Патрик Несс

Остальные здесь просто живут

Patrick Ness

The Rest of Us Just Live Here

© 2015 Patrick Ness

“Hunter” writt en by Bjork © 1997

© Романова Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящаю моей славной сестрице, Мелиссе Энн Браун – человеку доброму и при этом веселому (самое лучшее сочетание!).

I thought I could organise freedom.

How Scandinavian of me.

Бьорк

Глава первая

в которой Посланница Бессмертных в поисках постоянного Сосуда приходит в наш мир, приняв удивительное обличье; Финн бежит от нее в лес и встречает там свою смерть.

Вечером умрет хипстер Финн, и мы станем последними, кто видел его в живых, а пока мы всей компанией валяемся на Поле и болтаем о любви и животах.

– Неправда, – говорит сестра. Уловив в ее голосе легкое раздражение, я поднимаю голову, но она лишь кивает досадливо – отстань, мол, – и продолжает отчитывать Хенну: – Выбор есть всегда. Даже если это любовь – а такими словами, между прочим, не разбрасываются, – даже если это она, можно взять себя в руки и поступить правильно!

– Я сказала, что люблю его веснушки, – уточняет Хенна, – а не его самого. Не передергивай. Да и вообще, я не о том. Я про такое странное чувство, знаешь, когда сердце наполняется до краев… Нет, даже не сердце, а живот. Когда внутри рождается такое чувство, ты сам за себя не отвечаешь.

– А вот и отвечаешь, – уверенно возражает моя сестра. – Отвечаешь!

– Мэл…

– Чувства чувствами, а поступать надо правильно.

Хенна хмурится.

– При чем тут вообще «правильно», «неправильно»? Я говорю о совершенно нормальных для человека переживаниях! И я не виновата, что Нейтан такой клевый.

Опускаю глаза на учебник истории. Касаюсь по очереди каждого уголка и мысленно их пересчитываю. Джаред это замечает.

– Ты сказала, у тебя не было выбора, – стоит на своем Мэл. – Если бы ты смогла его поцеловать, то поцеловала бы – и плевать, кто вас видел. Плевать, есть ли у него подружка. И на Тони плевать…

– Мы с ним давно расстались.

– Да, но ты знаешь, какой он ранимый. Ты бы его убила! А потом сказала бы, что в тот момент за себя не отвечала… Ничего подобного! Отвечала, да еще как.

Хенна закрывает лицо руками.

– Мелинда…

– Что-то я завелась. Больная тема.

– Я и смотрю…

– Не называй меня Мелиндой.

– А Хенна, между прочим, права, – вставляет Джаред. Его голова, как на подушке, покоится на пятой точке у Хенны. – Оно в животе, это чувство.

– Я думала, у парней пониже, – замечает Мэл.

– Нет, это другое. – Джаред садится. – Когда просто хочешь – это одно. Как у животных. А тут другое совсем.

– Ага, – кивает Хенна.

– Оно вот тут появляется. – Джаред кладет руку себе на живот. Пузо у него немаленькое, и мы прекрасно понимаем, что он не стал бы привлекать к нему внимание просто так. Причина, стало быть, веская. – В этот момент ты осознаешь: все, во что ты верил раньше, – полная чушь. Не имеет никакого значения. То, что прежде казалось сложным, внезапно становится простым, как дважды два. Потому что начальник теперь – живот, а он считает, что нет на свете ничего невозможного. И если ты добьешься своего, это не решит всех твоих проблем, но жить станет немного легче.

Джаред умолкает и поднимает глаза к солнцу. Мы все знаем, что он имеет в виду. И он знает, что мы знаем. Хорошо бы он рассказывал об этом почаще.

– Живот тебе не начальник, – спокойно произносит Мэл.

– Ой, – спохватывается Джаред. – Прости…

Мэл мотает головой.

– Я не про то! Сердце тоже не начальник, хотя порой думает иначе. Выбор всегда за тобой. Всегда.

– Нельзя взять и запретить себе чувствовать! – заявляет Хенна.

– Но можно взять и принять правильное решение.

– Ага, – кивает Джаред. – Только это непросто.

– Ранние христиане верили, что душа – в животе, – вставляю я.

Воцаряется тишина; одинокий порыв ветра легонько ворошит траву, словно бы говоря: «Не обращайте на меня внимания».

– Мне папа говорил, – добавляю я.

Мэл опускает глаза на экран ноутбука и вновь берется за домашку.

– Много наш папа понимает!

Ветер слегка усиливается («Ох, простите, пожалуйста», – будто бы говорит он; а ветер-то, похоже, англичанин – дует и сам не понимает, как его сюда занесло); Хенна прихлопывает ладонью листок с заданиями, чтобы не улетел.

– Зачем вообще нужна эта бумага?

– Из нее делают книги, например, – отвечает Джаред.

– И туалетную бумагу, – добавляет Мэл.

– Просто бумага – это вещь, ее можно потрогать. Иногда нам нужны реальные, осязаемые вещи. А не только идеи, – говорю я.

– Вопрос был риторический, – хмыкает Хенна, убирая распечатку с вопросами по Гражданской войне под ноутбук.

Я опять начинаю пересчитывать уголки учебника. Раз-два-три-четыре, раз-два… За мной исподтишка наблюдает Джаред. Порыв ветра взъерошивает волосы («Наше вам почтение!» …А, нет, так вроде ирландцы говорят). Откуда он вообще взялся – в такой солнечный день? Сюда, на Поле, мы выходим только в хорошую погоду, и весна в этом году выдалась на удивление теплая. Вообще-то «Поле» – не совсем поле, а просто заросший травой пустырь, хозяин которого не то умер, не то развелся, словом, построить ничего не успел, только спилил в дальнем конце все деревья, так что получилось несколько удобных пеньков. С дороги нашего укромного места никому не видно: уцелевшие деревья стоят плотными рядами и все загораживают. Чтобы нас найти, надо целенаправленно двигаться в глубь участка, но никто в здравом уме не станет этого делать, потому что живем мы у черта на куличках. Дальше – только лесная чаща. По вечерам слышно койотов, во двор то и дело забредают олени.

– Слушайте, – меняет тему Джаред, – кто-нибудь еще пишет сочинение про восстановление городов после Гражданской войны, или я один такой?

– Я пишу, – говорю.

– Серьезно? – с досадой спрашивает Мэл. – Вообще-то, я тоже.

– И я, – вставляет Хенна.

– Все, что ли? – удивляется Джаред.

Мэл сверлит меня взглядом.

– А ты можешь не писать? Вот просто взять – и не писать?..

– У меня материала завались…

– И что? Я в этой теме хоть немного шарю.

– Так и пиши, кто тебе не дает!

– Нам обоим нельзя писать. У тебя получится клевое заумное сочинение, а у меня сплошное идиотство – по сравнению с твоим.

Опять сестра за старое… Почему она считает себя идиоткой? Это вообще не так, даже близко!

– Уж получше моего, – замечает Джаред.

– Майки, просто не пиши сочинение, и все.

Тут многие скажут: раскомандовалась! А другие удивятся, с чего это мы учимся в одном классе, она ведь на год старше меня. Большинству, конечно, послышатся в ее голосе противные избалованные нотки.

Но большинство ошибается. Она не ноет и не командует, а просит – причем довольно вежливо. И большинству не видно страха в ее глазах.

Зато мне видно. Мэл жутко боится экзамена.

– Ладно, – говорю. – Напишу про причины и предпосылки.

Она благодарно кивает и оборачивается к Хенне:

– Можешь тоже написать про причины?

– Эй! – восклицает Джаред. – А меня почему не просишь – я-то чем хуже?

– Ты серьезно?

– Да нет, шучу, – смеется он.

Джаред здоровенный, бреется лет с одиннадцати, а в прошлом году его взяли полузащитником в футбольную команду, но мы все знаем, что его конек – это матанализ. Дай ему цифры, он кого хочешь за пояс заткнет, а со словами и предложениями не дружит: пишет сочинение и морщится, как старик девяностолетний.

– Мэл, – говорит Хенна, – прекращай…

И тут из-за деревьев выбегает хипстер в развевающемся на ветру винтажном пиджачке. Он машинально поправляет на носу модные очки в черной оправе и бежит дальше – футах в двадцати от нас, – не заметив нашего присутствия. Хипстеры никогда нас не замечают, даже в классе, где мы сидим бок о бок. Он перебегает Поле и скрывается в лесных дебрях.

Секунду-другую мы молча и ошарашенно переглядываемся, как вдруг из-за тех же деревьев вылетает светящаяся девочка. Она тоже нас не замечает – от нее исходит такой яркий свет, что мы невольно прикрываем глаза ладонями, – и вскоре исчезает в чаще.

Минуту мы все молчим. Наконец Джаред спрашивает:

– Это был Финн?

– Один из, – отвечает моя сестра. – По-моему, их всех зовут Финнами.

– Не, точно есть пара Диланов, – говорит Хенна. – И один Нэш.

– И Сатчелы, – вставляю я. – Мальчик Сатчел и девочка Сатчел.

– Это был один из Финнов, точно вам говорю.

Вдруг из того места, куда должны были убежать хипстер (да, пожалуй, Джаред прав, его в самом деле зовут Финн) и светящаяся девочка, поднимается столп яркого голубого света.

– Что они там делают? – озадаченно спрашивает Мэл. – Откуда девчонка-то взялась?

– И почему она светится? – подхватываю я.

– Главное, чтобы школу не трогали, – говорит Джаред. – А то в прошлый раз моему двоюродному брату аттестат на парковке вручали.

– Как думаешь, Нейтан – хипстер? – спрашивает Хенна.

Мэл стонет.

– Ну, имя у него в принципе хипстерское, – протягивает Джаред, глядя на растущий столп голубого света.

– Кто станет переводиться в новую школу за пять недель до выпускного? – как бы невзначай спрашиваю я, мысленно пересчитывая уголки учебника.

– Как раз в таких влюбляется наша Хенна, – цедит Мэл.

– О ГОСПОДИ, Я НЕ ГОВОРИЛА, ЧТО ВЛЮБИЛАСЬ! – взрывается Хенна.

Моя сестра отвечает кривой усмешкой.

– Ну-ну, и чего ты тогда завелась? Или у тебя живот урчит?

Ветер внезапно стихает.

– Свет погас, – замечает Джаред.

Столп света действительно исчез, не слышно ни шагов, ни хруста веток. Мы молча наблюдаем за лесом, не зная, чего ждать, и вдруг подпрыгиваем на месте от неожиданности: ноутбук моей сестрицы начинает проигрывать нашу любимую песню. Это она такую напоминалку поставила – песня играет в те дни, когда родаки на весь вечер уезжают к бабушке.

Значит, можно забуриться к нам домой.

Глава вторая

в которой девочка-хипстер по имени Сатчел пишет стихотворение, а мама и папа ненавязчиво окружают ее любовью и дают ей спокойно осознать новое чувство; затем к ней приходит перепуганный хипстер по имени Дилан, которому таинственная светящаяся девочка сообщила о смерти хипстера Финна; Сатчел и Дилан по-дружески утешают друг друга.

За всю жизнь я признавался Хенне в своей безумной, отчаянной любви ровно… ноль раз.

У нас много общего: неврозы, о которых мы лишний раз не говорим, лучшие друзья, которых не могут заменить никакие парни/подружки, ну и родители, которые… в общем, не супер. Еще, понятно, у нас есть Мэл, это хорошо, и мы оба не хипстеры, хотя имя у нее самое что ни на есть хипстерское (папа Хенны – иностранец, а это не считается. В Финляндии ее именем наверняка никого не удивишь, да и фамилия такая, что язык сломаешь).

Мы дружим с восьми лет, то есть половину моей жизни. Правда, в основном через мою сестру. С двенадцати лет я по уши, до безумия влюблен в Хенну. Помню, она тогда начала встречаться с Тони Кимом, и это, конечно, открыло мне глаза. Расстались они пять месяцев назад, под Новый год, и с тех пор Хенна ни с кем не встречается. Сейчас на дворе май.

Что я успел сделать за эти пять месяцев? Отсылаю вас к началу главы – ровным счетом ничего.

– На горизонте чисто, – говорит Мэл.

Мы вчетвером подходим к дому: маминой машины на дорожке нет. На соседских дворах бесконечно лают собаки. Мы живем в жуткой глуши, на самом краю окраины городского пригорода, и дорога в центр занимает около часа. Здесь нет ничего, кроме бескрайних лесов и огромной Горы, которая однажды взорвется и сровняет с землей все и вся – может, завтра, а может, через пять тысяч лет. Что поделать? Такова жизнь.

Дорогу к нашему дому нормально заасфальтировали только в прошлом году. Соседи делятся на две категории: одни – белые воротнички вроде моих родителей, которые купили голую землю, чтобы построить на ней дом, а вторые – люди из тех, что считают канал «Фокс ньюс» чересчур либеральным и роют бункеры для хранения оружия. В саду местные жители выращивают либо органическую репу, либо траву. У моих предков растут нарциссы.

Не наступайте на них. Серьезно: ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах на них не наступайте.

Дом Хенны стоит дальше по улице, но это просто совпадение: познакомились наши семьи в церкви, куда мы ходим уже лет сто. Мама Хенны работает там музыкальным служителем. Они – единственные чернокожие в церкви. Вот в таком мирке мы живем. Папа Хенны – белый финн, врач-подиатр (лечит болезни стоп), он прямо очень белый и регулярно мотается в командировки в Африку, причем берет с собой семью. Там Хенна и проведет лето – последнее лето перед отъездом в универ (до мозга костей христианский, разумеется). Она могла бы провести его с друзьями, но нет, Хенну ждет Центральная Африканская Республика, где она будет говорить по-французски с местной молодежью, которую загоняют на лекции по подиатрии и музыкальному служению в церкви, хотят они того или нет.

Значит, у меня осталось четыре с половиной недели до выпускного, чтобы попытать счастья. Учитывая мои успехи за пять месяцев, прошедших со дня расставания Хенны и Тони, шансов практически нет.

Мэл открывает дверь. Не успеваем мы толком войти, как Мария Магдалина, наша упитанная рыжая кошка, пушистой мурчащей змеей обвивает ноги Джареда. Он легонько трогает пальцем ее нос.

– Вижу тебя, – шепчет он, и Мария Магдалина начинает в экстазе вертеться вокруг своей оси, точно пропеллер.

– Кому что? – спрашивает Мэл, отправляясь на кухню.

Джаред заказывает энергетик. Хенна заказывает энергетик. Я заказываю энергетик.

– Поможешь? – зовет Мэл с кухни.

Я вхожу и удивленно пялюсь на стакан воды, который она себе налила.

– У меня все нормально, – тихо отвечает она. – Диетическая кола закончилась, а эту гадость я терпеть не могу.

Энергетики – гадость еще та, согласен. Одни названия чего стоят: «Монстрошок», «Дыщ», «Лотоссекси»… Зато кофеина в них столько, что спать не захочется до самого универа.

Мы стоим рядом с холодильником. Я открываю дверцу. Вижу на полке бутылку диетической колы. Она немного покоцанная, но все-таки.

– Майки… – шепчет сестра.

Я заглядываю ей в глаза.

– Просто мне иногда… трудно, – говорит она. – Это ничего не значит. Ты же видел меня за обедом.

Ну да, видел. У Мэл и впрямь все было нормально. Дома ей бывает тяжелее.

По очереди стучу пальцем по краю каждого стакана. Раз-два-три-четыре. Еще раз.

– Ч-черт! – бормочу я и снова стучу.

Мэл терпеливо ждет. Трех раз, видимо, достаточно: я наконец закрываю дверцу и помогаю сестре отнести напитки в гостиную.

– Ну, и что это было? На Поле? – встревоженно спрашивает Хенна. – С тем хипстером?

– Надеюсь, ничего, – отвечает Мэл. – Отметить бы нормально выпускной…

– Только бы с ним ничего не случилось, – говорит Хенна, явно думая о своем брате.

Ох уж эти хипстеры, а? В каждой школе они есть, и в вашей наверняка не обошлось без этой компашки ребят с непростыми стрижками, именами из 50-х и в шмотках из благотворительного секонд-хенда. Вообще-то они ничего, нормальные, не злобные, но почему-то именно хипстеры вечно оказываются Избранными во время очередного нашествия вампиров или вторжения какой-нибудь инопланетной королевы, ищущей Источник Вселенского Света. Они слишком крутые, чтобы идти на выпускной или тупо слушать музыку (разве что джаз, да и то во время каких-нибудь поэтических чтений). В любой занятной истории они главные герои. А все остальные не при делах. Остальные здесь просто живут… отираются на задворках.

Тут надо признать, что хипстеры частенько умирают. И это не кайф.

– А где Непердит? – вдруг меняет тему Джаред.

Это он про нашу младшую сестру Мередит (да, да, знаю, Майкл, Мелинда, Мередит… даже кошку зовут Мария Магдалина. А когда-то у нас была собака, лабрадор по кличке Марта, но однажды она укусила дикобраза – и нам пришлось попрощаться. Судя по всему, любовь таки имеет ценник. За операцию на собачьей морде, к примеру, пришлось бы заплатить чуть меньше 1200 долларов).

Короче.

Мередит десять лет, она псих и, возможно, гений (на это очень рассчитывает наша мама), а еще она безбожно фанатеет по «Сердцам в огне» – такой кантри-бойз-бэнд, созданный специально для безбожного охмурения десятилетних девчонок, даже гениев. Их самую популярную песню – «Огненное сердце» («Сердца в огне» с песней «Огненное сердце», нормально?) – она прослушала ровно 1157 раз. Да, я проверил, когда умолял родителей запретить 1158-е по счету измывательство над моими ушами и мозгом. Мы, Митчеллы, все немного загонистые, этого не отнять.

Второе место в списке ее симпатий – сразу после «Сердец в огне» – занимает Джаред. Он большой, добрый и любит кошек. Ну, это вы поняли. Мы все без исключения уверены, что из Джареда получится хороший папа.

Не то чтобы мы знали, каким должен быть хороший папа – примеров-то ни у кого нет, ну, кроме самого Джареда.

– Мередит на занятиях по немецкому, – отвечаю я. – Мама думает, что ей мало школьной нагрузки.

– Ей же всего десять! – удивляется Джаред.

– Ага. Нас-то они уже запороли, а ее пока нет, – поясняет Мэл. – Мы конченые люди, что с нас взять? – Она врубает на телике скачанный сериал, который мы уже пару раз ставили фоном.

Хенна поднимает глаза.

– Вы не конченые.

– В нашей семье конченых нет, – заявляет мама, открывая входную дверь. – Таков наш официальный предвыборный лозунг, и мы от него не отступимся.

Мама бросает сумочку на тумбу у входа и уже хмурится: четыре не слишком опрятных подростка развалились на ее диванах. Она вернулась на два часа раньше обычного.

– Всем привет! – прямо-таки возглашает она.

Голос вроде дружелюбный, но мы-то с Мэл знаем, что нас ждет.

– Надо же, сколько ног на моей мягкой мебели!..

Джаред и Хенна медленно спускают ноги на пол.

– Здравствуйте, сенатор штата, – вежливо приветствует ее Джаред.

– Меня следует называть просто «сенатор», молодой человек, – с натянутой улыбкой отвечает мама. – Уверена, что ты давно это усвоил. Здравствуй, Хенна.

– Здравствуйте, миссис Митчелл, – пищит та. Голос у нее стал в три раза тоньше, чем был минуту назад.

– Ты сегодня рано, – говорит Мэл.

– Да, – кивает мама. – Я заметила.

– А папа где?

– Остался у бабушки.

– Как у нее дела?

Мама натягивает еще более угрожающую улыбку.

– Останетесь на ужин? – спрашивает она Джареда и Хенну, каким-то образом давая понять, что на ужин их не звали.

– Нет, спасибо, – отвечает Джаред, одним глотком допивая энергетик. – Мы как раз уходим.

– Из-за меня уходить не обязательно, – говорит мама, что означает: «Да, да, валите уже скорей».

– Уроки надо делать, – поясняет Хенна.

Она быстро собирает вещи, а стакан с энергетиком оставляет на журнальном столике. Он уже запотел, и капли влаги стекают по бокам вниз… Мое сердце бьется как сумасшедшее: надо скорей его протереть или подставить что-нибудь…

Один стакан с энергетиком. Всего один…

Мэл замечает мой взгляд, хватает стакан со стола и быстренько допивает (хотя терпеть не может «Лотоссекси»).

Ох, как же я ей благодарен!

Пока я тупил с этим стаканом, Джаред и Хенна уже добрались до двери и теперь машут нам на прощание. Дверь за ними закрывается. Мы остаемся в кругу семьи. Ах, тепло домашнего очага…

– Мало того что вы спутались с этим несносным мальчи… – тут же заводится мама.

Я вскакиваю. Так быстро, что она умолкает на полуслове. Не надев куртку и ничего с собой не взяв, кроме ключей от машины (они уже лежат в кармане), я вылетаю за дверь. Мама не успевает вымолвить ни слова, только потрясенно смотрит мне вслед.

Джаред и Хенна вышли на дорогу. Догоняю их.

– Подвезти?

До дома Хенны ехать секунды три, зато в благодарность она тепло смотрит мне прямо в глаза, когда выбирается из машины. В моей безумной, отчаянной голове вертятся безумные, отчаянные слова любви, но я, понятное дело, молчу. А потом мы с Джаредом уезжаем, хотя его тачка до сих пор стоит около нас. Я сворачиваю в противоположную сторону от его дома.

Он молчит.

Мы едем и едем. Солнце начинает садиться. В этих лесах несчетное количество проселочных дорог, многих даже на карте нет. Можно ехать целую вечность, а вокруг будут только леса да поля, изредка какую-нибудь корову встретишь… или оленя… или даже лося, если очень повезет. Гора то и дело возникает где-то на горизонте: сперва она розовая, потом синяя, а потом превращается в тень, безмолвно следящую за нашими скитаниями.

Наконец я сворачиваю к ледниковому озеру и вырубаю двигатель. Озеро огромное, кристально прозрачное и холодное, как смерть.

– Ты из-за Хенны?.. – наконец спрашивает Джаред.

– Нет, – отвечаю в темноту. – То есть из-за Хенны, конечно. Но не только. И родители, кстати, меня не слишком достали.

– Хорошо, потому что я-то спокойно к ним отношусь. Да, твоя мама меня не переваривает, но это взаимно.

Снаружи стоит удивительно темная ночь. Все-таки над моей частью света очень много звезд – столько я нигде не видел.

– Четыре с половиной недели осталось.

– Ага, – кивает Джаред. – До выпускного.

Он ждет. Я тоже. Проходит еще целая минута, прежде чем я включаю свет в салоне и протягиваю ему руки.

– На что надо смотреть? – спрашивает он.

Я показываю на кончики своих пальцев. Они все в сухих морщинках и трещинах.

– Нейродермит.

– И?

Вырубаю свет.

– Я сегодня на перемене семнадцать раз помыл руки после туалета.

Джаред долго, долго выдыхает.

– Чувак…

Я молчу. Тишина стоит оглушительная.

– По ходу, опять начинается.

– Да ладно, это просто нервы, – отмахивается Джаред. – Экзамены на носу, и эта твоя безответная любовь к Хенне…

– Не нравится мне слово «безответная».

– …ладно, твоя незаметная любовь к Хенне.

Дружески бью его по плечу. Опять тишина.

– А если я сойду с ума? – наконец шепотом спрашиваю я.

Чувствую, как в темноте Джаред пожимает плечами.

– Зато подложишь свинью сенатору.

Мы смеемся. Не слишком весело.

– Да не спятишь ты, Майки. А если спятишь, я буду рядом – и помогу.

На душе сразу становится…

Так, ладно, слушайте. Джареду нравятся парни. Мы все это знаем, он сам рассказывал, хотя официально пока ни с кем не встречался (да и с кем ему встречаться в этой глуши – с каким-нибудь престарелым фермером-извращенцем?). Джаред не любит об этом говорить, а мы и не спрашиваем, где он пропадает вечерами, когда не тусит с нами и не работает. Мы с ним иногда дурачились, было дело (хотя мне нравятся девчонки, а точнее – Хенна), но это потому, что у подростков гормоны играют. В нужный момент на что угодно возбудишься, да хоть на бревно, но сейчас вы должны понять меня правильно: я люблю только трех людей на свете, если не считать этой непонятной истории с Хенной.

Трех людей: Мэл, Мередит… И третий человек – не папа и не мама, нет.

– Хочешь поговорить о безумии? – ехидно спрашивает Джаред.

– Ну да, да… Знаю.

Мир – он вообще сумасшедший, я в курсе. В нем этого добра столько, что мои загоны с дверями, постукиванием, пересчитыванием предметов, мытьем рук и прочим – прямо-таки образец психического здоровья. Джаред по сравнению со мной вообще псих, но вряд ли это мешает ему спать по ночам, вряд ли он из-за этого думает, что лучше бы ему быть…

Ну, вы поняли.

А если не поняли, значит, и не надо.

– Там пума бродит, – говорит Джаред, глядя в окно.

Вздыхаю.

– Угу. Там всегда бродит какая-нибудь пума.

Глава третья

в которой обнаруживают труп хипстера Финна; Сатчел (когда-то она встречалась с Финном) просит Дилана и второго хипстера по имении Финн прогулять школу и пойти вместе с ней к ее дяде-алкоголику и по совместительству – копу, который расследует убийство; тем временем Посланница, заняв новый Сосуд, начинает необходимые приготовления к вторжению Бессмертных.

Городок у нас самый обыкновенный, такой же, как ваш. Школы, семейные рестики, куча машин. Несколько огромных церквей сбились в кучку и пытаются не сильно выделяться на фоне семейных рестиков (ведь спасение души – это так же просто, как куриные крылышки, ага). Еще есть пожарные станции, возле которых стоят таблички с информацией о начале и конце сезона лесных пожаров. Есть полицейские участки с табличками, призывающими автолюбителей пристегиваться за рулем. Есть лесопилка – возле нее стоит знак со злобным политическим каламбуром. Есть стоянки для трейлеров, банки, «Уолмарт», пара синема-парков.

Есть деревья. О-очень много деревьев. Тут ведь раньше был лес.

О’кей, о’кей, в нашей части города деревьев просто неприлично много, а вот синема-парков могло быть и побольше, но мы не жалуемся. Раньше-то местным куда хуже жилось – например, когда в наших краях хипстеры воевали с зомби (правда, я тогда только родился и сам ничего не помню, это мне дядя Рик рассказывал, но он теперь нечасто у нас гостит). Еще был ужас, когда лет восемь назад свежее поколение хипстеров решило изгнать печаль из пожирателей душ (они-то и взорвали здание школы – видимо, то была часть доселе неизвестного экзорцистского обряда). И даже не заикайтесь при мне о той жуткой истории, когда все хипстеры повлюблялись в вампиров, а потом их уничтожили. Дело было пару лет назад. Старший брат Хенны – его звали Тииму – тоже зачем-то ввязался в этот идиотизм и, представьте себе, пропал без вести. С тех пор никто его не видел, но время от времени он шлет семье электронные письма. Исключительно по ночам.

А еще в нашем городе, как и в вашем, люди мечтают. Мечты и чаяния у нас те же самые. Мы такие же конченые, храбрые, лживые, верные, двинутые и нормальные, как все остальные. И хотя в моей семье и среди моих друзей нет никого, кто мог бы стать Избранным (или Светочем Мира, или что там будет модно через пару лет), все же простых ребят вроде меня на свете гораздо больше, чем хипстеров с необычными именами и Высшими Предназначениями (ладно, зря я так, они вообще-то неплохие, эти хипстеры, просто… у них свой клан, и нам туда путь заказан).

Что же до меня, то я просто хочу окончить школу. Провести с друзьями последнее лето. Уехать на учебу. И (больше чем) поцеловать Хенну (больше чем) один раз. И тогда уж начать разбираться, что к чему в этой жизни.

А у вас как?

– Ну что, влетело? – спрашивает Джаред утром, на матанализе.

Мы сидим на последней парте. Джаред вообще может не париться: у него уже столько баллов, что хоть экзамен не сдавай, все равно будет «пятерка».

– Да не особо. Прослушали еженедельную лекцию о том, что семья должна быть сплоченной, тем более выборы на носу, бла-бла-бла. – Я кошусь на него. – Тебя тоже упомянули.

– Кто бы сомневался! – ухмыляется он.

Тут звенит звонок, дверь в кабинет открывается в последний раз, и входит Нейтан.

– Прошу прощения! – улыбается он мисс Джонсон, математичке.

Она у нас клевая, хоть и немолодая, – умная и с чувством юмора. К тому же лесбиянка. Улыбочка Нейтана не должна на нее действовать, но почему-то действует.

Я пересчитываю уголки учебника. Семь раз подряд.

– Друг, расслабься, – шепчет мне Джаред. – Это самый обычный чувак, а не дьявол во плоти!

– Хенна на него запала.

– Она только сказала, что он красавчик. Так и есть.

Я перестаю считать.

– А что такого? – Джаред пожимает плечами. – Я просто констатирую факт.

– Да, но кто переводится в новую школу за пять недель до…

Из динамика над дверью раздается сначала треск, а затем голос директора:

– Ну что, внимание!.. – Директор у нас франкоканадец и говорит всегда так, будто помирает со скуки. – Вынужден сообщить вам печальную новость, которую многие из вас наверняка узнали из социальных сетей. Сегодня утром было обнаружено тело старшеклассника Финна Бринкмэна. Причины смерти пока неизвестны, но мы просим всех учеников школы соблюдать осторожность и не гулять поодиночке. Если вы увидите или услышите что-то подозрительное, немедленно сообщите старшим или в полицию. Кому надо – обращайтесь к школьному психологу, и все такое.

Математичка молчит. Я поворачиваюсь к Джареду. Он явно думает о том же, о чем и я.

– Надо кому-то сказать!..

– Надо… Но ты же понимаешь, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Он прав. Скорее всего не выйдет.

– Утро, считай, насмарку, – говорит Мэл, когда мы встречаемся внизу.

Старшеклассникам разрешено обедать вне школы. Поэтому мы все забились в мою машину и едем в мексиканский фастфуд за холмом. Хорошо еще, что на обед отпустили: утром нас всех загнали в кабинет замдиректора (вот уж кто прирожденный садюга и фашист, у замдиректоров это в крови, что ли?) и долго расспрашивали, что мы видели. В конце концов он вызвал одного копа, у которого изо рта разило перегаром, как от моего папаши по вечерам. Коп, понятное дело, не поверил ни единому нашему слову про Финна, светящуюся девочку и столп голубого света. Он практически наорал на нас – мол, вызвали его из-за какой-то ерунды.

Ладно, я понимаю, тело Финна было найдено в другом месте, далеко от Поля, но я просто фигею с этих взрослых. Они вообще ничему не верят. И даже не замечают очевидного. Я учился в девятом классе, когда появились вампиры. И вот народ начал умирать, пропадать без вести, а вампиры даже не прятались, разгуливали по улицам как есть, но большинство людей – большинство взрослых – до сих пор не верят в произошедшее.

Что ж такое происходит с человеком, когда он взрослеет? Неужели он просто забывает все, что знал до совершеннолетия? Или заставляет себя забыть? Этот коп-алкаш явно был подростком, когда случилась та история с пожирателями душ… Он сознательно стер себе память? Уговорил себя, что ничего не было? Что всех покосил какой-то вирус, а школа взорвалась из-за утечки газа? Или, может, решил, что такая уникальная, невероятная, пугающая и судьбоносная хрень больше ни с кем произойти не может?

Не все взрослые одинаковые, да, но факт остается фактом: мы с друзьями видели парня незадолго до его смерти, а пьяный полицейский грозится арестовать нас!

Ну, серьезно. Достали эти взрослые. Как они до сих пор не вымерли, как вообще выживают в этом мире?

(Хотя… наверное, вот так и выживают. Это их способ.)

– Я же говорила, лучше помалкивать, – замечает Хенна (она, кстати, сидит рядом со мной, только ей это по барабану). – Когда исчез Тииму, копы даже не почесались. Мол, он уже взрослый и пусть живет как хочет.

– Вы-то хоть весточки от него получаете, – тихо произносит Мэл. – Иногда.

Хенна мотает головой – мол, от этого не легче. Ясное дело, не легче!

– Мне кажется, родители поэтому и ездят в командировки. Голыми руками пытаются разогнать тьму.

Она фыркает – восхищенно и при этом с жалостью. Зря тратят время! Но все-таки они потеряли сына. Вообще-то Силвенноинены – люди простые. И только кажутся сложными (когда пытаешься произнести вслух их фамилию).

Я пересчитываю уголки поджаренной миски из нескольких тортилий, в которой лежит начинка моего тако. Уголков двенадцать, совсем как делений на циферблате часов – считать их так приятно, что хватает и одного раза. Украдкой кошусь на тарелку Мэл: она заказала салат и курицу. Нормально. И диетическую колу. Тоже сойдет. Никто не должен смотреть, как она ест, и я сознательно отвожу взгляд (Хенна и Джаред тоже).

– Надеюсь, до выпускного все уляжется, – говорит Джаред.

– Ну и история… с этим убитым парнем, а? – произносит чей-то голос.

К нам приближается Нейтан с подносом. И вид у него, как ни странно, напуганный – по-настоящему.

– Привет! – чересчур радушно здоровается с ним Хенна. – Если хочешь, подсаживайся к нам.

Мэл и Джаред двигаются к стене, и Нейтан приземляется аккурат напротив меня. Отлично. Ура.

– Мы вроде не знакомы… Я – Нейтан. – Он протягивает мне руку.

– Знаю, – говорю я, но руку все-таки жму. Не настолько я грубиян, чтобы не пожать.

– Так этот парень… ну, который умер. – Он до сих пор слегка таращит глаза от страха. – Вы его знали?

– Он же хипстер, – отвечает Мэл. – Считай, не знали.

Нейтан секунду-другую пялится на свою энчиладу, а Хенна и Джаред тем временем в открытую разглядывают его самого. Мэл пользуется этой возможностью, чтобы спокойно поесть курицу. Я тоже посматриваю на Нейтана. Хоть убей не понимаю, что Хенна в нем нашла. На голове идиотский, зачесанный вперед хаос: волосы как будто решили сожрать его мозг. Шмотки невзрачные, какого-то блекло-голубого цвета. Глаза прямо-таки черные, а мочки ушей все в шрамах (по ходу, там раньше были туннели, а потом он их зашил).

Идиот. Придурок. Ненавижу тебя.

– Ты из Талсы? – спрашивает Хенна, и я демонстративно принимаюсь за еду.

– Ага, – отвечает Нейтан, едва заметно улыбаясь. – А до того жил в Портленде. И в Форт-Ноксе, и в Кентукки…

– Отец, что ли, военный? – перебивает его Джаред.

– Мать. Отец остался во Флориде. Давно – мы с тех пор уже пять баз сменили.

– Отстой, – говорю я как можно дружелюбней. – Да еще в новую школу за пять недель до выпускного перевелся. Тоже отстой, да?

Он проводит рукой по шевелюре.

– Ну да, есть маленько, – отвечает Нейтан, имея в виду не маленько. – И только я перевелся, как сразу парня убили. – Он окидывает взглядом всех сидящих за столиком. – Ни капли не подозрительно.

Он улыбается. Остальные вежливо смеются.

– Черт, ну и дела, – уже тише говорит Нейтан. – Надеюсь, на этот раз обойдется без ужасов…

Коротко гудит мой телефон – и тут же начинает вибрировать мобильник Мэл.

«СЕРДЦАВОГНЕ СЕРДЦАВОГНЕ СЕРДЦАВОГНЕ!!!! ЕДУТ К НАМ!!!! БУДУТ ВЫСТУПАТЬ НА ЯРМАРКЕ! Я УМРУ, ЕСЛИ МЕНЯ НЕ ОТПУСТЯТ! УГОВОРИТЕ МАМУ! ПОЖАЛСТАПОЖАЛСТАПОЖАЛСТАПОЖАЛСТА УМОЛЯЯЯЯЮЮ! С любовью, Мередит».

– Бред какой-то… – Я показываю остальным сообщение от сестрицы. – «Сердца в огне» выступят на стремной деревенской ярмарке? Что они тут забыли?

– Я тоже видела афишу в инете, – говорит Хенна. – Это вроде как благотворительный жест: они хотят исполнить последнее желание какой-то умирающей от рака девочки или что-то в этом духе.

Нейтан удивленно глазеет на нас.

– Вы же, надеюсь… не фанаты?!

– Ладно, так и быть, – говорю я вечером, накладывая очень, очень жирному семейству за вторым столиком двойную порцию сырных тостов. – Он и правда красавчик.

– Да еще такой вежливый, – кивает Джаред, украшая готовые заказы веточками петрушки. – И есть в нем что-то… трагическое.

– Новенький, опять же. – Я ставлю тарелки со своими заказами на поднос. Джаред делает то же самое. – Все пропало, да? У меня ни единого шанса…

– У тебя ровно столько же шансов, сколько было, – отвечает Джаред и уходит на свою половину кафешки.

Мы с ним работаем в «Гриллерз», стейк-хаусе для бюджетных свиданий. Ну, знаете такие заведения – платишь один раз и заказывай сколько хочешь креветок, картошки фри и сырных тостов (сырные тосты здесь чумовые, этого не отнять). Кафешка старая, она до сих пор поделена на два зала, как в былые времена – для курящих и некурящих. Теперь-то, понятно, курить нельзя нигде, но официанты в каждом зале по-прежнему свои.

Сегодня вторник. Тухлый день. Мы с Джаредом без труда справляемся вдвоем.

– Слушай, – говорит он, когда мы снова встречаемся на официантском пятачке, – ты ведь загнался по Хенне, только когда она с Тони начала гулять. А теперь вот в Африку уезжает. Вдобавок, пока ты «набирался храбрости», на горизонте замаячил этот Нейтан. – Он берет с чьей-то тарелки ломтик жареного картофеля и закидывает в рот. – Выходит, она тебе нравится только потому, что к ней не подобраться – вечно что-то мешает. Никогда об этом не думал?

– Постоянно думаю.

– Еще малинового лимонада седьмому столику, – заруливая на пятачок, сообщает Тина – наш менеджер. Она ставит на стол два пустых кофейника, берет с тарелки сырный тост и съедает.

– Клянусь, в них подмешивают наркоту!

Я разношу заказы, забираю три стакана с малиновым лимонадом для седьмого столика и вновь принимаюсь метать на поднос тарелки с сырными тостами… Целые горы сырных тостов – всю планету можно накормить. Проходимость в «Гриллерз» хорошая, на чай дают немного, зато часто. Мне вполне хватает на бензин, а главное, есть повод почти каждый вечер уходить из дома. Мы с Джаредом часто выходим в одну смену. В общем, повезло мне с работой: Мэл, к примеру, сидит на кассе в круглосуточной аптеке и отбивается от нариков, которые не помнят, какой сейчас год. А Хенна варит кофе в придорожной забегаловке, где даже своего туалета нет.

Работа у меня отличная. Повезло! Просто огонь работа.

(Но. Вы вообще представляете, какая антисанитария царит в общепите?)

Руки я начинаю мыть почти сразу, как выхожу на смену. И следующие пять часов мою их постоянно, каждые две минуты, но и этого, кажется, мало: после контакта с губками, которыми мы вечером протираем каждый закуток кафе, хочется принять ванну из чистого спирта.

– Сто тридцать пять. – Джаред, сидя на ступеньках кладовой, пересчитывает свои чаевые. – Сто тридцать пять долларов и… семьдесят два цента.

Он складывает купюры в аккуратную стопочку и прячет в нагрудный карман формы.

– Неплохо для вторника. – Он косится на меня: я стою у раковины на кухне. – А ты сколько заработал?

– Ровно сто семнадцать. – Я смываю с рук мыльную пену. Но воду не выключаю. Сегодня я столько раз помыл руки, что кончики пальцев растрескались и начали кровоточить. Вся кожа чешется и горит: я ведь начисто смыл с нее естественный защитный слой. Сжимаю руки в кулаки, стискиваю зубы от боли…

И снова выдавливаю на них мыло. Буду мыть заново.

– Везет вам, ребятки, – говорит Тина. Она сидит в крошечной каморке размером со шкаф – такой уж кабинет выделили менеджерам. Дверь открыта, так что сидит она практически рядом с Джаредом, положив щеку на клавиатуру и раскинув по столу свои густые белые волосы. – Вы такие молодые. Везучие и молодые.

– Тебе самой всего двадцать восемь! – восклицает Джаред.

– Да в курсе я, – стонет в ответ Тина.

Джаред озадаченно смотрит на меня – а я что? Я мою руки.

– Ладно, колись. Расскажи дядюшке Джареду, что стряслось.

Она бросает на него томный взгляд, но от клавиатуры не отлипает.

– Кажется, Рональд мне изменяет.

– С кем?! – чересчур искренне удивляется Джаред.

– Эй, полегче! Рональд очень даже ничего! – Тина умолкает на секунду. – Ростом не вышел, но…

Рональд, который каждое воскресенье заезжает к нам пообедать на халяву, едва достает Тине до плеч. А Джареду – до пояса.

И я почти не преувеличиваю. Разве что самую малость.

– Он решил отомстить тебе за интрижку с Харви, шеф-поваром? – спрашивает Джаред.

Тина вскакивает: на лице у нее отпечатались квадратики от кнопок.

– Скорей всего!

Выдавливаю на ладонь еще немного мыла. Грудь прямо спирает от стыда и слез. Я так зол на себя, что внутри все горит.

Смываю пену и начинаю заново.

– Не переживай, вернется. – Джаред встает. – Он всегда возвращается. И ты тоже.

– Да он никуда не уходил, – говорит Тина, запирая сейф и хватая со стола сумочку. – В том-то и беда. Если бы он ушел, я хоть прибраться бы успела до его возвращения. – Она вырубает свет у себя в кабинете. – Я тебе рассказывала, как он однажды потерял в доме замороженную индюшку? Причем целую! И даже не на кухне.

– Угу, – отвечает Джаред, глядя на меня.

– Ребят, вы закончили? – Тина закрывает кабинет.

– Почти, – говорю.

Только бы она не заметила дрожь в моем голосе!

Не замечает.

– Вот и славно. Пойду поставлю кафе на сигнализацию – и домой.

Тина выходит из подсобки и идет мимо морозильной камеры к контрольной панели сигнализации. Джаред в два прыжка преодолевает кухню и крепко обхватывает меня обеими руками – эдакие медвежьи объятия. Затем отрывает меня от пола, уносит подальше от раковины и секунду-другую просто держит в воздухе. Мы оба при этом молчим. Его лоб упирается мне в затылок, и он дышит мне в шею. Я вообще-то и сам парень немаленький, но тощий и какой-то жилистый, а Джаред – огромный, высокий и широкий. Просто очень, очень, очень большой.

Слава богу, он не хулиган – а то бы его вся школа боялась.

– Норм? – спрашивает он через какое-то время.

– Норм, – шепчу я, проглатывая огромный ком, застрявший в горле.

Он опускает меня на пол и медленно, ласково – так умеет только он – выпускает из объятий. Я не двигаюсь. Он сам выключает воду и дает мне пару-тройку бумажных полотенец. Я хватаю их и морщусь: на белой бумаге расплываются кровавые пятна.

Тут возвращается Тина, непрерывно зевая и почесывая голову одним длинным накладным когтем.

– Интересно, что там поделывает шеф Харви? – говорит она.

По дороге домой Джаред то и дело поглядывает на меня. Тачка у Джареда до ужаса мелкая и нелепая (и старая), тем более для такого здоровяка, но матери у него нет, только отец, и деньги, прямо скажем, из ушей не лезут.

Живут они хорошо, счастливо. Я таких классных взрослых, как его папа, больше не знаю.

– Тебе опять хуже, – говорит Джаред (и это даже не вопрос, скорее – утверждение). Лес вокруг становится все гуще: значит, скоро будем дома.

– Да. Последнее время я словно… белка в колесе. Кружусь, кружусь, а выбраться не могу.

– Даже когда тебе больно?

– Даже когда сознаю, что это бред. Знаешь, от этого осознания даже хуже становится: я ведь понимаю, что уже сто раз помыл чертовы руки! А когда все понимаешь, но не можешь перестать…

Я умолкаю. Какое-то время мы едем в тишине.

– Родаки у тебя, конечно, жесть… – шепчет Джаред. А потом уже громче добавляет: – Слушай, если надо где-то переночевать, мы всегда тебе рады, Майки. И плевать, что они разозлятся или это как-то помешает ее дебильной карьере…

– Спасибо.

– Я серьезно!

– Знаю.

Он бьет кулаками по рулю. Даже неловко: он так расстраивается из-за моих проблем.

Такой вот у нас Джаред.

– Четыре с половиной недели, – говорит он.

Глава четвертая

в которой Сатчел и Дилан сидят в кофейне со спокойной живой музыкой и обсуждают рассказ ее дяди-полицейского; Дилан сообщает Сатчел, что второй Финн явно неровно к ней дышит (а ей и невдомек, что таким образом он пытается рассказать о своих чувствах); Посланница Бессмертных делает странное предложение хипстеру по имени Керуак.

Так, лучше я сразу кое-что проясню. Вообще, я не очень-то хочу об этом говорить, но ничего не поделаешь – надо. Это никак не характеризует меня и моих близких, лады? Просто… ну, жизнь такая. Мы давно оставили все в прошлом.

Но вам надо об этом знать.

Итак.

Четыре года назад, когда мне было тринадцать, а Мэл – четырнадцать, у нее случился сердечный приступ. Из-за аритмии. А аритмия у нее была потому, что она морила себя голодом.

По дороге в больницу она умерла. Врачам, ясное дело, удалось ее реанимировать, но факт остается фактом: на три или четыре минуты она умерла, мы ее потеряли. Мэл говорит, что ничего не помнит о тех минутах. Никаких туннелей, света, ангелов, умерших родственников или лабрадоров с колючими мордами, которые обычно помогают умирающим попасть на тот свет. Но вот что странно: она не помнит и пустоты, черного забытья, полной отключки. В памяти сохранились лишь последние минуты перед сердечным приступом – а потом сразу больница.

– А тебе не хотелось бы… ну, вспомнить? – однажды спросил я сестру.

Она посмотрела на меня так, словно я предложил задушить утенка.

– Ни капельки.

Что происходило тогда в нашей семье? Мама работала в сенате штата Вашингтон и выставила свою кандидатуру на должность лейтенант-губернатора. Полагаю, вы местной политикой не интересуетесь, как и большинство нормальных людей, но, наверное, понимаете, что маме это казалось одновременно очень скромным и в то же время огромным достижением. Она готовилась года три – гораздо дольше, чем остальные кандидаты. Помню, перед финальным голосованием, когда партия должна была решить, кого выдвигать, нас много фотографировали.

Ведь мы же такая безупречная и очаровательная семья. Митчеллы – ровно то, что нужно штату! Только взгляните на наши здоровые и ничем не примечательные улыбки, на наши обыкновенные прически, говорящие о среднем, но стабильном достатке. Вот современный отец семейства, который всецело поддерживает жену. Вот старшие дети – воспитанные отличники. А вот красавица Мередит, младшенькая, не по годам развитая и забавная – ну прямо героиня какого-нибудь современного диснеевского мультфильма. Конечно, такой лейтенант-губернатор, как Элис Митчелл, станет жителям штата и добрым другом, и смиренным госслужащим, и к тому же прекрасно подстрахует на случай смерти губернатора.

Одна беда: никто про нашу маму не знал. На полноценную кампанию денег у нас не было, и по итогам праймериз она заняла уверенное, но отнюдь не заветное четвертое место.

Нет, вовсе не мама сказала Мэл, что та выглядит «жирноватой» на фотографиях. Это советник по предвыборной кампании так удружил: бородач по имени Малькольм, который приезжал в штаб раз в месяц и курил одну за другой. Он действительно так сказал, и мама его не уволила.

Неужели, удивитесь вы, из-за этого Мэл перестала есть? Может быть. Вот только наша семья давно уже не могла похвастаться образцовым психическим здоровьем. Во-первых, денег у нас было куда меньше, чем казалось со стороны: отец до сих пор выплачивал бешеные тысячи за хищение средств дядиного автосалона, где он одно время руководил отделом продаж. Отец украл из-под носа дяди Рика деньги на покупку дома, в котором мы до сих пор живем. Его должны были посадить в тюрьму.

Но дядя Рик – мамин брат. Дело было давно, когда мама еще работала в палате представителей штата и пыталась пробиться в сенат. Такой скандал моментально положил бы конец ее политической карьере, поэтому она не только не развелась с отцом, но и каким-то образом уговорила Рика сохранить случившееся в тайне. Он даже не уволил папу из автосалона, представляете? Конечно, доступа к счетам у него больше не было, но он по-прежнему мог продавать машины – пока не выплатит весь долг. С процентами. Делать он это будет до пенсии, видимо. Теперь поняли, почему дядя Рик к нам больше не приходит?

Словом, в ту пору мы висели на волоске от потери всего: денег, карьеры, дома, отца. При этом мы усиленно строили из себя образцово-показательную семью перспективного политика. Папа каждый день пил (и пьет по сей день). Мама с головой ушла в работу, а шестиклассник Майки Митчелл – ваш скромный рассказчик – начал замечать за собой навязчивые действия и движения. Я считал и пересчитывал (и пересчитывал, и пересчитывал) содержимое ящика с принадлежностями для творчества. Сводил с ума нашу бедную Марту (которая еще не встретилась с дикобразом), заставляя ее по пятьдесят раз преодолевать один и тот же участок дороги, потому что мне никак не удавалось сделать это «правильно» – а как «правильно», я и сам не знал. Меня отвели к психиатру и посадили на таблетки. И все это случилось задолго до того, как мама решила поднять ставки и баллотироваться на еще более высокий пост.

Я только пытаюсь сказать, что в нашей семье созданы все условия для сумасшествия. Моей сестре просто «повезло» – она загналась по особенно нехорошей теме.

И чуть не умерла.

И заодно прикончила мамину кампанию. Малькольм пытался свести шумиху к минимуму (дело было в самом начале вампирской саги, так что «таинственные» смерти юных хипстеров никого особо не удивляли), но кое-что все же просочилось в прессу, и маме пришлось уйти из предвыборной гонки – чтобы поддержать дочь. Та, видите ли, переживала «кризис, который может случиться в любой семье».

Мы начали СПТ, семейную психотерапию: все мы должны были показывать Мэл, что семья – не источник проблем, а надежный тыл и ценный ресурс. Какое-то время у нас даже получалось. Мама постепенно ввела режим питания, которого Мэл волей-неволей придерживалась. Нам с Мередит объяснили, как нужно говорить о еде и состоянии Мэл без оценочных суждений – и мы с радостью это делали. Да мы бы еще и не то сделали, только бы не потерять сестру. Папа стал поменьше пить.

Мэл пошла на поправку. Немного набрала вес – самую малость, но хотя бы дотянула до нижней границы «нормы». На это ушел почти год, вот почему она до сих пор не окончила школу и учится со мной в одном классе. В школе, к счастью, никто ее особо не парил. Тогда-то она и подружилась с Хенной. А моя мама тем временем вернулась в сенат. Партия выдвинула в кандидаты на должность лейтенант-губернатора кого-то другого, но на выборах он проиграл человеку, занимавшему пост в тот момент. Моя мама по этому поводу делала отрешенное лицо и говорила: «Нет худа без добра». Я долечился у доктора Лютер, психиаторши, и слез с таблеток. Жизнь вроде начала возвращаться в нормальное русло.

И в этом, наверное, была главная беда. Родители, безусловно, смирились с болезнью Мэл. А вот смириться с ее выздоровлением оказалось непросто. Я сутками бороздил медицинские и околомедицинские сайты, пытался втолковать маме с папой, что девяносто процентов анорексиков полностью излечиваются. Но время шло, и им становилось все труднее смотреть на свою здоровую дочь: они многим пожертвовали ради нее, а теперь вроде и жертвовать больше не надо… Так, может, и раньше не надо было? (Надо было. Мы могли ее потерять. Я мог ее потерять. И что тогда?..)

У мамы начали проскальзывать фразочки про «упущенные возможности», она перестала ходить на терапию – у нее была очень важная работа в Олимпии, столице штата. За четыре месяца до окончания терапевтической программы она вернула Мэл право самой решать, что и когда есть. Сестра попросила о помощи меня. Естественно, я помог – и помогаю по сей день.

Папу мы снова почти не видим. Он пропадает у себя в кабинете – либо на работе, либо дома. Обычно от него разит алкоголем и он много спит. Вообще, если уж на то пошло, для алкоголика он довольно безобидный. На работу почти всегда приходит вовремя, никогда не буянит и не лезет на нас с кулаками. И всегда пускает маму за руль. Мне кажется, она уберегает его от беды – в основном тем, что недвусмысленно дает понять, чем все закончится, если он все-таки попадет в беду.

Вот такие дела. Я слежу, чтобы сестра ела, она помогает мне справляться с тиками, мы оба приглядываем за Мередит и стараемся не попадать родителям на глаза.

Но вовсе не эту историю я хотел вам рассказать. Это давно в прошлом. Это та часть твоей жизни, которую полностью занимали истории других людей, а ты просто сидел на месте и надеялся, что выживешь, продержишься до конца, а там уж начнешь историю собственной жизни. Так мы и сделали. Я, Мэл и Мередит оставили все в прошлом, и у каждого из нас теперь есть собственная история.

Да ведь?

– Концерт будет двадцать четвертого числа, – объявляет Мередит. Взгляд у нее такой, словно она пытается поджечь нас силой мысли. Может, она и впрямь пытается это сделать. – То есть через три недели. Запишите себе куда-нибудь!

– Ты уже восемьсот раз нам это сказала, – зевает Мэл, вжимаясь в спинку нашего дивана. – Великая дата отмечена у меня в телефоне, в календаре, она каждые пять секунд загорается на экране телика, и у меня есть подозрение, что ты еще не раз напомнишь нам о приближении этого знаменательного события.

– У вас будет еще целая неделя до выпускного, успеете подготовиться. И выходной на работе успеете взять…

Она уже вовсю загибает пальцы, но я хватаю ее за руку.

– Стоп. Не важно, будет у нас время или нет. Билеты разлетятся за две секунды.

Мередит открывает свой комп и читает вслух:

– В знак особой признательности местным фанатам «Сердца в огне» выпускают билеты в свободную продажу. Они будут доступны всем желающим… – сестрица многозначительно смотрит на нас, – в возрасте от восьми до двенадцати лет, проживающим в районе, почтовый индекс которого начинается на цифры 98… – Она захлопывает крышку ноута. – Надо только оказаться в числе первых зарегистрировавшихся.

– Дай угадаю.

– Дело в шляпе, – говорит Мередит, повторяя любимую фразу отца. – У членов фан-клуба было преимущество.

– Ага, теперь остается уговорить маму, чтобы она тебя отпустила…

– Я уговорю! – восклицает Мередит. – С вашей помощью. Вы прекрасно знаете, что сама она на концерт не пойдет. Так что будьте наготове.

Наша мама начала избегать массовых мероприятий несколько лет назад, когда стало ясно, что в какой-то момент все они превращаются в отличный повод загнобить присутствующего политика, а особенно такого политика, который поддерживает ужесточение скоростного режима на дорогах. Тридцать минут – это ее максимум, даже в церкви. И тут, надо признать, я ее понимаю.

– Ладно, можешь на меня рассчитывать, – говорит Мэл. – Ненавижу кантри! Я – самая лучшая сестра на свете.

– Я тоже согласен, – говорю. – И я тоже самая лучшая сестра. Вот черт, забыл: я же брат!

– Но! – Мэл вскидывает брови. И мы все понимаем без слов.

Даже если забыть про мамину нелюбовь к массовым мероприятиям, «Сердца в огне» уже дважды давали концерты неподалеку от нас. Оба раза – в крупных городах штата, до которых ехать было даже не час (как до ближайшего к нам крупного города), а целых два часа. Мередит пыталась уговаривать, запугивать, умасливать, шантажировать и уламывать нашу мать – бесполезно. После анорексии Мэл и моих навязчивых штук родители молиться готовы на единственного нормального ребенка в семье. Мередит еще «не доросла» до атмосферы рок-концертов (ну, это они загнули, чесслово, «Сердца в огне» такие чистенькие и хорошенькие, что на их концертах в баре продают только апельсиновый «Кул эйд»), да и спать ей надо ложиться вовремя. Поэтому нет, нет-нет-нет, разговор окончен, а будешь ныть – на неделю оставлю без Интернета.

– Да, но мне теперь десять, – резонно замечает Мередит. – Двузначное число, все такое. И ярмарка в пяти минутах езды от нашего дома. К тому же я вернусь вовремя: концерт начнется рано, ведь больной раком девочке утром надо на процедуры.

Мэл пожимает плечами.

– Мы тут ничего не решаем.

– Я умру, если она меня не отпустит. Вот возьму и умру. По-настоящему.

– Может, скажешь, что у тебя тоже рак? – предлагает Мэл. – Тогда поход на концерт тебе обеспечен.

Мередит таращит глаза. Сначала в ее взгляде – шок, но спустя секунду-другую я замечаю в них рождение гениального, гениального плана…

– Даже не думай, Непердит, – осаживаю я сестрицу. – И не спрашивай почему – причин слишком много.

Наверху открывается дверь. Папа выходит на лестницу в одних семейных трусах. Мередит отводит взгляд. Он смотрит на нас удивленно-рассеянным взглядом – как будто не уверен, что мы настоящие. Потом чешет волосатое пузо и сонно облизывает губы. В принципе я не удивлюсь, если он только что проснулся – на часах шесть вечера.

– Рубашку мою не видали? – заплетающимся языком спрашивает он нас. – Такую… с завитушками.

Я поворачиваюсь к Мэл и говорю неслышно, одними губами:

– Завитушки?..

– Кажется, мама ее постирала, – врет сестра. – Может, наденешь красную, с французскими манжетами?

Минуту-другую он просто стоит, будто и не услышал ее, потом громко выпускает газы и скрывается в своем кабинете.

Когда папа не пьет, он другой человек. Забавный, умный, добрый (криминальные наклонности не в счет). Мэл его особенно любит, всегда любила, сколько себя помню. И теперь она едва не задыхается от разочарования: ей в буквальном смысле трудно дышать.

В общем, тем вечером еще много всякого происходит: Мередит ссорится с мамой из-за концерта «Сердец в огне», Мэл тайком сбегает к Хенне – но я не буду вдаваться в подробности, оно того не стоит. Вы, главное, помните, что все давно в прошлом. Я хочу рассказать вам другую историю.

Вам нужно было это узнать, но дальше начинается моя история.

Ведь если ты не способен отличить свою историю от чужой, проще уж сразу сдаться.

Глава пятая

в которой хипстер Керуак открывает Врата Бессмертия и оставляет лазейку для Королевской Семьи и Придворных, через которую они могут ненадолго проникнуть в наш мир; затем Керуак узнает, что Посланница ему солгала, и умирает в полном одиночестве.

В пятницу мы с Хенной целых полчаса проводим наедине, в ее машине: она подвозит меня домой из ателье, где ей шьют платье для выпускного (кремово-бордовое), а я беру напрокат смокинг (просто черный, ага).

Нет, мы не идем на выпускной вместе. Ну, то есть идем, но не как пара. Хенна рассталась с Тони уже после того, как он пригласил ее на выпускной, поэтому все парни, с которыми она хотела бы пойти, успели найти себе других спутниц. Мэл на год старше наших одноклассников: позвать ее отваживаются только мерзкие типы, видящие в ней бракованный товар и легкую добычу (а такие типы ее не интересуют, слава богу!). Джаред мог бы запросто прийти на выпускной с парнем, никто бы ему слова не сказал, но он только поджимает губы и наотрез отказывается это обсуждать. А я… ну, я так долго тянул волынку, что Ванесса Райт, моя бывшая подружка, предпочла пойти на бал с останками Тони Кима.

Словом… да, вы угадали. Я, моя сестра, лучшая подруга и лучший друг идем на бал вчетвером! Вот мы лузеры… Такое может случиться только в самом идиотском подростковом фильме или в самой сопливой подростковой книжке. Поверьте, это кажется нормальным только в одном случае: когда так делает кто-то другой.

Ну и ладно. Хорошо хоть компания мне по душе – вместе сгорать от стыда куда веселее.

– Майк? – говорит Хенна по дороге домой.

– Что?

Отвечает она не сразу. Я даже отрываю глаза от экрана мобильного, в котором строчил сообщение Мэл: подтвердила ли она бронь лимузина? (А вы как думали? Мы – жители пригорода, что с нас взять. Мы живем ради лимузинов по праздникам.)

– Хенна?..

Она шумно выдыхает.

– Вы очень разозлитесь, если я не пойду с вами на выпускной?

Ох, черт. Только не это! Нет, нет, нет!

– Конечно, разозлимся! Поэтому ты решила подъехать с этим вопросом ко мне, а не к Мэл или Джареду. Я ведь не стану на тебя орать.

– Пожалуйста, не ори на меня, – говорит Хенна, сворачивая с главной дороги на лесную, к нашим домам. Солнце уже пару дней как не показывается; начинает моросить, и Хенна включает дворники.

– И с кем ты хочешь?.. – начинаю я, но тут же осекаюсь. Все и так ясно.

– Он же новенький! – говорит Хенна. – Никого тут не знает. Представляешь, каково ему – переводиться в новую школу перед самым выпускным?

– Хенна…

– Я его пока не приглашала. Но собираюсь. – Она косится на меня. – Это очень-очень ужасно с моей стороны? Вы меня возненавидите?

– Мы же все решили!.. Да, нам будет стремно, но, по крайней мере, нам будет стремно вчетвером, а не поодиночке…

– А что, если пойти не вчетвером, а… впятером?

– Но он пойдет с тобой.

– Ну… да.

– Хенна…

– Только не ори. – Она морщится. – У меня сразу живот начинает болеть.

– Я даже голос не повысил.

– Но явно хотел.

Тут уж я действительно начинаю злиться.

– Да я хоть раз в жизни на тебя орал?

– Ни разу. Знаю. – Минуту она молчит и только тяжело дышит. – Живот болит.

– Ты боялась нас спрашивать.

– Да.

– Ты боишься, что он тебе откажет.

– Да.

– Ты боишься, что мама с папой не разрешат тебе идти на выпускной с незнакомым парнем, поэтому ты решила преподнести все так, будто мы идем впятером. Но на самом деле ты хочешь идти только с ним.

Она набирается храбрости и выпаливает:

– В Центральной Африканской Республике идет война!

– …Чего?!

– Да, и родители все равно туда поедут, Майки. Хотят помогать беженцам. Там самая настоящая война. Они говорят, что мы не будем лезть в горячие точки, только мне от этого не легче…

Я поворачиваюсь и заглядываю ей прямо в глаза.

– Да они спятили!

– Ага. Но живот у меня болит из-за дурацкого выпускного. – Она смеется, только как-то натужно. – Я не хотела вас подводить, и я понятия не имею, откуда что взялось… Ну, с Нейтаном…

– Ты его даже не знаешь.

– Вот именно! Я с ним общалась раза три от силы! Но помнишь, я говорила об этом Мэл: когда я его вижу, в животе сразу такое чувство… очень сильное, я прямо двух слов связать не могу – а ведь я неглупый человек, Майк! – Она трясет головой. – Мне хватает ума понять, что дело скорей всего не в Нейтане. Просто я боюсь уезжать, да? Учеба вот-вот закончится, и я поеду на войну. С родителями. Живот все время болит, а Нейтан – просто повод отвлечься от этой боли.

– …Причем хороший повод.

Она кивает.

– Прости, что говорю об этом… Тебе-то как раз и не стоило говорить.

– Мне-то?.. – эхом отзываюсь я.

Хенна вновь косится на меня. И еще раз. Она явно хочет что-то сказать, но не знает как. Или не хочет причинять мне боль.

Мне-то.

Я разглядываю ее профиль, а она молча ведет машину – поворачивает раз, другой и наконец выезжает на нашу улицу.

Хенна очень красивая – не смазливая, а именно красивая. Иногда она носит кудряшки, иногда выпрямляет их. Иногда красится, иногда нет. Это не важно (хотя она регулярно жалуется, что в нашей глуши нормальной косметики для темной кожи не достать).

Это совершенно не важно. Она все равно красивая. Шрамик на щеке нисколько ее не портит, даже наоборот. А веснушки – почти единственное, что она унаследовала от отца, – украшают ее еще больше. Слегка неправильный прикус. Жуткие серьги. Эти крошечные недостатки не имеют никакого значения. А если и имеют, то только одно: благодаря им все остальное в ней кажется еще краше.

И она знает, что я это знаю.

А как же? Она неглупая, сама сказала, и дружит с моей сестрой. Они лучшие подруги. Как тут не знать-то?

И Хенну тянет к Нейтану, а не ко мне. Ее тревожная душа – которую я прекрасно понимаю, потому что сам такой же, ура! – долго искала себе спокойную гавань. И нашла Нейтана. Не меня. Мало того, даже мои мысли по этому поводу для Хенны не секрет.

Мне должно быть больно. Да, боль есть. Еще мне должно быть стыдно, ведь она знает о моих чувствах… Да, мне стыдно. Но вот я смотрю на нее, и мне просто хочется, чтобы все снова стало хорошо.

Так что понятия не имею, с какого перепугу у меня вырываются эти слова:

– Я люблю тебя, Хенна.

Она едва заметно улыбается – и собственная улыбка удивляет ее так же сильно, как меня удивили мои слова.

– Майки… Мне кажется, это не так.

Тут она начинает кричать: из леса прямо нам под колеса выскакивает олень. Некогда даже ударить по тормозам, мы на скорости врезаемся ему в ноги, а все местные знают, что это самый страшный способ сбить оленя: шесть сотен фунтов неотвратимой, насмерть перепуганной оленины летят по капоту прямо на нас…

«Вот как люди умирают», — успеваю подумать я.

Мы с Хенной оба ныряем в середину салона, и наши головы стукаются со смешным кокосовым треском, летят осколки и железо гнется над нами (ох, как это громко, как же громко). Что-то бьет меня по щеке, и я слышу, как Хенна тихо охает. Она отлетает в сторону, и только тут я понимаю, что машина до сих пор едет: хватаюсь за руль, но он отламывается и остается у меня в руках. А потом нас заносит, мы резко останавливаемся, и подушка безопасности выстреливает в меня с такой яростью, что я прямо-таки чувствую, как ломается мой нос.

А потом – тишина.

– Хенна… Хенна?!

Наконец слышу ее низкий, грудной, полный боли голос:

– Моя рука…

Больше она ничего не говорит.

Я принимаю более-менее вертикальное положение. Дождь бьет в лицо. Крышу почти полностью содрало, нас обоих припечатало к приборной доске. Я поворачиваю голову (ой, ой, ой) и вижу, что олень каким-то образом перелетел через нас – и это, черт подери, настоящее чудо. Искалеченная оленья туша заняла все заднее сиденье. Двигатель вырубился (как я теперь вижу, мы съехали в канаву), но вокруг нас что-то двигается…

Наверное, меня глючит от шока. Десятки, десятки оленей выскакивают из леса с нашей стороны дороги, переходят ее и скрываются в чаще на другой стороне.

Они все идут и идут. Я никогда такого не видел. Это похоже на сон.

– Майки?.. – Глаза Хенны широко раскрыты от страха и потрясения: она видит то же, что и я.

Ее левая рука вся переломана и вывернута под неестественным углом. Я беру ее за правую руку и не отпускаю… А вокруг все струится непрерывный олений поток, и кажется, что наша машина – это остров посреди реки.

* * *

– Сразу предупреждаю, – говорит, зашивая мне щеку, крупный латиноамериканец-медбрат с бейджиком «Зовите меня Стив» на груди, – какое-то время видок у тебя будет не ахти.

– Вот черт! Он ведь даже для школьного альбома сфоткаться не успел, – говорит Мэл.

Она стоит рядом с моей каталкой, скрестив руки на груди, и демонстративно не флиртует с Зовите-меня-Стивом. В принципе, выглядит это почти правдоподобно.

– Значит, на фотках будешь с двумя фингалами. Зато нос я тебе починил. – Он с улыбкой смотрит на Мэл. – На этом деле я собаку съел, так что через недельку или около того он примет нормальную форму. А вот бандаж нельзя снимать недели две, иначе дышать не сможешь. – Он накладывает на швы повязку. – Эту рану оставил рог или копыто, не стекло – края-то рваные. Честное слово, я очень, очень старался, но шрам у тебя останется, дружище.

– Ничего, зато будешь выглядеть брутально, – говорит Мэл.

– Ну да, я ведь как раз сегодня утром проснулся и подумал, что для полного счастья мне не хватает брутальности.

– Вот видишь, как тебе повезло! – хлопает меня по плечу Зовите-меня-Стив.

– Просто невероятно повезло. – Мэл делает злое лицо – она всегда так выглядит перед тем, как расплакаться. – Он ведь мог умереть.

Доктор Стив считывает обстановку и пытается ретироваться.

– Постой. – Мэл отрывает клочок бумаги от листка с моими данными, записывает на нем свой номер телефона и вручает его Стиву. – Не бойся, мне девятнадцать. Я уже должна учиться в универе, но пока не сложилось. Все нормально.

Стив со смехом берет у нее бумажку.

– А теперь иди, мне надо наорать на брата за то, что он чуть не умер.

Когда мы остаемся вдвоем, она не орет. Стоит молча рядом со мной и нежно-нежно-нежно, почти не касаясь, трогает мои раны. И плачет – да, уже плачет, причем с таким свирепым лицом, что лучше об этом не заикаться: голову оторвет.

– Майки, – наконец произносит Мэл.

– Знаю.

Она пытается меня обнять, но даже это – невыносимо.

– Ребра!.. – вырывается у меня.

Тогда Мэл просто садится рядом.

Как выяснилось, и тайные фашисты, и владельцы марихуановых плантаций одинаково добры к жертвам автомобильных аварий. Мой телефон завалился в какую-то щель, а Хенна не могла сдвинуться с места, так что я понятия не имею, кто позвонил в службу спасения. Еще до приезда «Скорой» и пожарных к нам стали выбегать жители соседних домов с полотенцами: первые прибывшие на секунду застывали, провожая взглядом последних оленей из потопа, а потом начинали прижимать полотенца к моему лицу. Еще двое попытались открыть водительскую дверь и вытащить Хенну, решив, что машина может загореться. Но любое движение вызывало у нее крики боли, и она до последнего не отпускала мою руку, даже когда пришли мистер и миссис Силвенноинен (до их дома оставалось метров двести, когда мы сшибли оленя). Они были фантастически спокойны – только при виде их невозмутимых лиц я наконец осознал, как мне больно.

Кто-то позвонил и ко мне домой. Мамы не было, она забирала Мередит с занятий по чечетке, поэтому к нам примчалась Мэл на своей машине. Папу она даже не стала будить. Нас с Хенной повезли на «Скорой», Мэл и Силвенноинены поехали следом, и Хенну сразу же отправили в операционную – собирать руку.

Перед тем как наркоз подействовал, она успела произнести одно слово: «Майк».

– Я сообщила Джареду, – говорит мне Мэл. – Он заедет около полуночи. На Поле.

– Хорошо. Спасибо.

Она кладет руку на каталку и переплетает свои пальцы с моими. Понимаете теперь, как мне повезло? Меня действительно любят. Какой я везучий. Просто до ужаса везучий.

Из коридора доносится мамин голос. Мэл отстраняется. Мама выходит из-за ширмы, которой отгородили мой угол приемного покоя, и сначала я вижу на ее лице такой ужас, такую тревогу, что мне опять шесть лет: я только что упал с велика и хочу, чтобы она меня пожалела.

Это длится целых четыре секунды. А потом она пытается меня обнять.

– Ребра!.. – прямо-таки визжу я.

– Ой, прости, сынок! – отшатывается мама. И тянет руку к моему лицу. Я опять морщусь. – Прости, прости, прости.

– Ты что, повязку не видишь? – спрашивает Мэл. – И кровь?

– Вижу, – кивает мама. – Почему ее не смыли?

– Смыли, – отвечаю я. – Большую часть.

Взгляд у нее снова добреет.

– Ну, как ты?

Я пожимаю плечами (и опять морщусь: оказывается, пожимать плечами тоже больно).

– Рваная рана на щеке, перелом носа, трещины почти на всех ребрах с левой стороны, растяжение лодыжки. Хенне гораздо хуже пришлось…

– Я встретила Маттиаса и Каролину, – говорит моя мама, имея в виду родителей Хенны. – Ее сейчас оперируют, но если не считать перелома руки и ключицы, она отделалась синяками и ушибами, как ты.

– Ничего себе «отделалась».

– Ты же понимаешь, что я имею в виду.

– Понимаю. Нам и впрямь повезло. Но было очень страшно. И странно.

– Видела бы ты Хеннину тачку, – говорит Мэл. – Ей как будто голову снесло.

– Где Мередит? – спрашиваю я.

– В холле, с Каролиной, – отвечает мама.

– Папе надо сообщить, – говорит Мэл.

В мамином взгляде проскальзывает досада, но она благополучно ее проглатывает.

– Скажу ему, когда вернусь домой. – Тут она смотрит на нас как-то особенно и, недолго думая, говорит: – Слушайте, я понимаю, что время не самое подходящее…

– Тогда зачем? – перебивает Мэл.

– Что зачем?

– Зачем ты хочешь это сказать, раз время неподходящее?

На мамином лице опять возникает это особенное выражение.

– Мы же знаем, что с тобой все хорошо… – начинает она.

– Ну не то чтобы очень хо…

– Вы все равно увидите это в новостях. Лучше будет, если скажу я.

Она умолкает, и я с какого-то перепугу решаю, что речь пойдет о массовом побеге оленей: до сих пор никто не дал нормального объяснения этому явлению. Конечно, было бы странно, если бы его вдруг дала мама – откуда ей знать? Но у меня же шок, и эта мысль так прочно поселилась в голове, что после маминых слов «Манкевич умер» я начинаю лихорадочно вспоминать знакомых оленей по имени Манкевич.

– Чего? – настороженно переспрашивает сестра.

– Сегодня утром, – слишком уж жизнерадостно поясняет мама. – От удара. У себя дома, в Вашингтоне.

Она вновь умолкает и явно пытается сдержать улыбку: даже она должна понимать, что нельзя так реагировать на подобные известия, да еще в больнице, где лежит твой сын – с таким вот носом.

Манкевич – не олень, а наш конгрессмен, занявший этот пост еще до рождения мамы. Ему было миллион лет, и наши избиратели души в нем не чаяли: никому и никогда еще не удавалось побить его на выборах.

А теперь он умер.

– Положено выждать семь дней, – говорит мама и больше даже не пытается прятать улыбку. – Из уважения к покойнику. Потом я объявлю о намерении выдвинуть свою кандидатуру на его пост. – Она дает нам несколько секунд переварить услышанное. – Мне уже звонили из партии… Они сами мне позвонили и попросили выдвинуть свою кандидатуру.

На миг ее улыбка меркнет.

– Полагаю, отец твоего друга тоже захочет выдвинуться, но он, разумеется, проиграет. Как всегда. Так что пост, считайте, у меня в кармане. – Она поворачивается к Мэл. – А ты уже достаточно взрослая, чтобы за меня проголосовать!

И тут наша мама хлопает в ладоши. Ей-богу, не вру – она хлопает!

– Ваша мать – будущий конгрессмен! И будет работать в городе Вашингтон!

– А у твоего сына будет шрам во всю щеку, – осаживает ее Мэл.

– Ох, ну конечно, это ужасно, просто вы бы все равно увидели новости, и я подумала… – Она умолкает, собираясь с духом. – Мне выпал уникальный шанс. Я ждала его всю жизнь. Фотосессии сведем к минимуму, и я никого не принуждаю…

– Пожалуй, надо сказать Мередит, что я жив.

Мэл понимает сигнал. Пора искать Зовите-меня-Стива. Тот наконец вручает мне выписку и кивает в ответ на жест моей сестры: та незаметно показывает рукой «позвони мне». Мередит сидит в холле с Силвенноинами и играет в планшет. Завидев меня, она вскакивает и облепляет собой мои хромые ноги.

– Я ужасно расстроена, – сообщает она.

– Все нормально, – говорю я. – У меня будет крутой шрам.

– Я все равно расстроена. – Мередит бросает многозначительный взгляд на маму. – Так расстроена! Чтобы отвлечься, мне нужна какая-нибудь хорошая новость. Особенная новость.

– Мередит…

– Как дела у Хенны? – обращается Мэл к миссис Силвенноинен. Она такая же красивая, как ее дочь, но в то же время другая, потому что Хенна открытая, а миссис Силвенноинен (хотя ее призвание – будоражить сонные души прихожан воскресным утром) напоминает закрытую дверь. Никакой враждебности в ее манере нет, просто – не лезь, куда не просят.

– Ее жизни ничто не угрожает, – отвечает она.

– Хвала Господу! – подхватывает мистер Силвенноинен. Он высоченный, метра два ростом, и глаза у него странные, светло-зеленые (Хенна их не унаследовала, нет), а голос низкий, и очень сильный акцент. Еще он как-то невероятно хорош собой. Его красота даже пугает… гипнотизирует.

Мистер Силвенноинен всегда хорошо ко мне относился. Он строгий, вечно намекает, что мне следует чаще ходить в церковь – и потихоньку пилит по этому поводу Хенну, – но никогда не злится.

Он мягко кладет руку мне на плечо.

– Ты ей очень помог, Майк.

– Спасибо тебе большое, – искренне произносит миссис Силвенноинен.

И тут я вспоминаю, что эти люди уже четыре года не видели своего сына.

Бедолаги.

Ответить я не успеваю: холл оглашает самый ужасный, истошный и мучительный вопль, какой я когда-либо слышал. Все замирают. Полицейские ведут через холл человека – источник этих страшных звуков. Фуражки они сняли, а на человеке нет ни наручников, ни каких-либо видимых ран. Видимо, у него умер кто-то близкий, и теперь его ведут к нему.

– Кажется, я его видела, это папа одного из наших хипстеров, – шепчет мне на ухо Мэл.

Они скрываются из виду, но жуткие вопли из коридора смолкают далеко не сразу.

– Знаете, мне очень хочется домой, – говорю я.

Глава шестая

в которой Сатчел находит у себя на подушке записку от Керуака, ее близкого друга, который с детства залезал в ее комнату по дереву за окном; он пишет, что совершил ужасную ошибку и теперь она должна постоянно носить амулет, который он тоже положил на подушку, – носить его надо не снимая, что бы ни случилось; Сатчел сразу надевает амулет, а потом звонит своему дяде-полицейскому, – выясняется, что Керуак умер и сегодня дядя возил его отца на опознание трупа.

Ночью, в 23:30, звенит мой будильник. Вообще-то я так рано обычно не сплю, но сегодня мне пришлось выпить полтаблетки болеутоляющего. Оказывается, в человеческом теле есть такие мышцы, о существовании которых ты даже не догадываешься, пока они не начинают болеть от резкого столкновения с огромной тушей пролетающего мимо оленя. Я медленно, очень медленно встаю – любое движение отзывается внутри резкой болью. Натягиваю худи, но надеть кроссовки – выше моих сил, это ж еще шнурки надо завязать. Поэтому просто надеваю первые попавшиеся тапки.

Прислушиваюсь. В доме тихо. Мама рано легла спать: ей утром ехать в столицу на экстренную встречу с партийным руководством. А всем остальным по барабану, сплю я или нет.

На лестнице меня встречает пристальным взглядом Мария Магдалина.

– Ну, пошли, – говорю я кошке, и та с мурлыканьем идет за мной.

Выхожу на улицу и изо всех сил стараюсь не хрустеть гравием на дорожке. Дождя больше нет, зато есть туман; дальние фонари подсвечивают мир однородным белым светом. Мари-Магс бесшумно семенит впереди, выбегает на дорогу и направляется в сторону Поля.

Там уже стоит тачка Джареда.

На моей памяти наш город осаждали: 1) зомби, 2) пожиратели душ (такие призраки), 3) любвеобильно-кровожадные вампиры и, наконец, 4) не знаю кто, которые убили Финна и вызвали массовый исход оленей (скорее всего эти события связаны между собой). У дедушки Джареда в юности были Боги.

Тогдашние хипстеры (или как они тогда назывались, хиппи?) вышли на бой с Богами, многие из них погибли, земля разверзлась и поглотила всю деревню. Очевидно, Богов и Богинь в конце концов уничтожили – мы-то все здесь, а Богов нет. Их отправили восвояси, и мир, как водится, сделал вид, что ничего не было. Разлом объяснили вулканическим землетрясением, а история все благополучно умолчала.

Вот только одна Богиня успела повстречать дедушку Джареда (звали его Герберт, хипстеров с такими именами не бывает) и влюбилась в него. Они поженились и родили дочь, маму Джареда – об этой истории он и не заикается. Даже про то, что ему нравятся мальчики, и то чаще говорит. (Джаред вообще очень скрытный, ага. И кстати, Джаред – это его второе имя. А первое настолько ужасное, что никто, кроме меня, его не знает.)

Короче, его мама-полубогиня вышла замуж за папу, и у них родился сын – за два месяца и два дня до дня моего рождения. Бабушки и мамы у него, считай, нет. Когда дедушка Герберт умер, бабушка вернулась в свои волшебные края, а мама руководит международным благотворительным фондом: спасает от вымирания львов, тигров и леопардов. Возможно, по документам она до сих пор замужем за папой Джареда, но по факту она давным-давно от них ушла, еще когда Джаред был маленьким. И у него остался только папа, мистер Шурин, который в восьмом классе вел у нас географию.

Джаред как-то признался мне, что считает себя «на три четверти евреем, на четверть Богом». От этого у него в голове возникает очень много вопросов, но ответов на них он до сих пор не получил. Кстати, он отмечал бар-мицву, и это было очень весело, правда!

Он редко об этом говорит – о своем божественном происхождении. Да и вы бы не стали, особенно если ваша бабушка – Богиня Кошек, а вы сами – здоровенный восемнадцатилетний полузащитник и гей, который хочет жить нормальной, не хипстерской жизнью. Другое дело, если б она была Богиней Огня, Войны или Процветания… Короче. Я знаю Джареда всю жизнь, и он всегда был очень ласков с кошками. Они ему поклоняются, ей-богу. А он обращается с ними бережно, терпеливо, ценит их – и никогда к ним не лезет.

А еще он умеет их исцелять.

– В общем, ты губу особо не раскатывай, – говорит Джаред, кладя руку на мою заштопанную щеку. – Ты не кот, а я – всего лишь внук Богини.

– Знаю, знаю.

– Просто хочу, чтобы ты понимал: мои возможности не безграничны.

– Понимаю.

– И сам бы рад, да вот не могу.

Я смеюсь – и тут же морщусь от боли.

– Вот это знают вообще все, Джаред. Что ты и сам бы рад.

– Ну, мало ли что люди знают. Так, приготовься: это может быть больно.

Вдруг моей щеке становится очень тепло, а от ладони Джареда начинает исходить тусклый свет. Я стараюсь не морщиться, когда тепло усиливается… Тут Джаред убирает ладонь. Заглядывает под повязку.

– Чуток получше стало, – говорит. – Но шрам все равно останется. Тут уж я бессилен.

– Ничего. Зато болит уже гораздо меньше.

Это действительно так. Прикасаться к ране все равно неприятно, но ощущения такие, как будто она не свежая, а заживает дня три-четыре. Когда исцелять надо не кошек, Джаред не очень силен. Зато от его прикосновений ребра перестают болеть почти полностью, да и нос уже не кажется одной сплошной болячкой размером с кулак.

Он с детства нам так помогает. Спортивные травмы, простуды, головная боль… полностью избавить от недуга Джаред не может, но врачи и родители постоянно восхищаются силой нашего иммунитета. Увы, он не в состоянии исправить то, что происходит у нас в голове, а это ведь тоже болезнь, просто куда более сложная, чем любые мышечные боли; спасая меня от навязчивых состояний, Джаред делает это как друг, а не как Бог. Но помощь эта настоящая, и я ее очень ценю.

Жаль только, что в это невозможно поверить. Вы ведь скорей всего не поверите ни единому моему слову – про бабушку-Богиню, про самого Джареда, про хипстеров и чехарду с вампирами. Спишете все на психосоматику: мол, мне становится лучше, потому что я верю в целительные способности друга. Но мне по барабану, что вы там думаете, если честно. Это все бред и фантазии? Мы вырастем и поумнеем? Что ж, пожалуйста, думайте так: я ведь не могу решать за вас, что правда, а что нет.

Но и вы решать за меня не имеете права. Это я решаю. Не вы.

Джаред устало откидывается на спинку сиденья и смотрит на туман. Мария Магдалина развалилась на заднем сиденье и мурчит так, словно у нее только что был самый лучший секс в жизни. Вокруг машины собралось множество других кошек, просто сотни: их, видимо, привлекли божественные действия Джареда, которые для них вроде маяка. В свете фар сверкает зеленым множество пар глаз; несколько кошаков сидит на багажнике и капоте, все дружно мурлычут, а некоторые пытаются мять лапами металл и окна.

– Утром попытаюсь тайком пробраться к Хенне, – говорит Джаред. – Только бы не попасться на глаза ее родакам… – Он поворачивается ко мне. – Слушай, ну почему меня так не любят чужие родители? Я вроде… положительный, а? Взрослые, наоборот, таких обожают!

Родители Хенны никогда не говорили, за что именно они недолюбливают Джареда, но догадаться нетрудно: о его родителях ходят разные слухи. Глубоко религиозные Силвенноинены, может, и не верят во всякие языческие штуки, но осадочек остается даже у них.

Что же до моих родителей – до моей мамы, по крайней мере, – то здесь все куда проще.

– Слышал про Манкевича?

– Ох, да. Опять они за свое…

Мистер Шурин выставляет свою кандидатуру на всех выборах, где участвует моя мать. И всегда проигрывает. Серьезно, еще ни разу не победил! Политическая демография наших мест никогда не позволит ему получить больше сорока пяти процентов голосов… Но он не сдается. Они зарегистрированы в одном округе и четыре раза бились за место в палате представителей легислатуры штата, дважды за должность в сенате штата и теперь, конечно же, сразятся за место в конгрессе.

Время от времени это делает нашу с Джаредом дружбу немного странной. Ну, страннее. И все-таки мы дружим, к вящему раздражению моей мамы. А мистеру Шурину и невдомек, такой он добрый.

– Мне кажется, Мэл проголосует за твоего папу, – говорю я.

– Ну, не знаю. Я бы на ее месте не стал. Как-то это неправильно: голосовать против собственного родителя.

– Ты же нашу мать на дух не переносишь!

– Да, но это не повод для войны. Зачем причинять друг другу боль?

– Видимо, из-за таких убеждений твой папа и проигрывает на выборах.

Джаред смеется.

– Ладно, выборы-то еще не скоро, – говорю я. – К тому времени мы оба уедем учиться. Пусть хоть разок без нас обойдутся.

Мы с Джаредом поступаем в разные универы – причем нам обоим светят стипендии и огромные кредиты на образование, которые мы, наверное, будем выплачивать до гробовой доски, – но оба универа находятся в одном городе. В двух штатах отсюда. План пока такой: остаться друзьями. И может быть, вместе снимать квартиру. И – в идеале – никогда не возвращаться домой.

От одного универа до другого – сорок пять минут на машине. Так ли легко все будет на самом деле? Удастся ли исполнить задуманное? Даже здесь, дома, мы нечасто выбираемся в соседние города, до которых ехать час.

Пока мне не хочется об этом думать.

Я растягиваюсь на пассажирском сиденье: боль стала гораздо терпимей. Я даже могу дотянуться до ног (которые жутко замерзли в одних тапках). Вдруг я замечаю за окном какое-то движение… Огромная пума выходит из тумана и кругами подбирается к машине.

– Ну здравствуй, подруга, – говорит ей Джаред, открывая дверь.

А потом проводит рукой по ее голове, спине, хвосту. Слышали когда-нибудь, как мурчит пума? Как вертолет. Она садится чуть поодаль на мокрую траву и сидит там, словно статуя, – едва заметный темный силуэт. Я уже знаю по опыту, что она не уйдет, пока мы не уедем: будет стеречь нас и защищать, если придется.

– Вот это я понимаю – безумие, да. – Джаред закрывает дверь.

– Я признался Хенне в любви, – говорю я. – Перед тем как мы сбили оленя.

Он удивленно распахивает глаза.

– Она успела ответить?

Я медленно выдыхаю через нос. И тут сознаю, что нос у меня дышит. Тихонько дотрагиваюсь до него пальцем.

– Ты гений! – говорю.

– Спасибо.

– Она успела сказать, что, по ее мнению, это не так.

– Странный ответ, – задумчиво произносит Джаред.

– Вот-вот.

– Да уж…

– …но я держал ее за руку, пока не подоспели врачи. И перед наркозом она успела произнести мое имя.

Про Нейтана и выпускной я ничего не говорю. Может, Хенна вообще про него забудет после аварии… Нехорошо с моей стороны на это надеяться, да?

– Слушай… – Джаред трет глаза. – Я от этих целительных штук просто никакой. Поеду-ка я спать.

– Ага. Спасибо еще раз.

– Обращайся, друг. – Он делает глубокий вдох и снова открывает дверь. – Пойду сперва благословлю всех желающих.

Сотня кошек и одна пума с восторгом и нетерпением наблюдают, как он выходит из машины и тянет руки им навстречу.

– Ну как?

В гостиной меня поджидает Мэл.

– Кажется, я всем наврал. Перспектива остаться со шрамом во всю щеку мне не улыбается, нет.

– Я догадывалась.

Мы садимся на диван и включаем телик – без звука. На экране стоит полуголая тетка с пистолетами в обеих руках и бодро косит из них каких-то азиатов. Потом даже коротенькие джинсовые шорты начинают ей мешать, она скидывает их и в одних стрингах продолжает палить из пушек по врагам. Этот мир непостижим, честное слово. Мэл вырубает эротический боевик и включает телешоу о собаках.

– С шрамами ведь ничего не поделаешь… – говорит она. – Остается только гордо их носить.

– Сказала девочка с идеальной кожей.

– Сказала девочка, которая без конца вызывала у себя рвоту и из-за этого начисто лишилась зубной эмали. У которой грудь меньше, чем у девятилетнего пацана, потому что из-за голода она пропустила ключевую фазу физического развития. Шрамы бывают разные, брат.

На экране вспыхивают безмолвные и нелепые кадры с разодетыми в костюмы собаками.

– Тебя не волнует, что маму изберут в конгресс?

– А какая разница, волнует или нет? Нашего мнения никто не спрашивал.

– Она думает, что дела у нас идут неплохо.

– В общем, это так. Да ведь?

Я повторяю то, что уже говорил Джареду:

– Выборы еще не скоро, к тому времени мы отсюда слиняем.

Мэл – с ее непрошибаемой уверенностью в себе и одновременно полной неуверенностью (сочетание куда более распространенное, чем вам кажется) – планирует поступать в медицинский, но боится завалить историю. Скорее всего она поступит, и, если итоговые оценки у нее будут такими, как надо (а они будут), она уедет учиться на другое побережье, за тысячи миль от дома.

Наверное, не стоит так говорить про родную сестру, но я уже по ней скучаю, заранее, хотя она и сидит сейчас рядом.

Просыпаюсь в 3:43 утра от того, что на мою кровать садится папа.

Он плачет.

– Прости, что меня не было рядом, – воет он. – Прости!

От него разит перегаром, и он все еще в деловом костюме.

– Ложись спать, пап, – говорю. – Со мной все нормально.

– Нет, не нормально! – стонет он, мотая головой. – Совсем не нормально!

– Ну ладно, не нормально. Но от того, что ты меня разбудил среди ночи, нормальнее не станет.

Он всхлипывает:

– По-хорошему, мне надо покончить с собой. Съехать с моста в реку и не мешать вам жить.

– Машину жалко. Особенно если она дядина.

– Ну, значит, выйду из машины и сброшусь.

– А с какого моста, кстати? В наших краях таких высоких нет. Только ногу сломаешь – и доставишь нам еще больше хлопот, чем теперь.

Он вздыхает:

– Ты прав. Абсолютно прав.

И снова заливается слезами.

– Пап…

– Ты хороший сын, Майки. Самый лучший…

– Ну пап, я серьезно…

Он сползает на пол, все еще рыдая, и через пару минут отрубается.

Я забираю одеяло и ухожу спать на диван.

Глава седьмая

в которой Сатчел и остальные хипстеры проводят душещипательный поминальный обряд по Керуаку, бросая в озеро камни; Сатчел уходит одна в лес, берет в ладонь амулет и вдруг видит самого красивого парня на свете; ее находит Дилан; он хочет поцеловать ее, но, хотя его губы пахнут медом и органическим маслом пачули, Сатчел отталкивает его и рассказывает о том, что сообщил ей амулет; «Бессмертные прибыли», – говорит она.

В понедельник я не иду в школу. Благодаря Джареду я чувствую себя гораздо лучше, но у меня по-прежнему сломан нос, а под глазами фингалы. Грех не воспользоваться таким уважительным поводом остаться дома.

Телефон все еще сокрыт в недрах раскуроченной Хенниной машины, поэтому Мэл звонит мне на городской: Джаред тоже не пришел. То ли восстанавливается после исцеления, то ли пытается тайком пролезть в палату к Хенне.

– А сейчас без паники, понял? Умер еще один хипстер. Керуак Бьюкенен. Это его папу мы вчера видели в больнице.

– Черт… Мы с Керуаком вместе на американскую литературу ходили.

– В общем, у нас очередное нашествие нечисти. Теперь уж точно. Надеюсь, в этот раз без жести обойдется…

– Осторожней там.

– Вряд ли осторожность тут поможет. Ты – самый осторожный человек на свете, но чуть не пал жертвой оленя.

– Я не самый осторожный…

– Папа еще дома?

– Не, смылся на работу часов в восемь.

– Надо отдать должное его силе воли.

– Силе воли? Я думал, что у алкашей ее как раз нет.

– Наоборот. Поверь мне на слово. Ты ничего не можешь с собой поделать, но постоянно прилагаешь неимоверные усилия.

Когда она вешает трубку, я звоню Джареду, но на мобильном у него голосовая почта, а дома никто не снимает трубку. Звонить больше некому: остальных номеров я наизусть не помню, это мой предел. Интересно, удастся ли вообще вернуть телефон… И что, кстати, случится с бедным оленем? Его кто-нибудь съест? А рука у Хенны восстановится? Что мне делать со шрамом? Почему Хенна перед самой отключкой произнесла мое имя? Почему она думает, что на самом деле я ее не люблю?

Уже не раз я задавал себе вопрос о собственной ориентации. Может, где-нибудь в глубине души я тоже гей? В конце концов, мой лучший друг гей, мы с ним пару раз дурачились. И я, кстати, не просто с закрытыми глазами лежал. Мне понравилось. Рядом с Джаредом мне так спокойно, что желание помочь друг другу выпустить пар кажется вполне естественным. Он-то думает, что дело в его божественном происхождении. Люди не могут устоять перед Богами. Ну, не знаю… По-моему, он просто клевый.

И еще я уверен, что Джаред не испытывает ко мне чувств. Он сам однажды так сказал – боялся, что я себе напридумываю всякого и обижусь или испугаюсь. Я-то и не думал обижаться. В общем, да, тут все малость сложновато, и было бы странно, если бы я ни разу не задавался этим вопросом.

Но мне снятся девчонки. Ну, вы поняли. И когда я время от времени… разговариваю с собой по душам, тоже представляю девчонок. В Интернете я ищу их фотки, и у меня уже было две девушки. Девственность я потерял в десятом классе, с Ванессой Райт (и я тоже был у нее первым). Мы потом еще встречались какое-то время и до сих пор дружим. А в прошлом году я встречался с девчонкой по имени Дарлин, официанткой из «Гриллерз». Она была классная и симпатичная и ужасно смутилась, когда заразила меня лобковой вошью (она ей досталась от бывшего парня). Настолько смутилась, что уволилась с работы, представляете. Я бы не стал ее парить по этому поводу; крем быстро помог, и даже мама не слишком кипятилась, ведь в остальном я соблюдал все меры предосторожности. Ее куда больше напрягло, что Дарлин уже двадцать семь, а мне – шестнадцать. В общем, не знаю, я иногда веду себя очень глупо.

Ну и, конечно, есть Хенна. Я уже несколько лет мечтаю о том, как мы будем вместе. Поженимся, купим дом, будем путешествовать, детей заведем. Конечно, она тоже появляется в моих фантазиях, не без этого. Но я всегда думаю о ней очень уважительно… ну, вы поняли. Вы тоже так делаете. А когда я это делаю, то всегда представляю нас вместе. Мы вроде как заодно, одна команда, двое против всех. И вместе нам так хорошо, что ничего больше не нужно.

Я представляю ее своим другом.

Подумаешь, я никогда не испытывал этого чувства в животе, о котором она говорила! Люди-то все разные.

Я ее люблю. Очень.

Да ведь?

Битый час я считаю и пересчитываю все элементы деревянных панелей у нас в гостиной, а потом выметаюсь из дома.

Медбрат – то есть я точно не знаю, медбрат он или кто, может, в домах престарелых вообще нет медработников, но одет он как медбрат, – ведет меня по коридору к бабушкиной комнате. Я нечасто здесь бываю и, кажется, чувствую легкое осуждение с его стороны.

– Мэгги? – сперва тихо и ласково, потом чуть громче говорит медбрат: – Мэгги.

Бабушка обращает на нас пустой взгляд. Она меня не узнала.

– Мэгги, к вам пришел внук.

– Филипп?

Вы, верно, подумали, что Филиппом звали ее мужа, или отца, или еще кого, но нет, мы не знаем, кто это такой. И бабушка вроде тоже не особо знает.

– Нет, бабуль. Это Майкл.

– Где ты пропадал, Филипп? – со слезами на глазах спрашивает она.

– Мне остаться? – спрашивает медбрат. Очень мило с его стороны.

– Не, спасибо большое. Все нормально.

Секунду он медлит, но потом все же выходит. Бабушка делит комнату с двумя старушками. Миссис Ричардсон никто не навещает, и моя мама иногда привозит ей цветы. Та даже не замечает: все бубнит себе под нос о том, как нехорошо с ней обошлась какая-то Розали. У окна сидит миссис Чой. Я ни разу не слышал, чтобы она говорила по-английски, но, если ей помахать, она всегда помашет в ответ. Впрочем, сегодня не машет: к ней приехал сын, и теперь она повернулась к нему спиной, делая вид, что его не существует. Он, видно, думает, что заслужил такое обращение, и они просто молча сидят у окна, не говоря ни слова.

– Я их увела, Филипп, – говорит бабушка. – Отправила назад.

Я сажусь рядом.

– Кого ты увела, бабуль?

– Там было… – она хмурится, – красное.

Меня ужасно бесит забавный киношный Альцгеймер. Ну, знаете, когда бабушка в фильме вся такая милая, смешная и в нужный момент выдает уморительно мудрые фразочки? Настоящий Альцгеймер даже близко не такой. Вообще. Он ужасает, раздражает и вгоняет в такую тоску, что хоть на стену лезь. Родители наконец-то сдали бабулю в дом престарелых: когда она обварила себе весь левый бок, не разобравшись, как устроен чайник. Ожог был такой сильный, что она до сих пор с трудом ходит.

– Ладно, рассказываю новости, – говорю я. – До выпускного осталось четыре недели. Учусь я хорошо и экзаменов не боюсь. Все самое сложное мы сдали еще в прошлом полугодии, так что мне осталось подготовиться только к матанализу и английскому…

– Филипп?

– Смокинг я уже раздобыл. Принесу тебе потом фотки. Правда, девчонка, с которой я собирался идти на выпускной, хочет меня продинамить…

– Филипп, у тебя…

– Мередит почти раскрутила маму на концерт «Сердец в огне», так что нам с Мэл, видимо, придется ее вести…

– Твой нос, Филипп.

Она таращится на мои повязки. Ну и на фингалы, конечно. Может, зря я приперся к бабуле в таком виде? Пугаю ее… Что же мне медбрат ничего не сказал? Наверное, потому и предложил побыть с нами в комнате.

– Я попал в аварию, бабуль, – говорю я. – Но все хорошо. Я цел. Даже вот к тебе сам приехал, на машине.

В самом деле – приехал. Шарахался от всего подряд, но приехал же.

– Вообще-то у нас все неплохо. – Я прикасаюсь к ее ладони. Она вопросительно смотрит на мою руку, но свою не убирает. – Даже очень хорошо. Конечно, с Хенной у меня дела не двигаются, но она произнесла мое имя. Это должно что-то значить. Скоро у нас выпускной, наши с Джаредом универы находятся в одном городе, и это прямо круто-круто. А Мэл пошла на поправку, пышет здоровьем…

Бабушка зачем-то пытается стянуть с себя ночную рубашку, но я ее останавливаю. А она и не артачится, даже делает глоток воды из стакана, который я ей даю.

– Ну так вот. Одного я не могу понять: с какой стати я без конца нервничаю и стрессую? Ведь все хорошо, если вдуматься. Могло быть и лучше, конечно, – Хенне понравился один парень из нашей школы, а твоя невестка в очередной раз будет участвовать в выборах, – но в целом мне кажется, что я стою на пороге новой жизни, и мне не терпится ее начать.

Бабушка молча смотрит в пустоту.

– Одна беда, на лице останется шрам. Друзья говорят, это даже круто, но что они понимают? И… я опять все пересчитываю. Как в западне, ей-богу. У меня каждый раз такое чувство, что случится нечто ужасное и непоправимое, если я перестану считать. Ну я и считаю – по сто раз. Бред же! Только дурные предчувствия меня почему-то не покидают. Они всегда со мной. Даже когда я счастлив.

– Счастлив, – повторяет бабушка.

А потом три раза подряд испускает громкий вопль: миссис Ричардсон, миссис Чой и ее сын оглядываются на нас. Тут бабуля затихает и растерянно озирается по сторонам, словно пытаясь зацепиться за что-то взглядом.

– А вдруг… – тихо говорю я. – А вдруг я схожу с ума? Вдруг я угожу в очередную западню и не смогу выбраться, а спасать меня будет некому?

Бабушкин взгляд на миг останавливается на моем лице и снова принимается блуждать по комнате.

– Вдруг я угожу в западню – вот как ты?

– Филипп, – с мольбой произносит она. – Филипп!

Ужасный запах едва не сбивает меня с ног. Бабушка тихо хнычет, а я отправляюсь на поиски медбрата.

Да, киношный альцгеймер ужасно бесит.

Машина Хенны до сих пор валяется в канаве. Я проезжал мимо, когда ехал к бабушке. Кто-то накрыл ее брезентом, но в остальном ничего не изменилось. Может, сегодня ее куда-нибудь отгонят… Эта мысль заставляет меня остановиться возле машины на обратном пути.

Надо же достать телефон.

Я паркуюсь и выхожу на улицу. Там снова тепло и солнечно, как и должно быть в мае, и в воздухе уже пахнет тухлой олениной, хотя прошло только два дня. Запах пока не очень сильный, в нос не шибает, но потом станет гораздо хуже. У нас под домом однажды сдох опоссум – аккурат под гостиной. Вы не поверите, как может вонять даже такой мелкий зверек.

Оглядываюсь по сторонам. Да уж, мы и впрямь живем в глуши. Поблизости никого нет, только концы дороги с двух сторон уходят в густой лес. Почему, интересно, я чувствую себя воришкой? Это ведь мой телефон.

Брезент накрепко примотан к машине нейлоновой веревкой. Дверь со стороны водителя нормально закрыть не смогли, и там веревка слегка ослабла. Я выдергиваю из-под нее угол брезента, нагибаюсь и заглядываю в салон. Крышу снесло почти начисто: тачка теперь похожа на кабриолет с откинутым верхом.

Дохлятиной тут воняет куда сильнее, видимо, из-за скопившегося под брезентом тепла. В глубь раскуроченного салона уходит что-то вроде туннеля. Пробраться туда я не смогу, но можно наклониться и ощупать пол.

Начинаю залезать внутрь, стараясь не вдыхать испарения от гниющей, разогретой солнцем оленьей туши. Ребра слегка возмущаются, но мне все же удается дотянуться до пола под пассажирским сиденьем. В нише для ног образовался здоровенный округлый бугор.

– Ха!

Нащупал, ура! Достаю телефон двумя пальцами и прямо в салоне пытаюсь его включить. Стекло потрескалось, но дисплей загорается – и сразу гаснет. Батарейка села. Ну ладно, хоть работает, и на том спасибо.

Вонь дохлятины становится невыносимой, и я начинаю потихоньку выбираться наружу…

В этот момент все вокруг озаряется ярким сиянием. Да, на улице и так светит солнце, но где-то совсем рядом вспыхивает яркий голубой свет. Я вижу прижатую к заднему стеклу оленью голову. Вижу металлические глаза мух, ползающих по меху. Свет становится еще ярче, я зажмуриваюсь…

Перед глазами только одно: столп голубого света, который мы видели в лесу, когда мимо нас по Полю пробежал хипстер Финн.

Ныне покойный.

Мне страшно вылезать из салона.

И страшно оставаться в салоне.

Тут сияние гаснет. Так внезапно, что я на секунду слепну: глаза пытаются привыкнуть к обычному солнцу, слегка приглушенному брезентом.

Прислушиваюсь. Вокруг тишина.

А потом – уже нет.

Какой-то звук. Совсем рядом. Звук, которого раньше не было.

Кто-то… дышит.

Олень! Дышит олень, мать его! Оленья голова вздрагивает, а из ноздрей вырывается омерзительное влажное дыхание.

Я кубарем вылетаю из машины и забиваюсь в глубь канавы, а олень начинает раздирать короткими рогами брезент. Теми самыми рогами, что порвали мне щеку, когда их обладатель летел навстречу смерти. А теперь он брыкается и скачет, скидывая с машины брезент.

И вот он уже стоит.

Шея вся переломана, ноги тоже, но каким-то образом он на них держится, и ему вроде не больно. Олень стряхивает со шкуры мух; раздается жуткий хруст, когда его шея более-менее выпрямляется. А потом он обращает взор на меня.

Его глаза светятся голубым, реально светятся, и, пока я лежу у его ног в грязной канаве, самое большее, на что я способен, – это не обоссаться.

Олень переводит взгляд на лес по другую сторону дороги, куда ушли его собратья. Осторожно и грациозно выпрыгивает из машины. Его ноги выглядят просто чудовищно, они физически не могут выдержать такой вес…

Но ведь выдерживают. Фыркнув и тряхнув головой, олень скрывается в лесной чаще.

Глава восьмая

в которой Сатчел, Дилан и второй хипстер по имени Финн приходят в библиотеку и увлеченно ищут в книгах упоминания о Бессмертных; позднее, на похоронах Керуака, родители Сатчел обнимают дочь и позволяют ей спокойно прожить новое чувство; тем временем Бессмертные, способные проводить в нашем мире лишь ограниченное количество времени, начинают активные поиски постоянных Сосудов; они находят дядю Сатчел, который вырубился в своей полицейской машине на темной лесной дороге, где по ночам иногда происходят странные вещи; «Сандра?» – успевает произнести он, и тут же ему снимают голову с плеч (не то чтобы совсем безболезненно).

– Мне еще к немецкому готовиться, – бурчит Мередит, сидя на заднем сиденье машины со стопкой распечаток.

– Ты разве не любишь мини-гольф? – спрашиваю я.

– Никто не любит мини-гольф. Ты тоже не любишь. Просто прикалываешься.

– Вполне может быть. Хенна даже клюшку в руках держать не умеет, а идея была ее.

– Только я не понимаю, зачем ты меня с собой потащил?

Я ее потащил, потому что поодиночке – после моей встречи с зомби-оленем и смерти двух хипстеров – никто из дома больше не выходит. Мы с Джаредом теперь работаем только вместе, Мэл пока отказалась от вечерних смен в аптеке под предлогом подготовки к итоговым экзаменам, а Хенне так или иначе пришлось бы уволиться из кофейного ларька из-за сломанной руки. Наша мама все чаще ездит в столицу, планируя предвыборную кампанию, так что нам с Мэл каждый вечер приходится возить ее по кружкам и занятиям. А на выпускной (до которого осталось три недели, тик-так) мы точно идем все вместе, включая Нейтана и теперь еще Зовите-меня-Стива, потому что иначе небезопасно. Веселуха, ну!

Мэл смотрит на нашу сестру в зеркало заднего вида.

– Хорош ныть, не то останешься без «Сердец в огне».

– Мама тебя пока не отпустила, помнишь? – спрашиваю я сестренку, когда мы выезжаем на наш крошечный участок автострады. – И мы запросто ее переубедим.

– Отпустит! Я уже купила билеты и… Ой. – Мередит осекается, сообразив, что ляпнула лишнего.

Я разворачиваюсь на сиденье.

– Ну-ка, повтори!

Вид у сестрицы напуганный, и я прямо слышу, как крутятся шестеренки у нее в голове: она лихорадочно придумывает ответ.

– Мередит, – грозно произносит Мэл.

Та вздыхает.

– Ладно. Я купила билеты.

– Когда? – спрашивает Мэл.

– Как?! – вопрошаю я.

– Кредиткой оплатила, – тихо отвечает сестрица.

– Чем-чем?! – Голос Мэл режет, как острый край бумаги. Мередит молчит. – Мама выдала тебе кредитку?

– Она не моя, – оправдывается Мередит. – Она привязана к маминому счету.

– На ней стоит твое имя? – спрашиваю я.

– Ну… да, но…

– Невероятно! – с громким хохотом восклицает Мэл. – Ну и мать, я балдею!

– А что? У вас есть работа, у обоих, – причитает Мередит, – а я вообще ничего не могу себе купить.

– Тебе десять лет, Непердит, – напоминаю я.

– Хватит так меня называть! Маме просто надоело вводить номер своей карты для оплаты моих музыкальных онлайн-курсов.

– И поэтому она выдала тебе личную карту, ага, – говорит Мэл. – Самое логичное решение этой непроблемы.

– Она запретила вам рассказывать…

– С чего бы это? – злобно-непринужденно осведомляется Мэл. – Ясно же, что в нашей семье царит равноправие, так зачем скрывать?

– Я очень разумно распоряжаюсь деньгами.

– Ага, покупаешь билеты на концерт «Сердец», например.

Мередит прячет глаза.

– Деньги спишут только после концерта.

Тут мы с Мэл прыскаем со смеху.

– Билеты для членов фан-клуба были доступны всего пару дней! – начинает оправдываться Мередит. – Если бы я не купила их сразу, они бы вообще мне не достались. Вчера я нашла их в почтовом ящике. – На ее лице расцветает улыбка. – Три билета!

– Почему три? – спрашивает Мэл. – Могла бы взять два. Это дешевле, и мама бы не так разозлилась.

– Вы же сказали, что оба со мной поедете. И вообще – вместе веселей!

У меня прямо сердце сжимается: она произносит эти слова с такой простодушной и искренней любовью. Да, родители у нас отстойные, но попробуйте хоть пальцем тронуть моих сестер, и я всю жизнь буду искать способ вас прикончить.

– Рисковая ты, – говорит Мэл, съезжая с автострады (я же говорил, что участок крошечный). – Мама может и не согласиться.

– Она никогда мне не отказывает, – замечает Мередит. – В конце концов обязательно соглашается. Сама не знаю почему.

Площадка для мини-гольфа находится прямо у съезда: Мэл уже на парковке. Она выключает двигатель и без намека на сарказм или зависть произносит:

– Потому что ты лучшая из всех ее детей, Мередит.

Сестрица косится на меня.

– Неправда.

– И поэтому тебе пришлось сегодня ехать с нами, – добавляю я. – Мы боимся оставлять тебя одну.

– Папа же дома.

– Вот именно.

– Это все из-за странных штук, которые творятся в последнее время? – спрашивает она таким тоном, словно ответ ей знать совсем не хочется.

Мы с Мэл переглядываемся и сразу же, без слов, принимаем решение не врать сестре.

– Да. Из-за них.

Мередит с серьезным видом кивает.

– Так и думала.

Мы выбираемся из машины. Хенна уже машет нам здоровой рукой: она стоит у небольшого коттеджа, где выдают клюшки, а рядом с ней…

– Ой, Джаред тоже приехал! – радуется Мередит. – А это еще кто?

– Нейтан, – отвечаю я.

У первой же лунки я обнаруживаю, что даже спустя неделю при едва заметном повороте торса, необходимом для удара по мячу, на спине начинает невыносимо ныть какая-то мышца. Пока Мэл и Нейтан возятся с клюшками и мячом, Джаред тайком ее исцеляет.

– Болит? – спрашивает Хенна. Она сидит на соседней скамейке рядом с Мередит, а та спрягает немецкие глаголы.

– Уже меньше, – отвечаю я, осторожно подсаживаясь к Хенне. – Но без сюрпризов не обходится: каждый день появляется какая-нибудь новая больная мышца, о существовании которой я раньше и не догадывался.

– Такая же история, – кивает она, проводя здоровой рукой по гипсу. – Джаред здорово помог.

Он стоит рядом с Мэл и Нейтаном у первой лунки, украшенной пластиковыми динозавриками. Мэл закатывает мяч в лунку и победно вскидывает кулаки.

– С одного удара, ха! – орет она. И когда сестра успела так наловчиться играть в мини-гольф?

– Даже странно, что родители выпустили тебя из дома, – говорю я Хенне.

– Сама удивляюсь.

– Ich schreibe, du schreibst, er schreibt… – бубнит себе под нос Мередит.

– Знаешь, мне многое стало ясно… – говорит Хенна. – Ну, от того, что я чуть не умерла. Тебе тоже?

– Если честно, нет.

– А у меня прямо глаза открылись.

Джаред, Мэл и Нейтан дружно хохочут: последнему никак не удается загнать мяч в лунку.

– После шестого удара принято сдаваться, – доносятся до нас слова Джареда.

– Я сказала маме с папой, что хочу встретиться с друзьями. Они были не рады, но позволения я не спрашивала. Просто поехала, и все. Удивительно, как решительный настрой все меняет.

– Вообще-то я понимаю твоих родителей. Двоих подростков убили. И вряд ли дело этим ограничится.

Бубнеж Мередит на секунду стихает, потом возобновляется:

– Ich möchte, sie möchten…

– Вот! Именно так я им объяснила свое желание выйти из дома. Я чуть не погибла! Мы оба чуть не погибли. Но выжили. Умереть можно и дома, и на улице, с друзьями. И в Центральной Африканской Республике, если уж на то пошло.

– А-а…

– Ага.

Она смотрит мне прямо в глаза. Что означает ее взгляд – загадка.

– А у меня ничего не прояснилось. – Надо же, и как это я отважился такое сказать? – Такое чувство, что мое тело развалилось на куски. С виду-то я целый, но на самом деле кусочки держатся на соплях… Если грохнусь или задену что-нибудь – разлечусь вдребезги.

– Похоже на родничок, – говорит Хенна.

– Не понял?

– Родничок – это такое мягкое место на голове младенца. – Она стучит себя по голове. – Черепные кости у новорожденного еще не срослись полностью, иначе он не смог бы вылезти из утробы – голова бы не прошла. И на ней есть мягкий участок, родничок, который со временем твердеет.

– Действительно, похоже. Я – один сплошной родничок.

Хенна тихонько смеется. Потом берет меня за руку. И не отпускает.

– Майки… – говорит она. Нет, она больше ничего не хочет сказать, просто отмечает таким образом мое присутствие, освобождает место, которое позволено занимать лишь мне одному. Она нужна мне, нужна настолько, что сердце разрывается от боли. Будто у меня кто-то умер. Это и есть то чувство в животе, о котором все говорят? Что ж вы не предупредили, что от него так грустно?

Поле для мини-гольфа у нас старое и узкое. Джаред, Мэл и Нейтан по-прежнему стоят в трех шагах, хотя одолели уже две лунки. Смеются и поглядывают на нас. Особенно Нейтан.

– Ich esse, wir essen. – Мередит поднимает голову. – Есть охота.

– О, и я проголодался, – откликается Нейтан. Хенна роняет мою руку. – Кому что принести?

– Мне хот-дог, – отвечает Мередит.

Нейтан вскидывает брови.

– Хот-дог, пожалуйста, – исправляется сестра.

– Я тебе помогу. – Хенна встает и оглядывается на меня. – Ты что хочешь, Майки?

– Ich liebe, – шепчет себе поднос Мередит, – du liebst…

Я украдкой пихаю ее ногой.

– Не, я не голоден.

Они направляются к коттеджу, где не только выдают клюшки, но и торгуют стандартной едой для любителей мини-гольфа – хот-догами и начос. Заходят внутрь. Я наблюдаю. Джаред тоже. Мы с ним переглядываемся… и я тут же понимаю, о чем он думает. Мне давно пора отказаться от Хенны.

Может, он и прав.

Но она только что держала меня за руку. И говорила, что многое поняла.

Вот бы и мне понять…

– Вторая лунка! – победно вопит Мэл.

Посреди второго раунда (в первом победила Мэл, набрав пятьдесят девять очков, у Джареда было восемьдесят, а у Нейтана девяноста семь, хе-хе) на поле появляется неожиданный гость.

– Привет! – устало здоровается Зовите-меня-Стив, закрывая машину. На нем до сих пор медицинская форма.

– Привет! – Мэл вся превращается в одну сплошную улыбку. – Ты приехал!

– Кто в здравом уме откажется от пары раундов в патт-патт-гольф?

– Да кто угодно, – ворчит Мередит, не прекращая строчить ответы под текстом о приключениях Дитера и Фредерики в Гамбурге.

– Пустите меня в игру? – спрашивает Стив, когда Мэл знакомит его с остальными («Ого! – восклицает он, аккуратно щупая мой нос. – Как быстро заживает!»)

– Можешь играть вместо меня, – говорит Нейтан. – Правда, успехи мои – хуже некуда. Тебе повезет, если вылезешь из сотни.

Стив берет у него клюшку.

– Мы не ищем легких путей.

Нам выделили новую дорожку в дальнем углу парка для мини-гольфа – ну, как «новую»… Это просто так называется. Раньше здесь все было декорировано под джунгли, но статуи «туземцев» оказались настолько расистскими, что их пришлось убрать. Осталась только буйная искусственная растительность, а посередине стоит покоцанный пластиковый тигр, который каждые четыре минуты испускает металлический рев.

Как только приехал доктор Стив, Хенна вышла на дорожку к Мэл – для моральной поддержки, видимо, – а Нейтан теперь в нашем с Мередит распоряжении. У-и-и, круто!

– Как самочувствие, Майк? – спрашивает он, садясь между нами на скамейку.

– Да так, ничего особенного. Переживаю физические и эмоциональные последствия почти смертельной автокатастрофы.

Он смеется. Какой бесячий смех.

– Да уж, понимаю тебя.

Лучше б молчал, ей-богу.

Я встаю.

– Пойду перекушу. Хотите еще что-нибудь?

– Nein, – отвечает Мередит, похрустывая кукурузными чипсами. – Ich habe viele Nachos [1].

– Я тебе не нравлюсь, – вдруг заявляет Нейтан.

Я замираю на месте.

– Кто сказал?

– Никто, я просто чувствую. Это за милю видно. Скажешь – нет?

Я медлю с ответом – причем долго, так что ответ уже ясен любому дураку.

– Вообще-то я тебя понимаю, – говорит он. – Ты уже на девяносто процентов отсюда слинял, так? И сейчас тебе хочется как можно больше времени проводить с друзьями, чтобы не думать о грядущем расставании. А тут появляется чужак, который норовит разбить вашу тесную компашку в тот самый миг, когда она нужна тебе больше всего.

– Ну… да, типа того.

Он смотрит на свои руки, сгибает и разгибает кисти.

– Пока мы жили во Флориде, моя старшая сестра была самым настоящим хипстером, без дураков. И я стал в их компании чем-то вроде талисмана… – Он косится на Мередит. – Ну, типа, такой мелкий и смешной, вечно за всеми увязывался. А потом пришли вампиры. Моя сестра влюбилась в одного. Она и все ее друзья погибли, никто не уцелел.

– Какой ужас! – Мередит распахивает глаза.

– С тех пор моя мама переезжает с базы на базу… Не может усидеть на месте. Вечно суетится, чем-то себя занимает, лишь бы не думать ни о чем. И вот мы приехали сюда, и тут же умерли два подростка, а я совсем никого не знаю…

– Да уж… Отстой, – говорю я.

Минуту-другую мы молчим.

– Знаешь, старший брат Хенны…

– Знаю. Оказывается, хорошо поговорить с человеком, который пережил то же, что и ты.

Ну вот. Приехали, черт! И как прикажете реагировать? Как мне теперь его ненавидеть, а?

– У тебя ужасная стрижка, – говорю.

– Это я так уши прячу.

С дорожки доносится дружный хохот: Мэл вытаскивает вконец оробевшего доктора Стива из водной ловушки глубиной в шесть дюймов.

– Ну что, мир? – спрашивает Нейтан.

– Да блин! – ворчу я. – Все было хорошо, пока ты не сказал «мир».

Мэл и доктор Стив отправляются ужинать, а я отвожу Мередит домой. Джаред едет один, Нейтан подвозит Хенну. Перед тем как уехать, она меня обнимает.

– Хоть глаза у меня и открылись, я все равно не знаю, что с этим делать, – говорит она мне на ухо, чтобы больше никто не услышал. – После аварии я поняла, как ты мне дорог, Майки. Как я тебя люблю.

– Только не животом. – Я пытаюсь улыбнуться.

Секунду она молчит, а потом спрашивает:

– В воскресенье работаешь?

– Нет. Днем фоткаюсь для школьного альбома. Чую, на меня наложат килограмм тоналки.

– Заезжай потом за мной, – говорит она. – Прогуляю вечерний поход в церковь. Давай где-нибудь посидим. Вдвоем.

– О’кей.

– О’кей?

– О’кей.

А потом она уезжает. С Нейтаном.

Мередит засыпает по дороге домой, напевая под нос «Огненное сердце». Проснувшись на секунду, она заявляет: «Не хочу, чтобы вы с Мэл уезжали», сворачивается в клубочек и дрыхнет себе дальше.

Глава девятая

в которой Сатчел ищет своего дядю и наведывается в полицейский участок; полицейские очень строги с ней, и она замечает голубое сияние в их глазах; ее дядя – почему-то в шарфе, хотя на дворе май – тоже светится; он угрожает Сатчел, и она убегает домой, где ее поджидает второй хипстер Финн; когда они уже хотят поцеловаться, она случайно дотрагивается до амулета, и перед ее глазами вновь предстает образ самого прекрасного юноши на свете; в потрясении она уходит к себе в комнату, чтобы спокойно все обдумать.

– Ты его спросил или нет?

– Это не так просто, – отвечает Джаред. – И он – не совсем «он». Ты выглядишь так, будто тебя обмазали противоожоговой мазью.

Я трогаю щеку, покрытую толстым слоем тоналки – девушка-фотограф накладывала ее на мое лицо так, словно мазала кремом торт.

– Не смей! – вопит она из-за штатива.

– Лучше бы с фингалами фоткался, – говорю я Джареду.

– Хорошо хоть повязки уже сняли!

– Да. Спасибо. Так ты спросил его? Или ее?

Или их?

– У Богов не все так однозначно с половой принадлежностью… Да, я спросил Бога Оленей про твоего зомби.

– И?

– Он ничего про это не знает и даже не слышал. Заглянул при мне куда-то и сказал: «Это не мои дела».

– Что это значит?!

– Что происходящее не имеет к Богам никакого отношения. – Джаред щурится и потирает нос. Ему грим не полагается. – Слушай, Майк, большинству Богов вообще плевать.

– На что?

– Да на все. Они только и делают, что добиваются господства над другими Богами, а потом рассказывают тебе, какие они замечательные и как они хотят, чтобы ты им поклонялся, – тараторит он с ощутимой горечью в голосе. – Никто лучше горстки Богов не уверит тебя в собственном одиночестве.

– Да брось! Ты чего? Я же рядом сижу, ты не одинок.

– Ну, пора! – объявляет фотограф. – И не задерживаемся, а то под этим освещением вся красота скоро лавой с тебя потечет.

– Ого, вот это тебя накрасили, – удивляется мистер Шурин, когда мы заезжаем к Джареду домой.

– Здравствуйте, мистер Шурин.

– Ты похож на телеведущего.

Джаред и мистер Шурин обнимаются. Это у них обычное приветствие, хотя сейчас оно выглядит довольно нелепо: Джаред-то уже на голову перерос отца, если не больше. А вообще мистер Шурин – мировой дядька. Хоть и ростом не вышел, и весь… ну, такой, мягкий, что ли… Но лично мне понятно, чем он приглянулся полубогине.

– Боюсь, Майки, мы с твоей мамой – опять соперники. Все уже решено. Партия даже выделила мне специальных людей – предвыборный штаб. – Он пожимает плечами. – Что-то новенькое.

– Нас здесь не будет, – говорю я. – Так что удачи! Скиньте эсэмэску, что ли… Чем там дело закончится.

Он улыбается, но как-то устало. Победа на выборах ему точно не светит, и он это знает, но должна же оппозиция выдвинуть хоть кого-то. Мистер Шурин никогда толком не объяснял, почему он упорно участвует во всех выборах, хотя я догадываюсь… Мамина партия не очень-то жалует других людей. Ну, не таких, как все. А в жизни мистера Шурина очень много не такого, как у всех.

Политика с каждым годом дается ему тяжелее и тяжелее. Баки у него здорово поседели за последний месяц. Сам-то я особо не задумывался, как наш с Мэл отъезд повлияет на родителей. Будем реалистами: никак. Но Джаред – единственный ребенок, у них с отцом очень близкие отношения, а мама с ними не живет. Все семьи разные; даже странно, что мы так часто об этом забываем.

Мне очень хочется смыть грим, однако мистер Шурин вручает мне банку колы и достает из духовки пиццу, которую он явно туда засунул в ожидании нас. Садимся за стол. Тоналка хлопьями осыпается на мою пепперони.

– Джаред уже сказал тебе про коттедж?

– М-м? – с набитым ртом спрашиваю я.

– После выпускного…

– Папа хочет закатить вечеринку, – говорит Джаред. – После танцев.

– Не вечеринку, – уточняет мистер Шурин. – Вечеринка будет на выпускном, а у нас… так, гудеж.

Джаред морщится: что за древний сленг?

– Да ладно вам, ребят. Я же знаю: вы все равно пойдете куда-то пить и тусоваться. Так лучше делайте это в безопасном месте, откуда никому не придется ехать домой.

Под коттеджем имеется в виду небольшой простецкий (и это еще громко сказано) домик на дальнем – то есть бедном – берегу ледникового озера. Мы с Джаредом часто бывали там летом и отлично проводили время. Правда, недавно коттедж пережил нашествие выдр… будем надеяться, что к этому времени запах мускуса и тухлой рыбы уже выветрился.

– Я только «за», – говорю. – Хотя это идеальное место для кровавой резни. Если на нас позарится какой-нибудь серийный маньяк…

Джаред рассеянно хмыкает. Он с самого утра чем-то озабочен.

Нет, не с утра, а довольно давно. Просто все это время я думал только о себе. Ах ты черт. Неужели я упустил что-то важное? Подвел лучшего друга и сам того не заметил?

– В общем, вы подумайте, мое предложение всегда в силе. – Мистер Шурин кусает пиццу. – На сегодня планы есть?

Он имеет в виду совместные планы. Я мотаю головой.

– У меня встреча с Хенной.

– Свидание? Ну наконец-то!

Да. Все в курсе. Все до единого.

– Вроде нет, – отвечаю я. – Скорее, встреча чудом уцелевших жертв автокатастроф.

Мистер Шурин кивает и переводит взгляд на Джареда.

– А ты? Уходишь куда-нибудь?

– Угу, – бубнит Джаред, вытирая салфеткой рот. Он встает и открывает заднюю дверь, через которую мы вошли в дом. На крыльце в терпеливом ожидании замерли десять – пятнадцать соседских кошек. – Дайте мне пару минут.

Я умываюсь уже по третьему кругу – и только тут сознаю, что дела мои плохи.

Разумеется, у меня есть особый ритуал умывания, иначе я был бы не я. Сперва брызгаю водой на лицо, затем намыливаю лоб (каким-то умеренно крутым гелем Джареда), начиная с висков и круговыми движениями переходя к центру. Потом спускаюсь, тру по очереди крылья носа – четыре, пять, шесть раз – и принимаюсь за скулы и щеки. Шрам, понятное дело, жалею, мою бережно. Правой рукой намыливаю подбородок. Обеими руками – шею (вода стекает на ворот футболки). Споласкиваю все одной, двумя, тремя пригоршнями воды, затем в том же порядке вытираюсь полотенцем.

После первого умывания грим сходит с меня огромными пластами: похоже, на фотках я буду точь-в-точь как истукан с острова Пасхи, ага. Приходится мыть лицо заново. И только на третий раз до меня доходит, что я угодил в очередную западню. Лоб, нос, скулы, щеки, подбородок, шея. Лоб, нос, скулы, щеки, подбородок, шея. Лоб, нос, скулы, щеки, подбородок, шея. Черт черт черт черт черт черт.

Футболка уже мокрая насквозь. Кончики пальцев опять трескаются. Тереть фингалы и шрам, как бы ласково я это ни делал, с каждым разом становится все больней. На восьмой раз я пытаюсь усилием воли положить руки на край раковины – бесполезно.

Я знаю, что это безумие. Знаю, что мое желание умыться «правильно» лишено смысла. Как я уже говорил, от осознания легче не становится. Наоборот, только хуже. Как это объяснить? Наверное, никак. Если вы сами через это не проходили, то вряд ли поймете. В десятый раз начиная скоблить лицо, я так себя ненавижу, что готов вонзить нож себе в сердце.

Наконец в ванную вламывается Джаред. К тому времени я уже рыдаю. От ярости. От стыда. От ненависти к себе и этой дебильной неспособности остановиться. Сознавая все это, я продолжаю умывание.

Бросив на меня единственный взгляд, Джаред на секунду убегает и возвращается с чистой футболкой – моей собственной. За годы нашей дружбы у него дома скопилось немало моих вещей.

Мне достаточно просто потянуться за футболкой – и чары разбиты.

Я сгибаюсь пополам и бормочу себе под нос протяжное «Мляяяяяяяя». Слезы градом катятся по лицу. Джаред просто кладет руку мне на спину, и через какое-то время я нахожу в себе силы встать.

– Нет ничего постыдного в терапии, Майк, – говорит он, пока я переодеваюсь. – И в таблетках тоже. Не надо так себя мучить.

Кожа на моем лице пересохла и саднит. Джаред достает из шкафчика какой-то мужской увлажняющий крем и протягивает мне.

– А можешь ты? Не дай бог опять застряну…

Он начинает молча покрывать мое лицо кремом.

– Ты из-за Хенны так переживаешь? Боишься, что между вами все изменится, да?

– Может быть. – Я морщусь: от крема лицо немного пощипывает. – А может, из-за тебя.

Он замирает.

– Не понял?

Выдавливаю улыбку.

– А кто, скажи на милость, будет меня спасать в чужом городе?

– Ты сам найдешь выход, Майки. Ты сильнее, чем думаешь. Да и я буду поблизости.

– Дело не только в этом, Джаред. Где ты пропадаешь в последнее время? Куда ходишь по воскресеньям? И что ты собираешься делать сегодня? Почему это такая тайна?

Он втирает в мое лицо еще немного крема. Да, знаю, большинству из вас покажется странным, что два парня без конца трогают друг друга, но скажу так: выбирая себе близких, ты выбираешь заодно и то, как будут устроены ваши отношения. Наши устроены вот так. Надеюсь, вам тоже повезло, вы сами выбираете себе близких и эти близкие вам так же дороги.

– Впутался я в одно дело… – произносит он.

– Какое дело? Помощь нужна?

Он улыбается.

– Нет, тут другое. Но спасибо.

– Мне ты можешь рассказать что угодно. Ты ведь это знаешь, да?

– Знаю. – Он наконец прекращает мазать меня кремом. – Рожа у тебя теперь блестит, но вы с Хенной знакомы так давно, что она вряд ли обратит внимание…

– Джаред!

– Здесь важно другое, Майк. – Джаред долго и сосредоточенно закручивает баночку. – Важно вот что: я знаю, как близко к сердцу ты принимаешь всякую хрень. И львиная доля твоих переживаний основывается на том, что в любой компании, среди любых друзей, даже самых близких, ты всегда считаешь себя самым ненужным человеком. Третьим лишним. Тем, без кого легко можно обойтись.

Я молчу. И с чего это вдруг я почувствовал себя голым?

– Взять хоть нас с тобой, – продолжает Джаред. – Я ведь знаю: ты без конца стрессуешь и думаешь, что нуждаешься во мне больше, чем я в тебе.

– Джаред, пожалуйста…

– Мы дружим с детства, Майк. Поверь, не только ты умеешь стрессовать по любому поводу. – Он делает вид, что бьет меня кулаком под дых. И руку не убирает, она так и остается прижатой к моей груди. – Без тебя я бы долго не протянул. Но у меня есть папа и есть ты, и вы оба очень мне нужны. Больше, чем тебе кажется.

Я проглатываю ком в горле.

– Спасибо, друг.

– Я расскажу тебе все про свою жизнь, когда смогу, – говорит Джаред. – Обещаю. Я сам хочу. Но если я начну болтать прямо сейчас, это все изменит… А я пока не могу так рисковать.

– О’кей.

– И если ты сегодня же не поцелуешь Хенну в губы, фингалы у тебя до выпускного не сойдут – так и знай.

Он ухмыляется, и хотя я по-прежнему волнуюсь за него – просто потому что иначе не умею, – меня ни с того ни с сего накрывает какой-то сумасшедшей радостью: как будто он все же ударил меня под дых.

– Думаешь, мне можно тебя поцеловать? – спрашивает Хенна, не успеваем мы и на полмили отъехать от ее дома.

Я останавливаюсь прямо посреди дороги.

– Что?! – Нет, лучше ответа я не придумал.

– Знаешь, просто в качестве эксперимента, – говорит она. – Мы ведь оба гадали, как это будет, так?

– Мы… оба? И ты, что ли?

– А что такого? Ты симпатичный парень, и мы дружим лет сто. Конечно, я об этом думала.

Позади нас останавливается автомобиль. Он светит фарами нам в затылки. Через секунду водитель начинает сигналить. Не сводя глаз с Хенны, я врубаю аварийные огни. Погудев еще немного, машина кое-как нас объезжает.

– У меня такое чувство, что мир рушится, – продолжает Хенна. – А у тебя?

Я киваю. У меня действительно есть такое чувство.

– Значит, по-твоему, я симпатичный?

– Я уже вижу свое будущее. Оно рядом, а не где-то далеко, как раньше. Оно прямо тут. Наступит с минуты на минуту. – Хенна потирает плечо. – Сегодня мне сделали прививку от очередной африканской заразы. Да, мы все-таки едем. Даже свеженький перелом руки папу не остановил. Он говорит, что он врач и способен обо мне позаботиться. Господь тоже за нами присмотрит, ведь мы исполняем его волю. Ничего не изменилось. Мы едем, и скоро.

– Ты могла бы пожить у нас, – говорю я, но тут же понимаю: нет, не могла бы. Судя по ее взгляду, она думает так же. – Или у Джареда. Хотя бы летом…

– Нет. – Хенна мотает головой. – Мы едем, и я ничего не могу с этим поделать. Выпускной, выбор универа, мои чувства к Нейтану, которые удивляют меня саму не меньше, чем остальных, – все это совершенно от меня не зависит. Я бессильна. Извини, но какой смысл себя обманывать? Можно так и жить в страхе, убеждать себя, будто мы что-то знаем о мире, а потом будущее все равно наступит и сожрет нас с потрохами, а мы будем горько жалеть, что не сделали всего задуманного, всего, что хотелось. Понимаешь?

– Не очень.

Она улыбается.

– Истина существует, ясно? Разве это не круто?

Нам навстречу выезжает еще одна машина. Двигается она осторожно и медленно. Мы терпеливо ждем, пока она уедет – как будто боимся, что водитель подслушает наш разговор.

– Почему ты хочешь меня поцеловать? – спрашиваю я.

– Потому что не знаю, стоит ли это делать. И не знаю, как это будет. – Хенна пожимает плечами. – Знаешь, ты ведь мне раньше нравился. Ну, давно, когда Мэл пошла на поправку и начала ходить в школу. Я видела, как ты о ней заботишься, Майк. Как ты ее любишь. – Глаза у нее немного на мокром месте. – Не знаю, стал бы Тииму так обо мне заботиться, если бы я попала в похожую ситуацию. – Она проглатывает слезы. – Мне хочется так думать, но я уже никогда не узнаю. И меня это злит.

Я ошалело смотрю на нее.

– Я тебе нравился?!

– Ну да, – просто отвечает она. – Только я ведь тогда встречалась с Тони, и он мне тоже нравился. Очень. До сих пор нравится. У нас бы родились самые красивые финно-корейские дети на свете!

– Что же ты его бросила?

Она наконец отводит взгляд.

– Он хотел, чтобы мы поженились… Этим летом.

– Чего?!

– Ну, на самом деле я тоже об этом думала. Чтобы не уезжать в Африку. Но потом поняла: это единственное, почему я сразу ему не отказала. Нельзя же выходить замуж только для того, чтобы удрать от родителей.

– Вообще, многие так делают.

– А я не хочу, как выяснилось. Еще я поняла, что вообще не вижу себя замужем за Тони. По крайней мере, пока. Сперва мне надо пожить своей жизнью, самостоятельной, научиться самой принимать решения и в идеале понять, что мне вообще нужно.

– И ты решила узнать, нужен ли тебе я?

Она заглядывает мне в глаза.

– Мы с тобой могли умереть. Но не умерли. И пока мы ждали «Скорую», я думала только об одном: как здорово, что рядом оказался именно ты. Потому что с тобой можно ничего не бояться.

– Я чувствовал то же самое.

– Знаю. Всегда знала. – Она отстегивает ремень безопасности. – Я не знаю, стоит ли нам целоваться, правильно ли это… Но я не хочу уезжать, так и не узнав. Я не хочу ранить твои чувства и боюсь причинить тебе боль, но…

И я ее целую.

Она…

Ну, вы и сами знаете, вы тоже целовались. Так что техническая сторона дела вам известна, и хотя нам обоим классно, и ее близость, и запах, и губы так обалденно хороши, и хотя я чувствую на шее ее здоровую руку и гипс у моей груди, а в штанах у меня такой стояк, что перед следующим поцелуем мне приходится изменить позу, иначе слишком неудобно…

…Все-таки самое главное происходит в голове, да?

А в голове у меня только одна мысль: я ее целую, я ее целую, я целую Хенну, мы целуемся, мы с Хенной целуемся.

Может быть, это глупо, а может, нет. Может, так оно просто устроено – у людей. Я ее целую.

И думаю только об этом.

Вдруг кто-то стучит в окно машины – так громко и внезапно, что мы подскакиваем на месте от испуга.

Чуть позади стоит машина с выключенными фарами. Никаких веских причин так думать у меня нет, но почему-то мне кажется, что та же самая машина останавливалась позади нас несколько минут назад. И та же машина потом осторожно объехала нас спереди. На пару секунд вспыхивает проблесковый маячок.

Полиция.

– Черт, – выдыхает Хенна.

– Мы ничего плохого не делали, – говорю я.

Опять стук в окно – и опять мы подпрыгиваем. Не то чтобы мы с Хенной боимся полицейских, но двух людей уже убили, и я повстречал в лесу зомби-оленя, так что мы оба немного на взводе, как вы понимаете.

Я опускаю стекло. Коп стоит так близко, что мне даже не видно его лица – только здоровенный фонарь на поясе, больше похожий на дубинку. Им-то он и стучал в окно.

– Привет, – говорю я. Ну и ляпнул…

– «Привет»? – Коп медленно засовывает голову в салон. – Разве так положено обращаться к стражам закона?

Я с ужасом узнаю его. Это тот самый коп, который приходил в школу и отказался принимать всерьез наши показания о хипстере Финне и светящейся девочке. Шея у него повязана шарфом, явно не форменным, а на лице почему-то солнцезащитные очки, хотя кругом стоит кромешная тьма.

«Вляпались! – успеваю подумать я. – Только не потому, что нарушили ПДД».

– Я жду ответа, – говорит он. Четко и громко. А ведь в кабинете замдиректора он и двух слов не мог связать.

– Извините, сэр. Я знаю, мы не должны…

– Вот именно, – одергивает меня он. – Не должны.

Луч фонаря упирается мне прямо в лицо. Я морщусь и слышу, как полицейский смеется. Он переводит луч на Хенну, и та не отворачивается. Да, она напугана, я вижу, но все же она смотрит на копа с вызовом. Похоже, авария и впрямь ее встряхнула. Хоть мы и вляпались, она готова смотреть неприятностям в лицо.

Никогда еще она не была так хороша. И мне так страшно за нее, что я с трудом сдерживаю рвоту.

– Сопляки!.. – презрительно выплевывает коп. – Как же меня достало ваше хамство, бесстыдство, ваш секс…

– Что?! – возмущенно переспрашивает Хенна.

– Вы думаете, вас никто не понимает, потому что вы молоды. Думаете, только вы способны все понять и увидеть… – Он с размаху бьет фонариком по двери моей машины. – Ничего вы не понимаете! – Опять удар. Теперь-то точно вмятина осталась. – Ничего!

Тут полицейский как ни в чем не бывало разбивает вдребезги мое боковое зеркало.

– Эй!

Он снова направляет луч фонаря мне в глаза.

– В лесу ночью небезопасно, – весело произносит он.

Не сводя с него глаз, я пытаюсь незаметно дотянуться до рычага переключения передач. Удастся ли резко дать по газам и свалить отсюда?..

– Рискни жизнью, – говорит коп. – Давай, попробуй.

– Майки, – доносится до меня шепот Хенны. Она смотрит в заднее окно.

Вокруг нас – целая толпа полицейских. Других машин кроме той, первой, я не вижу, но самих копов собралось человек двадцать, не меньше. Они взяли нас в кольцо и готовы в любой момент выхватить пушки.

Все они – в солнцезащитных очках.

Я все еще держу руку на рычаге. Мы с Хенной оба украдкой опускаем глаза на нее, потом Хенна тихонько кивает…

И тут раздается голос. Он похож на шепот вперемешку с ревом бензопилы и гремит сразу со всех сторон, издалека и одновременно прямо в голове.

– Приглядитесь, – повторяет голос снова и снова. От этого скрежета мы с Хенной невольно морщимся. – Приглядитесь, приглядитесь…

Звук такой, будто о твою кожу разбивается стекло: ты одновременно слышишь его и чувствуешь. А потом он исчезает, оставляя за собой неприятное чувство – как будто тебя облапали или вроде того.

Коп вырубает фонарь. Я слышу дыхание Хенны и в кромешной тьме пытаюсь взять ее за руку. Видимо, она тоже услышала мое дыхание: ее рука взлетает навстречу моей.

И тут коп снимает очки.

Его глаза светятся. Голубым. Совсем как у того оленя.

Все копы вокруг нас, как по команде, снимают очки. Из темноты на нас молча глядят голубые глаза.

– Жми, – шепчет Хенна. – Поехали!

Я переключаю рычаг, но полицейский реагирует гораздо быстрей, чем положено человеку: он больно хватает меня за руку.

И тычет пистолетом мне в лицо.

Кажется, что целую минуту или даже дольше я вижу перед собой только черное дуло.

– Нам нужны не вы, – хмурится коп. Голос у него расстроенный. Он опускает пушку, надевает очки и отходит. Там, в темноте, попарно исчезают голубые точки.

Я не медлю. Выжимаю газ, и наша машина с визгом уносится в ночь.

– Майк, – говорит Хенна.

– Да. Знаю.

– Майк! – повторяет она, просто произносит мое имя, ни о чем не спрашивая. Я даже не знаю, куда еду, просто – подальше отсюда. И побыстрей.

Хенна говорит:

– Знаешь, я еще никогда так не радовалась тому, что я – не хипстер.

Она начинает плакать, и мы оба какое-то время едем и плачем.

В основном от облегчения. От радости, что живы.

Глава десятая

в которой исчезают хипстеры Джоффри и Ирт – их тела обнаруживают в милях от дома; Сатчел уходит в бега и вместе с Финном, Диланом, Финном, Финном, Линкольном, Арчи, Висконсином, Финном, Аквамариной и Финном прячется в здании заброшенной придорожной забегаловки; увидев как-то ночью голубой свет, она наконец встречает того парня – самого красивого юношу на свете; он объясняет, что оставаться в закусочной небезопасно, им надо бежать; затем он говорит Сатчел, что она очень красивая, но красота ее особенная, не такая, как у всех, – тогда-то она и понимает, что юноше можно доверять; хипстеры возвращаются домой.

После той встречи с копами дела пошли совсем отстойно.

Во-первых, нашли трупы еще двух хипстеров. Я не был с ними знаком, только видел их мельком в школе, но все-таки. «Это гораздо хуже, чем когда они мирно и красиво умирают от рака», – сказала Хенна. Я, конечно, с ней согласен.

Копы говорят, один хипстер покончил с собой, а другого сбила машина.

Копы говорят, ага.

Разве у нас есть основания им не верить?

Мы с Хенной рассказали о случившемся Мэл, Джареду и… ладно, так и быть, Нейтану. Родители ничего не знают. А зачем им знать? Мой папа просто по определению ни на что не способен. На этой неделе я его даже не видел; лишь всевозможные улики – храп из-за стенки, грязная одежда в ванной – доказывают, что он где-то дома. Мама включила предвыборный режим (наверное, сейчас не лучшее время сообщать ей о том, что местные полицейские спятили и угрожают ее сыну). Я наврал ей, что сшиб зеркалом почтовый ящик, а она только вздохнула и сунула мне бланки для страховой. Узнай об этом родители Хенны, они сразу запаниковали бы и отослали ее в какой-нибудь монастырь, и даже мистер Шурин непременно бы всполошился.

Так что мы решили молчать, быть по возможности всегда вместе и попытаться дожить до выпускного. Как обычно.

Уцелевшие хипстеры на какое-то время исчезли. Никто не знает, где они были и что видели. Никто не знает, почему в пятницу они вернулись.

Нам они, как водится, ничего не рассказывают, даже если спросить.

– Что они вообще сказали-то? – за обедом интересуется Джаред у моей сестры.

– Что нам этого не понять, – отвечает Мэл, хмурясь так, словно ей предстоит уволить весь мир с любимой работы. – Зато один хипстер показал мне свой стишок. Про то, как все мы одиноки в этом мире. Одиноки они, как же! Такой сплоченной шайки, как у них, я в жизни не видела.

Всем известно, что хипстеры не пользуются Интернетом – вы заметили? Им словно и в голову это не приходит: кажется, на дворе все еще 1985-й и лучше библиотечных каталогов ничего не придумано. В общем, в соцсетях они ничего не обсуждают, их там просто нет. Они как бы намекают, что в их дела лучше не соваться. Может, оно и правильно: исторически сложилось, что вампиры и прочие пожиратели душ не трогают обычных ребят, не хипстеров.

И все-таки… мы с Хенной чуть не разбились из-за оленя. А потом он ожил и выскочил из ее тачки. И нас подстерегли в лесу страшные копы. Знаете, обычно взрослые говорят детям, что новости их не касаются. Вот и тут такая же история. Почему не касаются, кто-нибудь мне объяснит?!

– Ты вообще на себя не похож, – говорит Мэл, разглядывая мои фотки для альбома. – Ни капельки.

Фото в цифровом виде я даже просить не стал – понятно же, что там сплошной мрак. Распечатанные снимки положено вкладывать в письма к родственникам… ну, знаете, когда сообщаешь: «Я окончил школу!» – и зачем-то прокладываешь карточку бесполезной папиросной бумажкой, суешь все это добро в двойной конверт и отправляешь родным в надежде получить от них немножко денег.

– Это твой троюродный брат, – говорит Хенна, разглядывая снимок. Мы с ней заехали к Мэл на работу – проверить, все ли у нее хорошо (хотя сейчас день, даже не смеркается).

– Нет у меня никаких троюродных братьев! Папа был единственным ребенком в семье, а у дяди Рика вообще нет детей.

Хенна удивленно моргает.

– А у меня их штук сорок!

– Прошу прощения…

В аптеку зашел какой-то тощий и ободранный тип.

– Если вы за метадоном, то вам сперва к фармацевту, – отвечает Мэл, продолжая рассматривать снимки.

– А вы разве не фармацевт? – спрашивает тощий.

Мы все оборачиваемся. От такого неожиданного внимания к своей персоне он прячет руки за спину и ретируется за дальний стенд. Черная футболка с изображением какой-то «металлической» группы висит на нем как на вешалке.

– Бедняга, – говорит Мэл. – До меня дошло, на что похоже твое фото! На шарж!

Хенна охает.

– Точно!

Я подхожу к ней поближе – ну, вроде как фотографии хочу рассмотреть. И этак невзначай задеваю рукой ее руку. Знаю, знаю, детский сад… Но она не отходит. Прошло уже больше недели после того, как нас тормознули копы. Мы не целовались и даже не обсуждали случившееся: просто некогда было, друзья всегда рядом, а при них как-то не тянет на подобные разговоры. Да и потом, эта история с копами такая страшная, странная и необъяснимая, что целоваться глупо. По крайней мере, пока.

– Зато шрама не видать, – говорю я.

Стараниями Джареда швы у меня уже рассосались, но без тоналки все равно видно огромную прореху, оставленную оленьим копытом. Да, знаю, со временем это будет выглядеть не так жутко… Только шрам-то останется.

– Все будет хорошо, – заверяет меня Мэл. – Вот уйдет покраснение – и вообще красавцем станешь.

– Шрамы только при первой встрече замечают, – подхватывает Хенна. – По крайней мере, близким людям на твои шрамы плевать.

– Угу, – мрачно соглашаюсь я. – А раз кто-то смеется над моей рожей, значит, он мне не друг.

Хенна легонько ведет пальцем по шраму на скуле, переходит на щеку и добирается до небольшой загогулины возле самого подбородка.

– Это по-прежнему ты, – говорит она. – Все будут видеть тебя.

Руку она убирает не сразу. Ох, как же хочется ее поцеловать!

– Э-э… – встревает тощий, подходя к прилавку с рецептом. – А можно еще пачку «Мальборо»?

Мэл хватает пачку со стенда обезображенных раком лиц и раскуроченных легких, пробивает ее… Тощему так неловко, что он с трудом отсчитывает деньги и роняет на пол пятидолларовую бумажку. Я хочу наклониться, но Хенна меня опережает и протягивает деньги хозяину.

– Я тебя знаю, – шепчет тощий, не глядя ей в глаза, и протягивает пятнадцать долларов моей сестре.

– Да?

Он поднимает на нее робкий взгляд и тут же отводит.

– Тииму…

Плечи Хенны вдруг сгибаются, словно на них взвалили стофунтовый груз.

– Эрик?.. Эрик Петерсен?

Тощий кивает.

– Ну и ну!.. – В голосе Хенны слышится только изумление, никакого намека на насмешку. Тощий все равно краснеет.

– Странные дела творятся, – говорит он, по-прежнему не глядя на нее.

– На сей раз, думаю, вампиры ни при чем, – кивает Хенна.

– Конечно, ни при чем! – уверенно отвечает Эрик. – Уж они-то первым делом пришли бы по мою душу.

Наступает тишина: никто даже моргнуть не решается, и Эрику окончательно становится не по себе.

– Номер девять, – доносится из динамиков голос фармацевта Пратипа, и Эрик тут же уходит к нему.

Мы молча провожаем его взглядом.

– Друг твоего брата? – тихо спрашивает Мэл.

– Да, они в одной рок-группе играли, – отвечает Хенна. – Я его не видела с тех пор, как все закончилось… Похоже, дела у него так себе.

Она обхватывает себя здоровой рукой и прямо вся съеживается. Я обнимаю ее, она приникает всем телом. Конечно, мне приятно, – и мысленно я ругаю себя за это, да толку-то…

– Это не про нас, – говорит Мэл, имея в виду Эрика. – Что бы ни стряслось, это не про нас. Мы такими не станем.

У нее такой тон, будто она пытается взять с нас обещание.

– Сестренка у тебя просто прелесть, похожа на хорошенького робота, – говорит Тина, менеджер «Гриллерз». – Так и съела бы ее!

Мередит сидит одна. Джаред завалил ее стол – ту часть, которая еще не завалена домашкой и школьными гаджетами, – таким количеством сырных тостов и черничного лимонада, что хватит перечеркнуть все ее успехи на занятиях чечеткой.

– Хочу ребенка, – продолжает Тина, плотоядно глазея на мою сестрицу.

– Ну так роди от Рональда, – предлагает Джаред, хватая с чьей-то тарелки ломтик картошки фри.

– Он бесплоден, – шепчет она громче, чем обычно говорит.

– Тогда усынови, – не унимается Джаред. – Заодно доброе дело сделаешь.

Тина кривит лицо.

– Ага, Рональд ведь у нас такой положительный – любого социального работника охмурит! – Она окидывает недовольным взглядом оба зала. – Скверный вечерок. Все не в духе.

Что правда, то правда. За один вечер у меня было больше недовольных клиентов, чем за последние полгода. Один придурок даже вернул мне стакан воды.

– Что-то странное витает в воздухе, да? – замечает Тина. – Столько детей с собой покончили… – Мы с Джаредом переглядываемся, но вслух ничего не говорим. – Такое гнетущее чувство, особенно когда едешь ночью домой через лес. Бог его знает, что там прячется, за этими деревьями.

Тине было лет двадцать, наверное, когда напали похитители душ – то есть вряд ли она могла иметь прямое отношение к событиям, возраст уже не тот. Но в таких случаях я всегда начинаю гадать, о чем молчат люди. То ли притворяются, что не знают, то ли нарочно все забыли?..

Мередит высовывается из-за столика и подзывает меня взглядом (хотя вообще-то сидела лицом к залу Джареда: он-то в отличие от меня на лимонад не скупится). Подхожу к ней.

– Чего?

Она показывает мне планшет, на котором открыто несколько интернет-страниц.

– На главных новостных сайтах ни слова о происходящем. Даже если поискать.

– А тебе и незачем искать. Мы с Мэл сами разберемся…

– Просто искать нужно в правильных местах! – перебивает Мередит и показывает пару закрытых чатов на странных форумах для любителей каких-то сомнительных японских игрушек и подпольных видеоигр.

Вообще-то мне хочется снова ее отругать, но глазами я невольно пробегаю по открытым страницам… Сплошные «голубые глаза», «убитые хипстеры» и «Бессмертные». Очень много «Бессмертных».

– Тут почти все – домыслы и фантазии, – продолжает Мередит. – «Бессмертные» могут оказаться кем угодно, однако люди решили, что это какой-то народ из параллельного измерения. Эльфы или, может, ангелы. Голубой свет – это энергия, не то смертоносная, не то живительная. Возможно, от нее-то олени и сбежали. – Она кладет голову на стол. – Никто точно не знает, потому что хипстеры ни с кем не разговаривают. Но подобные истории происходят не только у нас.

– Прямо как с вампирами, – бубню я себе под нос. И тут вижу ее встревоженное личико. – Тебе не о чем волноваться! Такие крохи, как ты, никому не нужны.

– А вдруг концерт «Сердец в огне» отменят?.. – спрашивает она.

Вы можете подумать, что это эгоистично и глупо с ее стороны – волноваться о каком-то концерте, когда кругом гибнут люди. Но нет, Мередит не за концерт переживает. Ей хочется услышать, что все будет хорошо. Возможно, так оно и будет, только от моих «возможно» легче ей точно не станет.

– Уф, ну и настроение сегодня у народа! – К нам подбегает Джаред с полными кофейниками. – Принести тебе еще чего-нибудь, Непердит?

– Горячий сырный тостик? – тонким голосом просит моя сестрица.

Джаред улыбается.

– Будет исполнено! Кстати, я видел, что подъехали Мэл и Хенна… – Он косится на меня. – С ними Нейтан.

Я забираю у него кофейники и иду в свой зал. Тина стоит у входа и уже жалуется Хенне и Мэл на своего Рональда.

– …а его ногти на ногах… это просто что-то с чем-то…

– Привет! – говорю я.

И они говорят «привет» в ответ. Это такая перекличка, да? Привет, я тут, вы со мной, да, мы здесь, с тобой, и все классно, поэтому: «Привет!»

Я кивком показываю на Мередит.

– Она волнуется. Роет инфу в инете.

– Я же велела ей ничего не искать! Так она и послушалась… – Мэл вздыхает и уходит к сестре.

– Ладно, ребятки, сегодня даю вам скидку на все меню, как для персонала, – объявляет Тина. – Хоть кого-то осчастливлю.

– Спасибо, Тина, – говорю я.

Она улыбается и… никуда не уходит. Так и стоит рядышком, поглядывая то на меня, то на Хенну. И стоит… и стоит. Наконец до нее доходит: «Ой!» – вскрикивает она и убегает пичкать несчастных посетителей сырными тостами.

– Ты как? – спрашиваю я Хенну.

– Норм. А ты?

– Я… хорошо. Странно. И хорошо.

Она улыбается.

– Я тоже.

Набираюсь храбрости.

– Слушай, Хенна…

– Знаю. Мы не закончили. – Она опускает глаза на свой гипс с кучей подписей. Самая большая принадлежит Джареду, самая маленькая – мне. Зато на ладошке она единственная, других нет. – Я тут все думаю… Помнишь, о чем мы говорили перед самой аварией?

Вот черт.

– Не особо.

Ясное дело, она понимает, что я вру, но виду не подает.

– Ты сказал, что любишь меня. А я ответила, что это не так.

– Откуда тебе знать?

– По-моему, ты и сам до конца не знаешь, Майки. – Она постукивает пальцем по гипсу. – Но я хочу поцеловать тебя еще раз.

Я усмехаюсь.

– В качестве эксперимента?

– Сразу три твоих столика хотят рассчитаться, – сообщает Тина, вновь возникая на горизонте. – Какие все злые сегодня, ужас!

– Я думал, Нейтан с вами, – замечаю я, когда она уходит.

– С нами, ага. На улице остался, – пожимает плечами Хенна.

Интересно, его она тоже целовала – в качестве эксперимента?

Я приношу счета трем столикам. Только одна компания оставляет чаевые. Сажаю за освободившийся стол двух старичков – вид у них довольно злобный, и они с ходу спрашивают про скидки для пенсионеров. Потом приходит постоянный клиент, пожарный, делает обычный заказ и просит не лезть к нему с предложениями, а молча приносить креветки по мере того, как он будет подчищать тарелку. Записывая заказы, я поглядываю на столик Мередит.

Нейтана до сих пор нет.

Убедившись, что Тина на посту, и вытерев руки полотенцем (опять это неотступное желание мыть, мыть, мыть и мыть руки), я выхожу на улицу. Нейтана нигде нет, только пятна бензина на асфальте, антивандальные хвойные кустарники по обеим сторонам парковки и яркая луна в огромном небе над головой. Я обхожу здание кафе и направляюсь к помойке – небольшому кирпичному навесу, под которым стоят два здоровенных мусорных контейнера (каждое воскресенье мы с Джаредом выкатываем их на дорогу: вонь от них просто дикая, даже если предварительно залить их ведрами хлорки).

У помойки тоже никого. Я иду дальше, вытирая руки все тем же полотенцем – ведь любому нормальному человеку захочется это сделать, если он постоял возле помойки, – и ни о чем особо не думая. Нейтан мне даже не нравится, чего же я его ищу?

Все же не хочется, чтобы он умирал.

Я разволновался не на шутку (и сейчас сдеру себе отпечатки пальцев этой грязной тряпкой). Наконец, свернув за последний угол, я вижу Нейтана: он стоит рядом со служебным входом, прислонившись спиной к кирпичной стенке, и неспешно курит.

Я останавливаюсь в тени. По-прежнему неистово вытирая руки полотенцем и пытаясь это прекратить.

Когда на Нейтана никто не смотрит, лицо у него какое-то странное… старое. Он словно превращается в другого человека, самого грустного чела на свете. Наверное, это о чем-то говорит, а? Понимаю, он потерял сестру, всю жизнь скитается по городам и раньше был хипстером…

Раньше был хипстером. Маленьким «талисманом» в хипстерской компашке, сам же говорил.

Нейтан мне не нравится (да, да, зря я так ревную, это глупо), и, наверное, поэтому первым делом на ум приходит не такое: можно попробовать с его помощью выпытать у остальных хипстеров, что происходит.

А такое: что он скрывает?

Он ведь даже шутил по этому поводу, помните? Мол, я приехал – и хипстеры как пошли умирать. Коварный человек непременно сам указал бы остальным на эту странность. Мол, еще не хватало, чтобы во всем обвинили меня (хотя именно его и стоило бы обвинить).

С другой стороны, Нейтан действительно может быть ни при чем.

Он растирает окурок ногой, потом подбирает его и начинает озираться по сторонам в поисках урны. Ладно, ладно, убийцы так себя не ведут.

И все-таки.

Он выбрасывает окурок в урну рядом с чьей-то машиной и молча смотрит в окна кафе. Он ничего не делает, никому не машет, не пытается привлечь чье-то внимание, хотя весь зал Джареда у него как на ладони, не говоря уже о столике, за которым сидят Мередит, Мэл и Хенна.

Вид у него опять ужасно грустный. Или по-прежнему грустный. Он отворачивается от кафе и несколько секунд смотрит в ночь, на проезжающие мимо машины и яркую луну в небе.

Чего ты ждешь, бывший хипстер?

Со вздохом он уходит за угол, ко входу в кафе. Там он наверняка пройдет мимо злобных пенсионеров и пожарного, которые ждут не дождутся своего нерадивого официанта.

Я быстро иду обратно, все еще лихорадочно вытирая руки полотенцем. Что же я сейчас видел? Может быть, ничего.

Но почему Нейтан так долго торчал на улице? И что нам о нем известно, если уж на то пошло?

Глава одиннадцатая

в которой раздавленная горем Сатчел все же упорно идет к цели и продолжает прочесывать библиотечные каталоги в поисках какой-нибудь информации об амулете; однажды ночью в ее спальне появляется тот самый таинственный юноша; первым делом он просит прощения и рассказывает, что он – принц Бессмертных; его мать, императрица, хочет захватить мир людей, так как в нем много пищи для поддержания Бессмертия; они находят все новые лазейки и Сосуды, но принц влюбился в Сатчел и не может сидеть сложа руки, пока ее мир жестоко порабощают; «Я пришел помочь», – говорит он; они целуются.

– …и сегодня я с огромной радостью сообщаю… – говорит моя мама со сцены, улыбаясь вспышкам камер, – о выдвижении своей кандидатуры на должность конгрессмена Восьмого избирательного округа от великого штата Вашингтон.

Ее сторонники и представители партии принимаются дружно хлопать, а она улыбается нам – одними губами, – и тут до меня доходит, что никто из нас не хлопает, кроме папы. Я пихаю в бок Мэл, та подает сигнал Мередит, и мы начинаем усиленно аплодировать, как и положено идеальной семье. Я ведь даже костюм надел по этому случаю.

Довольная мама вновь поворачивается к камерам. На самом деле их не так уж и много. Один оператор ведет трансляцию для партнеров телесети, еще одна камера принадлежит местному независимому каналу, на котором крутят в основном старые фильмы и сериалы, а на третью снимает сама партия, чтобы потом использовать материалы в интернет-кампании. Газетчики и веб-журналисты тоже пришли, но в целом заинтересованных лиц собралось куда меньше, чем политиков и родных.

– Сенатор штата Митчелл! – обращается к маме один репортер, когда аплодисменты стихают.

– Можно обойтись без «штата», Эд, – с широкой улыбкой поправляет его мама.

– Что вы можете сказать о своем оппоненте – Томе Шурине? – спрашивает журналист Эд.

– Скажу, что буду рада любому сопернику, готовому вести предвыборную кампанию честно, энергично и опираясь на ценностные ориентиры, которые я обозначила в своей речи, – отвечает мама с президентской улыбкой.

Знаю, мало кто любит политиков – я и сам их не люблю, – но надо отдать маме должное: свое дело она знает. И пусть я не запомнил ни одного «ценностного ориентира», говорила она с душой, как будто ей не все равно. Однажды она сама призналась мне, что это – идеальный результат. Если слишком вдаваться в подробности, люди нарочно исказят или неверно истолкуют твои слова – в общем, найдут повод придраться. Нужно расположить слушателя к себе, тогда он будет задавать меньше вопросов.

Идеальный избиратель – туповатый и немножко запуганный. В общем и целом такие мы и есть.

– А как же ваша семья, Элис? – спрашивает голос попротивнее первого. Его хозяйка ведет довольно мерзкий «серьезный» блог, в котором яростно обличает всех несогласных с нею политиков. – Мы ведь не хотим повторения трагических событий, заставивших вас выбыть из гонки за должность лейтенант-губернатора…

Лицо Мэл искажает неприкрытая ярость – надеюсь, сейчас ее никто не снимает, – а нашей маме хоть бы хны.

– У нас обычная американская семья, Синтия, а это значит, что любые неурядицы мы стараемся встречать с достоинством. Я люблю своих детей больше жизни и участвую в выборах только с их безоговорочного согласия. Они всецело меня поддерживают.

Хм, неужели?..

– Хочу добавить, – продолжает мама, внезапно расчувствовавшись, – что я не допущу вмешательства прессы в личную жизнь моих детей. – Тут ее голос становится жестче – это уже голос политика, а политикам я не очень-то доверяю. – Иначе они узнают, на что способна разъяренная мать-волчица.

Мамин штаб встречает эти слова бурными и продолжительными овациями.

– Как ты, держишься? – спрашивает Мэл у папы, когда пресс-конференция подходит к концу.

– Хм-м? – растерянно мычит он.

Папа, конечно, тоже надел костюм и сегодня практически не пил (судя по запаху). Пока мама отвечает на вопросы дружественных журналистов, он потягивает кофе.

– Все нормально, – наконец выдавливает он, хлопая себя по карманам – просто так, не рассчитывая там что-то найти. – Очередная кампания, ничего не поделаешь. Как-нибудь переживем.

К нам подходит мама в деловом синем костюме и деловом жемчужном ожерелье на шее.

– Спасибо вам, – говорит она, причем так искренне, что всем становится неловко. – Вы такие молодцы!

– Да не за что, – отвечает Мэл с привычной недоверчивостью в голосе. – Мать-волчица, значит?

Мама натянуто улыбается.

– Я в самом деле не подпущу к тебе этих стервятников, Мелинда. Обещаю.

– А они тебя не спросят, мам, – говорит Мэл, – но все равно спасибо. Выборы местные, вряд ли они кого-то сильно заинтересуют…

Мама заметно напрягается.

– Ох, я не то хотела сказать!

– Знаю. К тому же в разгар событий вас уже здесь не будет.

Опа. Сама признала! Впервые. И тон у нее грустный.

– Как-нибудь переживем, – слышу я собственный голос. – Как-нибудь переживем.

На пресс-конференцию мы добирались на разных машинах: мама ехала из столицы вместе со своим штабом, предварительно наказав папе привести себя в порядок к вечеру. Он это может, если надавить как следует, а мама давить умеет. Понятия не имею, как выглядит их супружеская жизнь, даже думать об этом не хочу – и с годами думаю все меньше. Пусть живут как угодно, раз их обоих это устраивает.

Мэл отвозит домой папу и Мередит. Я еду с мамой.

– Больше всего меня радует, что до выборов осталось полгода: кампания будет недолгой, – говорит мама, вглядываясь в темноту. – Обычно к выборам на такую должность готовятся минимум год. – Она косится на меня. – Это было бы гораздо хуже.

– Но ты все равно бы не отказалась.

– Да… не отказалась бы. И вы с Мэл осудили бы мое решение, знаю.

– Мы тебя не осуждаем.

Тут она фыркает. Ничего себе!

– Еще как осуждаете. И я своих родителей осуждала. Молодежь так устроена.

Ее родители живут в Северной Дакоте. За семнадцать лет я видел их от силы раза четыре. Не удивлюсь, если она до сих пор их осуждает.

– Я ведь делаю это для вас, – говорит мама. – Вы думаете, что я честолюбива и хочу власти – не без этого, конечно, иначе я бы вообще не пошла в политику! – но дело не только в этом.

Даже не знаю, что ей сказать. Она никогда так не откровенничает. Никогда не признается, что ею движет что-то кроме патриотизма и желания служить своему народу.

– У тебя все нормально? – спрашиваю я.

– Видишь, твой вопрос меня даже не удивляет. Мы совсем забыли, как надо разговаривать друг с другом, правда? Отношения потихоньку меняются, эволюционируют, а в один прекрасный день ты поднимаешь голову и видишь, что все изменилось полностью и бесповоротно.

– Ты же не веришь в эволюцию.

Мама смеется. Ей-богу, смеется!

– С точки зрения политики – не верю, нет. – Она снова смотрит на меня. – Интересно, что ты обо мне думаешь? Только честно. Что я за человек, по-твоему?

Я молчу. Ох, только бы этот вопрос оказался риторическим…

– Кстати, у меня действительно все нормально. – Ага, значит, риторический. – Но впереди у меня очень важные события, сынок. Местная верхушка с ее мелкими тиранами и междоусобицами остается позади. Я стану высокопоставленным чиновником.

– И будешь вести опасные войны с большими страшными тиранами.

– Точно, – вздыхает мама. – После выборов в лейтенант-губернаторы я думала, что все кончено: так мне и сидеть в местной администрации до конца дней. Может, однажды в совет по делам школьного образования попаду или в какую-нибудь госкомиссию. И вдруг такое! Все ведь решилось в одночасье, буквальное в считаные дни. Меня ждет большое будущее.

– Если одержишь победу на выборах.

– Одержу.

Ну… да, она-то скорее всего одержит.

– Что положено делать человеку, когда его мечты начинают сбываться? – спрашивает она. – Об этом никто не рассказывает. Да, нужно следовать за своей мечтой, это понятно, но что делать, когда мечта исполняется?

– Получать удовольствие. Работать изо всех сил и по возможности не быть последней сволочью.

– Не выражайся! – Это мама только для порядка так говорит, на самом деле она не сердится. – Я ведь делаю это для вас, даже если вам порой кажется иначе. Мечты, конечно, мои, не отрицаю, но ведь я мечтала сделать мир лучше для вас.

– Только для нас – для меня, Мэл и Мередит?

– Для вашего поколения. Вам, ребятки, непросто живется, я знаю.

– Правда?

– Я хочу вам помочь.

– Правда?

– Перестань. Я тоже когда-то была подростком и прекрасно понимаю, каково вам.

– Правда? – на свой страх и риск спрашиваю я.

Мама хмурится. Бросает взгляд в зеркало заднего вида: не отстала ли Мэл?

– Я много чего видела… такого, во что и поверить-то трудно, – едва слышно произносит она.

Я сразу настораживаюсь.

– Что, например?

Она только качает головой.

– Мир опасен, Майк. Я бы хотела думать иначе, но факт остается фактом. Кругом одни опасности. Я очень волнуюсь за вас с Мэл. И мне безумно страшно за Мередит… Какое будущее ее ждет? Будет ли она в нем счастлива?

– Тебе надо отпустить ее на концерт «Сердец в огне».

– Знаю. Она это заслужила. И к тому же она будет так по вас скучать…

Лучше не принимать эти слова всерьез – они совершенно не в мамином духе. За окном, в ночи, мелькают силуэты деревьев. Я вглядываюсь в темноту (ищу голубые огни, что ли?), но ничего такого не вижу.

– Что ты видела? – еще раз спрашиваю я. – Когда была подростком?

– Ничего, – чересчур поспешно отвечает мама. – Ты подготовился к экзаменам?

– Ага. Что значит «ничего»?

– Майк, – предостерегающе говорит она, – все молодые люди допускают одну и ту же ошибку: думают, что только они видят изъяны и несовершенства мира.

– Вот и коп то же самое говорил, – бормочу я.

– Какой коп?

– А, по телику, – убедительно вру я и мысленно хвалю себя за быстрый ответ. – Взрослые тоже допускают одну и ту же ошибку: думают, что изъянам и несовершенствам мира можно не придавать большого значения, ведь подростки рано или поздно вырастут. Поумнеют. Ну да, вырастем, и что с того? Живем-то мы сейчас, как и вы.

– А что у тебя происходит? – Мама тут же навостряет уши, словно сурикат.

– Мам…

– Нет уж, выкладывай. У тебя все нормально?

– Я не то хотел ска…

– А по-моему, как раз то. Подростки бунтуют, сопротивляются родителям. Таков закон природы. Но это не значит, что мы перестаем за вас волноваться. Перестаем быть родителями.

– Папа вон перестал. Давно уже.

Тут воцаряется очень, очень нехорошая тишина. Только мне почему-то плевать.

– Ваш отец… – начинает мама и не договаривает.

– После той истории с хищением дядиных денег его как будто выключили, – продолжаю я. – И больше не включили. Но Мэл по-прежнему его любит. Так что же с ним стало? Куда он пропал?

– И почему я не могу его вернуть? Не знаю. Мне и самой хотелось узнать. Зато сегодня он был с нами.

– Процентов на сорок, угу. И самое грустное – всем показалось, что это огромное достижение.

Мама молчит и только смотрит вперед, на темную дорогу. Теперь мне стыдно: взял и испортил ей настроение в такой знаменательный день. И все-таки что же она видела, когда была подростком? Нашествие зомби? Нет, оно попозже началось. Но, может, и на ее долю что-то такое выпало? Почему мне никогда не приходило в голову, что и она могла столкнуться с чем-то непознанным и страшным?

– Ты не ответил, что у тебя происходит, – стоит на своем мама. – Мне надо знать. Я хочу знать. Политика тут ни при чем. Ты ведь мой сын!

Я молчу. Не хочу об этом говорить.

А потом вдруг беру и говорю:

– Кажется, мне опять надо к психиатру. Пусть пропишет мне таблетки.

Возникает крошечная пауза, как будто мама размещает полученную информацию в какой-то воображаемой таблице.

– Повторяется история с навязчивыми действиями? – спрашивает она.

– Угу.

– Что, настолько плохо?

– Очень, очень плохо.

Я вижу, как она переваривает услышанное. Затем кивает.

– Хорошо.

– Хорошо? – удивляюсь я.

– Ну да, – тоже удивляется она. – А как же еще?

– Ну, во-первых, твоя кампания…

– Ты разве не слышал, что я сказала? Ну, вот эту всю чушь про свирепую мать-волчицу?

– Я думал, это тебе написали – на случай, если журналюги спросят про Мэл.

– Хм. Вообще – да. Написали. Но…

– Выборы в лейтенант-губернаторы тоже были очень важным делом. Тогда-то все и пошло под откос. Так что нас можно понять: мы не на пустом месте психуем.

– Да, понять вас можно, – отвечает она через секунду-другую. – Твои навязчивые действия… они из-за выборов?

– Вряд ли. Началось еще до смерти Манкевича. Я не хочу, чтобы ты выбыла из гонки. Наверное, просто навалилось: жизнь, выпускной, перемены всякие…

И зомби-олень, ага. Только о нем я рассказывать не собираюсь. Как и об умирающих подростках. И о любви Хенны к экспериментам.

– Мы обязательно что-нибудь придумаем, – говорит мама. – Обсудим все со штабом и что-нибудь придумаем.

– А зачем обсуждать это со штабом?

– Они должны знать все, до чего могут докопаться журналисты. Чтобы при случае суметь нас защитить.

Мы уже подъезжаем к дому, и разговор на этом заканчивается. Ясное дело, всякие лишние вопросы я оставляю при себе – например, о том, каково живется семьям, в которых родителям не надо защищать детей от журналистов. Странно. Я думал, мы с мамой наконец-то говорим по-человечески и вот-вот к чему-то придем, а что в итоге? Ничего. Одно расстройство.

Когда я ложусь спать, приходит сообщение от Джареда: А костюмчик-то тебе идет, Майки!

Отвечаю: Видел, да? Ужас-ужас?

Джаред: Вся политика – это ужас-ужас.

Я: Тоже поедешь на папину прессуху?

Джаред: А не будет никакой прессухи. Он объявит об участии в Твиттере.

Я: Эх.

Джаред: А чего «эх»? Ясно же, что он недобог.

Я: Недобог?!

Джаред: Тьфу, андердог.

Я: Разве Твиттером еще кто-то пользуется?

Джаред: АНДЕРДОГИ.

Не откладывая телефон, пишу Мэл: Ты там как?

Мэл: Считаю дни.

Я: Папа сегодня молодец.

Она не отвечает.

Я: И еще мне нравится Зовите-меня-Стив.

Мэл: Мне тоже.

Кладу телефон на тумбочку, но тут же приходит новое сообщение.

Мэл: Что будет с Мередит, когда мы уедем?

Я: Все с ней будет хорошо. Она же единственная из нас, кому не нужен психолог.

Мэл: Не доверяю я людям, которым не нужен психолог.

Я: Ты вообще не доверяешь людям. Точка.

Мэл: Почему? Доверяю. Тебе.

Глава двенадцатая

в которой чувства Сатчел к принцу Бессмертных крепнут с каждым днем; второй хипстер по имени Финн чувствует, как его возлюбленная отдаляется, и вызывает ее на разговор; она произносит мудрую фразу: «Никто извне не сможет успокоить твое сердце, ты должен обрести покой сам»; Дилан, как ни странно, уважает ее личное пространство; а самое удивительное – больше никто пока не умер; хипстеры следуют всем указаниям принца и в нужное время прячутся в нужных местах; Сатчел и принц вновь целуются; он так ее уважает, что не просит о большем.

«Итоговые экзамены» – звучит угрожающе, да? Но мы особо не паримся: будущим абитуриентам все самое сложное надо было сделать заранее, дабы вузы убедились, что мы достойны стать их вечными должниками. «Итоговый» по истории США заключался в написании того самого сочинения по Гражданской войне (мы с Мэл, если помните, выбрали разные темы). К остальным тестам мы готовимся попарно прямо за обедом. Волнуюсь я, пожалуй, только за матанализ и английский.

– Вычислите предел один минус икс в квадрате, деленное на икс в четвертой минус икс при икс, стремящемся к единице.

– Пятистопный ямб, – отвечает Мэл.

– Это ты про себя?

– Минус две третьих, – отвечает Хенна.

Мы вопросительно смотрим на Джареда.

– Ага, – кивает он.

– То есть не пятистопный ямб? – издевается Мэл.

– Сама ты пятистопный ямб! – смеется Хенна. – По крайней мере, в этих туфлях.

– Потому что в них у меня как будто четыре ноги?

– Можно к вам? – встревает неизвестно откуда взявшийся Нейтан.

Вот вечно он приходит позже всех. Почему? Ладно бы приходил с кем-то – так нет же, он всегда один. Что у него на уме?

– Вот, принес свое прошлогоднее сочинение по книге «Дзен и искусство ухода за мотоциклом», – говорит он, вручая мне тетрадь. На спецкурс по английскому и литературе ходим только мы с Мэл, и вопросы по этой ужасной, ужасной книге будут у нас на экзамене, так что он нас здорово выручил.

– Спасибо, – выдавливаю я.

– Да не за что, если честно. Мне за него «четверку» поставили, и я до сих пор не врубаюсь, о чем эта книга.

– А никто не врубается, – говорит Мэл. – В этом вся суть.

– Ты ее хоть дочитала? – спрашиваю сестру.

Она медлит.

– Ну… типа.

– Слушайте… – начинает Нейтан.

– Ого! – Я листаю его сочинение. – Длинное!

– Да. В Талсе это называлось «Основы литературоведения для поступающих в вузы» – и не зря. Слушайте…

– Дай посмотреть. – Мэл забирает у меня сочинение.

– Проверь, пожалуйста. – Хенна протягивает Джареду листок с решением.

Он быстро пробегает по нему взглядом.

– Ага, все верно. Не понимаю, чего ты так нервничаешь, Хенна, – в матанализе ты шаришь не хуже меня.

– Даже Мередит не шарит, как ты, – отвечает она, хмуро разглядывая свой листок.

– Народ? – пытается привлечь их внимание Нейтан.

– Обалдеть! – восклицает Мэл. Она все еще читает его сочинение. – Я бы в жизни так круто не написала. Вот это ты мозг… В сто раз умнее меня.

– Очень сомневаюсь, – говорю.

– Это вообще что за слово?! – Она тычет пальцем в страницу.

– Закоснелость, – отвечает Нейтан.

– Много ты знаешь шестнадцатилетних, которые используют в сочинениях слово «закоснелость»? – В голосе Мэл явственно слышны панические нотки. – И почему я не использую слово «закоснелость»?

– Мне было семнадцать. А сейчас восемнадцать.

– Мне тоже, – говорит Хенна.

– И мне, – кивает Джаред.

– А мне девятнадцать! – негодует Мэл. – И я первый раз слышу слово «закоснелость»!

Мне исполнится восемнадцать в июне. Джаред старше меня всего на пару месяцев, но я как-то забыл, что в эти два месяца я буду самым младшим в нашей компании. Включая Нейтана, который по-прежнему пытается о чем-то нас спросить.

– Я хочу расписать мост, – говорит он. – Кто со мной?

Есть у нас такая традиция: старшеклассники расписывают железнодорожный мост рядом со зданием школы. Обычно пишут всякую скукоту («Джина, Джоэль и Стефани – друзья форэва» (да, да, серьезно, так и пишут – форэва)), откровенные тупости («Нарисую свое разбитое сердце…» – на этом стих заканчивается, потому что автору не хватило места) или угрозы/оскорбления («Андерсен пидор» – про нашего физрука и трудовика, который, на мой взгляд, к сексуальным меньшинствам не имеет никакого отношения). Потом эти надписи моментально замазываются и покрываются другими скучными, тупыми и непотребными надписями, но так уж принято. А когда-то было принято держать рабов и покупать жен. Традиция есть традиция.

Понятное дело, это вандализм, поэтому расписывать мост лучше в самое темное время суток. Вообще-то мы и не думали заниматься такой ерундой – мы же как раз из тех «приличных детей», ага. Джаред не стал этого делать даже со своей футбольной командой, когда они одержали победу в последнем матче (закончить сезон со счетом 2:7, йу-хууу, наши рулят!), – а уж когда речь пошла о голубоглазых копах, голубоглазых оленях и хипстерах, почти наверняка умирающих из-за голубоглазых причин, мы и думать об этом забыли.

А Нейтан возьми и предложи.

– Ты же не отсюда, – сказал я ему за тем обедом. Но поздно: я прямо увидел, как мои друзья загорелись.

– Вот именно. Я ниоткуда. У меня ничего нет. Ни традиций, ни друзей, кроме вас. А тебе я вообще не нравлюсь.

Я молчал так долго, что в какой-то момент возражать стало уже глупо.

– Короче, я просто… Не знаю… – Он пожал плечами. – Мне хочется запомнить старшие классы. Сделать что-то… старшеклассное. Чтобы пятьдесят лет спустя оглянуться и сказать: «Вот, я тоже был молодым и глупым».

Эти слова решили дело. Хенна согласилась сразу же; Мэл сказала, что история Нейтана очень грустная, а теперь ей будет еще грустнее, если мы это не сделаем; Джаред просто хмыкнул: «Почему бы и нет».

– Потому что в лесу зомби-олени, – говорю я теперь. Меня аж передергивает, хотя на улице не так уж и холодно, даже среди ночи. Мы сидим в моей машине, в миле от железнодорожного моста. – И копы с горящими глазами. И настоящие трупы.

– Нас много, – говорит Джаред с заднего сиденья, где он каким-то чудом втиснулся между Нейтаном и Мэл. Хенна сидит впереди, потому что у нее сломана рука и потому что она – Хенна. – Мы будем соблюдать осторожность.

Нейтан показывает всем свой рюкзак.

– Я раздобыл пять баллончиков! По одному цвету на каждого. Меня чуть не арестовали.

– Чуть не считается, – бурчу я.

– Серебряный, золотой, синий, красный и желтый. – Он смотрит на меня в зеркало заднего вида. – Ты берешь желтый.

– Ну что, мы идем или нет? – зевает Мэл.

– Я голосую за «нет», – говорю.

– Хватит, Майки!

От презрения в голосе Хенны меня прямо крючит. Она выходит из машины. Затем на улицу выбираются все с заднего сиденья, а последним вылезаю я – и даже делаю вид, что бешусь из-за желтой краски.

Мост вообще-то не очень большой, проходит всего над двумя ветками старой лесовозной дороги. По обе стороны от него – залитые бетоном насыпи, которые тоже часто расписывают. Но мы не будем тратить на это время. Вслед за Хенной я поднимаюсь по правой насыпи, а Мэл, Джаред и Нейтан – по левой. Нам надо встать на мосту, перегнуться сверху через бетонное ограждение и что-нибудь на нем написать.

Мы дружно гремим баллончиками – этими металлическими шариками внутри, которыми размешиваешь краску.

– Белого же нет, – шепчу я. – Чтобы перекрыть старые надписи, их нужно сперва замазать белым.

– А еще можно подойти к делу творчески, – говорит Нейтан. Он уже добрался до дальнего конца моста и превращает плохо нарисованного кардинала (эта птица – талисман школы; маразм, ага; за всю свою жизнь я не видел в наших краях ни одного кардинала) в довольно симпатичного шмеля. Джаред одобрительно кивает, и мой бедный живот громко выражает недовольство.

Мэл берет темно-синюю краску, встает посередине моста, решительно перегибается и пишет поверх пухлых розовых букв, изрядно размытых дождем, пухлые синие буквы: «Опоздала на год».

– Ты правда так думаешь? – спрашиваю я.

– Ой. А я и не знала, что надо писать только то, что действительно думаешь. – Она закрывает баллончик, достает телефон и начинает писать сообщение Стиву, который сегодня работает в ночную смену.

Я перегибаюсь через ограждение: посмотреть, что нарисовал Нейтан. Рядом с его шмелем появилась ужаленная рука. «Оставь свое жало», – пишет он.

– Вообще-то пчелы умирают, если оставляют жало, – говорю я.

Хенна сердито пихает меня в бок.

– Это метафора, – поясняет Нейтан.

– Метафорические пчелы тоже умирают.

Джаред вовсю работает серебряным баллончиком, замазывая сердечко (символ вечной любви между Оливером и Шанией). Потом он берет у Нейтана золотую краску и выводит поверх непросохшей серебряной круг с какими-то отметинами.

– Это что? – спрашивает Нейтан.

– Типа мой личный знак, – отвечает Джаред.

Я вижу символ впервые, однако в тени за фонарем в конце моста уже виднеются кошачьи силуэты. Может, Джаред нарисовал знак для кошек – что-то вроде благословения? Ближе они не подходят. Чувствуют, что сейчас не лучшее время? Никто не рассказывал Нейтану про Джареда – мы даже не сговаривались, просто так решили. Да он бы нам и не поверил. Хипстеры умирают средь бела дня, но народ даже не пытается понять, в чем причина – в этих самых Бессмертных, про которых читала Мередит. Или не в них. Совершенно ясно, что они не покончили с собой.

– Ты чего такой кислый? – спрашивает меня Хенна, потряхивая красным баллончиком.

Молча пожимаю плечами.

– Мне нравится Нейтан, – говорит она.

– Знаю. Слышал про эту твою… неконтролируемую реакцию.

– И ты мне тоже нравишься, Майк. Хотя сегодня не очень, если честно.

– С ним что-то неладно. Откуда он взялся? Почему вечно опаздывает? Почему не?..

– Ревность уродует.

– Самомнение тоже! – шиплю я.

Она в ярости отворачивается и перегибается через перила, держа баллончик наготове.

И тут же делает шаг назад.

– Смотрите…

Свет фонарей сюда почти не попадает, но прямо на верхней поверхности бетонного ограждения виднеются какие-то слова.

– Это имена, – приглядевшись, говорит Мэл.

– Финн, – читает Хенна. – Керуак, Джоффри, Ирт. – Она смотрит на Мэл. – Погибшие хипстеры.

– Но почему их имена написаны здесь, где никто не видит? – недоумевает Джаред.

Я кошусь на Нейтана.

– Может, это убийцы написали! – выпаливаю всем назло. – Может, это что-то вроде доски почета с именами жертв. Самое опасное место в городе…

– Да уймись ты! – обрывает меня Хенна. Трогает начертанные простой черной краской имена.

– Смотрите, – говорит Нейтан, опускаясь на колени. У нас под ногами – множество крошечных цветов, похожих на полевые. Они устилают землю под ограждением, вдоль железнодорожных рельс.

Хенна тихонько их гладит.

– Мне кажется, это что-то вроде мемориала. О котором знают только они.

Она встает.

– Никто его не замазал, – замечает Джаред.

– И цветы никто не раскидал, – добавляет Мэл.

– Что-то мне расхотелось рисовать, – говорит Хенна, отдавая свой баллончик Нейтану. – Все равно что размалевывать церковные стены.

Я по-прежнему держу в руках желтую краску.

– Я вообще не хотел сюда тащиться, а теперь мне и надпись оставить нельзя?

Хенна хмурится. Все хмурятся. Я тоже хмурюсь. Черт, ну и день – что ни скажешь, все не так. Да пошли они!

– Ладно. – Я швыряю баллончик Нейтану – сильнее, чем стоило бы. – Поехали домой.

– Народ…

Хенна смотрит куда-то мне за спину. Я оборачиваюсь.

Из темного леса по железной дороге в нашу сторону двигается целая толпа голубоглазых.

Хенна уже бежит и кое-как спускается по насыпи, пытаясь удерживать равновесие с помощью одной руки. Я кидаюсь следом за ней (сперва убедившись, что Мэл и Джаред тоже побежали). Нейтан стоит как вкопанный, глядя на светящиеся в темноте голубые глаза.

– Кто это такие?.. – произносит он.

– Беги, идиот! – ору я и хватаю Хенну за шкирку. Буквально силком запихнув ее на переднее сиденье своей машины, я распахиваю заднюю дверь для Джареда и Мэл, а сам обегаю машину сзади и прыгаю за руль. Завожу двигатель. Мэл и Джаред залетают в салон.

Нейтан все еще спускается по насыпи.

– Не бросай его! – одергивает меня Хенна, когда я кладу руку на рычаг переключения передач.

В эту секунду мне действительно хочется его бросить. Он бежит. Лицо у него такое же напуганное, как у всех остальных.

Но.

– Чья была идея, а? – выплевываю я. – Мы бы никогда сюда не приперлись, если бы не он!!!

– Майки… – начинает Джаред.

– Все, я еду.

Снимаю ногу с педали тормоза, но тут прямо мне под колеса вылетает Нейтан. Он запрыгивает в открытую Джаредом дверь.

– Жми, жми, жми!!! – вопит он, и я нажимаю на газ.

Мы проезжаем под мостом, сворачиваем за школу. Тут ничего толком нет, зато есть второй выезд: чтобы вписаться в него, я на полном скаку выкручиваю руль, и нас заносит. Все орут, но в конце концов мне удается выровнять машину.

– По-моему, мы им не нужны, – говорит Нейтан, глядя в заднее окно.

– И откуда ты это знаешь, Нейтан?! – вопрошаю я.

– Чего? – удивляется он.

– Зачем ты нас сюда потащил?! Думал скормить этим уродам? Как тех хипстеров?

– Майк… – говорит Хенна.

– Кто ты такой?! – ору я в зеркало заднего вида. Мы на всех парах несемся по темной дороге через лес. – Откуда ты взялся?!

– Я же рассказывал… – все еще недоумевает Нейтан. – Мы приехали из Талсы, а до нее жили в Портленде и…

Я резко даю по тормозам, и все снова орут.

– Вон из моей машины!!!

– Майк! – уже решительнее окликает меня Хенна.

– ЧТО?! – реву я.

– Это была моя идея…

Воцаряется тишина. Только двигатель урчит – это единственный звук.

– Что?

– Поехать на мост придумала я. Нейтану было плохо, и я рассказала ему об этой дурацкой традиции. Думала, вдруг кто-нибудь захочет…

– Только вы бы вряд ли захотели, – подхватывает Нейтан. Лицо у него оскорбленное. – Поэтому мы решили, что предлагать должен я. Ну, чтобы вам было не так стремно отказываться.

– Это правда, Майки, – говорит Хенна. – Нейтан никуда нас не тащил. Вспомни-ка: даже сегодняшнюю дату предложила я. Ты ведь не думаешь, что я хотела кому-то вас скормить?

Нет. Не думаю.

– Чего же ты сразу не сказала? Ради тебя я готов на что угодно. – От злости я едва не плачу. – На что угодно!

– Вот именно. Я хотела, чтобы мы это сделали всей компанией. Ну, как друзья. На прощанье. А не потому, что у меня рука сломана и ты «готов ради меня на что угодно». Какой же трудный месяц… Все наперекосяк, да?

Я молча смотрю на нее. Перевожу взгляд на Нейтана – тот благоразумно помалкивает. Мэл с Джаредом тоже молчат.

Я до сих пор помню, что сказал Джаред, когда мы были у него дома. Сейчас все именно так и есть.

Я здесь лишний. Пятый лишний.

Ни говоря больше ни слова, трогаюсь с места.

Несколько миль спустя Нейтан все-таки нарушает тишину:

– А что, извинений я не заслужил?

Молча показываю ему средний палец и еду дальше.

Глава тринадцатая

в которой принца обманом заставляют выдать Сатчел и второго Финна императрице Бессмертных; он пытается их спасти, но для этого должен принести в жертву Финна; Сатчел наотрез отказывается это делать; набравшись храбрости и придумав коварный план, она расстраивает планы императрицы; когда они с Финном убегают, Сатчел мельком видит сквозь портал Бессмертный Крест, источник силы Бессмертных; он инкрустирован драгоценными камнями и талисманами, а посередине зияет углубление в форме ее амулета.

– Кто это был, как думаешь? – спрашивает Мэл, причесывая бабушку.

– Опять копы? – пожимаю плечами я. – Или олени? Не знаю.

– Неужели мы так и не узнаем?

– А если даже узнаем – не пожалеем ли?

Бабушка запрокинула голову и прикрыла глаза – совсем как Мария Магдалина, когда чешешь ее за ушком. Причесывать бабулю может только Мэл, другим она не разрешает. Во время процедуры она ничего не говорит, да и потом тоже (а уж о том, чтобы поблагодарить, и речи не идет), но все эти пять минут сидит тихо, как кошка, и явно балдеет.

– Никто, кстати, не умер, – говорю я.

Мэл тут же шикает и показывает взглядом на пустую кровать миссис Ричардсон. Кто-то все же умер. Понятия не имею, когда и как, но, судя по всему, недавно – кровати в доме престарелых долго не пустуют. Миссис Чой так и лежит у окна. Наверное, смерть миссис Ричардсон ее опечалила: она даже не махнула, когда мы пришли.

– Может, потому что мы не хипстеры, – шепчу я. – Или нам просто повезло.

– Ты серьезно думаешь, что Нейтан имеет к этому какое-то отношение? Лично я так не думаю. А я вроде неплохо разбираюсь в людях.

– Ты права, – вздыхаю я. – Скорее всего он тут ни при чем.

– Думаю, твоя неприязнь отчасти объясняется ревностью.

– Не отчасти. Целиком.

Мэл в последний раз проводит щеткой по бабулиным волосам.

– Заплести тебе косичку?

Бабуля молчит: голова все еще откинута, глаза закрыты. Не дождавшись ответа, Мэл начинает плести косу.

– Сменим тему, – непринужденным тоном говорит сестра (явно что-то задумала, как пить дать). – Ты решил обратиться к психиатру?

– Мама рассказала?

– Да, но только чтобы спросить, не надо ли мне тоже. Она такая участливая вдруг стала, даже странно.

– Ага. Она меняется, я тоже заметил.

– По-моему, для нее это тоже своего рода выпускной… Она наконец сообразила, что большая часть ее детей вот-вот уедет.

– Вот ведь странно: мы даже не делаем вида, что у мистера Шурина есть хотя бы малюсенький шанс.

– Потому что его нет. – Недовольная косой, Мэл распускает ее и начинает заново. – Опять к доктору Лютер?

Доктор Лютер уже меня лечила – и Мэл тоже, и всех Митчеллов, когда мы решили пройти семейную терапию. Здесь следует постебаться: изобразить эдакую придурковатую психологиню в длинной хипповой юбке – одинокую тетушку, мягкую, как дикий шалфей, с добрыми ягнячьими глазами.

Ага, сейчас! Она даже близко не такая. Доктор Лютер свое дело знает, это сразу видно. Можно не волноваться, что она чего-то не поймет или сделает что-то не так. Представляете, какое это облегчение?

– Наверное, – отвечаю я сестре. – Время на исходе, а ей хотя бы не придется изучать мою историю. Она уже все знает.

– Время на исходе, – повторяет Мэл. – А ведь правда…

Да уж. Концерт «Сердец в огне» состоится завтра. Выпускной на следующей неделе. Время не ждет.

Мэл держит бабулины волосы каким-то мудреным захватом – я бы такое точно не изобразил.

– Подай, пожалуйста.

Сестра кивает на бутылочку со старомодным средством от спутывания волос, который бабушка раньше любила. Я подаю Мэл бутылку, она выдавливает средство на ладонь и начинает втирать его в бабулины волосы, заполняя комнату очень приятным кокосовым ароматом.

Бабуля вдруг прыскает со смеху – запах, видно, пробудил какие-то воспоминания.

– Что смешного, бабуль? – с улыбкой спрашивает Мэл.

Та только улыбается – сперва сестрице, потом мне.

– Помнишь острова, Филипп?

– Какие острова?

Не ответив, бабуля снова зажмуривается.

– Разве она бывала на островах? – спрашиваю я сестру.

– Может, она имеет в виду остров Ванкувер… Только кокосы в Канаде не растут.

Мэл заканчивает плести косичку, встает с кровати и бережно укладывает бабулю обратно на подушку. Та почти сразу засыпает. После причесывания она всегда так делает – у них с Мэл что-то вроде ритуала.

– Когда я уеду, она про это и не вспомнит, – говорит сестра. – Но от этого мне еще грустнее.

– Понимаю.

Я встаю: нам пора идти.

– Подожди, – останавливает меня Мэл.

Я сажусь обратно, а она прислоняется к бабулиной прикроватной тумбочке. Несколько минут мы просто молчим и смотрим, как старушки спят. Пустая койка между ними кажется пропастью, в которую они обе могут ненароком свалиться.

Мэл много времени проводит с Зовите-меня-Стивом. И она каким-то чудом до сих пор не рассказала маме о его существовании: боится, что он станет очередным пунктом в ее повестке дня, проблемой, которую надо решить, предварительно обсудив с советниками. В целом я ее понимаю. Но мамина победа на грядущих выборах настолько предсказуема, что ее незачем освещать в прессе. Газетчики и блогеры сосредоточились на выборах в сенат – вот где сейчас жара. Мама говорит, нам очень повезло, но я же вижу: то обстоятельство, что пресса оставила без внимания самое важное событие в ее жизни, не очень-то ее радует.

Мэл достает из сумки пластиковый контейнер. Открывает.

Я хмурюсь.

– Это твой обед?

Мы сегодня не поели. Мэл была у стоматолога – ей сейчас пытаются восстановить эмаль. Но обезболивать ничего не пришлось, и она могла бы пообедать – должна была пообедать – сразу после визита к врачу.

– Только не психуй.

Я уже вскочил и практически распсиховался.

– Мэл…

– Майки, умоляю…

– Только не начинай, ради бога! Не надо! Хватит с нас и моих загонов, я больше не выдержу, я не могу тебя потерять, Мэл!..

Она закрывает мне рот ладонью и показывает взглядом на спящую бабушку.

– Мэл… – шепчу я, с трудом сдерживая слезы.

Я ведь уже знаю, каково это – потерять ее, пусть только на три-четыре минуты. Все остальные минуты каждого божьего дня ты живешь в постоянном страхе, что это повторится. Да, ты можешь веселиться. Радоваться жизни. Но этот страх никуда не исчезает. Он всегда с тобой.

– У меня бывают такие моменты, Майки. И у тебя бывают – причем посерьезней моих. А сейчас столько всего происходит…

– Это из-за Стива? – Я готов сломать его пополам голыми руками, если придется.

– Нет, – твердо отвечает Мэл. Потом вздыхает. – Он очень хороший. Хотя… конечно, по этому поводу я тоже немного волнуюсь. Да и тебе бы хотелось… ну, нормально выглядеть для человека, который тебе очень нравится. Даже если этому человеку плевать, как ты выглядишь.

– Мэл…

– Это как твой шрам.

Я умолкаю. Она поднимает руку и легонько, как Хенна, проводит пальцами по моему шраму.

– Только это мой шрам. Я ношу его внутри. И большую часть времени о нем даже не вспоминаю.

– Но иногда все-таки вспоминаешь.

– Мир так ненадежен, Майки, – произносит Мэл. А потом повторяет: – Время на исходе.

Мы оба опускаем глаза на контейнер с едой. Там лежит ролл в японском духе: лосось, рис, какие-то зеленые проростки. Рядом вилка. Мэл ее достает.

И протягивает мне.

Я молча беру ее и заглядываю сестре в глаза: в них застыл немой вопрос.

– У меня все будет хорошо, – говорит она. – Обещаю. Просто сделай сегодня доброе дело, хорошо? Как в старые добрые времена. Я хочу вспомнить, что это за чувство – покой.

Она говорит уверенно, однако руки и плечи у нее напряжены. Да, она не пообедала – может быть, все немного хуже, чем она думает. А может быть, немного лучше, чем думаю я. Ни то ни другое меня не радует.

– Я бы сразу сказала тебе, что дела плохи, – говорит Мэл. – Честное слово. Папе бы не сказала, маме бы не сказала, даже Мередит бы не сказала. А тебе бы сказала. Клянусь.

– Правда клянешься?

Она улыбается – так искренне, что сердце щемит.

– Правда, Майк. Я не хочу умирать. Я хочу жить. Успеть по-настоящему пожить. – Она пожимает плечами (они заметно расслабились). – Это пустяк, мелкий сбой, честное слово. Но я правда очень хочу вспомнить.

Я ей верю. Действительно, такие сбои порой случаются. Я бы заметил, если бы она в самом деле нервничала – взгляд у нервничающего человека особый, сложно с чем-то перепутать. Взгляд… как у меня.

Я набираю на вилку немного риса и лосося.

И кормлю Мэл. Миссис Чой и бабуля спят, в комнате тихо, койка между ними ужасно, ужасно, ужасно пустая, но я кормлю сестру обедом. У нас с ней много общего: загоны, неврозы, одна на двоих – слегка чокнутая – семья. И знаете, это очень похоже на любовь.

– Я все еще на тебя злюсь, – говорит Хенна.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – спрашиваю я.

– Ты меня вообще слушаешь? Я по-прежнему злюсь.

– Тогда злись на саму себя. Если бы ты сразу сказала, что идея была твоя…

– Да, я уверена.

Она в самом деле злится. Я тоже, если честно. Но сегодня она позвала с собой меня – не Мэл и не Джареда, не Нейтана, а меня. И я согласился.

– Хенна Силвен… – Тату-мастер замолкает, не в силах выговорить сложную фамилию, и молча смотрит на Хенну.

– Силвенноинен. Финская фамилия, – поясняет та.

– Сочувствую. У меня тайская – из семи слогов. Готова?

– Ага.

Хенна встает. Ей восемнадцать, поэтому она может делать со своим телом что угодно (хотя ей пришлось доказать это парню за стойкой, когда мы вошли в салон). Мне только семнадцать, но это ничего – я же не собираюсь делать себе татуировку. Вот уж чего я точно никогда не стану делать.

– Ты в самом деле хочешь татуху? Точно-точно? – раз сто спросил я Хенну по дороге сюда. – Ты ведь никогда об этом не говорила!

– Я и в аварии никогда не попадала, – ответила она.

Что она хочет себе набить – понятия не имею. И как она узнала про салон. И почему мы должны ждать именно этого тату-мастера (пока он набьет колибри на грудь какой-то тетке). В холле Хенна рассматривала каталоги с шрифтами – видимо, хочет вытатуировать слово. Но какое? Она не сказала. Предпочла вместо этого поговорить о том, как ее бесит мое поведение.

– Погоди секунду, – останавливает меня Хенна на пороге кабинета.

Она подходит к столу мастера (его зовут Мартин – очень уж старомодное имя для крутого тайца-татуировщика), и они тихо обсуждают будущую татуировку. Хенна хочет набить ее на правом боку. Она показывает мастеру бумажку, которую не показывает мне. Он кивает, что-то рисует на той же бумажке, и Хенна кивает: «Отлично!»

Наконец она подзывает меня к себе, просит сесть по правую сторону – чтобы я не видел татуху, пока она не будет готова, – и продолжает отчитывать меня за Нейтана.

– Ты бы с ним полегче, а? – говорит она, пока Мартин дезинфицирует и смазывает нужный участок кожи.

Хенна так увлеченно болтает, словно каждый день бьет себе татухи.

– Родители тебя зароют, – говорю я (тоже не в первый раз).

– Родители не узнают. Я делаю это не для них.

– Вы же в Африку едете. Наверняка увидят! Ты же будешь там купаться, загорать и все такое…

Хенна фыркает.

– Много ты знаешь о жизни миссионеров!

Мартин заносит иглу над ее боком.

– Ты собралась в Африку?

– В Центральную Африканскую Республику, – отвечает Хенна.

– Там же война сейчас.

– Вот именно, – говорю я. – И спятившие родители все равно тащат ее с собой.

– Два года назад я побывал в Танзании, Малави и Замбии, – говорит Мартин. – Столько впечатлений привез! Самая крутая поездка в моей жизни.

– В тебя там стреляли? – спрашиваю я.

– Вроде нет. – Мартин включает машинку. – Значит, так. Я не буду врать, что это совсем не больно. Но боль вполне терпимая, обещаю.

– Спасибо.

Хенна поднимает на меня глаза – в них все еще досада – и протягивает мне здоровую руку. Я беру ее и крепко стискиваю. Тату-мастер прикасается к ее коже иглой, и Хенна тихонько хмыкает, но не дергается. Нарисовав пару-тройку точек, Мартин спрашивает:

– Ну как? Хуже уже не будет, но и лучше тоже.

– По сравнению с тем, как болела моя рука, – это легкая головная боль.

– Отлично.

Мартин принимается за работу.

– Если твои предки узнают, – говорю я, – они все свалят на нас с Мэл. Скажут, ты сошла с рельс из-за нашего дурного влияния.

– Сошла с рельсов? – Хенна морщится. – Иногда ты выражаешься как старуха, Майк.

– Я выражаюсь как политик. У мамы есть речь, где она постоянно использует это выражение – в адрес своих противников, разумеется.

– А может, мне давно пора сойти с рельсов, – хмурясь, говорит Хенна. – Может, я слишком долго шла по рельсам, бл…!

– Не выражайся, – спокойно говорит Мартин, не отрываясь от работы. Мы удивленно смотрим на него. Он весь покрыт татуировками, многие из которых явно не предназначены для семейного просмотра. Он пожимает плечами. – Просто я этого не люблю. Матерятся все – так зачем же быть, как все?

Он снова вонзает в Хенну иглу. Та напрягается и вроде бы задерживает дыхание.

Через какое-то время Мартин выключает машинку.

– Один элемент закончили.

Он заправляет машинку чернилами и продолжает работу.

– И много там еще элементов? – спрашиваю я Хенну.

– Не важно, – цедит она, стиснув зубы.

По ее щеке скатывается единственная слеза. Я вытираю ее свободной рукой.

– Спасибо…

Все остальное время мы молчим. Работа занимает около часа, но я вижу, что Мартин работает на небольшом участке кожи – значит, и татуировка будет небольшой. Вообще это совершенно не похоже на Хенну, но в том-то и суть, насколько я понял. Если бы она набила себе большую уродскую татуху, то совсем перестала бы быть Хенной. Значит, это что-то небольшое и скромное. Что-то хорошее.

За весь час она только один раз опускает глаза на свой бок.

– Я и не знала, что будет кровь, – говорит она.

– Никто не знает.

Наконец дело сделано. Мартин аккуратно вытирает кровь, накладывает сверху защитную пленку и приклеивает ее пластырем.

– Месяц не плавай, – говорит он. – И на солнце лучше ее не выставляй.

– Зеркало есть? – спрашивает Хенна.

Он приносит большое зеркало, в котором отражается ее бок с новенькой татуировкой.

Под пленкой ее кожа, которую нещадно кололи и накачивали чернилами, выглядит багровой и воспаленной. Кровь начинает выступать, но я ожидал, что ее будет больше. Татуировка состоит из одного-единственного слова, написанного очень клевым шрифтом (не зря Хенна хотела попасть именно к этому мастеру).

Она снова берет меня за руку. И снова плачет. А я снова вытираю ее слезы.

– Мне кажется, твои родители не станут ругаться, если это увидят.

– Я не хочу, чтобы они знали. Это мое. Только мое.

В зеркале я разглядел у Хенны на боку одно простое слово: «Тииму».

* * *

Ночью я ни с того ни с сего просыпаюсь. То ли от собственного храпа, то ли из-за сна, который я тут же забываю.

Просто хочу уточнить: меня разбудила не машина. Я вообще ее не слышал, пока не повернулся на другой бок и не устроился поудобней. Мимо нашего дома машины проезжают нечасто (дорога вскоре заканчивается, а дальше – очень, очень густой лес), но иногда такое все же случается. Прямо перед нашим домом есть поворот, который водители порой пропускают.

Вот только эта машина движется в другом направлении.

Она едет с Поля.

Я встаю и, не включая свет, подхожу к окну. Выглядываю в щелку между шторами. С Поля медленно (чтобы не угробить подвеску на колдобинах) выезжает машина с выключенными фарами, и в темноте я могу различить только желтые огоньки неизвестного предназначения на ее боках.

Не знаю, сколько еще раз я должен сказать вам, что у нас очень темно. Фонари на дорогах, конечно, есть, но расположены они на большом расстоянии друг от друга. Ближайший стоит чуть дальше по улице и светит тускло.

И все-таки мне удается разглядеть водителя.

Это Нейтан.

Нейтан приехал на Поле среди ночи, а теперь уезжает – выключив фары, чтобы никто его не увидел.

Глава четырнадцатая

в которой Сатчел начинает сомневаться в чистоте намерений принца; он рыдает и клянется ей в вечной любви, которую берег тысячи лет в надежде когда-нибудь найти свою Избранную; они целуются, страсти кипят, но тут с окраины города доносится взрыв.

– Ты же не хотела идти! – говорит Мередит нашей маме. – Говорила, что тебя пугают крупные сборища и что в толпе у тебя такое чувство, будто ты голая и по тебе ползают белки.

– Постарайся не говорить так при посторонних, детка, – отвечает мама. – Мне будет полезно появиться на благотворительном концерте «Сердец в огне», который они дают в моем будущем округе…

– Но ты же не хотела! – стоит на своем Мередит. Видно, от потрясения она не в силах придумать какой-то другой довод.

– Тогда не хотела, а теперь хочу.

Мы с Мэл молча стоим на кухне за спиной у Мередит. Концерт начнется через час, до наступления темноты, чтобы все маленькие детки успели вовремя лечь спать. Мередит с ног до головы покрыта фанатской атрибутикой: футболка с «Сердцами», фенечки на руках, пояс, сапоги с пряжками, штаны с бахромой как у Огненного сердца из клипа «Огненное сердце» и ковбойская шляпа, на полях которой красуются гладко выбритые, белокожие лица членов группы.

– Но ты говорила…

– Мередит! – обрывает ее мама и переводит взгляд на нас с Мэл. – Я отвезу ее на концерт, что тут такого, не понимаю?

– Просто мы не ожидали, – хмуро отвечает Мэл. – Такое чувство, будто кто-то из твоего штаба услышал, что Мередит собирается на концерт, и предложил тебе тоже сходить.

Мама начинает злиться.

– Да вам вообще не нравится эта группа! Вы оба лет на восемь старше их целевой аудитории!

– А ты лет на тридцать, – замечает Мэл.

– Все, хватит разговоров! Я твоя мать, – сообщает мама Мередит, – и я повезу тебя на концерт.

– У нас три билета.

– Вот и прекрасно. Кого хочешь взять – брата или сестру?

Мередит переводит взгляд с меня на Мэл, потом на маму, потом на нас обоих, опускает глаза и что-то бормочет себе под нос.

– Повтори, пожалуйста, – говорит мама.

– Я хочу поехать с обоими, – уже громче повторяет Мередит, поднимая храброе личико. Подбородок и губы у нее немного дрожат. Она такая смышленая, что порой мы все забываем, сколько ей лет – она ведь еще ребенок.

– Так не получится…

– А я хочу ехать с обоими! – с вызовом произносит Мередит. – Они оба согласились, и я купила билеты на троих! Если бы ты сразу сказала, что поедешь, я бы купила четыре билета, но ты говорила, что не хочешь.

В маминых глазах вспыхивает гнев.

– Будешь ныть – не поедет никто!

– А я думал, выборы не отразятся на нашей жизни, – замечаю я.

– Разве я такое говорила?

– Значит, про свирепую мать-волчицу наврала? – встревает Мэл. – Или свирепой ты бываешь только по отношению к своим детям?

Мама всплескивает руками.

– Объясните мне кто-нибудь, в чем проблема!..

– Они скоро уедут! – едва не вопит Мередит. Она на грани слез, руки скрещены на груди.

– Эй… – Я беру ее на руки, пока мама не успела. Сестра уже большая, растет с каждым днем и скоро превратится в чужого строптивого подростка, но я все еще могу ее поднять (хотя ребра, конечно, побаливают). Она плачет у меня на груди, упираясь краем шляпы мне в ухо.

Мама ставит руки на пояс, воздевает глаза к потолку и принимается топать ногой. Мария Магдалина тут же подбегает и начинает ловить лапой ее шнурки.

– Прекратите, – выдыхает мама. И смотрит на нас. Молча. – Ладно, ваша взяла.

И уходит с кухни. Мередит тут же обмякает в моих объятиях.

– Вот и хорошо, – всхлипнув, произносит она. – Поехали скорей, пока она не передумала, а?

– Мы младше всех присутствующих родителей, – оглядываясь по сторонам, замечает Мэл. – И старше всех фанаток.

Концертная площадка представляет собой небольшой амфитеатр под открытым небом, построенный рядом с огромной конюшней из профнастила, где проходят выставки-ярмарки скота. Самая большая знаменитость, когда-либо здесь выступавшая, – это местная певичка, которая заняла третье место в телевизионном певческом конкурсе. Завтра «Сердца в огне» дают концерт на огромном стадионе крупного города, где зрителей будет примерно в восемь миллионов раз больше.

Мы сидим в девятом ряду сверху, но амфитеатр такой маленький и глубокий – частично он вкопан в землю, – что плохих мест, в сущности, нет. Родителей собралось меньше, чем я ожидал (хотя они, возможно, еще попивают кофе в баре, обмениваясь сочувственными репликами перед началом концерта). Большая часть зрителей вокруг нас – маленькие девочки. Никогда не видел столько маленьких девочек в одном месте. Их тут гораздо больше, чем по идее должен вмещать маленький деревенский амфитеатр. Такое чувство, что законы пространства и времени здесь не действуют и в конце концов здесь окажутся все маленькие девочки, когда-либо жившие на планете.

– Друзей не видишь? – спрашиваю я Мередит.

– Бонни не приедет, – отвечает та.

Бонни – вторая девочка в их классе, которую родители тоже загружают дополнительными занятиями по самые уши. Они вместе ходят на чечетку. Мама Бонни – ужасный человек, хуже людей я еще не встречал.

– А остальные?

Мередит не отвечает, просто продолжает глазеть по сторонам. А может, у нее и нет никого, кроме Бонни? Ох, бедная сестренка…

– Подпевать не обязательно, – сообщает нам Мередит. – Но лично я – буду. Обещайте не смеяться.

– Обещаем, Непердит, – говорит Мэл.

– И не надо так меня называть.

– А где больная раком девочка? – спрашиваю я, пытаясь разглядеть какую-нибудь отгороженную ВИП-зону у самой сцены.

– Ее зовут Карли, – очень серьезным тоном произносит сестрица. – Наши Мысли и Молитвы – всегда с ней.

– Я слышал, что в Интернете билеты на этот концерт перепродавали за три тысячи долларов.

– ИСТИННЫЕ ФАНАТЫ «СЕРДЕЦ» НА ТАКОЕ НЕ СПОСОБНЫ! – вопит Мередит. – К тому же билеты могли купить только местные члены фан-клуба, и на входе у всех проверяли документы.

Тут она права. Меры безопасности на входе были такие, словно нам предстояло лететь в одном самолете с президентом США. И это уже после того, как мы полчаса продирались через бесконечные ряды ТВ-фургонов и толпы журналистов, ведущих прямую трансляцию с места событий (проходя мимо, мы то и дело слышали выражение «богом забытая глушь» – да, я и сам так говорю, но я же местный, мне можно).

– Может, возьмем по мороженому? – предлагает Мэл.

– Ты что! – ужасается Мередит. – Начало через пять минут.

– Ой, да брось, концерты никогда не начинаются во…

– Дамы и господа! – раздается голос из динамиков. – Просим вас занимать места, так как концерт начнется ровно через пять минут!

Оглушительный визг поднимается из глубин амфитеатра прямо в небо. Маленькие девочки принимаются дружно прыгать, обниматься, истерить и всячески сходить с ума, а их родители (да, со стаканчиками кофе в руках: алкоголь взрослым пленникам «Сердец в огне» не положен) начинают что-то орать детям сверху.

– Да ладно?! – орет мне Мэл сквозь девчачий визг. – Просто объявление? Никаких вступительных номеров, никакой музыки для разогрева толпы?

– Если эту толпу еще разогреть, – кричу я в ответ, – придется вызывать пожарных!

Сквозь вторую лавину воплей вдруг пробивается несколько голосов, поющих «Огненное сердце». К этому хору присоединяются все новые и новые голоса, включая голос Мередит. «Ей было семнадцать, я разбил ей сердце, и с тех пор оно пылает огнем…» И вот уже весь амфитеатр на две тысячи голосов нестройно распевает самый узнаваемый хит группы.

Песня, надо признать, довольно прилипчивая.

– Ты что, поешь?! – вопрошает Мэл, глядя на меня круглыми глазами.

– Не-а! – слишком поспешно отвечаю я.

Тут гаснет свет. Что за нелепая затея, на улице-то еще светло! Тем не менее девчата дружно принимаются рыдать от переизбытка чувств. Мои барабанные перепонки вот-вот лопнут. Зато Мередит, кажется, сейчас взлетит. Она сидит между мной и Мэл и от восторга не понимает, что ей делать – то ли держать нас за руки, то ли хлопать в ладоши, то ли просто падать в обморок. Она пытается делать все сразу (впрочем, как и остальные присутствующие).

Мередит поднимает на меня глаза, полные слез.

– Я так счастлива!

– Они еще даже не вышли!

Она все равно рыдает.

Поднимается третья волна воплей, когда кто-то начинает выходить на сцену, но вскоре публика почтительно замолкает: две женщины (видимо, мать и медсестра) вывозят из-за кулис девочку в больничном инвалидном кресле. На лице у девочки кислородная маска, и выглядит она очень плохо. Одна из женщин (видимо, мать) снимает микрофон с центральной стойки.

– Всем привет, – говорит она. – Я – мама Карли.

Толпа ревет.

– Спасибо. Карли хочет вам кое-что сказать.

Публика затихает. Девчонки слушают Карли напряженно, вытянувшись в струнку. Кто-то за моей спиной скорбно произносит: «Вот бы у меня был рак».

Мама подносит микрофон к губам Карли. Секунду-другую слышно только ее хриплое дыхание.

– Ох. – Мэл делает грустное лицо.

– Давайте дружно… – с трудом произносит Карли. Вдох-выдох. – …поприветствуем… – Вдох-выдох. – …группу… – Вдох-выдох. – «Сердца…

Юные зрительницы не дают ей закончить: они начинают визжать так, словно на их глазах убивают маму с папой.

На сцену выходят «Сердца в огне».

Их пятеро, у них есть имена – если хорошенько порыться в памяти, я даже смогу их назвать, но зачем? Шум стоит такой, что телефон в кармане вибрирует сам по себе. Мэл изо всех сил затыкает уши пальцами, а чей-то папа в следующем ряду сочувственно показывает нам на свои беруши.

Минуту-другую «Сердца в огне» – все с модной трехдневной щетиной и модными длинными челками наискосок (из-за которых кажется, что им тридцать лет и пятнадцать одновременно, вот бред, да?) – купаются в лучах славы, потом жестами просят зрителей успокоиться. Это занимает какое-то время, и полной тишины все равно не наступает, но темноволосый – главный вокалист – все равно начинает говорить:

– Спасибо-о!

Очередной разрывающий череп рев толпы.

– Ну что, готовы повеселиться, люди … – Тут он называет не наш маленький городок, а соседний, покрупнее – он в часе езды от нас. Девчатам все равно, они в экстазе. Мэл раздраженно косится на меня и что-то говорит, но разобрать ее слова невозможно.

– Сегодняшний концерт мы посвящаем одной нашей очень особенной поклоннице, – говорит блондин, который почти не поет (зато он на порядок смазливее остальных).

Они водружают на голову Карли ковбойскую шляпу со своими физиономиями на полях. Толпа беснуется.

– А начнем мы с ее любимой песни, – подхватывает третий член группы, голос которого на всех записях обработан на компьютере (потому что он не попадает в ноты, ясное дело).

– Может, и вы ее знаете? – игриво спрашивает публику главный вокалист.

Он запевает: «У-у-у», ту же ноту подхватывают остальные члены группы. Я кошусь на Мередит: она рыдает и от переизбытка чувств готова разодрать на себе футболку. Обнимаю ее за плечи. Она прижимается ко мне так крепко, словно мы не на концерт пришли, а на похороны.

«Сердца в огне» все вместе окружают бедную Карли в инвалидном кресле и начинают:

«Ей было семнадцать…»

Толпа взрывается такими воплями, что до нас не сразу доходит: на сцене прогремел настоящий взрыв.

Поначалу кажется, что за сценой не вовремя сработало какое-то пиротехническое устройство, но секунду спустя прямо в зрителей начинают лететь обломки сцены и куски горящего занавеса. «Сердец в огне» сшибло с ног, а мама и медсестра закрыли своими телами Карли.

Обломки (к счастью, в основном это пенопласт и клочки дешевой материи) попадают в зрителей, и тут крики толпы резко меняют тональность. Нутром чувствую: из глубины амфитеатра, словно бы из недр земли, поднимается смертельный ужас. Кажется, сейчас он накроет меня с головой и потащит на дно.

Мы оказались в самой опасной ситуации, какую только можно вообразить.

Я тут же хватаю Мередит – ее шляпа падает на пол, но она так напугана, что ничего не говорит. А я так напуган, что не думаю о своих ребрах. Мэл прижимается к нам, обхватывает нас обоих руками.

– Что это было?! – кричит она.

– Надо бежать! – кричу я в ответ.

– Они… они уже близко! – вопит Мередит.

Мы оборачиваемся. Прямо по сиденьям на нас движется обезумевшая от страха толпа родителей и детей.

Времени на раздумья нет. Я разворачиваюсь и, не выпуская Мередит из рук, бегу. Карабкаюсь вверх по сиденьям – к счастью, они быстро пустеют. Мэл бежит за нами, прикрывая Мередит от летящих обломков сцены. На некоторых лицах я вижу кровь, но остановиться и понять, есть ли среди зрителей серьезно раненные, никак нельзя.

Перед нами – мать с тремя девочками, которых ей самой не вытащить. Мэл, не сбавляя шагу, хватает одну из девчонок на руки и лезет дальше. Мать берет оставшихся, по одной в каждую руку, и тоже начинает пробираться наверх через сиденья – это все равно быстрее, чем идти по забитым проходам. Нам фантастически повезло: самые большие выходы находятся неподалеку от нас, в задней части амфитеатра – широкие лестницы спускаются прямо на зеленое ярмарочное поле. Мы с Мэл и та женщина уже бежим по ступеням вниз, с трудом сохраняя равновесие в потоке людей.

– Туда! – орет Мэл и начинает сворачивать к роще сбоку от поля, посреди которой есть полянка для пикников.

Основная часть толпы движется мимо ошарашенных журналистов к парковке, но мы и еще несколько человек сворачиваем к деревьям, чтобы перевести там дух. Мередит опускает на землю девочку. Мать обнимает всех трех дочерей и кричит «Спасибо спасибо спасибо спасибо» моей сестре.

Я опускаю Мередит, и ее тут же начинает рвать. Меня так колбасит от адреналина, что руки неудержимо трясутся, но я все же пытаюсь погладить ее по спине.

– Все нормально, Мередит, мы выбрались и сейчас поедем домой.

– Майки… – выдыхает Мэл. – Смотри!

Над амфитеатром, на фоне заходящего солнца понемногу угасает столп голубого света.

– Это не террористы, – говорит Мэл. – Это они. Кем бы они ни были.

В прошлых хипстерских заварухах тоже случались потери среди мирного населения. Побочный ущерб, так сказать. Но сложно думать о побочном ущербе, когда речь идет обо мне, Мэл, Мередит и еще двух тысячах девчонок.

Дело только что приняло серьезный оборот. Очень, очень серьезный.

– Ты, кажется, дочка Элис Митчелл? – раздается чей-то голос.

На полянке стоит Синтия, та мерзкая блогерша, которая вечно нападает на мою мать и на последней пресс-конференции хотела вывалять Мэл в грязи. В руках у нее планшет, она снимает нас на камеру.

– Ты ее дочка, да? С анорексией?

К нам уже бежит репортер крупной городской телесети с камерой – в надежде узнать, что же произошло.

– Ну, и где ваша мать-волчица? – ехидно спрашивает Синтия. – Почему не защищает своих детей, как обещала?

Мэл не медлит ни секунды. Она подлетает к Синтии, вырывает планшет и с размаху бьет ее кулаком в лицо.

Глава пятнадцатая

в которой принц рассказывает Сатчел о Бессмертном Кресте, позволяющем им перемещаться между мирами; Крест работает от амулетов; пропавший амулет действительно защищает Сатчел, но его отсутствие приводит к возникновению дыр между ее миром и миром Бессмертных; в эти дыры выплескивается энергия жизни – «тот самый голубой свет, который вы видите, но для вас он несет погибель, Сатчел, он испепеляет все на своем пути»; именно из-за этого случился взрыв в амфитеатре, унесший жизнь ее подруги Мэдисон; «Выходит, надо вернуть амулет на место?» – спрашивает Сатчел; однако с амулетом Крест заработает в полную силу, что позволит Бессмертным раз и навсегда завладеть нашим миром; она оказывается перед неразрешимой дилеммой.

Полиция говорит, взорвался газопровод.

Газопровод, мать его.

Погиб один человек – девчонка-хипстер по имени Мэдисон, которая ходила со мной и Джаредом на матанализ. Мы с ней даже ладили: неглупая была девчонка. А теперь говорят, что она привела младшую сестру на концерт, а сама курила снаружи. Из-за брошенного окурка взорвался прохудившийся газопровод.

Ну-ну.

Во-первых. Откуда на территории деревенской ярмарки посреди поля взялся газопровод?

Во-вторых, у Мэдисон была астма, она пользовалась ингалятором и уж точно не курила.

В-третьих, вранье это все на постном масле.

Из-за взрыва пострадало много людей, включая маму и медсестру Карли и самих «Сердец в огне» (так что теперь весь мир ненавидит наш богом забытый городок). Травмы у них, к счастью, несерьезные. Четверо из пятерых музыкантов на следующий день уже «храбро» выступали на стадионе большого города, а пятому – блондину – тем временем вставляли новые передние зубы. Карли вообще не пострадала, уже хорошо. Ну, как «хорошо» – она неизлечимо больна, а концерт ее мечты отменили из-за взрыва.

Зовите-меня-Стив прямо на месте событий помог Мередит отойти от шока (первым делом Мэл позвонила именно ему). Он примчался на «Скорой», позаботился о Мередит, очень крепко поцеловал Мэл и убежал помогать остальным.

Он мне нравится.

Наша мама плакала. Искренне, тут надо отдать ей должное. И не только из-за Мередит, из-за нас с Мэл тоже.

– Кто вообще на такое способен?.. – кое-как выдавила она перед толпой журналистов, когда все грешили на теракт. – Там же были дети, мои дети…

И еще она нас обнимала. Я думал, задушит.

– Вы точно не ранены? Точно?!

– Отделались легким испугом, – ответила Мэл. – Ну, вообще-то не очень легким.

Тогда мама снова нас обняла. И даже не стала орать, что мы должны были поехать на концерт с ней, чтобы она могла взорваться вместе с нами.

Парочке репортеров удалось заснять драку Мэл с Синтией. И пока это даже идет на пользу маминой кампании.

– Я же думала, это теракт, – сказала Мэл журналистам. Ее непрошибаемое лицо я буду с гордостью вспоминать до конца жизни. – А тут кто-то признал во мне дочь политика. Я решила, что сейчас на нас нападут. Это была защитная реакция, я защищала брата и сестру.

Никаких обвинений ей не предъявили – даже не попросили возместить стоимость планшета, который Мэл совершенно случайно сломала пополам (потоптавшись по нему ногами). Синтия, разумеется, написала об этом в своем блоге. Но всем было плевать.

– Ну как ты, Непердит?

Джаред подхватывает мою сестрицу на руки и стискивает в объятиях. Ее босые ножки болтаются примерно в метре над землей.

– Перепугалась, да?

– Угу, – бубнит Мередит ему в грудь. – И не называй меня так!

Он ставит ее на землю, кладет руки ей на плечи и заглядывает в глаза. Минуту-другую они просто смотрят друг на друга. А потом сестрица улыбается.

– Какие у тебя руки горячие, – говорит она. – Но у меня все хорошо!

– Точно? – улыбается в ответ Джаред.

– Ага. Свет все равно покажи.

Он озирается по сторонам – не смотрят ли мои родители (это он делает только для вида, ясно же, что родителей дома нет, иначе бы он вообще не пришел), потом слегка отнимает ладони от плеч Мередит, и по ее рукам начинает струиться свет. Хихикнув, она напоследок обнимает его за ноги.

Мередит уже две ночи спит в кровати Мэл. Я ее понимаю – да и Мэл, думаю, не спешит от нее избавляться. В школу мы пока не ходили, но завтра уже пойдем. Не так уж здорово пропускать уроки, когда их осталось всего ничего.

– Ты что… как-то ее успокоил? – спрашиваю я Джареда, когда Мередит, не спуская с нас глаз, уходит на кухню за перекусом.

– Не знаю, – отвечает Джаред. – Я просто думал о ней хорошее… ну, надеялся, что с ней все хорошо. – Он разминает кисти рук. – Наверное, я ей это внушил.

– У тебя новые способности появились, что ли? Такое вообще… возможно?

Он только хмурится и падает на диван. Мария Магдалина тут же запрыгивает на подлокотник и, урча, принимается месить обивку лапами.

– Позаботься о Мередит, хорошо? – шепчет Джаред, легонько касаясь ее носа.

Кошка тотчас спрыгивает с дивана и уходит на кухню за Мередит.

– Газ взорвался, значит, – говорит Джаред.

– Лучше не напоминай. – Я сажусь рядом. – А вопрос, собственно, вот в чем: что нам теперь делать?

– А что мы можем сделать? Мы ведь даже не знаем, что происходит.

– Да брось, Джаред, уж Богам-то известно…

– Майки, если б оно было так просто, я бы давно все разузнал, тебе не кажется?

– Что разузнал? – спрашивает Мередит, подсаживаясь к Джареду с тарелкой сыра и крекеров. Мария Магдалина устраивается у ее ног.

– Разузнал бы, что происходит, Кусик, – честно отвечает Джаред.

Она кивает – с самым серьезным видом.

– В Интернете по-прежнему никакой инфы. Куча слухов и теорий, но в основном народ просто гнобит тех, кто распространяет сказки про вампиров. А те гнобят остальных, которые не верят в сказки про вампиров. Короче, все такие умные, просто жуть. Но никто ничего толком не знает. – Она отправляет в рот крекер. – Я, пожалуй, раздам все свои феньки и шмотки с «Сердцами».

– Я бы тоже раздал на твоем месте, – говорит Джаред.

– У тебя точно все нормально? – спрашивает он меня по дороге на работу (Мэл уже вернулась от Стива, с которым провела целый день). Я бы мог не выходить сегодня на смену, но дома не сидится. Я словно все время чего-то жду… Это чувство, наверное, самое ужасное в жизни подростка. Большую часть решений за тебя принимают другие люди. Причем эти другие нередко ошибаются. Или просто не хотят думать о последствиях. Вот же гады.

– Все нормально, – отвечаю я.

– Неправда.

– Утром я битый час чистил зубы – все никак не мог сделать это правильно. Мэл наконец заметила и вытащила меня из ванной.

– Ну, я же говорю.

– Джаред, мы должны что-то сделать. Выпытать у хипстеров, что происходит. Или у Нейтана…

– Господи, Майк, да оставь ты беднягу в покое! Я тебе уже сказал, что он был со мной и Хенной в кино…

– И все-таки он может иметь к этому отношение. Не доверяю я ему. Зачем он ночью ездил на Поле? Зачем ошивался возле моего дома в кромешной темноте?

– Знаешь, мама у него всегда такая грустная… Я таких грустных людей еще не встречал. Мы же ему сами рассказывали про Поле. Может, в тот вечер ему захотелось куда-то уехать из дома. Ты превращаешься в параноика.

– Конечно, я параноик! Ты, что ли, меня не знаешь? Моих сестер чуть не убили, Джаред. Прямо на моих глазах.

– И тебя, – тихо произносит Джаред. – Тебя тоже чуть не убили.

Я отвожу взгляд и смотрю в темноту за окном его крошечной машинки.

– Спасибо, друг.

– Слушай, а что нам вообще известно? – говорит он. – В амфитеатре погиб только один человек.

– Хипстер.

– Ну да, хипстер. Хорошая девочка. Умная и в математике шарит. Она не заслужила такой смерти. Никто из них не заслужил.

– Если, конечно, это не они кашу заварили.

– Даже если они! – строго осаживает меня Джаред. – И потом, ты же видишь, они сами напуганы, в школу не ходят. И правильно делают.

Я молчу. Не спорю. Тут он, наверное, прав.

– И судя по тому, что мне удалось разузнать у бабушки…

– Так ты поговорил с бабушкой?! Я думал, до нее никак не добраться.

– Было непросто, я бы даже сказал охренеть как трудно, но кое-что я все-таки узнал. Когда подобное случалось раньше – она здесь уже бывала, помнишь? – за такими массовыми мероприятиями всегда следовала развязка.

Я молча жду, когда он продолжит.

– Какая развязка?

Он пожимает плечами:

– Не знаю. Должно же все как-то разрешиться. Хипстеры что-нибудь придумают.

– Если придумают.

– Раньше придумывали.

– Но это не значит, что так будет всегда. И это не значит, что больше никто не пострадает и не умрет.

Джаред въезжает на парковку перед «Гриллерз».

– Возможно, мы никогда не узнаем, что происходит, Майк. И ничего больше не увидим…

– Джаред…

– Выслушай меня. – Похоже, теперь он разозлился. – На носу выпускной, потом лето, а потом мы уедем и наша жизнь изменится. Неужели ты хочешь все это время жить в страхе?

– Почему нет?

– Пожалуйста, не надо! – Он до сих пор зол. С чего бы? – Не всем суждено быть Избранными. Не всем суждено спасти мир. Остальные просто живут, стараются получать удовольствие, заводят друзей, устраивают свои жизни, ищут любовь. Все это время они знают, что мир непостижим, но при этом пытаются найти свое счастье.

Он крепко вцепился в руль, и я вижу, что от его ладоней исходит свет.

– О чем ты молчишь? – спрашиваю я. – Что происходит?

Джаред вздыхает, и его ладони гаснут.

– Я не знаю, что происходит. Я ничего не знаю про голубоглазых копов, столпы света и все эти хипстерские заварухи. Но кое-что мне известно. Первое: не советую им взрывать школу до нашего выпускного. И второе: если они причинят вред кому-то из моих близких, то я превращу их жизнь в ад. В буквальном смысле.

И знаете, от его слов мне немного легчает.

Смена выдалась безумная. Тина тоже вышла в зал и обслуживает столики, хотя в будний вечер народу бывает мало. Город как будто почувствовал неладное: никто не хочет оставаться один. Мэл и Хенна привозят Мередит (на сей раз она садится в моей части зала). Я приношу им целую гору сырных тостов. Хватило бы накормить неравнодушного к сырным тостам кашалота.

– Как рука? – спрашиваю я Хенну, а та в ответ крепко меня обнимает.

– Чешется, – шепчет она мне в ухо, а потом садится и долго меня разглядывает.

– Ты чего?

– Ничего. Просто ты теперь герой. Людей спасаешь.

– То есть ты больше на меня не злишься?

– А я разве злилась?

– Ты сегодня без Нейтана? – замечаю я (ну не могу удержаться!).

Она хмурится и садится рядом с Мередит, которая уже вся перемазалась маслом от сырных тостов. Народу в кафе столько, что другой возможности поболтать с ними у меня уже не будет. Я приношу Хенне и Мередит чизбургеры, а Мэл – салат с курицей. Она набрасывается на него так, словно ее всю жизнь морили голодом. Я смотрю на нее слишком долго. Она корчит недовольную рожицу.

Полчаса спустя они еще сидят за столиком, как вдруг происходит нечто совершенно неожиданное, просто из ряда вон (уже второй раз за неделю!). Нет, это не бомба, но сравнимо.

В кафе приходит мой отец.

– Папа?..

От удивления я встаю как вкопанный у самого входа, где Тина одновременно воюет с меню и пытается рассаживать людей. На улице выстроилась очередь, что обычно происходит только утром в воскресенье, когда из всех церквей разом выходят оголодавшие прихожане. Папа стоит в голове очереди и ошалело смотрит по сторонам, при этом от него даже не разит перегаром.

– Людно сегодня, а?

– Что ты тут делаешь?

Он щупает свой воротник, лишь изредка поднимая глаза на меня.

– Встречаюсь с мамой. Она уже пришла?

– Вы встречаетесь здесь? В кафе?

Видимо, до папы наконец доходит, что я очень удивлен. Он смущенно замолкает.

– Э-э… ну да…

Я только хмыкаю в ответ, не зная, что еще сказать.

Тут Тина не выдерживает.

– Смотрю, ты не очень занят? – тараща глаза, спрашивает она. – А я – очень!

Я прихожу в себя.

– Пап, вон за тем столиком сидят Мэл, Мередит и Хенна. – Показываю пальцем на столик. Оттуда на нас смотрят ошарашенные лица. – Может, ты… ну… с ними сядешь?

Папа кивает, но к столику не идет.

– А можем мы с тобой… поговорить?

Стараясь не глядеть на злую-презлую Тину, я отдаю ей свои кофейники и выхожу с папой на улицу. Там только начинает смеркаться. За неделю до концерта «Сердец в огне» дожди прекратились, и лето уже явно на подходе. Если мы до него доживем.

Папа морщится и щурится, как будто думает о чем-то, и снова теребит воротник рубашки.

– Не хочешь снять галстук? – спрашиваю я.

– Хм-м? – К галстуку он даже не притрагивается. Только смотрит на пухлый месяц в темнеющем небе. – В твоем возрасте мы думали, что человек к этому времени уже поселится на луне.

Я молчу. Он тоже.

– Пап, я тут занят… Чего ты хотел?

Он чешет ухо. Сперва мне кажется, что его шатает, но нет – он просто переминается с ноги на ногу, не в силах нормально стоять на месте. Я опять принюхиваюсь. Он замечает это и ухмыляется.

– Да трезвый я.

– Ну… хорошо.

– Слушай… – опять начинает он и опять не заканчивает.

– Пап, серьезно, мне надо работать…

– Я решил лечь в реабилитационный центр.

Отец замолкает: из кафе выходит семья. Следом за ними на улицу высовывается Тина и буравит меня разъяренным взглядом. Я жестом прошу у нее еще одну минуту, и она уходит.

– Ну, это… это здорово, пап. Я…

– Только после выборов, конечно.

Я хмурюсь.

– Мне кажется, это поважнее чем…

– Идея не мамина. Хотя она уже давно об этом просит.

– Не знаю, пап, откуда мне знать? Маме сейчас…

– У нее впереди большое событие. Не хочу ей все испортить, она так долго этого ждала. – Он все мнется, изредка поднимая на меня взгляд и тут же его пряча.

– Пап! Пап? Посмотри на меня.

Он медлит, потом все-таки смотрит мне в глаза. Даже в сумерках видно, что зрачки у него размером с тарелку.

– Что ты принял? Валиум? Какое-то сильное успокаивающее?

– Да все хорошо! – Папа расправляет плечи. – Мне только надо дотянуть до выборов, потом лечь в реабилитационный центр, и все будет хорошо! Заживем дружно, как раньше…

– Я буду учиться в двух штатах отсюда.

Отец немного мрачнеет.

– Ну да. Да, я знаю.

– Зачем ты приехал, пап? Ты правда ужинаешь с мамой? Или просто решил со мной поболтать в самый людный вечер года?

Он опять хмурится и смотрит на луну.

– Там ведь хотели строить города. Никакой нищеты, никаких войн. Такие были планы…

– Ладно, все, я пошел. Скажу Мэл, чтобы отвезла тебя домой…

– Одолжи мне немного денег, пожалуйста, – выпаливает отец.

Вот это поворот!

– Чего?

Он вздыхает.

– Мамины советники решили, что мне нельзя давать доступ к семейным счетам. Наличных совсем не осталось. А у мамы я просить не хочу.

Даже не знаю, что сказать. Ну что тут скажешь? Мне ведь даже не обидно, просто очень грустно – настолько, что я не могу смотреть ему в лицо.

Достаю из кармана чаевые за вечер и отдаю всю стопку.

– Спасибо…

– Только жди в машине, – перебиваю я папу, все еще не глядя на него. – И не вздумай садиться за руль.

Папа отчаливает на парковку, а я возвращаюсь ко входу в кафе и уже хватаю дверную ручку, как вдруг краем глаза замечаю красный огонек. В кустах.

Там стоит Нейтан – курит.

– Слушай, извини! – выпаливает он. – Я вас увидел и хотел поздороваться, а потом…

Понятно, понятно. Он хотел поздороваться, но услышал нелепые трагические речи моего отца. И решил не соваться, не мешать нам своим появлением – поэтому так и сидел в кустах.

– Ну что, все подслушал? – в ярости спрашиваю я.

– Майк, я…

– Как ты можешь курить?! Это отвратительно. У тебя изо рта несет, как от собаки. А главное, на быструю смерть можно не надеяться.

– Майк, да я же случайно, клянусь.

В груди у меня горит так, будто туда заливают расплавленное зло.

– Забей. Мне работать надо.

Весь вечер я стараюсь не встречаться с ним взглядом, хотя он сидит рядом с Хенной (Мэл повезла папу и Мередит домой). Тина орет на меня всякий раз, как залетает на пятачок, но я ее не слушаю, слишком занят: без конца пересчитываю бутылки с кетчупом и мечтаю сдохнуть, мечтаю сдохнуть, мечтаю сдохнуть, мечтаю сдохнуть.

Глава шестнадцатая

в которой Сатчел рыдает у себя в комнате, обвиняя себя в смерти друзей (хотя все вокруг убеждают ее, что это не так); в окно стучится Дилан; он утешает Сатчел и наконец-то целует; она останавливает его, говорит, что все понимает, но вынуждена разбить ему сердце; тут кто-то стучит в дверь; мама снизу кричит, что это второй Финн; Дилан делает на удивление серьезное лицо и спрашивает: «А можем ли мы ему доверять?»

– Здравствуйте, доктор Лютер.

– Рада тебя видеть, Майкл.

– Да ладно? А разве это не означает, что в прошлый раз вы дали маху?

– Смотрю, ты по-прежнему боишься неудач.

– Да, да, помню. «Почему ты во всем видишь только победу или поражение?»

– Ты ответил себе на этот вопрос?

– Думал, что ответил. Да, видно, нет.

– Сразу хочу тебя предупредить, что ко мне уже приходила твоя мама.

– Как пациент?

– Нет. Но не делай такое потрясенное лицо. Она приходила как твоя мать. Взволнованная мать. Она рассказала, что ты столкнулся с… рядом проблем. Я хочу, чтобы ты знал о нашем с ней разговоре. А вот все, о чем мы будем говорить с тобой, останется между нами, обещаю тебе.

– Про выборы она вам рассказала?

– Да. Какие чувства ты испытываешь по этому поводу?

– Странные.

– Почему?

– Как будто ее выборы больше не имеют ко мне никакого отношения. Как будто я уже уехал и вся эта кампания происходит в ее жизни, а не в моей. И к тому же… ну, мама в этот раз нормально себя ведет.

– Рада это слышать.

– Ну да. Журналюги к Мэл не лезут – только на концерте одна пристала. Видели?

– Видела.

– Здорово было! Сестра у меня просто молодец. В прошлый раз она бы на такое не решилась.

– Да, твоя сестра очень сильная, но сейчас разговор не о ней, так ведь?

– Да, пожалуй.

– Расскажи мне, что происходит, Майкл. Почему ты снова ко мне пришел?

– Мама уже все вам рассказала.

– Хочу услышать от тебя.

– …Ну, меня клинит… опять. То и дело попадаю в западню. Не могу выйти из дома, пока не запру дверь определенным способом – только я сам не знаю, что это за способ такой, и вообще – сколько может быть способов запереть входную дверь?! Часто меня заклинивает во время умывания или мытья рук: все нужно делать в строго определенной последовательности, иначе беда. А еще я без конца пересчитываю одинаковые предметы… не могу перестать.

– Как тебе кажется, что произойдет, если ты сделаешь все неправильно?

– Не знаю. Что-то ужасное. Что-то такое, с чем я не сумею совладать. Мир рухнет, типа того.

– Прямо рухнет?

– Не знаю.

– Это имеет какое-то отношение к ребятам из твоей школы, которые гибнут при загадочных обстоятельствах?

– Вы об этом слышали?

– Конечно. Такое и раньше случалось. Это один из самых ужасных социальных феноменов наших дней.

– А вы знаете, в чем причина?

– Причина? Насколько я понимаю, это все несчастные случаи и суициды. Думаешь, за ними что-то стоит?

– Нет. Наверное, нет.

– Ты имеешь в виду каких-нибудь вампиров или пожирателей душ? Не удивляйся так… Когда я была в твоем возрасте, на нас напала армия ходячих мертвецов. Это было ужасно, но в конце концов их удалось обезвредить без лишнего шума – усилиями небольшой группы людей. Взрослые делали вид, будто ничего не произошло.

– …Даже не знаю, что вам на это сказать.

– Нынешние события как-то повлияли на твое состояние?

– Я же не хипстер.

– Нет.

– Но мы были на том концерте. И еще мы с Хенной сшибли оленя. И… все такое.

– Боишься, что я тебе не поверю? Даже после моего рассказа о ходячих мертвецах?

– Угу.

– Совершенно не важно, верю я тебе или нет. Если ты сам в это веришь, нам обязательно нужно это обсудить.

– Джаред говорит, не все становятся Избранными. А из нас подавно никто не станет.

– Он по-прежнему твой лучший друг?

– Хорошая у вас память.

– Нет, я просто веду записи.

– Да, он мой лучший друг. Приглядывает за мной. Иногда, когда меня заклинит, помогает выбраться. Вообще он даже больше, чем лучший друг.

– Ты его любишь.

– Да, но не в том смысле. Он, конечно, гей, но тут другое… Он мне как родной, только еще лучше, потому что родню не выбирают, а его я выбрал.

– Понимаю. Во многом благодаря ему ты чувствуешь себя уверенно в этом мире.

– Ну… да. И еще… я понятия не имею, что буду делать, когда все изменится.

– Когда вы окончите школу?

– И уедем учиться. Дело не только в Джареде. Мэл выбрала универ на другом конце страны. Мередит останется одна…

– Все это абсолютно нормальные страхи. Было бы странно, если бы тебя это не волновало.

– Да, но…

– Что?

– Я не знаю, выкарабкаюсь ли.

– В каком смысле – выкарабкаешься, Майкл?

– Вы единственная, кто называет меня Майклом.

– Что значит «выкарабкаешься»?

– …Э-э…

– Все хорошо.

– Не очень-то.

– В смысле – здесь ты в безопасности. И можешь поплакать, если хочешь.

– Все не хорошо.

– Почему?

– …Я им не нужен.

– То есть они тебе нужны, а ты им – нет?

– Джаред говорит, что я всегда считаю себя третьим лишним, но никто так не считает.

– По-твоему, он лукавит?

– А как это может быть правдой, если мне постоянно надо об этом говорить? Как тут не чувствовать себя ущербным человеком, который нуждается в бесконечных заверениях и утешениях?

– Мы все нуждаемся в подобных заверениях. И все в каком-то смысле ущербны.

– Вы не понимаете.

– Так объясни. Я очень хочу понять, правда.

– Слушайте, ну… У всех есть какая-то жизнь. У Джареда семья, Мэл встречается с доктором, Хенна уезжает в Африку. А у меня что? Только они, мои друзья. Больше ничего.

– И поэтому тебе кажется, что ты хуже остальных.

– Да. И еще эти мои загоны… Я попадаю в западню и понимаю это. Причем, чтобы выбраться, надо просто что-нибудь сделать, что угодно, совершить любое действие. Но с каждым разом это дается мне все сложнее. А что я буду делать, когда уеду и начну новую жизнь? Если однажды я застряну и не смогу выбраться?

– Хорошо, давай подумаем. Что тогда случится?

– …

– Майкл?

– …Не могу произнести вслух. Стыдно.

– Я ни при каких обстоятельствах не стану тебя стыдить.

– …

– Скажи, Майкл, что произойдет, если ты угодишь в западню и не сможешь выбраться?

– …Я убью себя.

– Это будет конец.

– Лучше так, чем вечно жить в страхе. Чем постоянно бояться.

– То есть вариантов только два? Жизнь в страхе или смерть?

– Так мне кажется. И я не знаю, что делать.

– С чем?

– Со всем.

– Мне кажется, в этом и проблема. Причина твоих страхов. Почему ты должен решать все? Давай для начала переживем один день – сегодняшний?

– Да я и этого не могу сделать!

– Можешь – и уже не раз делал. У тебя впереди большие перемены. Это поистине переломный момент: окончание школы и начало самостоятельной жизни. Однако ты уцелел в автокатастрофе и помог подруге, получившей серьезную травму. На том концерте ты сам испытал большой стресс, однако сумел спасти младшую сестру.

– Вам это мама все рассказала?

– Она очень высокого о тебе мнения, Майкл. И очень волнуется.

– Так пусть сама мне об этом скажет. Не защищайте ее, пожалуйста.

– Хорошо. Я просто говорю, что ты уже решил немало проблем. Ты боишься любых перемен, думаешь, они тебя раздавят, но ведь ты здесь. Пришел ко мне. У тебя сейчас столько неприятностей, но все же ты смог кому-то рассказать – не кому-то, а своей матери, которую ты не считаешь своим естественным союзником, – что нуждаешься в помощи. По-моему, это поступок человека, который все-таки ищет решения… Нет?

– Допустим.

– Я задам тебе один вопрос. Что случится, если все развалится? Если мир рухнет? Что тогда?

– Не понял.

– Если ты сделаешь все неправильно, усилием воли выйдешь из западни, не выполнив необходимых условий, что произойдет? Ты останешься жив?

– Не знаю. В том-то и проблема.

– Тогда сформулирую вопрос иначе. Ты ведь уже пережил конец света, не так ли?

– Э-э?..

– Когда Мелинда чуть не умерла.

– Она умерла.

– И мир рухнул, так ведь?

– Не хочу, чтобы это случилось снова.

– Ты же сам говорил, что у нее все отлично.

– Зато у Мередит…

– Так ты теперь в ответе и за Мередит? Что ж, на том концерте мир рухнул, но вы выжили. И если я спрошу у Мелинды, считает ли она тебя лишним в компании, вряд ли она ответит утвердительно. Да и Мередит тоже. Готова побиться об заклад, что и Джареду ты очень дорог.

– Они так скажут просто по доброте душевной.

– Все сразу, не сговариваясь?

– Но я же ущербный! Самый ущербный из всех.

– Правда? По-твоему, это действительно так? Ты ведь сам говорил, что у каждого из них свои проблемы. Например, я очень хорошо представляю себе трудности, с которыми столкнулась твоя сестра…

– Да, но… Ей же стало лучше.

– То есть у нее все прекрасно? Идеально?

– Ну… нет.

– И при этом ты сравниваешь себя с ней?

– Да чего вы так на меня накинулись?

– Прости. Я не хотела. Я только пытаюсь показать, что на все можно взглянуть по-разному. Например, так, что тебе не будет страшно. И не будет хотеться умереть.

– …

– Ты часто плачешь, когда остаешься один?

– Вообще почти не плачу.

– Хорошо бы научиться это делать, Майкл. Это нормально. Кстати, вон там есть салфетки, если надо.

– …Я как будто сижу на дне колодца. В глубокой-глубокой дыре, из которой мне видно только маленький кружок света наверху. Мне приходится орать во всю глотку, чтобы меня кто-нибудь услышал. И даже если кто-то услышит, я обязательно скажу не то или они просто не слушают или потакают мне…

– Потому что никто не может искренне за тебя переживать.

– …Просто мне сложно это почувствовать. Да, они говорят, даже показывают и доказывают… Но я все равно не чувствую.

– Как думаешь почему?

– Страх мешает. И меня опять начинает клинить.

– Ты хочешь все сделать правильно, и тогда…

– Да! И тогда все станет хорошо. Я… ну, не знаю, всех спасу! И мир не рухнет. Но с каждым разом мне все сложнее это делать.

– Могу себе представить. К тому же в твоей жизни столько всего происходит.

– И всегда будет происходить.

– Да, тут ты прав.

– Можно вам признаться, доктор Лютер?

– Конечно.

– Не будете смеяться?

– Не буду.

– …Я себя ненавижу. Знаю, это ужасно глупо – так говорить. Юношеский максимализм, экзистенциональная тревога, бла-бла-бла… Но это так! Я действительно себя ненавижу. Почти всегда. При друзьях я об этом даже не заикаюсь, не хочу их грузить, но мне постоянно кажется, что они отдаляются. Мой колодец становится все глубже, и у меня уже почти нет сил карабкаться вверх. Вот-вот – в любую секунду – я прекращу попытки.

– Не хочу талдычить одно и то же, но в последний раз повторю свою мысль. Ты здесь. А значит – ты пытаешься.

– …Вы мне поможете?

– Да. Для начала пропишу тебе хороший препарат. А почему такое лицо?

– Препарат.

– Пить таблетки – значит потерпеть неудачу?

– Полное фиаско, я бы сказал. Выходит, у меня все настолько плохо, что без помощи медикаментов уже не обойтись.

– Раковые больные не воспринимают химиотерапию как фиаско. А диабетики не считают себя неудачниками из-за того, что сидят на инсулине.

– Это другое, вы же понимаете!

– Нет, не понимаю. В чем разница?

– Таблетки – для сумасшедших! Значит, я сумасшедший. А это уже совсем другое.

– Майкл, ты считаешь рак нравственным провалом отдельно взятого человека?

– Какой именно рак?

– Давай без этих игр. Ты понял, что я имею в виду. Женщина с раком яичников, по-твоему, несет моральную ответственность за свой диагноз?

– Нет.

– А можно ли винить ребенка с врожденной спинномозговой грыжей, или церебральным параличом, или мышечной дистрофией в том, что он таким родился?

– Нет, но…

– Тогда почему же ты винишь себя за тревожность?

– Ну, потому что… Не понял?

– Почему ты винишь себя за тревожность?

– Потому что это такое чувство. Не опухоль.

– Уверен?

– По-вашему, у меня опухоль?!

– Нет, нет, нет, нет, нет! Я не то имела в виду. Чувство – это гордость за сестру. Чувство – это когда происходит взрыв и тебе страшно, но страх заставляет тебя действовать. Чувство – это стыд или неловкость. Чувства могут быть или не быть оправданы, но от них не уйдешь.

– А тревожность – это такая опухоль на чувствах?

– Чувства не могут тебя убить, даже те, что причиняют страдания. Тревожность – это чувство, которое бесконтрольно и агрессивно растет, оно крайне опасно для жизни. Ты действительно в ответе за последствия, ты обязан лечить свою тревожность. Но ты не виноват в том, что она у тебя развилась, ты не несешь за это никакой моральной ответственности! Так же, как раковый больной не несет ответственности за то, что у него рак.

– Вы отдаете себе отчет, что теперь я зациклюсь еще и на почве рака?

– Прости. Мне стоило тщательнее выбирать слова. Но если уж тебе так надо на чем-то зациклиться, зациклись лучше на том, что твоя зацикленность – излечима. Это не твоя вина, ты ничего плохого не сделал и не должен считать себя неполноценным, у тебя развиты все качества, необходимые человеку для жизни. Таблетки помогут тебе снизить уровень тревожности. Полностью избавиться от нее не выйдет, но она станет управляемой, как у остальных людей. А самое главное – мы сможем о ней поговорить. Конечно, тебе придется потрудиться, но таблетки продержат тебя на плаву достаточно времени, чтобы ты успел выполнить необходимую работу.

– …

– Майкл.

– …

– Согласись, это вполне можно расценивать как успех?

– Я боялся, что вы снова посадите меня на таблетки.

– Ты сам только что мне сказал: лучше умереть, чем терпеть это. Я принимаю твои слова всерьез. Я не думаю, что ты притворяешься. Ты искренне хочешь избавиться от страданий. И твоя ненависть к себе тоже искренняя. Но почему же ты сам считаешь, что все это – притворство?

– Э-э… не считаю вообще-то.

– Разве? А мне кажется, в глубине души ты думаешь, что раздуваешь из мухи слона. И если бы ты был сильнее, то смог бы жить счастливо и беззаботно, как все остальные.

– …Типа того.

– Ты ведь ты пришел сюда за помощью, так?

– Да.

– Тогда прими мою помощь. Во-первых, твоя тревожность – не выдумки и не притворство, это крайне мучительное состояние души. Во-вторых, ты не виноват в том, что с тобой происходит. Никакие твои поступки или, наоборот, бездействие не могли спровоцировать этот недуг. В-третьих, таблетки помогут тебе прийти в себя, чтобы – в-четвертых – мы смогли нормально обсудить твою дальнейшую жизнь, способы прожить ее сносно и даже приятно.

– Мне придется все время их пить?

– Это уж как ты сам решишь.

– …Я себя ненавижу, доктор Лютер.

– Да, но ты обратился за помощью – а значит, все нет так страшно, как могло быть.

Глава семнадцатая

в которой Сатчел не знает, кому доверять, и решает в одиночку проследить за своим дядей-полицейским, чтобы отыскать источник голубой энергии; во время выпускного бала Сатчел прокрадывается в школьный подвал; пока играет музыка и пары танцуют, она предотвращает катастрофу: дядя хотел открыть лазейку, которая проглотила бы спортзал и всех, кто там находился; она ненароком сшибает дядину непришитую голову, и голубое сияние покидает его тело; Сатчел рыдает от облегчения и осознания своей храбрости, но тут появляется принц; он очень напуган и говорит, что надо бежать – как можно быстрее.

– Ты обалденно выглядишь!

Вечер выпускного. Мы с Хенной стоим у нее на крыльце.

– Спасибо, – застенчиво кивает она. – Представляешь, я даже знаю, что выгляжу обалденно. Бред, да?

Платье у нее действительно кремово-бордовое, но это никак его не характеризует. Большинство платьев для выпускного либо чересчур пышные, либо такие короткие или прозрачные, что невольно начинаешь гадать, не мерзнет ли его обладательница.

Но Хенна.

На платье нет никаких рюшек (впрочем, я бы удивился, если бы они были). Она не пытается выглядеть супермодно или старомодно, она выглядит… взрослой, да. Очень, очень красивой, серьезной и красивой взрослой женщиной. Даже гипс на ее руке смотрится благородно: как будто она сломала руку, вытаскивая из-под обломков ребенка-беженца.

– Просто… обалденно, – повторяю я. – Честное слово.

– Ты тоже ничего!

На мне всего-навсего смокинг.

Впрочем… ладно, смокинг мне действительно к лицу.

– Ну, красавчик! – говорит папа Хенны, выходя вместе с ее мамой на крыльцо.

– Привет, Майк, – здоровается со мной миссис Силвенноинен. Показывает нам телефон. – Можно вас щелкнуть?

– Ага.

Хенна подходит поближе ко мне, а ее мама нас фотографирует. Мы выглядим очень убедительно: как будто действительно собрались на выпускной бал вдвоем. Так ее родители и думают. Еще они думают, что Хенна собралась отмечать выпускной в коттедже на озере – заночевать там вдвоем с Мэл. Не могут же они настолько плохо знать родную дочь! Наверняка они понимают, что мы там будем всей компанией, просто решили разок закрыть на это глаза. А может, в Финляндии к этому все нормально относятся, даже верующие.

– Хорошо вам отпраздновать, – говорит мама Хенны, целуя ее в щеку.

Папа делает то же самое. Они всегда такие чопорные – ну прямо королевская семья. Серьезные настолько, что все остальные чувствуют себя немного нелепо в их обществе. Они стоят рядышком – мистер Силвенноинен положил ладонь на плечо миссис Силвенноинен – и наблюдают, как Хенна берет меня под руку и мы вместе направляемся к ожидающему лимузину.

– О господи, – выдавливает Хенна, увидев наш экипаж.

– Не говори.

Мы заказывали не совсем такой лимузин. Те, судя по всему, «разобрали» прочие выпускники, может, даже из нашей школы. Вместо обыкновенного черного лимузина, который был совершенно свободен в тот день, когда мы сделали заказ и внесли половину невозмещаемой платы, за нами с Мэл приехала другая тачка. Я тут же кинул всем друзьям предупреждение, но морально подготовиться к такому зрелищу довольно трудно.

Это лимузин марки «Хаммер». Желтый лимузин марки «Хаммер».

– Он ужасен! – с восхищением произносит Хенна. – Настолько ужасен, что в каком-то смысле прекрасен.

– Я предупреждал.

Дверь открывается, и из салона высовывается Мэл.

– Зато здесь безопасно. По крайней мере, так кажется, – говорит она.

Действительно, похожее чувство, наверное, испытываешь, когда едешь в танке. Мы заезжаем за Джаредом (мистер Шурин приходит в ужас: «Сколько жрет эта махина?!»), а потом и за Нейтаном, потому что все так решили. («Здесь не курят», – говорю я ему с порога).

Зовите-меня-Стив отказался ехать на лимузине («Я и так странно себя чувствую – иду на выпускной бал через семь лет после собственного выпускного», – признался он Мэл. «Прекрасно понимаю, – ответила та. – Но тебя никто не спрашивал»). Он ждет нас возле школы и галантно открывает Мэл дверь, затем прикалывает ей на платье бутоньерку. Из всей нашей компании только они идут на бал как пара, поэтому один Стив и додумался купить цветочек.

– Это не машина, а преступление, – говорит Стив.

– Против природы? – спрашивает Мэл.

– Против здравого смысла. Против вкуса. Против планеты…

Они берутся за ручки и идут ко входу в школу, все еще улыбаясь и обсуждая наш чудовищно прекрасный «Хаммер», вокруг которого уже собралась небольшая толпа любопытных выпускников.

Джаред, который в тесноватом смокинге кажется настоящим великаном, говорит:

– Мы все отлично выглядим, да ведь?

– Да, – отвечает Хенна.

Тема нашего выпускного бала звучит так: «Вечно молодые».

Знаю, знаю.

Мы не смогли позволить себе отель в большом городе (как это вообще-то принято в школах), поэтому пришлось довольствоваться спортзалом. Обычно перед балом парочки ужинают в ресторане, но поскольку в нашем захолустье ничего приличнее «Гриллерз» просто нет, мы решили пропустить этот пункт программы. Мистер Шурин сказал, что затарил коттедж всякой едой – если ее не съедят выдры, сурки или медведи, с голоду мы не помрем.

– Танцуем, – приказывает Хенна и вновь берет меня под локоть.

– Я первый? – удивленно спрашиваю я, выходя на танцпол. Играет медленная музыка, поэтому я кладу ладони ей на бедра, а она опускает здоровую руку мне на плечо.

– Не волнуйся, с Нейтаном я тоже потанцую, – говорит она. – И вообще – с кем захочу.

– А как же это чувство в животе? Которое ты ощущаешь всякий раз, когда его видишь?

– Если бы ты перестал трепаться о Нейтане, мы с тобой, возможно, давно были бы вместе.

– В качестве эксперимента?

Хенна опускает голову мне на грудь. Я чувствую, как она вздыхает.

– Интересно, ты осознаешь, что вот эта неуверенность во всем делает тебя взрослым?

– По-моему, большинство взрослых как раз во всем уверены.

– Видимо, они еще не до конца выросли.

– Скажи это моей матери.

– Скажи это моей.

Мы танцуем. И мне хорошо.

– Ты только подумай, – говорит Джаред, вручая мне стаканчик пунша. Да, пунш. В стаканчике. – У нас последняя в жизни вечеринка без алкоголя.

– Двадцать один нам исполнится через три года, – говорю я и ищу взглядом Хенну: она танцует быстрый танец вместе с Нейтаном, Мэл и Зовите-меня-Стивом. – И мы не то чтобы часто бухаем.

– Это была метафора – о том, что нам предстоит самим принимать все решения, – отвечает Джаред. – И кстати, правда: почему никто из нас не пьет? – Тут он вспоминает про моего отца и реабилитационный центр. – Ой, извини.

Я пожимаю плечами и делаю глоток пунша.

– Как таблетки – действуют? – уже тише спрашивает меня Джаред.

Снова пожимаю плечами.

– Они не сразу начинают действовать. И к таблеткам прилагаются долгие беседы с доктором Лютер. Но вообще все неплохо, мне кажется.

– Это хорошо.

– Ты себе нравишься, Джаред?

Он удивленно смотрит на меня, но явно понимает, о чем речь.

– Иногда нравлюсь, – отвечает он. – Иногда нет.

– Иногда нет? – повторяю я. – Ты про все, что происходит? Про то, о чем ты никому не рассказываешь?

Джаред поворачивается ко мне.

– Слушай, мы мало танцуем.

– Мы… с тобой?

– Все вместе! – Он кивает на наших друзей, которые пляшут в толпе, как дураки, потеют, смеются и вообще отлично проводят время. Зал забит битком (видимо, по той же причине, что и аншлаг в кафе: людей одолевают дурные предчувствия, и они не хотят оставаться одни).

Меня вдруг охватывает ужас: да ведь это очередной шанс подорвать целую кучу народа разом! Конечно, если под школой проходит газопровод…

– Что такое? – спрашивает Джаред.

– А вдруг нам всем грозит опасность? – Мне спирает грудь, и я уже чувствую непреодолимое желание на чем-то зациклиться – причем быстро, – чтобы спасти всех друзей от верной смерти.

– Тут же ни одного хипстера, – говорит Джаред.

В самом деле – ни одного.

И это даже грустно.

– Все будет хорошо. – Джаред уже тащит меня на танцпол к остальным.

– Давай сходим на улицу, посмотрим, как там дела? – предлагаю я, но мои слова тонут в грохоте музыки и криках танцующих. Мы подходим к Хенне, Мэл, Стиву и Нейтану. И танцуем.

И мне опять хорошо.

– Мы поехали, – примерно через час сообщает нам Мэл. Мы стоим в школьном холле, где по случаю бала поставили несколько диванчиков (освещенных чересчур ярко, чтобы кому-то захотелось на них целоваться). – Встретимся в коттедже.

– А ты уверена, что нас там не зарубят? – спрашивает ее Стив. Причем лицо у него и впрямь немного встревоженное. – Выпускной бал. Разношерстная компания подростков. Уединенный коттедж на берегу озера…

Прямо вижу, как Мэл опешила.

– Ты серьезно?

– Ну, я все-таки врач. Всякое видел. Странные дела сейчас творятся.

Мы все в шоке.

– Чего?!

– С нами такие истории не происходят, – говорит ему Мэл. – Мы не те люди, с которыми может такое случиться.

– Не понял?..

Она целует его.

– Мне приятно, что ты за нас волнуешься. Но это лишнее, правда.

– Я…

Больше Стив ничего не успевает сказать: Мэл уже тащит его прочь. И машет нам ручкой. Стив отвезет ее к нам домой, они переоденутся, возьмут заранее приготовленную одежду для остальных и на двух машинах поедут в коттедж, чтобы всем хватило мест на обратную дорогу. Джаред с отцом уже ездили туда сегодня утром и оставили там еще одну тачку. Вот такой план.

– Ну что, готовы ехать? – спрашиваю я Хенну и Джареда.

– Я натанцевалась, – отвечает Хенна. – Рука уже болит от моей феноменальной хореографии. – Она бросает взгляд на танцпол. – А Нейтан еще пляшет.

В самом деле, он стоит там один, со стаканчиком пунша в руке, и танцует. (Серьезно, со стаканчиком пунша! Позорище.) Наверное, кладет в копилку еще одно сентиментальное воспоминание о школьной поре.

– Ладно, – говорит Джаред. – Последний танец, и потом сразу едем. Я вас найду.

Он протискивается обратно на танцпол, а мы с Хенной находим пустой диванчик. Люди кругом фоткаются на телефоны и отправляют фотки стоящим рядом друзьям, после чего все дружно строчат комментарии. На редкость осмысленное занятие.

– Ну как тебе? – спрашиваю я Хенну.

– Круто! Честное слово. Никогда бы не подумала, что будет так весело.

– А я с голоду умираю.

– Ой, я тоже. Надеюсь, мистер Шурин припас для нас стейков…

Она умолкает, завидев Тони Кима. Тот идет прямо к нам. Хенна ощутимо добреет.

– Привет, – говорит он.

На ее лице сияет очень уж нежная улыбка.

– Привет, Тони.

Я знаю, что он пришел на выпускной с Ванессой Райт, моей бывшей подружкой, с которой я потерял девственность, но сейчас ее рядом нет. Если честно, я в шоке. Зачем он подошел? После расставания с Хенной он вообще не показывался нам на глаза.

– Давно не виделись, – говорю я.

– Привет, Майк. – Он натянуто улыбается. Я понимаю, как это выглядит: мы с Хенной любезничаем на диванчике. И Тони наверняка знает (ведь все кругом знают), что я сох по Хенне несколько лет. И вот мы с ней вместе, на выпускном. Как влюбленные. Меня даже подмывает сказать, мол, нет, я понятия не имею, что у нас с Хенной, ей вроде нравится Нейтан, только она сама толком не знает, что сейчас чувствует – и, судя по всему, ее это не очень-то парит.

Конечно, ничего такого я ему не говорю.

– Выглядишь невероятно, – замечает Тони.

Хенна отвечает теплой улыбкой.

– Ты тоже!

Это правда. Тони всегда был смазливый – и при этом не зазнавался. Он вообще неплохой парень. К Хенне хорошо относился, тут к нему никаких претензий. Они были классной парой. И до сих пор видно, что ему плохо без нее.

Ну, мир жесток, что поделать?

– Уже выпускной, обалдеть, да? – Тони неловко прячет руки в карманы.

– Ага, – отвечает Хенна.

Он косится на меня, но ничего не говорит.

– Мы с Майком не вместе, – сообщает ему Хенна (может быть, чересчур твердо). – Ну, то есть вместе, но на бал мы пришли всей компанией. Майк с сестрой. Джаред.

Тони кивает.

– Видел, как вы зажигали.

– А где Ванесса? – спрашиваю я и тут же получаю в ответ хмурые взгляды.

– Пошла за пуншем, – отвечает Тони, делая вид, что оглядывается в поисках подруги. – Вроде бы. Слушай, Хенна…

– Тони…

– Я просто хотел…

– Я не могу, Тони.

– Я думал тебе как-нибудь позвонить, – наконец выдает он. – Так, поболтать. Никаких намеков. Просто… я по тебе скучаю.

Хенна прикусывает нижнюю губу.

– Я тоже скучаю, Тони.

Он улыбается – очень грустной улыбкой.

– Я буду рада звонку, – говорит Хенна. – А то я ведь скоро уеду в Африку. Обязательно позвони!

Тони кивает.

– Ладно, увидимся.

Хенна провожает его взглядом.

– Бедняга…

– Да уж, – слишком недовольным тоном соглашаюсь я.

– Учитывая, что мы с тобой никогда не встречались, – говорит Хенна, вставая, – ты просто до неприличия ревнив.

Мне приходится ее догонять – так быстро она уносится прочь.

На улице нас ждет «Хаммер». Водитель по имени Антонио, завидев нас на дорожке, услужливо открывает нам дверь. Мы с Хенной забираемся в салон и ждем там Джареда и Нейтана, которые еще танцуют.

– Извини, – говорю я.

– Ничего, – отвечает она, придвигаясь поближе ко мне. Сиденья в «Хаммерах» просто огромные. – Мне даже было приятно, что народ принимал нас за пару.

– Мне тоже.

Она берет меня под руку.

– Тогда давай будем считать, что так и было?

– А Нейтан?

Она поднимает на меня глаза. Улыбается и качает головой.

– Что?

Но тут ее лицо меняется: сквозь открытую дверь машины она смотрит куда-то мне за спину. Может, Джаред с Нейтаном выходят? Нет. Она показывает на дальний выход из школьного спортзала.

Дверь открывается. Оттуда выходит девчонка из нашей школы, чье имя я не помню. Ее обнимает парень, которого я вижу впервые. Он пытается ее утешить.

В дверном проеме на секунду вспыхивает и гаснет голубой свет.

– Они одеты не празднично, – говорит Хенна.

– Знаешь… – Я уже выбираюсь из машины. – Пойду-ка я узнаю, что здесь творится.

– Майк, не надо…

– Ты куда?

Джаред и Нейтан как раз подошли к «Хаммеру» и ненароком загородили мне дверь.

– Хочу с ними поговорить, – отвечаю я.

Но когда мы все оборачиваемся, никого уже нет.

– Знаешь, мне очень хочется отсюда убраться, Майк, – говорит Хенна и тянет меня за руку, усаживая обратно на сиденье. – Прямо очень.

Тут я не могу с ней поспорить.

Никогда не мог.

Глава восемнадцатая

в которой Сатчел сбегает вместе с принцем, думая, что он хочет ее спасти; но принц ведет ее прямо к Бессмертным, давно уже ищущим идеальный Сосуд для своей императрицы – тело, в котором она сможет поселиться навсегда; этим телом должно стать тело Сатчел, причем амулет все это время исподволь готовил ее к обряду (на самом деле амулет в ее спальню принес не Керуак, а принц); императрица говорит: «Я подослала в ваш мир гонца, который подготовил все к нашему приходу; потребовалось несколько попыток – не каждый может пережить подобное испытание»; гонцом оказывается Дилан – он был им с самого начала, с той ночи, когда впервые пробрался в спальню Сатчел; Дилан приступает к церемонии, в ходе которой Сатчел должна умереть, а императрица – занять ее тело; по всему городу открывается множество лазеек, через которые Бессмертные вторгнутся в наш мир.

– Пахнет чем-то, – замечает Нейтан, когда мы входим в коттедж.

– Выдрами, – поясняет Джаред. – Прошу прощения.

Нейтан морщится.

– Да не… Это не то чтобы вонь…

– Мускус, – говорит Мэл, раздавая всем припасенное мистером Шурином пиво.

Я в курсе, что дети алкоголиков часто и сами становятся алкоголиками. Быть может, когда-нибудь это случится со мной или с Мэл, но мы все же надеемся, что дело ограничится моими проблемами с тревожностью и ее проблемами с едой. (У Мередит, мы верим, вообще все будет хорошо.) А пока в нашей компании действительно никто не пьет.

Кроме Нейтана, как выясняется. Он в один присест опустошает первую бутылку – как будто пьет на спор, – хмыкает и тянется за второй. Замечает наши потрясенные взгляды.

– Вы чего? – спрашивает он. – А-а…

Вторую бутылку Нейтан уже потягивает.

– Музыку включим? – спрашивает Мэл, доставая из сумки телефон и подключая его к колонке.

Играет музыка – спокойная, не танцевальная, просто хорошая. В коттедже есть небольшая гостиная с диваном, кухонка и две крошечные спальни. Получается, кому-то из нас придется спать на диване. Что-то подсказывает мне, что одним из этих несчастных буду я.

– А чем тут вообще можно заняться? – спрашивает Нейтан. – Я не из вредности, мне правда интересно.

– Ну, например, можно поесть, – говорит Джаред, открывая холодильник.

– Ох, спасибо-спасибо-спасибо, мистер Шурин! – Хенна уже подскочила к нему и достает стейки.

Зовите-меня-Стив и Джаред начинают готовить ужин. Остальные тем временем переодеваются в нормальную одежду и переходят (все, кроме Нейтана) на безалкогольные напитки. Мы не ели часов восемь, и стейки пахнут так прекрасно, что все мы кружим по гостиной, как стая очень голодных и очень серьезных гиен.

– Предупреждаю: в самое ближайшее время я вгрызусь в твое плечо, Джаред, – говорит Хенна.

– Просите – и дано будет вам! – возглашает Стив, начиная раздавать тарелки. Пожалуй, перестану называть его Зовите-меня-Стивом.

Ужин получается в сто раз вкуснее, чем в ресторане. Все-таки мистер Шурин – мировой дядька. Ничего не забыл, купил и соус к стейкам, и салфетки, и соль, и перец. И даже заправку к салату, представляете?

– Вот бы у нас был такой отец, – говорю я.

– Родителей не выбирают, – ворчит Мэл.

– Да я не в том смысле…

– Знаю.

В коттедже есть даже телевизор – правда, совсем старый, не плоский. А к нему подключен… внимание… видеомагнитофон! Настоящий видик, в который надо вставлять кассеты. По-моему, таких уже и не купишь нигде. Но у мистера Шурина припасено несколько кассет, которые мы с Джаредом смотрели еще в детстве, когда приезжали сюда на выходные.

– Так… Есть «Красотка», – читает названия Нейтан, попивая свое пиво, – и «Дрожь земли».

– «Дрожь земли»! – впятером говорим мы.

Какое-то время все тихо и спокойно: мы жуем стейки и смотрим «Дрожь земли». Люди едят – и людей едят.

И это, как ни странно, очень похоже на счастье.

– Ты шутишь?! – офигевает Зовите-меня… ладно, ладно, просто Стив, когда из спальни выходит Джаред в одних плавках.

– А что, уже почти лето, – с улыбкой отвечает тот.

– Май на дворе. И ночь. И озеро, между прочим, ледниковое.

– Завтра первое июня, и я плаваю в этом озере всю жизнь, док, – невозмутимо произносит Джаред. – Ну, кто со мной?

– Мне пока нельзя, – говорит Хенна, поглаживая бок со свеженькой татуировкой.

– К тому же у тебя гипс, – замечаю я.

Хенна переводит удивленный взгляд на свою руку.

– А я уже и забыла – так к нему привыкла! – Она распахивает глаза еще шире. – Так я и на вручении аттестатов буду с ним!

– Я не прочь искупаться, – встает Мэл.

– Э-э… точно? – переспрашивает Стив. – У тебя даже жировой прослойки нет. – Воцаряется неловкая тишина. Стив дает задний ход: – Да я просто как врач говорю…

– Все нормально, – говорит Мэл. – Очень мило с твоей стороны. Извиняться будешь в озере.

– Я плавки не взял.

– А мы вообще-то без плавок купаемся, – шаловливо замечает Джаред. – Это я так, для виду надел.

– Темно же, – подхватывает Мэл. – Можно и голышом.

– Вы это серьезно? – не верит своим ушам Стив.

– Я тоже искупнусь, – говорю я.

– И я! – вскакивает Нейтан, но тут же падает обратно на диван.

– А вот это уже лишнее, – говорит Джаред не терпящим возражений тоном. Нейтан и не возражает.

Мы все выходим к воде, даже те, кто плавать не будет. Вдоль берега стоит еще несколько коттеджей, но свет горит только в нашем. Май – все-таки еще не сезон, да и вообще слово «сезон» не самое удачное. Коттеджи принадлежат людям, которые не могут выбраться сюда в пятницу вечером – они работают допоздна, чтобы расплатиться за коттеджи. Мистеру Шурину домик на озере достался в наследство от отца, но на моей памяти он даже ни разу его не красил.

Нейтан и Хенна сидят на бревне, тесно прижимаясь друг к другу (хотя на улице не очень-то и холодно). Он даже кладет руку ей на плечо!

– Прекрати на них пялиться, – говорит Джаред и тащит меня за собой к маленькому пирсу, одному на несколько домов.

Он первым скидывает плавки и, сложив свое огромное волосатое тело бомбочкой, прыгает в черную воду. До нас долетают только брызги – невозможно холодные. Джаред вырывается из воды и жадно глотает воздух.

– Вот это я понимаю – бодрит!

Стоя спиной к Стиву и сестре, я раздеваюсь и прыгаю следом. Вода ледяная, это точно, однако я готовился к худшему. Отплываю подальше от пирса, чтобы разогреться, а когда возвращаюсь, Стив и Мэл уже в воде. Причем Стив не то чтобы очень рад.

– Моя семья родом из Гондураса! – вопит он. – Океан там теплый!

– И часто ты бываешь в Гондурасе? – стуча зубами, спрашивает Мэл.

Стив улыбается.

– Да ну тебя!

Я подплываю к Джареду: тот наблюдает за Нейтаном и Хенной: они наклонились друг к другу и тихо разговаривают в свете единственного фонаря на крыльце коттеджа.

– Эй, Хенна! – кричит Джаред. – Выключи-ка свет! Побудем при луне!

– О-о, класс, – отвечает она и оставляет Нейтана одного на бревне.

– Спасибо, – говорю я Джареду.

– За что? – удивляется он.

Свет гаснет, и нам открывается потрясающее зрелище: абсолютно ясное звездное небо (если не считать нескольких облачков у вершины большой Горы), в котором сияет луна. Нет, она даже не полная, но когда никаких других источников света нет, ее сияния достаточно, чтобы на воду легли наши тени.

– Ладно, я не самый выносливый малый – такая веселуха не по мне, – говорит Стив, залезая обратно на пирс. Телосложение у него крепкое, а вот волос на руках и ногах почти нет. Зато есть небольшой живот, от которого он вряд ли когда-нибудь избавится. И знаете, из-за этого живота он мне кажется самым нормальным человеком на свете. Я прямо-таки его люблю! Он быстро закутывается в банное полотенце и раскрывает еще одно для Мэл, которая вылезает из воды следом за ним.

– А что, это было испытание на выносливость? – спрашиваю я Джареда.

Он улыбается и окатывает меня брызгами. Пока что мне даже приятно, но через пять минут станет не очень, ага. Пора возвращаться на сушу. Тут Нейтан встает с бревна и показывает пальцем на другой берег озера, в направлении нашего городка.

– Смотрите!

Мы еще не успели обернуться, но уже замечаем на глади озера отражения голубых всполохов.

Над городом мерцают, дрожат и пышут голубые огни – стремительно и хаотично, словно там сейчас гроза. Самих домов отсюда не видно, только лес вокруг озера, но даже с такого расстояния – семи-восьми миль – небо над тем местом, где мы только что танцевали, кажется огромным испытательным полигоном для фейерверков.

* * *

– С моими родителями все нормально, – говорит Хенна, нажимая «отбой». – Просто они хотят, чтобы я вернулась.

– А, в этом месте ты сказала «Даже не мечтайте», да? – спрашивает Мэл.

– Ага.

Мередит сейчас в столице, с мамой, которой пришлось ехать туда рано утром по предвыборным делам, а оставить ребенка с отцом она не могла (да, все настолько безнадежно). Впрочем, сестрица, успевшая насмотреться в Интернете всевозможных видеороликов, ответила нам после первого же гудка. «Это происходит только в захолустных городишках вроде нашего», – сообщила она. «Главное, что с тобой все хорошо, Мередит», – сказал я. «Со мной-то да, а с вами?»

Я не сразу нашелся с ответом. Мы все сгрудились на берегу и смотрим на огни – они уже добрых полчаса искрят над городом. Сирен вроде не слышно. Мистер Шурин сказал, что рядом с его домом тоже тихо, но народ выходит из машин и наблюдает за огнями. Стив звонил в больницу, и ему разрешили не приезжать. А значит, что бы там ни происходило, жертв пока нет.

По крайней мере, среди наших знакомых. Чем сейчас заняты хипстеры, интересно?

– Это конец света? – спрашивает Нейтан.

– Вряд ли конец света начался бы с нашего городка, – отвечает Джаред. – Хотя… все может быть.

И тут иллюминация гаснет.

– Ого! – восклицает Нейтан, который к этому времени уже изрядно напился.

Огни вспыхивали в небе совершенно бесшумно, по крайней мере, мы-то точно никаких звуков не слышали, но все равно у нас такое ощущение, что наступила тишина. Несколько минут мы просто смотрим на потемневшее небо. Мэл встает и берет Стива за руку. Обнявшись, они уходят в дом.

– Я тоже хочу спать, – говорит Хенна, поднимаясь с бревна.

Нейтан встает следом и чуть не падает.

– Все ок?

– Ага! – смеется он. – Напился просто.

– Мы заметили, – говорю я. – Трудно было не заметить.

Джаред пихает меня локтем в бок. Больно.

Нейтан рассеянно оборачивается.

– Ты ведь меня не знаешь! – говорит он. – И даже не пытался узнать…

– Вот именно. – Хенна берет его под руку и ведет к дому. – Не пытался.

Мы с Джаредом остаемся на улице вдвоем. Он потягивает пиво, я пью колу. От запаха пива меня воротит, если честно. Чем он забористее, тем больше напоминает мне об отце.

– Ты бы с ним полегче, – говорит Джаред.

– А что такого? Мы ведь ничего о нем не знаем. Он сам сказал, что раньше был хипстером; может, он за собой всю эту хрень притащил?

– Майк…

– И зачем он приезжал к моему дому? Зачем полез на мост?

– Это же Хенна придумала…

– Тем не менее он может быть причиной происходящего. Вдобавок они с Хенной сейчас вдвоем…

– Она не станет с ним спать, – заверяет меня Джаред. – И он с ней не станет.

– Откуда ты знаешь?

Тишина. Я поворачиваюсь к нему…

И тут у меня голове щелкает.

– Ох, нет. Не может быть!

– Майк, я…

– Джаред, только не говори…

Вдруг он вскакивает: его внимание привлекает что-то в темноте. Джаред до сих пор в одном полотенце, да и я тоже, только куртку сверху накинул. Он что-то высматривает в темном лесу сразу за коттеджем.

Среди деревьев маячит голубой огонек. Он движется прямо к нам.

– Черт.

Я вскакиваю и уже хочу рвануть за остальными…

– Нет, погоди. Это не то.

И он бросается бежать… но не от огня, а к нему.

– Джаред!

И конечно, я бегу следом. Босиком, наступая на камни, шишки и бог знает что там еще валяется на земле.

– Что ты творишь?!

Голубой свет показывается из-за деревьев, и до меня доходит.

Это пума. А я-то гадал, почему за весь вечер ни одна пума еще не пришла почтить Джареда – вот, пожалуйста, идет. Только странно как-то идет, криво. Глаза у нее светятся голубым, а от тела исходит голубая аура.

– Джаред, не подходи! – кричу я, все еще отставая от друга на десять шагов. – У оленя были такие же…

Но Джаред и пума уже встретились. Она упала к его ногам и смотрит на него сквозь голубую ауру. Он тут же встает на колени и кладет на нее руки. Я подбегаю.

– Господи…

Пума вся покалечена. На нее невозможно смотреть.

– Ее машина сбила?

Я подхожу ближе, и из глаз пумы выстреливает голубой свет. Он задевает мое предплечье – ощущение такое, словно меня окатили кипятком. Я вскрикиваю и шарахаюсь в сторону. Джаред почти весь окутан голубым сиянием, однако сидит спокойно, не шелохнется – наверное, потому что в его жилах течет божественная кровь. Но если бедная пума пострадала от этого голубого света…

Ох.

Джаред сосредотачивает все внимание на пуме. Потом приглушенно вскрикивает, и голубой свет гаснет. Во внезапно наступившей темноте я его даже не вижу, только слышу вой пумы – она явно испытывает ужасную боль.

– Все хорошо, девочка моя, – шепчет Джаред, и его ладони вспыхивают. Он прижимает их к телу пумы, и она почти сразу успокаивается. Я подхожу ближе. Голубой свет прожег пуму изнутри сразу в нескольких местах. Кровавые раны и ожоги покрывают ее прекрасное тело – на них больно смотреть.

– Тише, тише, – приговаривает Джаред. – Ты в безопасности. Ты меня нашла.

Теперь слышно только ее дыхание. Она свернулась у его ног, как будто наконец обрела убежище.

– Я не могу ее спасти, – хрипло произносит Джаред. – Она так долго меня искала, так долго несла в себе этот ужас, а я не могу ее спасти. Раны смертельные, и их много – мне не под силу их исцелить. – Он прижимает пуму к своим ногам, ласково гладит. Дышит она тяжело, прерывисто, но по крайней мере больше не мучается. Джаред нагибается и шепчет ей на ухо: – Спи, девочка. Спи без боли и мук, в объятиях своего Бога.

Ее дыхание становится медленней… и еще медленней. Я молча жду. Наконец пума затихает совсем.

– Черт! – бормочет Джаред, и даже в свете луны я вижу, как по его щекам катятся слезы. Напоследок погладив пуму еще раз, он опускает ее голову на траву.

– Все нормально?.. – спрашиваю я, как последний дурак.

– Хипстеры думают только о себе. Им кажется, что их поступки никак не отражаются на остальных.

– Да. Весь мир такой. Все люди.

– Не все. – Джаред поднимает глаза на меня. – Ты не такой.

– Джаред…

– Я влюблен в Нейтана, – говорит он. – А он, кажется, влюблен в меня.

– Угу… Я понял. Только что.

– Прости, что сразу тебе не сказал. Поначалу все было слишком хрупко, слишком лично, и он сам до сих пор в шоке, что ему нравятся парни, и…

Джаред не заканчивает, но я и так все понимаю.

– Тебе одиноко.

Он кивает.

– Я боялся все испортить. Боялся, что огласка убьет наши чувства. И мне ужасно не хотелось ранить тебя.

– Ты меня не ранил.

– Майк, ты мой лучший друг. Самый близкий человек. Ты никогда меня не осуждаешь, спокойно принимаешь все мои странности и ничего не просишь взамен, даже когда я очень хочу что-нибудь дать. Ты не позволил родителям запороть нашу дружбу.

– И этому не позволю. Ты бы меня не обидел и не ранил. Наоборот, я очень за тебя рад.

– Ты же ненавидишь Нейтана!

– Из-за этого дурацкого чувства в животе, про которое говорила Хенна… – Я осекаюсь. – Так она все знала, да?

– Да.

– И остальные тоже знали?

– Да.

– Ясно.

– Майк…

– Не, не, я просто…

Что тут скажешь. Вот теперь мне действительно больно.

Когда мы возвращаемся в дом, Хенна лежит на диване. Я иду первым, не оглядываясь на Джареда. Они с Нейтаном лягут в спальне, но вряд ли между ними что-то случится. Джаред не из тех, кто станет приставать к нетрезвому человеку.

– Спокойной ночи, – говорит он, когда мы входим в дом.

– Спокойной ночи, – отвечаю я.

Он уходит в спальню.

– Привет, – говорит Хенна.

Я не отвечаю, и тогда она садится.

– Ты как?

– Не очень.

Она раскрывает объятия. Я ложусь рядом, и она меня обнимает. Мы еще никогда не были так близки, но я хочу одного: чтобы она просто меня обнимала.

Глава девятнадцатая

в которой Сатчел в последний миг сбегает с церемонии – ей помогает второй хипстер Финн, единственный человек, который по-настоящему ее любит; они спасаются бегством, однако вторжение Бессмертных в наш мир уже началось; умной и сообразительной Сатчел удается придумать, как с помощью амулета закрыть лазейку, но лазеек слишком много, они открылись по всему городу – успеет ли она обойти все до единой, пока Бессмертные не захватили наш мир; одна лазейка открылась прямо дома у Сатчел, и первым делом они бегут туда, но путь им преграждает гонец Дилан; они вынуждены убить его; Сатчел рыдает в объятиях Финна.

Когда я попал в больницу – сразу после аварии, – Стив дал мне специальное масло для заживления ран и уменьшения зуда. Да вот беда: стоит мне начать им мазаться, как я обязательно зацикливаюсь. Намажу и тут же сотру, потом опять намажу и опять сотру, и так до бесконечности… Вреда от этой процедуры куда больше, чем если бы я вообще ничем не мазал шрам и оставил лицо в покое.

Но сегодня я не попал в западню. Я втираю масло… и оставляю. Прислушиваюсь к себе. Нет, я не в западне. То есть я вижу западню, при желании я могу в нее попасть, вижу витки бесконечной спирали. Но теперь у меня есть выбор. Я могу просто помыть руки, вытереть их полотенцем и выйти из ванной комнаты коттеджа.

Видимо, таблетки работают, потому что именно так я и поступаю.

– Прости, – говорит Мэл.

– Даже обсуждать не хочу.

– Я просила его все тебе рассказать. И он мне обещал…

– Забей. Не о чем тут говорить.

Я иду на пирс, скидываю трусы и снова прыгаю в воду. Солнце уже встало. Утро. Вода по-прежнему фантастически холодная. Я погружаюсь на глубину и просто там зависаю. Солнечные лучи насквозь пробивают толщу озера, да только теплей от них не становится.

Хенна посвятила меня в курс дела. Нейтан торчал возле «Гриллерз», чтобы встречаться там с Джаредом, когда тот выходит на перекуры. И на Поле в ту ночь он приехал повидаться с Джаредом, после ссоры с матерью. Хенна не ходила с ними в кино во время концерта «Сердец», она сидела дома, потому что они захотели пойти вдвоем. А загадочные исчезновения Джареда по воскресеньям? Что ж, даже если раньше, до Нейтана, он действительно пропадал неизвестно где, то теперь его отлучки объяснялись очень просто.

Все это понимали. Кроме меня. Потому что я слишком загнался по Хенне.

Разве я в этом виноват? Только не думайте, я сейчас всерьез спрашиваю. Если бы я больше думал о своем лучшем друге, а не о себе или о девчонке, которую якобы безумно люблю, то, конечно, я бы давно все понял. Потому что это очевидно.

Но они-то чего ждали? И зачем вообще было ждать?

Мы же друзья… Или друзья – только они?

«Ты всегда считаешь себя самым ненужным человеком. Третьим лишним».

До чего обидно, что я был прав.

Легкие вот-вот взорвутся: пора на воздух. Там, на краю пирса, меня уже поджидает Хенна.

– Хочешь подбросить меня до дома?

Смотрю на нее и говорю:

– Нет.

Она молчит.

– Да, – добавляю я.

– Я думала, ты сам догадаешься, – по дороге домой говорит Хенна. – Я и сама удивилась, когда узнала… В конце концов до меня дошло, что Нейтана совсем ко мне не тянет, ни капельки – при том, что меня тянуло еще как. А потом я заметила, как он разглядывает Джареда.

– Я не… Видишь ли… Джаред такой закрытый, замкнутый.

Я попрощался со всеми, даже с Нейтаном, который морщился от головной боли с похмелья, и с Джаредом – тот держался на расстоянии и ждал, что я сам подойду. Но я просто уехал.

– Нет, какой бред!

Мне спирает грудь, как будто я вот-вот заплачу. Ночью, когда мы с Хенной лежали на диване, я плакал. Она не пыталась меня успокоить, дала выплакаться. И хотя она тоже держала отношения Джареда и Нейтана в секрете, я почему-то на нее не злюсь.

Просто чувствую себя идиотом.

– Я вообще-то не сахарный, не растаю. Перестаньте так обо мне думать, – говорю я. – Вы все так думаете! У Майки ОКР… Майки сидит на таблетках…

– Нет, Майк, мы никогда…

– Мэл вообще умерла. У нее до сих пор странные отношения с едой, но никто с ней не нянчится. И правильно делают. Я тоже не нянчусь – между прочим, мне это стоит больших усилий.

– Джаред на четверть Бог, Майк. А у меня безумные предки, которые тащат меня на войну, чтобы вести там беседы об Иисусе и болезнях стоп. У всех свои тараканы. Не только у нас – вообще у всех, кого мы знаем. – Она задумчиво умолкает. – А у хипстеров, кажется, нет никаких тараканов. Они самые нормальные люди на свете!

– Интересно, что там стряслось вчера. Ну, эти огни над городом…

Она пожимает плечами.

– Очередной апокалипсис.

– Я чувствую себя идиотом. Полным идиотом! Ведь они же прямо у меня перед носом… И хоть бы один человек…

– Если тебе станет от этого легче: выходит, мы с тобой действительно были парой на выпускном.

Я просто еду дальше и не говорю, полегчало мне или нет.

Мама прямо с порога вручает мне конверт.

– Я уже посмотрела. Ты суперкрут!

Пришли результаты наших итоговых экзаменов. Я открываю конверт. Действительно – высший балл по всем предметам, даже по матанализу. Теперь я точно поступлю в универ. Конечно, я и так это понимал, но приятно сознавать, что все складывается самым наилучшим образом. Новая жизнь, жди меня, я иду!

– Что-то ты рано, – замечает мама, уходя на кухню.

Плетусь за ней следом.

– Ты тоже.

– Мередит меня заставила. – Мама улыбается, но я-то понимаю, что так оно и было. – Из-за грозы этой безумной.

В ее голосе явственно слышится вопрос.

– Да я тоже ничего не знаю, – говорю. – Я вообще мало что знаю.

– Твоих знаний вполне хватит, чтобы поступить в хороший университет. – Она достает из холодильника напитки. Причем даже не спрашивает, чего мне хочется, просто уверенно берет бутылку крем-соды (ее-то я и хотел). – И чтобы с уверенностью смотреть в будущее.

– Да ладно?

– Я очень тобой горжусь. И твоей сестрой тоже.

– А она как сдала, кстати?

Мама усмехается, наливая мне крем-соду.

– Порой мне кажется, что вы близнецы.

– Супер, – говорю. – Супер.

Она вручает мне стакан. Минуту-другую мы просто стоим и попиваем газировку, как самые нормальные люди на свете.

– Я правда очень вами горжусь, – говорит она. И делает суровое лицо. – Я хочу такой мир, в котором вы сможете жить спокойно и счастливо.

– Да уж, было бы неплохо, – говорю я, но мама уже меня не слушает.

– Раньше я все делала неправильно. Даже мои собственные дети не разделяют моих политических взглядов.

Я хочу возразить и уже открываю рот, однако она не дает мне сказать.

– Не отрицай. По большому счету мне все равно, за кого вы будете голосовать. Главное для меня – это не останавливаться, пытаться делать мир безопаснее для тебя и твоих сестер. Любыми доступными способами. – Мама делает глоток содовой. – Я видела такое, что тебе и не снилось, Майк.

– Да, ты уже говорила. Что именно?

– Когда становишься свидетелем таких событий, потом долго не можешь спать по ночам. И отчаянно, во что бы то ни стало пытаешься защитить своих детей.

Входит Мередит. Вид у нее взволнованный.

– Что случилось? – спрашивает мама.

Сестрица показывает нам планшет.

– Я не знал! – говорит Джаред. – Клянусь, понятия не имел!

– Зато твой папа точно знал!

– И я зол на него так же, как и ты!

– Да уж, конечно! Она тебе не сестра!

Избирательный штаб мистера Шурина вышел на связь с блогершей Синтией. Ту историю никто уже и не вспоминал, народ решил, что Мэл – героиня, а кандидат в конгрессмены Элис Митчелл – мать очень храброй девочки. И на этом все успокоились. Но не так давно Синтия восстановила данные с разбитого планшета (за восстановление заплатила партия мистера Шурина, разумеется). Репортеры новостных агентств в тот вечер не успели заснять на камеру все происходящее, зато на восстановленном видео хорошо видно: у Мэл было достаточно времени, чтобы узнать Синтию, после чего она скорчила злобную гримасу… А дальше прекрасный кадр: нога моей сестры летит прямо в камеру планшета.

Все это теперь висит на сайте мистера Шурина – вместе с фотографиями Синтии, на которых у нее такое лицо, будто она на нем съехала по скалистому склону. Громкие заголовки, придуманные специальными пиарщиками, гласят: «Всплыли новые подробности жестокого нападения дочери Элис Митчелл на известного блогера!», «Политический блогер готовится подать в суд за нарушение первой поправки к Конституции США!».

Ага, она уже подала на нас в суд.

Я тут же рванул к Джареду и всю дорогу ему названивал, но он не брал трубку. Дома никого не оказалось. Я стоял на крыльце и ждал, когда Джаред с Нейтаном вернутся с озера, а когда они наконец приехали, сразу набросился на друга с обвинениями.

– Не сестра, зато подруга, – отвечает Джаред.

– Ну-ну! Еще скажи, что я твой друг!

– Слушай… Черт, Майк…

– А я-то думал, папа у тебя нормальный!..

– Он и есть нормальный. Уверен, есть какое-то объяснение…

– Не хочу я никаких объяснений! Пусть проиграет выборы, как и положено неудачнику!

Джаред мрачнеет.

– Слушай, полегче.

– Не то что? Что ты мне сделаешь?!

Нейтан стоит в сторонке и все еще морщится от головной боли.

– Ребят, давайте спокойно все обсудим…

– Заткни пасть! – ору на него я. – Все было хорошо, пока ты не приперся!

– Господи, Майк, – говорит Джаред. – Ты из-за него так злишься? Я ведь знал, что тебе нельзя ничего рассказывать! Знал, что ты будешь ревновать!

– Ревновать? – переспрашивает Нейтан.

Джаред его даже не слышит.

– Присосался ко мне, как долбаный клещ! Лезешь во все мои дела! Мне и вздохнуть нельзя без твоего ведома!

– Потому что ты мне ничего не рассказываешь! Никогда! Как будто тебе нравится держать меня в неизвестности, как будто ты от этого кайфуешь!

И тут он говорит…

В общем, такое говорит:

– Может, если бы ты был мне настоящим другом, а не бездонным колодцем потребностей, ты бы первым узнал про Нейтана. Не задумывался об этом?

Мне даже нечего ему ответить. Я просто стою.

И стою.

Джаред спохватывается:

– Майк, я…

– Просто скажи отцу, чтобы убрал с сайта эту дрянь, – выдавливаю я, глядя в землю.

– Майк, я не то хотел…

– Скажи отцу.

– Скажу.

Я забираюсь в свою машину. Они смотрят, как я уезжаю.

– Да мне по барабану, честное слово! – говорит Мэл.

Мы сидим на ее кровати.

– Точно?

– Это же политика. – Сестра откидывается на подушку и хмурит брови. – А политика – это грязь. Невозможно пройти мимо и не замараться. – Она пожимает плечами. – Забей, через неделю все уляжется.

– Мама чуть с ума не сошла, – говорю я. – Уже натравила на эту тетку своих адвокатов. Говорит, на тех снимках она загримирована.

– Им нужна мама, а не я. Так что это ее проблема. Она и сама так думает. Сказала, что все уже под контролем. – Мэл обхватывает руками колени. – Единственное, я очень расстроилась… из-за мистера Шурина.

– Вот-вот!

– Может, даже хорошим людям иногда надоедает проигрывать.

От этих слов у меня сердце сжимается. «Пусть проиграет, как и положено неудачнику» – так я сказал Джареду. Про его родного отца.

Ну и что? Он первым напал на мою сестру.

Джаред прямо как почувствовал, что мы о нем думаем: наши телефоны одновременно вибрируют. От Джареда пришло такое сообщение: «Он все уберет. Сегодня же. Говорит, советники плешь ему проели с этой историей, вот он и согласился. Но ему очень стыдно. Он снимает свою кандидатуру. Простите. Я ничего не знал».

– Ого… – выдыхает Мэл.

– Только Синтия на этом не успокоится, все равно пойдет в суд, – говорю я. – Ущерб причинен. Об этой истории уже по всему Интернету растрепали.

– О решении мистера Шурина тоже. – Она показывает мне мобильник. «Кандидат в конгресс снимает кандидатуру с выборов из-за своих нападок на дочь оппонента».

– Правда, пока об этом пишут только на дружественных сайтах. Но скоро и остальные подключатся.

Мэл вздыхает и начинает печатать ответ.

– Что ты делаешь?

– Пишу Джареду. На него-то я не обижаюсь. Наверное, он и уговорил папу сняться с выборов.

Я молчу. Громко и многозначительно.

– Он не хотел причинять тебе боль, – говорит Мэл, поднимая взгляд на меня. – Ты ведь это понимаешь?

Я поглаживаю пальцами ее покрывало.

– Ты важнее. И тут все гораздо серьезней, чем с моими дурацкими закидонами.

– Стоп. Вот она – жалость. Ее-то мне и не надо.

Телефон Мэл опять вибрирует. Нет, на сей раз сообщение не от Джареда.

– Смена у Стива начнется только в полночь, – говорит она, поднимаясь. – Хочу с ним встретиться. Получить порцию юмора и обнимашек.

Я встаю и обнимаю сестру на прощанье.

– Убью любого, кто попытается тебя обидеть.

– Сначала это сделаю я.

После ее ухода я беру в руки мобильник и набираю номер.

– Можешь прийти? – спрашиваю я.

– Скоро буду, – отвечает Хенна.

Мы сидим на краю моей кровати в удивительно приятной тишине.

– Значит, у тебя не все нормально, – наконец говорит она.

– Не-а. Я наговорил гадостей Джареду. А он наговорил гадостей мне.

– Очень гадких гадостей?

– Таких гадостей, на которых дружба обычно заканчивается.

– Да брось, не может такого быть! – восклицает Хенна. – Я абсолютно уверена…

– Не жалей меня, – едва не ору я. – Господи, да почему же все так…

Я умолкаю, потому что в глазах уже стоят слезы. Опять. Бред какой-то.

– А вот тут ты не прав. – Хенна кладет палец на мой подбородок и разворачивает к себе мое лицо. Получается забавно. Мы оба улыбаемся, но моя улыбка быстро меркнет. – Ты путаешь жалость с заботой, – говорит она. – Мы все за тебя волнуемся.

– Это одно и то же.

– Неправда! За Мэл мы тоже волнуемся, а ты волнуешься за меня, и твоя сестра тоже. Это называется забота, Майк. На кого еще мы можем положиться, если не друг на друга? Вот это, например, точно не жалость.

Она меня целует. Я так удивлен, что почти не целую ее в ответ.

– Я никого не целую из жалости. Я вообще ничего не делаю из жалости. Жалость оскорбляет. Она подразумевает, что ты чем-то лучше человека, которого жалеешь.

– Похоже на слова твоего отца.

– Это и есть его слова, но тут он прав. Он считает, что доброта гораздо лучше. Доброта – это вообще самая важная штука на свете. Жалость – это оскорбление, а доброта – чудо.

– То есть ты целуешь меня по доброте душевной?

– Нет. – Хенна хмурит брови. – Я тебя целую, потому что всегда хотела, Майк. А ты мне не позволял.

– Я не позволял?!

– Мы друг для друга – сплошной вопрос, правда? Вопрос без ответа.

– Не понял…

Но Хенна уже снова меня целует.

И на сей раз я не торможу.

Дома никого нет. Мама отправилась на встречу с адвокатами, предварительно забросив Мередит на субботнее занятие по верховой езде (первое и пробное). Папа на работе или еще где-то. Мэл ушла к Стиву. Дома никого, кроме нас с Хенной.

Она стягивает с меня футболку, и во всем мире не остается никого, кроме нас.

Глава двадцатая

в которой Сатчел и Финн закрывают почти все лазейки, созданные Бессмертными; «Я люблю тебя», – говорит Финн утром перед торжественным вручением аттестатов, когда они собираются закрыть последнюю лазейку в школьном подвале; Сатчел осознает, что все это время она любила только Финна; они наконец целуются, как вдруг из лазейки выходят Бессмертные; Сатчел и Финн выбегают из здания школы, но принц убивает Финна и затаскивает раздавленную горем Сатчел обратно в подвал, чтобы наконец провести обряд переселения императрицы в новое тело.

В день вручения аттестатов стоит адская жара, градусов девятьсот. Так что длинные черные мантии и шапки нам как нельзя кстати: в них так приятно поторчать пару часиков под палящим солнцем.

Последние несколько дней прошли как в тумане – неприятном и странном тумане. Я не разговаривал с Джаредом, хотя он звонил мне и несколько раз писал, извиняясь за свои слова. В ответ я тоже писал извинения.

И не звонил.

За пару дней до вручения аттестатов нас вроде как освободили от уроков. Будущие выпускники могли ходить в школу, а могли не ходить. Я не пошел, решив провести эти два дня с Хенной: мы сгоняли в маленький местный зоопарк, где видели подыхающих от жары лосей и оленей, потом в зоопарк побольше в часе езды от нас, где точно так же подыхали от жары носороги, потом сходили в кино. Несколько часов просидели у меня в комнате, тупо глядя в экраны смартфонов – зато вместе.

Словом, в школе я не был. Мэл ходила на уроки, но сказала, что Джареда тоже не было.

История с Мэл все еще не утихла, мама все еще воюет – конечно, мистер Шурин очень ей помог тем, что выбыл из гонки. А вот что совсем не помогло, так это решение Синтии выдвинуть собственную кандидатуру. Большую часть недели Мэл провела у Стива – родители наконец узнали о его существовании и даже не в обиде, что Мэл хочет проводить больше времени с ним, чем с семьей. В общем, я ее почти не видел, только разговаривал с ней по телефону и в мессенджере.

Про голубые огни ничего не слышно, хотя мы все, конечно, волнуемся, не временное ли это затишье перед ужасной финальной бурей. «Главное – успеть выпуститься, пока школу не взорвали», – говорит Хенна.

Потому что Хенна…

Потому что Хенна. Хенна. Хенна!

Мы переспали. Это было ровно так, как мне хотелось и мечталось, вплоть до того, что мы действительно были заодно, одной командой, как я и думал, и она хотела этого не меньше, чем я, и это принесло радость нам обоим.

Получилось так круто и так обалденно, что с тех пор я дрочу только под эти воспоминания (да ладно, не возникайте, вы бы тоже так делали). Я навсегда запомню ее запах, ее кожу, и как мы смеялись (в основном из-за презиков), и как были серьезны, и как ее тело прижималось к моему, а мое тело – к ее. И как у меня разбивалось сердце – оно в самом деле разбивалось, из-за Джареда, из-за окончания школы, из-за всего, – но это ничего, терпимо, потому что Хенна. Хенна. Хенна…

Только это было еще не все. Мы с ней кое-что осознали. Причем оба.

Мы не хотим быть парой.

– Кажется, я понял, о чем ты говорила… – сказал я Хенне потом, когда мы лежали в обнимку на кровати. – Ну, что мы друг для друга – сплошной вопрос.

– Да, – кивнула она. – После аварии до меня наконец дошло, что пора узнать ответ. Ты сидел рядом и держал меня за руку, а я думала: «Неужели это он? Неужели правда он?»

– Я задаю себе тот же вопрос с детства.

– Из-за этого я не смогла всерьез увлечься Тони. Я думала: а может, в другой жизни, если бы все случилось иначе, мы бы с тобой были вместе. Ну а потом мне надоело ждать, что кто-то другой ответит на этот вопрос за меня. – Она приподнимается на одном локте и смотрит мне в глаза. – Я люблю тебя, Майк.

– Я тоже тебя люблю, Хенна.

– И мне сейчас было очень хорошо с тобой. Правда. Но мне кажется, это не про нас…

– Да. Не про нас.

– Это любовь. Но другая.

– И это не делает ее хуже или слабее.

Хенна придвинулась поближе ко мне.

– Представляешь, все это время мы могли быть лучшими друзьями!

– Было бы круто.

– Еще не вечер.

Я улыбнулся.

– Поэкспериментируем?

И прямо почувствовал, как она улыбнулась в ответ.

– Надо попробовать!

И теперь я заехал за Хенной на машине, чтобы отвезти ее – в шапочке, мантии и гипсе – на вручение аттестатов. Пары на торжественной церемонии должны быть традиционные, мальчик-девочка, так что я пойду с Хенной, а Мэл с Джаредом.

– Большой день! – говорит Хенна, прыгая в машину и закрывая за собой дверь. Она смотрит на родителей, те смотрят на нее, но никто почему-то не машет.

– Что стряслось?

– Потом расскажу, – с улыбкой отвечает Хенна. – Сегодня счастливый день. И на то есть целая куча причин.

Церемония состоится в двенадцать. Солнце уже печет деревья, от чего все кругом пахнет пылью. Мэл ночевала у Стива, и они вот-вот приедут. Мама с Мередит явятся позже, к церемонии. Папа ночью так напился, что уснул прямо в костюме у себя в кабинете, и разбудить его не удалось. Мы с Мэл очень надеемся, что он доживет до завязки (впрочем, мама наверняка об этом позаботится).

Джаред приедет со своим отцом. Почему-то никто по этому поводу не парится.

– Да все будет хорошо, Майк, – говорит Хенна, прочитав мои мысли.

– Думаешь?

– Вообще все. – Она смотрит на дорогу. Мы в миллионный – и в последний – раз едем в школу. – Все-все будет хорошо. У всех нас.

От этих слов меня прямо крючит. Я так ерзаю на сиденье, что Хенна это замечает.

– Неужели ты настолько веришь в судьбу, Майки? Неужели она существует лишь для того, чтобы дать тебе по морде?

– Ну, до сих пор нормально так давала.

Она отворачивается к окну.

– Мне кажется, все будет хорошо. Даже у тебя.

И тут я начинаю считать телефонные столбы за окном.

Прекратить это невозможно.

…Однако я прекращаю.

Хотя до церемонии еще больше двух часов, возле школы уже довольно людно. Сначала будет репетиция церемонии, хотя я не очень понимаю, что тут репетировать. В море потеющих черных мантий мы наконец находим Мэл и Стива. Джаред с Нейтаном уже с ними. Хенна всех обнимает.

– Привет, – говорю я Джареду.

– Привет.

Все пялятся на нас.

– Ой, да ну вас! – Мэл хватает нас обоих за руки и выталкивает из толпы. – Идите, разберитесь уже! Последний день все-таки!

Мы с Джаредом уходим подальше от главного поля, на котором уже началась репетиция – серьезно, репетиция! – и сворачиваем за спортзал, чтобы никто нас не заметил и не потащил репетировать.

– Прости меня, – начинает Джаред.

– И ты меня.

– Я не всерьез это сказал. Честное слово.

– Нет, вообще-то всерьез, но… я заслужил.

– И я заслужил.

Минуту-другую мы просто молчим.

– Все, что ли?

– Наверное.

– Мы помирились?

– Непохоже, правда?

Опять тишина.

– Я переспал с Хенной, – говорю.

Джаред расплывается в потрясенной улыбке.

– Что, правда?!

– Правда. И мы поняли, что хотим быть просто друзьями. Получилось… получилось круто, по-моему.

– Вот видишь? У тебя тоже был от меня секрет!

– Да уж… За тобой мне все равно не угнаться.

Он отворачивается и зачем-то пытается через мантию сунуть руки в карманы брюк. Не выходит.

– Да… Знаю. Но ты меня пойми, Майки: каждый божий день я изо всех сил бьюсь за нормальную жизнь. Только никто мне ее не дает. Кроме тебя. Ты всегда меня спасал. Столько раз!

– Ты можешь рассказать мне что угодно, Джаред. Вот вообще все.

Он морщится.

– Тут дело не в том, что я тебе не доверяю. Когда произносишь что-то вслух, оно меняется. Становится правдой. Обретает собственную жизнь, вылетает в мир и… больше оно тебе не принадлежит.

Я молча жду. Он продолжает:

– Я не хочу быть хипстером, Майк. Хотя должен бы. Гей, полубог… Меня ведь даже не Джаред зовут.

– Меркурий. – Кажется, я произношу его имя вслух впервые за десять лет. Джаред опять морщится. Вы себе даже не представляете, как он ненавидит это имя.

– Какие у меня были шансы на нормальную жизнь – с таким именем? А я хочу просто жить… сам принимать решения, а не чтобы их принимали другие люди, пусть даже мои близкие или друзья.

– Я бы в любом случае ничего за тебя не решал – насчет Нейтана.

– Знаю. Правда знаю. Я ошибся и очень жалею об этом. – Он пожимает плечами. – Но я наконец кого-то встретил, так ведь? У нас впереди целое лето, а потом мы все разъедемся.

– У Мэл со Стивом такая же история.

– Знаю.

Я жду. И жду.

– Ты ведь еще не все сказал, так?

Он делает глубокий вдох.

– Майк, у меня теперь есть…

И тут из кустов доносится чей-то стон.

За спортзалом у нас растут всякие кусты и папоротники – смысл их в том, чтобы высокий черный забор с колючей проволокой не выглядел как высокий черный забор с колючей проволокой. И вот из этих кустов доносится стон – бессловесный, утробный и влажный.

– Это еще что такое? – спрашиваю я, сразу вспоминая ту пуму. В конце концов, у истории с голубыми огнями до сих пор не случилось развязки, а значит, всякое может быть.

Опять стон.

– Это там.

Джаред показывает пальцем на кусты и уже бежит туда. Я потею как ненормальный под этой дебильной мантией. Одежда липнет к телу, когда мы продираемся через ветки и листья в поисках стонущего, и тут, прямо у моих ног…

Парень. Хипстер.

– Черт! – охает Джаред.

Я раздвигаю кусты. Хипстер лежит на животе, повернув голову набок. На губах и подбородке – запекшаяся кровь, как будто он пролежал тут уже час или два. Джаред жестом просит меня помочь, и мы переворачиваем хипстера на спину. Тот почти без сознания, но вскрикивает от боли.

И нам теперь ясно почему.

– О господи…

Он весь в черном, как и мы, только это его обычная одежда. Футболка на груди разодрана, и под лохмотьями видны страшные, страшные раны, как будто его изрубили ножом. Странно, что он до сих пор жив… Хотя это вряд ли надолго. Глаза у него полуоткрыты, но он явно не понимает, что происходит и кто мы такие.

– Я его знаю! – говорит Джаред. – Это один из Финнов.

Так и есть, я тоже его узнал.

– Что с ним произошло?!

– Без понятия.

Я пытаюсь выудить из-под мантии свой телефон.

– Надо позвать на помощь…

– Времени нет. – Джаред уже засучивает рукава.

– Думаешь его как-то подлечить? Чтобы протянул до приезда…

Он бросает на меня какой-то неописуемый взгляд – полный сожаления и в то же время суровый, решительный.

– Джаред?

Он кладет руки на хипстера.

Ладони вспыхивают, но такого света я в жизни не видел. Он гораздо ярче и больше… Как живой, он змеится по телу хипстера и заползает в его раны, рот и глаза. Джаред весь покраснел от напряжения; он открывает рот, чтобы втянуть воздух, и оттуда тоже вырывается свет. При этом слышен какой-то рев, не то самолетных турбин, не то урагана.

И вдруг – тишина.

– Что это было?!

Джаред мрачно смотрит на меня.

– То, о чем я не успел рассказать.

Хипстер делает судорожный вдох и садится. От удивления он молчит и просто смотрит на нас ошалело, как на привидений.

– Джаред?.. Майк Митчелл?

– Ага, это мы.

Хипстер переводит взгляд на свою разодранную и окровавленную футболку…

На его груди больше нет ран. Ни одной.

– Это же чудо, – потрясенно выдавливает хипстер. – Я должен был умереть!

– На здоровье, – говорю я.

– Спасибо…

– Мы все должны умереть рано или поздно, – говорит Джаред. – Но твой час пока не настал.

Хипстер переводит дух.

– По-моему, тут ты ошибаешься. – Он изумленно улыбается. – И я очень этому рад.

– Что случилось? – спрашивает его Джаред.

– Бессмертные застали нас врасплох… Они прошли в последнюю лазейку… – Вдруг он вскакивает на ноги. – Сатчел!

Мы с Джаредом переглядываемся.

– Я смогу ей помочь! И даже…

Он уже со всех ног мчится к парковке.

– Куда ты?! – ору я вслед.

– Домой! Я кое-что принесу, и мы закроем лазейку силой!

– Тебе помочь? – спрашивает Джаред.

– Нет, вам не положено помогать! Но спасибо!

Он бежит дальше. Мы просто смотрим.

– Ему что, не нужен аттестат?

Джаред пожимает плечами.

– Хипстер, что с него взять.

Как будто это все объясняет.

Вот как было дело. Боги захотели взять Джареда на полный рабочий день. Его бабушка скрылась в неизведанных мирах, мать ушла в самоволку и собирает деньги для снежных барсов, а свято место пустовать не должно, решили Боги.

Давно уже решили, оказывается.

– Вот где я пропадал по воскресеньям, – говорит мне Джаред, когда мы выстраиваемся парами, чтобы прошествовать к своим местам. Мы с ним решили забить на условности и идти вдвоем. Следом пойдут Мэл с Хенной. Вот такие мы бунтари, ха-ха. – Ну, то есть раньше – до Нейтана.

Нейтан новенький и поэтому идет в конце процессии, вместе с какой-то эстонкой по обмену (которую я, честно говоря, вообще первый раз вижу в нашей школе).

– Я все отнекивался, – говорит Джаред под звуки торжественного марша, гремящего над футбольным полем (все наши родные уже там, ждут нашего появления). – До последнего не хотел соглашаться. Они меня уговаривали, предлагали всякое, чтобы я передумал, но я был непреклонен.

Мы идем в первой трети процессии, позади самых лучших учеников, среди которых – девчонка по имени Бетани. У нее наивысший средний балл в потоке, а значит, ей предстоит произнести торжественную речь на церемонии вручения аттестатов. От волнения она без конца глотает слюну, не может остановиться.

– И почему ты передумал? – спрашиваю я.

– Из-за той пумы, – серьезно отвечает Джаред. – Я не смог ее спасти. И не хотел, чтобы это повторилось. В общем, я сказал Богам, что готов – при условии, что у меня будет дар полного исцеления.

– И ты исцелил Финна.

Джаред кивает, потом заглядывает мне в глаза.

– Я ведь еще не принял окончательного решения. Оно бы полностью изменило мою жизнь, и я хотел сперва посоветоваться с тобой… Но теперь обратного пути нет. Я воспользовался даром и тем самым завершил сделку.

Мы идем по центральному проходу между сиденьями. Я замечаю маму и Мередит. Машу им рукой. Машу мистеру и миссис Силвенноинен. Потом вижу мистера Шурина – у него очень виноватое, измученное лицо. Он машет мне, и я машу в ответ.

– И что теперь? Ты никуда не едешь, так? Я буду учиться один?

– Ошибаешься! – отвечает Джаред и смеется над выражением моего лица. – Я поставил им такое условие. Они дадут мне выучиться. Я хочу получить этот опыт. Но потом…

– Потом ты станешь полноценным Богом.

– Похоже на то, – кивает Джаред. – Вознесусь, когда получу диплом.

– Бог-математик?

– Бог Кошек и математик. – Джаред качает головой. – Сколько пользы я принесу людям – страшно подумать.

Мы идем по проходу за Хенной и Мэл: они к нам не лезут, дают поговорить спокойно. Потом мы встаем и ждем, когда все разойдутся по местам.

– Мы ведь останемся друзьями? – спрашиваю я.

Джаред молчит.

Скучающий директорский голос с франко-канадским акцентом оглашает футбольное поле:

– Выпускники, занимайте свои места, что ли.

Не буду вам рассказывать про церемонию, да я почти и не слышал, что там говорили. Директор намеренно исказил несколько расхожих выражений, тем самым вызвав хилый смех среди собравшихся («Теперь уж вам самим придется, как говорят, взять быка за колокольчик». Еще раз: смех был хилый). Бетани сумела произнести речь, не грохнувшись в обморок. Джаз-банд сыграл джазовую версию долбаного «Огненного сердца».

А я тупо сидел и чувствовал себя так, будто меня сбросили из вертолета в открытый океан.

Джаред. Исчезнет. Через четыре года его не станет. Совсем. Он покинет нашу планету, будет сидеть где-то там у себя… Недосягаемый – в самом буквальном смысле.

– Я тоже этого не хочу, Майки, – говорит он, когда начинается вручение. – Ты хоть представляешь, как Богам одиноко?

– Тогда зачем ты согласился?

– Иначе Финн бы умер.

Мне ничего не остается – только кивнуть.

Тут называют имя Мэл, она встает и выходит на сцену. А я встаю похлопать и порадоваться за нее, и мне в самом деле радостно: моя сестра, как-никак, окончила школу. Мы все окончили – и очень даже неплохо. Мэл должна была шествовать с Джаредом, поэтому его вызывают на сцену следующим, и я опять радостно ору – хотя грудь вот-вот разорвет от боли. Хенна садится рядом, обнимает меня и, когда называют ее имя, шепчет мне на ухо: «Я не поеду в Африку». А потом с улыбкой идет получать свой аттестат. Мэл и Джаред встречают ее у выхода на сцену, а потом и меня, хотя это не по правилам.

Я встаю, поворачиваюсь к маме и Мередит (первая фоткает меня на телефон, вторая визжит так, словно я – вокалист «Сердец») и снова им машу. У меня по-прежнему такое чувство, будто я только что потерял из виду сушу, плыву в неизвестном направлении и не знаю, долго ли еще протяну.

– Поздравляю, – говорит директор и жмет мне руку.

Я беру у него аттестат.

И на этом все. Вот так запросто. Я окончил школу.

Друзья ждут меня, радостно хлопают. Потом обнимают, когда я спускаюсь. Целая куча рук. Вместе нас четверо, и мы – лучшие друзья.

Потом меня обнимает один Джаред.

– У меня есть еще новость, – говорит он. – Хорошая и очень важная. Сказать?

– Вообще-то мы тут движение задерживаем, – отвечаю я, как идиот. Меня по-прежнему корежит от последних новостей.

– Ну и что! – Джаред хватает меня за плечи. – Я наконец-то смогу тебя исцелить, Майки, – говорит он. Прямо посреди церемонии, ага. – Тревожность. Обсессивно-компульсивное расстройство. Все это я могу убрать.

– Нет! Ты говорил, это слишком сложно, у тебя не получится…

– Теперь получится. Я поставил им такое условие.

Если честно, я совершенно не знаю, что на это сказать. Хенна и Мэл все еще стоят рядом, наблюдают за нами, остальные выпускники протискиваются мимо, и многие тоже остаются, обнимают своих друзей – почему бы и нет? Джаз-банд играет громкую и бесконечную мелодию.

– А Мэл ты тоже исцелишь? – неожиданно для самого себя спрашиваю я Джареда. – Чтобы у нее всегда все было хорошо?

Мэл начинает плакать, когда я говорю это, однако плачет она от радости (хотя вряд ли понимает, о чем мы с Джаредом говорим). Он улыбается.

– Понял, Майки? Вот почему никто и никогда не считал тебя лишним. Никогда.

Наконец какой-то учитель подходит разогнать нашу толпу: перед сценой уже собралось немало народу, и все они ждут своих друзей, хотят поболтать с ними в последний раз.

Или в первый. Первый раз в новой жизни.

– Вот этого я и хотел! – улыбается Джаред. – Годами их упрашивал, а они только говорили, что это слишком большой дар для моего мира. И он даст мне преимущество над целой кучей других Богов – вряд ли они обрадуются. Но я все отказывался и отказывался.

– Пока не согласился.

– Пока они не согласились.

Я вспоминаю, какой у Джареда был взгляд перед тем, как он исцелил того хипстера. Смиренный. Решительный. Он понял, что выбора нет.

И сейчас он как будто читает мои мысли.

– Я просто думал, что начну с тебя, что ты будешь первым, кого я полностью исцелю. Но тогда бы мне пришлось принять их предложение. И я оказался перед дилеммой: вылечить тебя и уйти или остаться, но видеть твои страдания.

– Ну а теперь, раз уж ты все равно уйдешь…

Джаред показывает мне ладони. Они загораются.

– Вот как ты мне дорог, Майки.

Я смотрю ему в глаза. Адски жарит солнце, толкучка вокруг нас становится все многолюднее, шумнее, и десятиклассники на сцене все еще играют дурацкую музыку. Хенна и Мэл наблюдают за нами. Сквозь плотную и довольно непредсказуемую толпу к нам протискивается Нейтан. Моя мама и сестра где-то рядом. А меня начинает затягивать в будущее, я его вижу…

И оно меня больше не пугает.

– Только это мне и нужно было знать, – говорю я и в ту же секунду сознаю, что это чистая правда.

Вдруг я вижу, как по проходу к нам бежит та девчонка, которую мы видели у спортзала после выпускного. Ни мантии, ни шапочки на ней нет.

– Все вон! – каким-то чудом перекрикивает она царящий вокруг шум. – Школа сейчас взорвется!

Глава двадцать первая

в которой взрывают школу.

Мы смотрим, как горит здание школы – несмотря на усилия всех пожарных бригад в радиусе пятидесяти миль от нашего городка.

Взрыв уничтожил почти все, включая половину футбольного поля и парковки. Большинство машин раскурочены, так что домой никто пока не уехал. Во время первых взрывов то и дело вспыхивал голубой свет – один столп поднялся под самые облака, – но потом он исчез, оставив за собой обыкновенный и очень большой пожар.

Жертв, насколько нам известно, нет. Даже хипстеры не пострадали.

Когда та девчонка велела нам разбегаться, мы разбежались – все, даже взрослые, которые запросто могли принять происходящее за глупый розыгрыш. Наверное, они в самом деле чувствовали, что в городе творится недоброе. Или не так уж начисто им отшибло память.

Наша мама – с Мередит на руках – каким-то образом нашла нас в толпе. Надо же, вторая массовая паника за месяц!

– Этой девочке можно верить? – спросила она.

– Даже нужно, – ответила Мэл и потащила их прочь.

Все успели отбежать на безопасное расстояние. Все видели, как взлетел на воздух спортзал – взрывная волна была такая мощная, что нас повалило на землю.

Так исчезла с лица земли наша школа. Между прочим, отстроенная заново только восемь лет назад, после нашествия пожирателей душ. История повторяется, ага.

Рядом со школой есть несколько холмов. Они заросли лесом, но с вершины все же открывается неплохой вид на пожарище. А внизу, у подножия, расположилась небольшая забегаловка (неподалеку от того мексиканского заведения, где мы столько раз обедали). Когда все поняли, что едва не взорвались вместе со школой, многих обуял голод. Мы купили бургеры, картошку фри и со всем этим богатством залезли обратно на холм – смотреть на пожар. Вокруг нас множество ребят в мантиях и шапочках, родители в костюмах и нарядных платьях, несколько репортеров (они разговаривают с нашей матерью, но она не подпускает их ко мне, Мэл, Хенне, Джареду, Нейтану, Стиву и Мередит), и все мы сидим на траве и смотрим, как сгорает дотла здание нашей школы.

– Ну что ж, – говорит Мэл, откусывая чикенбургер (даже вместе с булкой!), – мы хотя бы успели получить аттестаты.

– А тем, кто не успел, вышлют их по почте. – Джаред расстегнул мантию и носит ее, как плащ. Но шапочку он до сих пор не снял. Да и никто не снял. Выпускники мы или нет?

– Как думаешь, папа сможет раздобыть для нас пару машин на лето? – спрашиваю я сестру.

– В качестве платы за то, что пропустил вручение? Конечно! А заодно для Хенны, Джареда и Нейтана. Хотя, если подумать… Быстро бегать он сейчас не в состоянии. Может, даже хорошо, что он не пришел.

– Поверить не могу! Они в самом деле взорвали школу, – говорит Нейтан, положив голову на живот Джареду.

Хенна допивает содовую.

– Ага. Это было настолько неизбежно, что в последнее время я прямо ждала, когда это наконец случится.

– Главное, чтобы все построили к моему выпускному, – замечает Мередит.

– Построят сто процентов, Непердит! – заверяет ее Джаред. – Страховка у них должна быть железобетонная.

– Хватит так меня называть.

– Мы же любя, Кусик. Ты ведь это понимаешь? – спрашивает ее Джаред.

– Ага, – с улыбкой отвечает та. – Поэтому я каждый раз говорю, чтобы вы перестали. Тогда вы точно не перестанете.

– Совсем чокнулась! – с любовью произносит Мэл и дает нашей сестрице еще немного картошки фри.

Солнце все еще палит, но скоро жара начнет спадать. Мы провели тут уже пару часов, а пожарные по-прежнему воюют с огнем. К счастью, под школу вырубили немалую площадь, так что пожар вряд ли перекинется на лес. Вот это было бы очень плохо.

Но лес в безопасности, и здесь, на вершине холма, кажется, что весь город выбрался на пикник. Мы благополучно нашли всех родителей и регулярно машем проходящим мимо знакомым. Мистер Шурин даже меня обнял.

– Ты не представляешь, как мне стыдно, – сказал он.

– Да бросьте, вы не виноваты, – ответил я.

Он нас покинул: пошел пешком домой (его машину тоже раскурочило). Мне одновременно и жаль его, и хочется убить. Но он – не неудачник. И никогда им не был. Его единственный сын, единственный близкий человек, уезжает за тридевять земель. А через четыре года и вовсе исчезнет из поля зрения. Что у него останется?

А у нас?

– Все норм? – хмурясь, спрашивает Джаред.

– Да. Просто задумался.

Мы лежим на травке. Мантии оказались неплохими ковриками, но мы взяли их напрокат под залог, и теперь нам вряд ли вернут за них деньги. Джаред аккуратно спихивает с себя Нейтана: тот понимает намек и переключает все свое внимание на Хенну. Ладно, ладно, он большой молодец.

– Я правда могу, Майк, – говорит мне Джаред. – Вылечить тебя.

– Знаю. Я же сам видел, что ты сделал с Финном.

– И очень хочу. Мне больно смотреть на твои страдания.

Я молчу. Вдруг он вскакивает.

– Ох ты ж! Совсем забыл про Хенну! Дай-ка сюда свою руку, – говорит он ей.

Она удивленно протягивает ему гипс.

– Зачем?

Я и сам немного удивлен: надо же, она не в курсе! Джаред пока рассказал о своем даре только мне. Это очень почетно и приятно.

– Ты не против, если я полностью сращу кости? – спрашивает он Хенну.

– А ты можешь?!

– Теперь могу.

Он кладет ладони на ее гипс. Вспыхивает и тут же гаснет белый свет. Хенна шевелит пальцами и хмурится.

– Вот это да. Все как раньше, – говорит она. – Неужели перелом сросся?

Хенна хватается за отставший край уже порядком замусоленной повязки.

– Можно снимать?

– Стоп-стоп-стоп! – с криком садится Стив. – Ты чего?! Нельзя просто взять и…

Хенна уже сдирает с себя гипс. Нейтан начинает ей помогать, и вдвоем они в считаные минуты справляются с повязкой. Она разминает руку.

– Все цело! Никаких переломов! – Хенна осматривает свое предплечье целиком. – Даже шрама не осталось!

Тут все оборачиваются на меня. Я машинально поднимаю руку к своему шраму.

– Вы же говорили, вам нравится!

– Что тут происходит, можете мне объяснить? – недоумевает Стив.

Мэл ласково берет его за руку.

– Я же тебе говорила. Чтобы с нами дружить, надо быть человеком широких взглядов.

– Но если он способен на такое…

– …то сколько всего хорошего я успею сделать, – заканчивает за него Джаред. А потом тихо добавляет, чтобы услышал только я: – Пока не вознесусь.

Опять меня словно укололи в живот. Джареда скоро не будет. Остальные пока не в курсе, знаем только мы двое… До меня в кои-то веки доходит, какое это тяжелое бремя – хранить тайну.

Из зарослей выходит Тони Ким. Он замечает нас и подходит поболтать. Хенна вскакивает и крепко его обнимает.

– Слава богу, ты цел!

От удивления он едва успевает обнять ее в ответ.

– Идем, посиди с нами. – Хенна тянет его за руку.

Он садится на ее мантию, и они тут же начинают оживленно болтать.

Хенна не поедет в Африку. Она рассказала мне об этом в гигантской очереди за бургерами.

– Мне же восемнадцать. Я поняла, что заставить меня они не смогут при всем желании, надо только проявить силу воли. – Она пожала плечами. – Знаешь, я была очень спокойна, даже не кричала и не плакала. Сказала, что другого такого лета у меня не будет, а в Африку ехать опасно – всем нам – и что подобные решения я теперь могу принимать самостоятельно.

– А они что сказали?

– А что они могли сказать? Я ведь права.

Как ни странно, родители с ходу предложили ей компромисс. Да, Центральная Африканская Республика действительно не самое безопасное место, но как насчет Румынии?

– Румыния? – удивленно переспросил я. – Им, типа, нужны миссионеры? Или специалисты по болезням стоп?

– Там есть румынская православная церковь и, насколько мне известно, больницы. Так что нет, не особо нужны. Но родители все равно хотят поехать.

– И?

Она улыбнулась – никогда не видел, чтобы она улыбалась так спокойно и счастливо.

– Я не поеду.

А теперь они с Тони болтают. Я вижу, что они по-настоящему близки. Они все смотрят друг другу в глаза, как будто не могут насмотреться, то и дело трогают друг друга… И в животе у Хенны наверняка уже появилось то чувство. И у него тоже. Будут ли они вместе, поженятся ли? Не знаю. Но, глядя на них, я совсем не ревную.

Наоборот – радуюсь.

И это ужасно странно.

– Вон тот парень! – доносится до нас чей-то голос.

Это Финн, он ведет за руку девчонку, которая предупредила всех о взрыве. Собравшиеся на полянке люди бросают на нее самые разные взгляды, но она не обращает внимания. Просто подходит к Джареду и обнимает его.

– Уф, – говорит он.

– Ты спас ему жизнь! Это такое чудо! Ты правда его спас!

– Она чуть не принесла себя в жертву, – рассказывает нам Финн. – Но благодаря вам я успел ей помочь, и мы навсегда уничтожили лазейки Бессмертных!

Воцаряется мертвая тишина.

– Простите за вопрос, но вы вообще о чем?! – ошалело спрашивает Стив.

– Знаешь что? – говорит Мэл. – Я даже знать не хочу. Главное, что все позади, правда?

Девчонка (я теперь вспомнил: ее зовут Сатчел) переводит дух и кивает:

– Правда. Все позади.

– Слава богу, – серьезно отвечает Мэл.

Сатчел и Финн молча стоят. Вид у них слегка потерянный.

– А где остальные хипстеры? – спрашиваю я.

– Кто-кто? – удивляется Сатчел.

– Они нас так называют, – поясняет Финн.

– Правда? Надо же. – Она окидывает взглядом лес. – Если честно, я не знаю. Мы разбрелись кто куда. – У нее начинает дрожать подбородок. – Да и выжили не все.

– Ну, ну, – ласково произносит Мэл. – Все хорошо.

– Простите нас, – сквозь слезы выговаривает Сатчел. – Не знаю, почему с нами вечно что-то такое происходит. Почему именно мы всегда взрываем школу?..

– Ладно тебе, не извиняйся, – говорит Мэл, двигаясь в сторонку и освобождая для них немного места. – У всех свои тараканы.

– Вот-вот, – кивает Джаред.

Сатчел и Финн молча сидят. И мы – все вместе – смотрим, как догорает школа.

– Слушай, – тихо говорю я Джареду. – Кажется… я пока не хочу, чтобы ты убирал мой шрам. И все остальное тоже.

– Уверен?

– Да. Вот если мне опять станет плохо… Ну, то есть совсем плохо… Тогда я подумаю. А пока не хочу.

– Таблетки так хорошо помогли?

– Не то чтобы очень. Но если ты сейчас меня вылечишь, я проживу всю жизнь в неведении – смог бы я сам с этим справиться или нет?

Он понимающе кивает.

– В самом деле. И знаешь… готов поспорить, твоя сестра скажет то же самое.

Я улыбаюсь.

– Главное, ты предложил, Джаред. Ты поставил Богам такое условие… Ради меня. – Я замолкаю, потому что иначе опять расплачусь.

Можно было и не продолжать: он сам все понял.

– Я рядом, – говорит он. – Если нужна помощь – обращайся.

– Ты будешь рядом только четыре года, – замечаю я, вытирая слезы.

– Четыре года – большой срок. Всякое может случиться.

– Это да.

Снова ощупывая шрам, я понимаю, что он прав. Действительно, всякое может случиться. Мэл может выйти за Стива. А может и не выйти. Хенна и Тони могут снова сойтись. А могут и нет. Мы с Джаредом можем остаться лучшими друзьями. Или жизнь нас разлучит. Даже вся эта история с Богами еще может измениться. Как знать, вдруг Нейтана собьет автобус? Или я брошу пить таблетки? Или мама проиграет выборы? А может, папа станет другим человеком – каким, интересно? И как пройдет наше лето?

Очень быстро, полагаю. Чуть ли не каждый вечер мы будем работать в «Гриллерз», а свободное время проводить все вместе. Вот как сейчас.

Я смотрю на друзей. На Джареда и Мэл (как же я ей горжусь!), на Хенну, Мередит, Стива и Нейтана, даже на двух хипстеров, которые и впрямь похожи на нас, рядовых подростков. Ничего необычного – просто мы едим бургеры над огромным кратером на месте школы.

– Какую придумаем метафору? – спрашивает Нейтан. – Так горит наше детство?

– По-моему, наше детство сгорело давным-давно, – говорит Мэл, прижимаясь к Стиву.

– Один выпускной хуже двух пожаров? – вносит лепту Хенна.

– Точно, – одобряю я.

– Может, да восстанут фениксы из пепла? – предлагает Мередит.

– Ну ты сумничала, Кусик, – отзывается Джаред. – Наша школа сгорела – вот и все дела. Никакой метафоры тут нет.

– Зануда, – говорит Нейтан, и они вместе смеются. Я ревную, но самую-самую малость.

– А зачем во всем искать скрытый смысл? – спрашивает Джаред. – Нам что, делать нечего? Лучше просто жить.

А потом, разглядывая башню дыма на фоне Горы – красивое зрелище, между прочим, – я говорю:

– Каждую минуту в мире что-то заканчивается. И что-то начинается.

– Господи! – восклицает Хенна. – Вот как должна была звучать тема нашего выпускного бала. А не «Вечно молодые», ну!

Мы сидим и смотрим на огонь – самый простой огонь, но зато мы смотрим на него вместе. Всей компанией. И завтра, конечно же, наступит, и начнется новая жизнь. А пока у меня такое чувство, что я снова угодил в западню, только на сей раз это хорошая западня, приятная. Если честно, я даже не прочь остаться в ней навсегда.

Ведь я знаю: если понадобится, друзья меня спасут.

Только вряд ли мне часто будет нужна помощь.

Мы смотрим на огонь. Мы смотрим на огонь.

И по-прежнему смотрим.

От автора

После того как на Филиппины обрушился тайфун «Хайян», молодежные писатели Керен Дэвид, Кэнди Горлей и Керис Стейнтон (очень достойные авторы, книги которых я вам советую прочитать) организовали кампанию по сбору средств для Красного Креста под названием «Писатели для Филиппин». Авторы придумывали для читателей различные призы и выставляли их на аукцион. Кампания прошла с оглушительным успехом и собрала более 55 000 евро, и я очень рад, что принял в ней участие.

А приз я придумал такой: один из главных героев моей новой книги будет носить имя победителя аукциона. Мне невероятно повезло, приз достался девушке по имени Хенна Силвенноинен – имя настолько прекрасное, что мне теперь хочется называть так всех персонажей. Героиня уже появилась на свет и ждала своего имени, а девушка по имени Хенна его ей подарила.

Второе место досталось моему приятелю Джареду Шурину. Желая помочь доброму делу, мы с Джаредом сошлись вот на чем: если он пожертвует деньги Красному Кресту, то его имя тоже попадет в книгу (в основном потому, что имя Джаред показалось мне как нельзя более подходящим для персонажа, которого до тех пор звали просто Джош).

Не стоит и говорить, что моих героев и настоящих людей объединяют только имена и все совпадения случайны, ведь литературные персонажи на страницах книг начинают жить своей жизнью. Впрочем, мне доподлинно известно, что настоящий Джаред Шурин теперь раздает всем визитки с такой подписью: «На три четверти еврей, на одну четверть – Бог».

Об авторе

Патрик Несс родился в США, с 1999 года живет в Лондоне.

Он пишет романы и рассказы для детей и взрослых, но наиболее популярны его книги для подростков. Первые три романа Патрика Несса в жанре подростковой литературы вошли в трилогию «Поступь хаоса», первая из которых («Поступь хаоса») получила премии Guardian Children’s Fiction Prize и Booktrust Teenage Prize, а вторая («Вопрос и ответ») – премию Costa. Все три романа попали в шорт-лист престижной премии Carnegie Medal, а в 2011 году этой премии удостоилась последняя книга трилогии – «Война хаоса».

Шестая книга Патрика, «Голос монстра», основана на оригинальной идее Шивон Дауд и проиллюстрирована Джимом Кеем. Она получила все престижные премии в области детской литературы, включая Galaxy National Book, UKLA Book Award и Red House Children’s Book Award. В 2012 году она стала первой книгой в истории литературы, получившей одновременно Carnegie Medal и Kate Greenway Medal. Кроме того, Патрик написал сценарий к фильму «Голос монстра» (2016), режиссером которого стал Хуан Антонио Байона. В главных ролях снялись Лиам Нисон, Сигурни Уивер и Фелисити Джонс.

В 2013 году вышел еще один роман автора – «Больше, чем это». Он был хорошо принят критиками и читателями и тоже попал в шорт-лист премии Carnegie Medal.

Примечания

1

Нет, у меня много начос (нем.) – Здесь и далее примеч. пер.

Content

Патрик Несс
Остальные здесь просто живут

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

От автора

Об авторе

Примечания