, они у вас симпатичные.

— Ничего плохого сказать не могу.

— А кто же про таких красавиц плохо скажет. — Поддержал Балабуев. — Видно интеллигентного человека. С принципами. Только, если что вспомните или заговорит чувство, в себе не держите. Если не вы виновник (а я вам верю, верю), другой грех на себя приму и отпущу. А теперь давайте карточки смотреть. Мне матушка рассказывала, у нас в роду священники были, видно, и мне передалось. А ваши, извиняюсь, кто?

— Инженеры. В институте познакомились. А до этого, из мещан, так теперь можно определить. Ничего особенного.

— Не скажите. Для следствия, как для Господа нашего, каждый человек ценен. Пуще того. И по жизни так выходит. Но вы смотрите, смотрите.

Все фотографии были с похорон Павла Николаевича, возле открытой могилы. Сняты оперативной съемкой с разных сторон, подробно и обстоятельно. Плахов нашел себя, в фас и профиль, хоть снимали не именно его, а лица в толпе. Вот и он попал.

— У нас принято самому присутствовать. — Пояснял Балабуев. — Но я не поспел, примчался к самому концу, уже расходиться стали. Вы ничего не заметили? Нет? У ФБР выучились снимать, они нам свое преподнесли, мы им свое. Так ведь и учимся друг у дружки. Толковые ребята. Негра на носилках с учений унесли, теперь письма благодарные шлет, раньше времени на пенсию вышел. По инвалидности. Мы тут думали, что с этими письмами делать, а генерал распорядился в музей передать, как пример боевого сотрудничества. А у них, я вам скажу, ничего нет особенного. Хотите детектор лжи пройти? — Спросил Балабуев неожиданно. — Ну ладно, если возникнет такая необходимость, я вас без очереди проведу. А то взяли моду, чуть что, жен да мужей проверять, всю бумагу извели. Но результаты есть, есть результаты. Хоть ты Клинтон, хоть кто. Сам генерал свою половину после санатория приводил.

Пример показывал. Но кончилось счастливо, глазами по сторонам зыркает, а результат отрицательный. Я вам потом этот случай расскажу.

— Он все-таки чокнутый, — хотел подумать Плахов, но не успел, следователь опередил — Вот, думает, разговорился Сергей Сидорович. Не иначе, запутать хочет. А я не путаю, я сейчас на вашу, Алексей Григорьевич, искренность больше всего рассчитываю. И сообразительность. Вот это, я полагаю, жена Павла Николаевича, а теперь, значит, вдова.

— Ксения, отчества не помню.

— И не нужно. Это детки. — Палец Балабуева скользил по снимку. — Пропустим. Маленькие еще, папку по голове тюкнуть. Хоть мальчик мог… Сироты. — Вздохнул Балабуев.

— Странный он, все таки. — Подумал Плахов.

— Ладно. Давайте, быстренько пробежимся. Вы мне портретики набросаете, а потом мы плотнее займемся, кого куда. Эти девушки?

— Наши сотрудницы. Светлана и Наталья.

— Сейчас быстренько для общего знакомства. Значит, Светлана и Наталья.

— Вы же сами о них говорили. — Удивился Плахов.

— Поступила информация. А сейчас вот познакомился. Ишь, какие. Курочки. Я вам потом случай расскажу. Как думаете, насчет характера отношений? С Павлом Николаевичем?

— Не знаю, а придумывать не хочу.

— Правильно. — Неожиданно легко согласился следователь.

Странное ощущение оставалось от общения с ним (это к слову). Только успевал Плахов удивиться неожиданным рассуждениям Балабуева, да и возмутиться (пожалуй), а тот уже гнал дальше. Не торопил, не мелькал, а так, будто пчела перелетает с цветка на цветок. Туда, сюда, и собирает с каждого что-то свое.

— Эти?

— Из Института истории. Вместе с нами конференцию проводили. И в редколлегии Византийского вестника. Там их фамилии есть. Этот Кустоедов — Плахов ткнул пальцем, — оппонентом был на защите диссертации у Павла Николаевича.

— Оппонентом? Ладно, потом… Хоть оппоненты любят в портфелях рыться. Как диссертация Павла Николаевича называлась?

— Точно не скажу. Но по содержанию: — Использование полимеразной реакции для идентификации содержимого исторических захоронений.

— Это, что такое? Поясните, по русски.

— ДНК. Наследственное вещество. Состоит из генов, отдельных элементов. По ним можно установить родственную принадлежность. В том числе, по костям, как наиболее сохранному материалу.

— Как с нашей царской фамилией?

— Именно так.

— Пошли дальше. У вас с собой вашего Вестника нет?

— Есть, представьте. Мы как раз над новым выпуском работаем. Я последний с собой ношу.

— Можете показать?

— Плахов достал сумку, вытащил сборник. Делал он с некоторым удовольствием, ученый — на то и ученый, чтобы ввести желающих в храм своей науки (пусть немного высокопарно, но именно так). Но и Балабуев остался самим собой, успел вставить.

— Я смотрю, вы все с портфелями ходите. У народа примета, раз с портфелем, значит, ученый.

— Это сумка. — Уточнил Плахов. Открыл начало сборника и показал перечень фамилий на отдельной странице. Состав редколлегии. Это Павел Николаевич Кульбитин. А это я.

— Ответственный секретарь? Давайте сюда. Пока мы здесь сидим, нам копию сделают. И птичками пометьте. У вас, я смотрю, иностранцы здесь есть. — Балабуев нажал кнопку, сунулся в коридор и передал сборник.

— И иностранцы. — В Плахове проснулась профессиональная гордость. — Это лучший сборник по нашей проблеме. Его во все научные центры мира рассылают. И в библиотеки. За деньги, конечно.

— Молодцы.

— И здесь на фото они есть.

— Кто?

— Наши иностранные коллеги. Вот, вот и вот. Конференция только закончилась, и люди остались поработать.

— Это, простите, кто?

— Элизабет Дуглас. Англичанка. Она в Турции возглавляет постоянно действующую экспедицию. ЮНЕСКО оплачивает. И я там был.

— И вы?

— Трижды. И Павел Николаевич. У нас в России замечательные документы. Взаимовыгодное сотрудничество. Не можем друг без друга.

— Так, может, в рукописях все и дело?

— Но подлинники мы в музее не держим. Они в хранилище рукописей. А секретного ничего нет. Бери и работай. Иностранцы потому в Москве и задержались.

— Ясно. Видная дама — эта ваша англичанка. Элизабет. Говорите, часто общались. Мимо такой пройти трудно.

Плахов отмолчался.

— М-да. Что ж ее муж так надолго отпускает? В экспедицию. Настолько предана науке? Не в курсе? — Валабуев смотрел внимательно. — С характером женщина. Худая, но жилистая. Наверно, на солнце много бывает. Ну, ладно. А это кто такой?

— Пьер Мустафа Кудум. Француз, алжирец по происхождению. Из Сорбонны.

— Вон какой, пухленький, гладенький, шарфик надел. Цыпа. Вход со двора, наверно?

— Не понял.

— Это мы между собой. Ну, знаете, с нетрадиционной ориентацией. Избушка, избушка. Повернись ко мне задом. Какие у вас отношения?

— Рабочие. — Сухо отвечал Плахов.

— Наверно, не так выразился. — Огорчился Валабуев. — В Управлении коллега вернулся их Америки. Со стажировки. Теперь это одобряется. В биологии считается очень важно. Для соблюдения природного равновесия. Хотите, расскажу случай?

— Не нужно.

— Правильно. Это я просто так сказал. Еще кого-то можете назвать?

— По какому поводу?

— Ну, вообще. Если, например, с иностранцев начать.

— Я вам могу список предоставить.

— Если потребуется. А пока своими словами.

— Еще из редколлегии. С нами сотрудничает. Памфилас Георгис. Грек. Профессор из Афин. Но он еще до убийства отбыл.

— Это вряд ли. Раз отбыл. Но хоть бы одним глазком глянуть. Жаль, фото нет.

— Почему нет? — Удивился Плахов. — Есть. Прямо с конференции. Вот, я с собой захватил.

— Молодец. Внимательный какой. — Восхитился Валабуев.

— Они здесь с Кульбитиным. Потому я взял.

— Колоритная личность. — Одобрил Валабуев, рассматривая грека. Вот, наша жизнь. Сегодня вместе, планы строим, а завтра, увы, совсем в других местах. Только гадать приходится. А вот обстоятельства перемещения… это совсем другое дело…

— Вы, прямо, философ. — Не удержался Плахов.

— А как иначе. — Валабуев обрадовался за философа. — Нам тоже размышлять приходится. А тут еще грек. Ишь, какой. Прямо Александр Македонский. Подбородок задрал, в сторону смотрит. Воин. Грудь четвертого человека ищет, мужчины, конечно. У дамы бы ближе нашел, не стал далеко тянуться. Гордец. Фото вы мне, пожалуй, оставьте. Сохраню, как драгоценность, копию сделаю и верну. Хоть Павла Николаевича нет, а все равно верну. — Валабуев смотался к дверям и вернулся довольный — Вот и сборничек наш подоспел. Этих, что мы вспомнили, вы мне отметьте. Птичками, птичками. Пойдем дальше. Вот эта парочка. — Валабуев ткнул пальцем в грузного седого мужчину и прислонившуюся к нему молодую женщину. Бывает такое, внешность неяркая, не бросается в глаза, а лицо в памяти остается, долго там держится, как будто светит изнутри. И Балабуев это отметил.

— Русская красота. Неяркая, зато наша. Засмотришься, а потом, глядь, кошелька нет. Не иначе, как дома забыл.

— Иван Михайлович Берестов, а это его дочь Маша. — Сухо пояснял Плахов. — Знакомые Павла Николаевича.

— И ваши, нужно полагать?

— Знаком. Интересуются историей. Он — инженер или бухгалтер, вроде бы, а где, не выяснял.

— Выясним, если понадобится. А девица?

— Не такая и девица. Выглядит молодо. На лекции ходила по истории, когда они еще были. Оттуда и знаю.

— А Павел Николаевич?

— Раз пришли, значит, знал.

— Хороший ответ. Ладно, поехали дальше.

— Дальше некуда. Остальных не знаю. Вот это тетка его. Этого я встречал, когда на банкете был по поводу диссертации. Но ничего о них сказать не могу.

— И это немало. — Подитожил Балабуев. — Не удивлюсь, Алексей Григорьевич, если кто-то из этих людей знает о нашем печальном деле больше, чем мы с вами.

— Еще этого помню. Я с ним потом на поминках разговаривал. Бойкий молодой человек. То же, историей интересуется.

— Кто такой? — Балабуев вгляделся в фотографию. Человек снят был сбоку и разглядеть его было непросто. Приглаживал волосы, а на самом деле прикрывал лицо (можно было так подумать), как чувствовал, что снимают и откуда. И реакция Балабуева оказалась неожиданной. С размаха опустился на стул и застыл. Потом развернул снимок в сторону Плахова.

— Этого, кажется, знаю. Точно. Картошкин. Федя Картошкин. Репортер Криминального курьера. Молодой, но ранний. А вам он как представился?

— Сказал, что чтит Павла Николаевича и собирает биографические подробности. Кстати, на завтра и напросился. Дел по горло, но полчаса просил уделить. Значит, и в газетах появится? Если так, не приму.

— Тут думать нужно. — Балабуев был раздосадован. — Этот Федя — настырный. Будет крутиться. Он вас без внимания не оставит. Просить не могу, но советую, интересов дела не касайтесь. И вообще, осторожнее с ним. Это мы факты должны собирать, доказательства. А у них что? Журналистское расследование. Слухи. Версия. Может так, а может эдак. Они вас так расследуют, будете потом по судам ходить, опровержения писать. Погодите, вы что-то хотите сказать?

— Да, вообще то…

Балабуев был задет за живое. Обнажился неожиданно человек со всеми его страстями. — Вы эту публику не знаете. Тайна следствия… никакого разглашения… А этот. Персонаж. Фигаро. Под кровать заляжет, не шелохнется. Он вам и дальний родственник… И фронтовой друг… Мало ли кто. Знаете… Мы ведь с вами заодно… Хотим справедливость восстановить… А когда такое видишь… — И Балабуев рассерженно постучал пальцем по фотографии.

На том разговор и закончился.

Глава 5

Ресмотря на искреннее желание сотрудничать со следствием (а как может быть иначе у законопослушного гражданина), кое-что Плахов утаил. Это ни для кого не пример, и сам Плахов поступил так непонятно для себя самого. И все же утаил.

Несколько лет назад, когда тяга к ненужным для практической жизни знаниям еще сохранялась в интеллигентном обществе, Алексей Григорьевич читал курс лекций по истории Византии. Для общего развития жителей и гостей столицы (было такое обобщающее определение). Представьте себе, несколько десятков слушателей на такие лекции набиралось. Разные люди — моложе и постарше, некоторые приходили с карандашами и тетрадками, а многих отличало знание вопроса вплоть до фундаментальных трудов профессора Федора Ивановича Успенского (основателя и директора Русского археологического института в Константинополе), описавшего свой предмет так, будто с каждым из византийцев он был знаком лично. История вообще предмет очень личный, и те, кто не понимают этого, думают, что можно пройти мимо, не повернув головы, ошибаются, тогда за них это сделают другие и вложат в такую равнодушную голову свои собственные идеи и пожелания на будущее. А в будущем каждый уже сейчас пытается освободить место по факту собственной правоты. Откуда же ее взять, если не из истории?

Плахов лекции любил, таково свойство ученых — желание поделиться истиной, а заодно и себя убедить, что знание это кому-то нужно, и они не зря прожигают собственную жизнь. Трудно во всем этом дать себе отчет (и не только ученым), но люди тонкие к этому приходят, и такие вот лекции, общение с простыми людьми убеждают: да, именно так, выбор сделан правильно.

Среди постоянной аудитории глаз легко находит знакомые лица. Это известно любому лектору, а что касается Алексея Григорьевича, то именно тогда он стал отмечать среди своих слушателей молодую женщину, занимавшую одно и то же угловое место в третьем ряду, как раз напротив кафедры, с которой Алексей Григорьевич вещал, изредка поворачиваясь к экрану со слайдами и демонстрируя в свете проектора свой остроносый профиль. Святыни Константинополя пришли в упадок или, того хуже, были переделаны турками в мечети для собственных надобностей. Смотреть на все это было грустно. Выручали картинки с археологических раскопок, которые велись в Стамбуле, на которых приходилось бывать самому Плахову и покойному Кульбитину (как мы уже сообщали). На фоне этих картинок рассказ выходил не таким сухим, а если учесть, что последние дни Константинополя относились к сравнительно близкому нам времени — пятнадцатому веку, то и находки выходили не слишком древними, сопоставимыми по годам с монастырскими захоронениями, а то и просто кладбищами. Турецкое правительство давало разрешения на эти работы без особого желания, но с авторитетом ЮНЕСКО спорить было трудно. Турецкая рана не заживала — легко сказать, сокровища Трои, раскопали в местной провинции, а где они теперь — вывезли в Германию, а потом и вовсе в Россию. Смириться с этим трудно, тем более, эти страны (Германия и Россия) спорят между собой за обладание сокровищами, как будто сами турки здесь не причем. Так и говорили оскорбленным туркам от имени древних греков, которых, собственно, представлял Шлиман, разворотивший здешние холмы. Кто последний, тот и прав. Утерли туркам большой нос. Потому учет и контроль теперь велись мелочно и придирчиво, чиновник (а они были представлены в составе экспедиции) по своей природе существо именно придирчивое. Тогда в чем интерес? В самих костях и черепах, в обломках керамики, в проржавевшем металле, кирпиче, обожженном пожаром войн. Именно так. Иначе энтузиазм тружеников, роющихся в раскаленной от жары земле, невозможно объяснить. На слайдах и фотографиях это было видно. Мелькали люди, известные нам по рассказу следователю Балабуеву, и ряд других лиц, не менее интересных.

Показ таких слайдов дополнял историю трагического конца Византии. Трагедия, когда конец предрешен, интересна именно деталями, подробностями происшедшего. Языки божественного пламени вырвались из-под купола святой Софии. И тогда монахи объявили усталым, израненным, но не сломленным воинам, что Ангел Небесный — их защитник и спаситель покинул обреченный город. А утром турки пошли на последний штурм…

Обо всем этом (и о многом другом) Плахов рассказывал, глядя поверх голов слушателей, не выделяя никого особо, но и женщину не терял из вида. Она сидела, удобно откинувшись на спинку скрипучего казенного кресла (новых музей не мог себе позволить). Сидела неподвижно, почти не меняя наклона головы и брошенных на колени рук, и за этой маловыразительной позой, за отсутствием движения, Плахов не мог угадать, отношение к его рассказу. И что она делает здесь вообще.

Потом, однако, прояснилось. Сам Плахов подошел, именно с таким вопросом: нужно ли усилить качество подачи материала (хороший повод для знакомства), и женщина сказала, что все и так хорошо, но хочется больше знать об ученой жизни самого Плахова и его коллег. Есть такие люди, любят греться у чужого костра вместо того, чтобы развести собственный. Может, и не совсем так, потому что семья у Маши (так звали женщину) была в виде отца Ивана Михайловича Берестова и не больше (сами судите, какая это семья).

И жили они как-то одиноко, потому что странно представить одиночество вдвоем. Но Плахова они к себе пригласили, и он стал бывать, редко, но именно бывать без особой цели. И Маша была уже не совсем молодой, такие уже не только на лекциях, но по самой жизни садятся в углу и выманить их оттуда непросто. Да и не нужно, сама Маша именно так бы и дополнила. Не молода. За тридцать, хорошо за тридцать, как могли бы уточнить те, кто любят уточнять. Но и сорока пока нет. И это правда. Впрочем, какое удовольствие женщине даже в самом цветущем возрасте, если повода для цветения не находится. Все сама и сама, да с Иваном Михайловичем. Этого Плахов не мог понять.

Остается вопрос: пытался ли Плахов обозначить себя как мужчина. И да, и нет. Противоречие состояло в самой Маше, которая, даже проявляя склонность, не забывала пользоваться огнетушителем. Возможно, Кульбитину (Маша и с ним была знакома) везло чуть больше, хоть это всего лишь мнение раздосадованного неудачника. Впрочем, мы говорим о том, что могло быть, а на самом деле были ровные поверхностные отношения, продолжавшиеся несколько лет. Сам Иван Михайлович интересовал Плахова даже больше. Личность была не слишком загадочная (какие особенные загадки могут быть в наших людях), знай себе, покачивался в своем кресле-качалке. Но многозначительность была, что случается не часто и даже вызывает недоумение вмешательством в привычное однообразие скользящего по поверхности взгляда. Что это там? А это сфинкс, присыпанный песком, посреди пустыни. О чем-то таком человек размышляет, что-то таит в себе, не прячет, а именно таит на недоступной другим глубине. Впрочем, один раз, когда они остались вдвоем (Маша вышла на кухню за чайником), Берестов вдруг, как бы между прочим, попросил Плахова беречь дочь, помочь, если что. Просьба оказалась совершенно неожиданной, не вытекающей из разговора, и потому Плахов понял, что просят всерьез, надеясь, что он не подведет. Тут Иван Михайлович сделал правильный выбор, если только он с такой же просьбой не обращался и к Кульбитину. Но, если и обращался, тоже ничего странного.

Что Кульбитин, если вспомнить покойника? Умел нравиться женщинам, хоть это не совсем точно, а лучше так — мог произвести впечатление. Знал это, и относился к этому знанию со спокойным достоинством. При собственной жене и детях имел талант покровительствовать женщинам, и те, ощутив на себе это покровительство, чувствовали себя польщенными. Кульбитин умел устраивать дела, а Плахов нет. И, понятно, что к Кульбитину обращались. Другое дело, что неторопливость Кульбитина распространялась и на науку, а ум Плахова был живее и бойче, поэтому руководителем проекта назначили именно его. Кульбитин не обижался, теперь он (в новые уже времена) думал уйти в бизнес, и, нужно полагать, достиг бы успехов. Но так не вышло, или, если мыслить за пределами земного времени, вышло совсем по иному, задачей для Балабуева.

Вернемся, однако, к Ивану Михайловичу. Плахов бывал там нечасто (мы уже говорили, а здесь только напоминаем), но в дом этот его тянуло. И если бы Плахова спросили, кто создавал здесь уют — дочь или отец, он бы затруднился с ответом. Обстановка располагала. Было несколько икон в углу, и, опять же трудно понять, украшали они дом или служили своему главному назначению. От их присутствия, от лампы с матерчатым абажуром, низко висящей на столом, отчего большая часть комнаты впадала в полумрак, в котором тускло светилось зеркало, переговаривались между собой почти невидимые птицы, в форточку карабкался с улицы кот, цвел кактус, масса других малозначащих сами по себе бытовых деталей и подробностей отлаженного быта, вставали стеной, за которой шла своим ходом совсем другая жизнь. Где-то там, но только не здесь. Возможно, когда-нибудь потом все изменится, но какое до этого дело, важно то, что происходит сейчас. В общем, на душе оттаивало.

Несколько месяцев они не виделись. Иван Михайлович болел, Плахов ездил по экспедициям (у археологов лето — горячий сезон). Встретились они на похоронах Кульбитина. Иван Михайлович не преминул заглянуть Плахову в глаза. Он вообще умел говорить глазами, что случается не часто. И взглядом напомнил Плахову об обязательстве, беречь дочь. Как то так вышло, что Плахов это обязательство взял.

Встретились они в тот же день после разговора со следователем, Балабуев, кстати, заметил, что Плахов торопится. Женские лица подвержены переживаниям сильнее мужских, и Машино лицо годилось для примера. Была она в темных очках, волосы убраны под косынку. — Не знала, как одеться. Дождь мог быть. Вполне. Погода в сентябре переменчива. Но пока уселись на скамейку.

— Как там у Павла Николаевича? — Маша спросила. Плахов побывал на поминках. Хоть какие поминки по безвинно и непонятно кем и за что убитому. Потрясенная жена, родственники, несколько незнакомых людей и их отдел — Света с Наташей, и он — Плахов. Иностранцев решили не звать, не отвечали они нашим традициям. Знак вопроса витал. Свои поймут, а эти… Впрочем, не будем впадать в грустный тон, печаль не терпит пустых разговоров. Маша, конечно, не пошла. Объяснила, из-за отца. Приболел. Хоть он, возможно, и был бы к месту. А вот одинокая женщина… кто такая… кем приходится… В общем, не пошла.

— Но ведь вы с Пашей друзья. Близкие люди. — Плахов пытался уточнить степень близости и боялся ответа.

— Ах, оставьте. Думаете, я могла завести роман с женатым человеком? — Если она и глянула на Плахова (а ему показалось), то непонятно как из-под темных очков. Но даже если показалось, уже немало.

— Павел Николаевич нашел с папой общий язык. Папа старинными рукописями интересуется. А Паша мог показать знатокам, копии, конечно. Вот они вдвоем изучали.

— Много?

— Что много?

— Ну, часто изучали?

— Много. Последнее время особенно.

— А я и не знал. — Плахов казался раздосадованным. — Почему Иван Михайлович ко мне не обратился?

— Папа к вам лучше относится. Вы еще только приглядывались, а Паша ко мне сразу подошел. Попросил с отцом познакомить, когда узнал, что он Византией интересуется. Отсюда и общий интерес. А вы мне нравились больше. — И снова глянула на Плахова, и руку неожиданно положила, свою в тонкой перчатке на его, чувствительную к такому прикосновению. Внутри что-то такое отозвалось, и уже не стихало. — Потому я на все ваши лекции ходила, а не на Пашины. Он, кстати, обижался…

Плахов чувствовал себя польщенным. Много ли влюбленному нужно. Но задеты были интересы науки, а здесь он был точным. — Значит, у Павла были общие дела с Иваном Михайловичем? А я и не знал.

— Папа занимался рукописями. А Павел слово взял, что ни одна душа про их совместный интерес не узнает. И меня просили не разглашать. Что я могла?.. Но теперь… И мне легче, что рассказала. А то ведь нехорошо. Правда? — Заглядывала Маша в глаза Плахову. Совсем близко оказались эти глаза.

— Нехорошо. — Подтвердил Плахов, теряя голос. — А какой интерес в этих рукописях?

— Папа считает, род наш оттуда идет. И хотел найти подтверждение.

— И Павла Николаевича посвятил?

— Да, Павел был в курсе. Поэтому и слово взял. Вас опасался, боялся, что тему перехватите. Он вам, представьте, завидовал.

— Мне? В чем?

— Считал, что вы ярче, талантливее. А Павел — кто? Завхоз. С бумажками возился.

— На завхозах мир держится.

— Вы, прямо, как папа. Паша зайдет, они сядут на кухне чай пить, рукописи эти разложат, меня в комнату отправят… сколько я не просилась… ни о чем, вроде бы, всерьез не разговаривают. Мне, значит, сюрприз хотят сделать. А папа потом таблетки пьет.

— Что за сюрприз?

— Выставку специальную готовили. Вы, как будто, не знаете…

— В общих чертах. Павел говорил. Была у него идея. Я экспонаты из фонда хранения разрешил выдать.

— Вот видите. А я скульптору позировала.

— Вы? А это как же? — Плахов казался растерянным.

— Потому что к Византии имеем отношение. Папа мне всегда говорил…

— Так может… не поделили они чего-нибудь?

— Не может. Как вам такое в голову пришло?

— Со следователями общаюсь, вот и пришло. Ну, это я в шутку.

— Даже в шутку. Странная история какая-то. Знаешь, хватит об этом.

Маша перешла на ты и уже совсем неожиданно добавила. — Что это мы, как юные влюбленные? Может быть, пригласишь куда-нибудь даму?

И Плахов с восторгом согласился.

Глава 6

Темнеет сейчас рано. Вечерняя темень сырая, все еще теплая и как бы живая. Насыщенного влагой воздуха касаешься щекой. Включать освещение стали реже и меньше, люди, пробегающие сквозь подслеповатую серебрящуюся мглу, кажутся тенями. Ожившими тенями, потому что голоса отчетливо слышны, переговариваются и торопятся куда-то. Ясно, что домой. Милиция прибыла быстро, проходили вдвоем неподалеку и немедленно повернули за угол. Человек сидел, привалившись к стене, разбросав ноги. Голова свесилась на грудь, лица не видно. Пьян? Патрульный окликнул и пошевелил ногу сидящего носком туфли. Здесь и дальше многоточиями выделены смысловые слова-связки, при помощи которых милиция облегчает себе выполнение служебных обязанностей.

— Не пьян, вроде. Эй… вставай…. — Сидящий и не думал отзываться или, если выразиться еще мрачнее, не подавал признаков жизни.

— … В кармане глянь…. Посвети…

— Да ну его…. Потом станет жаловаться…. Блин…. Крови, вроде, нет… Но, видать…. от всего сердца…

— А ты все равно глянь.

— Глянул…. Ё… Иностранец, кажись. Не наш… Эй, ты, пидор… Ты живой…? Коля, вызывай… перевозку…

— … Уже вызвал…

— А ты поторопи…. А то потом будем…. С этим…. Бумагу писать. И время засеки…

— Свидетелей хорошо… пока опросить… Кто нашел…

— Вот именно… Ё… Найдутся они… Тут пидоры… собираются. Может оттуда…

— Да ну их… Нет и…. Вон труповозка… едет.

— Посвети. Глянь… шевелится…

— Ну его… Давай, грузи… тяжелый…

Глава 7

Федя Картошкин, конечно, не был таким монстром, как изображают репортеров криминальных новостей. Вполне рациональный человек, историк по образованию, нашедший себя в новое, совсем непростое время, когда его бесцеремонность, азарт пришлись впору.

Феде позвонил дворник Рустам. Рустам был таджик, устроился в городе на птичьих правах и дел с милицией старался не иметь. Это он нашел тело Павла Николаевича. А с Федей у него было знакомство по курьезному случаю, не имеющему к нам отношения. Федя не забывал визитку оставить, и, если что, просил звонить. Как создается агентура? Именно так. На почве взаимной заинтересованности. В милицию Рустаму звонить не хотелось, голос бы выдал нерусского, да и зачем ему. Начнут расспрашивать.

Федя — редкий случай — скучал. А тут такой подарок. Ехать недалеко. Федя прибыл на место происшествия со скоростью пожарной команды. Рустам показал. Федя присветил фонариком и отошел осторожно, чтобы ничего не задеть, никому на глаза не попадаться. Опытный человек, ничего не скажешь. Позвонил в милицию, сказал, что, вот, нашел, выгуливая собаку. Устроился неподалеку и стал наблюдать. Хоть наблюдать было нечего. Приехали, потоптались (работнички!), сфотографировали и отвезли. А Федя размышлял. Труп неизвестного в большом городе не редкость. Одежда вполне. Брюки светлые, туфли приличные, хоть на каждый день. Часы на руке не тронуты. Часы Федю воодушевили. Будь обычное ограбление, о часах бы не забыли (ясное дело, в карманах Федя рыться не стал). Значит, что-то здесь есть…

Весь следующий день, пока милиция устанавливала личность убитого и вообще начала шевелиться, Федя вел работу. Фамилию погибшего через знакомых в милиции он прояснил быстро. Чего спрашивается убивать музейных работников? Люди тихие, малозаметные…, хотя вот тут, извините. Опекают большие ценности. В таком противоречии и кроется содержание. Зададим себе этот вопрос. Неясно. Значит, Фединым читателям будет интересно. Стоило копнуть. И Федя взялся. Побывал на похоронах, даже на поминки проник. Поглядел на Плахова. На прочих. Прислушался со стороны, чем занимался покойник и остался в недоумении.

Кому Кульбитин этот мешал? Изучал всякие ископаемые, которые даже полезными по нашему времени не назовешь. Продать нельзя. Приватизировать незачем. Что тогда? Но других зацепок не было. Приходилось пока ждать. Не было у Феди возможностей, определить, как и что. Ничего не оставалось, как со стороны наблюдать. Он еще раздумывал, предать ли это дело огласке. Но ведь и сказать нечего. В общем, Федя решил выждать.

Глава 8

В нашей жизни принято присваивать событиям выразительные названия, особенно если эти события происходят в рабочее время и способствуют продвижению дела. Поэтому встреча Балабуева со Шварцем именовалась оперативным совещанием. Шварц пришел к Балабуеву доложить, как и что. Получалось неутешительно. Чего этого Кульбитина понесло на роковую встречу, что он там хотел, с кем встречался, выяснить не удавалось

— Может, его и убивать не собирались. — Рассуждал Балабуев. — Шваркнули по голове и перестарались. Портфель отобрали. Хоть что портфель. Даже часы не сняли. А часы имелись. Денег нет? Порядочный человек, потому и нет. Хоть тоже не факт.

— Да, и не в этом дело. — Вторил Шварц начальству. — Какого черта его туда понесло?

— Может быть, шел к кому-то. По дороге встретили. А мы тут голову ломаем. Да еще дураками делают…

— Кто?

— Ты знаешь, кого этот Плахов опознал? Картошкина. И ведь пристроился за спинами подлец, я его сразу и не разглядел. Ты видишь, Леня. Мы последними обо всем узнаем.

— Не совсем. — Скромно отвечал Шварц. — Позвольте продолжить. Прошелся я по местам, где Кульбитина убили. И набрел на нерусского. Таджик по имени Рустам. Никто уборкой территории заниматься не хочет. Вот ЖЭК этого Рустама и взял. Пообещали постоянное трудоустройство, потому он такой запуганный. Поговорил я с этим Рустамом, оказывается, это он Картошкину сообщил. Тот подъехал, наши уже потом.

— Ловко. Так это он и вызвал. А никакой не собачник. Голос в милиции записан. Ах, Картошкин, что ж ты такой неумный. Ну, Леня, сделал мне подарок. Значит, так. Пусть пока крутится, мы теперь за ним приглядим. Он чем дышит?

— Жабрами.

— Вот именно. Пусть копает. Настанет час, мы его за эти жабры и возьмем. Будет знать козлик, как в чужом огороде морковку щипать. Ну, хорошо, с Картошкиным понятно, а наверху. Информация при нас, а там уже в курсе дела. Круги по воде идут, а кто камень бросает неизвестно. Что ты в музее накопал?

— Кульбитин два дня ходил, делал какие-то экспертизы. Обычно они по графику работают. А тут пришел вне всякой очереди.

— Что определял?

— Генетическую идентичность.

— Угу. Меня этот Плахов просветил. Кого с кем?

— Вопрос. Свежих образцов у них в музей не поступало. Частный заказ.

— А учет он ведет?

— Целый журнал. Он в целости.

— А если изъять.

— Вся их документация там. Забирать зачем? Она вся в компьютере есть.

— Балда. В журнале пометки могут быть, комментарии.

— Я кое-что выписал. Ничего особенного.

— Все равно, что-то здесь не то. Больно борзый этот Кульбитин.

— Был… — Уточнил Шварц.

— Ну, да. Был. Но какие-то продолжатели у этого дела есть. Они же его и успокоили. Значит так. У тебя два задания: поезжай в Управу, найди этого Закса Семена Иосифовича. Запомнил? Две умные головы лучше, чем одна или наши полторы. А потом займись иностранцами, которые у нас отмечены. Я, если нужно, начальство спрошу, на пару дней людей выделить. Пусть поглядят, поинтересуются, как они время здесь проводят. Я пока в музей схожу. Этот Плахов ни то, ни се.

— Девочки в музее говорили. Они с Кульбитиным снова в Стамбул собирались.

— Вот это уже от нас будет зависеть. — Строго сказал Балабуев. — И от него самого, конечно. От искреннего сотрудничества с органами следствия.

Глава 9

Я вам скажу, — Говорил Балабуев Плахову, осматривая скромный музейный кабинетик, — это не наш метод. Как осмотр места происшествия — не годится, как следственный эксперимент тоже, обыскивать вообще глупо — сколько времени прошло, да и ордер не дадут (какие основания?), и, вообще, если подумать, что я делаю у вас, непонятно. В принципе, если бы у нас не сложились отношения (а они ведь сложились), вы свободно могли бы попросить меня уйти. И я бы исчез, растворился, как белый парус за горизонтом. Но я вам скажу, Алексей Григорьевич, затянулся узелок, и пока мы с вами его не распутаем, это нам обоим, как сейчас говорят, сплошной геморрой-с. Знакомы? Нет? Счастливый человек. — Балабуев вздохнул и продолжал. — Но и для вас могут сложиться проблемы, хоть и в другом месте. Подписку о невыезде я с вас хоть сейчас могу взять. И ограничить вашу свободу передвижения. А что делать? Вот у меня, где сидит… — Балабуев постучал себя по затылку. — Может, возразить хотите?

— Не хочу.

— И правильно. Как должностное лицо я, конечно, спокоен и беспристрастен, какие могут быть претензии, а, как человек, я на вас в обиде. Вы этот геморрой запустили, а теперь — доктор помогите? А я кто? Живой индивид Начальство на меня наседает. Не знаете, кстати, почему? Что за повышенный интерес? Вы не представляете, сколько таких, как ваш Кульбитин, находят. И никто особо не парится. А тут, буквально, на ушах выстроились и стоим, такой шум. Иностранцев вокруг понатыкали, как ржавых гвоздей в доске. И все они с вашим Павлом Николаевичем в дружбе и согласии. Иностранец теперь нам друг, товарищ и брат. У нас ведь крайности. То через проволоку общаемся, то целоваться лезем, куда покажут. А они ведь тоже люди со своим интересом. Ваш подчиненный с ними дела вел. Кто в этом может разобраться, как не вы? Кто мне станет помогать? Раньше, как говорили. Дети — лучшие друзья чекистов. А вы — взрослый дядя, тем более должны понимать.

— Ну, знаете. — Запротестовал Плахов. — С моей стороны — максимальное содействие. Мы ведь не просто человека, прекрасного специалиста потеряли.

— Вот именно. Специалиста. — Подхватил Валабуев. — Ну, и чем он таким отличился, чтобы по голове кирпичом вознаграждение получить. Вот, знаем мы, он экспертизу заказывал.

— Первый раз слышу. Мы пока материал по экспедициям не разберем, никаких экспертиз.

— И по журналу можете проверить? Ведется у вас регистрация?

Пока Плахов доставал журнал, перелистывал страницы, Валабуев осматривался. — Чей это портрет. (Вообще то портретов было два.)

— Вот тот — Успенский Федор Иванович — крупнейшая фигура по истории Византии. В России и в мире. Вы Историю Византийской империи в руках держали?

— Не доводилось. — Скромно отвечал Валабуев. — А второй кто? В черной шапочке.

— Академик Борисов Владимир Алексеевич. Основатель нашего музея. Продолжатель дела Федора Ивановича.

— Смотри, как бородку подстриг. Клинышком. Старинная наука.

— Товарищ Сталин так не считал.

— Кто, извините?

— Сталин. Иосиф Виссарионович. Вызвал Владимира Алексеевича из ссылки, тот преподавал историю в Томском университете, и распорядился обновить исследования по истории Византии. При своей личной поддержке. Тогда и нас организовали. А было это в 1943 году.

— Во время войны?

— Вот именно. Потому, никакая она не старинная. Турки цацкались с нейтралитетом. Выжидали, кто кого. Только бы рыпнулись, мы бы им хвост защемили, припомнили и Константинополь, и проливы.

— Ого, игра шла. А я и не знал. Тут, оказывается, серьезная политика. Что же это вы? Нужно уважить товарища Генералиссимуса. По справедливости.

— Не положено в государственном учреждении. А разрешат, вывесим. Вот этот журнал. Как видите, никаких записей. С мая месяца.

— А разрешение вы должны давать?

— Нет. Он сам.

— Непорядок. Потому и слал под номерами. А какой результат, не знаете?

— Я вам сказал, под номерами.

— Алексей Григорьевич, разве я не понимаю. Под номерами. А вы все равно возьмите. Номер X в сравнении с номером У.

— Не совпадают.

— Что не совпадают?

— Номер X с номером У.

— Вот видите. А что это нам дает?

— Ничего.

— Ничего — это тоже ответ. Пусть полежат… Кстати, был у вас этот Картошкин? Недавно только ушел? Что вы ему такое рассказывали, если не секрет?

— Про конференцию. Историю вопроса, если хотите.

— Так, может, вы и меня просветите. В общих чертах.

— Вот именно, в общих. Мы ведь многими проблемами занимаемся. А тут сошлось на Византии. Мы участвуем по программе ЮНЕСКО. Раскопки ведутся в Турции, в Греции, в Балканских странах. У нас ценные архивы сохранились. На раскопки приглашают регулярно. Грант дали. Так что интересы совпадают. И научные, и материальные.

— И что вы там накопали?

— С Константина все началось и на Константине закончилось. Спустя тысячу лет с хвостиком. Первый Константин — христианский император. Под влиянием своей матери Елены принял христианство. Лег спать, ему крест приснился. Проснулся, встал, и, осененный этим видением, победил.

— Нам бы так. А то снится, черт знает что. Знаете что, давайте с конца, иначе мы в это тысячелетие не скоро уложимся.

— То, что Константинополь взяли турки в 1453 году, вы, наверно, знаете. При этом погиб последний византийский император Константин XI Палеолог. Погиб с оружием в руках, защищая город. Редкий для нашего времени случай. Не сбежал, хоть ему предлагали. Съехал бы себе за границу, деньги в Венецию заранее перевел, там ведь уже банки были, чем не Швейцария с Кипром и Америкой, да и жил спокойно. Шансов на победу практически не было. Всего их было семь тысяч — защитников города. Пять — самих византийцев, и около двух тысяч прислали Генуя и Венеция. Притом, те были не в ладах друг с другом. А генуэзцы, которые по соседству с Константинополем жили в Гелате, через залив Золотой Рог, те вообще, туркам подыгрывали. У турок только регулярного войска было за двести тысяч. Ну и всех прочих, желающих поживиться, столько же. Вот и считайте. Правда, стены у города высокие, и дрались люди замечательно. На море и на суше. Притом, что у турок была сильная артиллерия, которая палила непрерывно. Чего только они не делали: и подкопы под стены вели, и флот по суше перетащили в залив Золотой Рог, чтобы сжать кольцо блокады. Два месяца осада шла, несколько штурмов выдержали. Все призывы султана к сдаче города отклонили, а султан (Мехмед II) обещал сохранность жизни и имущества. Не сдались. И судьба решающего штурма висела на волоске. Запаниковали генуэзцы, когда ранили их командира Джустиниано. Но и тогда положение можно было спасти. Окончательно решила дело трагическая случайность. Стены длинные, защищать почти некому. Калитку в стене забыли закрыть, через которую византийцы делали вылазки. Турки случайно ее обнаружили, проникли в город и зашли с тыла. Константин с верными людьми бился до последнего. Его тело среди горы трупов опознали по сапогам с императорскими вензелями.

— Достойная смерть.

— Это точно. Мехмед, когда взял город, увидел золото и прочее добро, поразился, как же так с такими деньгами и не устояли.

— Всюду крайности. — Вздохнул Валабуев. — У нас в мирное время страну ободрали, как липку, а там в войну не смогли воспользоваться.

— И там не просто. Общество классовое. Феодальная аристократия, ростовщики, банкиры — как пиявки. Потому город зачах еще до нашествия. Свои его же и погубили. Кто станет ремесленником и земледельцем трудиться, если все приобретенное достанется другим?

— Вы меня не агитируйте.

— Это не я. Это — цитата. Алексей Макремволит дословно — византийский деятель той поры. Кто станет?., ну, и так далее… Корыстолюбие разложило империю еще до всяких турок. А Мехмед проявил уважение, поцеловал отрубленную голову императора, водрузил ее на местном форуме в честь победы, потом забальзамировал, приказал обложить золотом и серебром, возил и показывал по всему мусульманскому миру. А тело исчезло, по преданию, похитили его оставшиеся в живых ромеи и захоронили с подобающими почестями, а место этого захоронения неизвестно.

— Ромеи — кто это?

— Византийцы так себя называли, греки по происхождению.

— Сильная история.

— А если я скажу, Россия имеет права на Константинополь?

— Очень удивлюсь.

— Представьте себе. Детей у погибшего императора не было. Племянников разнесло по свету: в Венецию, в Рим к Папе, в самом Константинополе один оставался при султане. Тому, правда, не повезло. Султан его к себе в гарем определил служителем. Но перед этим, сами понимаете, что со служителями в таких местах делают…

— Что, действительно?

— Вот именно. Единственно, кто, говоря по нашему, сделал карьеру, внучатая племянница. Там она Зоей была, а у нас известна как Софья Палеолог. Фамилию родовую сохранила. Стала женой Ивана III. Трон византийских императоров у нас хранится, если сейчас не украли. Сами понимаете. И герб наш с двуглавым орлом оттуда. Одна голова в Европу, другая в Азию. И сам Иван III от константинопольского владычества не отказывался. Европа признавала, и Папа Римский. Об Америке тогда ничего известно не было.

— С теми только держись. Ну, хорошо, а теперь что делать? Сталин думал на этот счет, но разве он ответит.

— Сейчас это уже историческая наука. Не такая древняя, как вы думаете. Потому ездят, изучают. У тех же американцев специальный институт есть. Истории Византии. Мало ли что. А теперь, чтобы быть ближе к теме. В Византийской империи было много ересей. Империя стояла между Востоком и Западом. Тут вам и манихеи, и ариане.

— Кто такие?

— Бога по разному толковали, проблему добра и зла. Но сейчас не в этом суть. Если захотите, разберетесь. Вам манихеи должны быть ближе. По профессии. Они считали, зло правит миром.

— Прямо, как наш криминалитет. Неправильно вы нас понимаете, Алексей Григорьевич. Вы сейчас рассказ окончите, домой пойдете, мороженое по дороге купите. Не любите? Ну, ладно, это я так. Потом в командировку соберетесь, если деньги дадут. А я, как видите, сижу на месте и голову ломаю, чтобы ваши интересы оградить. Вот, благодаря вам, услышал интересный рассказ. И на том спасибо. У нас практика, а история дело прошлое.

— Константин даже Унию принял. Вернее, до него приняли. Он ведь всего четыре года правил, не успел развернуться. История времени не дала. А по поводу Унии страсти кипели.

— Это как?

— Уния? Согласились признать верховенство Папы. Но обряд оставили свой, византийский с тем, чтобы богослужение вести на греческом языке. Греко-католики по нашему. Между прочим, там и москвич постарался. Бывший митрополит Исидор, агитировал за Папу. Его в Москве за это в тюрьму заключили, он бежал, добрался до Рима. Папа его направил в Константинополь к Константину. Тот принял, надеялся, что Папа помощь пришлет. Папа обманул, а Исидор, нужно отметить, бился храбро, до конца, потом с каким-то дураком поменялся. Одежда, доспехи, тот и польстился. Ему турки сгоряча секир башка сделали, а Исидор спасся, плен прошел. Дрались все вместе, и католики, и униаты, и православные, но не устояли. А раскол был еще до того, как Унию приняли, часть раскольников на Русь ушла. Из рукописей это известно, кое-что сохранилось. Теперь они, сами понимаете, дорогого стоят. Потому и ездим, мы к ним, они к нам.

— Вы, извините, тоже собирались?

— Собираюсь.

— А теперь посудите сами. — Рассудительно заговорил Валабуев. — Что мне прикажете делать. Начальство меня спрашивает, как, Балабуев, продвигается расследование? А я отвечу. Главный свидетель отбыл в теплые края и никакой возможности достать его оттуда не предвидится. А ты, Балабуев, знал? Знал… Что со мной после этого будет? И с вами, Алексей Григорьевич. Если мы до правды не докопаемся, то вы здесь не усидите, а я у себя не сохранюсь. Без документов в нашей работе нельзя, потому я вас повесткой к себе приглашу. А вы сами решайте. Или вы нам расписку даете, что из города ни ногой. Или, что обязуетесь сотрудничать для выполнения общего дела. Вместе будем расхлебывать.

— Я должен подумать. — Сухо отвечал Плахов.

— Конечно, подумайте. Сутки у вас есть.

Глава 10

Семен Иосифович Закс (по прозвищу Киссинджер) занимал пост советника по выработке нетрадиционных решений, или, если хотите, ноу хау. А почему бы и нет? Если есть нетрадиционная ориентация (то же ноу хау, в некотором смысле, хоть и очень давние), то должны быть и суждения, предполагающие дерзость и полет мысли. Семен Иосифович никогда начальником не был, на голубом экране не показывался. Все потому, что ум имел стратегический. Если есть более подходящее слово, пожалуйста, но здесь уместно именно стратегический. Председателей, заведующих и прочих ставило высокое начальство, следуя суровому правилу, маленький начальник не должен быть умнее большого начальника, а взамен ума должен быть ему предан душой и телом (не путать с секретаршей). О душе заговорили только сейчас, а в прежние времена было достаточно беззаветной преданности. Иногда добавляли совсем мрачно: до последней капли крови. Искания начинались потом, когда начальнику требовалось найти себе советника. Сюда требовались люди иного сорта. Хотелось иметь человека неглупого и даже (страшно подумать) умнее себя. Но чтобы без амбиций. Найти непросто, если не знать, где искать. Иван-царевич на такой должности не усидит, расправит крылья, да еще заклюет кормильца. Люди со способностями в советники не шли, им — хозяевам жизни, подавай простор, а с алкоголиков и дураков (прости Господи) и брать нечего, с этим начальство и само справлялось. Потому спроса на руководство большого не было, а на советников был. Ну, и где таки искать? Уже по интонации вопроса видно, где. Взгляд начальства неизбежно направлялся в сторону лиц особой национальности. Так было раньше, скажет въедливый читатель, теперь не так. Но жизненный путь Семена Иосифовича как раз пришелся на время, которое и было раньше, где джигит или участник родео вылетал из седла, придерживая шляпу, и хорошо еще, если спасался. Правда, Семен Иосифович, если сравнить, держался на простом стуле (мягких кресел он из скромности себе не разрешал), и спасибо, что позволили ему приносить пользу обществу и собственной семье.

Семен Иосифович был невысок, седовлас, припадал на простреленную в боях ногу. Почти (представим себе) без высшего образования. Недоучился перед армией, а после продолжить образование не захотел. Давала себя знать контузия головы, доставлявшая Семену Иосифовичу большие страдания, но и служившая (очень возможно) генератором многих ценных идей. И вмятина была, прикрытая буйной седой шевелюрой. Когда голова начинала болеть, Семен Иосифович заводил в эту вмятину палец, начинал массировать (что-то он там для себя находил), и дай Бог, чтобы нам всем приходили в здоровую, без вмятин голову такие необычайные мысли. Потому, в ответ на восторг очевидцев, Семен Иосифович только отмахивался: — Ай, ничего особенного. Взрывной волной звнесло.

Идей было много и все захватывающие. Уже в наши времена Семен Иосифович смог развернуться. Он предложил вызвать соседний район на соревнование по церковному строительству, причем искренне радел за православие, полагая, что с мечетями и синагогами разберутся и без него. По этой причине район за один только год сдал в эксплуатацию три храма, пять часовен (две сверх плана) и по итогам соревнования занял первое место. Сам Семен Иосифович скромно стоял в стороне, когда Патриарх приехал награждать особо отличившихся. Говорили, что Семен Иосифович принимал участие в подготовке чуда. Пред светлые очи Владыки выставили тело усопшего кровельщика, свалившегося из-под купола новостройки. Уже тяжелый дух пошел (Семен Иосифович лично проследил), но Святейший окропил усопшего, тот встал, размотал погребальные пелены, надел оранжевую каску (утверждали потом, не каску, а нимб), и полез на леса. Чудо это подробно описано в церковном Вестнике, желающие могут подробно ознакомиться, а скептиков все равно не убедить (благо, немного их осталось в нашей истинно верующей стране).

Одно благородное начинание Семен Иосифович провел для ветеранов. А как иначе? Теперь вместе с удостоверением и грамотой им вручали пропуск на бесплатное посещение городских туалетов. Именно пропуск, а не абонемент на ограниченное число посещений, как настаивали владельцы (собственники) этих полезных заведений. С ними Семен Иосифович договаривался отдельно и успешно (коммерческая тайна) и даже пробил заем у какого-то иностранного банка на очень выгодных для нас условиях.

Это еще что! Мелочь. Неуемное воображение Семена Иосифовича питали идеи куда более грандиозные. Свободная мысль (а именно такова она была у Семена Иосифовича) не терпела ограничений, бурлила, выходила из берегов. Не знала пределов. Там где ленивый обывательский ум довольствуется мелочными подсчетами, восторженное воображение Семена Иосифовича (соединение природных способностей с последствиями контузии), заглядывало вдаль, за окрашенный восходом (или закатом) горизонт, где, подобно прозрениям Заратустры, открывались новые страны и целые континенты духа. Немудрено, что Семен Иосифович размечтался сотворить новую религию. Подобно чудесам и свидетельствам, открывавшим запредельные пути древним народам, здесь толчком к просветлению послужило телевидение. Признаемся, хотя бы себе, далеко не каждый способен распорядиться полученной информацией, не подпасть под ее влияние, а, овладев, подмяв, так сказать, под себя (не будем бояться здесь этих слов), сделать поистине реформаторские открытия. Вспомним, как растерянно (впрочем, кто как) наблюдали мы за уроками, достойными Диснейлэнда и преподанными Господином президентом (живым человеком, не без слабостей, как оказалось) юной стажерке в задней комнате имперской резиденции, в алтаре Храма государственности, пред которым толпы взволнованных до потоотделения экскурсантов воочию убеждаются в торжестве освященной законами добродетели. Легкое потрясение умов, которое вызвали тайны этой комнаты (со временем здесь протянется экскурсионная тропа), не коснулось Семена Иосифовича, а послужило толчком для возрождения древнего культа извлечения плодоносной струи из самих недр символа эпохи (и ее ритуального пролития на девственные одежды). Разве в древнем Риме — прообразе имперского величия было не так?

Семен Иосифович замахнулся, не шутя. Отдельно выдвигалась мысль помещения в Музей мадам Тюссо (слово мадам здесь очень уместно) композиции с возложением рук застывшего божества на голову коленопреклоненной, погруженной в тайны приобщения девы. А пока план внедрения идеи (как символ дружбы между народами) обсуждался лишь начерно — выбором accessoires (приспущенных одежд, листков фиги) и образов, сменивших бездуховный материализм.

Таких добрых дел за Семеном Иосифовичем числилось немало. Что и говорить, время для предприимчивых людей настало замечательное. А очень важный человек, можно сказать, спаситель Отечества, которому Семен Иосифович подкинул очередную мысль (мы к ней еще вернемся), высказался так. «Не важно, за что схватить, если есть за что держаться.» Мысль эта, переведенная на латынь (хоть и на санкрит не мешало бы), и используемая по самому разному назначению (в частности, для подведения итогов экономических реформ), украсила сборник афоризмов новейшего времени и вызвала много ученых и личных толкований, а Семен Иосифович только вздохнул. Он знал жизнь, и потому был человек грустный.

Несмотря на постоянную занятость, Семен Иосифович был совсем не бюрократ. Это нужно отметить. Видно, ему нравится работа с людьми, и в этой работе он черпает собственное вдохновение. Попасть к нему для человека с идеями труда не составляло. Так что Леня Шварц пришел по нужному адресу.

— Кульбитина помню. Он консультировал один наш проект.

Проект этот касался южных областей страны (речь о нем впереди), но переговоры велись кулуарно, и совсем не тот человек был Семен Иосифович, чтобы проболтаться.

— У нас интересовались. — Разъяснил он, а сам запустил палец в голову и стал тереть. — На совещание приглашали, не пришел.

— Может, у него документы? — догадался Шварц. — Спецслужбы? С ними как?

— Если что-то найдете, только тогда.

— А не опоздаем? Там иностранцев полно.

— Я человек государственный. — Вздохнул умудренный жизнью Семен Иосифович — Сами решайте. Но чем больше шума…Я там… Мы тут… — Прибеднялся Семен Иосифович. — Поглядим. А будете нуждаться в дополнительной информации, спрашивайте.

— А какого вы мнения об этом Кульбитине?

Семен Иосифович поскреб вмятину: — Может, случайность. Шел человек, нарвался на хулиганов. Ну, а если нет? Тогда что? Умышленное. С какой целью? А таких целей три. Любовь, деньги, власть.

— Пьянство…

— Наш вклад в криминалистику. — Семен Иосифович вздохнул. — Выпили, разбудили инстинкты, озверели. Нет, если умысел искать, алкоголь не годится. Здесь холодная голова нужна. Что я вам рассказываю, когда вы лучше знаете…

— Знаю. — Леня и сам стал огорчаться. Печаль Семена Иосифовича, как летучий вирус, передалась и ему. — Если сразу преступление не раскроешь, по горячим следам, то и перспектива уменьшается со временем.

— Ну, это вы рано загрустили. Вот этот ко мне приходил, — Закс достал визитку, водрузил на нос очки, — Картошкин Федор. Активнейший человек. Знаете его?

— Репортер из криминальной хроники.

— Вот-вот. Готов на любое сотрудничество. Только давай.

— По поводу нашего дела?

— Любого. В общем, будет нужна помощь, обращайтесь. Руководство поддержит. Я бы и сам, по стариковски. Хоть я человек маленький. — И Семен Иосифович скорбно вздохнул.

Глава 11

Когда сыщики встретились снова, Балабуев позволил себе пожаловаться на жизнь, чего с подчиненными делать не полагается.

— Ну что? — Спрашивал Балабуев Шварца. — Что этот Закс?

— Кульбитин его консультирует, как историк. Позвонили домой, узнали, перезвонили нам.

— Что-то этот Закс знает. Но молчит.

— И будет молчать. Хитрющий старик. А к остальным не подступишься.

— Кого-то этот Кульбитин принимал. Через черный ход, впустил и так же выпустил. Иначе чего ему так долго сидеть. Работы особой не было, конференция закончилась. Шел бы домой. А он больше двух часов пересидел. — Размышлял Балабуев.

— Тут вот еще. Я Щеглова поставил проследить. Парень тертый, за корреспондентами иностранными ходил. Он за англичанкой часа три по городу таскался. Никаких контактов, осмотр достопримечательностей. А мне говорит, сколько этих островитян пасу, а такого не видел. В церковь она пошла.

— Ну и что?

— Православная церковь, что ей там делать.

— Поглядеть.

— Это вы Щеглова не знаете. Он все высмотрел. Свечку поставила. У иконы… Вроде как за невинно убиенных.

— Хм. Что еще?

— Перекрестилась по нашему, по православному.

— Ну, глаз орлиный. И что теперь с ней делать?

— В том и дело, что ничего. И допросить нельзя. С нас же голову снимут.

— А что, если мы Картошкина на нее запустим. Пусть раскроется.

— Похоже, есть смысл. Ты голос его в милиции списал? Вот мы его и прикрутим. Будет знать, как с милицией шутки шутить. С остальными как?

— Грек уехал, француз не торопится, подходил к геям. Наши уточнили. Гей клуб искал.

— Ладно, пусть празднует. Я тебе объективки зачитаю. Эта англичанка. Бессменный руководитель экспедиции. Диплом Оксфорда. Там же диссертация. В Москве шестой раз. Работает в архивах. Характеризуется сугубо положительно. Подозрительные связи и контакты не установлены.

Теперь, грек. Университет в Салониках. Профессор археологии, античного мира и мудае… что они тут понаписывали.

— Дайте мне. Медиевистики. Это — средневековая история.

— Всё ты знаешь… — Недовольно пробурчал Балабуев. — Так бы и писали. Блин. Средневековая… В общем, оттуда он. Копает в Греции. Тоже на конференциию пожаловал. У всех научные труды. К истории изучения гробницы Александра Македонского… Видишь как. Я говорил, что похож.

— Кто на кого?

— Грек на этого Александра. Я так Плахову и говорил.

— А вы его знали?

— Кого?

— Македонского.

— Ты, Леня, — опасный тип, готов подначить начальство. — Возмутился Балабуев. — А начальство этого не любит. Ну и третий. Француз. Преподаватель Лионского университета. Постоянный участник раскопок. Нетрадиционная ориентация. Под вопросом.

— Видно, готовили вербовку.

— Кому это теперь нужно. В общем, ничего. Не с чем на доклад идти. Теперь эта парочка. Берестовы. Иван Михайлович в больнице. И дочь. Эта не могла убить. Вряд ли. Кондиции не позволяют.

Ну, Леня, что скажешь? Повесили на нас шинель товарища Буденного. А она не застегивается.

— Почему это — шинель?

— Потому что серая, хоть все глаза прогляди. Как думаешь, выпускать этого Плахова в Турцию?

— Хотелось бы англичанку пощупать и француза, пока они здесь. Но начнем жать, испортим отношения. Если есть к этой истории интерес, спугнем. Больше они к нам ни ногой. Значит, нужно и Плахова отпускать. Чтобы никаких подозрений. Плахову так и скажем. Чистый, как голубь мира. Лети, неси пальмовую ветвь.

— Откуда ты, Леня, такой умный. Тебе бы в банке работать, в отделе исчезновения кредитов. А ты здесь. Скажи, какой интерес?

— А ваш какой?

— Ну, я. — Балабуев как-то безнадежно махнул рукой.

— И я вроде того. Хоть за будущее не поручусь Пора нам Картошкина брать.

— Подумай, как его пугануть, чтобы проявил сознательность. А я пока оформлю задержание.

— Так мы же решили по хорошему…

— И я про это. По хорошему. Бумагу сразу оформим. Пусть лежит. Чтобы потом с этим курьером не заедаться. Такая рыба, нужно знать, как подсечь, когда тащить. Не сорвется.

Шварц рассмеялся.

— Ты чего?

— Нам бы дело Кульбитина раскрыть. А мы Федю выловим.

— Ничего. Пусть подсохнет на солнышке. Будет знать, как милицию за нос водить. И польза от него может оказаться.

Глава 12

В те же дни у Картошкина состоялся разговор с главным редактором газеты Криминальный курьер.

— Федя, дорогой, ты учти. Мы — коммерческое издание. Что заработаем, то и скушаем. Ты по образованию кто, напомни? Историк? Все равно, не увлекайся. Мне твои новости нужны, сегодня газету заполнить, а не упираться во имя героического прошлого. Если совпадут, очень хорошо, а нет, я переживу. Вчера бардак накрыли. А ты где был?

— Так, в каждом номере.

— Ничего, читатель любит. Не силос на зиму заготавливать. Феликс бегает, где Картошкин, а тебя нет.

— Пусть бы сам и ехал.

— Чтобы камеру разбили. Нет уж. И пресс-конференцию ты пропустил. Хищения на водоканале. Я Титову отправил. Но Титова разве разберется. Замужняя женщина, ребенок. Ей бы в Практичной домохозяйке работать. Муж приходил. Требует, секс ей не давать. Свои проблемы у мужика. А она как раз не против. Ну, что мне делать? Со всех сторон только и слышишь. Где Картошкин?

— В Управление я бы съездил. Там этот Закс. Интересная фигура.

— Основной игрок?

— Играют другие, он тренирует.

— Хорошо, съездишь, что у тебя?

— Убийство музейного работника. Вечером, на улице. Без ограбления. Портфель забрали, потом подбросили. Менты этим занимаются.

— А ты, значит, помогаешь.

— Обижаете. Они не догадываются. Но лучшие их люди. Балабуева я знаю. Дурачком прикидывается, а сам только и ждет, за горло схватить. Я с музейными девчатами на поминках познакомился…

— На чьих это поминках?

— Вот этого убитого. Кульбитин по фамилии.

— Мы тебя ищем, а ты на поминках жируешь?

— Материал может быть. Я с начальником этого Кульбитина разговор имел. У них, кстати, конференция недавно была. По результатам раскопок. И у нас, и в Турции. Иностранцы съезжались. Думал о деле поговорить.

— Чего не поговорил?

— Поговорил. Не на ту тему. Балабуев этот музей по самую крышу обложил.

— Тогда не связывайся.

— Кое-что я успел. — Поскромничал Картошкин. — По убийству Плахов говорить отказывается. А вот на историческую тему сгодится.

— Ладно, пойдет в номер. Очень кстати. А то одну чернуху гоним. Готовь.

— А я уже приготовил.

— Ишь ты, — восхитился редактор. А ну, покажи. Или прочти сам.

Картошкин прокашлялся и стал читать.

Статья касается давней истории и удачно разбавляет сюжеты Криминального курьера, посвященные современным безобразиям.

(Картошкин взял паузу. Редактор подумал, поморщился, опять подумал, но ничего не сказал. Картошкин продолжил).

Недавно в нашем городе проходила представительная конференция, посвященная истории Византии. В работе приняли участие ведущие специалисты ряда стран и международных организаций. Наш собственный корреспондент Федор Картошкин встречался с участниками конференции и неожиданно оказался захвачен историей Византии, закончившей свое существование более 500 лет назад падением Константинополя. Проблема продолжает волновать умы ученых и многих наших соотечественников. Ведь с Византией мы связаны общими корнями православия и культуры, недаром Москва была объявлена Третьим Римом — прямой преемницей погибшей Империи. Кто-то скажет, всё это было слишком давно. Но история прорастает в современность через длинные цепочки человеческих биографий, и, кто знает, как те, казалось бы, навсегда завершенные судьбы, отзываются в нас самих. Курьер надеется неоднократно возвращаться к этой теме.

(Картошкин замолчал. Редактор кивнул, и чтение продолжилось).

Константинополь пал в мае 1453 года под напором многократно превосходящей армии турок-османов. Последний император Константин XI Палеолог погиб в сражении, защитники и жители города были перебиты или угнаны в рабство. Закончилась эпоха Византии — Второго Рима, длившаяся более тысячи лет.

С начала пятнадцатого века владения империи постепенно отвоевывались и поглощались турками, пока их клещи не сомкнулись вокруг Константинополя. Сил для отражения нашествия не хватало, вся надежда была на помощь извне, византийцы лихорадочно искали союзников. Византийцы (ромеи) были православным народом, но Русь была далеко, и недостаточно сильна. Взгляды греков были обращены в другую сторону христианского мира — к Риму. Но раскол церквей на западное и восточное христианство делал невозможным их союз. К тому же латиняне (так звали здесь приверженцев папской власти) уже побывали в Константинополе, захватили город во время Крестового похода 1204 года и причинили ему (почти за полвека хозяйничанья) множество разрушений. Недобрая память о том времени сохранилась. У византийцев были причины не доверять латинцам, но они остро нуждались в помощи. Выбора не было. Папа требовал от византийцев подчинения духовному авторитету Рима, а взамен обещал призвать к крестовому походу свое воинство. Император Иоанн VIII согласился принять Унию — так называлось соглашение, по которому греческая церковь признавала власть Рима при соблюдении прежнего обряда и греческого языка богослужения. Так в Византии и восточных областях Средиземноморья родилась новая церковь — Греко-католическая. Взамен Папа обещал взять под свое покровительство и обеспечить защитой вверившиеся ему народы. Забегая вперед, скажем, слово свое он не сдержал.

А в самой Византии присоединение к Унии (в 1439 году) вызвало гневные протесты и брожения. Сам император Иоанн рассматривал союз, как политический, и стремился всеми силами сохранить духовную независимость. Он отказался выдать Риму Святителя Марка Эфесского — непреклонного защитника православия и не принял патриарха, назначенного Римом. Но с волей Папы приходилось считаться. В такой трудной обстановке вступил на трон последний император Византии Константин.

Сохранилась легенда, что падение империи было предсказано неким Феофаном — одним из самых именитых и богатых граждан Константинополя. Ему с женой было чудесное знамение, после которого раздали имущество, взялись проповедовать и получили имя непримиримых за решительное отстаивание православной веры. Особо доставалось в этих проповедях Императору за то, что старался наладить союз с Римом. Тот приказал схватить Феофана и допросил в присутствии Папского посланника Исидора. Этот Исидор, будучи Патриархом Московским, высказал приверженность униатству, был лишен сана и посажен в тюрьму, откуда бежал и объявился в Риме. И был направлен Папой в Константинополь послом. — А как ты представляешь? — спрашивал Император Феофана. — Когда сила магометан многократно нас превосходит. И можем надеяться только на союз с единоверцами. И должны забыть раздоры.

— С Божьей помощью выстоим. А будешь искать заступничества земного и неправедного — пропадет город.

— Я — Император должен на силу рассчитывать. А ты предлагаешь уступить.

— Это ты уступаешь. Говорю, не жди спасения. Пропадешь и ты, и город твой. Потому что изменил вере. А без веры и стены не помогут.

В присутствии папского посла Император должен был осудить смутьяна, и так выразить преданность Папе в надежде на будущую помощь. Потому приказал он Феофана упрятать в тюрьму навечно. Тот принял испытание спокойно, предсказал, что жить городу осталось недолго, и он непременно падет.

Вскоре Феофан умер, а разгневанный Константин приказал схватить сеятелей смуты. Несколько десятков их, включая беременную жену Феофана, бежали из города, добрались до Руси, приняли монашество и засвидетельствовали слова Феофана. Что было именно так, узнаем из рукописей, сохранившихся в русских монастырях. То же подтверждают сведения доклада Исидора Папе. И совсем достоверно известно, как один из самых значительных фактов мировой истории, что Константинополь пал, как и было предсказано Феофаном.

Еще перед началом осады были знамения, что город непременно падет. Было затмение луны, и неслыханный дождь с градом, смывший целые улицы. Было падение иконы Пресвятой Богородицы во время крестного хода. Казалось, Божий гнев обрушился на Константинополь. Из-под купола Святой Софии вырвались языки пламени, и люди видели, как ангелы покидают обреченный город. Потому Императору предлагали бежать или отдаться во власть турок в обмен на сохранение жизни и имущества. Но Император и его воины предпочли сражаться, но не утратить честь.

А что у нас? История Константина известна, и известна судьба давнего пророчества Феофана. Сохранились свидетельства. Но не только. Упоминается также, что жена Феофана, бежавшая, будучи беременной, здесь на Руси родила дочь. И про дочь известно, что выросла, вышла замуж, родила детей. Так что род продолжился на русской земле… Наша газета ведет дальнейшее расследование этой удивительной истории…

Картошкин закончил чтение. Редактор хлопнул рукой по столу в знак одобрения. — Ладно, Картошкин. Если что найдешь, твоя правда. Мы под тебя рубрику организуем.

Как раз из факса поползла лента. Редактор подхватил на ходу.

— Что у нас сегодня? Опять блядюшник накрыли. Еще две аварии. Убийства по пьянке. Тут, как водится. Бомжа нашли в канализации, выясняют. Вот, убийство в гей клубе. Это, пожалуй, поинтереснее. Пьер Мустафа Кудум. Алжирец, что ли?

— А, а… — Заинтересовался Картошкин. — Я его знаю.

— Тоже посещаешь?

— Исключительно по служебной надобности.

— В Сан-Франциско епископы также, по служебной надобности.

— Я не епископ.

— Знаю, Федя. У них своя служба, у нас своя. Ну, иди, трудись.

Глава 13

В отличие от общения с сотрудниками, с тем же самым Шварцем, в делах официальных Сергей Сидорович Валабуев был педантичен и сух. Плахов здесь не в счет. Его — свидетеля нужно было подготовить, размягчить, разговорить, в конце концов. Сотрудничество, конечно, не самое лучшее слово, и наши граждане (по крайней мере, некоторые) противятся самым искренним намерениям найти преступника, подозревая у следствия зловещий умысел, облегчить себе жизнь и наказать невиновного. Таковы примеры из давних времен (хоть и не только), но память о них жива и не способствует успеху в работе. Плахов, например, от общения со следователем не отказывался, отвечал прямо, но за этой открытостью сметливый Балабуев ощущал протест, противодействие в ущерб общим интересам, раскрытию истины. Интеллигент, — думал по этому поводу Балабуев, не находя для своих подозрений ничего более определенного. Этим все сказано, потому что поправка на интеллигентность никогда не выглядела в глазах следователя отдельным достоинством (как, впрочем, у всех, кто стремится к точности смысла, заложенного в этом слове).

Но когда доказательств хватало, и улики материализовались в форму, достаточную для вынесения обвинительного заключения, Балабуев становился торжественен и официален. В том была честь его мундира, а мундир, как известно, не терпит умаления и игривого отношения. Надел — носи, снял — отряхни и повесь на вешалку.

Потому на вопрос Картошкина: по какому праву… вот так прямо на улице… среди бела дня… я протестую… и прочего лепета, Балабуев отвечал:

— Нет, гражданин Картошкин Федор Леонидович, повесткой мы вас вызывать не хотели. Ввиду серьезности обвинения, мы вас задержали. Если бы к вам на квартиру пришли наши сотрудники, и вывели вас на глазах соседей, лучше бы вам не стало. Для репутации, сами понимаете. Так что цените. Не забудьте принять во внимание. Будете сотрудничать, свою участь облегчите.

Картошкин протестовал голосом и всем возмущенным видом.

— Вы обвиняетесь, — бесстрастно тянул Балабуев, — в убийстве гражданина Кульбитина Павла Николаевича такого то числа и года. Что можете сказать по этому поводу?

— Не убивал. — Гневно возражал Картошкин. — Дичь какая-то. Бред…

— Вы узнаете голос? — Балабуев нажал кнопку магнитофона. Человек сообщил, что во время прогулки с собакой он обнаружил тело неизвестного. — Ваш это голос?

— Мой. — С вызовом отвечал Картошкин.

— Хорошо, что признаете. Но экспертизу мы в любом случае проведем. Для суда. А прямо сейчас, как можете пояснить?

— Я — репортер криминальной хроники. Домой мне позвонил дворник по имени Рустам.

— Пожалуйста, более точно об этом Рустаме. Это в ваших интересах.

— Я — репортер криминальной хроники…

— Это я слышал…

— В городе разного рода контакты… знают по работе… и вот этот Рустам. Дворник. Нашел тело Кульбитина. И мне позвонил.

— Вам позвонил? Не в милицию, не в скорую помощь, а вам?

— Он откуда-то… таджик, кажется, работает без разрешения, говорит по русски плохо. Боялся, начнут его опрашивать, а он… сами понимаете. Вот он мне и позвонил. Вы найдите, он обязательно подтвердит.

— Найдем. — Пообещал Волобуев. — А пока придется у нас переночевать. Ознакомитесь заодно, как живут наши подопечные. Вам должно быть близко. Вы ведь репортер криминальной хроники?

— Да. — Упавшим голосом подтвердил Картошкин. — А если под подписку? Я же… прямо тут… прямо сейчас…

— Категорически исключается. Сами понимаете, почему. Чтобы не оказать влияние на ход расследования. Вот если добровольное признание… в неумышленном… поспорили о смысле жизни… тогда… и то…

— Не убивал. И никакого отношения не имею.

— Положим, имеете. Сами признали. Но ничего. Посидите, познакомитесь с людьми, может, материал какой соберете. А то в древнюю историю ударились. Византия… Константинополь… Военных тем и у нас хватает. А уж любовных… В лагере сами убедитесь. Может, и вас полюбят…

— Я категорически протестую…

— Ладно, ладно. Еще не один разговор будет. Тогда и напротестуетесь. И адвоката пригласите. А пока зачем? Может, и так выйдет по вашему. Мы ведь не за статистикой гонимся (хоть и за ней, конечно), нам нужно преступника обнаружить и изловить. Чтобы понес неотвратимое наказание… Протокол подпишите… С ваших слов записано. Виновным себя не признает. Сейчас я дежурного вызову, он вас определит на место.

И Картошкина увели.

Но и это еще не все. Валабуев потер подбородок (была у него такая привычка для размышлений), достал телефонную книжку и набрал номер. — Слушай, Иван Силыч, — чувствовались, знакомы эти люди давно и дружески, — мне нужно таджика одного у тебя пристроить. Дворником, а то кем же. Хороший парень, глазастый. А мне дай русского. Условия мы создадим. Им что, не все равно, где тротуар мести. Только срочно. Сегодня на сегодня.

— Ловко это вы, Сергей Сидорович. — Напомнил о себе Шварц.

— Не хочет милицию уважать, значит, будем учить…

На следующий день следы добродушия с лица Балабуева бесследно испарились, как последние капли дождя с разогретого солнцем камня. И смотрел следователь на Картошкина по настоящему строго. Не скрывая. В углу невеселого кабинета, чтобы не мешать разговору, заложив ногу за ногу, сидел Шварц.

Но Балабуеву помешать никто не мог. Не тот это был человек. — Что же вы, гражданин Картошкин, вводите следствие в заблуждение. Говорили о каком-то Рустаме. Дворнике. Который якобы вызвал вас из дома.

— И сейчас могу повторить. — С вызовом отвечал одуревший от бессонной ночи Картошкин.

— Ясно, можете. Только нет никакого Рустама. Таджиков много, но живут они по другим адресам. В горах и оазисах. А по известному адресу никакого таджика Рустама нет.

— Да как же. Да я же сам… — Протестовал Картошкин.

— Вот официальная справка из жилуправы. Участок, где нашли тело Кульбитина, обслуживает Силаев Николай Иванович. Никакой он не таджик. У него даже тюбетейки нет. Русский. Мы его, конечно, вызовем и показания возьмем, вас он, нужно полагать, не знает. А теперь вопрос: как и с какой целью вы оказались на месте убийства гражданина Кульбитина? Советую говорить правду. Вам зачтется. А не рассказывать нам про какую-то собачку.

— Причем здесь собачка. — Вскричал в отчаянии Картошкин, ощущая, как земля уходит из-под ног.

— Вот и я говорю. Причем здесь собачка. Вы правду собираетесь говорить? Или нет? Последний шанс у вас — чистосердечное признание. Сразу легче станет.

Все это время Балабуев кружил вокруг несчастного Картошкина, заходя то сбоку, то со спины, и даже наклонялся, вкладывая слова прямо в ухо.

— Послушайте, я правду говорю. Вызвал меня дворник Рустам…

— Про дворника я уже слышал…

— И еще раз повторю…

— Только не мне, а присяжным. И про Рустама, и про собачку… А прокурор изложит факты. Что оказались вы на месте преступления как раз во время убийства по непонятной для любого нормального человека причине. Кроме того, вы еще и на поминках Кульбитина отметились. А это как? Это и на Сицилии не видано, чтобы киллеры на поминки своих жертв являлись… Может ты слышал, Леонид Германович?

Шварц подтвердил, что не слышал.

— Хоть бы вдовьих слез постыдились. — Обличал Балабуев. — Деталь для вашего облика… Интересовались древней историей, предметом исследований этого Кульбитина. Значит, знакомы были.

— Не был…

— Были, были, от того и поминки. Или просто проголодались и перекусить зашли? Дверь была открыта… Кто поверит? А вы им — присяжным расскажете про Рустама, и про собачку. Сколько это по статье за умышленное? — Обратился Балабуев к молчаливому Шварцу.

— Двенадцать лет, как минимум. Если без отягчающих.

— Пусть, без отягчающих. Мы — люди дюбрые. Зовите адвоката. Хоть сейчас. Может, он что надумает. А я вам по доброму подскажу, явку с повинной. Встретились, разругались, ну, а дальше… С кем не бывает… Может, вы и не хотели. Он первый начал. Так, ведь? Не хотели? А за это…

— Пятеркой может отделаться. — Подсказал Шварц. — Если по умному…

— Видите. Тут вам адвокат и пригодится. Характеристика с места работы. Вы ведь не привлекались? Мама больная…

— Почему больная? — Сквозь горе удивился Картошкин.

— Значит, здоровая. Еще лучше. Для нее. Для вас — хуже. У нас жалеть любят. А так на суд придет. Сядет, ручки на коленках сложит… слезы… сыночек… платочек… В брюках, говорят, нельзя… адвокат подскажет, как одеться… и все такое… Присяжные сами живые люди… Подписывайте, пока не поздно.

— Не подпишу. — Собрал силы Картошкин. — Делайте, что хотите, не подпишу. Не убивал.

— Ну, что ж. Вам не надо, а нам тем более. Так и запишем. С материалами следствия ознакомлен. Вины своей не признает. Следствие закончено, дело передается в суд. — И Валабуев стал заполнять бумаги. Чувствовал он себя хорошо (не то, что несчастный Картошкин), и даже голову склонил на бок от усердия.

— Ну, допустим, Картошкин. — Вступил молчаливый Шварц. — Вот вы — репортер криминальной хроники. Вроде бы, должны понимать. Как вы сами объясняете… если не вы, то кто? Ведь ясно, есть у вас интерес к этой истории. Из-за которой вы сейчас на нары собрались.

Нужно отдать должное, репортерская хватка брала свое, и поникший Картошкин ожил. — Я хотел для журналистского расследования. Думал, что-то есть. Потому интересовался. Но не убивал…

— Это мы слышали. — Подал голос Валабуев.

— А вчера еще одного убили. Из этой компании. В гей клубе… — Встрепенулся Картошкин.

— Не убили. А доставили в больницу в бессознательном состоянии, результатом черепно-мозговой травмы. Это ваши информаторы поспешили. Чуть что, сразу убийство.

— Иностранцами мы не занимаемся. — Вставил Валабуев, не отрываясь от писанины.

— Факт прискорбный. — Вел своё Шварц. — Для этой публики (извините, что я так говорю) специальная полиция нужна. Не поделили предмет страсти нежной. Но это, знаете, литература для ваших расследований. А у нас дело конкретное. Улики против вас достаточны. Сами должны понимать. Хоть, если бы удалось доказать, тогда, возможно… дела объединить. Но мы свое закрыли.

— Как это закрыли? — Встрепенулся Картошкин.

— Нашли и изобличили преступника.

— Вас, то есть, гражданин Картошкин. — Уточнил Валабуев.

— А дальше пусть суд решает. — Закончил Шварц.

— Я не убивал. — Бился в отчаянии Картошкин.

— Ладно, мы формалисты. Защищаем закон. Нам иначе нельзя. А чтобы вы стали делать? Ведь молодость спасать нужно.

— Я бы продолжил расследование. — Твердо сказал Картошкин.

— Какое расследование. — Балабуев, не отрываясь от бумаг, возмутился, но теперь солировал Шварц.

— Смотрите, Картошкин, как выходит. Вот закроют вас сейчас годиков на восемь…

— Десять, как минимум. — Поправил Балабуев.

— Восемь-десять, человек ко всему привыкает. Может, полюбите кого, так и выходить не захотите. А для нас главное, дело с концом. Улик достаточно. А если отпустим, тогда что?… дальше искать… шансы, сами понимаете… Когда не вы, то кто? А вы возьмете и сбежите. Что тогда? Как бы вы поступили на нашем месте?

— Я буду искать. Пока не найду.

— Леонид Германович. — Мягко упрекнул Балабуев. — Что ты начинаешь. Сам ведь слышал (кивок в сторону Картошкина). Невиновен он.

— Слышал. Знаете, Сергей Сидорович, пусть он пока в коридоре погуляет.

Вызвали дежурного, отправили Картошкина в коридор за плотно закрытую дверь. Минут десять понадобилось. Шварц все так же безучастно сидел в углу, Балабуев распоряжался.

— Ознакомьтесь с протоколом. Распишитесь. Обвинительное заключение. Вот здесь. Статья позволяет в исключительных случаях оставить обвиняемого на свободе под подписку о невыезде. И здесь распишитесь. Фамилию полностью. Найдете что-то новое, вновь откроем дело, а пока оснований нет. Вот этого человека благодарите. Леонида Германовича Шварца.

— Значит, так. — Наставлял Шварц, пока бледный и измученный Картошкин поспешно подписывал бумаги. — Дальше конечной станции метро не отлучаться категорически. Ночевать обязательно дома. Иначе, сами понимаете. Вот мой служебный телефон. Раз в три дня будете звонить. Если звонка не услышу, место ваше готово.

— И учти, Картошкин. — Добавил Балабуев. — Дело твое вот здесь, в сейфе. Через две недели плановый отчет. Прокурор спросит, почему в суд не передаете? Догадайся, что я ему отвечу.

А пока, вот, благодари, — Балабуев показал на Шварца, — это у него сомнения в твою пользу, у меня сомнений нет.

— И у меня нет. Пока нет. — Сказал добрый Шварц. — Но вы, Картошкин, в каком-то смысле наш коллега. А значит, имеете право на лишний шанс. Вот мой телефон… в любое время… Хочу спросить, как вы себе представляли ход вашего журналистского расследования. И что думаете делать дальше?

— Музей. — Почти прошептал обессиленный Картошкин. — Стану разговаривать. Нужно их между собой связать.

— Ну что ж. — Согласился Шварц. — Пожалуй, вам удобнее. Под видом интервью. Но никакой самодеятельности. И всяких нелепых идей. А то ведь пойдете в розыск, на каждом столбе фотографии будут висеть. А пока, Сергей Сидорович, выпишите ему пропуск и пусть идет.

Балабуев хмыкнул недовольно, но бумагу подписал. — Сержант проводит до выхода.

— А если что. — Засобирался обрадованный Картошкин. — Как мне представиться.

— Как всегда. Мужчина с собачкой.

И Картошкина отпустили на свободу.

— А что с англичанкой? — Задавал Балабуев вопрос. — Не привлечешь, не вызовешь. Явится с посольским юристом, потом неприятностей не оберешься…

— Но крестится она по нашему. По православному. — Напомнил Шварц.

— Ну и что? — Разъярился Балабуев. — Ты думаешь, Леня, одному тебе это интересно. Но ты мне скажи, с какой стороны это к Кульбитину пришить. А они только и ждут, чтобы вой поднять. И Плахова придется выпускать… Оснований для задержания нет. Пусть Федя с ними поговорит. У него свои методы и доверия к нему больше. Малый он борзый. Чувствую, влезли мы в историю. Генерал звонил, разберитесь, как следует, не торопясь. С чего это они все на уши встали? А мы… На щуку забрасывали, а вытащили Картошкина. Хоть он сам пришел. Ладно, пусть побегает, если вызвался.

Глава 14

Пока следователи работают, срезая пласты пустой породы, чтобы добраться до драгоценной жилы (рассказчик не силен в геологии, но смысл передан правильно), можно обратиться к непосредственным участникам этой истории, так сказать, с изнанки. Ведь все мы заинтересованы именно в достижении истины, которую некоторые личности (злоумышленники по преимуществу) намерены скрыть или исказить до неузнаваемости, не считаясь с тем, какие мрачные тени ложатся на лица и судьбы людей невиновных или даже невинных (первоначальное значение этого слова не отличает вину от греха). Практика разделяет понятия, отдавая установление вины органам правосудия, а искупление греха — церкви, и совпадение их отнюдь не обязательно (но желательно), хотя бы потому что предание анафеме (мера исключительно серьезная) не входит в состав статей Уголовно-процессуального кодекса. Именно поэтому анафему никто не отменял, даже по требованию самых рьяных человеколюбцев, хоть бессрочное пребывание в аду выглядит куда мрачнее, чем экзекуция на костре или электрическом стуле, хотя, конечно, и там приходится немного потерпеть. Кстати, в Стамбуле (или в Константинополе) есть специальная колонна — ветродуй, при появлении рядом с которой у грешниц вздымается платье. Для носительниц брюк имеются и другие средства, историкам это известно не хуже, чем практикам юриспруденции…

Плахов молча наблюдал, как женщина у стола готовит напитки. Женщина средних лет, загоревшая и, пожалуй, даже спортивная. Голова сохла после мытья и была обернута полотенцем

— Хотите виски? — Спрашивала женщина. — Расслабьтесь. Ничего не произошло. Мы остаемся коллегами. Но зачем избегать меня? Я не напрашиваюсь вам в жены.

— Не в этом дело.

— Тогда в чем? Вы меняете план?

— Я задерживаюсь всего на неделю. Поймите, если я полечу сейчас, они могут меня задержать, и это уже на месяцы. У них есть основания. Дело пойдет на принцип, и они найдут повод.

— Хотите, чтобы я осталась?

Женщина подошла ближе, вручила стакан, и устроилась на ручке кресла, совсем близко от Плахова. И оба застыли, молча. Ощущалось напряжение

— Что значит разлюбить женщину? — думал Плахов и нашел про себя ответ. — Понять, что она такая, как другие.

— Тяжелые мысли?

Плахов закашлялся и жестом показал, что сказать сейчас ничего не может.

— Мы — друзья? — Нейтрально спросила женщина.

Они еще помолчали, пока Плахов пил воду.

— Я не могу лететь с вами, пока идет расследование.

— Я не об этом спрашиваю.

Плахов отмолчался.

— Хороший человек Паша Кульбитин. Мне не повезло. Он был весьма, весьма…

— Ему не повезло больше.

— Он вас не любил…

— Мне только и рассказывают. Любил, не любил. Какое это теперь имеет значение.?

— Хотите угадаю, кто? Дочь этого византийца, любителя. Мне Павел ее как-то показывал. Намекал, что имеет доступ к каким-то рукописям. Предлагал сотрудничество.

— Какое еще сотрудничество?

— Разное. Если я скажу — денежное, вы поверите?

— Не очень. Почему вы не согласились?

— Алексей, я выбрала вас… Но впрочем. — Женщина встала, подошла к зеркалу, размотала полотенце, распушила и взбила волосы. Получилось у нее легко. Бывают моменты, когда на это обращаешь внимание. Вот и Плахов обратил.

— Хватит об этом. Ко мне по телефону напросился какой-то невозможный человек, молодой, с горящими глазами. Так я себе его представила. Какой-то Мартышкин. Он буквально осадил меня, просит уделить ему время. Хочет взять интервью.

— Картошкин. Это местный журналист. Репортер. Расскажите, как есть.

— Вы мне разрешаете? — С иронией в голосе спросила женщина.

— Даже буду просить. Элен, вы все понимаете. Наш проект под угрозой, по крайней мере, пока не это дело не затихнет. Сейчас, чем больше к нам внимания, тем лучше. Интерес публики очень важен. Пока вы здесь, используйте время с пользой. Расскажите, как есть.

— Начиная с турок?

— Естественно. Они защищают свои интересы. Так и объясните. Турки охватили имперской территорией полторы тысячи лет христианства, не говоря уже о Греции, Месопотамии, Египте. Места не хватит, перечислять. Всё у них, кроме того, что англичане и французы сумели украсть.

— Мне вы не должны этого говорить.

— Ну, конечно. Все претензии к нам, русским. А вы, значит, без греха. Сидели бы под своим Стоунхеджем, пока он вам на голову не свалился, и таращились на звезды. Так нет, растащили все, что плохо лежит.

— А вы Трою.

— Ладно, оставим эту тему. Троя наша. Дрезденскую галерею отдали, алтарь отдали. А кто возместит наши потери? Давайте не будем ссориться. Если о турках. Они должны дать разрешение на раскопки.

— Этот француз — их шпион.

— Просто вы — настоящая женщина. Не любите голубых.

— Он разноцветный. Можете мне поверить. И может все испортить.

— Элен, не сходите с ума. Что вы думаете со всем этим делать?

Как мы докажем, что это кости Константина. Их ни на какую экспертизу не примут. Никуда. Черепа нет, а без него нет предмета исследований.

— Алексей, над этими местами царит проклятие.

— Я что-то не заметил. Турки совсем неплохо живут. Через два дня вы еще раз в этом убедитесь…

— В чужом городе?

— Перестаньте. Вы — мистик. Одна история закончилась, другая началась и идет полным ходом. Турки в Европу просятся, без всякого насилия. И неплохо при этом выглядят. Я бы принял.

— Прекратите, — Гневно отмахнулась женщина. (Вообще, разговор велся на повышенных тонах). — Мы можем изменить мир. Если это кости императора.

— А как доказать? Да и вообще, Элен, не втягивайте меня в свои фантазии. Хм. Я ведь только сейчас обратил внимание. Вы — тезка Елены, которая убедила сына принять христианство. А что вы сами хотите, тезка?

— Я хочу, чтобы снова встал крест.

— Над Стамбулом? Держите эти пожелания при себе. Иначе вас арестуют за терроризм. Прямо в аэропорту. А женщина должна иметь детей. Тогда она занята делом, а не озабочена мессианскими проектами.

— Элен встала напротив Алексея. Волосы высохли и рассыпались по плечам. Она была хороша. Плахов отметил, но интереса никак не проявил.

— Почему я вас не ударю, Алексей? Отравляете мне жизнь, а я это терплю.

— У нас нет другого выхода. Смерть Павла…

— Ну и что?

— Как это что? Можно подумать, вы не понимаете…

Помолчали, чтобы не наговорить лишнего.

— А теперь идите. Через час придет этот репортер, я должна привести себя в порядок.

Плахов встал, приоткрыл дверь, выглянул в коридор. — Времена, конечно, изменились, но осторожность не мешает.

Глава 15

Картошкин, действительно, оказался молодым человеком, но выглядел нехорошо, в цвете лица преобладали акварельные оттенки — с желтизной, зеленью и голубизной, которые не присущи здоровой коже и даже больше, если говорить о молодости и бодрому, уверенному взгляду на жизнь. Розовых (для полноты палитры) щек не было и в помине, глаза нервно блестели. Видно, человеку досталось и продолжает доставаться. Прямолинейная Элен, а она, по-видимому, была именно такова, спросила: — Что это с вами?

— Ничего. — Ответил Картошкин и сглотнул страдальчески. Элен глянула проницательно (видно, не поверила), но допытываться не стала.

— Вы очень хорошо говорите по русски — заметил Картошкин, приступая к делу.

— Я хорошо говорю на шести языках, — Элен произнесла что-то непонятное, то ли на одном языке или сразу на нескольких.

— Не нужно, — попросил Картошкин. — Лучше, как прежде.

— Ну, а вы, молодой человек. Кто вы, как меня нашли?

— Репортер криминальной хроники.

— О-о… Со знанием уголовного мира.

— Стараюсь — Сказал Картошкин невесело. — Мы хотим разнообразить тематику. Нашим читателям интересна история. Без криминала.

— Без криминала истории не бывает.

— Мира или войны?

— Всюду. Предательство, шпионаж, подкуп. Или это не криминал? — Криминал. — Подтвердил Картошкин. — Так вот. История конца Византии. Интерес к теме появился после убийства известного ученого Кульбитина, который как раз и занимался историей Византии.

— Павла.

— Что Павла?

— Павла Кульбитина. Он принимал участие в моей экспедиции. Молодой человек, я вас откуда-то помню.

— Я был на его похоронах.

— Понятно. Знакомое лицо.

— По заданию редакции. Там были ваши коллеги.

— Дорогой мой. Византией многие занимаются. И у вас, и в Америке, и в Европе. Очень высокий уровень.

— А что теперь? Кульбитин. Теперь Кудум.

— Пьер? А с ним что?

— Вы не знаете? Ушиб головы, сотрясение мозга.

— Где его так?

Картошкин замялся. — В гей клубе.

— Не поделили какого-нибудь Антиноя.

— Кого?

— Прекрасного юношу. Можете не записывать.

— Позвольте, все таки… Антиноя, значит. Потому мы и решили, что нашим читателям будет интересна история Византии. Рассказ о вашей работе…

— Я надеюсь, в целом история вам известна. Войско султана Мехмеда второго захватило город в мае 1453 года. Византийцы и пришедшие им на помощь отряды венецианцев и генуэзцев дрались отчаянно. Силы турок и осажденных составляли один к пятидесяти, по самым скромным подсчетам, а держались горожане два месяца. И если бы выдержали последний штурм, возможно, Византия продлила бы себе жизнь. Хотя при тех обстоятельствах без внешней помощи она была обречена. Это из учебника истории. Дома сможете почерпнуть больше. Империи уже не было. Оставался только город. Голова без туловища, без рук и без ног. Было только одно спасение.

— Какое? — Картошкин, даже внешне нездоровый, был виртуоз. Он включил диктофон, к тому же записывал вручную и умудрялся всем своим видом демонстрировать интерес.

— Помощь западного христианства. От Папы Римского. Прислать помощь, отбиться, заключить военный союз. Султан не стал бы связываться. Но в обмен на помощь — уния, признание Папской власти.

Картошкин возмущенно затряс головой.

— А они приняли. И папского посланника приняли. Знаете, кто такой? Беглый московский поп. Высокого звания. Призывал москвичей к принятию унии, был посажен в тюрьму, бежал, оказался в Риме и послан был Папой в Византию с той же целью. И византийцы смирились, иначе было не устоять, Император принял униатство. Но не все. Многие из непримиримых ушли на Русь, к вам. Их главного Император отправил в тюрьму, тот там и умер, но перед тем тот проклял Императора за отречение от веры. Страшным проклятием, что город падет за измену христианству.

— Как интересно. — Картошкин строчил, не переставая поглядывать на диктофон.

— Этот Иоанн — папский посланник, сражался до конца, потом переоделся в простую одежду, выпрыгнул из окна башни, попал в плен. Свои же его и выдали. Мехмед казнить Иоанна не стал, чтобы с Папой не ссориться, отдал ему местную церковь. Беженцы в город стали возвращаться, и вообще султану нужно было срочно заселить город. Потому он пообещал некоторую веротерпимость. С Иоанна началось Константинопольское патриаршество. По мере того, как турки осваивались, его прижимали и прижимали. Ни одну церковь не оставили без минарета.

— Вы говорите, многое на Русь перешло, к нам. Наверно, памятники письменности сохранились, рукописи?

— Может быть. Их ведь изучить нужно, подлинность установить, здесь история была беспокойная. Многое пропало. Но, слава Богу, сохранились источники латинские. Вы верующий, молодой человек?

— Душой — да, а по форме — не успел. Стараюсь и вскоре обязательно… Ежедневно приходится обращаться… — Руки росли из Картошкина, как из индийского божества. Не переставая писать, он стал расстегивать воротник рубашки.

— Не нужно. — Остановила женщина.

— А вы? — Расхрабрился Картошкин.

— Что я. — Женщина вдруг уселась напротив Картошкина и заглянула ему в глаза. — Я говорю на шести языках.

— Я не о том…

— А я об этом. — Женщина готова была закончить беседу, но Картошкин взмолился. — О вас мы так и не поговорили.

— Я руковожу экспедицией. От Юнеско. Копаем, ищем. Вот и ваши. Кульбитин и, как его, Плахов. По несколько раз приезжали. Исследуем места захоронений. Императорское…

— Как императорское?

— Голову убитого императора Мехмед выставил напоказ, а потом возил, показывал. К телу — интерес меньше, но был. Его обнаружили случайно, под горой трупов. Опознали по сапогам с императорскими вензелями. Сначала даже гробницу предполагалось соорудить. Но потом турки охладели, своих хватало. Султаны, родня, жены, дети. Кому гробница, а кому — головой в мешок и в Босфор. Так тело и затерялось.

— До сих пор ищете?

— Восстанавливаем историю. Турки с разрешением не торопятся. Притом, что ЮНЕСКО. В Европу окно хотят пробить, и все равно тянут. Только об этом не пишите

— Хорошо, хорошо. А от нас кто? Вместо Кульбитина?

— Хватает. У России к этой истории огромный интерес. Я вам, молодой человек, оставлю свой адрес. Покажете, что получилось. Без этого не публикуйте. И вот, что. Призовите через газету, может быть, кто имеет интерес к этой истории. Пусть свяжутся с вами, а вы со мной. Тогда и поговорим. Вы ведь для криминальной хроники работаете, а не только исторической. За историю не сажают.

— Раньше могли.

— То, раньше. Договорились?

— Обязательно. А можно, я вас тоже попрошу. У меня такое чувство, что не все вас спросил. Известный ученый, и вот я. — Картошкин покаянно развел руками. — Хоть я тоже истории не чужд. Учился. Факультет закончил.

— Вы?

— Я. Но поработать не пришлось. По специальности. А вы… просто заслушаешься. Может, рабочим к себе возьмете?

— Помощников хватает.

— Я без воды и пищи, на одних сухариках.

— На воде и сухариках в тюрьме сидят.

— Знаю. — Отвечал Картошкин, пригорюнившись. — Что-то я еще хотел спросить и забыл…

Глава 16

Теперь мы попадаем в больницу, где Иван Михайлович проходит курс лечения. Больница неплохая, но больница всегда остается больницей с полом, выложенным треснувшей плиткой, с дребезжащими каталками, которые что-то, кого-то, куда-то везут и везут, с озабоченными врачами, хлопотливыми санитарками и шаткими, жмущимися под стены страдальцами в цветных халатах и пижамных штанах. В парке, конечно, лучше, так ведь парк рядом. За окнами, перед глазами, но картина та же, больничная и от того приправленная грустью. Аттракционы нужно искать в других местах, а тут беготня, или, наоборот, вялое шевеление и непременное напряжение в лицах.

Берестов поджидал Плахова. Маша передала просьбу зайти. Иван Михайлович взял Плахова за руку и не отпускал. Народа в коридоре было немного, они присели на скамеечку, обтянутую голубой клеенкой. Неподалеку просматривались две немолодые подружки, и унылый с газеткой пижамник в навороченном на горло шарфе. Тем повезло, оказались на чистом, а нашу пару попросили пересесть. В столовую, там свободно, санитарка пока принялась вытирать следы, оставленные Плаховым. То есть следов не было, но женщина терла шваброй, шлепая тряпкой и приговаривая себе под нос. Слышался далекий звон каких-то ведер, и, конечно, всякие другие звуки. Плахов запасся белым халатом, это кое-как доказывало, он здесь не совсем лишний.

— Что известно про Кульбитина? — Живо интересовался Иван Михайлович. — Ах, Паша, Паша… И спросил, что положено спрашивать. — Нашли?

Плахов криво усмехнулся: — Ищут.

— Маша говорила, вы со следователем общались.

— Общался. Я — один из подозреваемых, представьте.

— Ну и что?

— Что, что? Иван Михайлович, спрашивайте, что хотели, не темните.

— М-да. — Иван Михайлович горько вздохнул. — Если бы нашли, сказали…

— Что нашли? — раздраженно спросил Плахов.

— Копии нашли документов. И панагию. Не в курсе?

— Панагию? Откуда?

— От Машиной матери осталась. Пятнадцатый век. Только вы… Маша не знает…

— Ну…. — Плахов развел руками. — Это ваши с Павлом Николаевичем дела. А я причем?

— Были дела. А летописи старые. Я скопировал, еще в церковных архивах. Как попал, не спрашивайте. На работу пришлось устраиваться. Все из-за Александры Ивановны.

— Это кто?

— Машина мать покойная. Она тайны хранила. И иконка ее была.

— А чего Маше не отдала?

— Маша малая была. Я передать был должен. И во Влахерну обратиться.

— Это в Стамбул, что ли?

— Именно. Там могут корни найтись. Собирались съездить, да вот, не пришлось.

— Павел обещал содействие?

— Он. — Иван Михайлович вздохнул.

— А я что? — Раздраженно говорил Плахов. — Вы хоть видели эту Влахерну? Избушка на курьих ножках. Источник за стеклом булькает, старая икона, и человек смиренный дверцы открывает. Там, верно, и не служат…

— Есть Влахерна. Не на виду… И общество защитников веры есть. Тайное, а как иначе. Прихлопнут как насекомое.

— Вы хоть можете толком объяснить, кто да что…

— С Машей разговор должен быть. Она — хранитель. От отца ее…

— Погодите, а вы кто?

— Отец у Маши был. Умер, когда…

— А вы?

— Вдовец. Муж Александры Ивановны. Вот тот и был Машин отец. Умер, когда она Машу носила. И мне наследство досталось.

— А Маша знает? Насчет отца?

Иван Михайлович пожал плечами. — Не мог решиться, чтобы сказать. Я ее вырастил. А сейчас, когда пора пришла, видно… С Павлом как обошлись. Вот вам доверяюсь.

— И напрасно. Я, пока в точности не пойму, на доверие не рассчитывайте. — Плахов был раздосадован. Кажется, знаешь человека, а он вываливает ворох жгучих тайн.

— Ведут они начало оттуда. Из Византии. Машин прадед был иконописец. И все до него богомазы. Были монастырские книги, там записано. Он иконную лавку держал. Потом большевики вытряхнули, в миру оказался. Был настоятелем в пещерной церкви.

— А почему мне раньше не доверились?

— Павел настырный, сразу взялся, и слово с меня потребовал, в тайне держать. А по-человечески, Алеша, мне вы нравились больше.

— Зарядили. Раньше думать было думать.

— Но Павел…

— Знаю, настырный… Теперь что?

— Погляди, может, он не донес тогда панагию. И лежит она где-нибудь. Посмотри, поищи. На меня теперь надежды нет.

— А вы отца то хоть знали Машиного?

— Вроде бы, знал.

— Что значит, вроде бы?

— А то и значит.

— Так, может, она от Духа Святого понесла? По образу и подобию…

— Все может быть. — Вздохнул Иван Михайлович.

Глава 17

Как вас прикажете называть: господа офицеры или товарищи офицеры? — Генерал Шемякин оглядел подчиненных.

— Товарищи офицеры, — твердо отвечал Валабуев, — с учетом боевой и политической обстановки.

— А вы как считаете? — Генерал обратился к Шварцу.

— Мы в политику не вмешиваемся. — Неожиданно разговорился Шварц. — Нам, хоть и гражданин, абы к месту. Ведь и раньше, одному — товарищ следователь, а другому — гражданин, пройдемте. В троллейбусе и вовсе мужчиной зовут. Не станешь отказываться. Вы, товарищ генерал, сами примете правильное решение, а с нашими… клиентами (другого слова не подберу), можно, как угодно. Главное, чтобы не препятствовали работе следствия.

Генерал не прерывал, наоборот, похвалил: — Орел, — а Волобуеву кивнул. — Видал, какую смену себе вырастил.

— Мне до товарища Балабуева еще очень далеко, как до синего неба. — Поспешил вставить Шварц.

— С фантазией он у тебя. — Сказал генерал Балабуеву.

— Не жалуюсь.

— Я по разному могу. — Ввернул Шварц.

— Ладно, господа офицеры. С товарищами знаю, как себя вести, а к господам пора привыкать. Так вот, беспокоят меня. Что да как. Был себе Кульбитин, тихий человек, науку грыз, так что за ушами хрустело. И неожиданно оказался жертвой разбойного нападения. Со смертельным исходом. И тут же некий француз, как его…

— Кудум. — Подсказал Балабуев.

— Так вот, этот Кудум попадает приблизительно в такую же историю. Лежит теперь, кушает через трубку жидкую пищу, и неизвестно, когда заговорит. Если у него вообще память не отшибло. Был научный скандал, стал международный. Правильно я говорю, Балабуев?

Балабуев вздохом подтвердил, что правильно.

— Дело на контроле у министра. И похоже, тут не два дела, а одно. И если так, дело могут забрать в компетентные органы. Хотим мы этого?

— Не хотим. — Твердо отвечал Балабуев.

— Правильно. А почему? (Балабуев взглядом выразил интерес). Потому что министр не хочет. Что я ему доложу, Балабуев? Есть ли задержанные? Подозреваемые? Кому предъявлено обвинение? Есть таковые?

— Одного задержали. Улик достаточно. Но…

— Что но?

— Не он…

— То есть как?

— Оказался первым на месте преступления. Вызвал милицию. Наблюдал издали. Присутствовал на похоронах. Даже на поминки к жертве попал. Но не он…

— Кто таков?

— Репортер криминальной хроники, Картошкин по фамилии. Говорит, делал свою работу.

— У него в тюрьме работы хватит. Задержан?

— Отпустили пока под подписку. На свободе полезнее будет.

— Что еще?

Тягостное молчание было ответом, ясно, не от хорошей жизни. — Отрабатываем связи этого Кульбитина. — Озвучил, наконец, Шварц.

— Связи будешь с подругами отрабатывать в свободное от службы время. — Генерал встал, прошелся тяжело по кабинету. — Версии какие? Чем занимаетесь?

— Плахов — исполняет обязанности директора музея. Непосредственный начальник Кульбитина. Возможно, знает больше, чем говорит. А взять, как следует, в разработку не можем.

— Почему?

— Член международного сообщества ученых Сопредседатель международной конференции. Видная шишка. Без надежных улик будет скандал.

— Давай дальше.

— Патрульная машина проезжала незадолго до убийства. Ничего подозрительного не заметили. Жильцов в близлежащих домах опросили. Никаких следов. Есть еще… В знакомых у Кульбитина числится некто Берестов с дочерью Машей. Если идти от музея, то именно к ним. Далековато, это так, в виде допущения. Берестовы Византией интересуются, в музее бывали неоднократно. Лекторий посещали. Знакомы с Плаховым и с покойным Кульбитиным. Они и на кладбище были. А после Берестов сразу в больницу залег. Направление на госпитализацию было выписано заранее, день в день. Тут не придерешься.

— Это почему же? Спланировал заранее, совершил, и в койку. Пока мы разберемся. Удобный случай.

— Вряд ли. Болезнь почек. Хотя, поди знай. Не станешь ведь спрашивать, может ваш больной человека убить?

— А надо бы спросить. С чего это он вдруг так ослабел?

Шварц подтвердил, но не слишком уверенно. — Вроде бы, не мог.

— Но Плахов его в больницу приходил проведать. — Заспешил Балабуев, пока генерал совсем не вышел из себя. — Мы сотрудника неподалеку подсадили с микрофоном. Санитарка, как назло, стала полы мыть, они в пустую столовую перешли. А там не с руки. Так что сорвалось наблюдение.

— Что ты скажешь. — Рассвирипел генерал. — За чистоту борются. А дочь его, этого Берестова?

— Тоже Византией интересуется. Ее пока не трогали. Не к чему придраться.

— Как это не к чему? Раз она к Кульбитину на кладбище пришла. Ты что, Балабуев. К доктору сходи, если нюх отшибло. Не медля, вызови, познакомься. Они там все друг с другом повязаны.

— Плахов опять просится.

— Куда?

— В Византию. То есть в Турцию. Они там раскопки какие-то ведут.

— Видал, финик. Соратника завалили, а ему не терпится. Вместо того, чтобы следствию помочь. Как это понимать?

— Не получается…

— Вот именно. Не получается. А за какие шиши?

— Это как раз понятно. Международные.

— Неплохо устроился. А ты отпусти…

— Но, товарищ генерал…

— Отпусти, отпусти. Раз он сильно захотел. Никуда не денется. Бумагу возьми, что обязуется сотрудничать.

— Не даст он.

— А ты попроси. Ведь мы и придержать можем. Если он советский человек…

— Не советский, с девяносто первого года…

— Без тебя знаю. Значит, просто сознательный. На это дави. Поглядим, что он скажет. Не мне тебя, Балабуев, учить. Если что, мы его через Интерпол достанем. Но пока его не пугай. Пусть съездит. Он нам сам улики привезет. Если это он.

— Вообще то, попробовать не мешает. — Задумался Волобуев.

— И вот этого пошли. — Генерал ткнул пальцем в Шварца. — Ты в Турции был?

— Никак нет.

— Съездишь, поглядишь, как турки живут. Он тебя в лицо знает?

— В музее был, с сотрудницами знакомился, а с самим не встречался.

— Ничего, парик наденешь, мать лишний раз перекрестится.

— А англичанка эта крестится по нашему. — Вставил Валабуев

— Это как, по нашему?

— Ставила свечку в церкви. Крестилась, как православная.

— С чего бы? Может, от византийцев научилась.

— Может… На нее нет ничего.

— Значит, плохо ищем. Француз ходит в баночку. Англичанка по церквям околачивается.

— Уже нет.

— Что значит, нет?

— Сегодня назад улетает. В Стамбул. Она, кстати, с Плаховым хорошо знакома.

— Ясно, раз конференцию вместе проводили.

— И ездит он в Турцию по ее приглашению. Неоднократно. И платит она за него, по всей видимости.

— Это горячее. Примем к сведению. Но смотри, не пережимай. Мы всё вокруг Кульбитина крутимся, а с Кудумом как? Что мне французам отвечать?

— Там еще грек был, отбыл благополучно. То же с Кульбитиным дела имел. — Добавил Шварц и предложил великодушно. — Может, Картошкина вместо меня послать. Завербовался бы в экспедицию, он у англичанки, которая руководит, интервью брал, просился.

— Репортера? Еще чего. Мало нам за Плахова отвечать, так еще за Картошкина. Пусть здесь отрабатывает, и чтобы был под рукой. А нужно будет, посадим. Улик, говорите, достаточно.

— Косвенных.

— Так ведь сам напросился. — Генерал тяжело задвигался. — Какое-то бесформенное дело. Расползается в разные стороны, смысла не видно. Завтра ты, — генеральский палец ткнул в Балабуева, — представишь мне план следственных действий. А ты, — палец перешел на Шварца, — готовься и, как Плахов соберется, сразу за ним.

— Деликатный вопрос, товарищ генерал? Кто командировку оплатит?

— Молодец. Додумался. С этого начинай. В кассе денег нет. Получишь лично у меня, а вернешься, дашь отчет. У них за каждый день пишут.

— Это у кого?

— Американцы приезжали обмениваться опытом. Каждый день, где был, чем в унитаз ходил. Это я культурно выражаюсь. Языки высунут и пишут. Что в Турции? Лиры? На что лиры ушли. Мне тоже перед спонсорами отчитываться. Ну, все, господа офицеры. Идите и работайте.

С тем и разошлись. За дверью Балабуев сказал Шварцу: — Нет тебе, Леня, счастья, приличные люди рахат-лукум кушают, а ты будешь отчеты писать.

— Вам тоже, Сергей Сидорович, не позавидуешь. Слышали. Бесформенное дело. А закрыть не дадут. Нарисуют дураков, никакие Картошкины не помогут.

— Ладно, насчет дураков. — Самолюбие Балабуева лучше было не задевать.

— Я не про вас, Сергей Сидорович.

— Знаю, не про меня. — Пробурчал Балабуев. — Только этого не хватало.

… Отпустив подчиненных, Шемякин долго сидел, размышляя. Даже вздыхал, хоть не принято у военных. Тянулся к телефонной трубке, но не звонил. Видно, мысль рождалась, но в муках, давалась с трудом. Вызвал секретаршу, просил дать кофе. Выпил кофе. И, наконец, позвонил.

— Семен Иосифович. Ты бы приехал на разговор. Я сегодня долго буду.

Глава 18

С утра позвонил Плахов (ведь сам Балабуев предлагал звонить, если что) и спросил, свободен ли он — Плахов в своих планах. А планы таковы, что требуют его неотложного присутствия в Турции. Не следовало решать этот важный вопрос по телефону, и Балабуев просил зайти.

— Есть прямая необходимость для поддержания авторитета отечественной науки. — Излагал Плахов. — Совместно проведенные исследования теперь близки к открытию. У нас приоритет. Византия, она ведь, можно сказать, без преувеличения, нам родная. Упустим возможность, потом не нагоним. Ради чего трудились? Если нужно, можно ходатайство от Академии представить…

— Не нужно ходатайства. Алексей Григорьевич, вы что… Интересы следствия выше, а оно, как видите… езжайте, поддержите репутацию. А платит за вас кто? Извините за любопытство.

— ЮНЕСКО платит.

— Тогда, конечно. Тогда, тем более. Ну, а здесь, как вы себе представляете? С Кульбитиным как? Если понадобитесь?

— Все, что знаю, сказал.

— Ясно, что всё. Именно так мы с вами и записали. Езжайте, конечно, никаких к вам претензий. Отдохните.

— Я работать еду.

— Да, да, конечно. Но ведь могут… новые обстоятельства… объяснить… ведь интерес общий… не исключено. Вы, конечно, в курсе, что Кудума, коллегу вашего… Трудно нам без вас обойтись. Вы, можно сказать, главный консультант. Езжайте, конечно, Но если возникнет необходимость, можно рассчитывать? Обещаю зря не тревожить… Вы надолго собрались?

— На двадцать дней. В командировке срок указан.

— Очень прошу, не задерживайтесь. Вы нам обязательно понадобитесь.

— Как вы думаете? — Спрашивал в ответ Плахов (даже с надрывом). — Неужели вы думаете, меня не волнует?

— Еще как волнует. — Подхватывал Балабуев. — А поймите, какая на мне ответственность. Как, почему отпустил? Ведь все основания для подписки о невыезде. А я отпустил. Поэтому и вы должны мне жизнь облегчить. В письменной форме. Примерно так. При необходимости обещаю явиться для содействия следствию.

— Мое честное слово?

— Очень много. Даже слишком. Но это для меня слово, а для начальства — бумага. Там с вами не так хорошо знакомы. Я вам больше скажу. Правилами нашими это не предусмотрено. Отпускаю я вас на свой риск. Могу придержать, но этого не делаю. Потому что верю. А иначе, как прикажете рассуждать?

— Ладно. — Согласился Плахов. — Давайте бумагу. В связи с расследованием….. дальше понятно… и необходимостью срочного участия в командировке… дальше понятно… обещаю (напишите лучше, гарантирую, — подсказал Балабуев) гарантирую очное участие в дальнейшем расследовании, вплоть до отзыва из командировки.

— Вы думаете, я знаю, как писать? — Задушевно спрашивал Балабуев. — Не знаю. Первый раз такую бумагу сочиняю, можно сказать, специально для вас. Вернее сказать, вместе сочиняем. Учитывая ваши чрезвычайные обстоятельства. Вы билет уже, наверно, взяли? Ведь, тяжело с билетами.

— По нашей линии не тяжело. ЮНЕСКО.

— Если что, и назад будет не тяжело, так я рассчитываю?

— Думаю, не понадобится.

— Кто знает. На всякий крайний случай, поверьте. Считайте, вы у нас в резерве. — Балабуев прятал расписку. — И у меня сердце спокойно. Наш человек хоть за границей, а все равно способствует раскрытию истины. Мысленно вместе.

— Этого не обещаю. У меня своей работы будет по горло.

— И трудитесь на здоровье. Но ведь не сможете не думать, верно? Станете вращаться среди коллег. А эта история покруче любой сенсации. Если до прессы дойдет, Уже один рыщет, сами знаете. Картошкин. Историк, между прочим, и то же по Византии. Можно сказать, ваш коллега (Плахов не на шутку возмутился). Мы ему рот прикроем в интересах следствия. Но временно, сейчас свобода знаете какая. Только держись. И, если мы свою работу, как следует, не выполним, вы же и пострадаете. Ваша репутация. Нам выговор, а вам, сами понимаете… Кто к вам на конференцию после этого приедет? Вы за нас должны днем и ночью болеть. А если что, по телефону придется вас беспокоить.

— Беспокойте. — Видно, Плахов собой недоволен. Но ведь прав следователь, тысячу раз прав. В том и была сила валабуевского метода, без угроз и запугивания, действуя одной железной логикой, он обезоруживал своего собеседника.

— И адрес точный укажите, как вас там отыскать. А то ЮНЕСКО большое. Запишите точно, что бы и по телефону связаться, и почтой. Всегда в одной гостинице? Вот и хорошо. Зря не побеспокоим, а если понадобитесь, ну, тогда…

С тем они расстались, пожали руки. Балабуев приобщил расписку к Делу. Достал из него фотографию Маши Берестовой и долго ее разглядывал. Потом вернул фото в папку и стал готовиться к разговору…

Глава 19

Берестова была миловидна, но не броско, первый взгляд пробегал, не задерживаясь, но возвращался, останавливался и застывал, как бы в некотором недоумении, которое вызывают у нас нераспознанные вовремя достоинства. Красота была, но особенная, тихая, как грусть, не реагирующая на чужое (мужское) к себе отношение. И вела себя не то, чтобы настороженно, а, как говорится, с природной скромностью. Впрочем, место к иному не располагало. Балабуев сам позвонил, предложил поговорить. Не вызывать же повесткой. Маша встретила звонок без удивления, и сразу согласилась. Балабуев же, не лишенный следовательской романтики (и такая есть), готов был назначить встречу на улице (хоть осень, погода переменчива), потом переключился мыслью на кафе (уже лучше), но отверг и улицу, и кафе, решил не мудрить. Зато была тема для начала разговора.

— Вы извините, что пришлось потревожить. Не подумайте чего, ни в коем случае. Опрашиваем всех, кто дело имел с Павлом Николаевичем. А то, что наши стены, так, если предпочитаете… Мало ли, вдруг еще раз придется… Сами определите место, если пожелаете.

Во время этой сбивчивой речи, Балабуев прояснил деталь, казалось бы, необязательную для следствия, что глаза у Берестовой серые, что готова она смотреть, не отводя взгляда, как-то тяжело, или даже упрямо, что, впрочем, следователя нисколько не смутило. Так что визуальный контакт налаживался, для интересов дела это было никак не лишнее.

— Вы с Павлом Николаевичем как… извините… давно знакомы? Я ведь почему. По человечески. Видно, вы женщина сама по себе наблюдательная. А Кульбитин мог и другие прекрасные черты отметить. Я не комплименты говорю, вы и без меня наслушались.

— Лет пять. — Отвечала Берестова без всякого кокетства. — Я на лекции ходила в музей, там и познакомились.

— И коллега… Плахов, тоже читал?

Берестова подтвердила, что знакома с обоими.

— Но это я так. Про Плахова. А Кульбитин он что, как..?

— Дома у нас бывал. И Плахов бывал.

— К вам приходили? Вы, извините, если буду касаться. Женская красота, сами понимаете…

Берестова усмехнулась: — Они к отцу скорее приходили. Мы историей Византии интересуемся.

— Давно, это?

— Что давно?

— Интересуетесь…

Берестова вскинулась гордо. Такого Балабуев не ждал. Видно, затронул струны. И сейчас заспешил. — Простите, что вот так… формально… лучших слов не нашел… Значит, взаимный интерес. Так можно подумать?

Как вспыхнула Берестова, так и погасла. Сидела спокойно. — Штучка. Глядит то как. Вроде, скромница, а взгляд… того и гляди, цапнет… — Подумал Балабуев — Может, истинно верующие, простите за вопрос? Не обращайте внимания, если не хотите. У нас теперь свобода совести. Насчет адвоката, наш долг предупредить. А насчет батюшки или муллы — сугубо личное дело.

— Рукописи у нас были. — Берестова отвечала просто. — Вернее, копии с рукописей. Вот Павел Николаевич интересовался. С пользой для музея.

— А Плахов? — удивился Балабуев. — Он ведь в музее главный.

— Не могу сказать. Отец дела вел. Он в больнице сейчас.

— Вот как. Ну, что же, скорейшего выздоровления. Что у него за болезнь, можно узнать?

— Вы его не беспокойте. Нельзя ему. Если что, через меня. У него с почками плохо. А я приблизительно знаю. Павел Николаевич наши материалы изучал, хотел по ним доклад сделать.

— Для науки, конечно… Но вы… сколько лет прошло. Когда, эта Византия… эти рукописи… Долог путь.

— Для вас долог. — Подчеркнула Берестова. — И вновь ощутил Балабуев взгляд своей собеседницы. Она и не скрывала.

— Извините, если я не так скажу. Сколько лет прошло. Хоть время было такое. Журнал Науку и жизнь — все читали, интересовались.

— Корни наши оттуда. Из Византии.

— Через столетия? При нашей бурной истории? Воображение нужно иметь. Англичане, или голландцы всякие, это я понимаю. Там все в церковных книгах записано. Когда родился, где крестился… Умер… Почил… А у нас, паспорт потеряешь, сколько нервов уйдет. А тут история…

— Для нас, получается, исключение. Вы у отца спросите, он эти дела вел.

— Сами говорите, в больнице, нельзя беспокоить.

Берестова достала платочек и вытерла уголки глаз.

— Извиняюсь, — только и сказал Балабуев. — Может, воды? Ну, если захотите… Значит, весьма возможно, ваша родословная оттуда. Эх, у кого бы точнее узнать. Слушайте, ваш Плахов, как раз в те края направляется.

— Куда?

— В Турцию.

— А то Византия.

— Места те же. Волшебные. Ну, это я так к слову. Что же такое с Кульбитиным могло случиться? Вы и на похоронах были и далее, обменивались мнениями.

— Не знаю. Может, хулиганье…

— Может. А в музей вы последние дни не наведывались?

— Не была. Я же говорю, отец болеет.

— И всякие ваши рукописи, документы никуда не исчезали? Хоть батюшка всем этим ведал, но, может, слышали. Потому спрашиваю, портфель Кульбитина побывал в чужих руках. Что там было — неизвестно, а нашли мы его пустым.

— Не знаю.

— Батюшка знает, но не велено тревожить. — Отметил Балабуев вскользь.

— Очень прошу. — Взмолилась Берестова.

— Учту и поступлю соответственно. Хоть, сами понимаете, свет нужно пролить… Может, в рукописях что и было. Скажите, а сами вы Кульбитину ничего не передавали? Ни о чем не просили?

— Нет, ничего.

Но в голосе что-то дрогнуло, и Балабуев тут же взял след. — Потому что в журнале у покойного есть данные, будто он по вашей просьбе проводил некие исследования.

— Это личное.

— Личное? Может, посвятите меня. Учтите, все, что к делу не относится, из этого кабинета никуда. Ни гу-гу. На исповеди тайну не хранят, как у нас. Но если с пользой для раскрытия преступления, я должен знать.

— Сугубо личное. — Еще раз подтвердила Берестова.

— Даже намекнуть не хотите? — Балабуев все еще придерживался дружеского тона, но голос заметно отвердел. — Павел Николаевич на работе занимался, а вы говорите личное.

Берестова колебалась. — Потом, может быть. А пока не могу.

— Потом поздно будет. А сейчас это знаете, как называется? Сокрытие улик.

— Не могу.

Балабуев взял официальный тон. — Ну что же. Вот мой телефон. Надумаете, скажете. А пока прошу из города не отлучаться. Расписку с вас не беру. Рассчитываю на вашу сознательность. А отца вашего, с учетом сложившихся обстоятельств, придется побеспокоить.

— Не нужно.

— А как прикажете? Или мы по хорошему, можно сказать, по дружески. Или…

Пошла долгая пауза, за время которой Берестова успела осушить глаза и нос. — Отца к пересадке почек готовили. Взяли у меня в больнице анализ, как у возможного донора. И вот что…

Балабуев налил в стакан воды и предложил. — Выпейте, — но Берестова затрясла головой. — Оказалось, что я не то, что в доноры не гожусь, а еще… не отец он мне.

Тут и Балабуев удивился. По крайней мере, так это выглядело. — В лаборатории сказали, не гожусь. Как же так? Ведь родственники ближе всех подходят. А кто вам сказал? Никакие вы не родственники. Близкие люди, может быть. Но не биологические родственники.

— Ах, подлецы. Еще говорят, медицинская тайна. И вы Павлу Николаевичу отдали этот материал на проверку?

Берестова кивнула. — И Павел Николаевич подтвердил?

— Сказал, скорее всего ошибка.

— То есть отец он вам?

Помолчали. — Похоже, что так. — Протянул, наконец, Балабуев. — Видите, рассказали, и полегчало. Мало ли какая ошибка с медициной может случиться. Сколько угодно, мальчика с девочкой и то путают. А Павел Николаевич взял да и разобрался. Выпейте водички, выпейте. Зато расстаемся, довольные друг другом. А может быть еще встретимся. Не исключено. Давайте я вас до выхода провожу. Или такси? Пешком пройдетесь? Так даже лучше.

— Какого черта? — Сказал Балабуев, вернувшись в кабинет. Достал папку, перелистал, нашел нужную страницу. — Хорошо, что я отметил. Молодец, Балабуев. Нет мелочей и быть не может. Вот оно. Результат экспертизы отрицательный. Не отец он ей. Это точно. Чего было врать. Неужели, не хотел отца с дочкой ссорить.

В тот же день Балабуев наставлял Шварца перед отъездом, делился впечатлениями.

— Врет, а врать не умеет. Вот увидишь, будет она с Плаховым связываться. Присмотришь за ним в Стамбуле. Или в Константинополе. Не поймешь, чем мы тут занимаемся. Я у сына учебник истории взял за седьмой класс.

— Вы у Картошкина спросите. Он вам расскажет.

— Картошкин, Леня, нам для другого нужен. Это мы его должны учить. И научим, как уважать органы следствия. А теперь смотри, что получается. Кульбитин в тот день вел себя, как обычно. Задержался с утра по делам конференции, надо бы и там копнуть, но, похоже, не у кого. Вернулся в музей, хоть мог и не приходить. Чего, спрашивается? Плахова не было, если не врет, но не видели его. Из лаборанток — одна на конференции, другая сидела в музее, отвечала на звонки. Говорит, выглядел Кульбитин, как обычно. Но человек он сдержанный, понять трудно. После окончания рабочего дня задержался. Остался один, охранник при входе. Очень может быть, с черного хода кого-то впустил. Переговорили, гость ушел, а Кульбитин бросился куда-то с портфелем. И получил по голове. Не повезло человеку. И убили как-то очень грубо. Хоть могли и нам очки втереть, огнестрел на другие размышления наводит. А тут — и так, и эдак. Ладно, Леня, ты отправляйся. А мы тут с Картошкиным будем головы ломать… пока они целые…

Глава 20

— Вляпаешь ты меня, Сеня, в историю. — Говорил генерал Шемякин Семену Иосифовичу Заксу. — За полгода до пенсии вляпаешь.

— А что тебе, Толя, делать на пенсии? Не усидишь.

— И все равно, Сеня, бумагу хочу получить. Официальный документ. Мы с тобой дел наворотим, а отвечать, кто будет?

— Толя, дорогой, ну, кто тебе такую бумагу даст? Ты что? Смирись. Без бумаги лучше, намного лучше. Придет новое начальство, запустит ищеек, новая метла начнет мести. Как? Что? Кто отдал приказ? Где этот генерал? На пенсии? И сольют так, что не отмоешься. С дачи на рыбалку не выедешь. Нет, Толя, у нас по старинке. Приходит к тебе старый друг Сеня Закс с поручением, а можно и просьбой от одного известного лица, и говорит, так, мол, и так… государево дело…

— А ты, Сеня, возьмешь и в Израиль махнешь. Начнешь по стариковски мемуары писать.

— Толя, с мемуарами и тебя примут. Тут мы равны, есть, что вспомнить. А я, представь себе, пишу, как мы за лесными братьями гонялись. А они за нами… ведь только-только… совсем мальчишки были. Страшно было, а что делать. Но сейчас не про то. И связи у меня есть, это ты точно. Нужно только с умом распорядиться.

— Ой, Сеня, не хитри.

— А кто с тобой хитрит, старый товарищ. У немцев было в ходу — старый товарищ. Если отсидел в одном окопе, ел, спал рядом, бегал под пулями, значит, так и есть, ближе родственника.

— Эти товарищи Гитлера к власти и привели.

— А мы своего приведем. Не Гитлера, конечно, но чтобы вожжи и кнут крепко держал.

— Ладно, Сеня, выкладывай. Я ребятам голову морочу, а сам в толк не возьму, что ты надумал.

— Сразу уточню. Вопрос согласован. Единственное условие, чтобы наружу не вышло. Знаю, предупреждать не нужно, это я по инструкции. В основном, ты в курсе, но начну с начала. Было время, просили меня выслушать гражданина. Имя ему…

— Кульбитин. — Подсказал генерал.

— Точно, Кульбитин. Ориентировка на него. Ученый-историк. Спец по Византии. Многолетнее кадровое сотрудничество с органами, негласно, конечно. Вот он ко мне пришел. Несколько раз был в Стамбуле на раскопках. Утверждает, что нашли они захоронение последнего византийского императора, который погиб при взятии города.

— Шум на весь мир.

— В том и дело, что не спешат. Турки нервничают. У них поверие, что христиане со временем отвоюют Константинополь. Они даже своих не хоронили на европейском берегу.

— А сейчас?

— Хоронят. И все равно, покоя нет. Хоть турецкие флаги кругом. Никто, вроде, не оспаривает. Но Константинопольский патриархат существует. И, заметь, православные церкви по всему миру подчинены именно ему, хоть в Америке, хоть в Австралии, хоть на самом Ближнем Востоке. Не Московскому, а ему — Константинопольскому патриархату. Он, кстати, так и называется — Константинопольский, города давно нет, а патриархат есть. А сейчас Украина собралась под него подгрести. Для нас, мирян, это, вроде бы, игра, а на самом деле политика. Немощный орган физически, а духовная сила есть. Так вот. Патриарх есть, церковь есть, останки убиенного императора обнаружились. Кого не хватает?

Законного правоприемника. Это я с юридическим обоснованием. А на самом деле: наследника или наследницы.

— Ну, и какой смысл? Была бы смута, желающие приобщиться, другое дело. А в Стамбуле муэдзины круглый день на все голоса кричат. Аллах велик.

— А кто спорит? Ясно, велик. Раз нефть у него. И ситуации нет. Но можно ее создать. И дальше понемногу в свою сторону разворачивать.

— С этим Кульбитин к тебе приходил? Неужели мир решил переделать?

— Когда человек долгие годы с органами работает, ему разное в голову приходит. Идейки по ночам спать не дают. Он утверждал, что знает продолжение византийской линии. Она, между прочим, и в Москве может сгодиться. Я сразу решил, идея эта завиральная. Но наследников, на всякий случай, проверил. Действительно, люди такие есть. Может, настоящие, хоть самозванцы — вернее всего. Кульбитин еще раз просил о встрече. Говорил, есть доводы, чтобы меня убедить. Но, как видишь, не получил такой возможности. И хочется знать, почему?

— А по мне, чистая уголовщина. Других аргументов нет.

— А Кудум?

— Что Кудум?

— Французик этот, алжирского происхождения. Тоже уголовщина?

— Знаешь, Сеня, как у нас говорят. Фактов мало, фантазий много, и наоборот. Ты пройдись по этим клубам, не такое увидишь.

— Имею представление. — Скромно отвечал Семен Иосифович.

— Ну, да. Может, тебя с Восьмым марта поздравить?

— У нас лекция была закрытая. Для своих. Из Америки приезжал главный специалист по психологии. И оказалось, по американской классификации, я — скрытый гомосексуалист. Семь отличий из двенадцати: практицизм в сочетании с мечтательностью, любовь к большим машинам…патриотизм, между прочим, там тоже есть…

— Так они же сами… американцы…. Патриоты.

— В том и дело, но активные…

— Очень активные. Ну, а ты как?

— Как был скрытым, так и остался. На личной жизни не отразилось. Так вот про Кудума. Он тоже с Кульбитиным дело имел.

— По причине?..

— Сугубо деловой. А какой, неясно. Этот Кудум, как пришел в себя, амнезию симулирует, память ему, видите ли, отшибло.

— Врет подлец.

— То-то и оно. Нам в посольстве человека дали, чтобы переговорить. А Кудум глаза под потолок закатил. Мама — Айшель, папа — Рухим, а больше ничего не знаю. Во Франции он вспомнит, но не здесь. Нам то, что толку.

— А в клубе искали?

— Ясное дело. И вот я думаю, с чего они стали друг другу головы бомбить? Значит, есть из-за чего. От геев теперь отбоя нет, все хотят пользу родине принести. Кудум там недолго был, присматривался, паренька этого опросили, которому Кудум куры строил, на выходе он куда-то исчез, а потом видели его уже со спины. С женщиной.

— А что ей в гей-клубе делать?

— Не там, а неподалеку. Вроде бы, Кудум. А женщину разглядеть толком не удалось. По описанию, толстуха, чуть ли не беременная. Если она вообще была.

Помолчали. — Ну и что ты думаешь? — Спросил Закс.

— Гиблое дело… Пойми, Сеня, не могу я под твои фантазии людей держать. Хватит того, что в Стамбул парня послал за Плаховым приглядеть.

— Знаю. Деньжат я тебе подбросил, а люди твои. Перетерпи. Вытянем золотую рыбку, первое желание за тобой.

— А если нет? Так и будем сидеть у разбитого корыта?

— В ответ на это Семен Иосифович тяжело вздохнул и развел руками. Что тут скажешь…

Глава 21

Леня Шварц был недоволен. Одно дело отправляться в чу-!жую страну туристом с оплаченной гостиницей и питанием, другое — ехать просто так, разбираться на месте и, вообще, проявлять свойства характера, предназначенные для выживания. Но отказаться, как мы знаем, было нельзя. И Леня отправился мыкать горе, так он про себя решил.

Английский Леня кое-как знал. План города купил в аэропорту. Гостиницу, указанную в адресе, нашел быстро. Он рассудил быть к Плахову поближе. Держаться в тени Леня умел. Гостиница была недорогая, принимала иностранцев, в том числе, русских. Плахова Леня увидел на следующий день по приезде. Тот бросил чемодан, видно, переговорил из номера, вышел из гостиницы (Леня с тревогой ждал, что Плахов возьмет такси), но нет, двинулся к скоростному трамваю. Леню это устроило. Так они и поехали в разных вагонах, миновали мост через Золотой Рог. Впереди открылись древние стены Константинополя — мощь былой империи, и Леня — человек трезвый не мог сдержать эмоций. Зрелище, редко когда такое увидишь. Переехали мост. Плахов сошел, Леня деликатно последовал за ним. Видно, Плахов хорошо знал дорогу. Спустился от трамвайной остановки, но отправился не прямо к крепости, а назад, чтобы по тропке обойти кладбище. Плахов ориентировался хорошо, видно, ходил здесь не раз, а Леня, стремясь остаться незамеченным (только вдвоем они и сошли), двинул напрямик и застрял. Памятники — одинаковые по форме цементные коробки, увенчанные такими же досками, стояли почти вплотную, в некоторых местах приходилось буквально преодолевать с камня на камень. Леня переползал и перепрыгивал с риском сломать ногу (коленом он зацепился). Плахов шел вдалеке, не оглядываясь, и не слишком спешил. День был солнечный — хороший осенний день, на кладбище он казался жарким (еще бы, скакать по могильным плитам).

Ох, как Леня себя клял. Собачья работа. Он — классный опер-дознаватель, и так влипнуть. Мудак (это про себя самого!). Да, пошли они! Честный человек, можно сказать, личность, а тут должен выслеживать, прятаться. Колено болит, сволочь! Леня не был мистиком, а зря. Не то место, чтобы ему (атеисту) так распускаться и сквернословить. Нога застряла в узкой щели между надгробиями. На смену плохим временам пришли худшие. Снизу, из вместилищ праха что-то схватило и не отпускало. Леня взмок. С белых плит безмолвно глядели имена. Они, видно, и держали. — Шайтан, уйди. — Взмолился Леня и прислушался. Нога не поддавалась. Ответа не было. — Шайтанчик, плиз… Только теперь отпустило, в одном носке. Туфель пришлось вытаскивать отдельно, натягивать на ходу, Леня бросился за Плаховым. — Перейду в мусульманство. — Бормотал Леня. — На курсы запишусь… Где он?… Ага… Спина Алексея Григорьевича мелькала впереди. Значит, окончательно казнить себя (тем более в чужой стране) было рано. Зато был повод ожесточиться… — Какого черта, — поминал Леня теперь уже отечественные силы зла. — Взялся на мою голову. Какого черта….

Выбрался, наконец. В овраге, идущем вдоль стены, угадывался бывший крепостной ров. Леня опасался, что объект наблюдения бесследно скроется за крепостными воротами (так оно и случилось). Ищи его там, неизвестно где. Леня помедлил, прежде чем войти, не хватало только наткнуться на беззаботного Плахова. Но все сошло удачно. Не наткнулся, и подопечного сохранил.

Стоп. Впереди открылось. Места заброшенные, пустыри, развалины, заросшие бугры, свалки. Леня не знал, что для археологов эти места и есть самые перспективные. Впереди (далеко впереди) видна была яма квадратной формы (раскоп, по научному), в нем возились люди, рядом палатка, тент от солнца, стол, походные стулья. Плахов как раз туда и направлялся. Леня притормозил (двигался он, держась за деревьями) и стал выбирать место для наблюдения. Оно нашлось под стеной полуразрушенного, брошенного дома. Впереди — разросшиеся выше пояса заросли бывшей изгороди. Леня устроился поудобнее, благо людей не было, бродячую собаку отогнал и достал бинокль. Видно было, обитатели раскопа встретили Плахова тепло, как давнего знакомого. Сомневаться не приходилось. Женщину в широкополой шляпе Леня знал по фотографии. Англичанка. Элизабет. С ней Плахов обнялся, они даже придержали друг друга в объятиях. Двух мужиков в яме (они были видны по плечи) Плахов приветствовал, как давних знакомых, переговорил на ходу с каждым. Свой человек — подумал Леня, и опять помянул черта. Действительно, Плахов держался уверенно, именно, как свой. Чувствовалось, ему здесь хорошо. Легко. Вырвался человек на свободу. Это Леню задело. Он лежит в кустах, как… в общем, непонятно кто (бродячая собака вернулась и стала мирно обнюхивать Ленины туфли), а подозреваемый веселится, и все ему нипочем.

— Нужно было дома брать. — Бормотал Леня. — Там я бы его раскусил, как эскимо на палочке. А тут? Кто такие? Может, наши? — Мысль эта показалась перспективной. Леня задумался. И нашел правильное решение.

Подождет Плахов, никуда не денется, не с него нужно начинать…

Начал Леня с Фимы Житомирского. — Хотя тебе моя фамилия ни к чему. — Говорил Фима, по прозвищу Карапуз.

История Фимы была грустна и показательна. — Пьющий еврей. — Говорил Фима. — Что для нашей нации непривычно. Но в семье не без урода. Урод — это я.

Фима был первым успехом Шварца в далекой стране. Еще там на раскопе Леня определил, как люди будут возвращаться в город, выбрал подходящее место. Спустившись к Золотому Рогу, Элизабет с Плаховым сели в машину — Ну и пусть едут. — Решил Леня… Работяги отправились пешком. За ними Леня и увязался. Еще выбирал, за кем идти, и выбрал Карапуза.

Завязывать разговор Леня умел, как никто. На Египетском базаре они познакомились. Разговорились. Леня пожаловался, прислали, как представителя московской фирмы, наугад. Просмотреть рынок готовой мужской одежды. Нужен человек, чтобы помог, показал. Много платить он не может.

— Договоримся. Вы где живете?

Леня назвал номера близ площади Таксим. Так значилось по легенде.

— У меня неподалеку знакомые живут.

— Наши люди? — Подумал Леня и предложил. — Проведем время. Я угощаю.

— Этим не пользуюсь.

Фима Карапуз — прозвище, полученное им по месту прошлого жительства в Одессе, страдал алкоголизмом, и даже лечение прошел у нарколога. Но вредную привычку не одолел, только растратил зря силу воли (если можно так сказать). Думал переселиться в Израиль, но и там дела с лечением обстояли не лучше. Дешевая водка, закуска. А при той публике, что водится в сомнительных местах, еще и с наркотиками можно подружиться. В общем, Израиль был местом ненадежным. Соблазн преодолеть не удавалось, Карапуз искал спасение, полагая, что важнее ничего нет, тем более жена велела пьяным домой не возвращаться (а он возвращался).

Жена и решила отправить Фиму в Турцию. Ей на вещевом рынке подсказали. Один из челноков, страдающий как и Леня, поехал за товаром в Стамбул и застрял там на долгое время. Именно по этой причине.

— Потому что, — говорил этот золотой для Фимы человек, поднимая для убедительности указательный палец. — Не пьют они. Завязали, еще в средние века. Султан велел, увидит пьяным, вливать в глотку горячее масло. При такой закуске особо не загуляешь.

— А пиво? — Фима тогда еще не верил собственному счастью. — Как с пивом?..

— С пивом, как при коммунизме. — Повествовал Фима о пережитом отзывчивому Шварцу (это теперь легко, а каково тогда). — Возможностей — хоть залейся, а потребности нет. Турецкое общественное мнение не одобряет. Наташи и те не пьют.

Приехали заработать, а теперь частично в монастырь собираются. На трезвую голову.

— Скоро домой вернутся. — Предположил Леня.

— Не с их счастьем. Найдутся искушения… Одна имя взяла — Магдалина, встала на путь очищения. Могу познакомить, она теперь добрая. Корыстолюбие изгоняет.

— Я не надолго.

— Зря. Отпустила бы тебе, как соотечественнику. С чем проблемы, это с работой. Турок вокруг развелось. Мало им Фатерланда, так они здесь. Чего, спрашивается? А жить нужно. Мне, считай, повезло…

Фима получил от челнока адресок, благодаря которому тот счастливо застрял в Стамбуле. Разговорился он с русским — встретил случайно, как сейчас Леню, на базаре. Оказался сотрудником экспедиции. (Плахов или Кульбитин, — прикинул Леня. — Кто-то из них). Отвели на раскоп, лопату в руки, делай, как я, и вперед. Челнок год не брал ни капли, и вернулся домой, уступив место Фиме.

— Тот из Москвы — Паша. (Значит, Кульбитин). При деле, важный такой. Мордатый. Но труженик. Пыхтит, но копает. Лизка бездельничать не дает. Прямо, концлагерь. Лизка — англичанка, Элизабет, или как ее. Теперь другой прикатил.

— А того куда?

— Лизка сказала, перешел на другую работу.

— Что за наука такая? — Леня наводил Карапуза на цель. — Землю кидать и черепки колупать.

— Мы уже третий раскоп ведем. Ты учти. Здесь богатая история. Там под стеной повсюду захоронения, за тысячу лет. Жили люди. И до нас накинь еще пятьсот. Сначала стен не было, где мы копаем. Это потом обнесли. Ты видел?

— Видел. — Леня потирал ушибленное колено. — Турецкие, что ли?

— На парашюте съехал? Турок тогда близко не было. Здесь Византия, блин. И стены ихние. И могилки, где мы копаем.

— Не скучно весь день лопатой махать?

— Чего веселого. Но интерес будь здоров. Турки в оба глаза глядят. Их человек вот здесь сидит. — Фима похлопал себя по загривку. — Боятся, растащат. В Лондоне, Париже, в Америке — все отсюда. Турция счастьем владела, никто репу не чесал. Потом хвать, а уже разнесли. Султаны — они добрые, пока не придушат или голову не отхватят, чтоб к парикмахеру не ходить. Потому теперь такая строгость. Русским ни в жизнь копать не дадут. Если бы не ЮНЕСКО, нас давно бы прикрыли. А этот турок приедет, осмотрит, что собрали, в журнальчик запишет, Лизка распишется.

— Так и должны. Порядок.

— Кто против? Еще попы наезжают.

— А они откуда?

— Константинопольского патриархата. Ездят тихо, чтобы с турком не встречаться. Видно, свой смысл. Причем, в цивильном.

— А ты откуда знаешь?

— Я рядом с церковным двором вырос. Натуральные попы, только греческие. Потому они с Лизеттой и дружат.

— С англичанкой?

— Греческого происхождения. Только фишка английская.

— Ладно. Какая мне разница. Нашли что-нибудь?

— Этого я тебе, дорогой, сказать не могу. Я думаю, они нас — русских ребят специально подобрали, чтобы не распространялись. Я, Леня, (Леня числился по документам Леонид Ефимович Черный), человек очень благодарный. Просили не распространяться.

— Так то, туркам.

— И туркам и уркам. Никому. Если мы с тобой сработаемся, сам увидишь. Паша с Лизкой просили не говорить, я молчок.

— А мне не интересно. — Сказал Леня. — Это ты тему нашел. Давай лучше подумаем, как наше дело ставить.

Дружок Фимы, который дал ему адрес раскопок, тоже вернулся, потому что дома стали возникать проблемы. Этот Олег, по кличке Студень, решил пройти повторный курс. И место ему, как старому работнику нашлось. Вот они — Карапуз и Студень и есть наемные работники экспедиции. Студень был Шварцу ни к чему, ему и с Карапузом было непросто. Сказал, что собирается открывать в Стамбуле торговый бизнес и ищет партнера, постоянного представителя. Это было его прикрытие на непредвиденный случай. Фирма готовой мужской одежды. И карточка представительская была, и телефон, вроде бы, фирмы, по которому можно было звонить в пожарных случаях. Вот Леня и предложил. Экспедиция не вечная, а Карапуз здесь свой.

— Выходит, зря я тебе рассказал про это дело. — Карапуз щелкнул себя по горлу.

— Ты же завязал. Если что, с этим строго, а пока ты самый нужный труженик. Только не трепись. Выйдет бизнес или нет, еще неизвестно, а место можешь сейчас потерять.

Карапуз был себе на уме, и Леню это устроило.

Глава 22

Вплабуев рассуждал так. — Дело темное. Чего генерал за него ухватился? Типичный глухарь. Докладывать ему два раза в неделю. Что докладывать? Пришей кобыле хвост? Где кобыла? Людей нет. Шварц на курорте (Иначе как курортом, Валабуев Стамбул теперь не представлял.) Музей, фактически, накрылся. По нашим временам интерес никакой. Плахов тоже на курорте. Кто остался?… Мысли были катастрофические. Но Валабуев не был бы гением сыска (а он им был), если бы не нашел выход из тупика. Он вызвал Картошкина.

— Помнишь, Федя. — Сказал Валабуев. — Была такая рубрика. Репортер меняет профессию. Это прямо про тебя. Бросай чернила разводить. Ты ведь историк? Историк.

— Я только заканчивал. Не работал.

— Вот и поработаешь. А то учат вас, дармоедов, учат. Пойдешь в музей.

— Я подумаю.

У Балабуева глаза на лоб полезли от такой наглости. Именно это ему и было нужно для вдохновения. Голос Сергея Сидоровича стал свистящим и задушевным, как у сказочного змея.

— Нет, вы только поглядите, он подумает. Я пока покурю, семечки покушаю. А кто у нас размышлять станет? Главный подозреваемый по делу об убийстве. Нет, ты — Картошкин, не понимаешь. Я тебя своей собственной спиной прикрываю. — Балабуев даже показал, чем он прикрывает. Правда, не на спину, а ниже. — От тюрьмы спасаю. И что я слышу?

— Я только хотел… — Съежился Картошкин.

— Что ты хотел, я тебе скажу. Меня рассердить. Я почему тебя на свободе держу? Я думал, ты парень шустрый. А ты…

— Я согласен. — Взмолился Картошкин.

— Как вам это нравится? — Балабуев обратился к висящему на стене портрету президента. Тот выслушал тупо (такое было выражение), но ничего не ответил. Балабуев, нисколько не огорчившись, вернулся к Картошкину. — Я, значит, худею от гуманизма, думаю, вдруг этот Картошкин невинен, как овечка Долли, и что я слышу… Он согласен… Да, ты… ты…. Ты у меня нос в землю засунешь и будешь желуди рыть. Понял? Здесь оно. — Балабуев постучал пальцем по столу. — Постановление о твоем задержании и аресте. Скажи спасибо, что я паспорт у тебя не отобрал. Но я за спасибо не работаю. Сиди и слушай. У охранника приказ будет, из Министерства курьер доставит. Начальство за границей. В музее две девчонки, ты с ними знаком. На поминках встречались. Образование у тебя историческое. Или, нет? Отвечай громко. Историческое. Должности соответствуешь. Новый сотрудник, взамен Кульбитина. Посидишь, присмотришься. На звонки будешь отвечать. Кто звонит? По какому вопросу? Запоминай, записывай. Ищи, Картошкин. Прокурор не спит, не ест, с лица осунулся. Почему, не знаешь? Это он по тебе скучает. И я тебе скажу… Это волка можно не кормить… В общем так. Да, ты сиди. Привыкай. Каждый день будешь мне звонить и отчитываться. А через неделю дашь предложения по дальнейшей работе.

Все это Балабуев выговорил, почти не переводя дыхания. Умел создать настроение. Прозвучало сильно. Картошкин был сломлен и Балабуев сменил гнев на милость.

— Бежать тебе, Картошкин, некуда. — Сообщил он задушевно. — Убийство — дело серьезное, а прятаться ты не умеешь. Один для тебя выход — оказать помощь следствию. Так, чтобы я тебя полюбил за преданность делу. И ты мне песни нашей родины не исполняй. Не могу да не хочу. Встань и скажи. Есть, товарищ (пусть пока будет) следователь.

— Да, я… — заныл Картошкин.

— Нет. Ты встань и скажи. — Да, товарищ следователь. Есть.

Картошкин встал и повторил, как учили. С запинкой, но повторил.

Балабуев подержал несчастного стоя, оглядел. Подумал. — Ладно. Вот тебе бумага. Ручка. Располагайся. Пиши. — Я, Картошкин, и дальше, отчество, год рождения обязуюсь сотрудничать с органами правопорядка и предоставлять всю необходимую информацию.

— Может быть, так: добывать и предоставлять? — Спросил Картошкин.

— Можно. — Согласился Балабуев. — Видишь, молодец какой, когда захочешь. Я потом готовую форму дам. Перепишешь, как положено. Вот тебе и перспектива. Теперь и на зону можно. Нигде не пропадешь.

Картошкин дернулся, но Балабуев успокоил. — Это на крайний случай. А ты пока агентурный псевдоним придумай. Это дело серьезное. Сразу на всю жизнь.

— Я придумал. — Скромно сказал Картошкин. — Агроном.

— А чего? Неплохо. И по смыслу подходит. Что бы значит, сажать. А эти, которых…, значит, саженцы… — Балабуев дал волю фантазии. Он любил полет, состояние внезапного озарения, казалось бы, вопреки логике и здравому смыслу, почти наугад. Это особое свойство. И те, кто требуют от следователя именно доказательств и фактов, бывают неправы. Не всегда, но бывают. Работа, ведь, творческая…

— Подпись поставь. И в скобках укажи фамилию, полностью.

— Агроном не нужно?

— Пусть пока так. А теперь иди, трудись.

И Картошкин пошел. Встретили его в музее хорошо и даже с облегчением. Сотрудницы растерялись, и готовились искать новую работу. Плахов в командировке. Где начальство? Так ведь и музей могут закрыть. И тут появился Картошкин. Историк по образованию. Журналист, интересуется Византией. Нужный человек в эпоху нехватки квалифицированных кадров. Картошкин был, как подарок.

— К нам милиция приходила. Такой симпатичный, брюнет, совсем даже на милиционера непохож. На Наташу смотрел, смотрел, встретиться обещал, мне завидно. — У Светы рот не закрывался, а Наташа помалкивала. (Наташа была у Шварца в плане, но командировка помешала).

— Вы где будете работать? У Павла Николаевича в комнате? Значит, вместе со мной. Мы стол освободили. Приедет Алексей Григорьевич, он все объяснит подробно.

Наташа была блондинка со склонностью к полноте и нерастраченными эмоциями. Глаза влажно блестели. Света казалась пошустрее.

Вокруг были столы с плоскими выдвижными ящиками. В столах экспонаты (много разного, вплоть до всяких костей) с прикрепленными номерками. Журнал с такими же номерками и длинным перечнем цифр и букв.

— Учет находок из экспедиций.

— И турецкие есть?

— Константинопольские. Они в отдельном ящике и в сейфе. Там теперь бумаги по конференции. Павел Николаевич специально освободил.

Тут на Картошкина неслышно для окружающих снизошло вдохновение. — Освободил? А куда?

К Наташе перенес. — Разговорилась Света, Наташа не останавливала. — Там большой шкаф, металлический. Алексей Григорьевич приедет, будем разбирать.

— Как же, если без замка…

— Почему без замка? Алексей Григорьевич самолично закрыл и охраннику ключ отдал. Никто не может открыть, кроме него.

— А милиция знает?

— Они у Павла Николаевича смотрели. Потом коридор. Их служебный ход интересовал. Мы вам сейчас покажем. Осмотрели и ушли.

Разговор носил характер совсем свободный, за чаем. Картошкин расстарался, купил торт (раз такое дело). И выпустили его за тортом через тот самый служебный ход. Снаружи к нему ключа не было. Зайти можно было только по звонку. И сам звоночек был в укромном месте, для своих. Картошкин был теперь свой, сбегал и вернулся с тортом.

— Вы милицию не знаете. — Просвещал Картошкин. — Они как пиявки. Пока не найдут, всю душу вынут. А виноват кто? Кто под руку подвернется. Так и возьмут для отчета. — Мысли Картошкина ушли в грустную сторону. Но нельзя было ему сейчас расслабляться.

— А этот симпатичный. Правда, Наташа? — Света обратилась к подруге. — И совсем не похож, как вы описываете. Нас шоколадом угощал. Можно подумать, сейчас тридцать седьмой год.

— Нет, конечно. Но невинно пострадавшие есть. Жертвы произвола.

— Возьмите еще кусочек, Федя. — Света заметила, что Картошкин загрустил. — Ничего, что я вас Федей называю? А вы меня Светой. Все нужно съесть до крошечки. Алексей Григорьевич требует, ничего не оставлять, чтобы тараканы не завелись. Если на пол упадет, тогда, конечно, отдельно завернуть и вынести.

— Можно подумать… — Сказала Наташа.

Почему-то упоминание о тараканах вернуло Картошкина к реальности. И он стал размышлять, как немедленно связаться с Балабуевым, не выдав себя. Тут зазвонил телефон.

— Я возьму. На счастье. — Поспешил Картошкин.

Кто после этого станет утверждать, что Балабуев — не гений? Кто сможет оспаривать и возражать?

— Как устроился? — Спросил Балабуев.

— Это новый сотрудник с вами говорит. — Отрекомендовался Картошкин, кося глазом на женщин, и громко шепнул, чтобы и Балабуев слышал. — Из милиции. — В трубку он отвечал. — Да, понял, завтра… В ходе следствия. Хорошо, мы будем. — Балабуев с другой стороны молчал, вникая, а Картошкин не дожидаясь, повесил трубку.

— Из милиции. Завтра придут, что-то им нужно расспросить, не хотят к себе вызывать… Просят, чтобы все были на местах. Я же говорил, они не скоро отвяжутся. — Картошкин тяжело вздохнул, но тут же взбодрился и закончил презрительно. — Ме-ен-ты….

Позже Картошкин доложил Балабуеву обстановку. Тот сразу сообразил. — Возможно, проглядели шкафчик. Ай, Леня, Леня. А говоришь, толковый опер…. Пока сам не проследишь… Картошкину Балабуев указал. — Завтра у вас буду. Теперь пройдем по легенде. Ты меня знаешь. Давал показания по этому делу. Если что такое скажу, не обижайся. И чтобы все были на месте.

Глава 23

Валабуев объявился в середине дня, когда Картошкин и женщины уже истомились в ожидании. Как-то так, само собой Картошкин стал главным. По возрасту и к тому же мужчина, в общем, он соответствовал. А при виде милых лиц неотчетливо проклюнулась картошкинская мысль, что работа, в общем, не так плоха. И Балабуева, пожалуй, благодарить нужно. — Да и что за человек этот Балабуев, — думал Картошкин в тайне и не без снисходительности. — Полсрока жизни отмотал, ну, и где?., в милиции… Вся радость, что штаны казенные. Неудачник, только и способен… над честными людьми… — В таких обрывочных и вздорных мыслях Картошкин мог проявить высокомерие, и при нынешних горьких обстоятельствах ему становилось легче.

А сам Балабуев, явившись, не заспешил к сотрудникам, остался побеседовать с охранником (тем самым, что дежурил в ночь убийства), и тот подтвердил. Все было, как обычно. Если теперь вспомнить, Павел Николаевич куда-то спешил. Но это, так сказать, задним умом ясно. А, может, и не спешил. Шел себе и шел. Кстати, так ведь и не скажешь, покойник куда-то спешил. Живые — те, действительно, суетятся, а покойник лежит и уже никуда не спешит. Даже на живот самостоятельно перевернуться не может.

Ну, хорошо… А как Плахов? Его во второй половине дня не было, конференция внесла сумятицу в работу музея. Объявление повесили: Закрыто по причине реорганизации. Оно и сейчас висит. Что делать? Картошкин, правда, взялся прояснить перспективу с закрытием (намек на его связи в министерстве). Женщины приняли с энтузиазмом, Картошкин сразу вырос в их глазах (при росте метр семьдесят один).

Теперь о Балабуеве, которым нельзя не восхищаться. Сейчас станет понятно, почему. Вначале следователь ничего интересного не приметил. Все музейные ключи на месте. Вот, они на доске, под стеклом и замочком. Можно получить, если понадобится. Естественно, не всякому, но представителю власти по первому требованию. Бери и открывай. Однако, Балабуев не спешил. Охранник был мужик странный, и эта странность Балабуева насторожила. Казалось бы, все он узнал, а отойти не мог. Смотрел охранник на Балабуева прямо, но взгляд куда-то съезжал, терялся в пути. Потому что охранник страдал косоглазием. Он так Балабуеву и объяснил: — Не умею смотреть в глаза, жена привыкла, а начальство напрягается. Куда это ты смотришь? Я на него смотрю, смотрю, а взгляд мимо.

— А если глядишь в сторону? — Подсказывал Балабуев, сочувствуя и присматриваясь.

— Еще хуже. Головой вертеть. И вообще. Тогда получается… — Охранник замялся, а Балабуев напрягся (он чувствовал). — Ну, ну… Что получается?

— Взгляд кокетства. — Вздохнул охранник. — Так называется. Вот, смотрите. — Он развернул голову щекой вперед и глазами стрельнул в Балабуева. — Ну, как?

— Хм. — Сказал Балабуев. — Действительно. Хотя я не по этой части.

— Вот именно. Горе мое. — Вздохнул охранник. — В троллейбусе деньги за билет передаешь, обязательно скажут, как вам не стыдно. Даже сдачу брать не хотят. Не объяснишь ведь, глаза у меня так устроены. Есть такие, сами просятся. Мужчина, спрашивают, вы шутите или как? Особенно сейчас…

— Что сейчас?

— Сами знаете. Когда разрешено…

— Кроме того, что запрещено законом. — Уточнил Балабуев.

— Ну, это… кто его знает… в троллейбусе законы не вывешены. Кроме Божьей Матери и нет никого. — Охранник вздохнул, и Валабуев отступился. Разговор получался никакой. Но тут-то Сергея Сидоровича и осенило. — А француз с конференции здесь не появлялся?

Балабуев был в форме капитана милиции, а это дисциплинирует. Тем более охранника, так сказать, собрата по профессии. Но того совсем заклинило. Разговор расстроился. И расстроился бы дальше, и так бы и закончился ничем, если бы не Балабуев. Он спросил небрежно, как о вопросе решенном:

— Так что же с этим французиком? (именно французиком — так и сказал, молодец).

Охранник вздохнул еще тяжелее. — Ну, ну. — Подгонял Балабуев, пошла драгоценная минута.

— Вы поймите, жена беременна. — Зачем-то сказал охранник. — По правительственной программе.

— Это как?

— За третьего ребенка бонус будут давать. Вот мы на бонус и пошли.

— Погоди, отец ребенка кто?

— Я — отец. А бонус — в очереди стоим на квартиру. Как родит, так и дадут.

— Значит, так, Коля. — Балабуев даже дыхание задержал (вот оно — чутье, сработало), но быстро пришел в себя. И имя охранника, как видим, по ходу разговора успел выяснить. — Рассказывай, как было. Выкладывай. Я помогу. Пришел этот Кудум… так я понимаю…

— Пришел. — Уныло подтвердил охранник. — Мне Павел Николаевич покойный говорит…

— А Плахов где был? — Уточнил Балабуев.

— Он особо не вмешивался. Хоть спорили они тогда.

— Да… — Поспешно вернулся Балабуев к теме. — Так что Кульбитин?

— Мы тебя, Коля, представим, как сотрудника. Для солидности коллектива, народа немного. Сядем за стол. Тут один француз. Не смущайся. Они по русски понимают…. Вот так мы и сидели. Я что-то ему, он мне. Потом чувствую, он мне на колено руку кладет. И пальчиками перебирает. Я же не в теме…

— Совсем не в теме?

Охранник отмолчался, Балабуев ахнул про себя (эврика!) и сказал беспечно. — Оно ведь как. Лямур. Отстали мы от Европы. Все по старинке. Теперь догонять приходится. А дома как?

Охранник только вздохнул. — Ну, что дома… Жена, знаете… Допрос устроила, где был, кто, да что… Восьмой месяц, сами понимаете…

— А ты?

— Что я? Я же говорю, выпили много. Пошла искать этого Пьера.

— Кудума?

— Ну, да.

— Значит так. — Балабуев взял деловой тон. — Ты молодец, что рассказал. Пусть жена ко мне придет, не откладывая. Токсикоз был? Тошнило ее? Очень хорошо. Пусть справку возьмет, что тошнило, и ко мне. Сделаем в лучшем виде.

Себе Балабуев сказал так. — Русская женщина. Коня на скаку остановит, а тут Кудум какой-то. Ясное дело. Хм. Молодец, Балабуев. Ну, что. Пора к коллективу…

С коллективом Балабуев расположился в комнате Кульбитина. Уселся, огляделся. Небогато живут. Столы, стулья, плоские шкафы со стеклянными дверцами.

— Что это стены у Павла Николаевича пустые? Вон, у Алексея Григорьевича бородатые висят. Академики. А Павел Николаевич? Не хотел ученых, хоть бы иконку какую водрузил. Лампадку затеплил. Я ведь тоже приобщаюсь. У нас теперь все начальство… на работе нет, ищи в церкви. А почему? Воруют голубчики бесстыдно. Вот и возносят молитвы, грехи замаливают. Тут бы их взять всем скопом, а нельзя. В Храме Божьем. Матушка Заступница не позволяет. Снаружи адвокат старается, а она во храме бережет. Тут ведь главное — произвола не допустить, намучились с произволом. А так, может, пожертвует от щедрот на какой монастырек. А нет, жены отмолят. Платочек поглубже натянет, чтобы лоб не зашибить, и давай о мрамор головкой колотить… Веруют вплоть до умственного помутнения.

Не нужно думать, что Балабуев разболтался. Про себя он все еще возвращался к разговору с охранником, а сейчас менял на ходу направление поиска. Искал продолжение. Приветливо глянул на женщин (что бы не смутить), расположил к себе.

— Так что, веровал Павел Николаевич? В Господа нашего?

— И он, и Алексей Григорьевич. — Сообщила Света. — Только на работе не положено. Придет иноверец, а мы оскорбим. Мы даже церковный календарь в сторонку. — Действительно, календарь был прикреплен к боковой стенке шкафа. От того, Балабуев его и не приметил. — У нас тут молитвы на каждый день.

Балабуев сделал себе заметку: — Посмотреть по датам. — И перевел взгляд на Картошкина: — А с вами мы уже встречались. Сейчас, сейчас… Картошкин… если правильно запомнил… — Балабуев придал лицу мучительное выражение.

— Картошкин… Федор Леонидович — подсказал Картошкин.

— Что думаете, Федор Леонидович по интересующему нас вопросу?

— Я два дня всего.

Балабуев удивился (для вида), черкнул в блокноте. — Может, за два дня и мысли возникли. У мыслей скорость неслыханная, вы уже от скорби, наверно, успели отойти (не до конца, конечно), и с товарищами женского пола по работе подружились. Место Павла Николаевича заняли. Неужели так ничего в голову не проникло, так сказать, извне? Балабуев взял паузу и смотрел укоризненно: — Впрочем, что есть, то есть… — Бормотал себе под нос. Потом поерзал на стуле, устроился удобнее: — А на будущее очень рекомендую. Место хорошее, только расположились, перезнакомились. Жаль будет покидать. Но придется, если не найдем виновных. Всем достанется. Говорят, начальство ваше спорило между собой последнее время.

— А вот и нет. — Света взялась отвечать. — Дружно жили. У нас все четко. Павел Николаевич, больше организацией занимался, Алексей Григорьевич это не любил, он больше в науке.

— Знаю, знаю, — подхватил Балабуев, — замечательный пример для подражания.

— На днях, уже конференция шла, — они закрылись и долго сидели. Я как раз по музею дежурила, на регистрации делегатов. Чай им занесла, они сидят, бумагами обложились.

— И где же они, эти бумаги?

— Как, где? Алексея Григорьевича нужно спросить. У нас видите, сколько их. — Света обвела рукой комнату. — Бумажное хозяйство.

— Вижу. — Поддержал Балабуев и обратился к Наташе. — А вот вы. Павла Николаевича знали. Нравился? — Балабуев сделал паузу, ожидая, что Наташа заполнит ее вздохами, но та молчала. — Я ведь дружески спрашиваю. (Картошкина передернуло). Я потому пришел, что бы по душам. Допустим, есть у нас подозреваемый (Балабуев прошелся задумчивым взглядом по Картошкину). Допустим. Ведь много людей, что-то видели, слышали, с кем-то общались. Все это у них в памяти, а как с пользой употребить? Вы были на конференции. Так ведь? Расскажите. Наверно, разглядывали, запомнили. Кто в чем. Вот англичанка, в чем была?

— В брюках.

— Она из брюк не вылезает. — Добавила Света.

— А вы откуда знаете? Ведь вы тут находились.

— Она и у нас бывала.

— Вот как. К кому, интересно? К Плахову или к Кульбитину?

— И с тем, и с другим.

— Женщина примечательная. В рабочем состоянии. Ясно, мужчинам нравилась. Она ведь по делам приходила. Не просто так.

— Конечно, по делам. — Подтвердила Наташа.

— Там был еще один. Кудум. То ли араб, то ли француз.

— Был. — Подтвердила Наташа. — Свет, ты его помнишь, в красном пиджаке.

— Конечно, помнит. — Одобрил Балабуев. — Ладно, Кудума отставим пока. Грек еще. Одна компания. Они и на банкете вместе сидели?

— Элизабет выпила, смеялась много. Павел Николаевич с ней танцевал.

— Так он еще и танцор. — Восхитился Балабуев. — В прошлом, конечно, времени. А о ком вы еще… может, видели. — Балабуев достал уже известную фотографию. — Вот, видите, с похорон. Скорбящие по Павлу Николаевичу.

— Это нас? А говорят, неприкосновенность личности. — Возмутилась Света.

— Оперативная съемка. Если может помочь следствию.

— Вот эта женщина часто бывала. — Наташа вступила.

— Которая?

Наташа ткнула пальцем в Берестову. Сюда приходила, и на конференции я ее видела.

— Ясно. — Сказал Балабуев и переключился на Картошкина. — Видите, какие сотрудницы у вас активные. А вы молчите и молчите, как партизанский лес.

— Что я могу сказать? — Голос Картошкина некстати охрип.

— Поддержите коллег. Фигурное катание смотрите? Вроде того. Мысленно, конечно.

— Не знаю…

— Болеете, наверно? — Участливо предположил Балабуев и вновь обратился к женщинам. — Вы — умницы. Наукой занимаетесь. И страны такой давно нет, а вы все изучаете. Зрение портите.

— Древней Греции тоже давно нет. — Протестующе высказался Картошкин.

— Вот и я говорю. — Поддержал его Балабуев. — Так ведь историю забыть можно. А нам нельзя никак. Потому и конференция. Я знаю, знаю. Читал по долгу службы. И, представляете, увлекся. Может, еще что-то дельное сохранилось? Ведь не зря Павел Николаевич трудился.

Все как-то замолкли, взгляд Балабуева заинтересованно скользил по лицам. — Хочется спросить у самого, только где он теперь — наш Павел Николаевич. У Алексея Григорьевича спросить? Тот у турок гостит. Это вам, Федор Леонидович, по должности полагается знать. Как заместителю.

— Я только…

— Два дня для хорошего работника это, знаете ли, срок. Это для тюрьмы — смех один, а для научных мыслей…

Картошкин молчал, Наташа пришла на помощь. — Вот он, сейф Павла Николаевича. Ваши сотрудники смотрели. Еще перед конференцией, он к нам в комнату какие-то бумаги перенес. Чтобы в сейфе место освободить.

Балабуев оживился. — До сих пор там?

— А что им сделается? Алексей Григорьевич знает. Просил закрыть до его приезда и ключ никому не давать.

— Вот видите. — Упрекнул Балабуев Картошкина. — А вы не в курсе.

— Откуда он знал. — Вступилась Света. — Он ведь только…

— А можно мне глянуть, как представителю следствия? Вам начальство не разрешает, а мне можно. У меня книжечка волшебная есть, все дверцы открывает.

— Ордер нужен. — Сказал Картошкин хрипло.

— Правильно, Федор Леонидович. Мы вашей маме, допустим, ордер обязательно покажем. Если, допустим, придется. А здесь у нас государственное учреждение. И представитель власти налицо. Прямо перед вами. Поэтому, милые женщины, пойдем, поглядим. И Федора Леонидовича пригласим. А то он прямо диссидент, каких сейчас в кино показывают. Мне, знаете ли, то же пришлось повидать, но теперь смотрю по новому. Как на ум и на совесть в одном лице.

Балабуев бодро вскочил, выглянул в коридор, кликнул охранника. — Коля, ты где. Давай ключи… — И незаметно подмигнул Картошкину.

Уже потом Света сказала. — Вы молодец, Федя. Я вами горжусь. Так с ними и нужно. У меня друзья собираются. Приходите. Вы картошку с селедкой любите? Хорошо?…

— Хорошо. — Согласился Картошкин…

…Случилась еще одна приятная неожиданность, но совсем в другом месте. Генерал позвонил. — Сеня. — Сказал генерал. — С Кудумом мои ребята разобрались. Это не наш, может ехать. Никаких осложнений не должно быть. На всякий случай имеем заявление. Как раз по его части. Сам понимаешь. И признание пострадавшей. Кто? Женщина, как предполагалось. Около клуба. Нет, не в том смысле. Мотив? На почве ревности. К нам отношения не имеет. Кто раскрыл? Наш сотрудник. Сама обратилась, подписала чистосердечное, он ее в роддом отвез. Зачем в роддом? Это ты у своих дам спроси, зачем в роддом ездят…

Глава 24

— Хорошо. — Думал Шварц, осознавая трудность собственного положения. — Была задача узнать? Узнал. Лично посетить место и удостовериться. Сделал. Что еще? — Леня так и спросил Балабуева по телефону, и всезнающий Балабуев не нашел ответа. Приезжай, сказал. Скучно не будет.

Но Балабуев Лене не указ. Он лишь озвучил мнение начальства. Сидеть, вести наблюдение. И не тратить зря командировочные. У Министерства денег нет, Шварца снарядили буквально на последние. На спонсорские. Так товарищ генерал и сказал. Чтобы Шварц благодарил за возможность побывать в Стамбуле. Ясно, как начальство себе представляет эти командировки.

Но у них — простых энтузиастов сыска и подход другой. Азарт. Охотничья собака, взявшая верный след, неужели станет думать о вечерней кормежке, о теплой псарне, о хозяйском одобрении? Все это будет, но не сейчас. Сейчас азарт от самой охоты, от возбуждения, вызванного предчувствием удачи, от вдохновения, если хотите. Можно подумать, что только у поэтов и музыкантов… А Балабуев? Вот он пример… Раскрытие покушения на француза Кудума. Буквально, на одном вдохновении и интуиции. Ни в одном учебнике криминалистики такого не найти. Что бы сыщик пришел, поговорил, как бы невзначай, навскидку и раскрыл преступление, за которым маячили крупные дипломатические неприятности. Можно только вообразить, и то не будучи простым смертным. Уже отправили Кудума на родину без каких-либо претензий к нашей стране. Что вообще-то бывает редко. Между прочим, интересовалась Правозащитная лига (а они как пронюхали?), но быстро отступились, когда получили объяснения. Сам генерал представлял. Всем утерли нос. Французы от пресс-конференции отказались. Сгоряча настаивали, но им объяснили, что к чему, и успокоили. Мало того, Балабуев и о преступнице подумал, хотя кто по обстоятельствам этого дела возьмется определить пострадавшую сторону и подсчитать нанесенный урон. А Балабуев определил. Явку с повинной оформил, чистосердечное признание, смягчающие обстоятельства, а теперь готовился стать крестным отцом.

Подробности Шварцу еще предстояло узнать по возвращении домой. Но, можно не сомневаться, он Балабуева хорошо понимал. По родственному, по братски. Пока есть такие люди, Родина может спать спокойно. Ну, хорошо, а сам Шварц? Шварц должен томиться. На фиг ему эти минареты. Кто скажет? Муэдзин будил Шварца ровно в шесть, организм оживал неохотно под малознакомые звуки. — Кому это нужно? — Думал сонный Леня. — Хотя я согласен, Аллах велик. — Вообще, глядя на благодушных с виду турок, Леня стал как-то ближе к исламу. На первый взгляд. Но мог и изменить мнение. Были основания. На обочине площади Таксим, рядом с Монументом Независимости, там, где разворачивался старый почти игрушечный трамвайчик — стамбульская достопримечательность, дежурили бронетранспортеры и рядами строились полицейские. Против них посреди площади стояли вихрастые молодые люди и женщины с горящими от возбуждения глазами (одни глаза и сверкали, сами лица были закрыты), выкрикивали лозунги и выбрасывали вверх сжатые кулаки. Их было немного (пока, немного), но видно, что объединены они общей идеей, и не собираются отступать.

Еще Леня наблюдал шествие по оживленной улице Перы, с тем же старомодным трамваем посреди, престижной европейской улицы, чей образ складывался столетиями, и теперь сложился в место досужих прогулок и кайфа. И здесь, казалось бы, вопреки атмосфере праздности и торгашеского оживления, можно было наблюдать толпу возбужденных людей, слитых в единое целое энергией протеста и непримиримости. Сейчас они шли праздно, оглядываясь по сторонам, с вызовом ловя взгляды зевак, стоящих перед витринами дорогих кафе и магазинов. В их неторопливом движении, в агрессивной анонимности скрытых под масками лиц была сила шаровой молнии, катящей навстречу сытому, чванливому люду, поглощенному удовольствиями и добыванием денег. Какова была эта сила, ее цель и направленность, природа ее протеста оставалось для Шварца неясным, но повод для сомнений у него появился. Так ли спокойно милейшее и миролюбивое с виду турецкое общество.

Распорядок Плахова он изучил. Тот запасался едой с вечера, завтракал у себя, и появлялся из номера часам к восьми. Англичанка заходила. Но определить глубину отношений не удалось.

Вечером Леня дежурил снаружи, ожидая погасшего света в окне, что могло указать на отношения недвусмысленно. Но англичанка убиралась до темноты. А потом и сам Леня отправился спать, оставив вопрос открытым.

Вот и все, что удалось выяснить, если действовать официально, по закону. Но есть тонкости оперативной работы, о которых не принято распространяться. Поймем правильно. Иначе, чего было ехать? Замок собственного номера убедил Леню, что в скромной гостинице для него нет невозможного. На своем замке Леня поупражнялся фигурной отмычкой, скромно висящей на брелоке среди ключей. Получалось легко. Из окна Леня пронаблюдал, как Плахов вышел из гостиницы, а сам спустился на этаж ниже — со своего третьего на второй. Ковровая дорожка прикрывала скрипящие половицы. Впрочем, не так сильно они и скрипели. Главное, в коридоре не было ни души, убирать начинали с одиннадцати, и то не каждый день. Звуков было много, как полагается в старом здании, но покой они не нарушали. Леня прирос плечом к двери плаховского номера, постоял, присел, опять встал (руки все время работали, почти наугад), и дело было сделано. Много времени не понадобилось, Леня прикрыл за собой дверь, глянул в окно, сориентировался, перевел дух и, не спеша, осмотрелся. Стол, диванчик напротив, в темном углу кровать, раскрытая книга под настольной лампой. Запомнил, где, что, чтобы не нарушить и не сместить. Пиджак висел в настенном шкафу. Леня прошелся по карманам, вытащил скомканную бумагу. Разгладил. Перед ним было неудачное начало письма. По видимому, Плахов хотел выбросить, но пиджак сегодня не надел. Добыча. Леня присел к столу. Дорогая Маша. Потом шел рисуночек, в котором Леня распознал контуры Святой Софии. Видно, Плахову слова давались мучительно… Мне очень жаль, что я не могу тебе рассказать… Зачеркнуто, но Леня разобрал… Павел не должен был так поступать. И снова. Дорогая Маша. Жаль… На этом плаховская фантазия иссякла. Не густо. Не стоило и начинать. Леня повертел бумагу, положил на стол и сфотографировал. Пусть будет… Смял и уложил смятый комок назад, в пиджак.

Плаховская сумка находок и открытий не принесла. Кровать была заправлена предельно небрежно. На тумбочке рядом с кроватью лежала малоприметная книга. Материалы по истории Византии. Конференция. Та самая, во время которой произошло ЧП. Рядом с книгой фотография. Вернее, портрет. Может быть, с натуры, а может, иначе. Мужчина был какой-то несовременный. Сейчас таких гордых красавцев даже в кино не часто увидишь. Леня повертел фотографию. Открытое лицо, рубаха с высоким отложным воротником. Явно, из какой-то другой жизни. Или ловко прикидывается, алиментщик какой-нибудь (похож), хмырь курортный (и такое может быть). На обороте английский текст, столбиком. Возможно, стихи. Объясниться на английском Леня мог, но чтобы прочесть и понять — это не про него (как и не про многих других). Леня сфотографировал картинку с обеих сторон. Нужно будет дома проверить по картотеке. Может, и до этого красавца доберемся. Еще поискал, оглядел углы. Ничего не обнаружил. Присел к столу посреди комнаты. Приподнял убогую скатерку, провел рукой под низом столешницы. Поискал, подумал, еще раз осмотрелся. Принял решение. Выудил из кармана приспособление, еще раз нагнулся и укрепил его под столом. Пусть простоит денек.

Можно было уходить. Леня так и поступил, еще раз внимательно оглядевшись. Заурчал холодильник. Леня заглянул и в туда. Пусто. Так он отметил.

— Не забыть забрать жучилу. — Приказал себе Леня. Прислушался. За дверью было тихо… — Для первого раза хватит.

Проблем с замком не возникло. Остальной день Леня провел неподалеку от экспедиции. Теперь, после знакомства с Карапузом, попадаться землекопам на глаза было совсем неразумно. Но Леня и не попадался. Выждал время и проследовал за Плаховым. Тот спустился к Золотому Рогу, зашел во Влахерну. Низенькая, вытянутая в линию часовня на месте знаменитой византийской церкви. Императоры когда-то здесь молились перед походами, принимали судьбоносные решения. А теперь белый домик с крестиком, только и всего. Дворик с отцветающими розочками, квадратный прудик, фонтанчик, столики под тентом, креслица… Только разгуливающие кошки, а так — все в прошлом. Но содержится аккуратно. Чисто, покрашено, побелено, икона Богоматери над воротами. В этих краях иначе не проживешь, зато минарета нет, как охранника на суде рядом с бесправным арестантом. Иначе здесь нельзя, так время распорядилось.

Плахова Леня обогнал и дожидался его у себя в номере. Включил устройство, открыл банку с колой (Леня решил себя побаловать) и уселся ждать.

Вот и Плахов с англичанкой (куда же ему без нее). Разговор начался еще по пути. Женщина спросила воды. Слышно, как хлопнула дверца холодильника (работал жучила). Леня наверху хмыкнул. — Нет там ничего.

Но, видно, принесли с собой. (Слышен был звук льющейся жидкости.) — Уверяю, вы займете достойное место. — Продолжала англичанка. (Как по-русски шпарит зараза. — Отметил Леня.) Каталоги, архивы, увидите все это по-другому. Вы сами говорите, наука в России умерла. Толпы сумасбродов доказывают друг другу свое мессианство. Власть захватили недостойные люди. Это ваши слова. Вы просто губите собственную жизнь. Вам не жаль?

— Жаль. — Отвечал Плахов.

— Тогда в чем дело? Зачем вам возвращаться? Что вы собираетесь выиграть?

— Ничего. Мы проиграем. Но это не значит, что нужно бежать.

— Дурак. — Сказала англичанка (видно, искренне). — Сами говорите, Павел вас предал…

— Ну, договаривай. — Попросил наверху Леня.

— Не хотите объяснить, не нужно. Я давно вас предупреждала.

— Гадина. — Заметил Леня. — Вербует.

— Элен, вы же знаете. Я не могу бросить музей, не могу бросить работу. У меня люди. А теперь эта история. Вы бы видели, как меня досматривали на таможне. До нитки все перебрали. Очень кстати. По крайней мере, знают, что я чист.

Нужно было слышать, как расхохоталась англичанка.

— Молодец. — Похвалил Леня. — Интересно, что она знает? — И поглядел на диктофон. Тот работал исправно.

— Знаю, так продолжаться не может. — Откликнулась англичанка.

— Давай, давай. — Сказал Леня. Он был в азарте.

— Вы — историк, Алексей. Росии — тысяча двести лет, как Риму, как Византии. Цивилизации гибнут. С этим ничего не поделаешь. Ничего нет, кроме самой жизни. То, что вы получите у нас, вы не получите нигде. Вас просто не станет. Вы пришли неизвестно откуда и отправитесь в никуда. Есть только сегодня. Вместе мы могли бы сделать больше. Мне жаль вас. Даже воды холодной нет… Эта ваша Маша…

Плахов отмолчался, а Леня возмутился. — Ты по делу говори. Что ты все Маша, Маша… Маша будет раз в месяц передачи носить…

— А что с Кудумом? — Спросил Плахов. Он хотел изменить тему.

— Во Франции твой Кудум. — Подсказал Леня. Только вчера он вкратце обсудил эту тему с Балабуевым.

— Не знаю. Не удивлюсь, если Павел… А, впрочем… — Сказала англичанка.

— Не ты скажи, что впрочем… — Сказал Леня.

— Георгис в Афинах.

— А это кто такой? — Насторожился Леня.

— Он собирается к вам. — Сказала англичанка.

— Я его не видел после похорон.

— Ага. — Догадался Леня. — Ученый.

Наступила долгая пауза. Леня отхлебнул из банки. Немного осталось… Сейчас все прояснится…

— Ноги устали. — Пожаловалась англичанка. — Туфли помогите снять, кавалер.

Видно, Плахов устроился на колено, помогать. — Стол мешает.

— Что тебе стол. — Сказал разочарованно Леня, не ведая, что последует дальше. Возникла пауза. Потом металлический шелест (Лене он напомнил начало утреннего зова с минарета). Стало невыносимо тихо. Леня ощутил даже спиной, он готов был проклясть себя… Плахов наткнулся на жучок и сейчас показывает его англичанке. С той стороны раздался кашель. Ясно, рассматривают находку.

— Что это? — Пискнул потрясенный Плахов.

Снова пауза. Потом женский голос: — Мало того, что они каждый день…

— Вы думаете? — Спросил Плахов… И все стихло. Жучок прохрипел и замолк.

Леня перевел дух. Такое впечатление, сейчас ворвутся к нему в номер. Хоть это, конечно, ерунда. Элен явно подумала на турок. Хорошо, если так. Но Плахов не дурак. Его номер, а он причем? Начнет соображать… Леня заметался (не забыв проверить запертую дверь). Мысль пошла пунктиром. А как здорово все получалось… Он бы… А что теперь?., ясно, на турок подумают… Плахов лопух… Или нет?.. Конечно, лопух… Нужно поаккуратнее…. И вообще, что теперь делать?… Последняя мысль Леню отрезвила. Пора ему было возвращаться.

На следующий день Леня взял себе отпуск. Проехался по Босфору, на набережной съел бутерброд со свежей рыбой. Молодцы турки. Бочком, бочком, а выбрались в цивилизацию. Нам бы так…

Заснял незаметно раскоп и его обитателей. С разных точек и привязкой к местности. Техника позволяла. С Карапузом Леня встретился отдохнувшим и бодрым. Привел в порядок мысли. — Сворачиваемся. — Сказал огорченный Карапуз. — Пришла злая. Кто? Кто? Да, эта англичанка чертова. Всех распустила. Каникулы на месяц. А то и больше. Разве они скажут.

— С чего она так?

— Кто знает? Москвич уезжает… За две недели вперед получу, а там, как жить? Такое место. Размечтался. Ну, как с твоей фирмой? — Карапуз заглядывал Лене в лицо.

— Отчитаюсь перед начальством, дам знать. Знаешь, какой наш бизнес… Идем. Если не пьешь, поедим, как следует. Только учти, плачу я.

— С какой радости?

— Считай, повезло.

— Я местечко знаю. Пойдем, раз ты такой добрый.

Глава 25

В комнате по другую сторону коридора в служебной части музея стоял, прикрытый пустой вешалкой, железный шкаф. — Трудно было не заметить. — Бормотал негромко Балабуев. — Но и сейчас не поздно.

Действительно, не поздно. Охранник распахнул металлические дверцы, и, не глядя на Балабуева, сказал: — Готово… Боковым зрением он Балабуева достал, но того интересовало сейчас содержимое шкафа. Следователь провел рукой по корешкам папок и стал стаскивать их на стол.

— Ну, девочки, налетайте. А вы, Федор, чего стесняетесь?

— Рабочий день закончился. — Заявил обнаглевший Картошкин. Он чувствовал, что взял верный тон.

— Смотри, какой гордый, прямо диссидент.

— А вам не нравится?

— Почему? Нравится. (Еще бы не нравилось, Картошкин завоевывал авторитет буквально на глазах.) Так вот. — Следователь обратился ко всем, только охранника отпустил, все же он Балабуева смущал. — Насчет рабочего дня. Не только не закончился, но еще не начинался. Или работаем, как я скажу, или расходимся по домам, музей опечатываю, а продолжу уже в другом составе.

— И все-таки… — Не сдавался Картошкин.

— Не нужно, Федор. — Света тронула бунтаря за руку. Как важна женская поддержка в борьбе с произволом. Картошкина отпустило.

Все дружно уселись за стол. Если бы только Балабуев знал, с чего начать. С чего? В таких случаях он рассчитывал на вдохновение.

Рабочие журналы, перечень результатов. Каких? Зачем? Как и все люди действия, нацеленного на результат, Балабуев считал ученых бездельниками. Не науку в целом, а многих ее служителей. И факты под рукой, не нужно далеко ходить. Вот эти отчеты. Знать бы, что искать? И есть ли оно здесь — это искомое? Балабуев перелистывал страницы. Похоже, не то. И это не то.

Тут Балабуева толкнуло под руку. Стоп. Отчет о командировке в Стамбул пятилетней давности.

— Что так и значится — Царьград? — На полях было написано.

— Официально, Константинополь. — Наташа отвечала. — Это для своих. Павел Николаевич, видите, сбоку написал: Для дорогих женщин, чтобы историю не забывали.

— А как Плахов?

— Для служебного пользования — только Константинополь. Византийцы — они же греки, ромеи.

— Но Стамбул…

— У нас Музей Византии. Причем здесь Стамбул.

— Ваша правда. Стамбул не причем.

Отчет был внушительный, текста много и фотографий хватало. Кости, аккуратно выложенные на дне квадратной ямы рядом с линейкой. Фрагменты ржавого оружия, глиняные черепки.

— Тут захоронения времен последней осады. Так Павел Николаевич считал. До того, как турки взяли город.

— И после. — Уточнила Света. — Они с Алексеем Григорьевичем спорили.

Балабуев тем временем рассматривал снимок: Участники раскопок стояли, запечатленные в рабочих позах, опершись на лопаты. Балабуев повел пальцем. Кульбитин. Живой еще (Вздохнул). А Плахов где?

— Они по очереди ездили. — Пояснила Света.

— Понятно. Это английская, так сказать, леди. Это кто?

— Это из Греции профессор. У него проблемы были, турки его пускать не хотели.

— А почему пустили?

— Они, как международная экспедиция. Не имели права.

— Прямо, шпионы. Тоже международные.

— Как вы можете… — Обиделись женщины.

— Шучу, шучу. Святые люди… — Признал Балабуев, а Картошкину подмигнул, выбрал мгновение.

— Это рабочий. Смешной такой. Его Павел Николаевич нашел. Карапузом звали. Он и сюда приезжал.

— Интересно. — Сказал Балабуев. — Приезжал, значит. А эти?

— Еще один рабочий. А это Гарик.

— Кто такой? — Насторожился Балабуев. Сравнительно молодой человек, лет тридцать, выделялся бравым видом. Стоял, небрежно опершись на лопату. Вместе со всеми и чуть отдельно. Обращал на себя внимание.

— Он у Павла Николаевича стажировался, хотел в аспирантуру. Откуда-то из Еревана. Гарик. Габриель, если полностью.

— А фамилия у Гарика есть?

— Антонян, кажется. Там в конце отчета должна быть.

— Позвольте, я запишу.

— Но он недолго был. Ушел в бизнес. Света, скажи. — Разговорилась Наташа, а Света, всегда общительная, теперь помалкивала. Волобуев это отметил.

— И сразу в командировку?

— За свои ездил. Он богатый.

— Ой, Наташа, откуда ты знаешь.

— Секрета никакого нет.

— И где он сейчас? — Справлялся Балабуев. — Неужели пропал. Профессия редкая, ему кроме вас идти некуда. Разве что в бизнес. Светочка, включайтесь, включайтесь… Голос Балабуева стал бархатным.

Женщины переглянулись и покачали головами. Вроде бы, нет. Хотя звонил Свете, пару раз. Последний раз месяца три назад. А так, не видели. Сказал, что ездит много.

— И на конференции не был? — Интересовался Балабуев. — И память Павла Николаевича не почтил? Исчез человек и адрес не оставил… Или оставил? Значит, так и запишем для порядка. Может, приметы какие особенные? Привычки? Я почему спрашиваю. — Неожиданно обратился Балабуев к Картошкину. — Вы — человек новый. Вам домой хочется, в уют, в тепло. А женщины наши помнят. Не могут не помнить… Ну, что, давайте дальше смотреть.

Глава 26

— Отчет — само собой. — Говорил Балабуев Шварцу. — Но сейчас подробно расскажи. Не упуская деталей.

Леня только вздохнул. Не то, что рассказывать, самому вспоминать историю с подслушкой было горько. Сорвалось буквально в последний момент, около самого берега, когда всего-то оставалось дотащить добычу и внести ясность….

— Раскопки временно прикрыли. Я там работягу прикормил. Карапуз по имени…

— Знаю Карапуза.

— Сергей Сидорович, вы что… Откуда…

— В музее есть фотография. Его Кульбитин в экспедицию взял. Потом, потом… Давай дальше.

Вышла пауза. Если коротко объяснить, от восхищения. Превзойти Балабуева было невозможно.

— Экспедицию свернули. Раскоп огородили, может, рассчитывают продолжать. Плахов вернулся. За день до меня. Я бы его там одного не оставил. Ну, это вы знаете.

Балабуев кивнул. — Как с англичанкой?

— Старые отношения. Предлагала ему остаться

— Что они там такое нашли?

— Не знаю.

— И Карапуз не сказал? Он ведь в музее был. Чего ездил? Возил, значит, что-то.

— Здесь? В музее?

— А ты как думал. Съездишь в музей, уточнишь, когда Карапуз приезжал и отследишь перечень поступлений. Может, они зарегистрированы.

Леня взял еще одну паузу. — Вы, Сергей Сидорович, прямо Нострадамус…

— Обижаешь. Тому легче было. Ладно, давай дальше.

— Плахов поддерживает переписку с Берестовой. Что-то им Кульбитин выдал.

— Как это выдал?

— Плахов ей написал. Не должен Кульбитин этого делать… Вот оно. — Перед Балабуевым лежала фотокопия черновика. И с англичанкой они этот вопрос обсуждали.

— Сведения откуда?

— Жука поставил.

— Риск — благородное дело.

— Никакого риска, Сергей Сидорович. Замок ногтем открыть можно.

— Ногтем? Без санкции прокурора. За границей… Ты мне этого не говорил. Я не слышал. Ну, и что?

— Нашли его. Жука, то есть. Я по инструкции. В самом удобном месте. Кто знал, что Плахов под стол полезет…. Вот, что успел. — Леня положил перед Балабуевым включенный диктофон.

— Не густо. — Подвел итог Балабуев, прослушав запись. — Мутный этот Плахов. По виду тюфяк, а дело нам портит. Наверно, ты им экспедицию и сорвал. Интересно, что они думают. Если бы турки постарались, у англичанки жука поставили.

— А, может, и нет. Что она будет сама с собой разговаривать. Телефон всегда можно прослушать. Еще вот что. Карапуз сказал, эта Элизабет — натуральная гречанка. С английским паспортом.

— Что же ты молчал. — Балабуев взвился. — Другое дело. Они же с турками во (Балабуев постучал кулаками). Потому у нее фитиль и задымился. Решила, турки ее пасут. Ладно, что гадать. А про жука забудь. Этот Плахов нам все дело портит. А сажаем Картошкина.

— Фамилия такая. Не посадим, сгниет.

— Не скажи. Он зубастый.

— Под вашим руководством. — Подсластил Шварц.

— Это верно. — Согласился Балабуев. — А это кто такой? — Балабуев взял снимок с портретом артиста (так про себя Леня назвал найденную у Плахова фотографию). — Видал, какой фраер. Ты по английски, как?

— Почти как по древнегречески. В книге была заложена. Тезисы их конференции.

The dead have been awakened — shall I sleep?

The World’s at war with tyrants — shall I crouch?

— Кто такой? Я каталу в Сочи брал, точь в точь..

— Может, он и есть?

— Тот в бизнесе давно. Гляди, кудри накрутил. Нужно проверить по картотеке. Дай сюда. — Балабуев выскочил из кабинета и быстро вернулся. — Занес в экспертизу. Есть тут один деятель. Пусть глянет. Что еще у тебя?

Леня подробно рассказал о впечатлениях. Дал фотографии раскопа. Дороги вдоль крепостной стены до залива Золотой Рог с удаляющимися фигурами Плахова и англичанки. Церкви Влахерна, которую посещал Плахов. Того же Карапуза и второго рабочего.

— Там еще армянин должен быть. Гариком зовут. Не слышал? Ишь. — Балабуев залюбовался англичанкой. — Что ты, коза, покоя не даешь порядочным людям.

— Не дает. — Подтвердил Леня.

— Посиди. — Балабуев исчез и вернулся торжествующий. Выложил перед Леней фотографию. Знаешь, кто? Опознан, как Байрон. Английский поэт. И стихи его. Вот перевод.

Встревожен мертвых сон, — могу ли спать?

Тираны давят мир, я ль уступлю?

А знаешь, что я тебе скажу. Этот Байрон с греками против турок бодался. Вся эта публика имеет на Турцию большой зуб. Наши музейщики за Византию, греки на всю жизнь. А тут еще армянин объявился. Гарик. Смотри, Леня, чтобы мы в международную историю не влипли. Кстати. Кудума мы раскрыли. Премию получим.

— Сергей Сидорович, я здесь причем?

— Притом, что общее дело. Ты бы на французов поглядел, как генерал им мозги вправлял. Вот, читай. — Валабуев вытащил газету. — Свеженькая.

…Французское с нижегородским. Как стало известно нашему корреспонденту, произошло криминальное происшествие с участием гражданина одной из европейских стран. Женщина вступилась за честь супруга, подвергнувшегося сексуальным домогательствам. Иностранец был госпитализирован с повреждениями головы средней тяжести. От перенесенных потрясений женщина родила. Обе стороны выразили полное удовлетворение ходом проведенного следствия…

— Здорово. — Сказал восхищенный Шварц.

— Ее я тоже оформил. Явку с повинной. Пусть будет. А это Картошкина статейка. Он теперь в музее служит. Толковый малый, поглядим, как он с Плаховым сработается. А Кудума отправили. Могли оформить, но менять не на кого. Наши нелегалы не хотят возвращаться, буквально из тюрьмы, а все равно не хотят. Так что, Леня мы с тобой единственные патриоты. А теперь смотри. Что мы имеем…

Глава 27

А что же Плахов? Вернулся на родину, отправился на работу и застал там известно кого — Картошкина. Как будто лимон надкусил. Время для новых впечатлений у Алексея Григорьевича было, Балабуев обсуждал со Шварцем итоги поездки и в музее не объявлялся.

Света успела рассказать Плахову. С восторгом. Как Федор отстаивал интересы музея, и даже хищный Балабуев не мог с ним совладать. Сила пошла против правды, и правда устояла. Как всякий незлой человек, Плахов был рад переменить мнение с худшего на лучшее. Да, и что он мог? Теперь в музее что-то постоянно происходило, шло движение, оставалось приспосабливаться к ходу событий и ждать, пока новая реальность проявит себя и обретет законченную форму. Здесь нельзя без философии, как и везде, где совершается незримо и неслышно работа времени. Впереди была встреча с Балабуевым, и тут Плахову можно было посочувствовать. Но начал Балабуев сладко.

— Как вы, Алексей Григорьевич? Хорошо съездили? Я за вас переживал. Смотрю, какая там у нас погода в Турции? Море теплое. Бархатный сезон.

— Я не купаться ездил.

— Что даже в море не забрались? По камушкам. Ведь, как собирались, сколько волнений, а побыли две недельки всего. Загореть не успели. Разве за такой срок управишься.

— Ездил я за свой счет, вернее, за счет фондов. — Подчеркнул Плахов. Казалось, будет не лишним.

— А фонд разве не свой? Там деньги кому попало, не дадут.

— Послушайте, э-э…

— Сергей Сидорович…

— Я бы рад, чтобы страна могла платить. Это приоритетное направление в истории.

— Царьград? — Спросил Балабуев.

— Что Царьград?

— Потому и приоритетное. Да, вы не спорьте, иголки спрячьте. Я патриот не меньше вашего. Лучше скажите, был в вашей экспедиции сотрудник… фамилии не знаю, а кличка — Карапуз.

— Не знаю никакого Карапуза. Или погодите. По-моему, рабочий был с таким прозвищем.

— Значит, видели.

— Где?

— В Стамбуле. Я снимочек покажу из вашего старого отчета. Вот он какой. — И Валабуев показал групповую фотографию участников раскопок.

— Да, знаю. Павла Николаевича человек, его и спрашивать было нужно. Если правильно помню, Ефимом зовут. А что Карапуз… даже не знаю…

— Я к тому, этот Ефим здесь объявлялся. Чего, спрашивается? Не иначе, как привозил что. С оружием в самолет не пустят. А чтобы наркотики… сомнительно… или как?

— К Кульбитину отовсюду ходили. А насчет самолета… он и морем мог до Одессы добраться. На море досмотр мягче.

И то верно. — Согласился Валабуев. — Вот вы нам и помогли. Насчет моря я бы не догадался.

— Прикидывается — Равнодушно решил Плахов, а вслух сказал. — Точно не знаю, но, может, подскажу. Мог кости привезти или даже череп. Вы понимаете, груз деликатный. В самолете были бы проблемы. И турки не факт, что пропустят. А морем… Тем более Ефим этот из Одессы. Мог знать людей на маршруте. Павел уговорил, он костями занимался. Представьте, у него генеалогия даже складывалась отдельных родов. Их в разных захоронениях находили.

— И что это нам дает? — Спросил Валабуев.

— Вам, — выделил интонацией Плахов, — не знаю. Просили объяснить, я, как могу…

— Это понятно. И спасибо. Так, значит, если я правильно понял, Кульбитин занимался анализом по ДНК. Я из-за этого дела, которое нас связывает, тоже любителем стал. Прочел, кое-что насчет царской семьи. Сложилось первое впечатление. А вы, Алексей Григорьевич, извините, чем конкретно занимаетесь?

— Реконструкцией эпохи. Если просто сказать.

— Ого. Совсем не просто. Это что же значит — эпохи?

— Исследуем византийское общество и делаем выводы. История и современность — они только на первый взгляд разные. Здесь многое может открыться. Вы же видите, как теперь за историю ухватились. Переписывают, буквально, заново.

— Это и я наблюдаю. У нас тут вчерашний день, хотя имущество какое-никакое, государственное, то есть. Не мешало бы позаботиться, напомнить об истории. А то, о чем вы печетесь, совсем за горизонтом. Закатилось так, что не достать.

— Правильно говорите.. — Похвалил Плахов. — Время такое, терпения требует. Сейчас на запад закатилось, но с востока снова взойдет. Советуются с нами, поверьте. И официальные бумаги писать приходится.

— Я верю. Хоть мудрено как-то. А кто советуется, если не секрет?

— Академия Наук, разные центры по планированию… Хотите, историю чуть-чуть преподам?

— Хочу. — Попросил Валабуев.

— Вы про гору Шипку слыхали? Про то, сколько там наших, русских солдатиков полегло. На картины художника Верещагина поглядите, сколько лет прошло, а сердце болит. И ведь, в конечном итоге генерал Скобелев на пороге Стамбула стоял, один переход, и он там. И проливы были бы наши. А болгары? Так они в двух мировых войнах и без турок против нас воевали. Но из-под Стамбула мы тогда повернули. Англичан опасались. Повторения Крымской войны. Можно подумать, добрее они к нам от этого стали.

— Очень интересно. Еще, конечно, хочется поговорить. Но к чему вы так развоевались?

— Я — человек мирный. Вы историей на досуге интересуетесь, а я показываю, как она при случае может повернуть.

— Были бы силы…

— Само собой. Но понимать нужно, откуда что берется. Карты на столе, играть с плохой нужно уметь, и получше, чем с хорошей. А иначе последнее пустим по миру.

— Далеко это от меня. — Вздохнул Балабуев. — Хоть завидую. А у меня с вашим новым сотрудником конфликт вышел. Ну, и законник. Будете профсоюз организовывать, готовая кандидатура. Станет вам нервы портить. Молоко за вредность потребует. Очень не советую.

— Какое молоко? (что ни говори, умел Балабуев сбивать человека с толка).

— Вот и я говорю. Какое?..

— Обращусь в Министерство. Как это они без меня.

— И правильно сделаете. Они, наверно, думали, вы надолго отправились. А этот конфликтный. Спорит, задирается. Но это ваша забота. А как вот… с Габриелем Антоняном. Был у вас такой. Что можете сказать?

— Павла Николаевича аспирант.

— Что вы все на Павла Николаевича. Где он теперь витает, нас там нет. И я вам прямо скажу, плохо работаете с кадрами, Алексей Григорьевич. Этот же Антонян…

— Ошибаетесь. — Плахов тоже взял официальный тон. — В штате он не состоял. Павел Николаевич держал при себе, как заочного аспиранта.

— И чем же этот аспирант занимался?

— Я говорю, его Павел Николаевич опекал.

— Странно как-то, разгуливает человек во вверенном вам заведении, а вы не знаете. Где живет? Чем дышит. Курит этот Антонян?

— Послушайте. Мне своих дел хватает. Хотя его помню. Попадался на глаза.

— А где он теперь? Как его найти? Вы, как хотите, Алексей Григорьевич, в рапорте об итогах следствия это будет отражено. Что вы слабо справляетесь с руководством. Не владеете ситуацией. А это не проходит незамеченным и используется преступником.

— Где вы преступника видели?

— Даже слепой заметит. Потому и назначают без вашего ведома какого-то Картошкина. А тот бросается на людей в погонах, обращаю ваше внимание.

— Причем тут я?

— Препятствует работе следствия. Настраивает коллектив. Вот такой защитник. А что делать, если директор…

— Ну, знаете.

— Вы — директор. — Сказал Валабуев, внезапно понизив голос и придав разговору конспирологическую интонацию. — Значит, отвечаете…

— Да, отвечаю. — Сказал Плахов упрямо. — Но вины своей не нахожу.

— Дело ваше. — Неожиданно сдался Валабуев. — Нужно, Алексей Григорьевич, нам сесть и обо всем поговорить. Вы денек, другой осмотритесь, а потом я вас к себе приглашу. Я готов отступить, и вечная память, честно скажу, а начальство не позволяет. Значит, будем дальше копать. Вы — свое, мы — свое. Чтобы восстановить справедливость. Но один сюрприз я приготовил. Для вас старался, хоть с вами одни споры да огорчения.

— Какой еще сюрприз?

— Намекну, с французом связан.

— С Кудумом? — Оживился Плахов. — Раскрыли?

— А вы как думали. Мы хоть не ученые, но хлеб не зря едим. Придете послезавтра или в пятницу? Нет послезавтра. И удивлю. Только, Алексей Григорьевич, откровенность взаимная. Видите, у меня от вас секретов нет.

… Но назначенной встречи Плахов дожидаться не стал. В тот же день Картошкин рассказал. Про несчастного Кудума, про то, как он вызвался помочь Балабуеву со статьей, использовал былую репортерскую профессию. — Я так думаю, для музея только польза. — Объяснял Картошкин. — А то ведь, сначала Кульбитин, потом этот… И все на нас...

Плахов согласился, бесхитростное нас его подкупило. Картошкин окончательно вписался в коллектив. И работы накопилось. Плахов поручил Картошкину под присмотром женщин разбирать дела Кульбитина. А их осталось немало. Как всякий здоровый человек, Павел Николаевич откладывал многие решения, полагая, что времени хватит. Кто же мог предполагать…

Глава 28

Почти теми же словами, что Плахов с Картошкиным, оценивал ситуацию Балабуев. — Что же это такое, — разговаривал он сам с собой по привычке, свойственной вдумчивым людям. — Не успеваем со своими разбираться, являются со стороны. Что им Кульбитин выдал такое, о чем знать нельзя?

Ясно, своими Балабуев именовал очерченный круг подозреваемых. Казалось бы, все в сборе. Остается, как в детской считалке с выбыванием найти виновного. А вместо этого являются все новые… и каждому нужно уделить внимание. Удержать в голове. Пригласить. Выманить. Поговорить по душам. Притом, что народ пошел капризный, с гонором. Скользкий. Вот они — новенькие. Балабуев прихлопнул ладонью разбухшую папку. Чем только не приходится заниматься. Балабуев листал тезисы конференции, пытаясь сосредоточиться.

«О судьбе древних византийских рукописей.» — Спрашивается, что здесь такого, чтобы голову из-за них… — В архивах продолжают находить новые свидетельства. Вот запись некоего Феофана, который предсказал гибель Византии в случае отпадения от православия. И дальше. — Балабуев продолжал скороговоркой, водил пальцем по странице, чтобы ничего не пропустить.

Новые поступления в музей. Рукопись (копия, подлинник утрачен) выполнена в России переписчиком, бежавшим из Византии, претерпевшим там гонения за веру.

— Какую еще веру? — Размышлял Балабуев, и сам же подсказывал. — Православную. А кто против? Царя сбросили. Помазанника. Чего спрашивается? Не тем помазали? Сами окропили, елеем или чем там еще и скинули… Совершенная чепуха.

Балабуев был стихийный психоаналитик. И полагал (жизнь подсказала), если отпустить мысль, как отпускает задремавший кучер вожжи, дать развиться свободно, не подправлять и не поддергивать, благодарная мысль, как лошадь, сама вывезет в нужное место и остановит прямо перед вывеской с заветным именем. Кто? Плахов? Берестовы? Англичанка?..

Балабуев встряхнулся. Нет, не сработало. Значит, преждевременно. Нужно Картошкина вызвать, пусть прояснит. А Шварцу сказать, чтобы строже с ним. На голову взобрался и сидит.

Картошкин — вот, кто выигрывал в этом безнадежно запутанном деле, стал проявлять инициативу. Гипотезы и догадки буквально сыпались. Балабуеву был знаком этот бескорыстный азарт, способствовать работе следствия, помочь разоблачению преступника. Сам Балабуев был проще, пока не включал воображение. Но и тогда, включал расчетливо и трезво. Впрочем, нам об этом известно.

— Ладно, пошли дальше. — Бормотал Балабуев, будто искал наугад в темноте. — Предсказано, что город в скором времени падет, и окажется под нечестивой властью. Турок, значит. Можно подумать, мы не знаем. И станет жить в отпадении от истинного Бога. Под Магометом. И станет пребывать так в течение столетий вплоть до настоящего времени. Ну, что тут необычного? Напиши толком, подскажи…

Сработало! Балабуев вступил в диалог с погибшим Кульбитиным. Где искать?… но потом власть падет. И начнется возвращение. Что-то непохоже. Куда это возвращение? Тут России скоро не останется, а эти про свое — возвращение им подавай… Только турок злить… Ты лучше скажи, кто тебя угостил по умной твоей голове. Ясно, современник. Не иначе. Но кто?

Неожиданно Балабуев задремал. Трудные выдались дни. Грезился ему Плахов, потом проявилось восточное лицо — брюнет с козлиной бородкой, влажная женская спина в купальнике на блестящей застежке, затем снова козлиная…, и Балабуев сквозь сумерки дотянулся до сути — армянин. Потом кадры поехали и замелькали. — Нельзя так, сказал Балабуев, очнувшись и тряся головой.

Мозговой штурм (так теперь это называется) не удался, и Балабуев занялся рутиной. Составил список, включил в него англичанку, Плахова, грека (здесь оставался вопрос, мало известно), армянина (еще один вопрос), Кудума — подумал, зачеркнул, опять включил. Что-то он здесь делал. — Бормотал Балабуев. — Карапуз? (Пусть будет.) И, наконец, увенчал труды фамилией Кульбитина, которую заключил в черную рамочку… Ну, вот.

А что дальше? Понятно, что общее настроение в этой компании скорее антитурецкое. Ну, и пусть. Мало ли кто кого в истории не любит и на кого держит зуб. А факт тот, что погубили Павла Николаевича по какой-то неизвестной, может быть, случайной причине. Очень может быть. И нужно дело закрывать. А повезет, так само собой обнаружится, кто Павлу Николаевичу удружил…

— Конечно, оно так. — продолжал размышлять Балабуев. — Но генерал… Не хочет признавать никаких доводов… найди преступника, раскрой и накажи..

Может, Картошкина сдать? Жаль, конечно, но ведь дело дохлое. Видишь, теперь в музей пролез. — Балабуев ожесточился. — Ладно, пусть пока погуляет в хорошем месте. А не найдем, тогда, Федя, не обижайся.

Глава 29

От Маши Плахов узнал, что состояние Ивана Михайловича временно стабилизировалось, а донора по прежнему ищут. Ждут донорской почки, но надежда на нее слабая, очередь большая, забор органов еще не упорядочен. То есть как-то он решается, незримыми путями, где сливаются в одном русле коммерческие и криминальные интересы. Немудрено, ведь медицина, как нас теперь учат, такая же сфера бизнеса, как и любая профессия. В общем, вопрос трудный. Кстати, для ознакомления малосведущих: существует, оказывается, черный рынок внутренних органов, или, попросту, внутренностей, где можно получить или обменять необходимое по потребности, например, обзавестись новой почкой в обмен на кусок сырой печени (жареная не нужна, здесь это не тема для шуток) или вставить новенький и блестящий тазобедренный сустав под залог жилплощади. Все новые полезные приспособления приходят в наш вещественный мир. Никто никого, впрочем, не уговаривает, соглашения заключаются негромко, спрос превышает предложение. А почему? Люди хотят жить. Бизнес идет успешно в серьезных конторах, где подписываются долговые обязательства, даются гарантии на случай потери и так дальше… мало ли что может случиться. Обязательства сторон хранятся в банке, и все это происходит обстоятельно, по крайней мере, слово солидно постоянно присутствует и соответствует ситуации — просто так ничего не делается. Современная медицина превзошла религию по части привлечения к реальности молитвенных амулетов, старинных изображений почек и селезенок. Теперь выбор куда больше. Долой костыли, бесплодие, импотенцию, вялую перистальтику, опавшую грудь и синие от инфаркта губы. А есть еще трогательные зародыши (эмбрионы), и плацента для общего омоложения организма. Если средства позволяют, отчего не повторить почти дословно вслед за евангельским: Талифа куми — так в оригинале, а если по нашему — Вставь и иди. И никакого богохульства, современная редакция, уравнивающая Божий промысел и деловую активность. Спросите хотя бы Семена Иосифовича Закса (у нас еще будет случай), и он объяснит…

Маша была на грани истерики. Порывисто ходила по комнате, будто пытаясь преодолеть невидимую преграду.

— Я узнавала, в Израиле делают такие операции. Нужно доставить донора, а они готовы.

— А где донор?

— Можно найти. Молдаване отдают почку за две тысячи. Крестьяне на нуле, виноградники не кормят, для них это деньги. Плюс сама операция. Итого тысяч двадцать.

— Сволочи. — Только и сказал идеалист Плахов.

— Обычный рынок. Купил-продал. Отец не хочет. Но я уговорю, в конце концов что-нибудь придумаем.

— А деньги?

— Павел должен был достать. За панагию. Он мне говорил, они обсуждали эту тему с отцом. Но теперь ни Павла, ни денег. Я хотела дать свою почку. Сказали, не подхожу.

— Не подходишь? — Притворно удивился Плахов.

— Сказали, ДНК не совпадает.

— Но позволь. Как может быть.

— Они сказали, я не его дочь.

Плахову только и осталось — откашляться. Иначе выйти из положения не получалось. Но, вообще, разговор стал более жестким.

— Павел проверял, сказал, чепуха.

— То есть, он так сказал?

— А ты тоже знаешь, я не его дочь?

— Ну… — Плахов заюлил, двусмысленный сложился момент.

Маша присела рядом и глянула пристально. Плахов сильно зависел от этого взгляда и потому робел (так бывает). Попробовал взять за руку, неудачно. Пожала без всяких чувств и высвободилась. — Всё ты знаешь. Тебе папа сказал. Сказал или нет? Только не ври.

— Сказал. — Признался Плахов.

— О чем он думал? Чего хотел?

— Кто? — Плахов был сбит с толка.

— Павел. Он ведь знал, что мы с отцом разные. Зачем врать…

— Ну, Павел был мудрец.

— А тебя он не любил. — Маша говорила раздраженно и зло. Встала резко, прошлась по комнате.

— Какое это теперь имеет значение. — Плахов объяснялся с Машиной спиной.

— А вот имеет. Сам знаешь. И рукописи, и панагия — все было у него. Плюс музей. В полном распоряжении. Что-то он задумал.

— Послушай, Машенька. — Заныл Плахов, вертя головой, чтобы уследить за Машиными перемещениями. Ходила она порывисто, натыкаясь на стулья, как слепая. — Это все в прошлом. Сейчас нужно выяснить, куда девалась панагия. По крайней мере, понятно, почему вы ее отдали.

— Это отец. Я не собиралась. — Маша неожиданно развернулась к Плахову. — Вы меня любите?

Не просто было устоять. Но необходимо. — Истеричка. — Остатками незамутненного сознания подумал Плахов, и вместо того, чтобы найти правильные слова, признался категорически. — Люблю.

— Представьте себе, я не ошиблась. — В Машином голосе зазвучала ирония, неразличимая для влюбленного. — Вы думаете, раз между нами что-то было…

— Послушай. Что ты… И было, и будет… Да, ты… Да, вы… Я этого хочу.

— Все было бы хорошо, если бы не Павел. — Маша будто не слышала, разговаривала сама с собой.

— Позволь, ты о чем? — Плахов сглотнул от волнения.

— Я собираюсь к Балабуеву, заявить об исчезновении панагии.

— Ты уверена? Музейная ценность. Зачем? Найдут и конфискуют.

— Именно, если найдут. Заявишь, что я готовила дарственную музею. Сделаешь? — Подошла совсем близко и глянула буквально в упор. Иногда, в крайние моменты бытия взгляд имеет материальную силу. Не только столовую ложку может узлом завязать (есть свидетели), а здорового и бодрого человека. Как сейчас Плахова.

— Сделаю. — Прокашлялся Плахов.

Маша, стоя, взяла его руку, приложила к своей щеке. Подержала и отпустила. Она все еще глядела на Плахова в упор, испытующе, с незнакомым ранее выражением. Плахов как бы стал уменьшаться в размерах. Она вверху — на трибуне, он внизу — на арене. Поверьте, так может быть. Ничтожеством чувствуешь себя, но это потом, а пока принимаешь, как должное. Повелительница. Машино лицо впечаталось в стену, затемнило квадрат окна, солнечный свет пробился откуда-то сбоку и осветил волосы. Не могло быть, чтобы за несколько столетий черты, переходя от человека к человеку, теряясь от поколения к поколению, остались прежними. И тем не менее.

— Как ты похожа.

— Я знаю. Но скажи сам.

— На Византию.

Глава 30

— Все, Сеня. — Рубил генерал. — Хватит. Не могу больше людей от дела отрывать. Я тебе союзник и друг. Но не сейчас.

— Толя. — Рассудительно отвечал Семен Иосифович Закс. — Потерпи.

— Чего ради? Кто Кудума раскрыл? Мои орлы. Без шума, скандала. Утерлись твои французы.

— Французы, Толя, не мои.

— Значит, Наполеона. Почему я на Кульбитине должен весь розыск держать?

Семен Иосифович запустил палец во вмятину в голове, вздохнул, и от прямого ответа ушел. — Для Госсовета готовлю предложение. Ты ведь знаешь, как у нас.

— Знаю. Фантастическую литературу сочиняешь.

— Не мешает в будущее заглядывать.

— Завидую я тебе, Сеня. Тут не знаешь, как с криминалом совладать, а ты паришь над грешным миром.

— Это есть. — Поскромничал Закс. — На идею работаем. Прислали ко мне этого Кульбитина. Проверенный наш информатор. Знают, что я люблю, как ты заметил, фантазировать.

— Романтик. — Хмыкнул генерал.

— Вот именно. Когда кругом уныние. Бывал этот Кульбитин в Стамбуле на археологических раскопках. Византию они исследуют. Международная группа. Руководит Элеонор Дуглас. Англичанка.

— Она, Сеня, такая англичанка, как мы с тобой иерусалимские дворяне.

— Ну, насчет меня… — начал было Закс.

— Знаю, знаю. Это по паспорту — англичанка. А по крови — настоящая гречанка, крашеная, как лиса на воротнике.

— Откуда сведения?

— Мои ребята. И вот, однако, подалась в Стамбул с английским паспортом. Иначе бы ее на порог не пустили. Работает эта группа от ЮНЕСКО, турки в Евросоюз хотят, потому разрешили.

— Насчет англичанки, Толя, для меня не новость. Да, еще с родней на Кипре, которую турки, то ли убили, то ли согнали с места. Настроена соответственно, но вербовать ее смысла нет. Дожились. С нами теперь никто дела иметь не желает. Но по Византии мы союзники. Потому прошу, не спеши это дело закрывать. Кто-то этого Кульбитина угостил. Сам он — человек мутный, я таких хорошо вижу. Но пусть… отыскал людей, которые могут претендовать на византийские корни. Готовая аристократия, остается только их замкнуть.

— Где замкнуть?

— Не где, а между собой. Всю эту компанию. Кульбитин должен был прояснить и дать предложения.

— Какие предложения, Сеня, когда самой Византии давно нет?

— Толя, это история. Границу с места сдвинуть трудно, ее сначала расшатать нужно, вот история и расшатывает. А ее — сказительницу перекатывай сколько угодно. Что напишем, то и будет. Возьми Косово. Кипр.

— Сравнил. Там народа полно.

— Не в этом суть. Главное, проблему организовать., говоришь, византийцы — покойники. И костей не осталось. Ошибаешься, остались. Думаешь, нельзя их из гроба поднять? За милую душу. Это же их историческая родина.

— Вроде американских индейцев…

— А чего? Хороший пример. Счастливые люди. Налоги не платят. Рулетку держат, шарик по ночам гоняют, огненную воду дуют, вместо того, чтобы прическу с головы сдирать у белого человека. Зато на глазах и под рукой, если что — в ООН приведут вместе с лошадью. Потому что с умом живут. Не люди нужны, а форма, пригодная для использования. А под форму и люди найдутся.

— Мертвые. — Вставил генерал.

— А какая разница? — Искренне удивился Закс. — Пойми, Толя, история — непрерывный процесс. Здесь все хороши. А мертвые — еще лучше, сами за себя сказать не могут. Не то, что живые — сегодня одно, завтра другое. Живых пойди, научи, и за ними проследи. А тут откопал, показал, снова закопал. Сироток привел, по головке погладил, чтоб народ видел, попов… этот… как его… ну, в общем, пропели, что положено… Махнул кадилом, дым пошел, это он сначала сладкий, а потом закрутилась история и пошла родимая. Тикает ролекс, Богово времячко, а как иначе? Для тех, кто понимает, это не проблема.

— Ты, Сеня, циник.

— Толя, это зря. Жизнь крутая, реализм. Твои ребята на коленках ползают, пятнышко крови ищут, а в истории кровь искать не нужно. Тут она везде… Вон, сколько у турок врагов. Со всех сторон. Греки, армяне, курды.

— Евреи. — Добавил генерал.

— Похоже, что нет. — Семен Иосифович и сам удивился.

— Значит, будут.

— Спасибо, Толя, за аргумент в мою пользу.

— Но что можно найти через пятьсот лет?

— Что хочешь. Недооцениваем мы с тобой историю. А Иосиф Виссарионович считал, найти можно и нужно. Для дальнейшей организации исторического процесса. И приказал усилить исследование Византии.

— Это когда было.

— Эх, Толя. История с нами постоянно. Вот здесь. — Семен Иосифович постучал для наглядности по груди. — В нас отзывается. Кто мог подумать, что англичанка… И вот на нашей стороне. А если развить инициативу.

— Как по мне — ерунда все это. И никакого отношения к убийству не имеет.

— Про убийство я молчу. Твоя забота. Но насчет истории ты неправ. Здесь только зацепись. Создай прецедент. Втяни в дискуссию. Только кажется, тихо вокруг, как на сопках Манчьжурии. А почему тихо? Потому, что покойники спят. А ты разбуди. Пришел и говоришь. Позвольте. Вскрылись новые обстоятельства. Вот документ, случайно обнаружился. В секретной папке. Как видите, совсем все иначе. Мы с вами — культурные люди, давайте обсуждать. Только они согласятся, а мы еще подбросим, и еще. Или они нам. Кто инициативой владеет, тот и прав.

— Что подбросим?

— Доказательства, планы, материалы… исторический момент не наступит, пока мы его сами не создадим.

— Ты что, на турок войной собрался?

— Ни в коем случае. Наоборот, дружить хочу. Газом торговать.

— Как по мне, ерунда все это.

— Просто время не пришло.

— Сеня, ты бы отпуск взял, по болезни. Вот оно и придет.

— Еще успею. Это я тебе для исторического примера.

— Это, как выходит? Ты, Сеня — русский патриот?

— Вот именно. — С достоинством отвечал Закс. — По фамилии не суди. Вон, сколько с русскими фамилиями. А что толку.

— Красиво поешь. За такую песню любое желание выполнить можно.

— Если бы. Это мы с тобой, Толя, такие поворотливые. А теперь что… Вот, просят: — Семен Иосифович, организуй чудо… Народ скучает. Лады. Настроил ребят на спутник. Звоню в Курскую губернию. Туча к вам идет грозовая, часов через шесть хлынет. Соберите пока Крестный ход. Засуха ведь. Пока три раза вокруг церкви старушкиным ходом обойдете, стихия как раз и прольется.

— Ну и что? — Заинтересовался генерал.

— Икают. Это я далеко, запаха не слышу. Елея ему не завезли. А без елея он не ходок. Так одолжи, подсуетись. Нет, он свой употребил. Хорошо, если не метиловый.

— Да-а. Такое оно… А ты стараешься… — Вздохнул генерал.

— Эх, Толя. Почему мы с тобой живы остались? Ведь, молодые были, неумелые. Чудом. Потому что верили в победу, в счастливую судьбу. Так и теперь. Ты в него верь, в чудо, и обязательно будет. Высшая воля есть, но снизу поддержать нужно. Подтолкнуть навстречу, без этого никак. Зато — чудо. Как там в Византии? Сим победиши. Видишь, какой я знаток стал…

Семен Иосифович сник, поразмышлял про себя и закончил буднично. — Потому и прошу. Разберись с этим Кульбитиным. Что-то там есть по нашей части.

— Ладно, будь по твоему. Не убедил ты меня ничуть. Но говоришь красиво. Хоть сейчас в бой.

— А так и нужно. — Отвечал Закс.

Глава 31

Для Картошкина мир оставался сумрачным и тревожным.

О Конечно, если не знать известных обстоятельств, можно позавидовать. Успешный молодой человек на престижном месте. Чего еще? В музее Картошкин освоился, получил в наследство архив погибшего Кульбитина. Плахов ходил с озабоченным видом, Картошкина не трогал. Назначил ему двухнедельный срок для подготовки предложений по дальнейшей работе.

Казалось бы… Но тут являлся демон и принимался терзать несчастную жертву. Валабуев напоминал о себе, названивал по телефону, и торопил. И тоже, как в насмешку, дал тот же срок — две недели.

— А вообще, — рассуждал Валабуев (до чего неприятный человек!) — ты, Картошкин, подумай, соберись, может… Глядишь и того… Чего тянуть? Явку с повинной оформлю за милую душу.

Нужно знать Сергея Сидоровича, чтобы оценить нестандартные методы его работы. — Ты и в тюрьме не пропадешь. — Утешал Балабуев. — Познакомишься с нужными людьми. Это здесь безработица. А там — кузница кадров для бизнеса. Лекции с утра читают, и по приватизации, и по налогообложению. Охрана завидует, со столба слезть Устав караульной службы не позволяет, а ты уже там. Путевка в жизнь обеспечена, прямо с нар.

— А может, и не посадят. — Импровизировал Балабуев. — Мало ли как. Смотря, какой судья попадется. Один большие деньги возьмет и кинет, а другому много не нужно, так, самую малость. Ясно, что не бесплатно, кончились те времена. Дураков нет, не швейцар, небось, чтобы даром выпускать. Так и швейцар свое берет, мимо кармана не пронесет, а тут судья. Совесть общества.

Картошкин молчал и лихорадочно искал пути к спасению. Каких только проклятий не слал он на голову Балабуева. Но момент был не тот.

— Гуляй — советовал Балабуев. — Запоминай картину природы. Цветы нюхай. Потом долго не придется.

— Я, между прочим, Сергей Сидорович, ваш сотрудник. Вместе агентурный псевдоним выбирали. А кадры нужно беречь. Я знаю, люди квартиры получали за выслугу, про депутатов я вообще молчу. А не так, как вы. Посажу… посажу…

Довод был самый последний, но пришла пора пустить его в ход.

— Тут милиция, а не политика. — Балабуев даже оправдываться стал. — На полном хозрасчете, деньги сами зарабатываем.

Вообще, в отношениях этих двоих что-то изменилось к лучшему, хоть не в такой степени, чтобы Балабуев стал Картошкина жалеть. Чего ради? — И за Плаховым присматривай, Агроном. — Советовал Балабуев. — Напраслину не возводи. Но, может, из-за него ты, Картошкин, парашу будешь дегустировать.

Но Плахов оставался неуязвим. Картошкин старался придать себе вид деловой и озабоченный. Кстати, такое выражение присуще ученым лицам, поглощенным поисками истин, а, если не кажется вдохновенным, так вдохновения на всех не напасешься. Зато народ относится уважительно, несмотря на некоторое разочарование. Столько вокруг академиков, похожих на вываренный в компоте сухофрукт, живут в телевизоре, чистый кладезь, а порядка нет. Но это так, к слову….

Объявлялся Шварц (еще один подарок). О чем-то беседовал с Плаховым, а Картошкину незаметно подмигнул. Какое после этого может быть настроение?

Спасением Картошкина были женщины — Света и Наташа. Картошкин по природе был одинок. Еще молодой человек, пусть невыразительной, но приятной наружности, к которой нужно присмотреться и выделить нечто близкое для себя, прежде, чем одобрить. Но одобрить обязательно. Вопреки опыту криминального репортера, питающегося низменными свойствами человеческой натуры, Картошкин был горд и даже целомудренен, если использовать это слово не формально. Нет, конечно, для него не было тайн, укрывающих женскую добродетель, но что-то мешало. То есть, мешало не ему, мешало женщинам (а такие были), готовым уловить Картошкина в свои сети. Может быть, суждено ему было испить горькую чашу неволи (а к тому шло), чтобы ощутить спасающую и спасительную силу женской души.

Вспомним появление Балабуева в музее. Ничуть не дрогнул Картошкин перед заносчивым следователем. Побольше бы таких. А герою хочется помочь, именно теперь, когда его рука с надкушенным бутербродом застывает на пути ко рту, и совместное чаепитие обретает черты грустного праздника. Женщины терялись в догадках, но в том и прелесть наших женщин, что сочувствие следует впереди понимания и благородно само по себе, по евангельски: накорми, обогрей получше, а потом спрашивай, пока не захрапел.

Наташа была человеком домашним, приспособленным для халатика, или легких брючек, которые не поспевали за объемом талии, и жила мечтательно, оставляя женское счастье на волю случая. Виделось оно как-то неопределенно в виде бравого красавца, который взметнет на седло, распушит усы, и умчит куда-то далеко-далеко от здешней географии, в тепло или холод — значения не имеет, главное, вместе. И увозили, случалось, хоть не буквально, а именно в мечте, но оказывалась она все в том же умеренном климате и даже по прежнему адресу. Назвать ее можно было скорее доброй, чем влюбчивой, а можно наоборот, если эти свойства оговаривать отдельно. Художники просили позировать, рассчитывая воплотить свойства натуры в образ. И именно с Наташей случались неудачи, потому что изображение современного художника невозможно без иронии или гротеска, оставляя, увы, без внимания, пропуская главное — первозданную цельность женской природы. Поэтому художники раздражались, неспособные поспешными усилиями достичь нужного результата. Не клеилось, хоть Наташа вела себя послушно и даже как-то безропотно (что тоже раздражало). Так она была изображена на картине, где художник представил ее вполне традиционно, в виде мадонны, обратившей взгляд на грудь с уткнувшимся в нее младенцем. По замыслу, конечно, была красота (что подтверждалось за историю живописи неоднократно), но авторское решение никак не давалось, пока одуревший (от собственной пошлости) творец не изобразил вместо натурального младенца куклу Барби. Было ли это поражением или победой, но картина имела успех и готовилась для выставки с нерусским названием бьеннале. Еще Наташа любила собак и подрабатывала ветеринарией. И собаки ее любили и принимали за свою. Какие невидимые каналы связывают нас с миром четвероногих, сказать трудно, остается признать этот факт и уточнить: хоть в одежде Наташи попадалась собачья шерсть, выглядела она весьма приятно. А то, что умела пользоваться парфюмерией — еще один важный плюс.

Вот Света была чистая революционерка, готовая вскипеть энергично и быстро, как электрический чайник. И если Наташа состояла из округлостей и эллипсов нежных цветов и оттенков, то Света была сделана сплошь из ярких треугольников и других угловатых фигур с колющими и режущими поверхностями, отрицающими соглашательство и компромисс. Было место поэзии и непременной гитаре, но бурление природы шло глубже, буквально, вулканически, не прерываясь на еду или сон. Не позавидуешь этому особенному типу людей, пропускающих сквозь собственное сердце явленные напоказ прискорбные факты бытия. Как-то один из новых людей в компании сказал, не имея в виду ничего специального, что жизнь, мол, все же, хороша. И умному достаточно… Выразился в таком смысле. И Света, несмотря на оговорки, которые заключены были в этой фразе, и тому обстоятельству, что новый человек сказал именно так, как сказал, выступила исключительно резко. — Боже мой, — сказала тогда Света. — Какое убожество… И еще раз повторила, даже более выразительно: — Боже мой!.. Не каждый вынесет подобный комментарий из женских уст. Болтун стушевался и исчез.

Черты Светиного лица, в общем, достаточно распространенные, предполагающие раннее увядание, оживлялись выразительностью взгляда. Взгляд сверкал, и становилась видна натура. Если Наташе присуща была меланхолия, выдаваемая за пассивное подчинение обстоятельствам, то Света готова была перечеркнуть будни одним махом, чтобы взбежать и взойти, а, может, и взлететь. Что еще запоминалось — растрепанная, взбитая прическа. Свете она очень шла. Случайная находка Светиной подруги, которая училась на парикмахера (теперь она в Мюнхене), завершила образ — то ли по вдохновенью, то ли счастливым совпадением с мытьем головы. Добавим еще, что Света не могла долго усидеть на месте, а в подобных случаях (художники знают) форма рождает самое себя, добавляя к усилиям творца приятные сюрпризы модели (о неприятных мы здесь не говорим).

Картошкина Света приняла восторженно, рассчитывая дополнить героические свойства его натуры ускоренным эстетическим образованием. Неудивительно. Мы знаем, что каждый старался изменить Картошкина в выгодную для себя сторону. Ловко устроился, можно сказать и так. Пока Картошкин страдал, с женским участием ему везло.

— Федя, — сказала Света, — пойдемте на выставку. Там будут друзья.

Друзьями были творческая молодежь — лет за тридцать. Так сказать, поздние сорта. В последнее время такой молодежи даже стало больше, без всякого демографического взрыва, это еще впереди, а пока, как объяснил один искусствовед, обнажились корни. Мысль вновь взыграла, как ей положено, и подтвердилась известная истина: жизнь такова, что от нее не сбежишь.

Ореол художника создавался в предыдущую эпоху, власть щедро одаривала творцов, но требовала поклонения и украшения собственной (властной) персоны. На подарки художники великодушно соглашались, художественные материалы — краски, кисти, холст и прочее, мастерские (нежилые помещения и т. д.) — все подразумевалось как бы само собой, а вот воспевать категорически не хотелось. Люди норовили увильнуть, хотели свободы. Буквально настаивали, капризно топали ногой: хотим полноты самовыражения. С этим были проблемы, полноты не хватало. И в ответ на них тоже топали, еще более громко, без надлежащего почтения и даже с обидой, пока сам вождь, а, значит, главный искусствовед не выразился категорически: пидарассы. Мы к вам по хорошему, а вы вот значит как. Понимания не возникало, неясно оставалось, то ли это новое художественное направление, то ли еще что-то, к чему следует повернуться спиной. Поэтому особо обидчивые порывались уехать и снискать славу там, где ими бы восторгались без меркантильных и других попреков. Так и требовали: пустите скорее, жандармы духа, мы уезжаем… А их отпускали нехотя, как большую ценность.

Зато теперь времена изменились до неузнаваемости. Исчезли нежилые помещения: подвалы и мансарды, в которых традиционно гнездилась и цвела художественная среда. А за то, что уцелело, приходится платить и платить. Сдвинулось и все прочее в сторону невыносимых финансовых условий и обязательств. Новая эпоха не искала лести и благодарственных отзывов, проявляя к творцам великодушное пренебрежение. Делайте, что хотите, вплоть до того самого, в чем упрекал вас пристрастный критик. Хоть на парад выходите. Но извольте вовремя заплатить. А прочее… ну, например, можете встать на четвереньки, в чем мать родила (если нравится) и лаять. А почему нет? В этом есть много прекрасного (в трусах было бы меньше), или, хотя бы, настроения, а если не совсем так, как желали, еще не вечер. Да и поза обязывает, по крайней мере, к терпению. Приходится искать, то наводя на резкость, то пренебрегая подлинными ценностями, мучительно приспосабливая их под вкусы малосведущих, но состоятельных людей. Что поделаешь. Гению (если бы заранее знать) непросто угодить…

Но хочется, однако, и для себя. Именно на такую выставку попал Картошкин. Раньше ее бы ждал шумный успех, фрондерские речи, толкование скрытых смыслов, посланий и ассоциаций, недоброжелательные отзывы бюрократов (та же похвала только с изнанки), иностранные корреспонденты, отъезжающие в такси, в общем, все пережитое, что сохранилось в героических воспоминаниях. А теперь, когда можно, и спрашивать не нужно и не у кого, это была просто выставка. Народа сошлось не так, чтобы много, зато все свои.

Выставлено было в большом помещении, похожем на ангар, освещенный, как аквариум, сразу со многих сторон. Пространство было заполнено стоящими и сидящими фигурами, расставленными и рассаженными так, что посетитель, обходя, мог встретиться с каждым. Скульптуры были гораздо больше кукол, но меньше людей (по плечо среднему человеку), масштаб подходящий для рассматривания и даже для общения в сравнении, например, с памятниками. И натуры были представлены простые, выхваченные как бы наугад, и вместе с тем со стремлением перевести отмеченный вниманием персонаж в образ, в явление, характеризующее невзрачную и невыразительную с виду жизнь. Когда субъект застывает истуканом и теряет природную живость, то и бедность уже не бедность, и порок — не порок, а некие эстетические эквиваленты реальности (уж какая есть), вот они, полюбуйтесь. Кстати, так об этом и говорилось. Все фигуры были раскрашены в разные цвета, причем раскрашены карикатурно, небрежно и даже вызывающе, по-хулигански.

Так луч фар выхватывает из темноты отдельные силуэты, лица и даже жесты. Лица толпы. Длинноносая старушонка с лукавым и гаденьким выражением, плоскоголовый колясочник-обрубок с выложенными отдельно кистями рук. И схожий с ним культяпый, с ногами, прикрученными к заднику сиденья, как запасное колесо к багажнику. Подруги — тощенькая и поплотнее, можно сказать, в набедренных повязках и цветных колготках — ночные труженицы. Эскулап или кто-то вроде, одичавший, в залитом кровью (не иначе) халате. Работяга, съедаемый чахоткой, с торчащей изо рта папиросой. В общем, было желание (и удачное решение) сосредоточиться на непарадной стороне бытия, пробраться в него с черного хода. Были грязные бинты, пиджаки с оторванными пуговицами и торчащей из кармана бутылкой, шприцы, хлястики от медалей, окурки, воткнутые в грязную посуду. Нарочно все было выставлено, выложено и подчеркнуто.

Фигуры не только стояли, но сидели и полеживали, совсем, как живые, под длинным забором, огораживающим ярмарку разочарований и неудач, с процарапанными и вырисованными надписями на белой известке. Мужские члены с надписями торнадо и на Берлин, разнообразно закрашенные со следами пережитых бурь женские торсы, рыбы, птицы (орлы), автографы Коль, Вась и Маш, с указанием профессий и пристрастий, перекочевавшие из общественных туалетов. Вопли одиночества и тоски. Лестница с зовущей стрелой до меня. Спадающие из-под потолка огромные листы с изображением множества окон, с небрежными потеками краски (преимущественно красной), покосившимися вертикалями столбов. Непарадная жизнь большого города.

— Ах, русский Брейгель. — Света была полна увиденным.

— Поддерживаю полностью. — Говорил Картошкин.

Непривычно для человека с улицы. Другое дело, свои. По залу разгуливали и расхаживали с фужерами и бумажными стаканчиками. Жевали, запивали разжеванное вином из пакетов и общались. Было весело, несмотря на будний день. Публика сошлась приличная, не схожая с персонажами, видно, устроители доводят определенную идею. Простую до очевидности, и, вместе с тем, непонятно какую.

Но вот неожиданность. В конце экспозиции, как бы намеренно обособлено от нее, было представлено изображение византийского императора в виде традиционной мозаики, а перед ним, выдвинутые на постаменте над пространством зала, будто парили в неоновом свете несколько раскрашенных женских голов. У одной, на выбеленном лице нарисованы угольные брови и вспухшие огненные губы. Другая выглядела более реалистично. Восточное лицо в тюрбане с выступающими скулами оливкового какого-то цвета. Третья — с надменным вскинутым подбородком. Патрицианка. Не иначе. Все они, как бы, представляли трибуну для знатных гостей. По крайней мере, иначе объяснить не удавалось.

— Чувствуешь? — Восторгалась Света.

— Ты мне скажи. — Картошкин думал о своем и дивился странной узнаваемости скульптур. — Кто это их изобразил?

— А эту ты знаешь? — Света ткнула пальчиком. — Похоже, Берестова. Павла Николаевича и Алексея Григорьевича общее страдание.

— Познакомишь с автором?

— Миша Плоский. — Света увлекла Картошкина в дальнюю комнату. — Ничего, ничего, ты со мной.

Там праздновали именинники и их подруги. К угощениям, выложенным в зале (сыру и конфетам), добавились колбаса и водка. Возле окна разрешалось курить. Было шумно. Говорили все сразу. Не обходилось без пылкой особы, готовой вызвать бурление страстей.

— А хотели бы вы видеть такие лица среди своих, близких? — Хрипло спрашивала женщина цыганской красы. — Вы ведь нормальные люди. Детей хотите здоровых.

— Стерва. — Отрекомендовала Света вполголоса. — Всё ей не так.

— Болезненное стремление интеллигенции выделиться. — Добавлял в помощь чей-то голос.

— Россия, которую мы приобрели.

— Перестаньте, всегда так было.

— Юленька, ты скажи. Зачем такой красавице ум. Только портит. — Тянулся губами совсем пьяный.

— Нет, правда. — Призывала брюнетка, удерживая рукой нахала. Слова были страстные, а выделялась грудь. И пьяный на нее нацелился

— Поцелую. — Мычал пьяный. — Как Нерон Агриппину. Правую потом, сначала левую. Дай.

— Уберите его. — Уворачивалась брюнетка.

— Это Коля Хохлов. — Пояснила Света. — Редкий талант. Как выпьет, всегда такой.

— В толпе отдельные лица не различаются. — Басил голос откуда-то сбоку. — Различаются типы и символы.

— А мне, например, хочется жениться на горбатенькой. — Заливался смехом молодой человек, видно, общий любимчик. (Оказался, натурщик, не без странностей) — И кормить ее с ложечки. Куси-выкуси…

— Саша, перестаньте. — Одергивали его. — Это уже слишком.

— И пойду… — непонятно отвечал неугомонный Саша.

— Постмодернизм — основное содержание времени. Все превращается в игру. Символы не имеют содержательного смысла.

— Позволь, как это не имеют. Что бедность перестала быть бедностью?

— Перестаньте. Сегодня он бедный, а завтра купил дом в деревне. Нищие, вообще, самые богатые, газеты почитай. После олигархов, конечно.

— Только не надо…

— А кто? Спецодежда, конечно, разная…

— За тортом когда послали, а где торт?

— Я классный анекдот расскажу…

Картошкин подобрался к Плоскому.

— Я того… — Сказал бородатый Плоский отрешенно и запнулся. Ему было хорошо.

— Очень понравилось. — Отрекомендовался Картошкин. — Прекрасные женские портреты. Мне очень…

— Я же говорю. — Вставила со стороны Света.

Плоский прищурился и даже, кажется, подмигнул. — Секреты мастера. Фантазии. Исключительно, знаете ли… А самому познакомиться не пришлось.

— Почему? — Прикинулся Картошкин.

— У нее спроси.

— А как же… — Картошкин выглядел растерянным. Это было его репортерское амплуа.

— Ой, Федя. Наверно, Павел Николаевич… Правда, Миша?.

— Кто угадает. — Сказал Плоский, покачиваясь и тыча в Свету пальцем. — Получит отпущение грехов и вечное блаженство…

— Ну, а правда?

— На это Плоский сделал загадочное лицо и показал пальцем на небо. — Там правда. А здесь… — Плоский заглянул в пустой стакан и потянулся к бутылке.

Глава 32

Вот как когда-то бывало у Берестовых. Теперь даже не верится. Продолжительные чаепития, разговоры об истории, рассеянный, процеженный матерчатым абажуром, разбавленный разноцветными тенями свет. Для громкого смеха повода не было и тогда, но он и не нужен. С чего бы? Между прочим, так учишься ценить жизнь. Когда потом (то есть сейчас) осознаешь неповторимость этих вечеров, очарование затерянного в них времени. Ясно, складывались и существовали отношения. Возможно, было нечто, к чему теперь имеет отношение служба Балабуева. И разгадка печальной судьбы Павла Николаевича Кульбитина могла находиться здесь. Кульбитин провел в этом доме немало времени. Влюблен был в Берестову? Или это разговоры? Сам Павел Николаевич ни подтвердить, ни намекнуть, ни вскинуть домиком бровь, как вскидывает ее благородный человек при неуместных вопросах, увы, не сможет. И Маша не станет распространяться. Станет хранить засушенный цветок, как какая-нибудь японка, в укромном уголке памяти. Или, наоборот, попытается… Кто знает, на что способна неравнодушная, беспокойная женщина? И знает ли она сама себя.

Кстати. Возможно, сложилось мнение, что Маша молода и красива, но это не совсем так, вернее, и так, и не так, с большими оговорками. Маша не молода. Это факт. Конечно, образование и культура наложили отпечаток. Черты лица оставались не только правильными, а в той степени сосредоточенности, которые свидетельствуют о работе ума. Именно потому Маша и не выделялась, серьезность — не главное женское свойство, из тех, что потрясают зрение и воображение и остаются на крайний случай. Но не нужно думать обратное. Кожа подвергалась уходу, отчего имела благородный золотистый цвет (в меру) и чуть блестела, как начищенный паркет. Не слишком удачное сравнение, зато правда. Маша следила за собой. Общалась с зеркалом. А почему бы и нет? Женщина была в возрасте, когда отношения, если представится случай, еще успеют себя проявить. Плахов, оставшись без более удачливого соперника (между прочим, аргумент для следствия!), мог рассчитывать на выстраданное счастье. Притом мог и раньше, а замешкался (и чуть не упустил) потому, что был покорен заносчивой англичанкой. У тех (англичан) не поймешь, кто — кого. Хорошо, что сейчас оказалось не поздно получить Машино да. Откладывать дальше было бы непростительно. Они и не откладывали, хотя обстоятельства, как мы наблюдаем, складывались трудно. Не то, чтобы мешали, но заставляли отвлекаться.

Иван Михайлович лежал в больнице в ожидании донорской почки. Свои почки работали плохо. Шло отравление организма, Иван Михайлович опасался инфекции. Донор не находился. Ивана Михайловича чуть подлечили и готовили к отправке домой. Отсюда можно ездить на медицинские процедуры. Но и с этим было непросто, приходилось всякий раз договариваться, занимать очередь, докупать необходимое.

Поэтому, даже в любовном свидании, как сейчас, чувствовалась озабоченность. И разговоры шли на темы, которые можно обсуждать сидя или даже стоя. Плахов так и говорил, удерживая на локте послушную (давно бы так) Машину голову и поглядывая на нее сквозь полумрак. День еще тянулся, но в комнате было сумеречно.

— А как Элизабет? — Спрашивала Маша. Она не забывала. Внешне спокойный даже равнодушный тон казался для влюбленного мучительным.

— Я прошу, Маша. — Жалобно отзывался Плахов. И было ясно, действительно, просит.

— Это я так. — Великодушно отступала Маша и укладывалась удобнее, чтобы видеть своего мужчину.

Конечно, все было прекрасно, как бывает в начале любви, когда мужчина и женщина только открывают друг друга, и в этом открытии туманится прошлое и угадывается будущее, а настоящее кажется всего лишь островком, затерянным в океане времени, вспышкой фотоснимка (хоть сейчас это было бы неуместно), странным ощущением нереальности происходящего. Для впечатлительного Плахова это выглядело именно так. Но от будничных тем было не уйти.

— Черт знает, какая чепуха. Валабуев прилип, как пиявка. Посадили Картошкина на мою голову. Думаю, шпион. Грек приезжает.

— Какой грек?

— Профессор из Афин. Прочел статью Кульбитина, мне написал. Хочет заключить долгосрочный договор об исследованиях.

— Значит, Павел был прав.

— Он не должен был так поступать. Ведь мы договорились. Элен заканчивает раскопки. Опубликовывает материалы с нашим участием. На самом высоком уровне. А потом мы подключаемся с рукописями. Все складно. И разумно.

— И чем он помешал?

— Помешал? Он все взорвал. Сенсация. Пророчество бабы Ванги. И с Элен отношения рухнули. Общие планы к черту.

— Англичанам только дай, всю руку откусят.

— Так наука не делается.

— Зато история, сколько угодно. Ты слышал, под Богоматерью Влахерны чудодейственный источник ожил.

— Что слышал! Своими глазами видел. Потому говорю, не нужно было спешить. Все продумать. И не пойму, зачем? Он должен был со мной посоветоваться, поставить в известность, как редактора. Как соавтора. Зачем? Мистика какая-то.

— Господи, двадцатый век кончается. А ты с мистикой.

— Вот именно. В наше время мистика вернее всего. Особенно, если пару взрывов добавить. Вот мистика и заговорит. Турки как спички вспыхивают.

— Послушай. Странный ты человек. Убили Павла. Кто — неизвестно. И все равно, это не повод, чтобы только об этом и говорить.

— Не буду. — Согласился Плахов. — Но ты мне скажи. Рукописи где? Панагия. Где она? Может, из-за нее и убили. Балабуев роет, как метро перед годовщиной. Музейные отчеты поднял. Про Антоняна спрашивал. У них это дело на особом учете. Картошкин объявился. Всюду нос сует. Сотрудниц обхаживает, подлец.

— Тебе что?

— Как это, что? Мне работать с ними. Вообще, непонятен этот шум. Сколько можно. Не могут раскрыть, а мы причем? Значит, нераскрытое. А они все копают и копают, не могут остановиться.

— А Антонян кто?

— Ты его не знаешь. Видела, может, пару раз. С Павлом работал. Взялся за тему, даже в экспедицию с нами ездил. А потом ушел в бизнес.

— И не объявляется?

— Я же говорю, с Павлом у него были дела. Может, Света, в курсе.

— Всюду она поспевает, твоя Света. — Недовольно сказала Маша.

— Она скорее Картошкина, чем моя. А этот… сукин сын вчера меня спрашивает. Какова судьба рукописей, которые Павел Николаевич открыл? Ну, наглый…

— Пусть ищет. А знаешь, что мне Павел предлагал? Нарядиться византийкой, сфотографироваться. Вставить в эти рукописи и издать.

— Ничего удивительного. — Отвечал Плахов. — Ты с ними на одно лицо.

— Распространенный тип. — Отвечала Маша. — Таких тысячи.

— А ты — одна. Да, да, и не спорь. Но что ему было нужно, ума не приложу? — Размышлял вслух Плахов. — Сколько он меня морочил этой выставкой. Была бы династия, трон, я бы его понял, хочет возродить, вернуть спустя пятьсот лет. Фантазия, бред, но хоть какая-то логика есть. А так что?

— Ты был против?

— Не против, но и не за. Ты пойми, у нас — музей, а не художественная артель с Жар-птицей. Нам факты нужны, тогда и выставить можно

— А если я знаю…

— Ты?

— Я.

— Поделись.

Но Маша делиться не стала, отстранилась. Встала. Была ночь, но сквозь окно в комнату проникал свет редких фонарей. Сквозь открытую форточку тянуло осенней сыростью. Маша вступила в полосу света. Он очертил контуры, где сошлось сумеречное мерцание женского тела и ночная мгла. Маша подошла к окну. Долго смотрела. Плахов наблюдал, не отрывая голову от подушки.

— Луна. — Глухо сказала Маша. — Вот так она. И теперь. И тогда…

— Иди ко мне. — Попросил Плахов.

— Тогда было зарево. Множество огней от пожаров и запах гари. — Маша медлила, потом вернулась к постели. Остановилась. Плахов протянул навстречу руку, она не заметила. Стащила простыню, набросила через плечо. Вернулась в квадрат окна. Подняла над головой раскрытую ладонь.

— Я — царица. — Объявила торжественно. И спросила тише: — Похоже?

— Так оно и есть. — Подтвердил завороженный Плахов.

Глава 33

Профессор Георгис Памфилас — темноглазый, темноволосый, с всклокоченной головой, напоминающей о времени стрижки овечьей шерсти, действительно, был похож на грека, если, конечно, что-то в нас отзывается на упоминание о детях других народов. Пусть в самом обобщенном виде. Профессора можно представить в изображении на древней керамике, пьющим из чаши молодое вино или бросающим копье в компании длинноногих (под туниками) дев. Не все видится одинаково, а кое-что, наоборот, в искаженном виде, зависящем от воображения и воспитания. Но именно это воспитание дает нам понять, как выглядит типичный грек. И Плахов понимал, хотя бы по роду своей деятельности, обязанный отличить православного от турка (конечно, без всякой этнической и религиозной нетерпимости). Кстати, на большом золотом перстне на пальце профессора было какое-то изображение. Не поручимся, что на религиозную тему, но не факт, что на другую.

Плахов принимал гостя, но вел себя пассивно. События последних недель закалили его характер, вернее, приспособили к обстоятельствам. А обстоятельства требовали осмотрительности. Ну, вот приехал этот грек, явился, пока мы не очень соскучились, а что с ним делать до того, как решатся насущные дела, и память о Кульбитине войдет в подобающие ей берега? Тем более, что портрет Кульбитина с траурной церемонии был перенесен в музей и готовился занять свое достойное место. Еще неясно, в основной экспозиции или на рабочем месте Павла Николаевича. Кульбитин заслуживал любой участи и даже обеих сразу.

— Не нашли. — Плахов отвечал на вопрос.

— Ах, Павел, Павел. — Грек огорчился и уточнил. — Но искали?

— И сейчас ищут. — Плахов, хоть не без нервов, взбодрился. — Я думаю, они с вами захотят поговорить.

— Я что… — Памфилас развел руками. — Я да… Я нет… Но вы же видите, Пьер тоже…

— Кудум? У него своя история….

— Знаю, знаю. Мне Элен по телефону сказала. Сейчас, когда пожалуйста. Кого, куда… Какая разница, если человек, как это у нас, камильфо. Лучше бы он уехал, я остался.

Сожаления задним числом ничего не добавляют, только портят картину ощущением наигранности и лицемерия. Так Плахов и подумал (насколько можно судить о мыслях другого человека).

— Перестаньте, Георгис. Хорошо, что с Кудумом разобрались. А то добавили бы к Кульбитину, и открыли целый заговор. Знаете, как у нас это любят.

— Вы думаете, у других иначе? Везде одинаково. А кто герой?

— Капитан милиции, который расследует дело Кульбитина. Еще познакомитесь.

— Чем только могу. — Пообещал Памфилас. — Скажите, Алексей, а как теперь его работа?

— Кульбитина? Занимается наш новый сотрудник. Картошкин Федор. Отрекомендовать его вам, как следует, не могу. Сам хорошо не знаю.

— Как не знаете?

— Назначили в мое отсутствие. Без согласования со мной. Давайте, я вас с ним познакомлю.

Грек удивленно крутнул головой. — Такое бывает? Без вашего мнения? А вы знаете, здесь были бумаги, была рукопись? Мы готовили с Павлом. Хотели книгу выпустить от вашего музея.

— Первый раз слышу. — Теперь казался удивленным Плахов.

— Да, да, могли и не знать. Это был частный проект. Павел мне, вот, написал. — Грек порылся в пиджаке, достал письмо и предъявил на обозрение. — Идет к концу, нужно, чтобы я приехал.

— Не могу ничем помочь. — Плахов читать не стал, реагировал сдержанно. — Пойдемте, я познакомлю.

Отправились в комнату Павла Николаевича. Плахов оставил грека и Федора наедине. Не совсем наедине, была Светочка. Как-то само вышло, что она стала работать с Федей. Можно только ему позавидовать.

— Кофе. — Предложила Света. Грек одобрил и начал с дела.

— Мы, Федор, с Павлом Николаевичем друзья. Теперь, будем считать, он мне вас передал по наследству. Это для всех важно — международное сотрудничество.

— Я согласен. — Важно сказал Картошкин.

— Давайте, подумаем. Мы с Павлом обсуждали темы дальнейших исследований. Роль последнего императора. Его окружения. Вы знаете, многие погибли, когда турки заняли город. И сам император погиб.

— Я знаю. — Подтвердил Картошкин с грустью.

— Да, да. Наука предоставляет новые возможности. И Павел этим занимался. Мы теперь можем найти что-то очень новое.

Картошкин был весь внимание.

— Да, так вот. Я мог бы предложить. Мы вели совместную работу. Я хотел бы продолжить. Вместе, конечно.

— Как это вместе? — Уточнил Картошкин. Он уже освоился в должности и стал мыслить, что называется, по государственному. Каждый рассуждает по своему (иногда смешивая общественный интерес с личным), но идейное направление именно таково — сотрудничать.

— Нужно изучить архив. Составить комиссию. Мы с вами…

— Кофе. — Сказала Светочка. Картошкин сдержанно кивнул.

— Мы могли бы… — Сбивчиво набрасывал планы Памфилас. — Научный труд. Конференция… Сборник… Греция… Если что-то еще… Пожалуйста…

Картошкин важно вертел чашкой. Кофе он выпил быстро. Это грек растягивал удовольствие.

— Конечно… — Изрек Картошкин и замолчал. Погрузился в мысль. Важно было не упустить свою выгоду.

Были еще слова такого же качества. И разговор закончился неопределенно. Хоть договорились еще раз встретиться и обсудить.

— Вообще-то… — Сказал Картошкин после ухода грека, не прекращая размышлений. — С сахаром его пьют или без? А то пользуемся на голодный желудок, а, как правильно, не знаем…

Глава 34

Что за упрямец Сергей Сидорович Валабуев. Казалось бы, остановись, подведи черту и уймись. Как бы поступил раз умный человек? Именно так бы и поступил. Любой именно так бы и написал. Не раскрыто. Но не Валабуев. Что в плодах многодневных трудов? Каков урожай с гектара? Смешно сказать. Шварц весь район поставил на ноги. Пивные, лавочки в сквериках, подвалы, закоулки с ароматами народной парфюмерии, рынки, где любит тусоваться смутный, бесполезный для высоких свершений элемент, игральные автоматы, даже заведение, где как раз проводили casting (как пишется, так и читается) на высокую моду. Заведение и в будни не пустовало), жюри (с привлечением иностранных специалистов) трудилось без устали. Все эти содержательные места были профильтрованы стараниями своих людей. Скандалиста, беспредельщика давно бы сдали. Кому нужен шум? Жилуправы, дворники, мусорщики, попрошайки, добровольные соглядатаи, бабушки на скамейках — само собой. Жизнь течет — и ладно, зачем и кому нужны лишние проблемы? Именно так Картошкина выдернули, много времени не понадобилось. Выдернули, но не того.

Посадить его Балабуев, конечно, мог (и посадит, если будет нужно), но радости нет, затолкать в клетку невиновного, пусть даже за его наглые выходки.

Наше мнение, конечно, не в счет, но генерал позвонил. Здесь мы можем Балабуеву посочувствовать.

— Значит так. Сворачивай. Нашли себе горе от ума. Тут тебе бизнесменов мочат, как… как… кишечную палочку, а мы вылизываем…

— Кульбитина?

— Вот именно. И я поддался. Хватит.

— Товарищ генерал, недоработано, чтобы закрывать.

Трубка возмущенно загудела. — Это как недоработано? А Кудума кто раскрыл. До сих пор звонят. Откуда, спрашивают, герой? Кстати, готовься. На днях большое интервью будешь давать. А Кульбитина брось.

— До конца недели прошу срок, товарищ генерал (разговор случился в понедельник).

— Отставить. Есть у меня один советчик. Пусть он и думает. Значит, так. Три дня твои. Подготовишь соображения и ко мне. Всё. Давай, трудись.

С виду Балабуев смирился (а что оставалось), действительно, наступило затишье. Картошкина он не отпускал, но понимал, шантажировать того бесконечно нельзя. Хотя позвольте. Кому обязан Картошкин нынешним местом? Такой подарок. За бабло (так теперь у нас называются деньги) такое дешево не купишь. Тогда Балабуев протолкнул Картошкина на энтузиазме. Ходил у него в должниках человек из Министерства. Уговорил, пусть посидит нужный человек (т. е. Картошкин) для дела. А что теперь? Мало того, что дела этого не видно, Картошкин чем-то раздражал. Сначала Балабуев не мог понять, чем именно. Теперь стало ясно. Картошкин приосанился, пока Балабуев изнурял себя сбором фактов и доказательств, вместо того, чтобы Картошкина закрыть. И дело с концом. Даже нам — людям со стороны тяжело про это читать. Лишнего, конечно, Картошкин не позволял, не тот человек Балабуев, чтобы нос перед ним задирать. Но во взгляде проявилась некоторая снисходительность. Раньше Картошкин себе такого не позволял. Получалось так: следователь упирается, рвет себе жилы, а подследственный на него (на Балабуева!) облокотился и в такой позе непринужденно отдыхает.

— Завтра явишься. — Балабуев говорил раздраженно (признак слабости!). — Пусть прокурор решает. Может, он добрый.

— А музей?

— Как вам нравится? В музей ему захотелось. В тепленькое. Не могу больше тебя, Картошкин, на длинном поводке водить. Раз сам себе помочь не хочешь. Посидишь до слушания. А там под залог, если деньги есть. Заодно и место музейное освободишь. Откуда я знаю, для кого? Кто под судом и следствием не состоит.

Балабуев брал на испуг. Есть ли у нас в стране это слушание, и этот залог? В Америке есть (мы их кино смотрим), а здесь? Опытные люди говорят, нужно прямо судье заносить. Но не с нашим счастьем. Посадили тебя в музей зачем? С прекрасным полом чаи гонять? Не так? А как?

Балабуев еще разводил пары, а Картошкин выложил фотографии с выставки. Современного нашего мира. Безрадостного, даже с претензией на уродство. Всех этих инвалидов, пьяниц, затертых до полного убожества горожан.

Балабуева было трудно удивить, он фото просмотрел и не удивился. — Я такое сам вижу. Леонида Германовича спроси, он тебе расскажет. Спроси своего благодетеля. (Считалось, что именно Шварц спас Картошкина от тюрьмы).

— А вот эти. — Картошкин дал другую пачку. Тут всё было иначе. Стенд с мозаичным императором, перед ним троица раскрашенных и расставленных на белой плоскости голов. У каждой своя подставка, постаментик. Засняты все вместе (общим планом) и отдельно, в разных ракурсах. Хорошая работа.

— Что за ювелирторг? — Балабуев пригляделся. Скульптуры (а это были женщины) напоминали витрину ювелирного магазина, ясно, что цветные бусы, стекляшки, нарядные шнурки и цепочки — всего лишь муляжи, подделка, дешевая бижутерия, но убрано, раскрашено, расставлено красиво, чем не драгоценности. Одну скульптуру — повыше и в центре — венчала корона. Ясно, примитив, стекло, блестящие камешки. Но ведь корона. Царская, не иначе. Все снято крупно, в упор, можно было рассмотреть густо закрашенные лица. Брови, губы, пунцовые щеки, матовую белизну кожи. Каждая в своем роде. Может быть, нарочито, с пережимом, но, видно, так и было задумано, сосредоточить, обострить внимание. И удалось. Балабуев — сухарь, а не человек, вертел каждый снимок, рассматривал с интересом.

Картошкин молча наблюдал. Тот же снисходительный взгляд, Балабуев перехватил. С этим он разберется позже, а пока собрал фотографии, каждую в свою сторону (они сильно отличались), еще раз переглядел.

— Никого не узнаёте? — Спросил Картошкин.

— Не финти. Узнаёте, не узнаёте… Прямо говори.

Картошкин, не торопясь (чувствовал подлец себя хозяином положения), вытащил из колоды тот самый царский снимок. — А эту?

— Хм. Берестова?

— Вам виднее.

Балабуев повертел фотографию и глянул так, что у Картошкина кровь должна была застыть в жилах (но не застыла). — Что еще?

— К остальным приглядитесь. — Посоветовал Картошкин и тут же пояснил, опасаясь следовательского гнева. — Из музея. Византийские типы, восстановленные по первоисточникам.

— Не понял? Что еще за Голливуд?

— Они раньше реконструкцию голов проводили. С момента основания музея. По черепам. Это и есть натуральные византийцы.

— А Берестова причем?

— Преемственность показывают. Одна компания.

— А эта? — Балабуев ткнул пальцем в выбеленную голову с алыми губами.

Картошкин даже удивился. — Сергей Сидорович, вы что? Отстали от жизни. У нас с этим делом полный византий. Труженица игрищ и забав.

— Бред какой. — Не удержался Балабуев от обывательского суждения. — Это как понимать, кости перетряхивают для современной жизни? Что в этом музее делается? Ты можешь объяснить?

Настал черед Картошкина проявить характер. Он не спешил. А Балабуев гнал. Жгло его предчувствие находки.

— Не знаю зачем. — Видно было, и впрямь Картошкин не знает. — В музее большой отдел этих скульптур. Вернее, не скульптур, а моделей, византийских типажей. Восстанавливали их когда-то по научным методикам. Было такое увлечение. Как иначе в историю заглянуть? А так, считалось, достоверный портрет. Коллекция наверху — только меньшая часть. Большая — в подвале. Из подвала и взяли. Стряхнули пыль, отдали скульпторам, те раскрасили и вот… Картинки с выставки.

— Кто такое сообразил?

— Кульбитин, Плахов. Кто-то из них, или оба. Открыли хранилище, отобрали и вынесли.

Пока Балабуев недоуменно пересматривал фотографии, Картошкин продолжал рассуждать. Сейчас они вели разговор на равных. — Никакого криминала. Кто бы не додумался. Кульбитин был живой, а для искусства сейчас это находка. Не знают чем себя занять. Не то, что бюсты, унитазы золотом расписывают с бумагой вместе, а потом в позах фотографируют. Творят. Желтое на желтом. Направление такое. И для искусства, и для диагноза. Если с организмом что не так, сразу видно. Сходите, поглядите.

— Схожу. Что ты раньше молчал?

— Думаете, просто догадаться. А еще в хранилище заглянуть. На это дни ушли. Зато теперь точно докладываю.

— Но зачем? Смысл какой?

— Для искусства понятный. Уже сейчас в газетах пишут. Мир современный, грубый, заниженный. И великолепие, как бы извне. Может быть, действительно, воскрешение мертвых. Посмертная реабилитация. Вам, как юристу…

— Что ты гонишь? Какое воскрешение? — Возмутился Валабуев. — Ты помоги с убийством разобраться. А не это… сохрани и помилуй… В других местах будешь рассказывать. — И мстительно добавил, — если не спасу и сохраню.

Картошкин не дрогнул (окреп мужик). — Допустим, сенсацию хотели устроить, если бы Кульбитин был жив.

— Плахова расспросить еще раз? — Обдумывал Балабуев.

— Сидит тихо, интереса не проявляет. Кульбитина работа? А Берестова эта, чего?

— На открытии не видел. — Рапортовал Картошкин. — Это точно. Мне говорили, отец у нее чуть живой.

— Черт знает что. — Подвел итог Балабуев. — Предчувствие находки исчезло, как не было. Пустой номер.

— У нас это называется, тайны науки. — Скромно уточнил Картошкин и глянул на следователя, как он теперь привык.

Балабуев не нашелся, что ответить.

Глава 35

Встречу профессора Памфилоса и Семена Иосифовича Заксa нельзя считать неожиданностью даже для недогадливого наблюдателя. Всё в жизни так или иначе связано, и, если нужные лица не сталкиваются, значит, они могут обойтись друг без друга. А иначе бы обязательно сталкивались. Правильно говорили земляки Памфиласа — древние греки, это рок или судьба. И сама случайность (как часто кажется) на самом деле оказывается скрытой закономерностью. Такая, например, как случилась с Павлом Николаевичем Кульбитиным. До сих пор милиция разбирается, где случайность, а где и похуже…

Встретились заинтересованные лица в служебном кабинете Семена Иосифовича. Нужно полагать, впервые. Профессор уважительно осматривался, хоть и старался любопытство скрыть. Кабинет был большой, светлый, с видом на площадь. Вернее, площадь угадывалась за белыми, плотно сдвинутыми шторами. Портрет со стены смотрел на Памфиласа и, казалось, подбадривал. — Ну, молодец, если попал, значит, располагайся.

— Осматриваетесь? — Тепло спросил Семен Иосифович.

— Да я, вообще….

— Ничего, ничего. Это ведь не мой…. Просили присмотреть временно, пока хозяин в командировке. Цветы полить. Я что?.. Вы цветы любите?

— Люблю. — Подтвердил Памфилас.

— А кто их не любит. — Подитожил Семен Иосифович.

Удивительно, что Семен Иосифович обстановкой нисколько не гордился, не пыжился. Было ясно, что комфорт не для него, плевать ему на комфорт. Но так, чтобы не попасть в секретаршу. Очаровательная молодая женщина. Именно, как представляет ее в видениях обделенный женской красотой обыватель. Ни в коей мере не героиня анекдотов. Но и не ангел. Хоть могла бы быть, если бы не рабочее время. А в другое — попросту неизвестно. Там может быть и ангел. Скорее всего.

Пока Семен Иосифович с доброжелательной улыбкой присматривал за гостем, тот не мог отвлечься от секретарши. То есть, конечно, мог, так оно и было с виду, но приходилось напрягаться. Та стояла совсем рядом, даже склонилась, и, задевая профессорский рукав воздушными прикосновениями, готовила угощение.

— У вас пьют много кофе. — Сообщил Памфилас треснувшим голосом. — Я и в музее…

— Даже не сравнивайте. Особый рецепт. Исключительный. — Секретарша молча, лучезарно улыбаясь, стелила салфетки и расставляла чашечки. И еще раз улыбнулась. Налила кофе и ушла. Так хотелось проводить взглядом, но Памфилас совладал.

— Удивительно приготовлено. Сладкий и чуть горчит. — Благожелательно заметил Семен Иосифович. — Этому на специальных курсах учат.

— Чему? — Рука профессора дрогнула. И он поставил чашку на место.

— Не вовремя я. — Огорчился Семен Иосифович. — Прямо под руку. Учат, как кофе готовить и подавать. Мало ли, понадобится. Люди разные. Если что, неужели я бы не предупредил?

Памфилас взял чашку.

— На стажировке у меня. — Пояснил Семен Иосифович. — Постоянная по штату не положена. Да, и возраст. А душа девичья, знаете ли, привязалась к ветерану.

Памфилас распробовал напиток. Пожевал губами. Видно было знатока. — Действительно, редкость.

— Самое время учиться. — Занимал разговором словоохотливый хозяин. — Резидентуры позакрывали. Люди возвращаются, Лондон, Париж, редкие специалисты. У нас ведь, если честно, мало своего, у англичан перенимаем, у американцев. Те — мастера угощать. Но молодежь старается, рецепты переписывает. Кадры готовят для бизнеса. Сами видите. Может, хотите пригласить? В свободное время. Такой романс. Отвори потихоньку калитку… туда, сюда… Голову к утру потеряете.

— Я только сейчас из музея. — Вставил нелепо Памфилас.

— Я потому разговорился, что вы свой. Наш. С таким человеком, знаете ли. Я ведь бывал в Греции. Под Парфеноном простоял, буквально опираясь. И ощутил. Про вечность не скажу, не успел, а смысл жизни испытал на себе. Как там теперь? Вы, я слышал, островки распродаете, мелочь всякую. Нас не забывайте. А то морячки плавают, плавают, а кораблику пристать негде. Хотите еще кофейку? На ночь вредно, а сейчас самое время. Чашечка маленькая, приходится за два раза. Позвать? Ну, ладно, потом, так потом… — Семен Иосифович отулыбался и стал серьезным, будто наткнулся на подводную скалу. — Так что у нас с Кульбитины?…

— Это я как раз хотел спросить?

— Выпало важное звено. — Вздохнул Семен Иосифович. — Непонятно почему. Неясно. Милиция давно бы дело закрыла. У них или сразу хватают, кого смогут, или откладывают до следующего раза. Я оказываю некоторое влияние. Потому они шевелятся. Но дело, боюсь, гиблое. Я сегодня ночь не спал, думал. Что же ты, Павел Николаевич? Ведь умнейший человек.

Памфилас кивнул, что умнейший.

— А как иначе про покойника? Но нам… Что делать? Роковой вопрос. Не знаю, правда, как в Греции… — Семен Иосифович замолк, прислушался к чему-то в себе и пожаловался. — Зубы, вот, новые вставил. Язык трут, говорить не могу. Ну, а вы, коллега?

Памфилас открыл, было, рот, но смолчал как-то неопределенно. И Семен Иосифович продолжил.

— Странная, ведь, ситуация. Давайте я буду излагать, а вы уточняйте. Вдвоем все и продумаем. Пришел этот Кульбитин. Когда это было? Годика два назад. Есть рукописи, копии на руках, но и подлинники можно достать. Обещают конец света ровно через пять лет.

— Чьи предсказания? — Вставил Памфилас.

— Одного… не знаю, как… допустим, попа. Вас не шокирует? Попа. А то у нас некоторых шокирует. Требуют больше уважения. А людей не хватает. Два курса партшколы перебросили в духовную семинарию. Сколько я сил потратил. Упирались. А если что?.. Что? Что?.. Назад вернем… А здесь пример, защитник православной веры. Рассорился с императором за то, что тот искал союз с папским Римом. Император упек попа в тюрьму, где тот умер. Или как для попов? Преставился? Опочил? Пусть будет, преставился. Или опочил. Нужно точно узнать. (Семен Иосифович черкнул в блокноте) Но тот поп был почище Нострадамуса. Предсказал падение Византии. За измену православию. И год, и знамения, какие будут. И дальнейшую безрадостную судьбу греков. И про войны двадцатого века. И главное, через лет пять-шесть, если от нас считать, должен наступить всему этому конец.

— Чему конец? — Уточнил Памфилас.

— На карту поглядите. И начнется передел всего бассейна.

— А откуда это известно?

— У попа, то есть исповедника Божьего, раз сам на себя груз такой взвалил, при жизни были видения. Редчайший случай. Летал во времени взад, вперед, прямо Эйнштейн, и делился увиденным. Ученики ходили следом и записывали. Известное дело. А потом жена этого попа, матушка то есть, чтобы не угодить под императорскую длань (так, кажется), вместе с учениками бежала к нам. На Русь. И все пророчества привезли с собой. И лежали они сотни лет в монастырских хранилищах. Разобрать вполне можно. И копии с них сделали. В общем, выглядит убедительно.

Памфилас слушал, не перебивая. Семен Иосифович набрал высоту. Иногда морщился, видно, от боли в языке, но справлялся.

— Что интересно. Советская власть на это внимание обратила. То есть, не она сама, а в лице профессора Успенского, который всю жизнь Византией занимался. И докладывались эти материалы в самых верхах.

— У нас другая история. — Гордо возразил Памфилас. — У греков.

— Другой истории нет. — Мягко просветил Семен Иосифович. — История одна, только каждый тянет в свою сторону. Всё, чем вы сейчас живы, это последствия истории Византии. Вы поглядите. Война с фашизмом шла. Дело, может, по тем грозным временам не первое, но товарищ Сталин проявил большой интерес, приказал подробно изучить и представить предложения.

— Что значит, предложения?

— А то и значит. Вывести вопрос из состояния крайней неопределенности. Заострить и воздать должное. Ведь Греция ни одного солдата Гитлеру не дала. Вся Европа в едином строю, сами под ружье просились, так им хотелось в Россию визит нанести, а греки ни в какую. Упрямый оказался народ. Не захотели у Адольфа служить и точка.

— Мой отец был коммунистом. — Скромно сказал Памфилас.

— Вот, видите. А вы?

— Я вне политики.

— Это вам кажется. — Назидательно заметил Семен Иосифович. — Время сейчас безветренное, непонятно, кто, где.

И именно поэтому. — Подхватил Памфилас. — Трудно понять, как все это может теперь пригодиться. Ведь и Сталина нет, и страны той нет. Извините, что я оспариваю. Сами просили.

— Очень правильно. — Поблагодарил Семен Иосифович. — Геополитика, она как ледник. Стоит себе где-то за пределами, в замороженном виде, а потом вдруг возьмет да поедет, и всё сметет по пути.

— Это вообще. А Кульбитин?

— Он что предложил. Выпустить отдельный труд. Большой, яркий. С подлинниками этих рукописей. С перечнем того, что предсказано.

— А знаете, святой источник Влахернской Богоматери оживает.

— Знаю. — Подтвердил Семен Иосифович. — В рукописях и про это есть. Предсказание, что церковь эта, в которой Богоматерь регулярно являлась, сгорит без всякого нашествия и военных действий. В наказание за грех вероотступничества. Вот она и сгорела. Буквально, день в день. Сейчас бы сказали — провокация, а тогда — знак свыше. Как прикажете понимать?

— А вы как?

— Я, извините, атеист был до контузии. И сейчас не определился. Божье строительство поощряю, сам участвую по мере возможности. А где и удерживаю от чрезмерного усердия. У нас ведь знаете как. Патриарх приезжал, наставлял Президента. Вверх нужно голову тянуть, к небу, а вы в землю зарываетесь, метро строите. Так в преисподнюю и въедете на лестнице, прости Господи. Те — провидцы на небо взбирались, а вы — вон куда. Негоже. Кому за хлебом насущным, тот и ногами босыми дорогу проложит. Зато будет время о душе подумать. Кабы молебен отслужить, или детишек наставить на путь истинный — это дело, а метро только людей портит. И светлейший почти согласился. За столом хорошо посидели, часами друг по дружке хлопали. И не определили. На полигон поехали, в дивизию, под танк часы подкладывать, чье время крепче. А оно ведь Божеское, время, только работа швейцарская. И корпус из тельца вместе с платиной. А я полагаю. Пусть и церковка будет, и семинария, и две, если народ по вере истомился. Но заодно и метро. Может, кто захочет с утра проехаться. Так я полагаю. И с большой пользой был услышан.

Семен Иосифович пожевал, тронул языком внутри, пожаловался. — Хорошие зубы, а дерут язык. Пора стоматологию поднимать. Говорить долго не могу. Да и что это я о наших делах. Вам неинтересно.

Но грек от души запротестовал. — Общая вера, как может быть неинтересно. (Семен Иосифович вздохнул). Тоже ведь…

И Семен Иосифович, как ни мучительно ему было (а это не скроешь), продолжил. — Потому что я, как человек практический, считаю, вера это или мистика, кто сомнения преодолеть не может, должна служить людям. Прогрессу. Сказано про Влахерну. И оживет спустя… как раз сейчас. Год в год. Вот она и оживает… Только рано еще оповещать.

— Так ведь и с Турцией можно поссориться. — Предостерег Памфилас.

— Зачем ссориться? Может, мы ее от этого и защитим.

— От чего, от этого?

— Нужно подумать. — Сказал Семен Иосифович. — А как иначе? Если не умеют жить, значит, нужно научить, а кому-то упрямому и по темени настучать…

— Как Кульбитину?

— Это я для примера. Как жизнь подскажет. — Тут Семен Иосифович остановился, глянул. — Но вы, профессор, скажите. Нравится вам рассказ? Или нет?

— Я — историк. А здесь правда на нашей стороне.

— Вот и хорошо. Павел мне потому и рекомендовал. Выпускаем мы труд. С торжеством. Собираем конференцию. Исследуем вопрос. Из Константинопольского патриархата приглашаем освятить.

— А они не приедут…

— Поглядим. Шум. Диспут. Вся правда за нами. Можно и Собор созвать. Они что — турок станут защищать? — Семен Иосифович отвлекся и заглянул куда-то в заметки. — Вот тут у меня. — Анафемское племя. Сатанинское. Как отнесетесь?

Памфилас пожал плечами. — Трудно представить. Мало дела, фактов, время другое.

— Это как раз идеология и называется. И-де-о-логия. Пока вопроса нет, так и отвечать не на что. А когда задали…

— Ну, и что?

— А то, что ответ уже не интересует. Это уже одно оправдание, а не ответ. Если протестуешь, значит, оправдываешься, если оправдываешься, значит, виноват. Мы и другие мероприятия готовим. — Последнюю фразу Семен Иосифович произнес невыразительно.

— Ну, разве… А пока слова.

— Это как понимать. Вон, Армения с Турцией договор готовят об историческом примирении и признании границ. — Семен Иосифович взял долгую паузу. И выдержал ее полностью, многозначительно уставясь на грека. — Вам нужно?

Памфилас ответил такой же паузой.

— Сегодня слова, а завтра за них убить могут. Вы своё придумайте, а мы своё. И поглядим, в чьем веса больше. А свидетели? Вон они, шторку откиньте. По улице ходят. Они еще не знают, что свидетели. А соберешь всех вместе, объяснишь, сами в свидетели запросятся. Поглядите, как Турция бурлит.

— Не про нас. — Вздохнул Памфилас. — Почему Кульбитин в обход дирекции пошел? У него начальник, и отношения неплохие.

— Ну, насчет, начальства… — Поморщился Закс. — Зачем ему? И нам зачем? Павел Николаевич — человек честолюбивый. В науке проявлял независимость.

— Я согласен. — Заторопился с ответом Памфилас. — Мне Павел Николаевич так и объяснил. Может, в этом причина.

— Это, я надеюсь, милиция установит. А нам следует подумать, станем ли мы дальше этим делом заниматься. Вы как?

— Если откровенно?

— Только на это и рассчитываю.

— Думаю продолжить труд Павла Николаевича. У нас с ним договор был Даже обязанности распределили. Он мне письмо написал. — Памфилас полез в карман пиджака за известным письмом. Но Закс остановил. — Не нужно. Мы его вдвоем составляли. Не удивляйтесь. (А Памфилас, действительно, имел удивленный вид). Разговор у нас не случайный.

Семен Иосифович встал. Человечек невысокого роста, он казался теперь больше и значительнее. Как бы парил. Скорее всего, так оно и было. Прошагал мимо вдавленного в стул Памфиласа (руку ему на плечо положил и вдавил), проплыл по кабинету под стеной (там еще стулья стояли, видно, для больших совещаний), вернулся на место.

А хотите, удивлю? — Вдруг спросил Семен Иосифович. Сочтя молчание Памфиласа за согласие, вернулся на место, раздобыл откуда-то из недр толстую книгу и предъявил: — Библия. Культурный вы человек, с пророком Иезекилем знакомы, не лично, конечно, но давайте послушаем, что он нам оставил в наследство. — Нужное место Семен Иосифович нашел не быстро. Пересмотрел несколько закладок, отыскал, видно, нужную, но спешить не стал. Поискал на столе очки, водрузил и, наконец, объявил:

— Нельзя эту книгу невооруженным глазом читать… Слушайте. Вот тут. О возрождении городов Израиля… вот тут… и оставил меня среди поля, и оно было полно костей… и вот дальше… Так говорит Господь Бог (с большой буквы) костям сим: вот, я введу дух в вас, и оживете. И обложу вас жилами, и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею, и введу в вас дух, и оживете, и узнаете, что Я Господь.

Семен Иосифович закрыл книгу и глянул победно. Немудрено, Памфилас сидел, открыв рот, даже буквально открыв. Наконец, откашлялся, как будто в горле что-то застряло.

— Это, как: оживете? Буквально?

— Замечу только, не одного Израиля касается. Вы, историки, хотите мир сложить из прошлого. И мы того же хотим. Но так сложить, чтобы изменить его по собственному разумению и своей надобности. Нам для того ваши знания и нужны, чтобы подобрать свою конструкцию. Умные люди. Материалом одним пользуемся, а строит каждый свое. И говорит: — Я прав. Я Господь. Пришел и буду судить. Потому что он… — Семен Иосифович, как стоял, развернулся и гневно ткнул пальцем куда-то в угол. — Он — преступник. Где? Что? А вот вам свидетельства. Вот доказательства. И прав на будущее никаких у вас нет.

— Это по костям, что ли?

— И по костям. Сами слышали. Плоть нарастить, дух ввести и оживут. — Закс поглядел на Памфиласа, будто увидел его только сейчас, уселся на место и сказал спокойно. — Вот для чего, профессор, нам история нужна.

Глава 36

— Все. — Сказал Валабуев. — Закрываем лавочку. Давно пора. Повезло Картошкину. Сейчас бы стенгазету оформлял. На свободу с чистой совестью. Кстати, как он тебе?

Шварц пожал плечами.

— Ты хоть в Стамбул смотался. Плахов тебя не узнал?

— Вроде, нет. Знакомились теперь, как ни в чем не бывало.

— Тогда так. — Валабуев вздохнул. — Три дня у нас есть. Сиди в музее, копай до темноты.

— Я и нерабочее прихвачу.

— Что нерабочее?

— Время. Там в музее есть, вы ее видели. Наталья. Мы с ней на вечернюю прогулку собрались.

— Молодец. — Похвалил Валабуев. — Действуй по обстановке.

Не то, чтобы Леня что-то утаил, скорее недосказал. Служебные обязанности ему как-то мешали. Можно удивиться, но человек он был неиспорченный, и тем более не циник. А Наташа была женщина перспективная, и в подколодных расспросах Лене виделось что-то нечистое.

Картошкин ходил с важным видом. В сторону Шварца старался не смотреть, Леня облегчил ему жизнь, разрешил докладывать по ситуации. Плахов никак на Леню не реагировал. Притерпелся, шел к себе в кабинет и оттуда пытался руководить. Раз выскочил, на ходу натягивая пиджак, и куда-то умчался. Видно, кто-то позвонил в кабинет. Неясно, кто. Сюда бы прослушку, но рискованно. Плахов может быть растяпа, но не дурак, в случае провала вся бы операция рухнула.

Кто Леню не принял, это Света. Шварц был человеком Балабуева, и Света помнила, как мужественный Федя защищал музейщиков от милицейского произвола. Чем Шварц лучше? Женщины сгоряча клянутся, что мужская внешность для них не главное. Оставим это утверждение на их совести. Но если ее (внешность), на время отложить в сторону, то невзрачный Картошкин смотрелся намного значительнее, а Ленино дружелюбие шло ему даже в минус. Слишком уж бойкий, знаем таких…

Но это разговоры. А дело было организовано так. Шварц просматривал папки, документы, экспонаты. Пытался найти зацепку для следствия. Шкафы были заставлены и завалены. Так это место и называлось — архив, и отвечала за архив Наталья. Плахов рукой махнул. — Смотрите, что хотите. Главное, порядок… Так Леня оказался в комнате вместе с приятной женщиной. У него был свой метод. Леня считал, что от постоянного наблюдения за местом происшествия (а в музее могло быть нечто для него важное) впечатления выцветают и тускнеют. Нужно освежать взгляд, возвращаться к увиденному. А в промежутках можно (даже полезно) заниматься чем-то другим. Не все криминалисты с этим согласятся, есть такие крючки, которые не уйдут с места происшествия, пока все досконально не вывернут. Всякое может быть. Но тут ведь и не место происшествия в известном смысле, посреди которого мелом обозначен контур жертвы (обычно на боку, сгорбившись, и рука согнута, будто покойник просит на проезд в Царствие Небесное). Все это нам хорошо известно. Но здесь обычная рабочая комната, и уловить в ней можно лишь мимолетное присутствие какой-то тени, намека, имеющих отношение к преступлению. А для этого не нужно высматривать орлиным глазом, а всего лишь небрежно взять на заметку, как дыру в носке. Носится пока хорошо, и пусть носится, но учесть на будущее не мешает.

Есть женщины, похожие на шведский стол. Всего много, и всё хочется попробовать. Леня был человек с эстетическим началом, Наташа ходила в обтягивающих вельветовых брючках (было, что обтягивать!), и, если сопоставить эти два близких по настроению факта, ответ приходит само собой. Конечно, это замечательное явление не увязывалось с порученным заданием. Наоборот. Официальные полномочия, использование служебного положения только мешали. Наташа пользовалась французскими духами, а этим средством можно достичь многого, потому и денег на них не жаль. Любовь (как и ирония) состоит в искажении банальной действительности в сторону гиперболического, и обоняние этому очень способствует. Вот так и Леня сидел за столом и папку за папкой перекладывал скучное содержимое, вдыхая пленительные ароматы. В противогазе, наверно, было бы легче, но там и ощущения другие, лучше не сравнивать.

А теперь по делу. Нашел фотографию стамбульского знакомца Карапуза. На раскопках давнего времени. Посмотрел.

— А когда этот к вам приезжал? — Вопрос к Наташе.

— Был два раза.

— И к кому — Павлу Николаевичу или Алексею Григорьевичу?

Наташа не помнила. Англичанка, кстати, тоже материалы в музей отсылала. Иностранка, а туда же. Теперь уточнить не у кого. От Светы не дождешься. Леня и не пытался.

— А этот? — Антонян не давал покоя Балабуеву. Нашлись две фотографии. Балабуев просил уделить особое внимание.

— Не знаю. Не видела. С ним наша Светка дружила.

Шварц терял надежду. — Не знаешь? Он в Москве?

— У него связи. Как это у армян. Под каждым орехом родня. Но, вообще, у нас газета армянская должна быть.

— Какая газета? — Насторожился Шварц.

— Павел Николаевич приносил. На столе у него лежала. А написано по-армянски. Не поймешь.

— Где эта газета? Может, сохранилась?

Наташа кивнула. — Это в библиотеке, среди отзывов.

Действительно, помимо научных публикаций, музей собирал вырезки из газет на свой счет. Под хранилище была отведена маленькая комната без окон, можно сказать — кладовка, потому что работать там было невозможно. Библиотекой (громко сказано) пользовались только сотрудники. И, конечно, поддерживали порядок.

Пошли в библиотеку. В коридоре попался Картошкин, глазами попросился на разговор, а Леня так же подтвердил, что понял. На нижней полке стояли в ряд огромные папки, размером в газетный лист. На папках было написано. СССР, Франция, США… — Это все отзывы. А вот и Разное. Здесь может быть. Разное шло по годам, нетрудно определить, и Наташа вытащила армянскую газету. Конечно, отыскать нужное среди сотен страниц (а на музейную тему много писали) без Наташиной помощи было невозможно.

Среди группы мужчин в деловых костюмах был Антонян. Можно узнать — да, это он, — но понять, кто еще и зачем стоят, было невозможно.

— Временно конфискую. — Объявил Шварц. И забрал газету.

Была еще деталь. Пока Наташа перебирала папки, духи сдетонировали (можно так сказать), Шварц стал терять равновесие, и губами ткнулся Наташе в шею. Иначе устоять он не мог. Возможны различные реакции на парфюмерные флюиды. А Наташа повела себя, как добрая самаритянка. Даже еще добрее. Она развернулась и приняла покосившееся тело на мягкую, дышащую ароматами грудь. Шварц нашел женскую талию, и только так они устояли, не прямо, а под углом, насколько позволили размеры хранилища. В народе (а народ всегда прав!) принято влюбленным сочувствовать.

Это как раз тот случай. Зашатались, ища равновесия, так, чтобы не обрушить библиотечные полки. Вот и все. Наташа осталась одергивать и подкрашивать, а Леня пошел искать Картошкина. В голове стоял праздничный гул. Трещали и вспыхивали разноцветные (в радужных тонах) фейерверки. Трудно исполнять долг на ватных ногах. Но нужно.

Дело в том, что в кабинете Павла Николаевича раздался звонок. Картошкин взял трубку. Спросили Кульбитина. — Нет его. — Отвечал Картошкин, как учил Валабуев, не раскрывая причин отсутствия. — Будет сегодня? — Думаю, да. Он на месте не сидит. Что передать? — Передайте, что звонили из диспансера. — Он знает из какого? — Конечно, знает. — Ну, на всякий случай. — Из третьего.

Вот, собственно, и все. Шварцу не нужно было объяснять. Сам помчался в диспансер, забросив по пути газету Балабуеву. А вечером того же дня (Валабуев на службе долго сидел) явился по начальству. — Вот. — Выложил перед Сергеем Сидоровичем бумагу. — Официальное заключение они дать не могут. Только по запросу прокуратуры. Но историю болезни просмотрел и с врачом поговорил.

Валабуев схватился. В бумаге значилось, что Берестова Мария находилась на лечении в диспансере два года назад с бредовыми галлюцинациями. Представлялась, как наследница византийской династии, с имперскими полномочиями. Казнить или миловать. В нашей демократической среде, в быту или на транспорте такая категоричность может иметь тяжелые последствия. Прошла курс лечения. Общественной опасности не представляет, но находится на амбулаторном учете, и требует наблюдения и контроля (в установленном законом порядке). Сейчас время для такой профилактики. Осень. Может возникнуть сезонное обострение. Явка обязательна, поэтому звонили отцу. Того дома не оказалось. (— По понятным причинам. — Прокомментировал Валабуев. — В больнице.) Взяла трубку какая-то женщина, но прервала разговор, узнав, что из диспансера. (То же понятно, сама — голубушка и взяла.) В таких случаях диспансер связывается с милицией. Но у врача был телефон Павла Николаевича. Тот Машей много занимался. Потому ему и перезвонили.

— Теперь, значит, византийская царица. — Балабуев размышлял, причем думал долго (Шварц не мешал), потом встрепенулся, даже пристукнул кулаком по столу. — Один в больнице, другая на учете. А кто будет отвечать на вопросы следствия?

— Еще не всё. — Сказал Шварц. — По данным Картошкина, англичанка приезжает. Пришел от нее запрос, подтвердить продолжение научной работы. Плахов дал согласие. Сотрудница (нужно полагать, Света) ездила на оформление приглашения. То, что грек — профессор тут же, мы уже знаем.

— М-да. — Озаботился Балабуев. — Картошкин спрашивает, что делать? Плахов сидит тихо. Закрутилось колесико. А у нас? Не перевелись еще друзья-армяне. Знаешь, что это за компания? Торгово-промышленная делегация. И занимаются они, можно догадаться, контрактами по вооружению.

— А Антонян причем?

— Читается, как написано, только по-армянски. Группа представителей армянского бизнеса. Важный человек наш Антонян. Неужели совсем забыл про музей?

— Но газету принес. Заботливый.

— Вот именно. — Балабуев на мгновение поник головой, но встрепенулся тут же. — Дай свои предположения. Что намерен делать?

— Хочу оставаться в библиотеке… то есть в музее. Ну, и по обстановке.

— Ты вот что. Выясни, где сейчас этот Берестов. Если что, направь домой к нему. Слесаря какого-нибудь, краны проверить. Нужно с ним поговорить. Но как? Дома Берестова не даст, и сюда не пустит. — Балабуев вскочил. Человек сдержанный, он редко проявлял темперамент, поэтому сейчас было заметно. — Думать нужно, думать. А вместо этого… знаешь что? (Шварц был весь внимание). Встреча прессы с лучшими работниками милиции. Генерал приказал. Меня за всю милицию.

— Кто знает… — Мудро начал Шварц, а закончил уверенно. — Справитесь.

— Черт знает, какие вопросы… — Огорчался Балабуев. — Хоть бы люди умные. А так… Одно и тоже… Но взяток я не брал. Ты мне веришь? — С надрывом обратился к Шварцу.

— Как Бог свят. — Отвечал Шварц. — Только Ему верю и вам. — Подумал и уточнил. — Вам больше…

Глава 37

Каждому из нас свойственно повторить чью-то судьбу. Можно предположить, что Заведующему канцелярией где-то там наверху скучно придумывать новые повороты и обстоятельства. Берет эдакий властитель судеб, позевывая, старые дела и подыскивает среди них подходящие. Фантазирует слегка, избегая буквальных совпадений, но логики придерживается. Мы здесь кажемся себе единственными и неповторимыми, и в этом наша правда. А там чья?

Так и Федору Картошкину выпало повторить судьбу Павла Николаевича Кульбитина. На большее не хватило воображения. Шел домой, темно было, не так, чтобы слишком. Фонарь горел. Вот она родная улица, подъезд… Очнулся Картошкин с повязкой на глазах, привязанным к стулу. Голова болела. Очнулся потому, что спрыснули водой и поднесли пахучее к носу. Потрепали по щеке. Не очень сильно, но убедительно. Федя взбодрился, но перед глазами оставалась ночь, и руки, если пошевелить (Федя так и поступил), были привязаны за спиной к стулу.

— Вот и хорошо. — Сказал неживой голос. — Ты, Картошкин, расскажи о себе. Чем ты таким занимаешься последнее время? Почему сменил профессию?

Федя задвигался. Сказать нечего. Не для того его привязали, чтобы выслушивать претензии. Тем более, голос угадал Федины мысли. Голова болела.

— Чего тебя, Федя, на историю потянуло. Честно расскажи. Скажи: а-а-а…

— А-а-а… — Ответил заплетающийся язык.

— Вот видишь. Рассказывай, не обижайся.

— Думали, я убил Кульбитина.

— А ты не убивал?

— Не убивал. — Федя задвигался.

— Сиди, сиди. А если не убивал, что тогда? Чего свое ремесло забросил?

Мысль Феди, ослабленная неприятной ситуацией, двигалась вяло. А было о чем подумать. Но голос не торопил, даже куда-то исчез, приглушенный, с металлическим оттенком, явно искаженный. Федя решил не сдаваться. Голос вернулся и сообщил. — Ты, Федя, парень боевой. Думаешь, что за люди. С такими загадками можно до туалета не добежать. А ты не думай. Все будет хорошо. Сейчас, поспишь немного, потом проснешься, как ни в чем не бывало. И помнить ничего не будешь. О чем мы с тобой сплетничали. А дальше решай сам. Пойдешь по начальству. Там спросят. Что ты, Картошкин, наболтал? А ты и сам не знаешь. Поэтому лучше, никуда не ходи, не огорчай добрых людей. Давай сюда руку. Не сопротивляйся.

Крепко взяли, расправили согнутую руку, Картошкин ощутил, как кольнуло. Задышал ровно и глубоко…

— Товарищ. Не отзывается. Господин хороший…

Женщина стояла над Картошкиным с пустыми бутылками. Собирала. Потому, видно, и подошла к спящему. А, может, по доброте. Не перевелся еще народ.

— Дождь начинается. А ты тут. Шел бы домой.

Картошкин открыл глаза. Сидел он в сквере, на скамейке с прижатой к груди сумкой. Все, вроде бы, цело. Ватка приложена к локтевому сгибу. Картошкин встал. И машина с дальнего угла сквера, через дорогу от него медленно покатила. Убедились сволочи, что все в порядке. Очнулся…

Глава 38

Давать интервью было в новинку для Балабуева. И совсем не в радость. Не скажешь про Сергея Сидоровича — человек скромный или застенчивый. Совсем нет. Или такой, что слова сказать не может. И это не так. Но зачем ему интервью? На прямой вопрос не просто ответить. Генерал не пошел. И прочее начальство воздержалось. Понятное дело. Начнутся неудобные вопросы. А Балабуев — честный труженик сыска. Что с него взять? На таком можно проверить, как оно получится. Вот и проверяют.

Много ли мы знаем, какую роль играет в нашей жизни пейзаж? Не во время досужих прогулок и походов за грибами. А мельком, среди забот текущего дня, когда поднять глаза к небу совсем не приходит в голову (кроме запоздалых мыслей о зонтике). Просто так. И Сергей Сидорович не исключение — не обращал внимания. А сегодня вышел из машины (его подвозил коллега), глянул в предзимнюю белесую голубизну и отметил про себя это настороженное состояние. Вверху и вокруг. Облетевшие ветви деревьев в сквере, терпение рассевшихся черных птиц, багровое отражение холодного солнца в слепых окнах. Как будто мгновенно оглох он, или уши ему заложило, и осталось только это напоминание, как строго, без фальшивых прикрас выглядит мир. Вокруг дневное оживление, и самого Балабуева подхватил под руку давний знакомый, но снимок остался. В эпоху фотографии — обычное дело. Но как им распорядиться, задержать в сознании? И стоит ли? Балабуев на такие пустяки внимания, естественно, не обращал, он был исключительно человеком дела, но под каждого человека и пейзаж подбирается соответственно.

— Это один из наших лучших следователей. — Представила Балабуева дама в погонах. Молоденькая, но серьезная. Специально нашли в Управлении и назначили. Такие теперь порядки — Для связи с прессой. И сам Пресс-центр налаживался. Предполагалось нечто внушительное, но сейчас встречу проводили в небольшом зальчике рядом. В будущем тут предполагался буфет. А пока готовилось действие — Лицом к прессе. А чем же еще, какой частью тела, если не лицом? Сидели в ряд привлекательные девицы и юнцы, казавшиеся от присутствия женского пола еще моложе. Солидных людей не было.

— Ход следствия, — тянула пресс-дама, — процесс, закрытый для посторонних. Потому не огорчайтесь, если некоторые вопросы останутся без ответа в силу специфики нашего труда. А на остальные, пожалуйста.

И тут же, конечно: — Трудно ли работать?

— А когда было легко? — Отвечал Балабуев, он взял решительный тон. — Адвокаты кругом, журналисты, правозащитники. И каждая… (Балабуев поперхнулся), и каждый норовит вступиться. Не успеешь оформить, а уже на свободе. Гуляет. — Последнее Балабуев произнес с крайним недоброжелательством.

— Но ведь не секрет, что работники сами часто нарушают закон, пренебрегают фактами, делают ложные выводы.

— А журналисты… — Отрезал Балабуев. — Лучше не сравнивать…

— Иногда и журналисты заблуждаются. — Внесла ясность пресс-агент. — Издержки любой профессии.

— Что вы читаете, помимо служебной литературы?

— Служебную литературу не читаю, а справляюсь со статьями закона. А читаю я… Приходится иметь дело с самыми необычными делами. Например, с историей. Приходится читать.

— Расскажите.

Балабуеву было, что вспомнить, хотя бы тот же музей. Но начал он не с этого. — За справкой в архив обратились, а архив переехал, и документы при переезде потерял. Вот вам и история. С музеями приходится иметь дело.

— А там что? — Насторожилась аудитория. Тема хищения культурных ценностей была на слуху.

Действительно, что? Был повод задуматься. Если о Византии… Музейный особняк (когда-то дом богатого купца) в престижном месте. Станет сейчас распространяться, привлечет внимание. Отберут под горячую руку. Кому он нужен, этот музей…

— Новости будут. — Пообещал Балабуев. — А пока тайна следствия. — Насчет новостей Балабуев совсем не был уверен.

— Боитесь насторожить преступника?

— Возможно.

Вот кого Сергей Сидорович заметил сразу и неожиданно — Картошкина. Вообще, много было чему удивляться, но здесь повод особый. Куда пробрался, подлец. И зачем? Подает голос.

— Часто ли случаются ошибки следствия?

— Случаются, как во всякой работе. А бывает, наоборот. Казалось бы, случайный свидетель своими действиями мешает работе следствия. И в результате становится подозреваемым. Какая тут может быть ошибка…

— А если все-таки ошибка? И невиновного… вот так… — Голос у Картошкина пресекся.

— Следствие — ответственная работа. — Обрезал Сергей Сидорович. — Здесь нельзя говорить вообще… Вон, вы бледный какой. (Картошкин и правда вид имел помятый.) Но если фактов нет…

Присутствующие задвигались и поглядели на Картошкина.

— Кого-то имеете в виду конкретно? — Балабуев взял нужный тон.

— Конкретно…

— Уточните. Этот подозреваемый? Виновен или нет? Ваше мнение…

— Невиновен.

— Тогда пусть спит спокойно. Но если, — Балабуев угрожающе поднял палец и метнул устрашающий взгляд, — будет перед присяжными слезы лить. Они у нас — люди жалостливые, но и мы свое дело знаем.

— Чего это он явился? — Мелькало в голове Балабуева. — Дурак. Уши надеру.

— Еще вопрос. — Пресс-агент перевела стрелку.

— Сколько в вашей работе любовных, бытовых дел? И какие самые необычные.

— Необычных дел в любви нет. По крайней мере, там, где проходят фигурантами мужчина и женщина. Выявишь между ними связь, и можно доискаться до остального. Вот, недавно. Случай, казалось бы, не знаешь, как подобраться. А оказалось просто. Женщина приревновала мужа к гомосексуалисту. И это привело к печальным последствиям.

— Надеюсь, не для женщины.

— В меньшей степени.

— Можно ли рассматривать это происшествие, как пережиток прошлого?

— Спросите у женщин, они понимают эту ситуацию лучше. — Уклонился от ответа Балабуев.

— А если я не поняла.

— Тогда у вас все впереди. То есть, по времени впереди…

— Спасибо. Я так и подумала.

— Ну, настырная. — Балабуев перевел дух. Радости было мало.

— А с маньяком вы дело имели?

— С маньяком? — Балабуев задумался и забормотал. — Маньяком, маньяком…

— Ну, да. С маньяком.

— Педофилами у нас отдельно занимаются. Насильники были, это которые по женской части. Подлая порода. Мнения с психиатрами расходятся. Оправданий им не нахожу. Пусть даже в больной психике. Там много неясного. Спорим между собой, ошибаемся. Единого мнения нет. Общественность волнуется

— А женщины маньячки не попадались?

— Женщины? — Балабуев задумался и, как казалось, всерьез. — Вопрос еще подлежит изучению.

— Пресс-агент встала. — Это наша первая встреча. И, конечно, будет продолжение. Работа, как видите, очень непростая. И вопросов всегда больше, чем ответов.

— Не знаю, как им. — Балабуев спешил, и глотал на ходу чай в служебной комнате. — А для меня польза есть.

— Какая? — Удивилась пресс-агент. Сергей Сидорович не выглядел довольным.

— Помогает привести мысли в порядок. — Балабуев покрутил у виска пальцем и поспешно удалился.

Глава 39

Сразу после интервью Балабуев отправился в больницу. Именно сюда он спешил. Иван Михайлович находился на дневном стационаре, раз в неделю его брали на сутки или двое. Вчера сыщикам повезло, будь Иван Михайлович дома, перехватил бы звонок, и диспансер остался бы тайной. И сегодня Берестов еще здесь. Именно на это Балабуев рассчитывал, потому и спешил. Дома в присутствии Маши расспросить Берестова было бы невозможно, а к себе вызвать, тем более.

Доктор попался из тех, кто особенно нравились Балабуеву. Занят работой и равнодушен к посетителям.

— Как он?

— Берестов? Ничего. Отдыхает.

— Посетителя примете? Поздороваюсь и назад. — Балабуев решил без необходимости не представляться. К милиции было неровное отношение.

— Дочь просила оградить…

— Я в курсе. Мы с ней разговаривали. — Что правда, то правда, разговаривали. А подробностей Балабуев не уточнял.

— Проходите, если так. Он в двенадцатой.

— Отдельная палата?

— Дочь просила. И вообще, у нас принято. Стационар отчасти платный. Мы и не скрываем.

— А чего скрывать. — Поддержал Балабуев. — Отчасти — это еще по-божески. Значит, в двенадцатой.

— Да, только недолго. Если не спит.

— Ничего, рядом посижу. Порядки знаю. Согрею теплом души.

— Добрался Балабуев, постучал и вошел. Иван Михайлович не спал. Полусидел. Спинка кровати приподнята. Подушка подложена. Глава живые, любопытствующие. И встретил Иван Михайлович Балабуева заинтересованным взглядом. Пришло, наконец, время знакомиться.

— Я — следователь, фамилия — Балабуев. Вот удостоверение, у нас принято представляться. Я знаю, плохо не подумали, но порядок. Извините, что вот так. Пробрался. Работаю над делом вашего хорошего знакомого Кульбитина Павла Николаевича. Знаете ведь, какое с ним несчастье. Думаю, захотите помочь.

В глазах Берестова был вопрос.

— Не нашли. — Жаловался Балабуев. — Но ищем. Не сдаемся.

— Если смогу — Берестов задвигался.

— Всего несколько вопросов.

Иван Михайлович щедро кивнул.

— Может, передавали что-нибудь. У Павла Николаевича пустой портфель. А отпечатков никаких. Рылись, искали, а потом стерли. Позаботились, знаете ли. Не исключено, что знакомые. Случайные грабители вряд ли бы догадались.

— Сейчас народ грамотный.

— То же верно. Но может быть, что-то передавали. Вы или кто другой. Историческими документами, я слышал, увлекались. Вы и он.

— Это было. От прадедов остались. Машенькина родословная.

— И ваша?

— Что моя?

— Дочь она ваша?

Иван Михайлович недолго колебался. — Не родная она мне. Приемная. С младых ногтей. Она и не знает.

— Думаю, знает. Или догадывается. Она к Павлу Николаевичу приходила, искала ответ на этот вопрос. Хотела вам почку свою предложить. Ее перед этим тестировали на совместимость и определили несоответствие.

Иван Михайлович задвигался, Глаза его закрылись. И слеза выкатилась. Натуральная слеза. Сначала из одного глаза, потом из другого.

— Ну, дает. — Подумал Балабуев.

— Не могу долго разговаривать. — Пожаловался Иван Михайлович.

— А долго не будем. Дочь за вас переживает. Алексей Григорьевич — директор музея места себе не находит. Павел Николаевич убиенный тоже волновался.

Иван Михайлович не ответил. Балабуев переждал момент. — Я почему хочу спросить. Кульбитин как раз пострадал после того, как Маша к нему пришла с результатами экспертизы. Она, может, и не догадывалась.

— Огорчаете вы меня, молодой человек. А у меня давление поднимается.

— Что вы. Любит вас дочь. Очень любит. Я, в основном, по ее поводу пришел посоветоваться. Могу полезным быть.

Иван Михайлович по очереди открыл глаза, и обратился во внимание.

— Звонили Павлу Николаевичу, а его по известным причинам среди нас не оказалось. Просят дочь вашу придти в диспансер на плановое обследование.

Иван Михайлович выразил недоумение.

— По поводу византийских мечтаний. Чепуха, конечно. Но знаете, какие наши порядки. Помочь не помогут, а затаскают за милую душу. Маму позвать не успеет.

— При чем здесь мама?

— Вот и я говорю. Вас нет, Павел Николаевич из-за облаков сочувствует. А больше некому. Придут с милицией, с участковым. Как вы сможете помочь дочери в таком состоянии? Никак. А я смогу. Как сотрудник этих самых органов.

Иван Михайлович был весь внимание.

— Но я должен знать. Сами понимаете. Это она благодаря вашей заботе византийской царицей себя вообразила? Поймите, если вы не родной отец, могут быть вопросы. Она царица, а вы при ней, извиняюсь, кто? Мужчина вы видный, на евнуха не похожи. Нравы сейчас, сами знаете, какие.

— Богом клянусь. Ни сном, ни духом…

— Бог и прощать умеет. А она — царица, ей решать. Но я могу различить. Где отчим, а где… с другими намерениями. Знаю, воспитали ее, как дочь.

Иван Михайлович благодарно закивал. — В детстве читал ей сказки. Муха-цокотуха. Позолоченное брюхо. Самая любимая.

— Это Византия такая? Позолоченная.

— Я — одно, мать — другое. Она Машу готовила. Внушала, изо дня в день. Воспитывала, учила. У них секта была, обряды византийские. Женщины увлекались. Одеяния. До сих пор в сундуке лежат. Вначале, вроде бы, невинно. А потом переболела тяжело, и с тех пор, как головные боли или погода меняется. Начинается затмение.

— Вы участие принимали?

— Не скажу, что совсем в стороне стоял. Озабочен был. Искал, кому бы в надежные руки передать.

— Если Павел Николаевич, он женат… Вот Плахов…

— Не скрою, имел беседы с обоими. К каждому свой подход нужен. Но Машеньку оба любили.

— А как Павел Николаевич в числе опекунов оказался?

— Потому и оказался. Я мог и не уследить. — Берестов горестно развел руками. — Рассказал в тайне от дочери. Просил помочь, если что.

— Всякое бывает. — Сам себе сказал Балабуев и продолжил вслух. — А вот, объясните. Выставку для нее организовали? Зачем?

Чего хотели? Уговорили отдать муляжи. Кого, кстати уговорили? Византия без подделок. А скульпторы? Они ведь не просто так работали. Я думаю и буклет подготовили. А может, что и серьезнее.

— Павла Николаевича идея. Влюбленный был человек. Хотел Византию оживить.

— А может, еще кто-нибудь помогал? Из неравнодушных. Я на выставке побывал. Не специалист, признаюсь, но попал под впечатление. Вот оно откуда — второй Рим. Теперь народ измельчал. Бросается в глаза. А с Антоняном вы как? Он ведь тоже византийской историей интересуется?

Подкинул Балабуев вопрос и замер. Иван Михайлович зашевелился, выложил поверх одеяла руки в следах от многочисленных уколов. Задышал неровно.

— Чужой человек. Держусь от него далеко. И дел с ним никаких не имею…

Пора было уходить. Но у следователей своя этика. Если дорвался, нельзя упустить момент.

— Не спрашиваю о средствах. Но если вдруг… Почему вы эту проклятую почку купить не можете? Сейчас ведь… Покупай, что хочешь.

Но Иван Михайлович закрыл глаза и отвечать не стал.

Теперь следует добавить, не для развития темы, а характеристики Балабуева. На обратном пути он заглянул к медсестре, вынул купюру, добавил еще одну и попросил. — В двенадцатую почаще заглядывайте. Хороший человек, а сил не осталось, жизнью пользоваться. Нужно помочь…

Балабуев прошел дальше в состоянии глубокой задумчивости, и наткнулся на препятствие. Больница строилась недавно и, в соответствии с замыслом архитектора, широкий коридор был утыкан квадратными колоннами. Добавим сюда крайнюю неяркость осеннего света, буквально сумрак, в котором люди и тени выглядят совершенно одинаково. Балабуев ощутил головой твердость преграды (как оказалось, неплохой способ извлечения оттуда свежей мысли), вызвал оживление рассевшихся на лавочке женщин, встряхнулся и проснувшимся голосом спросил: — Где тут кабинет заведующего отделением?

Глава 40

На доклад к генералу Шварца велено было не брать, а Валабуев на него рассчитывал.

— Видишь, Леня, вышел ты из доверия. — Валабуев оправдывался с досады.

— Валите на меня. — Шварц тоже казался разочарованным. — Я хоть в Стамбул прокатился.

— М-да. — Сказал Валабуев. — Давай с тобой фирму организуем. Частного сыска. Ей, Богу не прогадаем.

— Не исключено. — Пообещал Шварц.

При докладе присутствовал некто третий. Валабуев видел его впервые, но догадался по описанию Шварца и Картошкина. Семен Иосифович. Советник по общим вопросам. Закс сидел в сторонке, но переместился (едва начался разговор) к столу, помалкивал, хоть ерзал, укладывая голову на локоть. Похоже, так он слышал лучше. Заинтересованность была налицо.

Фактов у Балабуева было предостаточно. Не бватало только одного, главного — изобличающего преступника. Генерал был недоволен. И даже обронил обидную для Балабуева фразу.

— За что нам с тобой деньги платят.

Ясно, что генералу платят не зря, а вот Балабуеву…, неприятный вопрос…

— Кудум. — Был главный козырь Балабуева. И он его выложил.

Генерал руками развел. Ничего не скажешь. Из МИДа до сих пор благодарят. Французы наседали, а тут такая удача. Второе Бородино. Наши даже припугнули, сольют в прессу подробности. Дополнят образы сластолюбивого француза и русской женщины. Мало не покажется.

— Еще неизвестно, с чем этот Кудум к нам явился. — Сказал Балабуев, укрепляя позицию. — Что-то бодро бегал.

— Не наше дело. Для этого свои службы есть. А мы? — Ворчал генерал. — Пошли на медведя, а вернулись со щукой. Тоже добыча. Но медведь где?

Балабуев отмолчался. Что он мог сказать?

— Говоришь, зацепили еще одного? Нашего. Как его? — Генерал оглянулся на Закса. — Может, его работа?

— Картошкин. Косвенные улики налицо. Но не он.

— Уверен?

— Вполне.

— Все равно, пусть пока посидит, если такой шустрый.

— На свободе полезней будет. Я его в музей определил на место погибшего Кульбитина. По специальности годится, историк. Понятно, крайне заинтересован. Кому-то сидеть все равно придется. А человек неглупый и полезный.

— Что еще?

Балабуев руками развел. — Ничего конкретно. Но чувствуется движение вокруг этого музея. Что-то там происходит.

— Везде что-то происходит. Результат где?

— Хорошо, майор… — вступил в разговор Закс.

— Капитан. — Поправил Балабуев.

— Значит, будешь майор. За Кудума пора бы… Вопрос решаемый, главное, чтобы дело было сделано. Расскажи, капитан, вот так, просто, как ты это дело видишь.

Балабуев глянул на генерала. Тот поддержал. — Сколько времени ушло. Даже в Стамбуле успели побывать.

— Не получается просто. Болото какое-то. Много заинтересованных лиц. Англичанка. Грек — профессор. Сидит в музее, имеет официальное распоряжение о содействии. Теперь всплыл некий Антонян. Армянин. С музеем — давние связи, а оказался крупный бизнесмен, оружием торгует. Есть прямой канал связи с Турцией. Музейщики там неоднократно бывали. И директор Плахов, и покойный Кульбитин. Возможно, готовили какую-то акцию. Все настроены антитурецки.

— А Византия здесь при чем?

— Муть какая-то. Вроде, духов оживляют. Ничего умнее придумать не могли. Будто Атлантиду со дна поднимают…

— Кого? — переспросил генерал.

— Атлантиду. И то, было бы понятно. А здесь никакой исторической перспективы.

— Товарищ Сталин видел такую перспективу. — Обронил Закс.

— То Сталин. — Отвечал Балабуев уныло.

— Значит, концы с концами вы связать не можете?

Балабуев руками развел. — Не получается.

— Просьба к вам, товарищ капитан. — Задвигался Закс. — Начальство может приказывать, а от меня просьба. Изложите на бумаге подробно. Не стесняйтесь в гипотезах, у умного человека мысли не пропадают. Подумаем, что у нас получилось. Как там ваш сотрудник? Удачно в Стамбул съездил?

Тут Балабуев еще раз пожалел, что нет Шварца. Почему именно ему нужно за других… Но Шварц не чужой, приходится отдуваться.

— Послезавтра представлю. — Балабуев обратился к генералу.

— И не позже. — Заключил тот.

Глава 41

Время, как поезд на ночной станции. Стал, стоит, и бессонница кажется невыносимой. Но вот где-то дернулось, сдвинулось, звякнула ложечка в стакане, и поезд пошел, набирая ход. Теперь его не остановить… И еще… Спать совсем не хочется. Хочется вскочить и работать. Именно теперь.

Когда Берестова попросилась на встречу, Балабуев не удивился. Велел немедленно выписать пропуск. Да, да, немедленно. И проводить вежливо до кабинета, пока не передумала.

— А как же. — Встречал Балабуев дорогую гостью. — Больше не могу откладывать. Нужно дело закрывать. Но поверьте, насчет вашего отца, не осмелился бы. Ни за что. Ведь помню ваше указание. К батюшке вашему ни ногой. И нарушать даже не думал, не было оснований. — Балабуев привычно забалтывал ситуацию. А сам пока присматривался к посетительнице. Одета как обычно. Длинная юбка, голова повязана платком. А вот глаза блестят. Чувствовалось возбуждение и характер.

— Симпатичная дама, — Балабуев остановил себя на этой мысли. Мысль могла мешать.

Зато речь лилась. — Тут вот как вышло. В музее сотрудник новый объявился. Вы его видели, наверно. Был в комнате Павла Николаевича, а тут звонят. Павел Николаевич, увы, нас покинул. Вместо него этот. Малоприятный субъект, но ученым виднее. И обращаются к нему по делу, которое опекал Павел Николаевич. Вы, наверно, догадались.

Берестова молчала, и, можно сказать больше, не шелохнулась. Лицо, как маска, только глаза буравили. И в глазах была крайняя неприязнь. (Более сильных слов в мирное время следует избегать.)

— Черт знает, что. — Думал Балабуев. — Неприятности могут быть. Психопатка. — Но продолжал мирно.

— Передали для Павла Николаевича, хотят вас видеть. В диспансере по личному вопросу. Сейчас наши органы не вмешиваются. Строжайше запрещено. Чудит человек, ну, и пусть, значит, характер такой. Но, ведь, вы могли пострадать. Пришлют участкового. А они люди шумные. Что тогда? Поэтому я, можно сказать, в память о Павле Николаевиче, бросился вас предупредить. И оказался в нужное время в нужном месте. В больнице то есть. Вот оно как. Только так. И с батюшкой вашим познакомился.

Берестова молчала. Буквально, каменно. Действовала на нервы. Закаленный Балабуев стал уставать. — И хорошо, что пришли. Могу лично объяснить, камешек на сердце лежал. А вы появились, и сразу скатился. Очень вам за это благодарен. Верите?

— Нет. — Отвечала Берестова, не меняя мрачного выражения лица.

— Нет? — Удивился Балабуев и мысленно обругал себя. Нечего было пускать эту стерву.

— Воды дайте.

— Это, пожалуйста. — Вода и стакан стояли позади, на сейфе. Много времени не заняло, налить, Валабуев обернулся в два счета. Через стол на него смотрело дуло пистолета. Помолчали…

— Выпейте сначала водички. — Попросил Валабуев. — Видите, я разволновался. Даже расплескал слегка. А потом можем продолжить, если планы не изменились. Я ведь не просто хочу помочь, я защитить хочу…

— Я вас просила не ходить. — Сказала Берестова все тем же ровным голосом. Ничего приятного в этом голосе не было.

Валабуев аккуратно выложил перед собой руки. Он привык жестикулировать, дополнять аргументы, но теперь это было бы некстати. — Это адвокаты по просьбам и по доверенностям работают. — Сказал Сергей Сидорович задушевно. — А мы действуем по служебной инструкции. Но не скрою. Помочь вам хотел, может быть, даже с нарушением. Хорошее дело хотел сделать, но не учел чувствительности вашего характера. Теперь прямо не знаю…

В лице женщины читалось мучительное сомнение. Но решимости это не убавляло. — Сейчас стрельнет. Вот сука. — Дальше мысль Балабуева не пошла. Относитесь, как угодно, но можно посочувствовать.

— Муха Цокотуха. Позолоченное брюхо. — Сказал наугад Валабуев, осипшим голосом и взял паузу. В лице Берестовой чуть просветлело. — Я не враг. Давайте поговорим, а потом стреляйте, если так хочется. Никаких усилий предпринимать не буду. Пистолет, ведь, заряжен? А то, бывает, незаряженным балуются. Нет, нет. Это я так сказал. А вы отложите пока. Недалеко, чтобы под рукой был. И водички выпейте. Я для вас старался.

Под столом у Балабуева была кнопка для вызова охраны. Но что бы это дало? Успеет пальнуть. Да, и не тот человек был Сергей Сидорович, чтобы спасовать. Если сразу не выстрелила…

— Поверите или нет, вреда никакого не причиню. Как пришли, так и уйдете. Но и вы, и я хотим внести ясность. Если палить начнем, никому лучше не будет. Ни мне, ни Ивану Михайловичу, ни вам… А то, что вы византийская принцесса (угадал или нет?), я давно знаю. И никаких претензий не имею. Сейчас время такое. На Мавзолее нельзя долго стоять, а все прочее, сколько захотите. Вы — удивительная женщина. — Последние слова Балабуев произнес искренне. — Но с вами как обошлись. Хотите верьте, хотите нет, я — ваш ангел-хранитель. А иначе что? Начнут повестки носить. Вы себя как чувствуете? Хорошо? Положите эту штуку. Только рука от нее устает. Не хотите пока? Ну, как хотите. Может, и впрямь, так удобнее.

Напряжение чуть спало. Балабуев сыпал словами.

— Давайте, поговорим откровенно. Ведь о чем речь? Совершено убийство. Вашего друга или знакомого (тут я затрудняюсь) Кульбитина Павла Николаевича. Я это дело веду. Мне нужно убийцу найти, прочее меня не интересует. Потому мы с вами познакомились. Близко знали убитого, значит, могли пролить свет. Так ведь положено. Закон установил. И к вам, Марья Ивановна возникают вопросы, не из любопытства, совсем нет, а в интересах дела. Тут еще медицина подсказывает, что вы — человек необычный, с темпераментом. Я ведь не стал за вами гоняться, а пришел к вашему батюшке и предупредил. И положите этот пистолет. Что я шуток не понимаю? Расскажите лучше, как вы себя представляете… Византийской царицей.

Берестова слушала молча. Лицо было безразличным, и Валабуев стал сомневаться. Красноречия ему было не жаль, но если зря… Он замолчал, и Берестова стала медленно просыпаться. И заговорила.

Память, ты рукою великанши

Жизнь ведешь, как под уздцы коня,

Ты расскажешь мне о тех, кто раньше

Жили в этом теле до меня…

— Красиво. — Похвалил Балабуев. — Чьи стихи?

— Гумилев Николай. Русский поэт.

— Знаю. — Откликнулся Балабуев. — Не близко, но знаком. Это как понимать… подскажите последнюю строчку…

… жили в этом теле до меня…

— Вот именно. Как понимать?

— Буквально.

— То есть совсем буквально? Сначала одни жили, затем другие, а теперь, значит, вы… разместились и проживаете… А дальше кто? Подождите, подождите. — Балабуеву показалось, что мирно лежащая рука с оружием напряглась. — Знаете, Маша. Может быть, вы мне про себя больше расскажете. Сами видите, одна проблема. У вас и у меня. Может быть, у вас больше. Я с этим делом расстанусь, а вам с ним жить. И отцу вашему. Потому рекомендуюсь. Ваш первый помощник. Знаю, матушка ваша про Византию много рассказывала. Готовила вас, чтобы сохранить преемственность рода. Какая тут может быть тайна. Представьте, у меня гордость. Столько лет прошло, немыслимо сосчитать. А я сижу и с таким человеком запросто разговариваю.

Все это время Балабуев не сводил глаз с женского лица. Опасность не миновала. Но что-то в Берестовой стало оттаивать, хоть глядела она по прежнему тяжело. Что-то все же менялось.

И тут зазвонил телефон. Рука с пистолетом шевельнулась. — Не надо. — Попросил Балабуев. — Я только трубку подниму. Знают, что я на службе должен быть. А сам, молчок. — И Балабуев пальцем возле рта показал, что будет молчать. Звонил Картошкин, напрашивался на встречу. Повезло Федору. Балабуев помнил давешнюю встречу с прессой, и нервы бы Картошкину помотал. Но сейчас не тот момент. Балабуев отвечал односложно и положил трубку.

— Вот, видите. — Обратился к Берестовой. — В точности, как мы договаривались. Теперь от вас жду…

Глава 42

Договориться о встрече с Картошкиным оказалось просто. А вот где? Оказалось, места подходящего нет. Ясно, что не в не в кабинете следователя. Встретились на улице, откуда перешли в кафе. — Именно в кафе. — Настаивал Картошкин. Он уже присмотрелся и буквально затянул за собой удивленного Балабуева. Конспирация, однако. Столик в углу, за колонной, со стороны не просматривался, а самому можно было выглядывать. Заказали чай и по пирожному бизе. Картошкин захотел, и Балабуев взял за компанию. — Что тебя, Федя, на сладкое потянуло?

— По контрасту с жизнью. — Картошкин взволнован был чрезвычайно. Балабуеву было не привыкать, но какова сама история… Такого следователь не ожидал…

— Голову прихватили, сбоку надавили, я и отключился. За минуту. Куда там, вздохнуть не успел. — Рассказывал Картошкин.

— Ловко сработано. У нас в Управлении чему только не научат. Но чтобы такие приемчики…. — Балабуев осмотрел место укола. — А ко мне зачем пришел? Сказали тебе помалкивать. Вот бы и помалкивал.

— Зачем, Сергей Сидорович, мне вас бояться? Сами знаете, я не убивал. И скрывать мне от вас нечего. Что бы я рассказал, чего вы не знали?

— А если это моя работа? Мог в тебе усомниться и такой фокус устроить.

— Могли. — Согласился Картошкин. — Значит, сами и убедились. Но это не вы. Я потому на выступление ваше пришел. Думаю, спрошу в лоб. Если он, вы, то есть, обязательно себя выдаст. Хоть чем-то, но выдаст.

— Ну, и как? Я или не я?

— Не вы. — Горячо опроверг Картошкин. — Я так и рассудил. Все расскажу. Зачем мне между двух огней ходить. Нужно в одну сторону прислониться. Вы меня в это дело втянули.

Балабуев возмутился. — Это ты, Картошкин, сам себя втянул. Своим длинным носом. Мы бы это дело давно списали. Мало ли кому по голове дали. Не удалось задержать по горячим следам… сдавай в нераскрытые…

— Я не причем. Начальство ваше интерес проявляет. Иначе давно бы прикрыли. Народа кругом сколько, сегодня жив, завтра нет. А тут такое внимание. Теперь и до меня добрались.

— Да, Федя. — Вздохнул Балабуев. — Похоже, влип ты в историю. Не оставят они тебя в покое.

— Да, кто это — они? — Взвизгнул Картошкин. — Я здесь причем? Ищите себе, ловите…

— А ты как думал? — Разъярился Балабуев. — Будешь в музее с девочками кофий пить и котов с блюдечка кормить? А Сергей Сидорович пусть землю носом роет? Нет, Федя. — Зловеще вещал Балабуев. — Они за тебя крепко взялись. И удрать тебе некуда, достанут.

— А может, не только меня?

— А кого еще?

— Я свое отговорил. Отпустили, как видите. Вас, Сергей Сидорович. Это вас проверяли, а не меня. Я для них — ваш человек.

Балабуев только вздохнул (тяжело выслушивать неприятную правду). — Ты, Федя, много на себя берешь. Я тебе такого разрешения не давал. Лучше скажи, что думаешь по этому поводу? Ты человек с фантазиями, вот и прояви. Небось, диктофончик захватил, пишешь меня сейчас?

Картошкин не стал отрицать. — Защитные меры я принял. Записку с подробным изложением в надежном месте оставил, на всякий случай. А выбираться нам вдвоем придется. Моя записка и вам может пригодиться.

— С каких это пор? Ты, Федя, не наглей. — Балабуев старался говорить уверенно (с трудом, но получалось). — Я тебя хоть сейчас могу на нары отправить. Там будешь слезы лить. Но мафия тебя и там найдет. Я теперь твоя единственная защита, потому ты и пришел. Выкладывай все, как на духу, и учти, для себя стараешься.

Тут официантка подоспела. Заказали еще чай. Еще пирожных. Со стороны получалось как-то не по-мужски.

— Вон, люди пивом пользуются. А нам нужно свежую голову иметь. — Кивнул Балабуев.

— Я, когда с вами познакомился (Картошкин опасливо поглядел на следователя), как раз материал изучал. Про русский трактир. Там такие посиделки, как наши, за милую душу. Полный самовар, сахар кусками, баранок вязка. А потом уже остальное.

— Тут мастера объявились рассказывать, как икру ложками ели. Зубов нет, стоматология дорогая, так они икру… А ты про сахар кусками. Не знаешь, кому верить… Учти, каждый за себя платит.

— Учитываю. — Картошкин вздохнул. — На вас не подумают. Я ничему не удивлюсь. А сладкое с детства люблю, еще до созревания вторичных половых признаков. С тех пор осталось. Еще можно вопрос? Как это вам удалось так легко меня в музей зачислить?

— Кадровик в Музейном управлении знакомый, от нас перешел. Плахова не было. Образование у тебя подходящее. И желающих сейчас не густо. Кому интересно за такие деньги.

— Ловко получилось. Потому эти и удивились. Кто такой, чем занимается? И главное, почему оказался на месте драгоценного Павла Николаевича.

— Похоже, что так. — Согласился Балабуев. — Потому с меня требуют. Кто убил?

— И что этот Кульбитин потерял. — Добавил Картошкин.

Балабуев оценивающе глянул. — Берестова мне заявление принесла. О пропаже панагии. Икона такая пятнадцатого века. Вроде бы, Кульбитин взялся продать. Рукописи какие-то. В общем, это, Федя, по исторической части. А тут еще выставка.

— Грек профессор приехал с той же целью. Громадную книгу хотят сделать. Литературно-художественное издание. Со всеми этими рукописями. Пророчествами. Мост перебросить из того времени.

— Не дожил Кульбитин. Его работа. На пару дней не успел. А иначе поднял бы шум на весь мир. Хоть был я на этой выставке. — Балабуев разговорился. — Ты мне ответь, Федя, что они хотели этим сказать. Сплошное уродство. Разве так мы с тобой выглядим? Вон (кафе заполнялось хорошо одетыми людьми), люди как люди. А эти… Для чего?

— Таково современное направление. Опять рабочего с колхозницей выставлять? По мне, так лучше.

— Это кому как кому. Ладно, с искусством — дело темное. Скажи, а что ты про эту Берестову думаешь?

— Не знаю. Не встречался.

— Но звонок из диспансера ты принимал?

— Да. Приглашалась на плановое обследование.

— Такая она и есть. Эта выставка прямо для нее придумана. С учетом крайне болезненного сознания. Но кто-то за все платить должен.

— Кульбитин и заплатил. Только воспользоваться плодами не успел.

— А ему зачем?

Неожиданно разговор пошел на равных. Балабуев не давил, и Картошкин чувствовал себя свободно.

— Эта Берестова, будь здоров. Всеми заправляла. Света (Картошкин запнулся, а потом продолжил) говорит, она Плахова у англичанки увела. Таких красоток только в диспансере и содержать. Непонятно только, в каком.

— А папаша уверяет, что ангел…

— Ангелы тоже разные. По этой причине их с небес на грешную землю стряхивают. Я этот вопрос изучал. А встанет, и как ни в чем не бывало. Дева неземной красоты. Вот вам и ангел. Смутит так, что за всю жизнь потом не раскаешься. Будешь в диспансере кресты в крови считать.

— Что имеешь в виду?

— Сами должны понимать, Сергей Сидорович. Что-то они с папашей своим чудят…

Картошкин выговорился и замолк. Балабуев тоже молчал, размышлял. Принесли еще чаю и пирожных. — Может, пива возьмем, — предложил Картошкин. — А то неудобно как-то.

— Ничего. — Утешил Балабуев. — Пей чай. А я тебе сейчас цветы подарю. Для конспирации.

— Только этого не хватало. — Картошкин закашлялся.

— Это видел. — Балабуев выложил под раскрытое меню. Приоткрыл.

— Пистолет?

— Натуральный. Тула выпускает. Точная копия. Зажигалка. Дал бы прикурить, но здесь не курят. И не хочется народ пугать. — Балабуев все так же скрытно нажал на курок. Действительно, оказалась зажигалка.

— Опасная вещь. — Оценил Картошкин. — Глупая может получиться шутка.

— А, может, и не шутка. Лекарство от нервов. Наследие одной дамы. — Балабуев замолчал и высказался сам себе. — Все врут.

— Я не вру. — Возразил Картошкин.

На это Балабуев отвечать не стал, задумался и забормотал что-то почти про себя. Если все же попытаться понять, то звучало так. — Шутки вздумали шутить над Сергеем Сидоровичем. Умные стали. Крутят, как нос у покойника. Только я вам не….

Тут Балабуев встряхнулся, и подвел итог. — Значит так, Федя. Если чего не случится, завтра встречаемся здесь. А если случится, телефон есть. Иди на службу, а то перерыв у тебя затянулся. (Кафе было неподалеку от музея). Думай ты, и я подумаю… А то мы что-то с тобой раскисли…

Глава 43

Не принято смешивать личное с общественным, хоть многие загадочные истории движутся вперед именно так.

Письма, записки и прочая лирическая бижутерия (иногда они называются вещественными доказательствами), позволяют выявить неочевидные связи между действующими лицами. Так что если размечтались кого-то прикончить (а такое бывает, ужас, как хочется), воздержитесь сообщать об этом в письменном виде, упивайтесь своими страстями в одиночестве. Хорошо, что в нашей истории ничего подобного нет. Или почти нет (если придираться). И сердечные отношения (куда без них) сложились в ходе раскрытия преступления.

Общение Наташи и Леонида Шварца продвигалось именно в таком направлении, потому ограничимся дневными часами, когда молодые люди трудились бок о бок, а ночные оставим без внимания. Случается ведь где-то (на зависть) просто любовь… Именно Наташа подсказала Лене идею, до которой он непременно должен был додуматься сам. Найти программки этих Византийских конференций. Собственно, программки были с объявлением докладов, и все действующие лица этой истории в ней были представлены, и сборники трудов были, но всплыла одна неучтенная мелочь. Всплыла именно благодаря Наташе и ее желанию помочь своему возлюбленному.

— Там были вкладыши на страничку с перечнем разных мероприятий. Только каждому участнику. Я относила печатать на красивой бумаге и вручала Павлу Николаевичу. И не всякому доставалось, сам Павел Николаевич распределял по своему усмотрению.

Леня к тому времени уже зашел в тупик. Просмотр музейных архивов ничего пока не дал. Глаза болели от этих бумаг. Он и программки конференций просмотрел, отложил в сторону (ничего это не дало), и вот теперь оказалось. — Должен быть вкладыш.

Должен — это понятно. Но где? Никаких следов. Если бы не любовь… ее сила не знает преград… Наташа вывернула все ящики и, попутно изгоняя тараканов (единичные были), нашла тот самый листок. На плотной меловой бумаге с непонятным вензелем. И еще такой же должен быть с предыдущей конференции — Ежегодных чтений, посвященных все той же теме — истории Византии.

Текст на английском и русском. Та же программа конференции с указанием экскурсий и обедов. Всего один пункт привлекал внимание. Организационные вопросы. Отчет.

Кого с кем? Чей отчет? — Ясно, что Леня ответ не получил и отправился к Балабуеву. Сергей Сидорович вернулся после встречи с Картошкиным и находился не в лучшем расположении духа.

— Водят, Леня, нас с тобой за нос. — Пожаловался Шварцу.

Леня выложил перед Балабуевым находку.

— Ладно. — Сказал Балабуев, последнее время он демонстрировал видимое безразличие (которое не стоит переоценивать). — Пора Плахова навестить. Поехали, пока рабочий день не закончился.

Леня только успел сказать. — Я только оттуда. Чего взад-вперед ездить.

— Согласен. А то разглядит тебя Плахов. — Балабуев отпустил Шварца и отправился сам.

— Просмотрели, Алексей Григорьевич, все, что возможно. Мой сотрудник, замечательный работник. Можно сказать, нам с вами в помощь. И вот, что нашел. — Балабуев выложил перед Плаховым бумагу.

— Да, была такая. А что? — Плахов равнодушно рассматривал вкладыш.

— Ничего. Это я так, для справки. Что значат организационные мероприятия и отчет? Никаких отчетов мы не видели.

— А это… — Протянул Плахов, не меняясь нисколько в лице (Балабуев наблюдал). — Кульбитина заботы. Вы же видели — он ответственный секретарь конференции. Всю бухгалтерию вел.

— Бухгалтерию? Деньги то есть. Я думал, вы из бюджета питаетесь.

— Того, что из бюджета, — грустно рассмеялся Плахов, — не хватит, лампочку в туалете вкрутить. Из своих приходится доплачивать. И все равно — копейки.

— А кто еще такой добрый?

— Энтузиасты, интересующиеся историей Византии. Спонсоры, по нынешнему.

— Есть такие?

— Как видите.

Вообще, Балабуев мог бы и не спрашивать. Ведь были желающие оплатить Шварцу командировку в Стамбул. — Вы говорите, на адрес музея поступали деньги от третьих лиц? (Плахов плечами пожал, соглашаясь). Нигде эти средства не документировались.

— Такое условие. Иначе больше половины на налоги уйдет.

— Понятно. Но вы, строго между нами, может, поясните. Кто эти ваши спонсоры?

— Павел Николаевич дела вел.

— И не догадываетесь?

— Понятия не имею. Экспедиции ЮНЕСКО оплачивало.

— Вы, извините, английскую леди имеете в виду?

— Еще раз говорю, средства ЮНЕСКО. А приглашали Кульбитина и меня.

— Она, я знаю, должна у нас появиться. Эта Дуглас.

— Должна. — Чувствовалось, разговор Плахова раздражает. — Тематика общая. Публикации. Нужно освоить наследие. Ведь, Павел Николаевич ученый с мировым именем.

— А к поддержке конференции какое она отношение имеет?

— Думаю, никакого.

— Значит, наши люди? И объем финансовой помощи не знаете?

— Павел Николаевич этим занимался. На личные нужды не тратил. В карман себе не клал.

— Приятно в наше время встретить такое бескорыстие. А выставка тоже из этих средств?

— Полагаю, что да.

— Теперь богатое издание, я слышал, готовите. Это за чей счет?

— Павел Николаевич решал. Меня в известность пока не ставили. Полагаю, через Министерство.

— Значит, — подвел итог Балабуев, — к внебюджетным средствам вы никакого отношения не имеете?

Плахов руками развел.

— И даже не догадываетесь?

— Еще раз повторяю. Павел Николаевич имел право подписи. Так у нас в Уставе музея и оговаривалось.

— А у вас и Устав был?

— Пока только готовили. Поймите, — Плахов неожиданно раскипятился, — сейчас иначе нельзя. Мы и Наблюдательный Совет собирались учредить с участием иностранцев. А как иначе? Специалисты… средства… без этого как?

— Наверно, и Берестовых предполагалось включить? Ну, это я так. Завидую я вам, Алексей Григорьевич. Счастливый вы человек. Видную должность занимаете, а отвечает за все Кульбитин. Если что, конечно, не дай Бог, то вас, вроде бы, и не касается. Скажите, а ваша миссия, так сказать, в чем?

— Я — ученый. — Гордо сказал Плахов.

— То есть, если я правильно понял. Вы, так сказать, интеллигент (— Потомственный. — Уточнил Плахов.), вот именно, потомственный интеллигент, ученый и ни за что не отвечаете? Так, если я правильно понял?

— Примерно так. Тайны науки требуют постоянных размышлений, концентрации мысли…

— Замечательно. А у Кульбитина как с концентрацией?

— Прирожденный организатор. Иначе не мог. А что вас не устраивает? Музей, как работал, так и работает. Ждем новых поступлений. Нового сотрудника прислали.

— Я, наоборот, восторгаюсь. Просветите. Это что, везде так?

— По-все-мест-но. — Выговорил Плахов с нажимом. Наука так устроена. Вы гляньте на наших академиков. Не хочу обижать коллег, но проследите за интеллектом. Уверяю вас, не очень утомитесь. А лучше на слово мне поверьте, во избежание еще большего разочарований.

— Может, завидуете?

— Может, и завидую. — Плахов задумался, окончательного ответа не дал, а сам спросил неожиданно. — Этот ваш сотрудник, который с Натальей работает, в Стамбуле не бывал в последнее время?

— Отпуск, я знаю, в деревне просидел. Дом строит. В июне. С тех пор у меня на глазах. Никуда не отлучался. Сами видите, работы полно.

— Вижу. — Сказал Плахов и почему-то вздохнул.

— А вот еще. Вопрос в некотором смысле деликатный. Берестовы часто наведываются?

— Иван Михайлович болеет, стараюсь поддерживать, чем могу. Вы и сами, наверно, интересуетесь, раз спрашиваете.

Балабуев сочувственно кивнул. — Культурнейшая семья. Жаль, что по служебной надобности. А хочется просто так. Поговорить, улыбнуться друг другу лишний раз. Иван Михайлович — буквально, сфинкс. Если я правильно помню. Сфинкса, то есть. Дочь удивительна, с большим сюрпризом женщина… Знаете ли… Что б дыша, вздымалась тихо грудь…

— Опять за свое. Фиглярствует. — Подумал Плахов.

— М-да… Много интересного. Сама, представьте, ко мне пришла. Огорчается за самочувствие батюшки. Беседуем на эту тему. Каждое слово, буквально, перл. Умной красоты женщина. И вытаскивает натуральный пистолет. В служебном кабинете. Направляет на меня, прямо в упор. Скажу честно, вздрогнул. Не думал пережить встречу. Мы с вами примерно одного возраста. Представляете? — Балабуев внимательно смотрел на Плахова.

— Не представляю.

— И я не представлял. Оказалось, зажигалка. Подарила, я взял. Вместо того, чтобы владелицу задержать и включить этот факт в служебный отчет.

— К чему вы мне это рассказываете?

— Сам не знаю. — Вздохнул Балабуев и, действительно, разговорился. — Как вы думаете, Алексей Григорьвич? Что это за болезнь такая, чтобы зажигалкой людей пугать. Это может нормальный человек себе такое позволить? И чтобы ей это дало? Припугнуть хотела, но я бы на нее первый и обозлился, когда бы все выяснилось. Зачем она это сделала… Эксцентрическая особа. Без отца росла, а характер сильный. Иван Михайлович… он ведь… Вы, наверно, сами знаете…

— Не знаю. — Коротко отвечал Плахов.

— Ну, это такое дело… — Огорчился Балабуев. — А если я вас как-нибудь вдвоем приглашу. Поговорить о судьбах Византии?

— Будет повестка, явлюсь. А иначе… не обещаю.

— Это я так. — Вздохнул Балабуев (он, вообще, теперь часто вздыхал). — Все мы люди деловые, лишнего времени нет. А помечтать хочется…

Глава 44

Странно складывалась жизнь Картошкина. Еще вчера репортер второразрядной газеты, он заметно посерьезнел и, даже повзрослел. Обстоятельства обязывали. Теперь, вот, приехал грек. Сидит, перетряхивает историю. Груды документов, до которых Картошкину за год не добраться. Шутка ли, империи более тысячи лет. Прискорбно. Сейчас бы устроили фестиваль, наградили орденом (Картошкин даже название придумал) — Византийская, ордена Святого Константина и матери его Елены империя. Несколько длинно, зато выразительно. Дружественных иностранцев пригласили бы на торжества, а враждебные сидели за морем-океаном и завистливо повизгивали. А что вместо? Приперся султан с янычарами и башибузуками и захватил великий город. А дали бы Константинополю звание Города-героя, может, и устоял. Совсем немного не хватило. Хотя кто знает, сколько нужно и чего…

Бредовые мысли Картошкина отчасти можно понять. История повторяется. Конечно, обстоятельства разные. Но качества людей, мотивы поведения остаются прежними. Выбор всегда один. Сражайся или сдавайся. Стой или беги, на чем попало и подальше. Императору Константину (не путать с тем Константином, что за тысячу лет прежде, утвердил Империю и веру христианскую в ней) предлагали, но он не побежал. Принял геройскую смерть…

На то есть наука, чтобы задним числом дать пояснения и комментарии. И музеи служат для той же цели. Это Картошкину было понятно. А вот подробности археологической кухни оставались для него неясны. Что хотят найти? Картошкин рассудил, пока идет следствие, он на своем месте. А дальше загадывать рано. Но разбираться нужно уже сейчас. Картошкину работа нравилась. Так почему бы не стать полноценным специалистом. Вот грек приехал, общается с ним на равных. Оба ученые, люди, знакомые с движением исторических процессов. Эрудиции Картошкину пока не хватало, а безграмотность показывать не хотелось. Картошкин отделывался общими фразами, мог обронить: — Хочу латынью всерьез заняться. Подтянуть хвосты. Урби эт орби. Красиво так, плакать хочется… Ему стал легко даваться умный вид, буквально, прирос к лицу. Даже Светлана отметила. — Вы, Федор, прямо академик.

Казалось бы, что за академик в единственном костюме, но Света была права. Картошкин стал подумывать о диссертации. Вернее так, сначала стал подумывать, а потом себе же и запретил. Преждевременно. Хорошо, что Валабуев не умел читать мысли, он бы прописал своему агенту диссертацию. Но Валабуев — циник, а Картошкин любил мечтать. В музеях таким самое место, в приятной прохладе, в оазисе посреди превратностей реальной жизни. Где же почивать на лаврах, если не здесь? Буквально, как на сеновале: лежишь среди головокружительных ароматов, мечтаешь, ищешь себе место во Вселенной (не такая она, кстати, и большая).

— А почему бы и нет? Главное, не сболтнуть лишнее. — Остерегался Картошкин. — Сами придут и расскажут. А ты сиди, жди, пока в президиум не пригласят, слушай и кивай с умным видом на аплодисменты.

Труднее было разобраться, что к чему. Света помогла. Человек не склонный, как говорится, оставаться в стороне, Света уважала принципиальную позицию Картошкина. Все сравнения были в его пользу. Вот, Шварц. Симпатичный мужчина, ничего не скажешь. Закрывается с Натальей в соседней комнате. Ходят с таким видом… Шепчутся. Там поэзия жизни, а у них с Картошкиным производственная проза, ничуть не хуже. Даже лучше.

А теперь по существу. За царственными костями до сих пор идет охота. Кульбитин утверждал, кости эти обнаружены, и при необходимости можно хоть сейчас составлять скелет. Полная гарантия, он это — император. Но только без головы. Султан велел отрубить голову и возил ее в качестве трофея, демонстрировал своим сатрапам, а заодно и пугал. Хоть собственных подданных султан больше душил, но и здесь своя логика. Как мы знаем из Блокнота агитатора, нужно уметь убеждать без формализма. Вот только, куда она делась, императорская голова (наглядное пособие) — неизвестно. Но и выбросить рука бы не поднялась, где-то она должна быть. Что-то такое Павел Николаевич, похоже, открыл, но унес тайну с собой.

— Позвольте, — удивлялся Картошкин (он поднаторел в поисках истины), — откуда взяли, что это император?

— Перед битвой — поясняла Света, — Константина коротко постригли. Остриженные волосы распределили по ладанкам, среди близких. Одна ладанка попала в Кремль вместе с Софьей Палеолог племянницей погибшего императора, впоследствии женой русского царя Ивана III. Даже императорский трон хранится у нас на всякий случай. Мало ли как история повернет. Когда музей создавали, часть сокровищ передали ему, в том числе, эту ладанку. Другая оказалась в Кембридже. Один из родственников завез во время скитаний по Европе. Что с ними делать? Раньше не знали что, но теперь оба музея — наш и английский, независимо друг от друга провели экспертизу и даже обменялись с этой целью частью реликвий. И выяснилось. Да! Волосы принадлежат одному и тому же человеку, а значит — последнему императору Византии. Неоспоримо!

— А зачем это нужно?

Света даже растерялась, а Картошкин упрекнул себя. Историк не должен задавать подобных вопросов.

— Ведь так, Федя, удалось установить генетический код Византийского императора. Одной из наиболее ярких фигур Средневековья. Потому Павел Николаевич и кости смог собрать с той же ДНК.

— Да. — Подтвердил Картошкин, пытаясь замять глупый вопрос. — Так и до Христа можно добраться.

— Добирались. Учитывая родословную с отцовской стороны, ангела-посланца то есть, сами понимаете. Можно генетический код Вселенной раскрыть. Если по образу и подобию. (Картошкин мысленно поклялся разобраться в этом вопросе.) Но от Христа только и осталась чаша Грааля. Кровь — прекрасный материал, но непонятно где. Похоже, англичане припрятали… Такой это народ. Себе на уме. Схоронили в монастыре, ну, и что толку. А тут два совершенно независимых материала. Представляете, Федя. Где Кембридж, где мы. Но генетический анализ совпал и подтвердил.

Стоя приветствовали, аплодировали, когда объявили. Я ладони отбила, так хлопала. Павел Николаевич предложил, по факту приобщения волос к священным реликвиям объявить Константина Небесным покровителем парикмахеров. На последней конференции принимали обращение к церкви.

— А Плахов? Он ведь директор.

— Директор, конечно, Но они с Павлом Николаевичем спорили все время. У Павла Николаевича мысль была, династию возродить. В изгнании. Нашу возрождают, а почему византийскую нельзя? Может, и Президент наш оттуда. А Алексей Григорьевич возражал. Никакой политики, именно потому, что наша жизнь очень похожа на византийскую. Тут вам правительственная партия и суды при них, и полиция, что скажут, так и сделают. А с другой стороны — недовольные. Вроде, оппозиция. Партии Цирка — так они дословно назывались в Византии. В цирке они и собирались.

— Может, и наших туда же переименовать? По сходству. А чего?

Света только вздохнула. — Павел Николаевич свой план в тайне держал. Знаю, материал привозили со следами насильственной смерти. Специальный человек из экспедиции — Фима, свободой рисковал. А здесь беда с мелкими косточками, пока все соберут, разговора не будет. Нужно Собор собирать, а они между собой никак не поладят. Господь знаки подает, в самый раз, знамения были. А церковные упорствуют. Все им мало. Переговоры ведут, кому что.

— Только сейчас? Сколько лет дожидались. — Дивился Картошкин. Спросил скорее для вида, но вышло прочувственно. Света в Картошки не не ошиблась.

— А тамошние, константинопольские — крючкотворы почище наших. Обиду держат. А всё почему? Не был Константин коронован Патриархом при вступлении на престол. Спешил занять должность. Хоть для пользы дела, для защиты Отечества, но без благословения. Оказывается, нельзя.

— Вот, безобразие. — У Картошкина вырвалось искренне.

— Такие чинуши. Наука согласна, а они ни в какую. И ведь чем играют. Наслали бы небесные заступники на султана порчу, выполз бы из моря-окияна змей и поглотил супостатов, растворил желудочным соком. Всякое ведь бывало. А Константин? Геройски погиб в битве. Документы в порядке. Есть договоренность, возвеличат и его, но в тайне, туркам знать не следует. Им только этого не хватало, перед большим своим носом христианских мучеников плодить… Приезжает англичанка, Дуглас по фамилии и, буквально, требует. Готовьте материалы для канонизации. А если не хотите, мы его курдам передадим. Тем только повод нужен… Ой, Федор, что я вам такое рассказываю. Это же тайна.

— Могила. — Мрачно отозвался Картошкин. — А зачем?

— Как зачем? — Света даже растерялась. — Такое открытие.

— Какое?

— Мученичество. Ах, Федя, что вы придираетесь.

— Я ученый. — Напомнил гордо Картошкин.

— Недавно показывали по телевизору. — Убеждала Света. — Крылатыми ракетами разбомбили склад каменных топоров в долине Тигра и Ефрата. Представьте, с каких пор… Вы на чьей стороне?

— Как на чьей? — Картошкин даже растерялся. — На нашей.

— А что источник забил на месте чудотворной иконы Влахернской, знаете? Сколько лет миновало, усох почти. А теперь, откуда сила взялась. Вы, Федя, крещеный?

— Нет. — Признался Картошкин и как-то недобро вспомнил о родителях. Что им тогда стоило, бюрократам партийным. — Не было времени.

— Не обойдетесь теперь. Оно ведь как. Страданий, может, не убавит, а от несправедливости защитит.

— Я готов. — Поспешно согласился Картошкин.

— Хотите, могу быть крестной матерью? — Предложила Света и почему-то смутилась. — У меня рука счастливая. Если что, возле купели постою, придержу…

— Хочу. — Подтвердил Картошкин. — А отцом кто? — И вспомнил Балабуева. Нужно будет спросить. Так ведь и должно быть, если по справедливости. А причиненные страдания? Кто без них обходится, если за правду…

Глава 45

Одна дама из анекдота выразилось категорически: все что хотите, только не это. Дело шло об оплате за интимные услуги в советских деньгах. Давно прошли те времена и наступили следующие, и стало ясно, что в советских деньгах вполне прилично, если, конечно, не бесплатно. Но фраза осталась.

Это к тому, что теперь уже сам Балабуев не хотел закрывать дело. Только не это. Еще два дня назад он бы с облегчением отказался от продолжения расследования. Убийство, возможно, случайное, на вечерней улице, всякие иностранцы, своя бестолочь (интеллигентов Балабуев не уважал), устоявшееся за долгие годы уныние музейного учреждения — все это не вызывало энтузиазма. Если бы не приказ и упрямство начальства (первое понятно, второе — нет), Балабуев не стал бы сушить мозги. Тем более, время не прошло зря, Кудум объявился очень кстати. И хватит с вас…

То было два дня назад. Но теперь, когда прямо с улицы неизвестные прибрали Агронома — его агента, когда самому Балабуеву угрожали, пусть даже бесцельно (так ли?) и обратив угрозу в шутку, теперь Сергей Сидорович напрягся. Не нужно с ним так. В каком-то смысле Балабуев за Картошкина отвечал. Именно как писатель Сент-Экзюпери: Мы отвечаем за тех, кого приручили. И пусть Картошкин был не слишком похож на сказочного персонажа (как у Сент Экзюпери), но лучше не скажешь. И в отечественной истории разное бывало, но ведь не отмахнешься, не скажешь в том смысле, кого-то правильно приручили, а кого-то можно было и не приручать. Доказал это сам Картошкин, когда пришел к своему покровителю (куратору, если официально) — Вот, пытали… Я тебе послужил, теперь ты меня защити…

Первым, на ком Балабуев сорвал раздражение, был Шварц. Нашел время разводить любовь. Не мешает дело сначала сделать. А так, конечно, он рад поздравить от общего имени — своего и Картошкина. Ясно, это тот донес про Ленины шашни, но Леня — человек легкий, не обиделся. Он и Картошкин — все валабуевские силы. И это теперь, когда пора заканчивать, Балабуев встряхнулся и взялся еще раз пересматривать и анализировать.

Кульбитин специализировался на последнем периоде Византии. Времена тогда тянулись медленно, двести лет простояла Империя со времени вторжения крестоносцев, когда наемники (современные контрактники) сдали город практически без сопротивления. На милость победителю. Хотя какая там милость. Разграбили, вывезли все, что можно. Лесипповы кони с Константинопольского ипподрома теперь в Венеции обретаются, будто так и нужно. А что взамен? Сами виноваты. Стали порочить и поносить собственную тысячелетнюю историю, внесли вирус (не византийское это слово, но пусть остается) пораженчества в народ. Только отдельные смутьяны, а на самом деле патриоты предостерегали, не боялись выступить с публичным осуждением. Одну такую историю Кульбитин раскопал. Через Берестовых. У них нашлись рукописи о том давнем времени. Пророчества изгнанников за веру, борцов с папской Унией. Что это дает для следствия? Балабуев должен был признать — ничего. Но, однако, упрямые музейщики пытаются оживить историю. Выставку организовали, еще с фантазией. Пожалуй, уместно. Только так народ можно привлечь. Бьеннале, если правильно по нынешнему. И Берестова туда же, со справкой из диспансера. Навязчивое состояние. Оно у многих сейчас, если не болезнь, то скоро будет. Лучше заранее записаться, но если все начнут навязывать свое состояние окружающим… Византийская царица. Или императрица. Шизофрения под вопросом. Обе хороши. Оживают буквально на глазах. Буквально, стучат о крышку гробов, наружу просятся. Перфоманс (можно, перформанс) называется, Балабуев уточнил. А то, что Кульбитина грохнули? Это тоже перформанс?.. Случайно перепутали реальность с вымыслом… Чистый постмодерн…

Вот она — Берестова. Тонкая нить, за которую можно тянуть. Сама рассказала, не без деликатной помощи Балабуева (не будем забывать, под дулом пистолета!). И Балабуев в который раз стал перебирать тот разговор…

Жили они в Купцовске. Иначе Берестова город не называла. Хоть, конечно, было и советское название (так и назывался — Советск). Но это не для них. Староверов было много. К тому же ссылали в эти края. Общество было подходящее. Отец (Балабуев деликатно откашлялся.) — Иван Михайлович Берестов…

— Вы мне говорили, что с Павлом Николаевичем этот вопрос обсуждали… по поводу факта отцовства.

— Какое это имеет значение. — Нервно встрепенулась и задвигалась Берестова.

— Как бы не выстрелила. — Подумал тогда Балабуев. — Не иначе, как между ногами пронесла. А со справкой чего не грохнуть. Отсидится на уколах в дурдоме, для фигуры даже полезно… — И Сергей Сидорович заторопился, пояснять: — Никакого значения не имеет.

Это Павел Николаевич, как близкий человек, интерес к вам проявил, а не я. Иван Михайлович семью содержал, трудился. Кем, извините?

— Бухгалтером на заводе.

— Всю жизнь бухгалтером? — Берестова плечами пожала, Валабуев прикусил язык. Как бы не спугнуть.

— Родители его тоже из ссыльных. Духовного звания.

— А с матушкой вашей?

Берестова успокоилась. Балабуев смотрел приветливо. Мать, пока была жива, вспоминала постоянно Византию. Можно сказать, все ею жили. Корни оттуда. Видели в Маше царицу. Наряжали соответственно. Историю, порядки, обряды — все это Маша усвоила с младенчества. Школьное образование не поощряли, но ходить приходилось. Нельзя было девочке без советского воспитания. Советского — никак иначе. Зато дома отвергали категорически.

Это Балабуеву было понятно. По телевизору теперь только и говорили, каким тяжким гнетом ложилось советское образование на детские души (не то, что сейчас). Значит, не только в столицах свирепствовало.

— А в Византию не собирались? В Турцию то есть.

Берестова снова ожесточилась. Балабуев пожалел, что спросил. (Это теперь хорошо вспоминать. А тогда — иди, знай, что там зажигалка. Буквально, по краю ходил.) — Нет, не собиралась. А мать мечтала попасть в Москву… Преемницу Византии, третий Рим. Но не дождалась. Раньше было невозможно, прописка не позволяла. Зато теперь, как смогли, сразу перебрались. Это Ивана Михайловича забота.

— А что с Иваном Михайловичем? — Балабуев выразил сочувствие. У него хорошо получилось. — С его, то есть, болезнью сухой климат самый полезный. А я обещаю больше не беспокоить. Ни одной ногой. Павлу Николаевичу звонили, видно, опекал вас. Искали через него, а я просил обо всех звонках мне докладывать. (Картошкина Балабуев старался, как мог, выгородить). Я потому к батюшке вашему обратился. Как понимаете, для вашей пользы. Видите, как вы удачно пришли. Чем еще могу быть полезным? — Балабуев уже освоился с необычными обстоятельствами, но на направленный в него ствол старался не смотреть (что непросто).

Берестова подалась вперед и отвечала резко. — Ничем не можете. У вас свои дела, вот и занимайтесь. Ищите убийц Павла Николаевича. А нас не трогайте.

— Очень верно. — Поддержал Балабуев. — Но вот, ведь. Вы женщина не от мира, можете не знать. Для нас, что важно? Повод. Мотив. Как хотите, но из-за чего человек жизни лишился. Вот так и ваши рукописи. Пусть копии, но ведь ценность немыслимая, по-сколько сами рукописи искать и искать. Если они вообще сохранились. А тут сплошное богатство. Или иконка. Панагия. Пятнадцатый век. Ей же цены нет. Вот вам и готовый мотив для убийства. Как считаете?

Берестова выслушала и осталась на своем. Нечего теребить семью.

— Я не звал. Вы сами пришли. — Балабуев выложил последний козырь, но большого успеха не достиг. Взгляд Берестовой отяжелел. И все равно, в минуты гнева она становилась удивительно хороша. Буквально пламенела, как героиня героического эпоса. Даже неважно, какого. Сейчас пальнет — готовый экзитус леталис или (не намного лучше) будешь всю оставшуюся жизнь памперсы менять. Эти перспективы добавляли Балабуеву красноречия. — Ни малейшего желания, поверьте. Помощи ищу от лиц, заинтересованных в раскрытии истины. Могу ведь рассчитывать? А с Павлом Николаевичем… он ведь вам помочь хотел.

— Неправда.

— Это как? В каком, так сказать, смысле, неправда? В диспансере, наверно, много таких… разных; то есть… Неудачная любовь, мало ли что… На вас выбор остановил исключительно по факту знакомства. Я подумал, не могу ли Павла Николаевича заменить. Если жизнь так жестоко с ним распорядилась.

— Не можете. — Отрезала Маша.

— На лучшие чувства не претендую. Лишь хотел по возможности взять под крыло… Если перестарался, исключительно из добрых намерений.

Балабуев умел развязывать языки именно вот так, в непринужденной манере. И сейчас, несмотря на явную угрозу, своей манере не изменил.

— Хорошо, что вы пришли. Конечно, настроение разное. Но я рад. Искренне рад. Позвольте я сам водички выпью, раз вы не хотите. Или хотите? Тогда прошу, а я в следующий раз. (Поворачиваться к Берестовой затылком было опасно). Мы ведь одно дело делаем. Кто Павла Николаевича жизни лишил. На каком основании? Я вот не знаю, когда вы видели его в последний раз. В день несчастья или раньше? Мне важно по времени разложить.

Берестова затуманилась, покачала головой. — Не помните сейчас? Ну, и не напрягайтесь. Вам вредно. А вот, скажите. Замечательную выставку Павел Николаевич организовал. Два Рима было. Третий стоит. Москва, то есть. Четвертому не бывать. — Балабуев произнес фразу нараспев, как будто декламируя. И сам же подтвердил. — Красиво. Это я вам обязан. Успел просветиться. Что-то наш Третий Рим болезненно выглядит. Не находите? А насчет Четвертого? Может, поторопились с выводами? Не бывать… В Америке Сенат заседает. Капитолий. Империя. И законы чтут, не чета нашему, Третьему. Это я так. Разные мысли беспокоят. Представьте, я вашу скульптуру буквально полюбил. В книге отзывов отметил, вы загляните, там и отыщете. Фамилия не своя, сами понимаете. Коган-Шершеневич. К двойным фамилиям и внимания больше, особенно если еврейская вначале. Вслух зачитывают… А как сама идея выставки? Павел Николаевич с вами делился? Вы ведь там, буквально, светоч, не иначе. Значит, была идея? Не может быть, чтобы просто так. Или может?

Балабуев лихорадочно пытался понять, что от него хотят, и чем закончится этот необычный разговор. Пистолет лежал на столе, но Балабуев нисколько не сомневался — да, оружие. Лицо Берестовой то смягчалось, то вновь каменело. Балабуев спросил участливо.

— Что же вы с пистолетиком собираетесь делать? Не выпустят. Задержат за незаконное ношение. Конечно, расстанемся мирно, по дружески, какие могут быть сомнения. — Берестова молчала, смотрела прямо, но взгляд не читался, был где-то далеко. — Вы мне его оставьте, зачем вам, и разойдемся. А я ни словом не обмолвлюсь. Хоть, скажу честно, напугали вы меня. Вот и будем в расчете.

Медленно, как встают с постели невыспавшиеся люди, Берестова поднялась. Пистолет был ближе к ней, можно было рискнуть и броситься. Но Балабуев остался на месте. — Ну, вот. Расстаемся в хороших отношениях.

Берестова издала мелкий колючий смешок, подняла оружие (Балабуев напрягся), отвела в сторону и щелкнула.

— Дарю. — Смешок этот остался у Балабуева в ушах. Нужно было пережить унижение и не выдать себя. Хороша шутка. Нельзя так обходиться с Сергеем Сидоровичем. Ни в коем случае.

Но все закончилось, как и обещал Балабуев, мирно. Вызвали дежурного. Балабуев проводил гостью, а сам сел и уставился на неожиданный подарок. Пощелкал зажигалкой.

— Что она хотела мне показать? Что сумасшедшая? Так я так догадывался. А что еще? И закончил неожиданно. — Ну, почему они все врут?

Глава 46

Говорят, что усидчивым везет больше, чем способным. По-сколько с Картошкиным природа еще не разобралась окончательно, наградим его сразу двумя достоинствами. За усидчивость в данном случае больше. Прозвенел звонок и женский голос спросил, нет ли поблизости Антоняна. — Пока не видели. — Осторожно отвечал Картошкин, — но собирался, вроде бы… А вы с ним разговаривали?.. Оказалось, что нет. Мельком видели на улице, на ходу… Он обязательно должен быть. — Сориентировался Картошкин. — Скажите, куда вам перезвонить. — Но там уже повесили трубку.

Так Картошкин Балабуеву и доложил. Следует упомянуть, что о прежних насмешках не было и речи. Теперь Балабуев говорил так: — Ты, Федя, восточную мудрость знаешь? Если сидеть спокойно, мимо обязательно пронесут труп твоего врага. А мимо тебя кого только не тащат… так бы сидеть и сидеть… Но спешить мы должны, Федя… ох, как должны…

Потому Балабуев вызвал Шварца. На то она и любовь, чтобы отрывать человека от дела, но Антонян в городе. И кто-то его ищет или специально наводит на него органы следствия. Вот только, где искать.

Шварц принес список участников конференции трехлетней давности. И был там адрес в пригородном дачном районе. Балабуев вертел бумагу. Людей нет, времени нет. Послать это всё подальше… Сергей Сидорович преодолел минутную слабость.

— Значит, Карачарова Сильвия, проживает постоянно, лет ей семьдесят, переводчица. То есть, культурный человек, а возможно, и родственный этому Антоняну. Поезжай, Леня. Только не сам, возьми кого-нибудь. Расспроси, знаешь, что делать.

— Что-то вы психиатрией стали интересоваться, Сергей Сидорович? — Шварц углядел лежащую на столе книгу.

Балабуев отвечал назидательно и длинно. — Наша работа, Леня, это не стихи сочинять про вздохи при луне, к чему ты, как я вижу, очень расположен. Жаль, музы такой нет. Милиция. Стояла бы, как Мирей Матье, в сапогах, фуражке, и пела волшебным голосом. Я, Леня, среди будней вдохновения ищу. Потому умные книги читаю.

Шварц взял с собой Михаила Ивановича — человека немолодого, степенного и готового в силу обстоятельств (дорабатывал за выслугу для пенсии) пригодиться на необременительной работе. Впечатления от жизни, а в милиции они особенные, Михаил Иванович выражал тяжелыми вздохами. Ехали на электричке примерно час. — Во всем мы виноваты, всем должны. — Огорчался Михаил Иванович, глядя на захудалый, по осеннему печальный пейзаж. — Свои же тычут. Все не так. Вот ты, Леня. Чего с нами лямку тянешь? Мне бы твои годы….

Леня плечами пожимал. Не искал объяснения. Михаил Иванович грустнел, глядел в окно, видно было, на душе у человека зябко.

Прошлись от электрички. Погода того стоила. Небо сияло чистейшей голубизной, там, наверху уже закончили последние приготовления к приходу зимы. Теперь, когда все было выглажено и прибрано, осталось ждать. И людям, разгуливающим внизу по делу и без (сверху большой разницы нет), это настроение как-то передавалось. Хоть голова занята своим, но все же.

Дорога вела через ельник, стук электрички становился глуше. Громко кричали оставшиеся зимовать птицы. Потом пошли заборы, кое-как (судя по виду) дотянувшие до нового времени, а ними состарившиеся дома под белыми дымами (уже топили), как снявшаяся с якоря, идущая в последний бой эскадра.

Миновало время — эпоха приблизительного равенства и скромного благополучия. Одноэтажные строения с мезонином, откуда должна выглядывать (и выглядывала) всклокоченная голова поэта, желающего чаю со свежим вареньем. Такими эти дома запомнились просвещенным любителям рассматривать старые фотографии. Ностальгия… Если вглядеться, это он и есть — старый дом во всем своем потускнелом и обветшалом изяществе, с размытой и выцветшей краской фасада, боковым крыльцом, жестяными трубами, застекленной верандой с накрытым для вечернего чаепития столом. Музыка и сейчас слышна, носится по двору счастливый пес, а в распахнутые ворота осторожно въезжает изделие отечественного автопрома. Жизнь продолжается.

Потом пошли каменные стены с колонками и башенками, и дома за ними теснились огромные и неуклюжие, как носорог на старинной гравюре. Что было самым живым — громадные сосны, подпирающие вершинами небо. Перед парадными арками сияло электричество.

Михаил Иванович тяжело вздыхал. — В городе за копейки живых людей на улицу гонят, а тут ясным днем энергию жгут. Прежде академики такого себе не позволяли, а теперь внуки расплодились, и пошла писать губерния… Как и куда писать, Михаил Иванович не уточнил. Классика тем и хороша, что годится для любого времени и обстоятельств.

— Жук-короед на подходе. — Сообщал Михаил Иванович. — Скоро пожалует, все сожрет подчистую. Будет вам казнь египетская. Еще наплачетесь…

Адрес нашли легко, дом по самую крышу был укрыт массивной оградой. Леня встал впереди, потеснив Михаила Ивановича, и позвонил. Открыла калитку женщина, за ней грозно ворчала большая собака, но сама женщина приветливо улыбалась. Старуха, казалось бы, но не скажешь, глаза молодо блестели. Опрятная седина и даже артистичная. Видно, хозяйка спешила, на ходу набросила платок. Зато не заставила себя ждать. Смуглость лица и темные, обведенные кругами глаза, выдавали восточное происхождение. Это, если по мелочам, а в целом, вид располагал к общению.

— Габриеля Антоняна хочется видеть. Ваш адрес он оставил в материалах научной конференции. Мы из милиции, но вы не пугайтесь. — Леня показал удостоверение. Просто хотим поговорить. Несчастье случилось с его научным руководителем.

— Нет Габриеля. Но почему должна пугаться? Хотите, поговорим. Вы, наверно, из города. Ехали долго, по холоду шли. Как могу не принять? У меня гостей из милиции не бывало. Вы первые.

Прошли в дом. Собака чуть подобрела, но не слишком. Шла, тычась Лене под колено. Она определила в нем главного. Лестничные ступени на второй этаж скрипели.

Поднимались медленно, общались. — Племянники приезжают. Давай, тетя, здесь переделаем и здесь. Новое будет. А я поэзию перевожу. Прозу. Мне от этого нового вкус портится. Пока жива, ничего менять не стану. Так они мне забор новый поставили. Моего мнения не спрашивали. Пока я у сестры была, сами все сделали. Что я с ними буду? Сказала спасибо. И вот Аревик. — Солнышко, значит.

Грозная собака шла следом.

— Наверно, похож.

— Это сука.

— Тем более. — Подтвердил Михаил Иванович. Поднялись. Аревик разлеглась посреди комнаты.

— Кофе обязательно. Или чай? Лучше кофе. — Хозяйка отправилась вниз. Аревик осталась лежать, присматривая за гостями.

— Вроде, как под охраной. — Сказал Михаил Иванович.

— Приветливая женщина. — Оценил Леня. Полез куда-то вглубь пиджака (не будем забывать, что там кобура), выудил плитку шоколада, показал собаке. — С собой принесли.

Вообще стало проще, и Леня потянулся к лежащим на столе газетам, обменявшись с Аревик понимающими взглядами, — мол, мне разрешили. Взялся просматривать. Собака окончательно успокоилась, положила голову на лапы. Леня внимательно изучал прессу. Михаил Иванович глядел в окно на красную рябину, она приходилась вровень со вторым этажом.

— Дружелюбный народ. — Сообщил Леня, изучая заголовки, даже записал себе что-то. Лестница заскрипела. Можно было помочь, но тревожить Аревик не хотелось. Хозяйка освободилась от подноса и всплеснула руками. — Как же я пальто хочу. Холодно одной.

Уселись за стол. Шоколад оказался кстати. — Армянский кофе, — говорила Сильвия (так она просила себя называть, без отчества), — в милиции очень полезно пить. У наших женщин как? Хочешь узнать от мужчины тайну, угости его кофе. Сам все расскажет.

— Будем иметь ввиду. — Сказал Леня. — Хотели вашему Габриелю печальное известие сообщить. Научный руководитель его. Вы, возможно, знали. Подвергся нападению вечером на улице. Убили человека. А Габриель у него диссертацию писал.

Леня достал фотографию Кульбитина.

— Не помню такого. — Сильвия глянула внимательно. — Может быть, раньше, Гарик жил у меня, несколько месяцев. Но кого приглашал…. Он меня не знакомил. Приезжали, уезжали.

— А сейчас не появляется? Нам бы его найти. Буквально, формальность, но без этого дело на месте стоит, закрыть не можем. Может, кто приезжал или что-то говорил. Гарик — верный ученик, какие-то детали мог сообщить.

— Один раз был, месяц где-то назад. Гарик теперь значительный человек. Привез посылку от сестры из Еревана. Самим есть нечего, а они шлют и шлют.

За разговором и угощением время текло приятно. — Вкусно? Посидите, я еще сварю. А у меня… Стихи кто сейчас пишет. Я по вашей части пошла.

— Как это? — Принял участие в разговоре Михаил Иванович.

— Детективы перевожу с французского. Хотите, историю вашу помогу раскрыть?

— Конечно, хотим. — Загорелся Леня.

— Тогда блюдечко возьмите. Поставьте вот так. Чашку на него резко переверните и оставьте. Пусть гуща стечет. И фотографию дайте этого несчастного. Поставьте здесь. Рядом. Пусть смотрит вместе с нами. Ну вот, а теперь давайте… Все трое (и фотография Кульбитина тут же) склонились на чашкой.

— Так сразу, не вижу. — Сказала Сильвия. — Смотрите, видите, как здесь потекло. Это значит, неясно, что и как. Правильно я говорю? — Неожиданно обратилась она к Лене.

— Ну, в общем…

— Потому что, если есть подозреваемый, можно его линию окончательно проследить. Но это вы должны подсказать.

— Вообще то, тайна следствия. — Сказал Леня.

— Ай, какая такая тайна. Мужчина? Женщина? Лучше, если крест на себе не носит.

— А если носит?

— Может защитить. Он не виновен совсем, а мы напрасно думаем. Разве не бывает?

— Бывает. — Подтвердил Михаил Иванович.

— И я говорю. Вот еще один след. А это глазок, видите? Женщина? Есть такая?

— Женщин много. — Уклонился Леня от ответа. — Убитый — интересный мужчина был.

— Нужно его самого спросить. — Все трое поглядели на фотографию. Даже Аревик встала. Подошла ближе и сунула над столом морду.

— След чует. — Сказала Сильвия и дала собаке печенье. Еще раз поглядела на фотографию. — Нет, не припоминаю. Но если музей, вы говорите, почему нет. Гарик тоже из музея.

— Какого музея?

— Матенадаран. Музей рукописей в Ереване. Он там важную должность занимал.

— Я знаю Матенадаран. — Неожиданно разговорился Михаил Иванович. — Был на экскурсии. У меня книга есть. Смотрю иногда.

— Гарик оттуда. Шесть языков знает, армянский, русский не считаю. Давайте дальше смотреть.

— Он и сейчас в Матенадаране? — Спросил Леня.

— Думаю, да, а может быть, нет. Знаю, раньше света у них не было. При свечах сидели… Рукописи старинные под окном смотрели…

— Там, наверно, и византийские есть?

— Почему нет? Сколько угодно. С первых веков христианства Пятый, седьмой, девятый век… Византия еще молодой девочкой была.

И все снова уставились на кофейную гущу. — Но вот, больше ничего сказать не могу. Просто дело такое. Не складывается. А, может быть, его не убили?

— Убили. — Подтвердил Леня. — И похоронили уже.

Сильвия вздохнула, глянула на темные потеки. — Видите, как смешалось, все сразу. Может, случайные люди? А вам сколько хлопот.

— Давайте, мою перевернем. — Предложил Михаил Иванович.

— Он уже все сказал. — Сильвия кивнула на фотографию. — Больше не скажет. Значит, не хочет…

— Или не может… — Предположил Леня. — Сзади ударили.

— Очень плохо. Армяне так не поступают. — Сильвия прямо глянула на Леню. — Если хочешь, встреть врага, как мужчина, а вот так, сзади. Никогда.

— Ясно. — Подтвердил Леня, пряча фотографию. — Жаль уходить. Где тут свежие газеты можно купить? Пока доедем…

— Из Москвы привозят. Но вы возьмите. Я прочла уже.

— Зачем. В хозяйстве понадобится. А вы Красную Звезду, смотрю, читаете? Переживаете за обороноспособность родины.

— Где теперь эта родина? — Сильвия горько вздохнула. — Я все читаю. Племянник привез и оставил…

— Приветливая тетушка. — Сказал Михаил Иванович, когда сыщики, отблагодарив и откланявшись, оказались на улице. — Наша бы ни в жизнь не впустила. А тут тебе и кофе, и разговор. Как будто к родственникам попал.

— Это их характер. Армянский. Замечательный народ, душевный. Умеют поговорить, сами расскажут и тебя расспросят.

— А чего мы ездили? — Михаил Иванович удивился как-то вдруг. — Был этот Гарик или не был? В жизнь, не скажет. Наоборот, еще у тебя выпытает.

— Приказали, вот и ездили. Думаю, — сказал Леня, — она сейчас названивает, кто был и чем интересовались. Но не совсем зря. Можете мне поверить. — Леня уважал возраст Михаила Ивановича, а теперь после знакомства с Матенадаром еще уважения прибавил…

…Балабуев объяснил Лене так. — Ты в болоте не тонул? Нет? Повезло. — И признался. — И я не тонул. Тут главное, как советуют грамотные люди, не делать лишних движений… И у нас так. Только дернешься и засасывает. Вот зачем ты мне это привез? — Ткнул он Шварца в газету.

— В библиотеку заскочил, копию сделал. Как она там оказалась? Красная Звезда. И статья помечена.

— А к нам какое отношение? Еще танков нам не хватало. Чьи они?

— Известно, русские.

— Знаю, что русские. Если бы в Армению, я бы понял. А тут. Запрос в Думе. Продажа восьми танков Азербайджану. Какое они к нам имеют отношение? И к этому проклятому музею. (Нервы у Сергея Сидоровича стали сдавать.) Правильно Берестова талдычит. Мистическое место. Непонятно только, от кого слышим. — Самолюбивый Балабуев не мог перенести унижение. — А Кульбитин здесь причем?

— Мало ли, как могло быть. — Рассуждал Шварц. — Он ведь энтузиаст, Павел Николаевич. Может, запрос послать армянам по поводу этого Антоняна? По линии обмена информацией.

— Умный какой. — Проворчал Балабуев, и сунул Шварцу бумагу. — На, читай. Пока ты там за кофеем прохлаждался.

— Антонян Габриель Гургенович… погиб в ходе вооруженного кофликта в Нагорном Карабахе. Это сколько? Два года тому назад.

— Вот именно. — Балабуев подвел черту. — Дело это не наше.

— Хотите предположение? — Хмыкнул Шварц. — Версию? Немного мы у себя его еще подержим. Дело это. Или я не прав, Сергей Сидорович?

— Прав. — Согласился Балабуев.

Глава 47

— Федя, — спросил Балабуев невесело, — чем мы с тобой занимаемся? — И сам же и прояснил. — Ерундой. Хорошо, Федя, что ты на телефонных звонках сидишь, пользу приносишь. Но ты же не телефонистка. Или я чего-то не понимаю?

Балабуев взял паузу, но Картошкин смолчал.

— Ты, Федя, активный музейный работник, и горой стоишь за историческую науку. Так я думаю. Сколько ты там? Две недели.

Я тебе говорил, и твои сотрудницы подтвердят, два дня достаточно. И ты в проблеме. А где результат?

Картошкин покаянно молчал.

— Учти, Федя, не раскроем это дело, музею твоему каюк. Буль-буль и исчез в пучине. Никто слова доброго не скажет, слезу не прольет. Это ясно?

Возразить было нечего.

— Как может быть, что директор музея Плахов Алексей Григорьевич трудится сам по себе, а его подчиненный ходит, как гармонист за околицей, интереса не проявляет? — Распекал Балабуев. — Ты Титаник смотрел? Видел, чем кончилось. Где инициатива? Тем более, ты с английской леди знаком. Интервью у нее брал. Так ведь?

Воспоминание было не из приятных. Слаб был тогда Картошкин, а такое вспоминать не хочется. Но Балабуев не для того выговаривал, чтобы щадить. Хотел вдохнуть дух победы. — Ты знаешь, что она приезжает?

Картошкин покаянно молчал.

— Где план мероприятий? Где версии? Правильно о нас Черчилль говорил (Балабуев взял паузу)… не помню что. Так и будем сидеть? Тут еще Берестова повадилась. Кто такая? Авантюристка. Что за интерес? В общем, так. Леонида Германовича я из музея забираю. Пеньюары на известные места примеряет в рабочее время. (Откуда это Сергей Сидорович взял, так и осталось неизвестным.) Ты — глаза и уши. Других у меня нет. С Плаховым наладишь отношения немедленно. Англичанку встретишь, напросишься на интервью. Поговоришь по душам. С Берестовой постараешься разобраться. Ты же репортер, Федя. Папарацци от бога. Какую целину поднимал. А теперь что? Бюрократом заделался? С греком… чем вы сейчас занимаетесь?

— Готовится большое издание о музее. Научно-художественное. Ну, и конечно, роль Кульбитина. Ученый с мировым именем. Ему посвящено.

— Кто платит?

— Грек сказал, деньги будут.

— Расщедрились… Интересно кто… Как бы не тут… — Бурчал Балабуев. — Ладно, поглядим. Иди, Федя. Смотри в оба. Можно сказать, судьба решается.

Картошкин готов был распрощаться, но Сергей Сидорович остановил. — Погоди. Что такое Матенадаран?

— Музей древних рукописей. В Ереване.

— Видишь, культурный человек. Остается дипломатом стать. И за этими… этими… присмотри. Разберись. А то они Плахову голову задурили. Если бы только голову…

…Вообще, мысль о необходимости окончательно утвердиться на новом месте приходила Картошкину не раз. Встречались они с Плаховым неоднократно, и каждый избегал обстоятельного разговора, то ли по малодушию, то ли по иной какой-то причине. Пора было с этим кончать. И Картошкин запросился на беседу.

Вид у Плахова был не совсем плачевный, но к этому шло. События прошлых дней и неопределенность будущего на нем явно отразились. В иное время Плахов подходил под определение интересного мужчины, которым женщины вознаграждают счастливчика без особых претензий на объективность. Но если что-то такое и было, и давало Плахову определенные преимущества (и мы имеем тому доказательства), то теперь так не скажешь. Причем, внешне Алексей Григорьевич изменился мало, а бледность ему даже шла. Когда-то именно так выглядели поэты, до того, как былое государство взяло их на содержание и откормило (и все равно, не смогло угодить). Так что внешность присутствовала. И седеющий чубчик, и приятная пучеглазость, острый нос, без трагической гоголевской заостренности, а в меру острый, для графической организации профиля. Это все хорошо сохранилось (музейный термин), нарушилась сама сложность черт, их взаимодействие, по которым мы отличаем человека, уверенного в себе, от личности беспокойной, тревожно-хлопотливой, неспособной распознать чепуху и, пожалуй, сплюнуть с досады, вот, мол, привязалось. Сплюнуть и забыть.

Тоже можно понять. Судьба музея висела на волоске, решалась где-то вверху, и, очевидно, былым годам ровного благоденствия (без излишеств) пришел конец. А тут еще уголовщина. Ясно, это сказывалось. На Плахове. Потому что Картошкин, наоборот, вид имел уверенный, хоть не пытался им воспользоваться, а, наоборот, демонстрировал полную преданность начальству.

Именно от Картошкина Плахов узнал досадные для себя новости, что работа по созданию огромной книги, посвященной истории музея, продвигается вполне успешно. И грек, утвердившийся в роли организатора (благодаря, между прочим, разрешению Плахова), игнорирует руководство, развращает сотрудников обещанием денежных поступлений, которые потекут от него — грека по обмелевшим карманам. Кто платит, тот в новой жизни хозяин. Самое время было попенять Плахову на собственное легкомыслие, ведь именно он доверил Кульбитину управление финансами. Теперь приходилось выравнивать. Если бы только знать, как.

Нет, все-таки Картошкин выглядел обнадеживающе. Сам пришел, признал главенство и просил лишь одного — возможности служить. Без лести преданность проявить. Остается заметить, Картошкин всем становился нужен. Плахов был тронут. Картошкин явился кстати.

Подтверждение этой полезности не замедлило себя ждать. Только-только мужчины разговорились, как влетела Берестова и уселась, пронзив Плахова огненным взглядом. Даже со стороны было заметно, именно, огненным… Без приглашения, без звонка, вот так, запросто… И Картошкин здесь помог. Поддержал морально. Плахов не смутился, при подчиненном ему нельзя было распускаться. Отрекомендовал. — Картошкин. Наш новый сотрудник.

— А, это вы. — Маша повернулась к Федору, сунула руку для знакомства. Глядела она прямо, не глаза в глаза, а куда-то глубже и ниже, где взгляд застревал, как проглоченный зубной протез. Картошкин, действительно, поперхнулся, но подумать успел: — Фурия.

Это так. Но первое впечатление бывает ошибочным. По крайней мере, красивой женщине легко удается его затеплить, если понадобится. Взгляд Берестовой переменился, и Картошкин ощутил благодарное воздействие. Повеяло чем-то совсем воздушным.

Впрямь повеяло, Берестова пользовалась хорошими духами. — Вот вы какой. (За спиной Картошкина стали расти крылья.) Вы теперь, значит, на Павлика место?

Вопрос больше относился к Плахову. Он и ответил. — По возможности, однако. Потому что Павла Николаевича…

— А можно я к вам буду забегать? — Перебила Берестова, легко пользуясь данной ей волшебной властью. Вообще, напор ощущался. Приятная женщина может рассчитывать на разные средства, Берестова была именно такова. Буквально, амазонка, пускающая на полном скаку разящие стрелы. И все в цель.

Картошкин рта не успел открыть. (Он хотел сказать. — Можно.) Тут в дверь постучали (необычное для данных мест явление) и вошла — кто вы бы думали? — Элизабет Дуглас. Откуда? Кто ее сейчас ждал? Ясно, никто. Все прямо застыли. Сцена получалась, что надо.

— О, боже. Элен. — Ахнул Плахов, и голос его прервался.

— Я, наверно… — Сказал Картошкин, вставая, но Берестова удержала его за руку. Только они закончили рукопожатие, и вот теперь новое. Это делало их союзниками.

— Как мило. — Сказала Дуглас, обводя взглядом присутствующих. — У вас, наверно, теперь интервью.

— Нет, нет. — Запротестовал Плахов, вновь выводя Картошкина на первый план. — Наш новый сотрудник. Вы, кажется, знакомы. Историк по профессии. Осваивается.

— Очень удачно. Но и старую профессию не забыли? Если захочется поговорить?

Картошкин задохнулся от счастья и промычал. Ясно, что захочется.

— Очень хорошо. — Суетился Плахов. — Просто замечательно, что все так, сразу. Эх, повезло. Не может быть… — На Алексея Григорьевича было больно смотреть.

— Я скажу девочкам, чтобы приготовили. — Немедленно вызвался Картошкин. Он и раньше порывался.

— И тут же возвращайтесь. — Приказала Берестова.

Плахов тоже поддержал. — Федя, прошу вас.

— Момент. Только распорядиться. — По дороге Картошкин успел заскочить к себе и позвонить Балабуеву. Уж больно интересная компания собралась. И вернулся тут же. Все расселись. Плахов за директорским столом. Женщины на удалении друг от друга. Картошкин посреди, ближе к Берестовой. Других мест, собственно говоря, не было. Диспозиция оказалась крайне неудачной. Женщины готовы были сразиться, и средства поражения летали прямо над Картошкиным. Сразу с обеих сторон.

— Молодой человек везде, я вижу, успел. Даже не верится…. — Элен причислила Картошкина к враждебному лагерю. Хорошего от нее ждать не приходилось.

— Но почему не верится. — Взялась возражать Берестова. — Ведь Пашина смерть и сегодня загадка. Кому же, как не криминальной хронике…

— Вот я и говорю. — Продолжала нажимать Дуглас. — Хорошо, что сошлись вот так, в своем кругу. И появились люди, которые, уважая Павлика, да, что там, почти преклоняясь перед его памятью, готовы издать его труды. И воздать должное музею. Георгис — молодец. Откуда у скромной Греции такие деньги. Чтобы вот так… Браво, Георгису. Вы его не знаете? — Последняя фраза Дуглас относилась к сопернице.

— Не знакома. — Подтвердила Берестова. — В научном сообществе я — человек случайный. Хотя, конечно, интересуюсь…

— Еще бы, интересуетесь. Вон, как Павел к вам относился.

— За что я ему благодарна. — Ледяным тоном отозвалась Берестова. — Если я правильно вас понимаю.

— Маша. — Только и успел вставить Плахов, предчувствуя скандал.

— Именно, правильно. — Звонко отозвалась Дуглас. — Как удачно все получилось. Видела я выставку. Последний день застала. Повезло. Царица Византийская в окружении блудниц.

— А мне кажется, удачно… в целом… — Картошкин бросился спасать ситуацию и, пожалуй, промахнулся.

— Очень даже удачно. И, главное, похоже. — Подмяла под себя Дуглас.

— Я не то, хотел сказать. — Спохватился Федя.

— А вышло верно. Видно, и Павлик за это пострадал. За душевную щедрость.

— Пора бы, — сказала Берестова, настраиваясь на героический тон, — цариц от блудниц отличать. Каждый по-своему судит. К царицам не пристанет. А другим кроме костей и похвалиться нечем. Ничего другого и не остается. — И тут (Картошкин не поверил глазам) Берестова поднялась и стала расстегивать на себе блузку. — Не топят, — Сказала капризно. — Но я так.

— Маша, что вы делаете? — С ужасом спросил Плахов.

— Помогите, молодой человек, — Приказала Берестова, поворачиваясь к Картошкину спиной. Явно предлагалось ему расстегнуть.

— А вы, Алексей, чего сидите. — Наслаждалась Дуглас. — Оживляйте историю. На гипподроме такого не увидишь.

Тут дверь открылась и вошли Света и Наташа с чайными принадлежностями. И, ясно, остолбенели от изумления.

— Молодежь подоспела, — одобрила Дуглас, — живые картины показывать.

— Сюда, сюда, — Плахов суетился. Выкатили чайный столик. Молодежь расставляла посуду, не поднимая глаз.

— Марья Ивановна, — успокаивал Картошкин срывающимся голосом, — прохладно ведь.

— Под одеялом теплее, правда, Алексей? — Не унималась Дуглас.

Берестова вернула кофточку на плечи, встряхнулась и еще раз встряхнулась, будто со сна, и громко рассмеялась. — Действительно, прохладно.

— Отчего же. Ваши императрицы такое показывали, при большом стечении публики.

— Элен. — Прохрипел Плахов. — Я прошу вас немедленно прекратить.

К этому времени снова расселись по местам и принялись за чай. Вообще, всё как-то успокоилось и стихло. Света с Наташей ушли, спросив взглядом Картошкина. И тот кивнул, отпустил. Не у Плахова, между прочим, спросили, а у Картошкина.

Плахов, тем временем, пришел в себя, и даже попытался примирить собрание. — Ведь встретились все вместе. Может, и не праздник (это уж точно), но ведь событие. Чего тут делить и кого упрекать.

— Мария Ивановна — наша почетная гостья. — Прояснял Плахов. — А все мы — известные византологи. (Картошкин почувствовал себя польщенным.) И очень хорошо, что вы здесь, Элен, среди нас. Я вот что думаю. Вы — Элен, Георгис…. Кудум Пьер, может, вернется… И с нашей стороны есть кандидатуры. Организовать при музее попечительский совет. Георгис сказал, есть фонды, которые не пожалеют средств. В память о Павле Николаевиче и его научном наследии. Именно тут мы должны просиять.

— Как вы себе представляете, Алексей? Ведь убийство Павла Николаевича не раскрыто. А если это кто-то…

— Ну, знаете, Элен.

— А почему нет? Даже тут… Только молодой человек (Дуглас упорно называла так Картошкина) вне подозрений. Хоть и к нему вопросы есть.

— Так что вы предлагаете? — Возмутился Плахов. — Остановить выпуск издания? Упустить такую возможность… И ждать, пока наша доблестная (с легкой иронией было сказано) милиция раскроет дело? Или…

Глава 48

Только позовешь лукавого, проявишь к нему интерес или неуважение, и он уже тут, как тут. Вместе с бодрым: — Можно? — в дверь просунулась голова Балабуева. Что говорить, эффект был полный.

— С работы заехал. — Объяснял Балабуев совсем запросто, как желанный гость. — Тут мне Алексей Григорьевич столько интересного рассказал. И про гору Шипку, и про Византию. Я его к себе приглашал, но он гордый, не хочет. Понимаю, наскучили ему официальные учреждения… А я тут неподалеку, подвозили с работы, дай, думаю, загляну…

Балабуев внес стул (Коля — охранник предоставил), уселся рядом с англичанкой, и дал знак (так, по крайней мере, показалось). Можно, значит, продолжать.

— Ху из? — Справилась Дуглас нервно.

— А мы с вами разве не знакомы? — Представился Балабуев. — Ай эм. Расследую это скверное дело. По поводу Павла Николаевича Кульбитина. Для кого-то это счастье, кто ходит без наказания, а для нас — истинных друзей и поклонников… это, извините… Ну, и по службе не в последнюю очередь. Имею полномочия.

— Сергей Сидорович Балабуев. — Отрекомендовал Плахов. — Он теперь у нас часто бывает.

— Представьте себе. — Сказал Балабуев сердечно. — Искренне считаю, что повезло. Что жизнь удружила. Я ведь больше среди своих… общение казенное, сами понимаете. Сейчас историю расскажу. — Плахов поморщился. Балабуев был увлечен. — Под свежим впечатлением. Захожу к коллеге. У того разговор, фактически, по душам. В присутствии адвоката. Предполагают организатора заказа, знаете, который за устранение платит. Физического лица. Как там у вас? (Балабуев обратился к Дуглас). Ничего личного? И у нас теперь примерно так же. Достойный пример, хоть и эмоции, увы, присутствуют. Пережитки, знаете ли, прошлого. Русский характер. Но уважаемый человек. Депутат. В прошлом — шалун: рэкет, кидалово, то есть, жульничество, если, кто не в курсе. Теперь, правда, странно слышать, а тогда неоднократно побывал в местах… при тирании… но образумился, примкнул к демократии, проявил тягу к знаниям. Получил три высших образования, и это не предел. Вот когда любовь к знаниям открылась. Конечно, собственностью владеет в немалом количестве. Женат счастливо на губернаторской дочери. И вот он такую идею распространяет. Мы, говорит, учимся у философов. Они мыслят понятиями, а мы по понятиям живем. Так сказать, творчески развиваем науку.

Балабуев взял паузу, все заинтересованно молчали. — Это он нам со следователем, заслуженным юристом поясняет. Вы философа Канта знаете? — Балабуев еще раз нашел взглядом англичанку. — Может, не вплотную, не лично, но слышали, наверно. Сейчас, вот у меня здесь записано. — Балабуев и впрямь достал куцую бумажку, разгладил на колене. — Вот оно. Философ Кант объяснил дословно так: принципы познания вещей осуществляются разумом посредством понятий… то есть, философия для этого предназначена.

Все молчали. — Прочтите еще раз. — Попросил Плахов….

— Я говорю, сразу трудно вникнуть. — Балабуев повторил с выражением. — … разумом, посредством понятий… А мы, говорит этот депутат, по понятиям живем. Тоже с применением разума, если удается, в пределах обоюдной договоренности. Но бывает, конечно, и в порядке дискуссии, когда материя на кону, данная нам в ощущениях…

— Я (вел дальше Балабуев), хоть со стороны, но заслушался, адвокат остановил. — Прошу учесть, к нашему конкретному случаю это отношения не имеет. Мой клиент увлекается философией.

— Ерунда какая. — Возмутился Плахов. — Демагогия.

— Это вы ему скажите. Сколько этого материализма — диалектический, исторический, может, еще какой, а пришел новый человек с тремя образованиями, плюс зона свое добавляет, и во всем разобрался.

— Для таких закон есть. — Выступил Картошкин.

Балабуев глянул и, будто бы, вспомнил. — Всегда вы со мной спорите, как вас… извините… (Картошкин подсказал.) Развея сам не знаю, как кому ответить. И что? Закон — для тех, кто по понятиям мыслить и жить не умеет. Знаете, как они именуются? Это не Кант определил. Возможно, этот… Гегель. А Маркс теоретически обосновал, за что мы ему благодарны. Лохи они называются. Натуральные лохи.

— Чепуха. — Все задвигались.

— Потому я и говорю. — Согласился Балабуев. — Нуждаюсь в общении с просвещенными людьми.

— А с этим философом что? Вы хотите сказать, поговорили и отпустили?

— А как иначе? — Балабуев удивился. — Никто и не думал задерживать. Он сам предлагал, давайте подписку о невыезде дам… А какие основания?.. Нет оснований. Он меня сюда и подвез. Я домой собрался, день трудный был. Но прокатились, ведь приятно… могли и в другие места податься, буквально, с омовением. Он предлагал. Не хуже, чем в Иордане. В женском смысле даже лучше. Но я сюда. — Балабуев заговорил ответственно. — Нам по службе не положено. К тому же пообщаться хочется с культурными людьми. Думал Алексея Григорьевича в приятном одиночестве застать. А тут… может, не вовремя? Но поговорить все равно хочется в память о Павле Николаевиче. Закроем дело, и что? Был человек, и нет его? Так получается.

— Это исключено. — Сухо отвечал Плахов. — Павел Николаевич — известный отечественный ученый. Его памяти будет посвящено большое научно-художественное издание. Может быть, крупнейшее в отечественной науке.

Балабуев пришел в восторг. И не стал скрывать. — Это только говорят, что милиция первой обо всем узнает. А не появись я сегодня, мог пропустить. И был бы на вас, Алексей Григорьевич, за это обижен.

— Погодите. — Вступила Дуглас. — А вы с какой стороны, извините?…

Плахов сделал предупредительный знак (Зачем вы так?), но Сергей Сидорович оценил и знак, и само замечание.

— Позвольте ответить иностранному коллеге. Я ведь с вами заочно знаком. Так вот, отношение к делу имею самое непосредственное. По долгу службы.

— Вот и внесите ясность, что с Павлом Николаевичем…, и кто виновник?

— Разбираемся. — Сдержанно отвечал Балабуев. — Потому рассчитываю на вашу помощь. С вашим коллегой Пьером Кудумом пришлось самому… Тут вы, женщины, нам помочь не могли. При известных свойствах. И как видите, справились. Мало ли, что с каждым из нас может случиться… Мне и от вас хотелось бы разъяснения получить по некоторым вопросам.

— Я готова. — Гордо сказала Дуглас. — Вызывайте. Мне нечего скрывать.

— Зачем вызывать? — Удивился Балабуев. — Можно и здесь поговорить.

— Нет, если так. Вызывайте.

— Учту. Только в случае крайней необходимости. А иначе? Сами себе трудности создаем.

Тут Берестова рассмеялась. — Насчет трудности создать — это мы умеем. Английский характер.

— Насколько я в курсе, — уточнил Балабуев, — гражданство английское, или подданство. Не знаю в точности, как. А характер национальный — греческий.

— Греческий?.. — Протянула удивленно Берестова.

— Какое это имеет значение. — Дуглас вскипела.

— Никакого. — Заверил ее Балабуев. — Для нас никакого, это для турок значение может иметь принципиальное, если прознают. Потребуют изменить состав экспедиции. А заодно и прикроют.

— Позвольте. — Всполошился Плахов. — Вы понимаете, что можете нанести вред нашей науке?

— Понимаю и принимаю во внимание. — Смиренно отвечал Балабуев. — Это я к тому, что мы должны помогать друг другу, а не отмахиваться. Одно дело делаем.

— Может, еще чаю принести. — Взялся замять тему Картошкин. И, видно, зря.

— Сидите. — Распорядился Балабуев. — А то исчезнете куда-нибудь, ищи потом. А девочек я уже попросил. Чай сейчас будет.

Картошкин сел, разобиженный. Но Балабуев уже нашел цель. — Вот вы, Картошкин. С Павлом Николаевичем не были знакомы?

— Не был. — Подтвердил Картошкин.

— Допустим. А на похороны заявились. Есть такая приметная деталь для преступника. Отдать последний долг. Это я понимаю. Но так, чтобы по пути еще на поминки завернуть. Это уже на бис дивертисмент, Танец с саблями, так сказать. А тут и вакансия открылась.

— Что вы имеете в виду? — Забился Картошкин. Балабуев глядел глаза в глаза. Подержал мертвой хваткой, пожевал и отпустил. — Разное, говорю, бывает при разных обстоятельствах.

Тут снова внесли чай. Стали расставлять, разливать по чашкам. Пошла долгая пауза.

— А почему наших дорогих женщин не пригласить? Ведь они Павла Николаевича прекрасно знали. А вы, Алексей Григорьевич игнорируете.

— Нет, не игнорирую.

— Игнорируете. Не спорьте. Заместитель ваш, — жест в сторону Картошкина, — вон, как важно устроился. Хоть Павла Николаевича узрел только при последнем целовании. Так или нет? А тут родные люди.

— Разве я против. — Возмутился Плахов. — Светочка, Наташа. Тащите стулья и быстро сюда. Чашки захватите. Чай будем пить.

— Давно бы так. — Одобрил Балабуев. — Видно, как он забирал власть, овладевал умами. Когда все сошлись, получилось тесновато. И цель была неясна. Только и оставалось, что чаепитие. Берестова первая спохватилась. Собралась уходить.

— Ну, и напрасно. — Не одобрил Балабуев. — Ведь не каждый день видимся. Станете проситься на разговор, а у меня времени свободного нет.

— А она просится? — Насмешливо спросила Дуглас.

— А что тут такого? — Удивился Балабуев. — Ведь имущественные потери. Иконка старинная, фамильная. Даже, если расстаться захотеть, больших денег стоит. Станешь тут волноваться.

— А видел ли ее кто? Эту иконку? — Не унималась англичанка.

Молчание повисло. — Я видела. — Сказала Наташа. — Павел Николаевич показывал. Если это она…. когда они с вашим, Марья Ивановна, отцом ездили в Урал травы лечебные собирать.

— На Ура-ал? — Протянул Балабуев. — Я знаю… я думал…, за этим в Крым ездят. А тут… Когда это было?

— Не помню точно… Года два назад.

— Каким же это ветром занесло? — Видно, Балабуев осваивается с новостью. — Ну, и как съездили? Удачно? Как впечатления?

— Какие впечатления… Угощение к празднику принес на уральских травах настоенное, и пряник…

— На травах, значит… Не помогло, видно, Ивану Михайловичу. Как быстро болезнь прогрессировала. Но должен вас и обрадовать. Да, вы посидите с нами. (Это к Берестовой). Я хорошую новость знаю. Может оправиться организм Ивана Михайловича.

— От чего оправится? — Плахов спросил.

— От болезни. И пересаживать ничего не потребуется. С места на место.

— Как это?

— Это не я. Врачи так считают. Есть, конечно, болезнь…, прорывает оборону, с кем в наши годы не случается. А постегаешь крапивой, и проходит. Народное средство. На Урале, небось, так и лечат. У народа всегда, что лечение, что наказание, главное, чтобы польза была…

— Перестаньте. — Гневно оборвала Берестова. — Слышать этого не хочу.

— И напрасно. Конечно, вне моей компетенции, но восторгаюсь, как сумели вызвать искреннее сочувствие и жалость. Это в наш жестокий век большая редкость.

— В таком тоне… — Берестова поднялась. Разгневанно. — Думаю, вы сможете продолжить без меня. Алексей, можно вас на минутку.

— Зачем ему выходить. — Мирно сказал Балабуев. — Ему нужно гостей чаем угощать. А вас Коля-охранник проводит. До самого выхода. Чтобы вы по дороге что-нибудь случайно не зацепили…

Так Берестова и ушла. Если говорить с мужской точки зрения (а от женщин правды и вовсе не дождешься), в гневе Берестова была очень хороша. Только подходить близко было опасно. Но за это и любят: за смелость и риск.

— Действительно, императрица. — Одобрил Балабуев, когда дверь за Берестовой закрылась. — Я английскую по телевизору видел, сравнить нельзя. Едет себе в коляске, старушенция, ручкой туда, ручкой сюда, улыбается, будто от врача, УЗИ сделала и теперь с хорошими новостями, население успокоить. Вы ведь видели с близкого расстояния? (Это к Дуглас).

— Нет, не видела. Только по телевизору. Я больших сборищ не люблю.

— Это правильно. — Одобрил Балабуев. — Нам что? Курганчик раскопать, могилку старинную разгрести…

— Сергей Сидорович, — решительно вмешался Плахов, — перестаньте, наконец, юродствовать.

— Знаете, Алексей Григорьевич. — Отвечал спокойно Балабуев. — Я ведь не только удовольствие от нашего общения получаю. Это само собой. Я еще свою работу делаю. И, можно сказать, отчасти для вас стараюсь.

— А я. — Рванулась с места Света. — Хочу сказать… хочу сказать, чтобы вы с Алексеем Григорьевичем…

— Вот это по-настоящему. Раньше бы сказали, по комсомольски. Теперь так не скажут… Я думал, вы только молодого человека защищаете. — Кивок в сторону Картошкина.

— Я за справедливость. — Отвечала Света. Женщина всегда хорошеет, когда совершает героический поступок. Можно даже сравнить с картиной Свобода на баррикадах, если бы не художественная нескромность в туалете (с Берестовой, впрочем, едва до этого не дошло). Все Светой залюбовались.

— Смотри ты. — Удивился Балабуев. — Какое совпадение. Я тоже за справедливость. И те, кто музей ваш прикроют ввиду бесхозяйственности и наличия криминала, они тоже за справедливость. Скажите спасибо Алексею Григорьевичу. А вы, что станете делать, героиня? Шубы из Турции возить? Этому быстро научат. Есть кому.

— Вы кого-то конкретно имеете в виду? — Ледяным тоном спросила Дуглас.

— Просто к слову пришлось. Вспомнил некоего Фиму из Одессы. У вас его Карапузом прозвали. Не может быть, чтобы совсем пустым ездил, только на Кремль поглядеть… Хотя, конечно, и Кремль хорош.

— Этот человек с риском для себя возил материал для исследований.

— А я что говорю. Я отчет видел. Бедренная кость. Предположительно, мужская — 2 штуки, челюсть нижняя, женщины или ребенка — 1 штука… погодите, не помню, что там еще. Порошок белый… В описи не припомню… А так…

— В таком случае я должна покинуть. — Дуглас встала. — Предупреждаю, Алексей, вы на неверном пути.

— Ну, зачем так внезапно. Ведь разговор общий. И меня критикуйте. Кстати, может быть, какое средство от облысения знаете? А то катастрофа. Вот и помогли бы друг другу.

Тут Сергей Сидорович пережал. Не нуждался он в средстве. Может, специально обратить внимание хотел. Любой мужчина не без слабости, нужно только знать, где искать.

— Останьтесь, Элен. — Попросил (жалобно как-то) Плахов. Дуглас подумала и села.

— Ну, не будем… если я что сказал… заранее извиняюсь. — Нес без перерыва Балабуев. — Давайте, молодежь нашу послушаем. Они ведь тоже свое мнение имеют. Светочка, что это вы замолчали.

— Я считаю, Алексей Григорьевич — прекрасный руководитель. Человек — преданный науке. А как он лекции читает. Была когда-то в России традиция, просвещать народ. Достоевский читал, Тургенев. Так вот, Алексей Григорьевич — именно просветитель.

— Здорово вы сравнили. С Достоевским особенно. А Павел Николаевич кто… то есть… был?

— Павел Николаевич — больше организатор. А за советом к Алексею Григорьевичу шли.

— За правдой жизни то есть? Как ходоки к пролетарскому вождю?

— Снова вы ёрничаете. — Возмутился Плахов.

— А выставку кто организовал? — Неожиданно вмешалась англичанка, и Балабуев поддержал: — Да, именно, кто?

— Я вам могу официально ответить. Как директор. Музей старается перейти на коммерческую основу. Ищем самые разные возможности. Идея Павла Николаевича. Возможно, Иван Михайлович Берестов подсказал. Не исключаю.

— Но ведь Марья Ивановна — героиня ваша с болезненным отчасти воображением. Сами видели. Последствий не опасались?

— Действительно, Алексей. — Поддержала Дуглас. Она (беспощадная женщина!) явно не пожалела, что осталась. — Ваша подруга со странными фантазиями.

— Почему Берестова? — Встряхнулся Плахов (подругу он проглотил). — Предполагали оздоровительный эффект. Для нее полезно. Но это, не главное, Элен. Поймите. И вас можем включить, если получится.

— Скульптурный портрет денег стоит. — Уточнил Балабуев.

— Найдем. — Воодушевился Плахов (забыл, что нет уже рядом Кульбитина). А цель — поглядеть, как сработает сама идея. В плане коммерции. И мы предполагаем дальше развивать. Здесь можно многое придумать. Вот только.

— Что только? — Насторожился Балабуев.

— Вы мешаете. Пока ваши сотрудники ходят, переворачивают…. Спокойной работы нет и быть не может.

— Придется потерпеть. Но, обещаю, недолго. — Сдержанно отвечал Балабуев и, изменив голос с официального на почти влюбленный (как у него это только получалось!), попросил. — Светочка, что же вы замолчали. Мы слушаем.

Но не удалось. Едва Света произнесла первую уже известную нам фразу: что вот… Алексей Григорьевич… и она не понимает…, вдруг в дверь сунулась черная всклокоченная голова с признаками ранней седины, а затем появился сам хозяин. В расстегнутом полушубке, прямо на рубашку. — Здасьте, — было произнесено и вызвало общее оживление. Первыми опомнились женщины, и Дуглас в том числе. — Гарик. — Не может быть… Плахов отреагировал более сдержанно: — Прошу. — И представил для тех, кто еще не догадался. — Господин Антонян. — Несмотря на эту официальность, появление гостя выглядело очень непосредственно и радостно. И неудивительно. Вошедший источал доброжелательность, при которой только и остается подумать: — Что за хороший человек. Как таких еще грешная земля носит.

Наверно, Балабуев буквально так и подумал. — Габриель Антонян, если правильно понимаю? Мы полагали, вы…, вас… в Нагорном Карабахе…

— Недавно оттуда. Если интересует.

— Очень интересует. Хотели отыскать и пригласить. Запрос посылали…

— Какой может быть запрос… — Вошедший махнул рукой. — Неразбериха сплошная. Пушки стреляют… Я вот ненадолго в Москве. Узнал, что разыскивали с милицией.

— Я как раз и разыскивал. Хотел познакомиться, поговорить. Но не здесь. Завтра не затруднит?

— Почему затруднит? Можем поговорить. А сейчас я вот принес. Здесь в Москве купил. Но наши, армянские. Сам выбирал. И коньяк наш. — Содержимое громадного пакета Антонян стал выгружать прямо на директорский стол. Бесцеремонный человек, но по хорошему такой — щедро и искренне. Прямо, как большой ребенок. Все ему рады, и он всем рад. Балабуев застолья дожидаться не стал. Откланялся. А остальные уселись достойно заканчивать этот непростой день.

Глава 49

Антонян явился минута в минуту. Балабуев таких людей уважал. И разговор у них получился серьезный. — Вы, Габриель…

— Гургенович. Можно Гарик.

— Давайте, сначала Габриель Гургенович, пока не привыкну. Простой разговор, но кое-что записать я должен. Не возражаете?

— Как я могу возражать?

— Вот и хорошо. Хочу вместе с вами немного порассуждать. Ваш учитель Кульбитин…

— Мог быть учитель… интерес обоюдный к Византии… в другие времена, а тут бросил.

— Убили Павла Николаевича… это вы знаете. Откуда, кстати…

— С Москвой перезваниваюсь. И у нас в Матенадаране знают…

— Убили как-то примитивно. Ударом по голове. Но портфель обчистили. Теперь, извините, у нас положен вопрос, в самой деликатной форме, где вы, Габриель Гургенович, в это время находились.

— В Ереване. В госпитале для ветеранов. Последствия контузии, ранение… — Есть выписка из госпиталя. На армянском языке, правда, но даты понятны. С собой не взял, если потребуется уточнение, могу представить. Был бы в Москве, проститься с Павлом Николаевичем пришел… На каких-то пару дней опоздал. Я по делам здесь, проездные документы сохранил. Могу показать.

— Ну, зачем. А в прошлый раз когда были?

— Месяца два до этого. Приходится иногда. Знаете, не очень я люблю ездить, но приходится. Интересы заставляют… — Тут Антонян отмолчался, но взглядом дал понять, да, интересы. И Валабуев выдержал паузу, прежде чем спросить.

— А в отношениях остались каких с покойным Кульбитиным?

— В приятельских — нет… И не было. Уважительные. Он у нас в Матенадаране бывал.

— Давно?

— Может, год назад. Увлеченный человек.

— А Плахов Алексей Григорьевич?

Антонян плечами пожал. — Знаю мало. Работы его читал. Интересные. На конференциях видел. Закончится этот хаос, опять рукописями займусь. Хочу вместе работать. Знаете, только сейчас понял, что для меня по настоящему важно. Раньше, в прошлое время до нас это слабо доходило. Что это такое, мирная жизнь.

— В музее есть старая газета, на армянском языке, где вы в составе торгово-промышленной делегации.

— Деликатная тема. — Усмехнулся Антонян. — Не думаю, что имею право обсуждать. А газета, так… Зашел в музей, оставил… Значения не придаю. Павел Николаевич попросил.

— И еще, если из любопытства, прямо к делу не относится, была информация в прессе. Россия продавала танки Азербайджану. Как расцениваете?

— Она и Армении продает. Неизвестно, кому больше. Бизнес. Политика.

Все это время Антонян держался спокойно, улыбаться не забывал. У него хорошо получалось. И Валабуев улыбался, но суше. Вообще, Сергей Сидорович был на себя не похож, говорил немного, не отвлекаясь на посторонние рассуждения. На них он был, как мы знаем, большой мастер.

— Интересно, — признался он. — С советским человеком разговариваю, и вместе с тем, иностранцем. — Антонян вежливо улыбнулся. — Можно, еще вопрос, чуть в сторону? — Воевать вам пришлось в Карабахе? На передовой?

— Там другой не было. Отступать некуда.

— По мобилизации?

— Нет. Доброволец.

— Как же так, вы ведь специалист по рукописям.

— Именно поэтому. Монастыри вокруг Степанакерта, где эти рукописи когда-то писали. Рисовали. Их я защищал…

Помолчали. — Ну, хорошо. — Взялся за свое Валабуев. — Кто мог убить Павла Николаевича? Как вы думаете, Габриель Гургенович?

— На первый вопрос я ответил отрицательно.

— На какой, извините?

— Насчет того, что участие принимал. Вы ведь это имели в виду? По долгу службы.

Балабуев согласился, как бы извиняясь, но уточнил. — Если рассуждать…. Заказ и с вашей стороны мог быть.

Антонян только усмехнулся. — Я не специалист, дела с этими заказами не имею, но читал, кино видел. Есть одно условие. Сначала убийцу находят, а уже потом через него… Заказ, не заказ… Может, это хулиганы… закурить попросили… Или грабители.

— Может и так. Знаете, как у юристов. Кви продэст? Кому выгодно. Это я просто так, теоретически…

— Не сомневаюсь. И я про это самое. Теоретически. Кви продэст? Почему у вас такой интерес? Случай, конечно, самый печальный. Выполнили все, как положено. Дело завели, искали, не нашли. Полагалось бы закрыть… А что еще?… Вот вам и вопрос…

Балабуев комментировать не стал. Нечего комментировать… Это и для него было больное место. Почему? В чем интерес? Вместо этого он спросил. — Как думаете, враги у Павла Николаевича были?

Антонян взял паузу, задумался (так это выглядело). — Время сильно изменилось. Жили в эпоху, сравнительно равнодушную к деньгам. Я вам не объясняю, сами помните. А теперь живем в другую, где кроме денег другого измерителя нет. И люди изменились. Вчера скромный комсомолец, на субботнике деревья сажает, а сегодня… банкир, нефтяник, или как их называют. Про Павла Николаевича скажу из последних впечатлений: с деньгами любил общаться. Был неравнодушен. Так мне кажется. А деньги людей сильно меняют. Особенно, большие деньги.

— Откуда? Должность не предполагает. Жил скромно.

— Все с чего-то начинали. А насчет скромности. Может он, председатель банка, а в носке дырка. Буквально, дырка внутри обувной итальянской коллекции.

— Ну, хорошо. О врагах — не знаете, тогда о друзьях? Плахов, например? Берестовы…

— Про Алексея Григорьевича плохого не скажу. Вчера только пил с ним. Уважал всегда. Хотите знать мое мнение, человек он не слишком деловой. Павел Николаевич владел инициативой.

В каком смысле? Видите, я так стараюсь выражаться, чтобы не наговорить. То есть не возвести напраслину. Берестовы?…

Тут Антонян замялся.. — Знаком. Еще по старым временам. Павел Николаевич знакомил. Бумаги его исторические… с моей точки зрения, представляют интерес. Но меньше, чем они с ними носятся. Кульбитин опубликовал…. Больше характеризовать не берусь.

— А что про экспедицию скажете? Про Дуглас. Вы ведь бывали.

— Приятные воспоминания. Разумная женщина. Могли сами убедиться.

Балабуев кивнул. — Политикой интересуется…

— На этот вопрос ответа не знаю, а гадать не хочу. К туркам симпатии не испытываю, и она, по моему, тоже. Пригласила меня участвовать, а я — человек благодарный. Такие воспоминания беречь нужно.

— И охранять?.. — Мужчины глянули друг на друга в упор. Помолчали. Балабуев искал развития темы и не находил. Попросил. — Вы меня поставьте в известность, когда будете уезжать. Может быть, захочу, что спросить. Или сами надумаете. Разговор у нас получился интересный, именно разговор (подчеркиваю), и хорошее знакомство. Даже жаль так просто заканчивать. Берегите себя. Хоть у вас теперь тихо.

— Тихо. Снайперы иногда развлекаются, но сейчас больше по птичкам. Или гранату могут в честь праздника в окоп закинуть. Но я теперь в гражданском хожу. Даже перед друзьями неудобно. — Антонян еще помялся: — Насчет звонка, не обещаю. Но знаете, что могу от себя сказать. Просто потому, что разговор, говорите, хороший, и думаю, поймете меня правильно. Павел Николаевич с большими деньгами дело имел. И, видно, не всегда бережно обращался. А может, наоборот, поспешно хотел приумножить. Это не всегда удается. Он ведь не счетоводом вырос. А счетовод в этом деле очень нужен.

— Бухгалтер, то есть?

— Можно и так. Но счетовод лучше. Чтобы на все стороны сразу считать и не ошибиться, для дела и для себя, конечно.

Глава 50

Еще до разговора с Антоняном Балабуев напросился на встречу к генералу Шемякину и запросил у него денег на командировку в Купцовск.

Честно говоря, бороться со своим подчиненным Шемякин устал. Бывает такое состояние у начальства. Устаешь руководить (не путать с получением зарплаты!). Что оно, самому больше всех нужно? Пора подумать о здоровье, как раз звонили из поликлиники, приглашали на плановый осмотр. Генерал притомился и встретил предложение Балабуева недовольным ворчанием. Но не больше. Что это, мол, Купцовск какой-то после Стамбула. А потом куда?

Но Балабуев был настойчив. — Съездить нужно. — Твердил упрямый следователь. — Сами, товарищ генерал, меня на это дело нацелили, а теперь… Что теперь? Теперь это дело чести, доблести и геройства. — Чеканил Сергей Сидорович, присягая портрету в высокой фуражке и бородкой клинышком. Ясно, что генерал оценил этот взгляд. Вообще, после истории с пистолетом-зажигалкой Балабуев стал суховат и не расположен к шуткам (разговор с Антоняном это подтвердил). Может, быть, последствия перенесенной психотравмы, вызванной прямой угрозой для жизни? Допустим хоть на минуту и ошибемся. Это не так. Профессиональная гордость (смотри выше при взгляде на портрет) была задета. Предел, который переступать никому не дозволено…

— Два дня. — Распорядился Балабуев Шварцу. — Ты там шуры-муры со своей Натальей… а что Кульбитин с Берестовым на Урал мотались… это я узнавать должен? Поезжай. Два дня на месте и сутки на дорогу. Звонить местным не будем, иди, знай, что они там подумают. А предписание получишь. Оказывать и содействовать. Но, Леня, скажу больше, бумаги — бумагами, а вся надежда только на твою светлую голову.

Как не раз бывало, в оценке стратегии Сергей Сидорович оказался прав. Местное начальство содействовать стараниям Шварца не собиралось. Город отдыхал после очередных выборов и был заклеен остатками агитации. Со столбов и стен домов глядели разнообразно серьезные и щедро улыбающиеся лица. У них все было хорошо, и они желали того же всем остальным. Частично оборванные и отклеенные плакаты трепал пронизывающий ветер. В Управлении носили столы, какую-то мебель, человек в штатском распоряжался переноской святыни — трехцветного знамени.

— Сюда заноси. Сюда… На Леню он глядел, не понимая. Леня дал подорожную.

— От Букомбакова? — Спросил человек, не читая.

— Нет. — Сказал Леня. (-Вот, сволочи, там же написано. — Прокомментировал потом Валабуев.) — Из Москвы.

Человек заглянул откуда-то сбоку и сунул назад. — Все равно. Сегодня не приму. Видишь, что творится. Пока маляры не начнут, ничего делать не буду. — И потянул Леню к стене. Мимо как раз несли. — За шею не хватай. Под крыло тащи. И вторую, вторую. За ноги его. Это ж тебе двуглавый, ты как с ним…

А Лене пояснил. — Нужно было сразу из дюральки делать. Так растащили, сволочи. А с деревянным, сам видишь. Ты где остановился? Можно баню организовать. Погоди, как маляры придут. Гармониста кликнем. Девчата частушки споют. Своя самодеятельность. Но тогда с утра не получится…

В общем, приняли Леню, как своего. Помогла дежурная в гостинице Глафира Емельяновна. Немолодая женщина, степенная и редкостная аккуратистка, буквально, сказочного замеса — с рюшечками, оборочками, большим пуховым платкоа и гребнем на затылке в тщательно уложенной косе.

— Прямо, как из кино. Когда они успевают… — Удивлялся Леня. Народа в гостинице было немного, вечера осенние, провинциальные, длинные, для разговора самое время…

— Холодно там. — Ежился Шварц даже сейчас, после возвращения домой. Балабуев не торопил. Главное, когда сотрудник доволен удачно выполненным поручением, дать ему высказаться.

— Народ душевный, хотя кто его знает (Леня на ходу вспомнил о предвыборных обещаниях). Был такой, вернее такие Берестовы, но помнят их смутно, другие теперь люди. Бумага, которую вы подписывали, им не нужна, на доверии живут. Вот туалетной бы не мешало. (Леня вспомнил о гостинице.) А Глафира Емельяновна — душа женщина. С вареньем чай пили. Шоколад твердый для зубов. Зубы уральские, крепкие, на танки металл шел, но и своим оставалось, а столичный гостинец не берут. В чай окунали, но с вареньем лучше. Мать Берестовой — Марфу Петровну она помнит. Умерла давно, двадцать пять лет назад. Но могила сохранилась, у Глафиры Емельяновны неподалеку свое захоронение. А могила Берестовой служит объектом местного поклонения. Даже сходили туда. Смена утром закончилась у Глафиры Емельяновны, она и провела. (Леня выложил перед Балабуевым фотографии могилы с высоким старообрядческим крестом). Между прочим, реформа Никона идет по греческой церкви, нынешнего Константинопольского патриархата, а эти не приняли.

— Могила ухоженная. — Балабуев вертел снимок.

— Я же говорю, местная достопримечательность. — Продолжал Шварц от имени рассказчицы. — Люди следят. Бывший муж, бирюк. Давно съехал. А дочь, похоже, наведывалась. Видели ее в городе пару лет назад. Народ досматривает. Могила почитаемая. Находятся охотники придти, постоять рядом, полежать, попросить заступничества. Даже рожают, особенно теперь, когда роддом на ремонте. А чего? Муж фонариком светит, а сестрица тянет. Теперь ей шахтерскую лампу приспособили, прямо во лбу. К тому же, на могилке заступничества просят у небесных сил — это факт. Марфа Петровна при жизни считалась женщиной необычной, пророческого дара. Была такая страна Византия, за синим морем, куда гуси-лебеди на зиму улетают. Они оттуда. Упорствовали…

— Но ведь давно это было. С тех пор и не осталось никого. — Это спрашивал Леня во время чаепития.

— А жизнь разве не так? Вон, мошкара. Тянется миг, зато каждый год…

— А муж ее? — Пересказывал Шварц недавние расспросы.

— Он тут, вроде бы, оказался на поселении. Служил немцам во время войны. Отсидел свое. Сошелся с Марфой после смерти отца Машиного. И жили все вместе.

— А знала Маша, что он ей неродной?

— Точно не скажу, а, пожалуй, что нет. Девчонка была необычная, чудная какая-то. Марфа ее так воспитывала. Царицей. Ходили к ним. И райком наведывался. Видели, как глядят с плакатов? А тогда уговаривали, грозились даже. Сама Марфа упорствовала, они здесь от Византии временные посланники, а придет время, вернутся к себе.

— Как это? — Удивлялся Шварц. — Как это вернутся? А что им турки скажут? Я был недавно в Стамбуле, там о таком возвращении не слыхивали. И, думаю, не сильно обрадуются.

— Кто знает, милый? От самой Марфы слышала. С самого падения Царьграда здесь живут. Сначала по монастырям, потом ремеслом занялись. И вот тебе сказ. Марфин прадед собрался паломником в Палестину, при царях-батюшках это было, или кем они нам теперь приходятся. Остановились странники в этом Царьграде, передохнуть после морской болезни, отправились во храм Святой Софии. Мечеть там теперь турецкая, а они заявились, взглянуть. Проникли, когда службы бусурманской не было. Упросили, поглядеть. Пустили, только велели лапти снять. Что за народ такой, прости Господи. В лаптях нельзя. Только зашли, а на этого человека — Марфиного прадеда камешек из-под самого потолка свалился и тюк его. Свет из окон храмовых брызнул и осветил. Да-а… Камешком с небес по голове получить, это как понимать? Это знак. Почему с небес? Камешек голубой оказался, из древней мозаики. Прадед Марфы Петровны, ясное дело, здравое сознание потерял, оклемался, лежит на травке, рядом лапти стоят. Друзья-товарищи вынесли, открывает кулак, а там камешек, одного цвета с голубым небом. Как он туда попал в этот кулак, необъяснимо. Да-а… Встал этот человек, голова не болит, только гудит сильно, будто колокол изнутри бьет. Туда-сюда, туда-сюда. Там как раз с минарета служка ихний как закричит, завопит, они, считай, рядом стояли. — Слышишь? — Его спрашивают. — Слышу, говорит, колокол. Звоны херувимские. — А этого нечестивца? — Нет, говорит, нечестивца не слышу… Чудеса и только. Да-а… (Все это время пили чай с вареньем, паузы были длинными и сладкими.) Значит, говорит, друзья-товарищи. Плывите без меня, я тут останусь. Сами видите, не велено мне идти дальше. А на обратном пути встретимся, если Бог даст… Съездили они в Ерусалим, возвращаются, ищут, нет его. Вплоть до Патриархии добрались. А там руками на них машут, за ворота не пускают, идите, идите, шелапуты, не знаем, не ведаем, от самого главного турка, султана, то есть, приходили, грозились. Что? Почему? А ведь, целая история приключилась. Когда аспиды во время гибели ворвались во храм, отцы, которые литургию служили, подхватили священные сосуды, стена расступилась и их укрыла. Они и сейчас там. Служат, и, говорят, слышно, если ухо в нужном месте приложить. И место это известно, но даже камня не могут пошевелить. А этот человек подошел, рукой провел, камни сдвинулись, открыли путь, и он вослед в той стене исчез. Вроде, значит, на подмогу. Больше его никто не видел…

— Исчез? — Грозно переспросил Балабуев.

— Исчез. — Подтвердил Шварц.

— Что пили?

— Чай. Из блюдечка. Там иначе не пьют.

— Что она тебе еще рассказала?

— Ой, разное. Говорила, как турки мальчуганов у христианских родителей отбирали, растили по своему, а потом самое отъявленное войско получалось. Янычары. Из тех отроков. Оттуда, говорит, парады эти беспутные, содомские. А теперь и женский пол вовлекли. У них на Урале так считают.

— Что тебе эта, как ее… (— Глафира Емельяновна, — подсказал Шварц)…, да эта рассказала. — Балабуев закипел.

— Славно чайку попили. — Вздохнул Шварц. — Она ведь так и говорила, ты, милок (она меня милок звала), наши края станешь вспоминать. У нас как. Свет узришь, значит, есть на тебя Указание свыше.

— Ты за командировку сначала рассчитайся.

— Берестова Марфа Петровна была женщина уважаемая. Но линию свою блюла. Характер уральский, крепкий.

— А чем на жизнь зарабатывала?

— Бог помогал.

— Это, как водится. А Берестов?

— Экономист заводской. Когда стали кооперативы организовывать при заводе, он себя проявил. И директора научил. Артель организовал с директорским сыном — Умелые руки, металлами торговали, изделиями всякими, здесь раньше секрет на секрете. А этим только давай, разохотились. Говорят, в Европу, в Японию. Что, спрашивают? Кастрюли. А сами смеются. Да нешто мы не понимаем… Но потом, конечно, как везде, с одним — поладить, с другим поделить. Эти подельщики сейчас на портретах по городу развешаны. Навели порядок. А тогда, кто с кем — неизвестно. Директор только-только разжился, самолет купил, полетать — полетел, а приземлиться не дали. Иван Михайлович как понял, что летать не получится, за месяц исчез. Вместе с Машей. И сынок директорский пропал, новые люди объявились. Говорят, в Москве видели, а кого, поди знай. Москва большая. Завод из умелых в крепкие руки перешел. Не удивятся, если сам Иван Михайлович издалека это действие и осенил.

— Это все? — Переспросил Балабуев.

— Вы два дня выделили, а отчитался я за один. Потом Глафира Емельяновна меня с ветераном познакомила. Тамошней милиции, на пенсии уже. И Леня заговорил голосом ветерана.

— Ивана Михайловича, как же, может, чего не помню, а врать не буду. Крепкий мужик, хитрющий. С дочерью жил, вдвоем. А как жил, не скажу, только никого к ней не подпускал. Нашлись бы желающие, но уж больно непроста. Хотя ходили к ним люди, бабки всякие, еще при Марфе Петровне. И я как-то был, по долгу службы. Городской дом, плохого не скажу. Книг много. Картины. Иконы были. У чужих не полагается запоминать, где, что, как бы не от зависти, это мне, как представителю власти, пришлось. Уезжала эта Маша, училась, видно, заочно, но надолго не отлучалась. Иван Михайлович оформил ее при заводе. А потом Иван Михайлович самолично реабилитацию прошел. Он хоть против советских воевал, но стрелял, не целясь, чтобы не попасть, и в душе переживал. Следствие это доподлинно установило, там не дураки сидят. Может, что и путаю. А потом кооператив тот распался. Сынок директорский. Юрист, вроде бы. Домой к ним заходил, с Машей общался. Вместе их видели. Тоже съехал из города, и нет его.

— Ну, и что ты думаешь? — Спросил раздраженный вконец Балабуев.

— Даже не знаю, что сказать. Относительно Берестовой, вместе будем соображать. А свет я такой видел, как Глафира Емельяновна предсказывала. Уже на вокзале был, в вагон садился, как сверху блеснуло.

— Может, показалось? — Много разных чувств нахлынуло на Балабуева, и досада в том числе. Подменили ему ценного работника.

— Убедиться нужно. — Здраво рассуждал Шварц. — Может, почудилось, а, может, всерьез. Уговорю Наталью, поедем на Урал сказы собирать. Чего здесь? А там сядет, руки белые на груди сложит…Хороший народ. Душевный. Если только обещания выполнят, которые на выборах давали. Я теперь только из блюдечка чаи пью. И вам, Сергей Сидорович, советую. Пока с полотенца не потечет, которым лоб утираешь, так и цедишь его и цедишь… Главное, сахарок на кончике языка держать. Целая наука. Или искусство, потому как японцев приобщили. Оно к ихней, как его, икебане в самый раз… Да-а…..

— Лучше бы ты в Стамбул еще раз съездил. — Всердцах сказал Балабуев. И был неправ, потому что дело свое Шварц выполнил, и информацию доставил.

Но Леня и не думал обижаться, и вид имел какой-то нездешний, нечувствительный к валабуевскому настроению. — Уж очень я сказки там полюбил. Мне так Глафира Емельяновна и говорила. Сейчас еще что. Ты к нам, милый, перед выборами приезжай. Тогда тебе расскажут и про Василису Прекрасную, и про Ивана Царевича. А чего…

— Кто расскажет? — Возмутился Валабуев.

— Они сами и расскажут. — Отвечал Леня, глядя куда-то вглубь, где хранил свою мечту.

Глава 51

Сергей Сидорович стал впадать в натуральную панику. Со всеми такое случается, потому легко представить. Остается совершить последнее усилие, буквально, как снять банку варенья с верхней полки, и тянешься к ней, и на стул встаешь, и на самые кончики пальцев, как балерина Плисецкая, Вот она, родимая… Ну, давай… и хорошо еще, если мимо пролетит и не засветит клубничным по голове.

Здесь, конечно, было не так, но похоже…

— Леня, послушай. — Сергей Сидорович перехватил застывший взгляд. — Ты погоди. Погляди на меня. Потом сядем, станем вместе мечтать. Ты о своем, а у меня, думаешь, нет мечты? Думаешь, заматерел Валабуев на службе… Никак нет. И у меня в душе розы цветут. Только давай сначала дело завершим. Столько времени положили. И зря? А потом я, может, тоже с тобой отправлюсь. А чего…, гармошку купим. Я тоже частушки знаю. Мыши хором поют. Мы — ребята удалые, любим щели половые… Понял юмор? И споем. Леня, ты что?…

Валабуев набегал на Шварца с разных сторон, вертелся за стулом, туда и назад. И добился своего. Взгляд Шварца стал проясняться, вернул ту самую вдумчивую сосредоточенность, которую Балабуев так ценил.

— Чем они его опоили? — Бормотал Балабуев. — Может, и впрямь в баню заманили, да на верхнюю полку, да с частушками…

Балабуев занимал Шварца разговором, пробуждал, тормошил, пока, наконец, не убедился. Не пропали усилия зря.

— Я почему, — ворковал Сергей Сидорович. — Угорелый — тоже человек, может еще больший человек, чтобы жизнь от всей души полюбить. Но мне, Леня, голова твоя светлая необходима. И сам я умом раскидываю, но ты, Леонид, для меня, друг и соратник. Ну, как? Поедем, поедем. И чай вместе пить будем. А пока скажи, что эти Берестовы вытворяют? Как их понимать? Сам видишь, чудеса какие. Смотри сюда. Дай палец. Не этот, указательный. Вот так. А теперь закрой глаза и кончика носа коснись. Ну, вот, молодец, а то, говоришь ему нос, а он в глаз целит. Теперь правой. Видишь, как здорово.

— Я понимаю. — Здраво рассуждал Балабуев. — На музей они вышли через Берестову, тут большого умения не понадобилось. Потом туда-сюда и взяли Кульбитина в оборот. Обстановка позволяла. Иван Михайлович этот — жох. Что-то они вдвоем с покойником проворачивали. Нужно узнать про тот завод в Купцовске. Это я выясню. — Балабуев вернулся за стол и черкнул себе.

— Видно, дела шли. Плахов этот болван, прости Господи, хоть тот не простит. И я всецело поддержу. Без сейфа печать хранить, тут прощения ни в какой канцелярии нет, ни в здешней, ни в небесной. Но скажи, что за игру они ведут? Ну, девка — понятно. То есть, нет. — Балабуев вспомнил нацеленный ему в лоб пистолет. — Что за выходки такие? Безумие показать? Так я и сам знаю…. Нет, ты скажи… — Балабуев уселся за стол, подпер голову рукой и замолк.

— Да, открой ты рот. — Взорвался Сергей Сидорович, глядя на бездеятельного Шварца. — Я тебя спрашиваю. Что за люди такие?

— С Кульбитиным они связаны. Сбили его с пути истинного.

— Научился… с пути истинного. А в чем этот путь? Я понимаю, Купцовск. Сколько там народа? Завод большой?

— Теперь разве скажут? Частное предприятие. Кое-что я записал, если пригодится. Телефон этого служивого, из милиции. У него на заводе свои люди. Очень они тамошней ситуацией недовольны. Разговор у вас может получиться, частным, конечно, образом.

— Нет, ты и впрямь в бане побывал. — Балабуев завладел телефоном. — Тот сам предложил связаться, а ты молчишь?

— Я не молчу. Я вам, Сергей Сидорович, по пунктам информацию излагаю.

— Сначала про монахов каких-то голову морочил, которые в стене засели и песни поют, а тут готовая наводка. — Балабуев бережно разгладил бумагу с телефоном. Шварц молчал.

— Точно, угорелый. — Думал Сергей Сидорович. Нужно было приспосабливаться к моменту. Леня будто плыл стилем баттерфляй, то уходил с головой, то выныривал. Вот тут и нужно было ловить.

— Путаемся мы. Смотри сюда, Леня, смотри… Как-то они этим заправляли. И Маша тут кстати пришлась. Но к чему она дурочку валяла — родной отец, не родной. В чем фишка? Со странностями особа, мягко говоря. Требует внимания. Тут тебе и родительская забота, тут тебе и мужское сочувствие. С малахольной мало кто захочет связываться. Разве что Плахов какой-нибудь найдется. Вот они ее и определили. Так что ли?

— А по виду сразу не скажешь. Хоть я со слов, сам не наблюдал. Говорили там, что с придурью. Что-то они с ней выделывают.

— Кто выделывает?

— Бог весть, Сергей Сидорович. Там весь народ такой. Которые непьющие… — Голос Лени звучал все более уверенно.

— И ты, я гляжу, Бога поминать стал. Так вот, не дай Бог, с такими нормальными дело иметь. Я справки навел. Психопатическое развитие личности, и дальше пойдет, если не уделить внимание. Росла среди кликуш. А они умеют. — Балабуев спохватился, глядя на Шварца. — Так отделают, что… А на учет их особо не ставят. Из коммуналок расселить, и ладно, а то кастрюли на французский замок стали закрывать. Царица она или кто там еще…

— Гетера, например… — Подсказал Шварц.

— Вот, вот… Ты лучше знаешь, как себя в деле проявить. И чтобы не работать нигде. И репутацию создать.

— Ну, хорошо. Организовали они. А Плахов причем? — Встряхнулся Шварц.

— Мало ли. Сама девка могла проявить интерес. — Валабуев демонстрировал подчеркнутое пренебрежение. Так ему вспоминалось о Берестовой легче. — Ну, и директор все-таки, Плахов этот. А крутила и тем, и другим.

— Но что-то у них не заладилось. — Поддержал догадку Шварц.

— И я вот тебе скажу. Были у них средства. Большие причем. Только с кого теперь спросить. Кульбитин спит в земле сырой. Берестов в больнице, то же намеревается, вопреки интересам следствия, покинуть, так сказать. А Машуня гуляет сама по себе и справку показывает, что крыша не на месте. То ли по полной программе, то ли просто нервы шалят. Сейчас, пойди, прибери ее к рукам.

— Пока мы этого не поймем, дело не сдвинется.

— Тут и понимать не нужно. Бизнес. Я даже музей этот, чертов проверить не могу. Приход, расход. Аудит нужен, а где его взять. Наше дело, кто Кульбитина по голове огрел. Тут только одна зацепка. Не только нас это интересует. Вот с той, с другой стороны бы подобраться. А так, прямо кукольный театр. Перед занавеской бегают, дубасят друг друга, а кто за ниточки дергает? Это тебе не покажут.

— А что она генетикой голову морочила? Как это понимать?

— Это с ее слов, с Кульбитиным был разговор. А вот почему? — Валабуев даже застонал от умственного перенапряжения. Так оно и бывает. Надорвешься не хуже, чем от лопаты. — Будто землю копаешь. — Сказал Валабуев, отирая лоб.

— Отсекайте лишнее, Сергей Сидорович. — Посоветовал Шварц. Он окончательно вошел в тему и помогал. — Так и самому недолго. Она с самого начала дурочку валяла.

— А то я не знаю. — Самолюбие Балабуева было задето. Он открыл ящик стола, показал трофей. — Если бы тебе к голове такое приставили?

— Потому и сочувствую. — Сказал Шварц.

— Ладно, отвлеклись. Представь, следующее. Что-то у них не сладилось. Но что? У этого Берестова бизнес свой. Причем здесь Кульбитин?

— Идите по начальству. И требуйте документы по музею.

— Не дадут. Скажут, не твое дело. Наше дело — убийцу найти и задержать.

— Но что-то они хотят, иначе бы давно списали, как нераскрытое. А тут, видите, Картошкина тряханули. (Шварц был в курсе.) А кто? Значит, там свое расследование.

— Знать бы, где. — Рассуждал неутомимый Балабуев. — Если так, Берестов отпадает. Он не меньше нас хочет с этой историей распрощаться. Кто заказчик? Армянин? Ловкий жук, бизнес не шуточный. Не договаривает. Но не подкопаешься. Как? Если его в Москве не было. Хотя заказать мог, за милую душу.

— Тетка его классно гадает. — Начал съезжать на свое Шварц.

— Леня, я тебя прошу. — Взмолился Балабуев. — Потерпи. Скоро заканчиваем.

— Или Плахов. — Шварц встряхнулся. — У того свои причины. Директор, подставляли его, крайний оказался.

— Думал я неоднократно. — Балабуев пригорюнился. — Не знаю, как его на свет вытащить, дразню постоянно, залез подлец в раковину и сидит.

— Значит, вернее всего действовать сверху, через начальство.

— Ясно, им Кульбитин нужен. Больше, чем нам. Кто его в иной мир отправил. Чего бы тебя иначе в Стамбул посылали? Держи карман шире.

— И в Купцовск. — Добавил Леня мечтательно.

— С этим погоди. — Вновь забеспокоился Балабуев. — Закончим дело, я тебе самолично самовар подарю. У тещи сохранился, еще родительский. Краник припаяешь и пользуйся. От неграмотности избавлялись под этот самовар.

— Да вы что…

— Я точно говорю. Будешь еловыми шишками мировой пожар раздувать.

— Сначала чаю, а уж потом. Может, и на пожар потянет.

— Знаю. — Балабуев молчал, молчал и встрепенулся.. — Нужно Берестова допросить по всей форме. Как подозреваемого. Пусть адвоката готовит. Тогда и поглядим.

Глава 52

Как ни ругаем мы порой милицию, а поглядишь на такого зубра, как Балабуев, и ясно — однозначно и убедительно, есть у нас кадры высочайшего класса. Для адвокатов интуиция — это не аргумент, но работникам сыска без этого ценного качества не обойтись. Преступник все еще на свободе, еще уверен в своей безнаказанности: пьет коктейль Маргарита, строит шикарные планы, злоупотребляет расположением прекрасных дам, казалось бы, с чего радоваться нам — щуплым правдолюбцам? Но появляется ощущение близкой развязки и трумфа справедливости, как ломота в суставах к перемене погоды. И предчувствие подсказывает — цель близка. Пусть Шварц размагнитился (Урал дело знает), зато Балабуев трудился сутками, даже во сне. Умные люди знают, если лечь натощак, отвернувшись от жены, многое приходит именно в голову. Сергей Сидорович готовил встречу с Иваном Михайловичем Берестовым.

Зима фактически наступила. Снега не было, но ждали его со дня на день. Сегодня с утра Леня встретил у здания Управления Машу Берестову. — Молодой человек — Остановила Маша. Леня был уже не так молод (но свеж), Берестовой не знал, первое знакомство оказалось не из приятных. Берестова, в отличие от благодушного Шварца, была настроена решительно. Взяла Леню за рукав, приблизила к себе. В женских глазах свинец и цинк — металлы с недружелюбной репутацией.

— Так и сказала, в следующий раз шутить не будет? — Переспросил Балабуев. — Угроза при исполнении. Жаль, свидетелей не было. — Видно, Балабуев ничего не забыл, не простил и был готов принять вызов. — А ты?

— Не знаю ничего. О чем это?.. Ах, не знаете. Тогда передайте вашему начальничку. Шутить не буду.

— Начальничку? Так и сказала? Ах, ты, курица. Дожили. Кто бы посмел со мной так разговаривать. — Балабуеву даже захотелось посмотреть на себя в зеркало. — Нет, Леня. (Шварц и не думал возражать.) Мы их выведем на чистую воду. Завтра Берестов явится.

— Как вы так быстро?

— Дежурного послал с повесткой. Позвонил предварительно.

— Позвонили?

— А как же. Знакомство у нас в больнице состоялось. Теперь захотелось продолжить. Он не возражал. Понимал, что никуда не денется. Берестова трубку взяла. Потому на тебя бросилась.

— Значит, согласился… — тянул свое удивленный Шварц.

— Я, можно сказать, просил. Обязательно нужно… Если помощника взять хотите, буду только рад.

— Адвоката, то есть?

— Ну, да. Только без дочери. Родственница, эмоциональная. Так что, завтра, Леня, в девять ты у меня. Поглядим на дорогого Ивана Михайловича. А теперь, что я по этому поводу думаю. Мне врач твердо сказал, необходимости в пересадке нет. Удивился даже. Откуда вы взяли? С такими почками даже после милиции живут, если, конечно, прессуют в щадящем режиме. Климат сухой, диета… Берестов это знает. Значит, наш Иван Михайлович сознательно слух распустил. А для чего? С больного и убогого какой спрос. Скажет, на операцию, куда подальше. В Израиль, скорее всего, там всех принимают. Медицинский туризм, святое дело. И воздух подходящий, пустыня кругом, верблюжий дух. Потом пойди, узнай, что с ним. Евреи христиан отдельно хоронят. Справочку выправят на раба Божьего, паспорт перепишут и растает наш Иван Михайлович, как утренний туман. А там и дочь. Тогда, конечно. Как это в песне? Вагончик тронется, перрон останется… И заживут новой красивой жизнью. Если, конечно, мы позволим. Главное, денежки, а они, думаю, у Ивана Михайловича карман сильно оттопыривают…

Все это Балабуев надумал заранее, и на следующее утро встречал Берестова в самом приветливом расположении духа. Иван Михайлович откликнулся на приглашение, пришел не один, а с близким человеком, которому поручил заботу о своем здоровье.

— Сперанский Игорь Маркович. Рад буду способствовать. Хоть, сами понимаете, не знаю, чем могу. — Игорь Маркович был небольшого роста, лысый, морщинистый, большеухий и очень живой, по контрасту со степенным лунноликим Иваном Михайловичем. Глаза Игоря Марковича сверкали, а у Ивана Михайловича сонно плыли, и, как бы, мерцали, если уместно привлечь это сравнение.

— Врач? А про специальность позвольте узнать? — Приветливо справлялся Балабуев.

— Нет, адвокат. Но, представьте, из медицинской семьи. Хоть больше по женской части, но могу оказаться полезным. Сейчас такое время. Одни лекарства пью с Иваном Михайловичем.

— Может, и я как-нибудь присоединюсь. — Балабуев съездил под стол и выставил бутылку минеральной воды. — Боржоми. Вот, коллега принес. — Шварц воду не носил, но по замыслу годилось. А Балабуев продолжал: — Знаете, как в народе говорят? Поздно пить Боржом, когда почки отвалились. Наверно, знают, раз говорят. Я потому и взял именно Боржоми, что не поздно. В самый раз. А со святыми упокой… еще успеем присоединиться. Мы ведь с батюшкой не всегда ладим, уводит наших подопечных от Уголовного кодекса в лучший мир. Вы на кладбище давно были? Такие памятники, в граните, мраморе, вершина, буквально, в облаках. А где же им быть, когда такие люди. Не поделили первичный капитал, и, вот, пожалуйста. Зато провожают с певчими. Каррероса, говорят приглашают и этого, как его… забыл… Специально русский язык изучил, помните, как оно у Маяковского? Сам не видел, рассказывали, пожарная машина выезжала, дым столбом, думали пожар, а это ладана накурили. Нас с вами это не касается. Но врач, видите, обнадежил, не скрою, рад, искренне рад, на поправку дело повернуло самым чудесным образом. И об операции рано, хоть, чего Бога гневить и наперед загадывать? Это сейчас не тот случай. Можно смело беседовать, и если сочтем нужным, еще и еще раз….

Кто из нас (читателей) еще не знает, может сейчас поучиться. Фирменная манера Сергея Сидоровича, ясно, не на каждый день, а для особых случаев, когда нужно, как следует, раскачать и разогреть своего (как его назвать?) гостя… Пусть пока так.

Иван Михайлович вежливо улыбался и устроился слушать молча. — Что-нибудь хотите уточнить? — Балабуев перевел дух и обратился к адвокату.

— Всего лишь хочу подчеркнуть. Сами должны понимать. Болезнь имеет серьезный характер, и даже временное улучшение… — … знаю, знаю, — пытался вмешаться Балабуев, но Игорь Маркович довел мысль до конца… — и даже временное улучшение не дает повода для оптимизма. Я хочу просить, чтобы вопросы к Ивану Михайловичу не были слишком утомительны и многословны. Для того и я здесь, чтобы лишним не затруднять… Других причин, сами понимаете, нет и быть не может…

— … знаю, знаю, — еще раз наскочил Балабуев и вновь был отвергнут. — Все дело в том, что мой, как бы… клиент, хоть, конечно, у нас простая беседа (— можно, клиент, — согласился Балабуев) так вот мой клиент имеет одну особенность.

Игорь Маркович взял паузу, ожидая вопроса, но теперь Балабуев смолчал, и Игорь Маркович продолжал.

— Да, именно особенность. Внезапного ухудшения состояния здоровья. Нельзя волноваться категорически. В этом случае разговор придется немедленно прекратить.

— Я об этом и сам говорю. Разве заинтересован волновать… Балабуев приложил руку к груди, и обменялся со Сперанским понимающими улыбками. — Я потому и просил не самому, а только с помощником. А теперь вы позволите?

— Только осторожно.

— Именно так. Тем более, что выполняю поручение самого Ивана Михайловича. — Тут все глянули разом на Берестова. Тот пока сидел мирно, с благодушной улыбкой, в которой, впрочем, было немало мудрой печали.

— Ведь Кульбитин Павел Николаевич, — пояснял Балабуев, — был с Иваном Михайловичем в дружеских отношениях. Это для нас — работа, а для Ивана Михайловича — личная потеря. Потому его пожелание найти преступника я воспринял, как личную просьбу. Это теперь мы счастливо встретились, а тогда прямо с больничной койки прозвучало, можно сказать, как последнее напутствие. Найти и обезвредить. Я так и воспринял.

— Это правда. — Подтвердил Игорь Маркович.

— Зато теперь, когда вот так сидим… однако… видите, как получается…

— Но и чрезмерно торжествовать не следует. Силы моего клиента, сами понимаете, подорваны болезнью… Давление подскакивает…

— И я не заинтересован. Это так, для знакомства. Леонид Германович, будь другом, налей Боржоми. А мы, господа, давайте начнем. За господ не извиняюсь, так теперь у нас принято. А если что: тамбовский волк, тебе господин… По моему, удачно. Игорь Маркович, располагайтесь удобнее. Что вы на самом краешке устроились?

— Именно потому, что пора начинать.

— В каких отношениях, Иван Михайлович, вы были с Кульбитиным? Ясно, что в дружеских. Но, может быть, каких иных? Деловых, в частности.

— Не состоял… или, что в таких случаях говорят…

— Неважно, что говорят, важно, что не состояли. Я почему спрашиваю. Павел Николаевич, как оказалось, позволял себе инициативу проявить в хозяйственных делах. Проекты затевал. Видите, вашу дочь решил возвести, так сказать, на пьедестал.

— Не скрою, Павел Николаевич симпатизировал моей дочери. Как, впрочем, и Плахов Алексей Григорьевич. Что же тут удивительного, если, как вы говорите, пьедестал.

— Ничего удивительного. Прямо скажу, можно поздравить. И вас, как отца. Но ведь такой бенефис денег стоит.

— Павла Николаевича инициатива. Хоть встретила мое одобрение. И поддержал материально по мере скромных возможностей. Хотелось Машеньку порадовать. Она, вы, наверно, знаете, Византией с детства увлекалась. Даже вплоть до болезненной формы.

— А Павел Николаевич знал о болезненности?

— Не только знал, но проявлял большое участие. Со мной, ведь, сами понимаете…

— Понимаю. Но вот по поводу скромных возможностей. Завод в городе Купцовске трудится не без вашего участия, как одного из важных членов Правления ЗАО (для тех, кто еще не знает: закрытое акционерное общество). Дело не в доходах, просто хочу оттенить свойство…

— Странно ставите вопрос. — Вмешался Игорь Маркович. — Можно подумать, вас интересует имущественное положение Ивана Михайловича. Если так, то совершенно напрасно.

— И я о том же. — Подхватил Валабуев. — Просто уточнить. Заслуженный человек. Гордиться можно. Это раньше было как-то не принято. Ложная скромность. Зато теперь…

Вмешался сам Берестов. — Мне много не нужно. А дочь после меня пусть распоряжается.

— Моя мысль! — Подхватил Валабуев. — Просто хотел на резкость навести для ясности. Но разве вы с Кульбитиным… Кстати, тут до вас иностранный гражданин Антонян побывал. Буквально, на вашем месте. С удовольствием вспоминал Павла Николаевича и вас…

— Позвольте. — Берестов задвигался.

— Да, да. — Подтвердил Валабуев. — Деловой человек, но обещал в наших краях задержаться. Сам вызвался. Так что сможете иметь удовольствие…

Никакого удовольствия эта новость Ивану Михайловичу не доставила. — Какой Антонян? — Это Берестов спросил, а Сперанский ринулся в бой.

— Я категорически возражаю…

— Сергей Сидорович… — дружески подсказал Балабуев…

— Господин следователь, я против ведения разговора подобным тоном. Иван Михайлович находится здесь в качестве свидетеля…

— Только так. — Тут же подтвердил Балабуев. — С лучшими намерениями. У меня недавно дочь Ивана Михайловича побывала, вот там пришлось пережить… не скрою.

Видно, Сергей Сергеевич, как опытный боец, постоянно меняет направление атаки, ищет слабое, уязвимое место. Вот и сейчас, не добившись реакции на свои слова, он добавил вскользь.

— Очень богатым человеком оказался покойный Павел Николаевич.

— Позвольте, а вы видели это богатство?

— Откуда. Сразу не проявится. Но были люди, которые в курсе. У меня и протокол есть. По итогам коммерческой деятельности. С кем так повезло, вот вопрос. Многие бы не отказались. И согласитесь, повод убедительный, за что жизни лишают. Причем, не скажешь, что только в нашем Отечестве, хулиганы-пьяницы, трах-бах, кирпичом по голове. Во всем мире так. А мы ведь мировых стандартов достичь хотим. Я, вот, недавно конспекты студенческие перебирал. Буквально на каждой странице. Шерше ля фам. Почерк еще детский, трогательный. Удивился. Поверите? Как время вперед скакнуло. Теперь эта ля фам… Я ведь, Иван Михайлович, с вашей дочерью обсуждал. — Берестов вновь отмолчался, и Балабуев (разочарование, если и было, не показал) вернулся к прежней теме. — Плахова я опросил. Не он. Слабый, откровенно говоря, человек. Можете мне поверить. Романтик. А к деньгам особое отношение нужно. Это только Император римский говорил, что не пахнут. А наши энтузиасты подхватили. Еще какой аромат. Никакая Шанель не сравнится, хоть за ухом, хоть в другом месте. Потому вы меня, Иван Михайлович, и заинтересовали.

Опыт у вас большой. Еще с Купцовска. А здесь интересы общие. Византия, Византия…

— Стоп, стоп… — Вмешался Игорь Маркович. — Византию можно оставить, а все остальное убрать. Хотите фантазировать, пойдем в кафе. И вообще, слушать вас, господин следователь, интересно, не скрою. Но недоумение возникает от обилия посторонних мыслей. Может, и нам конспекты писать?

Тут Иван Михайлович вторгся в разговор. — Павел Николаевич обращался. Мы как познакомились. Рукописи. Для меня что? Редкость, конечно. А для ученого — огромное событие. Может быть, одно на всю жизнь. Не часто ученому такое в руки попадает.

Вот и я о том. — Валабуев оживился. Разговорил, наконец, сфинкса. — Не знаю, наверно, нескромно. Но большая вам благодарность от науки. Знаю, что и в Матенадаране побывали. Мне Антонян рассказывал. Что интересно, был этот Антонян ученый, у Павла Николаевича опыт перенимал, а стал дельцом. Представьте себе. Оружием торгует. И не скрывает, фотографию, то есть, вырезку из газеты, Павел Николаевич бережно хранил. И общались они, уже после того, как этот Антонян свою коммерцию развернул. Значит, нашлись общие интересы.

— Послушайте, господин следователь, — вмешался Сперанский, — что вы всё — Антонян, Антонян. Кто такой? К нам вопросы есть? А вам, — он обернулся к Берестову, — рекомендую не отвечать. Все это, — Сперанский развел руки и помахал, — какое-то летание. Прыг, скок. — Для этого, господин следователь, нечего людей из дома приглашать и беспокоить. Тем более, на постельном режиме. Позвольте пропуск подписать, и мы пойдем.

Все замолчали. Казалось, так и закончится. А именно, никак. — Знаете, что я скажу. — нарушил молчание Валабуев. — Конечно, попросил я вас не зря. Тем более в вашем присутствии, господин Сперанский. Значит, чем-то располагаю. Кое-что про деятельность Ивана Михайловича в городе Купцовске мне известно. Вы дослушайте. — Остановил Валабуев адвоката. — А я обещаю больше посторонними материями не отвлекать. Мне ваш соратник по кооперативу уральскому известен. Дело его поднял из архива. Директорский сынок. Гиблый человек. Наркоман со стажем. Что для него собственный папаша? Ничто. Где вы только находили таких, Иван Михайлович?

— Никакого отношения к теме разговора не вижу. — Сперанский решительно встал. — Это какие годы сейчас, чтобы так злоупотреблять? Это, извините… — Иван Михайлович тоже стал подниматься.

— Игорь Маркович, — обратился Балабуев по родственному, — куда спешить. Ведь, как обещал, так и выходит. Поговорим начистоту, и разойдемся. И мне интересно, и вам. А про кооперативы, кто теперь смеет плохое слово сказать, когда такую страну раскачали. Цветочки. Я вот на что внимание хочу обратить. Посидите еще немного, кто знает, когда еще придется. — Балабуев открыл стоящий в углу сейф и вытащил целлофановый пакет. Не без некоторой торжественности поднес Берестову. — В пакете лежал злополучный пистолет-зажигалка. — Нельзя прикасаться. — Предупредил Балабуев. — Потому что пальчики. Известно, чьи. Так ведь, Иван Михайлович? — Балабуев повертел пакетом и вернул его в сейф. У меня и дочери вашей отпечатки есть. И ваши. — Балабуев кивнул на стаканы из-под Боржома. — Ну, это я так. не стану злоупотреблять, как вы опасались. Потому что, вопреки отдельным мнениям, закон соблюдаю. А вот это сохраню, опять же, во имя закона. Вещественное доказательство. А личность под это доказательство искать долго не нужно. Что скажете, Иван Михайлович?

Тем, кто забыл о Шварце, самое время вспомнить. Он не произнес ни слова. Сидел молча. Что Леня думал, неизвестно. Может быть, восхищался следовательской выдумкой, может быть, наоборот, возмущался коварством.

— Скажу, — прохрипел Берестов. — Павел был изрядный негодяй. Вертел Плаховым, как хотел. Не скрою, было и мое участие.

— Минутку, — перебил Сперанский, — мой клиент находится в критическом состоянии. Нуждается в срочной медицинской помощи.

— Да, разве я. — Тут уже Балабуев возмутился. — Не только не смею использовать, но и не слышал. Иван Михайлович, он сейчас как на исповеди…

До исповеди было далеко. Иван Михайлович держался и даже разговорился. По крайней мере, Сперанского усадил и продолжил. — Маша — чистая душа. Специально пошла к Павлу, чтобы того образумить.

— Иван Михайлович, ваш рассказ… — Предупредил Сперанский.

— Не записываю я. Вы же видите.

— Была она у него, у Кульбитина… Но никакого отношения не имеет.

— Кто же тогда?

— Стоп. — Вмешался Сперанский. — Я категорически требую на этом пре-кра-тить. И протестую против применения недозволенных методов следствия. Намеренного доведения свидетеля до обострения болезни.

Ивану Михайловичу стало не по себе. Может, на самом деле. Но артист из него получился бы хороший.

— У нас свой врач. — Засуетился Балабуев.

— Сперанский удержал Сергея Сидоровича. — Форточку шире откройте. Воды дайте.

— Боржоми, Боржоми… — Распоряжался Балабуев. Иван Михайлович глотнул таблетку. — Эту под язык. — Командовал Сперанский.

— Давно говорил, — похвалил Балабуев (и здесь он успел), — адвокаты должны курсы первой медпомощи проходить. Не забуду мать родную все знают, а как до Альцгеймера доходит…

Игорь Маркович момент не упустил. — Позвольте, причем здесь Альцгеймер?

— Очень кстати заметили. Память, хоть караул кричи, на вопросы следствия полная забывчивость. Амнезия называется. Не помнит ничего, Или путает так, что помогать устанешь. Чем не Аоьцгеймер? Хорошо, хоть женщин Бог миловал, Ивану Михайловичу в утешение.

— А это, извините, как понимать?

— Вы, Игорь Маркович, сами говорите, женскими болезнями увлекались. А у этого пола с памятью полный порядок. Как вспомнит, значит, так оно и есть. А не вспомнит — так и не надо… Давайте, пропуск подпишу.

— Посетители ушли. Леня глядел на Балабуева. — Ухожу я, Сергей Сидорович. До таких высот мне не дорасти. А санитаром быть не хочу.

— Уйдешь, Леня. Сам тебе проводы устрою. А пока трудись. Не Берестов это. Не мог он. И не эта дура. Конечно, пришла к Кульбитину, наскандалила. Наговорила. А он взял и побежал к папаше. Вот по дороге…

— Но вы с зажигалкой. Как такое могло придти в голову.

— Она мне сама сказала, чтобы я отца не беспокоил. Потому я полагал, не вводила его в курс дела. Ты слышал, я пару раз в разговоре эту тему заводил. Он не откликнулся. Тогда я эту зажигалку и пустил в ход. Знакома она ему. Но если бы… — Балабуев замолк, будто наткнулся на невидимую преграду. — Чего он так переполошился? Значит, принял за пистолет. Узнал. А где он? — Сыщики остолбенело глянули друг на друга. — Пистолет у нее…

Стали собираться. Уже вышли, двинулись по темной вечерней улице, когда произошло неожиданное. Из мрака явилась Берестова и выстрелила дважды…

Глава 53

Прошло четыре дня, прежде чем Балабуеву разрешили навестить Шварца в госпитале. Непосредственной угрозы для жизни не было. Сутки подержали в реанимации (так положено), потом перевели в палату, и вот теперь допустили посетителя. Сергей Сидорович прорвался первым.

— Я для Натальи твоей постоянный пропуск выписал. Будет около тебя. — Балабуев помолчал. Говорить ему было трудно. Пули предназначались для него, и если бы Леонид Германович не опередил, и не прикрыл, так бы оно и было. Одна пуля застряла в кобуре с шоколадками (оказывается, Леня и там их носил), другая угодила в легкое. А могла и в сердце.

— Лежи тихо. — Волновался Балабуев. — Говорить тебе никак нельзя. Чуть кашлянешь и меня выставят. Я буду рассказывать. Новости, сказали, можно. Картошкин о тебе статью написал. Волновался за тебя страшно. — Балабуев глазами и жестом попытался показать волнение. — Ну, и сам понимаешь. Наталья целое наводнение организовала. Больше, чем от реки Хуанхэ. Она там внизу, ждет не дождется.

Шварц лежал молча, но глазами водил. Показывал, что интересуется. — Балабуев глянул на часы. Еще помолчал. Видно, молчание дается ему с трудом, но и говорить непросто (так бывает). — Я, Леня, — наконец, сказал Сергей Сидоровия, — сам понимаешь. Здоровьем тебе обязан, может быть, жизнью. Хотел бы быть сейчас на твоем месте. Это честно. Не знаю, как еще можно сказать. Ну, а что из этого следует, сам понимаешь. — Балабуев замолк, попытался сделать движение в сторону несчастного Шварца, но не сделал. Откашлялся. — На десять минут разрешили. Шесть осталось. — Значит, так. За Плаховым пришли, на столе нашли записку. Признание. Его работа. Кульбитин за его спиной сделку на огромные деньги провернул, какой-то контракт. Как они умудрились, не знаю. И что за контракт такой. Плахов не пишет. Все документы он уничтожил, сжег, клятвенно заверяет. Ну, это не наше дело. Машу — подругу свою выгораживает. Она сейчас экспертизу проходит, психушка ей светит, если ты не станешь требовать дополнительного расследования, как пострадавший. Не будешь? Я так и думал. Но ты погоди, сейчас ответ от тебя не требуется, немного оживешь, тогда и решишь. Плахов клянется, прощения просит, что не пришел раньше с повинной. Из записки толком не поймешь, но я думаю, что-то там в этих бумагах было, не хотел он светиться. Думал, обойдется, и концы в воду. Не обошлось… Тут тебе и вся история. Иван Михайлович наш жив, а что здоров, не поручусь. Вот где его деньги понадобятся, Машу свою выкупать. Сперанский ко мне на разговор просится. Насчет переквалификации статьи обвинения. Они уже свою работу начали. Наше слово свой вес имеет. Думаю, через два годика будут освобождать. За примерное поведение. Вот такие дела.

Валабуев помолчал, что-то обдумывал. — Леня, можно я скажу от себя, а ты подумай. Уверен, будут они к тебе обращаться. Ходатайство от твоего имени, претензии, просьбы о смягчении, такое прочее. Для них все сгодится. От тебя немало будет зависеть. Прошу, Леня, не продешеви. Пошло оно все к черту. Что нам с тобой только пули получать? — Валабуев протер глаза, один, а потом второй. — Тут вот что. Придет этот Сперанский. Знаю, на что он станет намекать, позволь, мне вести это дело от твоего имени. Найду, что сказать, ты мне только мигни, если согласен. Если нужно подумать, думай. Я буду приходить. Что, сейчас хочешь мигнуть? Всё. Принято. Значит, хоть что-то я могу для тебя сделать. Не сомневайся. Валабуев Сергей Сидорович не подведет.

Глава 54

— Как ты, Сергей Сидорович, уходить от нас не надумал? Знаю, что не ответишь. Но за вопрос не обижайся. — Говорил Шемякин Балабуеву. — Вы поговорите, а я поеду. Нужно внучку повидать. А то, спрашивает. Дед, ты где? Располагайтесь свободно. Я Люсе (секретарше) скажу, пусть присмотрит. Люди вы некурящие…а все прочее… может, чаю захотите, у нее в холодильнике и торт есть…

— Всё по чужим кабинетам. — Пожаловался Закс, когда они остались вдвоем. — А свой? Нет, представьте. На колене работаю, как вождь мирового пролетариата, если помните. Для нас — ветеранов любое сравнение годится. Люди не гордые, главное, чтобы дело делалось. Ну, это к слову… Сядем вот здесь… Или вот тут. — Закс пренебрег столиком, за которым обычно велись переговоры один на один, и выбрал места за длинным столом, где-то в середине. — Разговор деликатный, — пояснил Закс, — хочется без подслушки. Генерал ваш уверяет, можно разговаривать спокойно. А мои ребята машинку сделали, разговорные звуки гасит. Если не возражаете, включим. — Закс достал коробочку, поставил между собеседниками. Из коробочки неслось чуть слышное шипение. — Должен вас просить, чтобы история эта не попала в печать. Знаете, как бывает. Охотников много, за всеми не уследишь. И вот, что еще. Вы, Сергей Сидорович, человек государственный. Знаете, что значит слово офицера. Майора.

— Капитана. — Поправил Балабуев.

— Майора. Есть приказ о присвоении вам очередного воинского звания. Своими глазами видел. И вы увидите. Но будете должны подписку дать о сугубой секретности.

— А если не подпишу? Звание отберут? — Кисло пошутил Валабуев.

— Подпишете. Дело не в звании. Все мы люди служивые. С вашим генералом смолоду вместе по горам и лесам гоняли. Вам это нужно, Сергей Сидорович, вы без нашего дела задохнетесь. Но правила общие, соблюдать должны. Вы ведь на вашего подчиненного бумагу завели? На Агронома…. Вот видите. А тут только неразглашение…. Работать будете в нашем Управлении.

— Под вашим руководством?

— Есть люди помоложе. Я — консультантом по стариковски. Чтобы без дела дома не сидеть. — Семен Иосифович запустил палец себе в голову. — У нас открытая дорога, как раз для людей вашего возраста. Сами оцените. Все ваши документы оформлены. Да, что я про секретность. — Семен Иосифович вроде бы рассердился сам за себя за многословие и тут же подтвердил. — Разболтался. Но вы, Сергей Сидорович, человек для меня уважаемый. Потому я рекомендовал.

— Куда рекомендовали? — Разговор происходил в сумерках, и лица видны были неотчетливо.

— Здесь лучше по порядку. — Закс поерзал на стуле, устраивался удобнее. — Не люблю мягких кресел. Энергию отбирает от верхней части тела. Это у телевизора можно себе позволить. А здесь, пожалуй, твердость нужна. Вы как относились к процессам, идущим в стране? Знаю, особого энтузиазма не проявляли. Следили за соблюдением законности. И это похвально. Многие веяния вас миновали, обошли стороной. А для нас, извините, не поясняю о ком это — нас, проблема была. Ведь покатилось всё, как машина на дороге в горах, когда тормоза отказывают. Так и станет разгоняться до самой пропасти. Потому по ходу спуска предусмотрены специальные тупички, чтобы было куда заскочить и остановиться, тормоза наладить или, по крайней мере, жизнь себе спасти. Вот и нам нужно было такие тупички искать, чтобы сохранить, что можно. Переждать, не допустить полной катастрофы.

— Музей Византии — один из тупичков?

— Знал, что на вашу сообразительность могу рассчитывать. Именно так и есть. Музей истории Византии. То, что нас с вами прямо касается. Хорошее зданьице. Особнячок в центре города. Памятник архитектуры. Может быть, памятник, а может, нет, потому что без нас его бы давно съели. Разнесли по кирпичику и устроили элитный комплекс. Кричали бы оголтелые, руками размахивали. Днем интервью, сопли, бла-бла, как можно, а ночью все равно бы снесли. Сами ведь капитализм отлаживали, отхаживали за него толпами, а теперь он, капитализм — сам хозяин, зашагал так, что под ногами хрустит и пищит. Жалуйтесь, господа, только в зеркало на себя прежде поглядите. Кому он теперь нужен этот музей? Как думаете?

Валабуев не ответил.

— Если думаете — никому, ошибаетесь. — Строго сказал Закс. — Нам он с вами нужен.

— Мне вряд ли.

— Поддались общему настроению? Пока этот факт отметим и пойдем дальше.

Тут секретарша позвонила, обеспокоилась. — Семен Иосифович, может, свет включить?

— Чуть позже, Люся. Минут через десять. — А Балабуеву сказал. — Такие истории, как наша, во мраке на сказку похожи. Хоть имеют вполне реальное содержание. Так вот. Обратили взгляд на этот музей. Павел Николаевич, уважаемый, многолетний наш сотрудник проявил инициативу. Умница. И, заметьте, великолепный знаток истории. Он мне наедине лекции по истории Византии читал, заслушаешься. Идем по лесу, а он наизусть шпарит из Византийской поэзии. Выдающийся был человек. Буквально, академик Аверинцев. Не слышали? Поинтересуйтесь. Интеллигенция на своих знаменах это имя пишет, чтобы на всей планете благодать воцарилась и всеобщее целование. Только не всюду получается и не в те места. — Закс вздохнул. — Ну, это к слову. А тогда Павел Николаевич меня убедил. Проявить интерес. Достоинства очевидные. Ученые со всего мира. Любые конференции. Состав участников. По культуре, по политике. По экономике. Любые вопросы можно решать. И народу польза, знаете эту сладкую присказку про второй Рим? Это, значит, Византия пала — она второй была, третий Рим стоит, а четвертому не бывать. Под третьим — Москва имеется в виду, лежишь на печи, палец в носу, а он — этот наш третий Рим, как поднялся, так и стоит. Спорная присказка, но гипнотизирует. Четвертому не бывать, и точка… Не знаю, насколько вы к этим мантрам восприимчивы… А если нет, еще просветитесь.

— Вряд ли. Времени и так… знаете ли…

— На это времени не жаль. Даже не сомневайтесь. Не тот вы человек, чтобы в стороне остаться. Ну, и если чуть в сторону, нам, которые весь этот Рим должны охранять, такой музей — неплохая крыша. Не одна, конечно, как вы понимаете. На то он и город, чтобы под крышами… Мало ли, что понадобится. Так вот, некоторое время назад взяли мы этот музей под свою опеку. Вплоть до двойной бухгалтерии. Из-за нее и взяли. Часть шла прямо на историю, а частично контролировалось… вы ведь сами прикоснулись. Организационные мероприятия. Закрытые встречи и прочее. Ведь не только демократическая общественность интересуется. А люди издалека. У них свой интерес. Где договоренности заключаются о поставках оружия, где политика делается, негласные соглашения? Приедет такой вот Кудум.

— Кудум? — Удивился Балабуев.

— Крайний, скажете, случай. А в истории — не редкость. Но слишком горяч. Покушался на наших красавцев… Шума, как вы сами наблюдали, много…

А вот Павел Николаевич, большую работу развернул. Всех вместе собрал. Когда альбом мемориальный выйдет, сами увидите. Ведущий византолог мира. Государственную премию посмертно получит. Доску мемориальную откроем. Может, и музей его именем назовем. А почему нет?

Семен Иосифович взял паузу. Совсем стемнело. — Ну, что, включим свет. Или продолжим? Минут пять… Тут мы сами виноваты. Нельзя было так. Работа шла. Вы бюджет реальный вообразить не можете. Не музейный, а от общей деятельности, от встреч, от соглашений… сами понимаете… Замечательный человек Павел Николаевич. И мы ему по заслугам воздадим.

Семен Иосифович помолчал. А потом добавил, так в торжественном докладе переходят от масштабных достижений к отдельным недостаткам. — Но увлекающийся. Мы его не сдерживали, и зря, сам остановиться не мог, а я проглядел. Государство в государстве хотел создать наш Павел Николаевич. Выставку организовал, на собственном энтузиазме. Это еще мелочь, готов был Турции войну объявить. Шутки, конечно, но под них и аппетиты росли. Замечательные проекты в голове вынашивал, если бы в одних мечтах наша жизнь протекала. Но ведь и реальность нужно учитывать. А реальность его увела с пути истинного на путь стяжательства. А на этом пути такие ухабы случаются, не только ноги, голову потеряешь.

— Позвольте, Семен Иосифович. А Плахов?

— Слабый человек. Увлекающийся женским полом, даже скорее, увлекаемый. Если бы он в этих отношениях торжествовал, а так — мямля и подкаблучник. Я, знаете ли, особенно в эти дела не вникал, на Павла Николаевича полагался. Но спрашивал, не пора ли заменить? Хотел самого Павла Николаевича наверх передвинуть. Но он предпочитал в тени держаться. Я вам скажу, Сергей Сидорович, что вы и без меня знаете. Не опирайтесь на слабых людей. Либо предадут, либо сломаются, что для нас одно и тоже. Я тоже люблю в книжках почитать, когда есть свободное время. Повздыхать о чуткости, о тонкостях души. А выходит все это боком. То, что мы с вами и наблюдали. И совесть здесь не помощник. Нам ведь не Кульбитин был нужен, а документы. Иди, знай, где они. Портфельчик пустой оказался. Сами видели.

— Как же вы тогда Плахова выпустили?

— Как это выпустили? Он в таком розыске, и тогда просветили до нитки, можете не сомневаться. Чуть бы сунулся… а Интерпол на что? Он бы себя за убийство сам и подставил. И теперь никуда не денется. Как ему, неумелому. И что делать с этими бумагами он не знает, даже если допустить теоретически, что сохранил. Нет, он будет тихо отсиживаться.

А если тихо, может, и повезет. Дело, ведь, скверное, до конца не раскрыто. Главный подозреваемый в розыске. А дальше… будет от него зависеть. Мы — люди не злые. Но уверен, он эти документы уничтожил. И очень правильно поступил… Ну, ладно, пора свет включать, а то тоскливо на душе становится.

Семен Иосифович связался с бесплотной Люсей. И свет вспыхнул. Собеседники некоторое время молча таращились друг на друга, как бы знакомились заново. Семен Иосифович расчувствовался после долгой речи и вздыхал, тер голову. Балабуев выглядел бодрее.

— Спасибо, за прояснение.

— Вот-вот. — Подтвердил Закс. — Вы, наверно, и сами догадывались. Но я из уважения не мог не внести ясность. Между прочим, если такая зажигалка красивая, могли и об оригинале подумать. В криминологии такие случаи описаны с подменой. Не в упрек вам, конечно. Я ведь тоже, как видите, упустил. А тут еще такой жук, как ваш Иван Михайлович.

— Он не мой.

— Ваш, ваш. — Добродушно подтвердил Закс. И останется за вами. Вот увидите. Деваться ему теперь некуда. Пожизненно. С вами вместе и проследим.

Валабуев не стал спорить. Нужно было ему что-то сказать, но слова не находились. Заканчивалось все как-то невыразительно, хоть и в генеральском кабинете.

— И насчет этого, как его, Шварца, побеспокойтесь. У нас с вашим генералом был такой же дружок. Вместе служили. Получил пулю, отлежался, уже на ноги встал. А потом скоротечная чахотка… Сейчас время другое, но все равно, равнодушия нельзя допустить. Станет из госпиталя выписываться, дадим путевку на выбор, за счет вашего музея.

— Музея? — Поразился Валабуев.

— Ну, а как же. Ведь он для музея старался. Так или нет?

— Так. Но один он не поедет.

— Значит, две дадим. С сотрудницей, как я понимаю. Вторую частично придется оплатить. Нельзя порядок нарушать. Ничего, ему большая премия положена. С этим нетрудно. А как вы, товарищ майор? Не жаль с таким культурным учреждением расставаться?

— Я на службе.

— Вот и я говорю. Именно, на службе. Сергей Сидорович, знаете, как в американских фильмах. Сделаю вам предложение, от которого нельзя отказаться. Музей Византии. Привыкли вы к нему. Я за вами, извините, наблюдал, не совсем из любопытства. Вот и займитесь. Как вам должность директора?

— Мне-е?

— Именно вам. Вы в музейные тайны проникли. А если не совсем, дополните со временем, дело поправимое. Главное, человек вы здравый, до многого своим умом дошли. Умеете уроки извлекать, а это очень полезно. Перспективы огромные. По части науки — любые возможности. Некоторые мероприятия придется с нами согласовывать, так вам же и лучше. И тоже не в ущерб науке и практике. Вместе сможем немало полезных дел совершить. Еще щит прибьете к воротам Царьграда. Я вряд ли увижу (Семен Иосифович печально вздохнул), а вы прибьете.

— Я юрист. — Балабуев приходил в себя.

— А я на плотника не рассчитываю. Хоть тоже был выдающийся прецедент. Именно поэтому — юрист. Профессия самая подходящая, а то, что раньше не понимали, большой нам всем минус. Человек вы честный, проблем с совестью нет.

— Крестили когда-то. — Балабуев сказал, и сам удивился.

— Многих крестили… А почему, извините, вспомнили?

— По работе один подходил. Интересовался. Просил крестным отцом быть.

— Не Картошкин, случайно? — Энергия Семена Иосифовича не иссякала. — Он? Вот вам знак свыше. — Закс всплеснул руками. — Я ведь собираюсь его заместителем вашим предложить. А он сам… — Закс глядел с восторгом, не скрывая. — Приятно знать, что совпадает… — И показал пальцем в потолок. — Значит, крестным отцом? Вот сюрприз.

— Я бы Шварца предпочел.

— Понятно. Но ведь он сам, видите как. Поверьте мне, старику, Картошкин вам нужен. Этот так обтешется, индюком будет вышагивать, через год не узнаете. Ученый. А сверху мы с вами проследим, не дадим с пути свернуть. Видите, как с Павлом Николаевичем нехорошо получилось. Соблазнился недозволенным, себя подвел и нам загадку задал. — Закс тяжело вздохнул.

— Погодите. — Даже для поворотливого и быстрого Балабуева было слишком. — Я должен подумать.

— Не просто подумать, а принять решение. — Торжествовал Закс. — Картошкин. Доказал вам личную преданность. Был у нас повод с ним пообщаться, хотя сам он в подробностях не запомнил.

Ругал вас в беспамятстве, Сергей Сидорович, на чем свет стоит. Хорошо, что вы не слышали. Но пакостей не говорил. Вам же и доложил, как я понимаю. Не пожалеете.

— Я подумаю.

— Подумайте, товарищ майор. Месяц срока у нас есть. Я пока позабочусь, чтобы Плахов не всплыл, по крайней мере, в живом виде. И табличку приготовлю. Музей истории Византии. Директор. Валабуев Сергей Сидорович.

Глава 55

Времени прошло немного, и дополнить рассказ почти нечем. Музей Византии работает, и новый директор осваивается в своей должности. Кто сразу оказался на своем месте — Картошкин. Впрочем, это и так было ясно. Дистанция между ним и Сергеем Сидоровичем полностью сохраняется. Валабуев не забыл снисходительные взгляды, которыми одаривал его Федор во время тягот следствия, и старается ничего подобного впредь не допускать. К тому же Валабуев Картошкина крестил, то есть, стал ему крестным отцом. А крестной матерью оказалась Света и, похоже, не только матерью. Но это дело сугубо личное. Исчезновение Плахова прошло как-то незаметно, по крайней мере, о нем не вспоминают (или стараются не вспоминать), будто и не было такого Алексея Григорьевича. Сейчас музей собирает большую конференцию с участием зарубежных гостей, а посколько такие конференции предполагается сделать регулярными, то информация (в том числе, эта книга) может оказаться полезной для тех, кому есть что сказать об истории Византии. Кстати, Картошкин провел исследование, в котором утверждается, что отечественная традиция выражать свои эмоции на заборах пошла именно с осады Константинополя дружиной князя Олега. Взять город тогда не удалось, но дружинники не только щит прибили на ворота (это само собой), но исписали снаружи стены обращениями к прекрасным византийкам и их мужьям. Тем, в частности, предлагалось выйти и поговорить именно по мужски, а там, чья возьмет, но мужья не вышли, а, наоборот, крепче зарылись под юбки и сарафаны своих подруг (брюки прекраснве дамы тогда еще не носили). Выводы делайте сами. По этой теме готовится защита диссертации, подробное сообщение о времени и месте защиты будет опубликовано в Вестнике Академии Наук. Такие теперь правила, чтобы отделить подлинные научные достижения от псевдонаучных, так что за работу Картошкина можно не волноваться.

Плохо сложилась судьба Ивана Михайловича Берестова. Вскоре после описанных событий Иван Михайлович вновь запросился на операцию по пересадке почки. Деньги у него, видно, были вдалеке от места постоянного проживания, и теперь Иван Михайлович снова захотел заняться обновлением своего организма. В Израиле такие пересадки — обычное дело. Уговаривали его не ехать, наши врачи ничуть не хуже, но Иван Михайлович уперся. Как раз тогда у нас была успешно проведена (впервые в мире!) операция по пересадке аппендикса от жертвы несчастного случая здоровому добровольцу. По гипотезе академика Нелюдимого, апппендикс, как и почка, был в древности парным органом, в котором запасались калории на зиму, и утратил (частично) свои функции при переходе от кочевого скотоводства к оседлому земледелию. (— Очень может быть, — подтвердил С.И.Закс, он просматривал академические журналы.) Факт, однако, что Берестов собрался именно в Израиль. Сергей Сидорович взялся Берестова отговаривать, он принимал участие в судьбе этой семьи и понимал (навел специально справки), что Берестову никуда ехать нельзя. Категорически. Может укачать на большой высоте (морем и того хуже), не тот наркоз дадут, катетер не туда вставят (или не оттуда достанут), мало ли, что может случиться с живым человеком… Не удалось отговорить упрямца, а Балабуев специально заезжал к Берестову. Тот, кстати, передал в Фонд Музея рукописи и просил принять участие в судьбе Маши, если что… Буквально, накаркал. В своем же дворе за неделю до отъезда Ивана Михайловича сбила машина. Двор темный, сам же и виноват… Иван Михайлович, кажется, опытный человек, должен был предусмотреть, тем более в ожидании исцеления, а тут сплоховал.

Маша находится в исправительном заведении психиатрического профиля, поэтому после смерти Берестова встал вопрос, где держать кота и птичку (еще одна не перенесла разлуки с хозяевами и умерла). Кота приютили соседи, но он сбежал, а птичка живет в кабинете Балабуева и ждет возвращения Маши. И еще, важнейшая новость. Нашлась панагия. Меняли мебель в двух комнатах музея (нашел Балабуев спонсоров), и иконка выпала из-за стола Кульбитина. Балабуев самолично отнес на экспертизу, оказалось, век не пятнадцатый, а восемнадцатый. Того времени панагий уже хватало, но, все равно, вещь ценная, хранится в сейфе у Балабуева, Маша будет рада. Квартира Берестовых опечатана, желающих на нее нет. То есть, были, и немало, но в жилконтору поступило указание, и охочие перевелись. Опять же позаботился Сергей Сидорович, взял квартиру на баланс музея, и Маша вернется на свою жилплощадь, что в современном городе совсем не просто. Между прочим, это не просто и для самого Балабуева, которому ставили на вид за нецелевое использование музейных средств, так что Сергей Сидорович возмещает убытки из своего кармана. Начальство всегда найдет как выкрутиться, на то оно и начальство.

В музейной экспозиции представлены скульптурные портреты с выставки, огранизованной П. Н. Кульбитиным. В одном из портретов с надписью: реконструкция головы знатной византийки, можно узнать Машу Берестову. Но можно и не узнавать, известно, что история часто трактуется совершенно произвольно, и самозванцев в ней хватает, так же как невинных страдальцев.

На отдельном музейном стенде с рукописями указана фамилия дарителя И.М. Берестова. И еще, с чего, пожалуй, следовало начать. В Мемориальном столе П.Н. Кульбитина хранятся отдельные кости императора Константина, в частности, его десница, помещенная в специальную шкатулку (раку). Ее Балабуев выставил на обозрение перед экзаменами в Высших учебных заведениях. Ничего не поделаешь (такое сейчас время), музею самому приходится зарабатывать. Впрочем, это к лучшему! Крепнет уверенность, что общение с ракой — возложение руки, целование и прочее (отдельно для профессорского состава) способствует успеху в учебе и и значительно повышает Международный рейтинг учебного заведения (и уже есть результаты).

Балабуеву очень не хватает Шварца. Леня вместе с Натальей осел поначалу в Купцовске, но потом беспокойная натура увлекла его в снежные Гималаи. Там Леня хотел принять обет посвящения, но не принял, поскольку в Гималаях для этого нужно брить голову. К этому Леня оказался не готов. То есть, душой готов, а головой (волосистой ее частью) пока нет — так он написал Балабуеву. Поэтому Леня застрял в миру, вместе с нами (грешниками) и собирается назад в Купцовск.

Вот еще новость. Из Купцовска в Стамбул-Константинополь отправилась делегация на средства бизнесмена Утюгова, чья жена успешно разродилась на могиле Машиной матери. По этому благому событию было организовано паломническтво. И люди своими глазами видели, как Машин прадед тайно явился из стены Святой Софии, паломников благословил, а после вернулся к себе, даже песчинка со стены не уронив. Притом под самыми бусурманскими надписями. Осенил и исчез… Злостных скептиков (куда же без них) отсылаем к Чудодейственному календарю, там это явление подробно описано.

По этому случаю готовится челобитная об амнистии для Маши Берестовой. Л. Шварц дал благодарственное письмо, что претензий к Берестовой не имеет и, наоборот, признателен за ее участие в Божьем промысле. Корявыми земными словами чувства не передать, а по сути так и есть. Наталья много времени проводит на могиле старшей Берестовой, молит денно и нощно, чтобы та вернула Леню в семью. И если покойница вернет (а похоже, что так и будет), то Берестовы со Шварцем сойдутся в радости и всепрощении.

По крайней мере, так рассудил Семен Иосифович Закс, который много размышляет над человеческими судьбами, так сказать, мировоззренчески. Балабуев делится с Заксом музейными новостями. Семен Иосифович часто наведывается в музей, но новый директор (хоть отношения дружеские) ключ от сейфа при появлении Закса демонстративно кладет в карман. Семен Иосифович приходит в восторг и вспоминает молодость, когда сейфов не было и в помине, документы приходилось хранить в сапоге, завернутыми в портянку, а сапог — под подушкой. (— Как ты понимаешь, я не все могу рассказать. — Добавляет Закс.

Где-то спустя месяц после назначения Балабуева, в музей пришло письмо. Вложено оно было в директорскую почту, которую распечатывал сам Балабуев, а внутри был еще конверт с надписью Балабуеву лично. Письмо было от Плахова. Вот этот текст.

Поздравляю с назначением. Писать много не могу, в объяснительной моей записке все сказано. Павла убивать я не хотел. Но когда узнал про его махинации, то был вне себя. Павлу я доверял, потому оставлял свободно печать и бланки. А оказалась бухгалтерия двойная. Был это несчастный случай, хоть выясняли мы отношения не только на словах. В портфеле были бумаги, куда он их нес, утверждать не берусь, возможно, Берестову. Уверен, что Маша ни о чем не знала. Бумаги эти я взял, просмотрел поверхностно, в суть не вникал, были там расчеты, какие-то инициалы и т. д. Все бумаги я тогда же уничтожил, если интересуют детали, у меня дома газовое отопление. Искать меня смысла нет, к тому же на этот счет я принял меры. Плахов.

Хоть написано сумбурно, но полезная информация содержится. — Сказал С. И. Закс. Балабуев показал ему письмо. — Соблазнились деньгами. Хотели под нашу бухгалтерию свою собственную подложить. А мы на Павла Николаевича полагались. Это его Берестов надоумил, старый, хитрый лис. Он ведь за купцовским заводом стоял. А там не только кастрюли делают. Им канал сбыта очень нужен был. А уж Кульбитин… Непростительно с его стороны. Кадровый работник. Ну, сейчас, сами видите, стремятся обзавестись капиталами. И этот туда же. Думаю, во время конференции до Плахова стало, наконец, доходить. Люди какие-то посторонние при Павле Николаевиче. Кульбитин должен был связи иметь, чтобы дела вести. Человек с фантазиями. Он бы из вашего музея не то, что выставку, Лас-Вегас устроил,

— И не посоветовался… — подсказал Балабуев.

— Он много чего успел натворить. — Обычно словоохотливый Семен Иосифович был сдержан.

— А кто у него тогда побывал? Плахов? Маша? С чего это он так заторопился?

— Может, и Плахов. — Согласился Закс.

— Вряд ли, — Размышлял Балабуев. — Они бы в музее все решили. А не вы ли, Семен Иосифович, в гости тогда заходили? Разбираться. И спугнули Кульбитина. Вот он к Берестову и побежал.

— Как ни отвечу… — Семен Иосифович глянул на Балабуева очень прямо, и взгляд придержал. — И зачем тебе? Скажу так. Про дела Кульбитина стало известно. Про то, что он уральские заводы стал незаконно к чужому бизнесу подключать. Такое долго в тайне держать нельзя. А ведь на доверии человек был…

— Это вы через Антоняна знаете?

— Кульбитина я проглядел. — Закс вроде бы и не слышал про Антоняна. — Кто же знал, что такой Берестов рядом заведется. Пока спохватились… пока прозрели. А он засуетился, потому что я очень строгим могу быть. И попался Плахову под руку. А вот что Кульбитин вынес, мне нужно было знать. И где эти бумаги. Наши клиенты были бы очень разочарованы. Могла ведь утечь информация. А там коммерция, эмбарго, мало ли что. Потом за границу нос не высунешь. Заметут и отправят показания давать… Ну, это, конечно, крайней случай,

— А если Плахов их не уничтожил?

— Жив-здоров этот Плахов. И будет жить, пока будет держать язык за зубами. Видели его у психбольницы, справлялся о здоровье Берестовой. Статья на нем висит. Дождется амнистии. Ты же и поможешь.

— Помогу. — Подтвердил Балабуев, как-то виновато. — Тут вот еще что. Картошкин нашу лаборантку Свету расспросил, и вспомнила она про этого Карапуза. Был у них в экспедиции рабочий, по кличке Карапуз.

— Помню. — Подтвердил Семен Иосифович. — Я все твои материалы читал.

— Так вот, кости тот привозил, которые Кульбитин определил, как императорские, и ту самую пепельницу, которая всегда на столе Кульбитина стояла. Знаете, из чего эта пепельница? Из черепа человеческого. По ободу медь красная, потому не так заметно. Вспомнила Света, говорил Кульбитин, что достопримечательность эта прямо из султанского дворца. Во время беспорядков вынесли, так она у старьевщика оказалась, а Кульбитин приобрел.

— Врет или нет твой Кульбитин, а может и впрямь это из императорской головы пепельница. Ты проверь, не ленись.

Балабуев даже обиделся. — Картошкин уже занимается.

— Хорошо бы. — Размечтался Закс. — Тогда значит так. Трон византийский есть, в Кремле стоит, если еще не сперли. Десница у тебя. А теперь и голова…

— Остается только турок уговорить. — Пошутил Балабуев и, видно, зря.

— А вот это хорошее дело, — Семен Иосифович почесал вмятину на голове. — Главное, аргументы на нашей стороне. Значит, будем думать, как убедить.

Content

Селим Ялкут
Скверное дело

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55