Роксана Чёрная

Мой сладкий негодяй. Книга 1

Предисловие

Раз и два и, раз и два и. Шаг. Поворот. Прыжок. Ещё. Дыхания почти не осталось. Из горла вырываются хрипы. В голове шумит. Ноги не чувствуются. На глазах слезы. Поворот. Еще поворот. Нога вверх. Стоять. Терпеть. Больно. Невыносимо. Ноги стерты в кровь. Она заливает атласную ткань пуант. Но все неважно. Только тело. Музыка. Я.

Все просто. Хирург и скальпель. В пальцы ложится прохладная сталь и тело наполняется предвкушением. Теперь только я и жизнь. Она зависит от меня. Страха нет. Лишь удовольствие. Надрез. Зажим. Кровь. Убрать. Надавить. Датчики шумят сильнее.

В голове пусто. Туман сгущается. Никого не вижу. Только я и сцена. Боль стремительно превращается в удовольствие. Движение. Кайф. Быстрее. Ещё быстрее. Руки крылья. Тело ветер. Всё неважно. Только это. Я и сцена. До трепета. Так страшно. Музыка быстрее. Счет на сильную долю. Прыжок. Полет. Восторг захватывает и кружит в вихре танца.

Сколько проходит времени? Неважно. Ноги болят, руки немеют от напряжения. Но в голове чистый лист, а на нем прописаны шаги. Каждый я знаю, как собственное имя. Еще немного. Краем глаза замечаю силуэт анестезиолога.

— Давление падает!

Стою. Жду вердикта.

— Синицына! Все неплохо, но давайте повторим.

Еще немного. Пальцы находят ту самую нить, тянут. Зажим. Закрыть. Зашить. И тело наполняется легкостью. Готово.

— Стабильна.

Улыбка рвется из самых глубин, но я киваю и возвращаюсь в середину сцены. Теперь я уверена, меня заметили.

Облегчённый вздох вырывается из груди. Сестра промокает мой лоб салфеткой. Всё! Жить будет! Справились!

Это первое знакомство с героями. Дальше только интереснее!

Глава 1

— Лучше бы ты пошла на юриста учиться или врача, — проворчала себе под нос Маргарита Синицына — темноволосая женщина, прополаскивания тарелку под тугой струей воды. — Совсем же изведешь себя этими танцульками.

Разговаривая сама с собой, она вздрогнула, когда за спиной раздался тихий смех.

— Мама.

Маша обняла женщину со спины и приложила щёку к её тонкому плечу.

— Танцульки это в клубах и домах культуры, а я занимаюсь Балетом, — восторженно, словно уже исполняла соло в Большом театре, заявила она. — К тому же, каждый должен делать, то что он умеет лучше всего. Разве не так говорил папа?

— Всё так, — вздохнула Маргарита Юрьевна и выключив воду, повернулась к дочери. Она осмотрела худое, осунувшееся лицо. Не смотря на это во взгляде как и всегда сияло желание выступать на сцене. — Посмотри на себя, кожа да кости.

Маша мягко улыбнулась, и чтобы мама не сильно беспокоилась, схватила со стола яблоко и показала ей.

— Это не завтрак, это еда для птиц, — Маша на это только фыркнула. Не набивать же ёй желудок перед репетицией. Она должна порхать по сцене, а не напоминать бегемота в балетной пачке. — Не зря у тебя живот болит второй день. Тебе надо больше есть.

— Ладно, ладно. После репетиции поем нормально. — как всегда согласилась Маша, внутренне закатывая глаза — Поцеловала мать в щеку и отправилась собираться, потому что до начала занятий в Академии, оставалось чуть более часа. Она выходила из подъезда пятиэтажного дома, прекрасно зная, что за ней пристально наблюдают такие же, как и у нее синие глаза матери. Маргарита Юрьевна беспокоилась за дочь. И наверное, впервые за много лет это было оправдано. Поступление и подготовка к первому концерту далась Маше нелегко. Она ложилась спать позднее обычного и еще раньше просыпалась, а о нагрузках, сравнимых разве что с подготовкой к олимпийским играм и говорить нечего.

Она знала, что мама будет смотреть в окно до тех пор, пока дочь не скроется за крупными деревьями тополя. Их как и многие другие окружающие её вещи, Маша рассматривала по пути на остановку.

Лето уже закончилось, и осень только-только начала заявлять о своих правах. В городе с миллионом одиноких и не очень сердец начинался новый день. Солнечные лучи пробивались сквозь утреннюю дымку, в которой кружились чуть пожелтевшие листья. Люди разбегались по делам, будто муравьи. Москва не терпела медлительность ни в людях не в их действиях, и порой сильно мстила за промедление. Этот день не был исключением — шумное рабочее утро, как огромный пароход уносило жителей по волнам Москвы реки.

Маша давно привыкла к этому ритму и не боялась трудностей. Она встречала их, как старых друзей — тепло, радостно и без страха. Ведь они закаляли характер, они делали её сильнее. Так учил её отец, показавший ей в пять лет мир балета и умерший ещё через пять от сердечного приступа, так учила её мать, оставшаяся одна содержать трех детей — Машу и двух близнецов Марка и Кирилла. Преподаватели в балетной школе тоже были щедры на жизненные уроки: упала — встань и танцуй дальше, ошиблась — сделай вид, что так было нужно, больно — терпи и улыбайся. «Тебя ждет большое будущее», — утверждали они, и трудности только помогут приблизить минуту славы и возможность выбраться из той ямы, в которую загнала их семью смерть отца.

Но сегодня старые друзья подводили. Тянущая боль в правом боку не давала покоя, и выступление, на котором недавно поступившая студентка лучшего хореографического вуза в стране должна блистать, было близко. «Но-шпа» — Маша закидывала в себя уже третью пилюлю — не помогала. Лекарство лишь приглушало тянущую боль, словно накрывая прозрачным колпаком.

Маша спустилась с трамвая, проигнорировав заинтересованный взгляд незадачливого ровесника, который смотрел на неё всю дорогу, и помчалась в здание с колоннами — построенное еще в восемнадцатом веке, а ныне названное Академией Танцевального Искусства имени М. Павловой. Солнце уже позолотило лепнину вдоль крыши и ярко слепило красивое лицо Маши. Привлекательная внешность помогала продвижению в балетной карьере, и Маша не стеснялась пользоваться благами, одарившими её природой: длинными ногами, тонким станом и густыми темными блестящими волосами.

Очередной спазм боли в животе накрыл на лестнице и она неожиданно охнула. Резкий взгляд на ногу, её основной инструмент ремесла и облегченный выдох.

Просто подвернула. С кем не бывает.

На самом деле не бывает. Осознание этого протянуло через тонкое тело нить липкого страха.

Маша открыла тяжелую дубовую дверь и с удовольствием вдохнула запахи дерева, мрамора и мела. Процокав низкими каблуками по паркетному полу, она разделась и сразу поспешила в Актовый зал, на ходу закидывая в себя очередную порцию обезболивающего.

Спустя полчаса изнурительной репетиции, где Маша играла главную роль в представлении, и была Терпсихорой, она почувствовала, как темнеет в глазах. Но воля и самонадеянность не дали и шанса проскочить искре сознательности и мысли о том, чтобы попросить перерыва. Она продолжала парить по сцене, как лебедь, взмахивая изящными руками и выполнять гран-жете.

Спустя еще минуту, перекрывая даже музыку, раздался женский вскрик и глухой звук удара, как будто кто-то разрубил топором полено. Шёпот студенческих голосов затих и все посмотрели на сцену. Кто-то вскочил с места, а кто-то уже достал смартфон и в предвкушении сенсации включил кнопку видеозаписи.

— Машка, ты чего творишь-то? — прокричал её постоянный еще с детства партнер, ошеломленно взирая на скрючившееся тело у себя в ногах. Он давно подбивал к ней клинья, но с завидным упорством игнорировала все потуги молодого и красивого брюнета.

— Сальников, что ты сделал?! — к сцене подскочила куратор курса Валентина Марковна и с беспокойством в глазах смотрела на своих студентов.

— Я… ничего. Я только хотел сделать поддержку, а она заорала, выгнулась… и вот, — оправдывался Андрей, потом посмотрел на Марию и с подозрением спросил: — Может, ты беременна? У меня одна….

— Совсем сдурел?! — закричала девушка, и тут же снова свернулась в спазме боли. Ощущение были, словно кто-то яростно хотел вырваться кусок живота. — Нет, конечно… Как тебе… Боже, как же больно.

— Так, кто-нибудь уже догадался вызвать скорую? — сердито воскликнула Валентина Марковна, но увидела лишь недоуменные взгляды и направленные на Марию камеры смартфонов. — Вы совсем страх потеряли?! Уберите немедленно ваши игрушки, чтобы я на репетициях их вообще не видела, и воспользуйтесь уже кто-нибудь им по назначению. Идиоты, — пробормотала она себе под нос.

— Между прочим, она уже второй день пьет обезболивающие, — сказала по секрету однокурснице Таня Губанова, но так громко, что слышали практически все. Именно эта — яркая блондинка с глазами — изумрудами, после неудачи Маши займет её место, и осознав это, девушка широко улыбнулась Сальникову, а тот лишь закатил глаза.

— Мария, потерпите, вы же будущая балерина, — величаво напомнила Валентина Марковна, когда в очередной раз услышала стон.

Глава 2

Если, чтобы начаться новому дню городу требуется множество солнечных лучей, то в медицинских учреждениях с сотнями стационарных пациентов тьма ночи не была помехой круглосуточной работе персонала.

Женский крик нарушил тишину приемного отделения Городской Клинической больницы номер один.

Блять!

Станиславу Сладенькому осталось всего полтора часа до окончания еженедельной смены в этом гадюшнике. Т о, что больница находилась в центре мегаполиса, не спасало ее от приема всякого сброда, типа шлюх с проломленной башкой или алкашей с прободением язвы. И сидя в таком идеально-чистом помещении, врач никогда не знал, что за сюрприз приготовило ему этот храм жизни и смерти. Но еженедельные дежурства так же, как и многочасовые операции приближали его к заветной цели — собственной лаборатории по трансплантологии. Именно об этом он мечтал с пятнадцати, лет, когда на его руках умер отец, которому просто не успели найти новое сердце, хотя деньги были собраны. Стас же желал не только улучшить базу органов, излечивая некоторых пациентов бесплатно, но и попытаться создать искусственные.

Стас не считал свои побуждения благородными, просто он нашел дело всей жизни, которое могло принести ему известность.

Известность.

Это именно то, чего он хотел с самого детства, с тех пор как всякие ироды дразнили его во дворе и школе, — доказать всем и каждому, что его фамилия просто набор букв и звуков, а не показатель сущности. Родители хоть и предлагали сменить фамилию, но он никогда не стремился идти по пути наилегчайшему. Отец добился признания в боевом спорте, и Стас не хотел срамить его честь, тем более посмертно. Он то, как раз всегда и требовал от сына признать, что фамилия ничего не значит.

Хотя женщины, которых Стас так любил укладывать в постель, признавали, что он полностью оправдывает свою фамилию.

Это только злило.

Злость вряд ли могла подарить женщинам то удовольствие, которого они ждали. Впрочем, некоторым даже нравилась жесткость Стаса, порой граничащая с жёсткостью. Именно с этими тяжелыми эмоциями он регулярно, в свободные от дежурств часы, загонял им член до основания.

Стас не часто скучал в свои редкие выходные, но был принципиален с пациентками, пока они находились под его врачебным контролем. Он никогда не поддавался животным инстинктам на работе, потому что это могло навредить его карьере и жизни одной из этих любвеобильных дам. Но Стас был честен с собой, судьба человека — любого интересовала его ровно столько, сколько их медицинская карта находится в его руках, а потом хоть зомби апокалипсис.

Стук в пластиковую дверь отвлек Стаса от воспоминаний о последнем постельном приключении. Он, раздраженно закатил глаза, посмотрев на вошедшего.

— Станислав Алексеевич?

Власов Алексей, фельдшер скорой помощи. Увидев за столом небезызвестного хирурга, он на секунду скривил лицо, но тут же надел бессмысленно вежливую маску. Стас ухмыльнулся. Кто-кто, а Сладенький своим циничным характером вызывал стойкое желание дать ему в морду. Вот только вряд ли кто-то решится на это.

Взгляд на телефон, экран которого почти погас и Стас потянулся за зарядкой. В это же время остолоп, как часто думал про себя хирург, всеми силами сдерживал оскорбление.

— Станислав Владимирович… — лицо Власова было искажено злобой, но Стас упорно не замечал острого взгляда, пока рылся в ящике стола. Он раздражено бурчал под нос о том, что ненавидит беспорядок и когда копаются в его вещах.

— Там… это.

— Еще медленнее, Власов, и моя смена закончится, — скучающе проговорил он уныло и победно хмыкнул, когда нашарил нужный предмет. Подключив свой айфон, далеко не последней модели он лишь подумал, то наверное пора купить новый.

Он откинулся и посмотрел на фельдшера так, словно тот барахтался у него в ногах. По-другому Стас и не мог смотреть на человека, который когда-то сдавал экзамены лучше него, а потом просто бросил медицину ради наркоты. Власов выкарабкался и вернулся, но мозг таких блядских игр с собой не прощает.

— Студентка. Девушка с аппендицитом, — Власов подошел ближе, с досады бросил папку на стол. Только непонятно, что именно его так расстраивает. Свое место в иерархии медицины или то, что он не раз видел Стаса в клубах под руку с очередной красоткой, тогда как ему приходилось до беспамятства накачивать дам алкоголем, чтобы увезти собой и трахнуть?

За дверью снова послышался сдавленный стон.

— Полегче.

Стас мельком взглянул на дверь, пока подписывал нужные документы и всматривался в записи скорой помощи. Он сразу понял, что это его клиент, так как нужна была срочная операция, правда совершенно не сложная. А Стасу нравились именно сложности, нравилось быть на волосок от гибели пациента и спасать его, играя в бога. Это откровенно возбуждало нервную систему, но бывало не часто, поэтому приходилось искать адреналин в другом месте.

Власов продолжал прожигать врача взглядом. Стас усмехнулся, его забавляло, когда люди проявляли свой гнев в ответ на его хамство.

Стон за дверью повторился.

— А чего орет так? Вы операцию без наркоза начали?

— Да, начнешь там. Эта фифа осмотр толком сделать не дала.

— Тогда как ты понял, что это аппендикс? — насмешливо приподнял Стас брови и встал из-за стола.

— Так держится за правый бок вроде, там болит… — ответил Власов неуверенно.

— Вроде у мавроди… Ну что ты встал? Студентку веди, ей же больно, жестокий ты человек.

Фкльдшер только гневно бросил на Стаса взгляд и поспешил к пациентке.

Стас понадеялся, что медсестра Диана успеет вернуться от другого врача и ему не придется заносить информацию в компьютер самостоятельно. Он сразу позвонил, чтобы прислали лаборанта для сдачи крови и мазка на инфекции. После чего направился к раковине, чтобы помыть руки и надеть тесные перчатки для осмотра. Пока он проделывал нехитрые, привычные действия, то полностью слышал разговор за открытой дверью смотровой.

— Синицына, пойдёмте.

— Мне же больно, я разогнуться не могу, не то, что идти. Да не стой, как истукан. Отнеси меня, для чего ещё ты здесь нужен.

Стас даже улыбнулся, услышав ироничный ответ. За его спиной, нахалку с тихим голосом всё-таки принесли во избежание дальнейших препирательств и усадили на кушетку. Она хриплым голосом поблагодарила фельдшера и снова застонала от боли.

Стас никогда не был извращенцем, предпочитая в сексе вполне естественные позы и способы удовлетворения. И уже тем более никогда не был садистом, но именно этот хриплый белезненный стон отозвался покалываем в его паху.

Что за черт?

Это было неудобно и крайне непрофессионально. Возможно виновато воздержание, которому он был подвержен уже вторые сутки.

Стас сделал пару глубоких вдохов, и потратил эту паузу, чтобы проверить качество перчаток, размять пальцы и взять баночку для анализа мочи, готовясь озвучить стандартное требование при поступлении. Потому как, судя по звукам, опрашивать придется в ходе осмотра.

Звуки тяжелых шагов Дианы, окончательно сняли легкое возбуждение. Ничто так не охлаждает пыл, как волосы небритых ног смятых лайкрой колготок и прическа под горшок. Он улыбнулся собственным мыслям, кивнул медсестре и обернулся к пациентке.

Сука!

Эта резкая мысль не относилась к самой девушке, а скорее к тому чувству, что она вызвала. Стаса словно ударили в грудь ногой. Он в реальности знал эту резкое удушение и боль в области удара. Ему не нравилось бывать в нокауте, но именно это произошло с ним сейчас.

Ни хрена себе, студентка.

Стас секунду постоял с отвисшей челюстью, а потом вспомнил кто он и где. Опыт и профессионализм помогли ему быстро взять себя в руки и спросить:

— Как давно болит?

Охереть, балерина, настоящая, ну или скоро станет, судя по форме. И ладно бы просто балерина, так она ещё красива как дьяволица.

— Три дня.

— Ясно, ложитесь.

Девушка не двигалась с места, и Стас сам мягко надавил на плечи, укладывая её на кушетку. Он постарался вытолкнуть из головы все неуместные желания. Но мысли против воли понеслись к ощущению в пальцах, которые немели от касания даже сквозь барьер к хрупкому телу.

Девушки из его спортивной школы всегда имели отличную растяжку, это было необходимо, если ты хочешь заехать ногой по лицу оппонента, но их тела были мускулистыми, и сильны напоминали мужские. Здесь же было сочетание нежности и силы тела. Стас дурел только от одной мысли о его возможностях, которыми он бы мог воспользоваться.

Хватит!

Сквозь эластичную ткань черного купальника он пощупал живот в разных местах, надавливая где-то сильнее, где-то нежнее. Когда Стас добрался до правого бока, то нашел круглое образование, надавил и услышал тот самый вымораживающий болезненный стон.

Процесс уже на грани разложения.

— А чего тянула-то? — спросил он, стягивая перчатки и возвращаясь к столу, чтобы сделать пометки в медицинской карте.

Тут же вплыла в смотровую лаборант Лидочка и, улыбнувшись присутствующим, принялась брать кровь у Синицыной и ставить катетер для будущих капельниц.

Стас краем глаза наблюдал за свернувшейся клубком девушкой: за тем как прозрачная слеза скатывается по бледной щеке, за веером волос, спускающихся до самой талии, за дрожащими губами. Он вернулся к заполнению карты, но в голове теперь прочно поселился образ девушки с глазами синими, как самое глубокое озеро в мире.

Совсем ещё молоденькая.

Такая молоденькая, что думать о ней нельзя — даже Стас не такой ублюдок. Его предел, пожалуй, лет двадцать — именно такие любят шляться по клубам. Правда, таких, как, он взглянул в карту, Синицына там отродясь не было. Она была слишком хороша для загаженного, закуренного, пусть и элитного клуба. Так хороша, что возбуждение током било Стаса по всему телу, как электрическими проводами.

— Кхм, Синицына, — проговорил он, тоном профессионала, переводя взгляд на Диану, которая под его диктовку записывала данные будущей операции, — рядом баночка, надо в нее собрать мочу. Диана Михайловна поможет, — он кивнул медсестре, что-то вносившей в карту. Та тяжело поднялась и сразу начала без слов помогать девушке сделать все необходимые процедуры. Странно, обычно она раздражающе болтлива.

Стас невольно залюбовался телом, которое освобождали из плена тесного купальника. Он старался смотреть ненарочито, а как бы между делом, хотя каждый его нерв был натянут до предела от того вида, что ему открывался.

Да приди уже в себя!

Он поправил больничные брюки, которые разом стали, словно наждачная бумага и продолжил задавать вопросы.

— Раздевайся и на кушетку, сейчас сразу поедешь на операцию. Когда ела в последний раз? Есть аллергия на лекарства? Были травмы?

Вопросы сыпались из врача и медсестры, как рой пчел из улья. Сначала Синицына бессознательно давала ответы, позволяя себя раздеть и одеть в операционную сорочку и цветной халат, потом даже подписала необходимые документы, как вдруг замерла и словно очнулась ото сна. Как будто осознав, что происходит, она озирается по сторонам: смотрит на два соединенных стола, на черный монитор компьютера, на белые чистые стены в окно за которым шумит осенняя листва и вглядывается в Стаса. Не успела она что-то сказать как появились пара санитаров с каталкой.

— Подождите! — пронзительно воскликнула она, когда её поднимали на руки. — Я не могу на операцию. У меня завтра выступление! Я Терпсихора!

Санитары фыркнули в кулаки, сдерживая смех. Диана ласково улыбнулась и дала знак ребятам не прекращать своих действия, не обращая внимания на ее крики, а Стас беззлобно усмехнулся.

— Везите её в операционную. Видите, она уже не в себе.

— Подождите! — больная на удивление бодро спрыгнула с кушетки и тут же схватилась за бок. — Я могу потерпеть! Честно! Давайте я завтра после выступления сразу приеду, и вы сделаете операцию. Честно! Честно! — по её щекам текли слезы, словно она упускала действительно что-то важное. Но Стас знал, что дороже здоровья может быть только возможность потерять жизнь.

— Ну, отлично, дерзай Синицына. Только завтра не забудь катафалку заранее вызвать, чтобы сэкономить.

— Ката… Что?

— Именно. Ты умрёшь, если срочно не сделать операцию.

Его слова сильно повлияли на неё. Она застыла как статуя в музее, красивая такая статуя — бледная и впервые за время, проведенное здесь, осознанно взглянула на хирурга и поджала трясущиеся в рыданиях губы. Она отвернулась к оранжевой стене коридора и не сопротивлялась, пока ее укладывали обратно на кушетку.

— Я же не умру?

— От этого никто не умирал, да и я не позволю такой красоте сгинуть. Увидимся через полчаса, танцовщица.

Она кивнула и перевела взгляд на Стаса, сильно задрав голову.

— Это балет, — буркнула она обиженно и стала сильно напоминать котенка. Стаса передернуло, его никогда не прельщала романтика, уж слишком она была недолговечна, а любовь как их здоровье отвержено постоянным рискам. Вот секс, дело простое. Если возникало притяжение тел, не стоило ему сопротивляться. И если говорить честно, то именно мысли о сексе вызывала эта крошка, которая скоро встанет на ноги и сможет их для него раздвинуть.

Широко раздвинуть.

Вот это правильные мысли. Тем более взгляд синих глаз давал понять, что Синицына очень даже не против продемонстрировать Стасу свои хореографические умения.

Он с каким-то подспудным удовлетворение отметил, как она смотрела на него до тех пор, пока не закрылись двери лифта.

Глава 3

— Диана, уточните у неё, обширную делаем операцию или эндоскопическую.

— У нее ОМС.

<i>Да, хоть ПМС.

</i>

— Всё равно спросите, может, она готова оплатить прокол? Это все-таки три дня в больнице, а не семь. Да и балетом своим займется быстрее, — усмехнулся Стас, фантазируя о сексе на сцене, но печальный взгляд медсестры резко охладил пыл.

С таким лицом она выглядела еще старше. Он знал, что из-за матери ей требовалась поддержка. Та уже давно была пациентом хирургического отделения. Но Стас давно искоренил в себе функцию надеждного плеча, еще с тех пор когда за слезы отец его бил, а мать не могла тому противостоять.

— Диана, — довольно резко сказал он. — Я помню про вашу маму. Как раз сейчас собираюсь к заведующей, возможно уже нашлось сердце.

— Но мы не первые в очереди.

— Не первые, но и вашей матери не двенадцать лет, как той девочке. Тем более еще непонятно кому оно подойдет.

В её глазах засветилась надежда и она смахнула набежавшие слезы.

— Спасибо вам, пойду отнесу данные в операционную.

Диана взяла с собой карту и умчалась наверх по лестнице, явно довольная его словами. Стас посмотрел ей вслед и в голову закралась одна нехорошая мысль, вернее она была замечательной со стороны жизни одного пациента, но отвратительной с моральной точки зрения.

Он снял телефон с зарядки и нашел в списке контактов номер.

— Леша, как оно?

— Жизнь дерьмо, люди умирают, но нас безносая не возьмет, — веселился его приятель из психиатрического отделения. Их отношения были самым странным, что появлялось в жизни Стаса. Алексей Новиков невысокий парень с темными кудрями и неизменной улыбкой на лице. вошел в его жизнь в один из самых тяжелых периодов..

Смерть отца, а после информация о давнешнем любовнике матери загнали его в глубокую депрессию, которая могла привести к фатальным ошибкам. Их Алексей и помог избежать. С его вечно раздражающим юмором и детской мудростью он неизбежно вводил Стаса в ступор и заставлял смеяться. Хотя хирург был уверен, что разучился это делать.

— Ты вчера про Лунского говорил, он еще жив?. У него же четвертая группа крови? — выдал Стас серию вопросов и с волнением стал ждать ответа.

— Живее всех живых, и по-моему сдохнет не скоро. Я понял, о чем ты. Тут без шансов, ему в коме лежать еще лет десять. Его переводить будут в другое отделение.

Стас разочарованно поблагодарил Алексея, договорившись перекинуться выпивкой в общий выходной и раздраженно посмотрел наверх. Люминесцентные лампы создавали леденящее кровь свечение, но были безопасны и дешевы. Но сейчас совсем не о дешевой женщине думал Стас.

Он поднимался по лестницам на пятый этаж, кривя губы только от одной мысли о разговоре с этой жадной до власти, развратной бабенкой. Сложно подобрать другое слово для женщины, которая соблазнила сына своей приятельницы. Стаса. Когда ему только стукнуло пятнадцать, она ловко взяла в оборот сладкого мальчика, показывая самые разные грани удовольствия.

Впрочем, она была неплохим учителем, вот только от её измученного фитнес-тренировками, тела Стаса уже тошнило. Она и любовника хотела к ним подключить, но у него в интересах не было пассивного вида спорта. Именно движение, борьба, победа и операции заставляли его кровь кипеть, а сердце неистово биться.

От толкнул дверь на пятый этаж и словно попал в музей.

Административный этаж выглядел просто шикарно, по сравнению с остальными помещениями больницы. Вычурность говорила пришедшему сюда, насколько тот ничтожен, а картины постмодернистов, развешанных на стенах, только усугубляли это состояние.

Остановившись у двери с табличкой «главврач Терехина Марина Евгеньевна», Стас закатил глаза, вспоминая извилистый, путь приведший её на самый вверх больничной иерархии. Когда была возможность потоптаться по предыдущему, очень хорошему управленцу, Марина без зазрения совести это сделала. Всего-то и стоило переспать с одним из учредителей, а потом заманить его в брачные сети. Но надо отдать ей должное, она не вмешалась в уже отлаженный механизм, а просто поддерживала его на должном уровне.

Стас не хотел туда заходить. Не хотел видеть вышколенную худую особу, которая с помощью многочисленных процедур пыталась угнаться за неоспоримо увядающей красотой. Сейчас от нее зависело, насколько быстро министерство выдаст грант на лабораторию, а главное кто ее возглавит.

Его тошнило, что данное место достанется ему не за заслуги перед больницей, а потому что он частенько доводил Марину до оргазма, втрахивая ее в дорогущий кожаный диван. Он не церемонился с ней, она как и его мать не была достойна нормального отношения. Но и себя не ненавидел за продажность, и не считал что, достоин чего-то хорошего помимо карьеры. Но была цель, а пути достижения — это мелочи.

«Проститутка»

Стас провел судорожно трясущейся рукой по светлым волосам и взглянул в окно. Ему не была присуща трусость, но он откровенно боялся Марину, боялся что она обманет его и отдаст лабораторию ортопеду, с которым недавно начала трахаться в его кабинете.

Больница большая деревня и здесь редко можно было что-то утаить. Слишком сухим был этот лес, по которому, как огнём полыхали сплетни.

Он бросил взгляд на залитую солнцем парковку.

«Не стоит быть пессимистом.»

На улице стояла чудесная погода, осенняя листва красиво украсила город в золотые одежды, вот только на душе Стаса давно и стойко поселилась слякоть и грязь.

Пальцы толкнули дверь и он широко улыбнулся Рите — секретарши заведующей, получив взаимный ответ. Рита была из тех женщин, которые смотрели на мир с высоко поднятой головой и никогда не унывали. Её много лет связывали отношения с мужчиной, который отказывался на ней женится. Правда, это не помешало им завести ребенка. Они расставались, сходились. И эту бесконечную Санта-Барбара не обсуждали, разве что ленивые.

— Рита, детка. Как твой Братислав?

— Младший или старший? — усмехнулась блондинка. — Младший набедокурил в садике и вчера я весь вечер читала ему поучительные сказки, а старший пока в командировке.

Послушав бессмысленный рассказ, который не вызвал интереса, Стас попросил кофе.

— Надеюсь ты постараешься в этот не сжечь кофеварку?. Ты же не хочешь, чтобы я отравился.

Рита конечно пропустила оскорбление своим кулинарным способностям и вскочила из-за стола.

— Обижаете, разве я могу отравить наше солнце.

Он усмехнулся этой похвале и посмотрел на плавное покачивание крупных бедер. Никакая любовь к мужчине не может помешать женщине получить толику внимания от симпатичного коллеги. Это и продемонстрировала Рита. Она вздрогнула, когда он слегка коснулся её поясницы и прошептал на ухо:

— Ты просто чудо. Себе, если будешь делать кофе, сахара положи поменьше.

Она коротко кивнула и посмотрела на свою большую грудь. Форму после беременности она так и не восстановила. Возможно, поэтому её гражданский муж и осторожничал с браком, ведь сам он был известным в стране легкоатлетом.

Стас оставил Риту со своими комплексами и без стука прошел в ультра, модно обставленный кабинет Марины. Он выглядел бы красивым, если бы не был столь пафосным. Тяжелые зеленные потртьеры на окнах и холодный блес мрамора и кожанная мебель не вызывали желания здесь задержаться.

— Стас! — вскочила Марина с кресла, в котором откровенно смотрела в смартфон.

— А ты я смотрю все в делах праведных, — иронично хмыкнул он и посмотрел на настенные часы. До операции было еще пятнадцать минут.

— Так, я жду министра, как раз по нашему вопросу, — блеснула она идеальной улыбкой, которую искусственным сиянием давила на мозг.

В этой женщине за сорок, уже давно все было ненатуральным. Три мужа постарались, как следует сделать из симпатичной девушки, не пойми что. Она, конечно, не пререкалась и только содействовала, со временем превращаясь в женщину робота. Без чувств, но с инстинктами психопата, которые ничего не чувствовали.

Она коснулась щеки Стаса своими накрашенными губами, но не оставила и следа, зато обдало приторным запахом сладких духов. Ему в голову пришел аромат Синицыной, легкий нераздражающий, но он быстро взял себя в руки и заговорил резко, как будто топором обрубая слова.

— Я так понимаю, что кандидатов на место управляющего лабораторией уже два. Что ты скажешь сегодня министру? Назовешь имя нового любовника?

— Сладкий…

— Я же просил.

— Ну прости, ты последнее время совсем забыл обо мне. А куда еще податься одинокой женщине? — томно прошептала она, поглаживая его воротник и водя наманикюренным пальчиком по стетоскопу. Его Стас по привычке таскал с собой.

Он приподнял брови в немом удивлении, стряхнул с себя её руку и уселся в кожаное бежевое кресло, взяв в руки телефон.

<i>Естественно запароленный.</i>

— Мне помнится, у тебя есть муж.

— Он мне наскучил, и совсем не страстный.

— А я значит еще вызываю интерес? — вперился в в неё взглядом Стас. Посмотрел в немое отражение маленького экрана и отложил современную игрушку на столик между креслами.

— Ну, а как же иначе, дорогой. Ты лучшее, что было в моей жизни, — театрально заявила она, как будто уже занавес открыли, а зрители захлебывались криками восторга.

— Учитывая, что ты сама меня и поднатаскала, — съязвил он злобно, — это и неудивительно.

Она пропустила мимо ушей колкость и сделала лицо по ее мнению соблазнительным. Прищурила взгляд, медленно облизала губы и заправила прядь идеально уложенных волос за ухо, с блестящей серьгой. Она сделала шаг вперед, но в этот момент раздался стук, и вплыла Рита с подносом.

Она оставила его на столе, и отрапортовала, что министр перенес встречу на завтра. С этим и удалилась, не забыв показать свою лучезарную улыбку. Марина лишь картинно ее изобразила и быстро села перед Стасом на колени.

Он видел, с какой жадностью, её руки как щупальцы тянулись к его члену.

— Вот видишь, не все зависит от меня. Ты же знаешь, стоит тебе только попросить, и я все для тебя сделаю.

Продолжение про взаимные услуги не прозвучало, но Стас четко прочитал это в ее блядских карих глазах. Пришло вдруг осознание, что он устал быть управляемым. Проект лаборатории его и по сути этот грант мог достаться любой больнице в которой он бы работал. И там бы был нормальный руководитель, хотя и здесь такой был. Раньше.

Стас резко наклонился и схватил её за обильно политые лаком волосы. Ощущение было не из приятных. Он сжал затылок Марины и притянул к себе.

— Ты такая хитровыебанная. Хочешь и конфетку съесть, и к стоматологу не попасть. Я заебался кормиться твоими завтраками. Я уже восемь лет гну здесь спину и больше не собираюсь поддаваться твоим провокациям. Если завтра не будет подписанной бумаги, я сваливаю.

— Ты не уйдешь,! Начнешь все сначала? — сверкнула она глазами и облизалась от того напряжения в теле, которое вызывала близость и грубость Стаса.

— Проект мой, грант достанется мне в любом случае. А твоя больница многое потеряет. Тебе пора понять, что я давно не сладкий мальчик и не тебе решать с кем и когда мне трахаться. Поняла? — дернул он за волосы сильнее.

«Сука».

— Конечно, конечно. Завтра все будет.

Он посмотрел на её влажные губы и вспомнил про долгое воздержание и неуместные желания к молоденькой пациентке.

— Пожалуй, я могу уделить тебе немного внимания, раз твои любовники нагоняют на тебя тоску, — прошипел он ей в лицо, доставая колом стоящий член из форменных брюк. — Открой рот, Марина.

Она широко распахнула глаза в предвкушении, но далеко не так широко как губы, которыми мигом обхватила головку.

Сосала Марина конечно отменно, но если закрыть глаза, всегда можно представить кого-то другого, кого-то столько же невинного, насколько порочна эта женщина.

Кончаю быстро и почти без удовольствия, сняв часть напряжения настигшего меня внизу рядом с Синицыной. Вот это странно. Кончать в узкое горло одной, а представлять другую.

Стас кончил быстро, даже уж очень, но удовольствия — ни в грош. Впервые он трахал одну, а фантазировал о другой.

Спустя еще несколько минут, промыв член от выделений, и отмахнувшись от навязчивой дамочки, он поспешил в операционную. Там лежала девушка, красота которой затмевала даже его первую школьную любовь.

Мужчина не запомнил даже её фамилии, зато не забыл, как именно в тот год его соблазнила Марина, а еще через год всплыла информация о любовнике матери. Что-то тогда сломалось в нем. Иллюзия счастливой семейной жизни была погребена под массивными завалами лжи и похоти.

Все мысли о прошлом одним духом снесло настоящее.

Стерильная операционная, персонал в форме, маски и приборы, по которым определяются жизненные показатели пациента. Здесь не осталось места для проблем, страхов или похоти. Это был его мир, и в этом мире сегодня гостила нимфа.

Девушка лежала неподвижно, словно спящая царевна под стеклом в ожидании поцелуя. Её губы дрожали, а по щекам катились слезы.

Стас натянул перчатки, кивнул анестезиологу. Тот уже вливал нужный раствор в капельницу и посмотрел в глаза Маше. Это была стандартная процедура перед операцией — разговор помогал пациенту расслабиться, а врачу напомнить, что он не патологоанатом.

Маша бросила взор на Стаса и широко раскрыла глаза, оглушив его улыбкой.

<i>Полегче, мы же не в спальне.</i>

— Как вы себя чувствуете?

— Чудовищно, — захрипела она не своим голосом, а лицо подернулось сонливостью.

— Чистка желудка — ужасная вещь, гадкая, но я так рада вас видеть.

— Так нужно, — самым обстоятельным тоном успокаивал он, про себя усмехнувшись. Стас понял, что анестезия начала действовать, вводя девицу в некое маревое состояние, близкое к опьянению. Теперь она будет откровеннее, чем в сознании. — Сейчас вы заснете, а проснетесь уже здоровой.

— Вы такой интересный, самый прекрасный — как эльф из сказки, — мечтательно улыбалась она и Стас больше всего на свете хотел, чтобы она перестала волновать его этим простым движением губ. Он вскользь взглянул на открытые участки тела, которые уже смазывали раствором и ожидаемоуслышал всхлипы.

Стас подметил смешливые взгляды медсестер. Их всегда потешали резкие смены эмоций, у подверженных анестезии, пациентов.

— Я пропущу посвящение, — тем временем уже в голос рыдала Синицына. — Танька будет танцевать вместо меня!

Стас сдержал смех и увидел условный знак грузного Владислава Богатырева.

— Считаем до десяти и можно начинать.

Хирург наклонился к уху девушки, слыша, тот же ненавязчивый аромат и зашептал:

— Я уверен, никто никогда не сможет с тобой сравниться. Отнесись к этому, как к очередному препятствию, через которое нужно перепорхнуть.

Стас отпрянул, когда слезы явственно сменились притягательной безыскуственой улыбкой, а Синицына всхлипнув, произнесла:

— Мне так папа говорил когда-то. Спасибо Станислав Алексеевич, с вами мне ничего не страшно.

Мысль о сравнение с отцом была крайне неприятной. Захотелось наглядно доказать нахалке, насколько далеки его чувства от родственных. Хорошо бы наедине. Обнаженными.

Она отключилась, и стала размеренно выдыхать воздух.

Стас же взошел на сцену. Теперь весь остальной мир с его пустяковыми проблемами и трудностями перестал существовать. Только хирург, запас знаний и скальпель.

Или…

Периферическое зрение действовало отлично. Стас видел нежный овал лица Синицыной и чуть приоткрытые губы, а потом перевел взгляд на ничем не испорченную кожу живота.

— Делаем эндоскопию, — выговорил он глухо, из-за тонкой маски на лице.

— Но, — удивилась медсестра Елена, протягивая хирургу скальпель, — в карте указана обширная операция.

— Я гораздо лучше вас знаю, что там написано. Я сам заполнял её. Готовим эндоскопию, — резко напомнил о своих соответствующих полномочиях, Стас.

Елена лишь пожала плечами, убрала скальпель и стала спешно готовить эндоскоп. Не в её правилах спорить с взбалмошными врачами. Её дело маленькое — слушаться.

— И что ты напишешь в отчете? — спросил Богатырев, когда операция закончилась, а врачи уже мыли руки. Или сам оплатишь?

— Подумаю, — посмотрел на себя в зеркало Стас, внутренне изумляясь своей эскападе. Что на него нашло?

— Девчонка конечно ничего такая, но как по мне заурядная влюбленная в тебя пациентка. Сколько ты таких уже выдел. Чем она тебя привлекла?

— Если бы я знал, — похлопал по плечу коллегу Стас и устремился к выходу, стряхивая с рук капли воды. Открыв двери, он обернулся. Прямо за спиной Богатырева располагалась операционная, где как раз отключали лампы — Прикроешь?

— Спрашиваешь, я еще не забыл, как ты меня в чувство после развода приводил. Было забавно.

— Только если считать плавание в минус тринадцать веселым занятием.

— Сработало же.

Стас вспомнил операционную, которую почти разбил пьяный Влад. После по распоряжению Стаса, буйного тащили на улицу три не самых слабых санитара и швырнули в мелководье реки, что текла рядом с больницей. Лед из-за течения был тонкий и тяжелое тело его с легкостью проломило. Стас сам вытащил коллегу из воды и выделил палату, а потом выгородил, зная что должники лишними не бывают.

— Это верно, буянить ты формально перестал. Увидимся, — с беглою усмешкой откланялся Стас, последний раз взглянув на Синицыну, чьи веки уже затрепыхались

Глава 4

Тьма окружала ее со всех сторон. Маша то погружалась в неё, как в бездну мрачного океана, то выплывала на поверхность, схватывая полуоткрывшимися глазами лоскутки света.

Однако проблески сознания раз от раза становились все длиннее. Сквозь пелену до нее доносились глухие звуки. Изо всех сил сосредоточившись, она смогла их понемногу различить: вот бубнёж санитаров над ее головой, вот гудение люминесцентных ламп, вот повизгивание резиновых подошв по кафельному полу.

И снова погружение в забытье, а там глаза. Темные как омуты, опасные как обрыв, с которого больше всего на свете хочешь прыгнуть. Врачи так не взирают на пациенток. Не должно быть в их взгляде влечения, смешанного с острой похотью, от которой дрожь пронизывает все тело.

Этому можно.

Врачам с такой внешностью надо запрещать лечить людей, ведь любая женщина захочет болеть чаще только, чтобы его длинные пальцы снова мягко коснулись и надавили в нужных местах. Так, что даже сквозь эластичную ткань, чувствуешь жжение, совершенно не связанное с трехдневной болью в боку.

Сладенький Станислав Алексеевич. Станислав. Стас. Еще не старый, но уже не молодой. Именно таким Маша запомнила своего отца и фраза эта. Про трудности. В точности его слова.

Она попыталась распахнуть глаза, но от яркого света зажмурилась, что вызвало новый отток крови в мозгу, и Маша провалилась в очередное небытие. И там были снова его глаза, в усмешке казавшиеся синими, а в гневе, словно спрыснутыми чернилами. Темный, глубокий, манящий взгляд.

Завитки серого тумана понемногу рассеивались. Слова, смысл которых прежде до нее не доходил, начинали рождать в мозгу логические ассоциации. Теперь Маша понимала, кто она и где находится. Она Маша Синицына, дурочка пропустившая свое первое соло на сцене, отдав лавры Тане Губановой — блондинке с выжженными перекисью волосами. И теперь эта мымра будет танцевать с её лучшим другом Андреем. Возможно, это и неплохо, теперь его внимание переключится на новую партнершу. Маша же освободится от его нелепых ненужных поползновений.

В голове зародился образ другого человека, чьи знаки внимания она бы приняла. Она бы позволила себя коснуться там, где были лишь свои руки, взглянуть на то, чему лишь зеркало было свидетелем.

Порочные, неправильные мысли о его руках, губах и волосах в которые хотелось зарыться принесли организму новый приток крови и в голове уже яснее зашумели голоса.

Она напрягла мышцы тела, мысленно прощупала позвоночник, конечности, место операции и, что удивительно не почувствовала боли в окровавленных, от постоянного ношения пуант, пальцах. Её заглушила пульсация в правой стороне живота. Операция.

Маше сделали операцию по удалению аппендикса. Он это сделал. Сладенький Станислав Алексеевич. Он проник в неё скальпелем и достал лишнее из тонкого, но сильного, привыкшего к нагрузкам, тела. Вошел. До него, это никому не было позволено.

Ему можно.

Шум извне усилился и Маша расслышала голоса. Женские. Один тонкий, надрывный, а другой мягкий, низкий.

Кажется, обсуждали последний сериал по второму каналу, которые так любит мама. Мама. Она на работе и вряд ли успеет сегодня зайти. А сколько вообще прошло времени?

— Сейчас три часа дня, — послышался тихий, как шелест листвы за окном, голос сбоку и Маша повернула голову. Открыла глаза. Женщина. Женщина с короткой пышной стрижкой в стиле восьмидесятых и ласковой улыбкой на полноватом лице. Такие обычно присматривают за детьми. Такая нянечка в детском саду была и у Маши.

— Я что, вслух спросила время? — с тихим недоумением в голосе спросила Маша, хотя внутренности сжал страх.

Собственный хрип вместо нормального голоса поверг её в ужас. Словно она вместо занятий балетом, курила каждую свободную минуту. Горло было иссушенным, как озеро в пустыне, и ощущение песочной бури в легких не вызывало удовольствия.

— Так ты всё вслух говорила, — услышала Маша насмешливый голос с другой стороны и медленно повернула голову. Мужская стрижка, очки, худосочная фигура. Неужели сама Хакамада забрела в городскую больницу?

— Как всё? — её лицо медленно покрылось краской стыда.

— Все, все, — хрюкнула девушка от смеха. — И что Машей тебя зовут. И про Сальникова и про… — она сделала паузу, близкую к театральной. — Станислава Сладенького, — девушка улыбнулась широко и довольно, словно поведала ужасную, но очень пикантную тайну Мадридского двора.

Маша же закрыла глаза от стыда, чувствуя, что задыхается.

Идиотка, идиотка.

— Да ты не переживай, в Станислава Алексеевича все немного влюбляются, — по-доброму заговорила женщина справа. — Меня кстати, зовут Надежда.

Ну, точно как нянечку в садике Маши.

— И совсем я не влюбилась, — пробурчала она, сама себе не веря. — Приятно познакомиться.

За стакан воды сейчас можно было бы и убить. И очевидно, что судьба не желая смерти ближним, подарила Маше прохладную воду. Бутылку протягивала ей девушка с короткой стрижкой.

— Я Катя. Твой пакет у кровати стоит, принесли недавно, — кивнула она куда-то вниз, но воды там вроде нет, так что бери мою.

Маша уже не слышала её. Весь мир сосредоточился на прозрачной капле, стекавшей по запотевшей бутылке. Дрожащие пальцы открутили пробку. Еще секунда и к пересохших губ коснулась поцелуем леденящая прохлада влага.

Волшебно.

Маша жадно поглощала прохладную, невероятно вкусную жидкость и ощущала, как та проносится внутри, словно потоки воды по иссушенным руслам. От удовольствия глаза сами собой прикрылись. Только напившись, Маша ощутила, что действительно проснулась от тягостного постоперационного сна. Теперь она оживала.

Нет ничего вкуснее воды: с утра, чтобы запустить обмен веществ, перед едой, чтобы съесть поменьше. Особенно сладостен вкус жизни после тренировки, когда тело ломит и болит, когда оно покрыто испариной, а в горле стоит, вот точно такой же ком.

— Спасибо, — голос вернулся в норму. — Это восхитительно.

Наверное, девичий довольный вздох был слишком громким, потому что соседки тут же рассмеялись. Искреннее и беззлобно.

Она, со счастливой улыбкой вернула бутылку хозяйке и наконец, осмотрелась. Небольшая палата была выкрашена в ненавязчивый голубой цвет, три белые узкие кровати стояли в ряд, возле каждой располагалась тумбочка, а в самом углу помещения была раковина с квадратным зеркалом.

Маша села чуть повыше и ощутила дискомфорт в правом боку. Отогнув край простыни, которой была заботливо укрыта, Маша задрала больничную сорочку, оголяя бедро, лобок и часть живота.

— Мне тоже переодеться надо? — поинтересовалась она, бросив взгляд на разношерстную одежду соседок. Одна была в видавшем виде голубом халате, в мелкую розочку, а другая в пижаме, под стать олимпийским спортивным костюмам.

— Да, это операционная сорочка, — подтвердила Катя и вернула все свое внимание книге, которую читала все это время. Судя по толщине, очередной фэнтезийный роман.

Она посмотрела на широкий пластырь, с розоватым пятном крови. Он был наклеен ровно на половине плоского живота, задевая тазобедренную косточку и закрывая половину пупка.

Интересно же, что там.

Маша ногтем попыталась подковырнуть липкий краешек, и потянуть, но ощутив, болезненность в области шрама, оставила эту затею.

— Не торопись, сделают сегодня перевязку, тогда и глянешь, — не отрываясь, посоветовала Надежда и продолжила вязать крючком, что-то ярко-красное. Заметив взгляд Маши, она улыбнулась. — Это для моего внука — Коленьки. Он обожает все красное.

— Здорово, — Кивнула девушка вежливо и подумала о братьях, которые категорически не переносили этот цвет. Возможно, это было связано с больницей, в которой семья проводила столько времени, когда умирал отец. Даже палата была похожая, только народу в два раза больше, и на окнах висела, некрасивая прозрачная органза зеленого цвета, а что-то наподобие старого покрывала.

Маша приподнялась на локтях, чувствуя, как затекли мышцы всего тела. Сделав усилие, она выпрямила спину, расправила плечи и стала разминать шею. Выполняя стандартный комплекс упражнений, она про себя проговаривала его: «По кругу — в одну сторону, потом в другую.»

— А где здесь можно переодеться? — спросила она уже вслух.

— В ванной, напротив палаты, но ты бы далеко не уходила, здесь переоденься, скоро тебя позвать должны, — в который раз напутствовала «нянечка». Наверное, не стоило даже в мыслях её так называть. Если Маша проговорится, то женщина может и обидится. А еще неизвестно, сколько им дней провести в одной палате.

Подняв руки к волосам, Маша в ужасе охнула, привлекая к себе внимание.

— Что-то заболело? — участливо спросила Катя.

— Только чувство прекрасного, — прохныкала Маша и краем глаза заметила скептические усмешки женщин.

Но её сейчас больше волновали свои, сбитые в клок волосы, ибо Маша привыкла к безупречности своей внешности. Понимая, что с этим справится только бальзам-ополаскиватель, и расчёской туда даже не стоит лезть она оставила в покое голову и наклонилась посмотреть на пакет. Рядом стояла сумка, с которой она выходила из дому. Машу посетило ощущение, что все это случилось не с ней. Такие резкие изменения даже пугали.

За один день может произойти все что угодно: человек может измениться, мир вокруг него может измениться, а может, и ничего не случится, но это не про Машу. Еще с утра она планировала провести весь день в репетиционном зале, а вечером выполнить реферат по хореографическим спектаклям девятнадцатого века, а теперь лежит в больнице, не зная, как сможет прожить неделю или больше без движения и музыки.

Она, совершенно погруженная в себя, спустила босые ноги на холодный кафель и вдруг вздрогнула, когда услышала вскрик.

— Ого! Это что с тобой такое? — ужаснувшись, воскликнула Катя, внимательно рассматривая непривлекательные пальцы Маши.

Наверное, во всём должна быть гармония. Если природа наделила её привлекательностью и способностями к балету, то она должна была чего-то и лишить. Отца, красоты ступнёй, друзей, отношения с которыми никогда не складывались.

— Точно, балерина. А я думала, ты сочиняешь.

Маша хмыкнула и сразу потянулась к пакету, чтобы достать носки и скрыть уродство. Если девушка в открытых босоножках говорит вам, что она балерина — врёт. У профессиональных танцовщиц пальцы ног всегда чем-то прикрыты.

Маша выругалась, когда попыталась разобрать бардак в пакете.

Его явно собирал Марк. Только у него есть привычка всё запихивать. С облегчённым вздохом она все-таки нашла носки, завёрнутые в пижаму.

— Значит, ты и правда балерина. Вот же здорово. Многие мечтают, а тебе вон как повезло.

— Ну да.

Бессмысленный ответ, не отображающий и доли тех чувств, что бушевали в Маше.

Повезло? Повезло?! Кричала она про себя от возмущения.

Можно ли назвать удачей ежедневные тренировки, недосып, недоедание и слёзы безысходности, если кто-то оказался лучше тебя на городских соревнованиях. И нет, Маша не жаловалась. Это всё приближало её к цели, пусть и медленно, как на пуантах, но верно, как движение поезда по рельсам, у которого нет права свернуть не туда.

Девушка уселась на кровати и достала из сумки старенький айфон. Посмотрев на пропущенные от матери и Сальникова, она лишь пожала плечами. Это было ожидаемо, а вот беспокойство Валентины Марковны было удивительным и приятным. Всё-таки чудесная женщина. Строгая и требовательная к своим студентам, но это Маше это только импонировало.

Поговорив с матерью, она стала набирать Сальникова, но он её опередил: опережает.

— Привет, Машка. Ты ещё жива?

— Живее всех живых, а ты уже сделал батман фондю с Таней? — спросила она с ехидцей в голосе и как будто бы недовольно, но он-то знает, что это проявление ревности не к новой партнерше.

— Ей до тебя как пешком до луны, во всех смыслах. — начал говорить он с придыханием, на что Маша только закатила глаза. Не переживай. Я после

выступления заскочу на минутку. Хорошо, что тебя в другой район не увезли.

— А что, не приехал бы? — прошептала Маша, чувствуя, как её охватывает отчаяние. Он будет выступать, а она прозябать здесь. Ужасно.

— Да почему, просто это было бы сложнее. Тебе долго лежать?

— Дней семь вроде, хотя, я бы прямо сейчас на сцену выскочила.

С этими словами она зажала плечом телефонный аппарат, предполагая, что разговор затянется. Им с Андреем всегда было о чем поговорить. И начала разворачивать пижаму, чтобы переодеться.

Двигаться было еще тяжело, и мышцы казались одеревенелыми, но это не помешало Маше разговаривая наклоняться низко, чтобы вдеть ноги в брюки. Она приподняла сорочку, чтобы натянуть пижамные брюки и отвечала на какой-то глупый вопрос Сальникова. Про дизайн помещения больницы. Хихикнула в трубку. Андрей с детства был эстетом.

В этот момент, нежданно и совершенно неловко, произошли три вещи.

Послышался скрип открываемой двери, но в этот же момент Катя закричала:

— Какая у тебя родинка на заднице!

Маша, вздрогнув от двойной неожиданности вскрикнула, и подпрыгнув, плюхнулась животом поперёк своей кровати, оттопырив, так и не зачехлённую в брюки, ладную попку. Телефон, естественно, как кузнечик от неё отпрыгнул на пол.

Хорошо в чехле, не разбился.

— Вид, конечно, замечательный Синицына, но, по-моему, мы с вами оперировали живот, — произнес строгий очень знакомый голос. Соседки засмеялись, очень напыщенно и как-то фальшиво.

Ну, еще бы. Еще, поди и ресницами захлопали.

Маша с досады чуть вслух не застонала, еле сдержавшись. Повернув голову и, выглянув из-за пелены волнистых волос, она посмотрела на серьёзное лицо Станислава Алексеевича, в темных глазах которого, как угольки, тлели смешинки.

Маша ворча себе под нос, что-то о неуёмных женщинах и наглых мужчинах, рывком натянула брюки. Она ощущала жар в пояснице, там, где Станислав Алексеевич взглядом касался обнаженной кожи.

Благодарно улыбнувшись Надежде, которая протягивала выключившийся из-за падения телефон, Маша взяла его и убрала под подушку. Сев на кровать, она из-под нахмуренных бровей прожгла взглядом дыру, в дорогом на вид, галстуке врача.

Впрочем, он своей вины явно не чувствовал и выглядел даже слишком довольным всей ситуацией.

— Ну, как вы тут дамы? Я смотрю не скучаете.

— Нет, Станислав Алексеевич, — в один голос, как на параде перед генералом, ответили Катя с Надеждой.

Маша только закатила глаза. Неужели и ей предстояло в скором времени встать по струнке перед этим местным языческим божком? Влюбляться в него не было никакого смысла. Боги лишь могут одаривать своим светом и вниманием, но никогда не полюбят смертных.

— Синицына, вы сильно не располагайтесь, — посмотрел он строго на то, как она сидит, скрестив ноги. — Мне разве уже можно ходить?

— Ходить-то вам нужно, а вот выполнять акробатические трюки, что вы сейчас продемонстрировали, еще рановато. По коридору, третья дверь направо.

С этим он и вышел, опалив взглядом, прикрытую тонкой сорочкой, грудь, отчего Маша ощутила удушение, словно на шее повязали атласную ленту — гладкую, нежную, но сжимающую до хрипа. Из горла слетел с губ еле слышный стон, но тут же был заглушён восклицанием:

— Какой мужчина.

Маша только раздражённо посмотрела на женщин и достав шлепки, обулась в них и встала. Страх сковал всё её существо, концентрируясь внизу живота.

Резво переодевшись, уже не отвлекаясь даже на неторопливый разговор соседок, Маша вышла за дверь палаты.

В коридоре было также светло, в разные стороны сновали врачи, пациенты и медсёстры с капельницами и пилюлями. Повсюду раздавались просьбы больных и требование персонала. Как и всегда чувствуя на себе взгляды окружающих, Маша на негнущихся ногах прошла по коридору и нашла нужную дверь.

В нескольких метрах, возле стойки администратора Маша увидела рослую женщину. И в обычное время она бы и внимание не обратила, но рука брюнетки лежала на предплечье Станислава Алексеевича и это вызвало внутренний дискомфорт. Мысль о том, что женщина могла быть супругой её хирурга, казалась невыносимо обидной.

Будучи балериной, Маша не отличалась умением красиво говорить, читать наизусть целые поэмы или выдавать остроумные шутки, зато она обладала гораздо более полезным талантам помимо красоты движения. Маша понимала язык тела. Танец — это способ передачи информации без слов. И в этой мизансцене, что она наблюдала, было ясно видно, что дама с модной стрижкой, возраста примерно её матери, отчаянно желала Сладенького. Всё тело женщины тянулось к мужчине, глаза, то и дело ощупывали привлекательное лицо и участок обнаженной шеи, а пальцы так и норовили вцепиться в ткань халата.

Внимание же врача уже было поглощено плинтусом с правой стороны от темной головы собеседницы.

Внутри живота возник неприятный отголосок тошноты, словно Маша увидела что-то запретное и неправильное.

Она слегка вздрогнула, когда светлая голова Станислава Алексеевича повернулась, и он уставился прямо на неё. Его тело напряглось, мышцы ясно обрисовались под белым халатом, а глаза чуть прищурились, напоминая ястреба, узревшего на дальнем расстоянии свою добычу.

Вот, это мужчина, который желает женщину.

Очевидно, то, что Станислав Алексеевич впервые видел Машу в полный рост, с играло свою роль.

И дама тоже оказалась неглупа и сразу заприметила резкую смену в собеседнике. Она перевела взгляд на девушку и с явственным высокомерием оценила и тонкий стан, и свежее молодое лицо и копну всклоченных каштановых волос. И если самой Маше они и показались патлами, то взгляд, брошенный в матовое непрозрачное стекло в двери процедурной подсказал ей, что выглядело это, как минимум привлекательно. Если не сказать — сексуально.

Маша вдруг вспомнила сказку, с которой она впервые танцевала на сцене. Это была «Мёртвая царевна» Пушкина. И вид этой порочно красивой женщины ясно давал понять, что как бы ни было налито и красно принесённое ею яблоко, принимать его нельзя.

Маша немедленно отвернулась, стыдясь, что ее поймали за подсматриванием. Отчего в душе набегали волны неприятной тяжести предчувствия.

Безотчётное волнение пробиралось под кожу, как игла медсестры — болезненно и осязаемо.

Слишком осязаемо.

Маша невидящим взором смотрела на дверь, за которой ей предстояло остаться с хирургом один на один. Возможно, Станислав Алексеевич пригласит кого-то, но неуклонно приближающиеся беззвучные шаги и усиливающийся запах свежего одеколона словно шептал Маше, что перевязка будет тет-а-тет.

Она медленно повернула голову, чтобы столкнуться с насмешливыми синими глазами и вмиг ощутила дикое желание сбежать в свою палату к соседкам — хохотушкам. В любое другое место, где не будет этого настырного взгляда, который как магнит с разными плюсами — и приковывал, и отталкивал.

Пока он неуклонно подступал, Маша оценила неспешность его шага, в котором не было ленцы, а только затаённая сила. Станислав Алексеевич напоминал спринтера, готового рвануть в любой момент. Наверняка умение бегать для врачей крайне важно, ведь порой чья-то жизнь висит на волоске.

Он почти рядом и Маша, задыхаясь, окуналась в омут его темных глаз, загипнотизированная обещанием, полыхнувшим в них. Девушка одёргивала себя за столь несвоевременные мысли и желания, но разве внимание такого мужчины могло оставить безразличной её. Хоть кого-то?

— Эта женщина ваша жена? — задала она вдруг вполне закономерный вопрос, чтобы хоть немного сбросить с плечь лямзу власти и отвоевать себе личного пространства, потому что он подступил слишком близко, потому что он одно сплошное «слишком»

Глава 5

Станислав Алексеевич резко побелел и посмотрел на Машу, как на насекомое, словно она не достойна знать ответ на простой вопрос.

Больно надо.

Она еще раз кинула взор туда, где только что стояла дама и перевела на мужчину. Он отвел свой острый взгляд и без слов открыл передо ней двери. Рукой он направил её движение, чтобы проходила быстрее. Подчинилась. Быстрее начнем, быстрее кончим.

Нет, об этом точно думать нельзя.

А он смотрел так, словно знал каждую мысль, что проскакивала в её глупой голове, каждое желание, что обуревало молодое тело.

Откуда?

Он отвернулся, дав возможность Маше вздохнуть спокойно и стал выполнять простые, привычные для него действия: вымыл руки, вытер, натянул латекстные перчатки, начал готовить раствор для обработки шва. Ничего особенного. Обычные действия, обычного врача. Вот только у Маши прошла дрожь по телу от того подспудного эротизма, что сквозило в каждом его мерном движение рук. Он словно выполнял наисложнейшие па из соблазнительного, но такого порочного балета «Кармен». Она увидела, что голова его чуть повернулась, в взгляд зацепил, трясущие руки, которые она заламывала, не зная куда их деть. Он хмыкнул, не громко, но словно не сомневался в причине её волнения.

— Синицына, если вы так и будете продолжать на меня смотреть, то я быстро переквалифицируюсь из вашего врача в…

<i>Кого? Кого?!

</i>

Он не успел закончить фразу, а Маша заметила медсестру, только когда худосочное тело оказалось перед покрасневшим от стыда лицом.

— Станислав Алексеевич, я отходила.

— Вы можете… — Он раздраженно дернул головой и замолчал. Медсестра стояла не жива не мертва. Очевидно же, что он тоже был раздражен тем, что его перебили. Вздохнул, сдержав в себе едкий ответ, и посмотрел на свои руки, затянутые в латекс.

— Принесите со склада коробку перчаток. Это будет полезнее, чем ваш лепет, — произнёс он, возвращаясь к методичной подготовке раствора.

Маша, смотрела как кивнула девушка, а сама так и не смогла определиться с дальнейшими действиями, только убрала руки за спину.

Невысокая, темненькая медсестра ушла, так и не сказав ни слова. Судя по всему, они все здесь привычные к подобному обращению со стороны молодого врача. Так и хочется напомнить ему о вежливости.

— Это было грубо, — не стала она себя сдерживать, хотя в голове так и крутился вопрос: «В кого?»

— Вежливость сродни лицемерию, — произнес Станислав Алексеевич, наконец, поворачиваясь к Маше лицом и погружая в неё, острый как скальпель, взгляд. Маша ощутила кожей, как глубоко он входит, раскрывая внутренний мир желаний, о которых она не подозревала.

Глаза в глаза. Воздух в стерильном помещении стал густым и терпким, как туман в горах. Захотелось открыть окно, вдохнуть воздуха, получить хотя бы пару секунд свободы. Маша отвернулась, прерывая сладостный гипноз. По телу пронеслась дрожь стыда от того, как Маша пела дифирамбы Станиславу Алексеевичу, пока лежала без сознания. И судя по наметившейся на губах усмешке, он об этом знал.

Что он там сказал?

— Я не согласна, — всё-таки проговорила Маша, осматривая белые стены, стеклянные шкафчики, стараясь отвлечься от его мужественности, от которой тело немело, а чувства обострялись. Но даже стойкий запах дезинфекторов, не заглушал острого аромата мужчины, что сделал шаг по направлению к ней.

— Ложитетесь, Синицына, посмотрим, как скоро вы покините эти благословенные стены.

Насмешливое слово, которое не показало сути его отношения к своей профессии.

Он подошел совсем близко, набрасывая тень своим крепким сильным телом, а Маша не могла сдвинуться с места, чтобы выполнить элементарное распоряжение и закончить уже эту пытку. Он был выше её почти на голову, и это подавляло.

Была бы Маша на пуантах. В своей рабочей обуви она всегда чувствовала себя увереннее, словно взбираясь на некий безопасный пьедестал.

Подняв взгляд Маша посмотрела на него снизу вверх и мгновенно задохнулась от того желания, что плескалось на дне его глаз. Они потемнели еще больше и стали похожими на грозовое небо перед долгоиграющим дождем.

— Вы любите свою работу? — снова задала она вопрос, пытаясь отдалить хоть на миг свое неизбежное падение. Отвести взгляд и сделать шаг назад, оказалось сложно, словно Станислав Алексеевич был светом в окне, а она мотыльком. Получилось и из горла вырвался вздох облегчения. Они и не заметила, как наткнулась на препятствие в виде кушетки и ноги подогнулись, вынуждая её сесть.

— Это работа, — пожал он плечами, и прикрыл глаза, делая глубокий прерывистый вдох.

Она медленно опустила на медицинское ложе, а он кину взгляд сначала на её порозовевшее лицо, на часто вздымающуюся грудь, а потом на ступни ног. Значит, заметил. Ну, ещё бы, на операции потребовали снять все, хотя она и долго ревела, отказываясь показывать ноги. Ей не было стыдно, просто в тот момент хотелось оставить хоть что-то своё, и не объяснять любопытным медсёстрам, почему под некоторыми ногтями запекшаяся кровь, а косточка рядом с большим пальцем выпирала так сильно.

Станислав Алексеевич склонился и сам отогнул край серой футболки, рукой медленно ведя по коже, пока его палец слегка не коснулся полушария груди. Маша облизнула внезапно пересохшие губы, со стыдом ощущая как простые врачебные действия заставляют ее намокать между ног, а соски твердеть. Не в силах скрывать своих чувств, она опустила глаза и наблюдала как его пальцы, даже сквозь барьер обжигаю ей кожу. Невыносимо.

Она лежала, не двигаясь, руки по швам, готовая к тому, что он продолжит задирать футболку и коснется жаждущих ласк сосков своими руками, сожмет грудь, нависнет и сделает своей. Боже, невероятно! Она готова отдаться практически незнакомому человеке здесь в этом маленьком помещении, пока за дверью шумели голоса зарождающегося рабочего дня.

— Я выполняю ее хорошо, как и ты, судя по твоим пальцам.

Пульсация в крови, отдающая стуком в голове, только спустя несколько секунд дала понять, что он вообще что-то сказал. Его пальцы уже подцепляли край пластыря и аккуратно отклеивали его.

— Они ужасны, — со вздохом согласилась она.

Станислав Алексеевич обрабатывал шов и проникал взглядом в её синие глаза, захватывая в плен и не отпуская. Безумие. Его лицо находилось в непозволительной близости от плоского живота, и Маша чувствовала горячее дыхание на коже. Трепетала всем телом и сквозь пелену похоти, услышала низкий бархатный голос:

— Они не портят общего впечатления от твоей красоты.

Произнеси это кто-нибудь другой, в другом месте, в других обстоятельствах, тогда это было бы просто фразой, означавшей вежливость и воспитанность. Сейчас же было ясно слышно: «Я все равно тебя хочу». И этот невольный переход на «ты», подтверждал мысли Маши.

Вот только ей хотелось сбежать от него, от своих желаний, от неизбежности падения в бездну, в которую хирург утягивал её, но вместо этого чуть улыбнулась, сглатывая ком в горле, и ответила на комплимент:

— Спасибо.

Губы пересохли, и она облизнула их неловким движением, за которым он наблюдал как коршун.

— Готово. Можешь вставать, — слишком резко сказал он и отошел к стеклянному столику, на котором принялся убираться. Она даже и не заметила, когда он завершил процедуру, которую скорее всего делал на автомате.

И тут, Маша вспомнила, что шва-то на животе и не было.

— А вы разве не достали аппендикс? — спросила она, спуская футболку и усаживаясь на кушетке.

— Разумеется, достал, просто немного иначе. Процедура называется прокол, делается проще, чем оперативное вмешательство, тем самым снижая риск занесения инфекции.

— Это дорого стоит? — испуганно прошептала она, уже прикидывая, как сказать матери о лишних тратах. Собственно, какое он вообще имел право решать такие вещи без письменного согласия?

— И почему вы не спросили разрешения? Ведь у пациентов может не быть нужной суммы. Вообще. — лепет прервали резким высказыванием:

— Синицына никто с тебя ничего не требует, если тебе станет от этого легче, — вытер Станислав Алексеевич стол и взял стакан из стеклянного шкафа. — Воспринимай это, как процедуру в рамках поддержки студентов.

Он налил в стакан воды и равнодушно протянул Маше. Её руки затряслись от негодования, и она зажала их в кулаки, чтобы не выбить злосчастную воду из его рук. Пить уже не хотелось, желудок ныл от голода.

— К тому же ты проведешь в больнице всего три дня, не считая этот. Разве тебе не хочется поскорее вернуться к своим танцам.

Вау?

С плеч словно спрыгнула еще она балерина, ем самым делая тело невесомым. Облегчение. Она широко распахнула глаза, ропускаю мимо ушей очередное занижение искусства балет.

— Правда?

— Правда, — склоняет Станислав Алексеевич голову. — Выпей и иди, поешь, скоро полдник.

— Спасибо, — поблагодарила Маша за все и взяла стакан из его руки. Пальцы крупные, длинные мужские соприкоснулись с тонкими, изящными женскими и мир на мгновение остановился, вызывая в Маше бурю чувств и эмоций. Она резко разрывает зрительный контакт, чтобы спросить:

— Зачем вы это сделали? Зачем помогли мне?

В помещение стал прогуливаться, ласкающий разгоряченную кожу, свежий воздух, из-за ветерка, заглянувшего в приоткрытое пластиковое окно. Жалюзи лишь слегка били по подоконнику, словно отчитывая удары сердца, пока Маша ждала ответа. Тук. Тук. Она поднесла стакан с водой к губам, принимаюсь увлажнять пересохшее горло, отрывая, наконец взгляд от его лица с твердым подбородком, острыми скулами и серьезными глазами, в которых секунду спустя она заметила насмешку.

Насмешку?

— Я кстати не женат, — ответил он на самый первый вопрос. Маша, не ожидавшая такого подвоха, захлебнулась и закашлилась, проливая пол стакана ледяной воды, которая тут же намочила футболку, под которой ясно проступили очертания груди и съежившихся от резкого холода сосков.

— Вы это специально, — возмущенно вскричала она, пока Станислав Алексеевич пожирал её тело взглядом.

— Да, как бы я посмел, — приподнял он уголок губ и отвернулся, чтобы сорвать бумажное полотенце. — На, вытрись, повязку мочить не стоит.

Маша тяжело и часто выдыхая воздух, чувствовала, как в ней заиграла подобно резким звукам контрабаса, злость. Она отставила стакан на стеклянный столик и уже протянула протянула руку за полотенцем, как он резко одёрнул его и улыбнулся шире.

— Хочешь, давай я, чтобы убедится, что ничего не промокло.

Двусмысленность его фразы поражала своей бестактностью и Маша, заглушив в себе восхищение от его улыбки, сделала шаг вперед и вырвала полотенце из рук.

— Я ведь могу на вас и нажаловаться.

— Давай, — указал он на запертую дверь, — Заведующую ты видела.

Маша смолчала, хмуря идеально гладкий лоб и отвернулась. Больно надо общаться с женщиной, которая при всех заявила на него свои права. Прижимая, тут же намокшее полотенце к груди, девушка направилась к выходу.

— Спасибо, — снова проговорила она, чувствуя на спине горячий взгляд и отворила двери. — Обойдусь. У меня дядя ФСБшник, — с намёком бросила Маша через плечо и захлопнула двери.

Обычно это служило хорошей проверкой на решительность и настойчивость. Посмотрим, пройдет ли её он.

За спиной послышался гортанный короткий смешок и скрип открывающейся двери. Маша усмехнулась и тут же замерла, окунувшись в какофонию звуков больничных будней, от которых она столько времени отвыкала. Они с братьями слишком много времени проводили у палаты отца и ждали, когда же, наконец, он вернется домой. Не дождались.

Повсюду бродили люди в белых одеждах и пациенты — некоторые сидел на диванчиках, кто-то ждал врача. Медсестра из процедурной шла прямо на Машу, держа в руках синюю запечатанную коробку. Она кивнула Маше и получила ответную улыбку, которая резко словно кто-то оборвал струну, сошла на нет.

Она открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь хрип, когда она увидела это:

Взгляд бешеной собаки и раскрытая пасть, прямо за спиной медсетры. Мужчина бежал от санитаров по длинному коридору с занесенной вверх рукой, в которой мелькнула сталь.

Он кричал что-то, а Маша так и не смогла произвести ни звука. Все произошло слишком быстро.

Скальпель, вонзился в шею медсестры, которой до Маши было всего несколько шагов.

Глава 6

Время замерло. Сцену смерти Маша наблюдала будто в рапиде — медленно и протяжно. Слёзы крупными каплями катились по бледным щекам, пока в голове стоял невообразимый шум, а к горлу подкатывала тошнота.

Женский крик разорвал на мгновенние образовавшуюся тишину, как ткань и словно запустил время, которое теперь неслось во весь опор, как сумасшедший иноходец. Внезапно Маша ощутила как её тонкие плечи тисками сжимают крепкие пальцы и оттаскивают назад в процедурную. Страх сжал внутренности, адреналин запустил в кровь яд, и Маша беззвучно рыдала, наблюдая, как падает на пол молоденькая медсестра.

Сумасшедший в пижаме в квадратик безумно хохотал, пока со скальпеля капала чужая, невинная кровь.

<i>О Боги, это же Станислав.</i>

Хирург кинул в сторону коробку жидкого мыла, чтобы отвлечь мужчину. Тот повернулся на смачный шлепок пластика о стену и не успел ничего предпринять против. Станислав Алексеевич с размаха выбил скальпель из его рук. Тот звучно упал, подпрыгивая по кафелю, как резиновый мячик и приземлился у ног застывших пациентов. Весь коридор стал походить на музей восковых фигур, настолько все свидетели казались неподвижными. Застыла и Маша, зажимая себе кулак зубами, чтобы не закричать от ужаса и страха.

В голове стали проноситься картины прошлого, когда отца пытались реанимировать и спасти. Безрезультатно. Тогда тоже кричали, также громко, как сейчас отдавал команды Станислав Алексеевич.

Он, уже не обращая внимания на борьбу санитаров с обезумевшим напавшим, склонился над еще дышащей медсестрой.

"Жива."

Кровь хлещет у нее из шеи, которую рукой зажимает Станислав и кричит, чтобы везли каталку. Его белоснежный халат мигом пропитывается кровью, но рука сдерживает поток, зажав нужное место на шее. Взгляд сосредоточен и непоколебим. Случись сейчас бомбардировка со стороны Китая или США, он ни на секунду не отвлечется.

Медсестра дышала хрипло и рвано, из глаз стремительно уходила жизнь, даже кричать от боли у нее уже не было сил.

Безумного повязали, а медсестру увезли в операционную, с так и не отпустившим её шею хирургом.

"Он спасет её, он должен её спасти."

От потоков ветра, что принесла унесшаяся каталка, дверь процедурной захлопнулась, и Маша, наконец, отпустила кулак и завыла в полный голос. В душе так ярко звучала "Зима" Вивальди, словно поддерживая внутренний хаос.

Прижавшись к стене, она содрогалась от рыданий. Ноги подкосились и она сползла по стене, чувствуя, как её накрывает отчаянье. Она прикрыла глаза, но в голове ослепительным изображением, так и горели бешеные, налитые кровью глаза и выгнувшееся, словно от электрического тока, тело медсестры. Картинка сменилась, и вот она уже узнаёт Станислава Алексеевича. Он спасал медсестру, неважно, что недавно ей нахамил. Для врача жизнь пациента превыше собственных амбиций и дурного воспитания. Счет шел на секунды, кровь была повсюду.

Взглянув на свои носки, Маша увидела красные капли, словно напоминание в какой опасной близости находилась от участи жертвы. Всего лишь в шаге от вероятной смерти.

"Нет, она бы не умерла."

Он бы спас её, так же как сейчас спасает свою коллегу.

В голове сотни мыслей, но над всеми, довлело его напряженное, и что греха таить красивое лицо. Господи!

На моих глазах чуть не умерла девушка, а я думаю о нем.

Надо выйти, потом в душ. Наверняка, коридор уже пуст, а в каждой палате шло бурное обсуждение произошедшего. Как вообще сюда попал этот псих? Как больница допустила такую грубейшую ошибку безопасности? Как в его руках оказался хирургический инструмент? Вопросы, вопросы, и не факт, что Маша получит ответы, что она хотела их получить.

Спустя минуту или час или вечность, Маша наконец открыла заплаканные глаза и осмотрелась. В процедурной ничего не изменилось. Все те же стеклянные стеллажи, столик с медикаментами и все тот же запах дезинфектора, смешанный с лимонным душком одеколона Станислава Алексеевича.

В горле так и стоял ком. Сделав пару глубоких, судорожных вдохов Маша ощутила, что дышыться стало легче. Из приоткрытого окна так и задувал лёгкий ветерок, орашая молекулами свежего воздуха разгорячённое слезами лицо. Маша прикрыла глаза и попыталась представить себя на острове спокойствия и тишины посреди бушующего океана страстей. За дверью все так же слышался гул голосов и Маше не хотелось в него окунаться. Лучше еще посидеть здесь, наверняка скоро придет другая медсестра, с другой коробкой перчаток.

Незаменимых нет, и это истина пришла к Маше, когда отца на следующий же день после смерти заменили на рабочем месте, пока положение их семьи неуклонно ухудшалось.

Медленно поднявшись, скользя по гладкой стене, Маша ощутила, как затекли ноги, находившиеся в согнутом положении.

Прошла еще минута или час, а она так и стояла, не двигаясь, словно застывшая фигура в бесконечности бытия.

Притиснувшись затылком к прохладной стене, девушка медленно приходила в себя, но дыхание было все еще рванным от обильного потока слез, которые и сейчас лежали соленой влагой на губах.

Дверь скрипнула, открылась и Маша вяло перевела взгляд на вошедшего.

"Станислав Алексеевич."

Хладнокровный с виду, но в глазах все еще полыхал адреналин. Как давно все произошло? Как давно она здесь стояла? Как давно она была просто Машей Синицыной, жаждущей танцевать и стать знаменитой? Теперь только одно желание плескалось в дрожащем тонком теле, еще не оформленное, но такое дразнящее, как жужжание комара. Быть в его, таких надежных руках.

Станислав Алексеевич, все еще в операционной форме стоял и разглядывал опухшее от слез лицо, покрасневшие глаза, дрожащие губы и зажатые в кулаки руки. Красива ли она сейчас для него? Почему-то это её тревожило меньше всего.

— Она жива? — то ли вопрос, то хрип, вырвавшийся из пересохшего горла, но он понял, потому что почти таким же голосом ответил, отрывисто:

— Да. Успели. Состояние стабильно.

Услышав собственный всхлип, Маша почувствовала новые слезы и крупную дрожь, заставившую тело сотрясаться.

Спас, но разве могло быть иначе?

Он взирал на истерику, не отрываясь, и невольно сделал шаг к Маше. Небольшой, но такой неотступный.

— Почему ты еще здесь? Ну, утихомирься, все же закончилось.

На негнущихся ногах Маша приблизилась к мужчине. Шаг. Еще один и вот она буквально впечатывается в жёсткое тело, обхватывая трясущимися руками. Пальцы погладили влажные от пота волосы, ощупали шею, плечи, щёки, нос, лоб, словно проверяя наличие ран, готовые тут же залечить их своей нежностью. Она чуть его не потеряла. Сойдя с ума от мужского запаха и близости, она, не сдерживая порывов, прижалась мягкими губами к его твердым, неподвижным. Сейчас весь мир Маши сосредоточился в этом месте, в этом человеке.

Станислав Алексеевич не двигался. Казалось, он с легким, почти научным интересом наблюдал за вторжением в личное пространство. Но в глубине его глаз вдруг вспыхнул огонь возбуждения, когда Маша поцеловала его. Тело напряглось, дыхание участилось. Взгляд серых глаз обжигал, как пар от кипящей воды и вмиг Маша забыла все, что знала и умела. Мечты и планы превратились в молекулы и рассыпались, чтобы обратиться в безумное желание принадлежать этому мужчине.

"Чего же он ждет? Мне это нужно, разве он не понимает? Неужели хочет, чтобы умоляла?"

— Прошу, — вконец отчаявшись, прошептала она, сквозь поцелуи. Кончик языка прошёлся по горячим губам и Станислав Алексеевич дернулся. Прикрыл глаза. Когда открыл из его горла вырвался гортанный рык, а тело пришло в движение.

Резкий рывок рукой, и послышался щелчок замка пластиковой двери.

Глаза в глаза и больше нет врача и пациентки. Есть Стас и Маша, есть мужчина и женщина. Здесь только он и она.

Стас сделал затяжной вдох, словно пловец перед прыжком в воду и нырнул в Машу, захватывая в плен медовый рот. И не было в этом нежности, только желание покорять. Губы, язык, всё тело было уже в плену, но Маша и не намеревалась вырываться. Она упивалась властью над собой: жадными руками, которые в плотное кольцо обхватили её тонкий стан, низким голосом, шепчущим, какая она сладенькая, твердым горячим естеством, опаляющим даже сквозь несколько слоев одежды. Его напор пугал до дрожи, словно в нем проснулся, спящий века, оборотень. Маша трепетала от страха, но старалась отзываться, вкладывая в неистовый поцелуй всю благодарность и восхищение, что зиждилось на дне возбужденного тела.

"Я хочу его. Прямо сейчас."

Его касания обжигали кожу рук, спины, ягодиц, словно он раскалённым железом ставил своё клеймо. Но этого мало, она хотела больше, желала его всего — в себя. Слова были не нужны — шептали тела.

Длинные мужские пальцы запутались в волосах, пока женские деликатные, лихорадочно стягивали форменную рубашку, открывая для Маши доступ к совершенному телу.

Каким еще оно может быть у бога?

Плевать, что на него молятся все, плевать, что он не любит никого. В это мгновение, в эту секунду, в процедурной, что стала для Маши островом защиты, он принадлежал ей.

"Он мой."

Стас рывком задрал футболку и мгновение смотрел на дерзко торчащие соски на небольшой белой груди. Лишь мимолетный взгляд на, раскрасневшееся в страсти, лицо и его губы, как-то по-звериному прекрасно впились в соски. Маша пискнула от трепета, током разнёсшегося по всему телу. Стас стиснул рукой одно полушарие, другое продолжив изводить языком, и Маша почувствовала, как её сильнее засасывает в омут блаженства, и нет сил сдержать возглас. Его рука тут же зажала открывшийся рот. Болезненно, но так приятно.

Прохлада гладкой стены и пыл мужского возбужденного тела. Маша изогнулась, когда его член потерся о скрытую тканью промежность и всхлипнула, задыхаясь от собственного желания.

— Возьми меня, прошу, сейчас.

Его губы продолжали ласкать соски, как самую сладкую ягоду, вбирая в рот и перекатывая на языке. Тело дрожало, а его руки уже стягивали брюки, как кожу, оставляя обнаженным не только тело, но и душу.

Руки Стаса подхватили легкое тело под ягодицы, и к его удовольствию, Маша раздвинула ноги, как можно шире, открывая ему эксклюзивный доступ к самому сокровенному. Стас вновь возвратился к настойчивому поцелую, пока стягивал с себя штаны и белье.

Нет больше преград, остались позади страхи и ужас, что несла с собой такая близкая смерть.

Маша с волнением ждала, когда его член проникнет, чтобы сорвать чистый, нежный цветок невинности и превратить её в настоящую женщину. Его женщину.

Судорожный вдох и Маша почувствовала касание горячей, словно обтянутой шелком плоти к своей.

— Хочу, хочу

Она так этого желала, прямо сейчас, прямо здесь, но в её трепетный мир нирваны пробился его низкий хриплый недовольный голос, разрушивший всё:

— Ответь, черт возьми! Маша.

— Что?

— Это впервые? — Кивок. Ну конечно, впервые, никто не мог бы стать для неё желаннее, чем Сладенький.

Мгновение, и все закончилось. Ослабевшие ноги стояли уже на полу, а Стас тряс головой, стараясь прийти в себя.

Маша таращила глаза, не понимая, что происходит и он уже раскрыл рот, чтобы высказать что-то судя по пронизывающему взгляду грубое. В этот же момент ручка двери стала дергаться. Раздался нетерпеливый стук, и Стас ругнувшись, рывком поднял свою форменную рубашку и натянул.

— Стас, — еле слышный шёпот. Понятно же, что их не должны застать, но было больно чувствовать негатив волнами от него исходящий.

Что это с ним?

Он подобрал мятую женскую футболку и как, ребенка одел Машу.

— Станислав Алексеевич, Синицына, — процедил он сквозь зубы, демонстрируя истинное положение вещей. — В следующий раз, когда вас настигнет зуд в одном месте, потрудитесь подготовиться во избежание эксцессов.

— Подготовиться? Что это значит? — зашипела в ответ Маша и оттолкнула его руки, ошеломлённая его бестактностью. Сама натянула брюки и надела шлепанцы, наблюдая за ним исподлобья.

— Это значит: предохранение и защиту от сопутствующих половых заболеваний.

Обиженно вздрогнув, Маша отвернулась.

— Подробнее рассказать? — взял Станислав Алексеевич её за подбородок и повернул лицом к себе, заставляя смотреть в его поддернутые гневом глаза. — На будущее.

Будущее, в котором даже фантазии о нем выглядели сказкой.

— Обойдусь.

Станислав Алексеевич отошел и Маша невидящим взором, чувствуя, острую боль в груди смотрела на место, где он только что стоял.

В процедурную вошла та самая дама с модной стрижкой за сорок. Заведующая

— Станислав Алексеевич, все в порядке? — перевела взгляд с него на девушку. В ней чувствовалась острая ревность, но во всей позе наблюдался наигранный страх.

— Конечно. У пациентки Синицыной случилась истерика. Вам же, Марина Евгеньевна не нужно, чтобы по больнице носился еще один сумасшедший? — иронично спросил хирург.

Было удивительно наблюдать, как он из страстного заботливого любовника мигом перевоплотился в безразличного ко всему профессионала.

Заведующая проглотила едкий ответ и снова перевела взгляд на Машу. У той внутри клокотала злость и желание вцепиться ногтями в красивое, лживое лицо мужчины.

— Вы точно в порядке, милочка? Может вам, успокоительного назначить?

— Нет, благодарю. Станислав Алексеевич сработал получше любого успокоительного, мне даже спать захотелось, — проговорила она, не глядя на него, но кожей ощущая, как напряглось мужское тело. В комнате даже плотность воздуха резко изменилась, стало душно, как перед дождем. Но грома не будет, он не дождется сцены её унижения. Маше подумалось, что впервые она бы смогла сыграть Катарину из "Укрощения строптивой" Шекспира. Раньше в ней была лишь нежность, теперь она ощущала в себе полыхание гнева.

С этим Маша и вышла, протискиваясь между врачами, невзначай хлестнув Станислава Алексеевича по лицу волосами, как веткой дерева. Правда, случайно.

Она стремительно удалялась от места своего сорома и услышала только остаток фразы.

— Проверка уже в пути. Немыслимо! Как вообще психиатрическое отделение могло допустить подобное происшествие?

"Неинтересно, сейчас ничего не интересно."

Зайдя в палату, Маша наткнулась на пару любопытных взглядов. Короткие ответы. Сухие улыбки. Вспоминать произошедшее больше не хотелось. Слишком сильна была та буря чувств, что её захватила. Сначала из-за близости смерти, а потом из-за него.

Маша легла и уткнулась в подушку. Надо поесть, но желудку, как и ей самой уже ничего не интересно. Она пыталась вспомнить, когда в её рту в последний раз была хоть крошка, но на ум пришел только вчерашний завтрак. Сегодняшнее яблоко так и осталось лежать в сумке.

Обессиленное тело провалилось в сон — слишком короткий, потому что её тут же потеребила взрослая женщина в халате медсестры.

— Синицына, там мама ваша пришла. Спуститесь на первый этаж.

Мама, мама, как много счастья в этом звуке. Это то, что было сейчас необходимо: душевный разговор, ласковая улыбка, и теплое семейное объятие. Поддержка — без лжи и притворства.

Глава 7

Тяжесть поступков определяется их последствиями.

Сегодня я, чуть не изнасиловал, по сути, девочку — свою пациентку. Я прекрасно видел, что она находилась не в себе, была поглощена страхом, и это превратилось в безумие, которому я потворствовал. Меня даже не оправдывает, даже то, что я и сам находился, словно под тяжелыми веществами после получасовой борьбы за жизнь человека. Смог же и обезвредить Лунского и Романову спасти, но стоило чисто из любопытства вернуться в процедурную и проверить все ли в порядке с Машей. Синицыной, то есть. И все.

Один только вид ее заплаканного лица снес крышу. Как вообще лицо может быть привлекательным с заплаканными глазами и красным шмыгающим носом. Может.

Мыло в руке медленно поползло вниз, по груди, животу и тут же выпало, когда я сжал рукой возбужденный член. Именно в такое состояние он пришел и сегодня, когда я видел дрожащее в истерике тело. Инстинкты сосредоточились на сладко-соленых губах Синицыной, которыми она прижималась к моей разгоряченной опасностью коже, на движениях рук, которыми он с удивительной силой сжимала мои плечи. Невинность с неистовым безумием — самое невероятно притягательное сочетание.

И меня понесло, я упал в этот океан из слез и такого тихого «умоляю». Но я пришел в себя, я не совершил непоправимую ошибку. Вид ее невинной, совершенно нетронутой плоти заставил меня вынырнуть из чувственной нирваны и осознать, кого хрена я почти натворил. Почти. И не важно, что я уже жалею о не сделанном.

Я выключил душ, в котором смывал с себя всю тяжесть сегодняшнего дня и пот, которым покрылось мое тело на последней биопсии щитовидной железы.

Кожа покрывалась дрожью от прохлады, а я снова подумал о последствиях поступков.

Почти.

Сегодня Лунский почти убил Катю Романову, но он вряд ли понимал, зачем это делает. Человек в своем безумии становится подвержен самому страшному инстинкту — звериному, хищному, при котором рационализм это лишь фантазия психиатров, что пытались вылечить эту заразу. Но если Лунский ничего не соображал, то тот, кто помог ему совершить преступление, знал, что делал. Лунского Константина, шизофреника, потерявшего всю семью при ограблении, мало того что отвязали, так еще и всучили скальпель, чтобы тот себя убил. Других объяснений я не вижу. На вопрос «зачем» пусть отвечают следователи.

Сейчас меня должны волновать только отчеты по проведенным сегодня операциям и завтрашние выписки. Этим и займемся, как только найдем штаны.

Еще бы поесть, но это позже, хотя организм и требует свое.

После двух отчетов, желудок заныл сильнее и я взял телефон, чтобы набрать круглосуточную службу по доставке еды. Когда дежуришь двое суток подряд, а больничная кухня закрывается в шесть, пока ты на очередной операции, то невольно привыкаешь пользоваться благами цивилизации.

В голову опять пробрались мысли о Синицыной, и том съела ли она ужин, но я быстро от них избавился и стал ждать ответа с той стороны сети.

— Доброй ночи, ФудБум слушает.

Я только приготовился заказать ряд своих любимых блюд: сочный стейк, свежеиспеченную лепешку со овощами, как услышал тихий стук и скрип открываемой двери.

Это могло означать что угодно, от нового происшествия, вызова на срочную операцию или даже просто пациента, которому не спится. Бывали и такие случаи. С одним я даже проговорил всю ночь, вернее слушал его истории о путешествиях по миру — он умер на следующий день, потому что Рак все еще неизлечим.

Я отложил телефон и крутанулся на стуле, на котором сидел.

— Светлана, что случилось.

Дежурная медсестра, уже как полгода в меня влюблённая, как обычно что-то мямлила, боясь открыть рот шире и выдать свои чувства. Как будто о них кто-то не знал.

— Светлана, четче пожалуйста, пока я логопеда не вызвал или может быть позвонить вашему мужу?

Жестоко, но сработало. Она открыла глаза шире и громко произнесла:

— Там у Синицыной из тринадцатой палаты давление понижено, и пульс почти не прощупывается. Я подумала, что стоит поставить капельницу с глюкозой, но может ее лучше осмотреть? Её соседки говорят, что она так и не поужинала.

В голове зашумело, а сердце неистово забилось только при одной упоминании моей почти любовницы. А что там дальше?

— В смысле не поужинала? У нее совсем мозгов нет?

Я подорвался с места, и мельком взглянув на рыженькую медсестру, вылетел из ординаторской. Мысли о еде мгновенно стали неважными, а голод, еще пару минут назад заявлявший о себе достаточно громко, стремительно отступал.

Я шел спокойно, хотя и хотел побежать, думая о том, с каким бы удовольствием отшлепал одну небезызвестную девицу. Сделал то, что так и не сумел её отец — научил заботиться о своем здоровье.

В коридоре горело только пару ламп, создавая почти томное свечение, подходящее для триллеров или фильмов ужасов.

Я, открыв двери тринадцатой палаты всматривался в чернильную тьму, сразу улавливая нужный мне силуэт на второй кровати.

— Синицына, — я включил свет, когда вошел, совершенно не заботясь, о скорее всего уже спящих пациентках. За окном было темно, что создавало на окне яркое отражение происходящего.

Присев на нужной кровати и сразу вытащил из-под одеяла тонкое запястье, я подумал отчего-то насколько легко его сломать.

Соседки Синицыной конечно проснулись. Они сразу приподняли головы, и с любопытством присущим всем представительницам их пола, наблюдали за моими действиями.

Я без труда перевернул худое тело на спину, и посмотрел на бледное лицо, с подрагивающими ресницами. Потом проверил пульс, он почти не прощупывался, а дыхание было рваным. Стетоскопом проверил равномерное сердцебиение и потряс плечо.

— Синицына, откройте глаза.

Были бы мы одни я бы уже орал.

На худом лице синие глаза показались мне огромными, и я даже замер на мгновение, чувствуя, что задыхаюсь. Очнулся быстро и принялся задавать элементарные вопросы, на которые я и так знал ответы.

— Что значит, ты не помнишь, — процедил я сквозь зубы.

— Наверное, потому что у меня сначала адски болел живот, и я не могла ничего съесть, — огрызнулась она и на щеках выступил румянец. Ладно, хоть не умирала.

— Потом мне делали операцию, кажется вы, если не ошибаюсь, — попыталась пошутить она, а я отметил, что память в норме. — А потом на моих глаза почти умерла девушка. Это знаете ли не возбуждает аппетит.

— А днем, а ужин? — шипел я, чуть наклоняясь.

Она пожала плечами, что вызывало у меня просто лютое бешенство от того насколько она попустительствовала своему здоровью, когда совсем недавно я рисковал карьерой делая ей эндоскопию. Ладно, сделано это было из эгоистичных побуждений, но она-то об этом не знала.

— К ней мама приходила, а потом парень. Мы если честно и забыли взять ей ужин, — послышался виноватый голос пациентки, которой делали прижигание слизистой прямой кишки. Для меня все пациенты были не фамилиями, именами, а теми заболеваниями, с которым они у меня появлялись.

— В следующий раз не забывайте, — сказал я спокойно, но внутри кипело, как масло в моем автомобиле, раздражение. А вот его природа была мне неизвестна, и это точно не касается, только что упомянутого парня.

Я снова посмотрел на Синицыну, на всколоченные волосы, на припухшие губы, которые она то и дело облизывала, и не мог насмотреться.

Хрень какая-то. Все. Встать. Выйти. Дать задание Свете, чтобы поставила капельницу. Простые команды, но тело не слушалось.

Мы не прерывали поединка взглядов почти полминуты, хотя я знал насколько это всё выглядит странным и, судя по порозовевшим щекам девчонки, неловко. За нами наблюдали три пары глаз, и я ей сейчас действительно должен был отдать нерадивую пациентку на поруки Светлане и вернуться к заказу еды.

Должен был.

Но близость этого тела опять лишала разума и вызывали желание лично убедиться, что она поела. Нехорошо.

Такая забота о пациентах мне не свойственна, впрочем, ни с одним из них я не оказывался на грани половых отношений.

— Вставайте, — сказал я, и сам поднялся на ноги.

Пациенты переглянулись, и Синицына вскинула брови.

— А разве.

— Я что заикаюсь? Встаем, идем на осмотр.

— Но сейчас почти полночь.

— Вот именно и вместо того, чтобы заниматься своими делами я буду заниматься вашими. Встаем Синицына, — почти рявкнул я.

Она резко, зло скинула одеяло и рывком села. Я видел, как эти простые движения заставили ее побледнеть и задышать чаще.

Я раздраженно вздохнул, просто наклонился и поднял легкое тело на руки под дружный восхищенный вздох присутствующих дам.

— Это было очень невоспитанно и непрофессионально, — сообщила Синицына, когда я вышел с ней на руках из палаты.

— Когда в следующий раз решишь умереть, будь добра делать это не в моё дежурство.

— Вас только ваша работа интересует, — буркнула она, но поерзав, всё-таки устроилась удобнее и даже обняла за шею, обдавая меня еле слышным запахом малины. Вот кто поймет этих женщин? Душ она, значит принять успела, с парнем встретилась, а про еду забыла.

— Обычно это вполне справедливое утверждение, но учитывая, что я собираюсь тебя кормить, вместо того чтобы просто назначить глюкозу внутривенно, то несешь ты ахинею. Скажи, а все балерины такие дуры, или ты несчастливое исключение? — приподнял я брови и посмотрел на обиженное лицо. Нет, ну как можно быть красивой с таким выражением?

— Я не дура, — проворчала она. — Между прочим, я одна из немногих, кто прочитал почти весь список школьной литературы.

Я хмыкнул и закатил глаза.

— Не помогло.

— Что?

— Чтение говорю, тебе не помогло. Понимаешь признак интеллекта, это когда при долговременной боли, человек обращается в больницу, а не глотает но-шпу, как скитлс.

В этот же момент я толкнул двери и прошел в ярко освещённую ординаторскую с двумя столами для врачей, на которых стояли ноутбуки.

Я опустил свою ношу на диван и включил чайник, который как раз располагался рядом.

— Вы меня оскорбляете, — вздернула она подбородок, но резко побледнела. Очевидно, что головокружение на грани голодного обморока никак не сочетается с девичьей гордостью и желанием ее продемонстрировать.

— Я констатирую факт. Ляг пока. — Она подчинилась не в силах просто сидеть. Я нашел в шкафу хлебцы, протянул ей и спросил: — Что будем есть?

Вся ситуация напоминала фантасмагорию. Я и с коллегами никогда не ел за одним столом или даже в одной комнате, а тут собираюсь отужинать с пациенткой. С красивой и желанной пациенткой.

Но мужчине кроме секса нужна еда и урчание в желудке послужило напоминанием об этом.

— Роллы? — осторожно предложил я, хотя сам ненавидел эту азиато-европейскую дрянь, от которой восточного, осталось, разве что название.

— Если честно, сейчас я готова съесть и вас, — еле слышно шептала она и я ухмыльнулся. — Лучше, что-то более зажаристое, хрустящее и аппетитное.

— Латиноамериканец?

Смешок вырвался из полуоткрытого рта.

— Мужа можно белого, а попу как у Ким. Лучше стейк.

Я нахмурился, но ничего не сказал на странное высказывание и просто набрал нужный номер, радуясь что Синицына не была очередной фифой — завсегдатой суши — баров.

Если заметили, я изменила время, с настоящего на прошедшее

с "Я целую" на "Я поцеловал"

Мне так комфортнее.

Глава 8

Спустя полминуты Синицына, преодолев по всей вероятности, легкую дурноту, вызванную голодом, все-таки вернулась в сидячее положение. Вскользь, осмотрев внешний вид ординаторской, она принялась тихо хрустеть хлебцем.

Пожалуй, надо иметь талант, чтобы со столь рассыпчатого продукта не просыпалось ни крошки.

Стас опять залип и не мог оторвать взгляда от того, как аккуратно раскрываются ее губки, а зубы надкусывают наполненный клетчаткой и еще сотней неизвестных даже самим производителям микроэлементов, хлебец. Иногда она ловила его отрешенный взгляд, но сразу отворачивалась в сторону, принимаясь детально рассматривать ряд стеллажей, заполненных документами или узоры на линолеуме.

Чтобы как-то отвлечься от созерцания прекрасного, Стас прошел к столику с чайником и налил кипятка в небольшую кофейную чашку, коих здесь стояло еще три. Бросив чайный пакетик в воду, он с любопытством посмотрел на рафинад, но быстро, потеряв к нему интерес, протянул чашку на блюдце Синицыной. Сладкое она не ела точно.

— Вы сегодня дежурите, — тем временем произнесла она, не задавая вопроса, а просто, вспоминая недавние упреки в ее сторону. — Спасибо.

Стас кивнул и отошел на безопасное для меня и нее, расстояние. Сел на свое место и стараясь не отвлекаться, снова принялся за отчеты.

Заплутав в лабиринте собственного сознания, состоящего из медицинских терминов и наименований, используемых препаратов, Он пропустил то, как со спины приблизилась Синицына. Только ее тихий голос открыл ему путь на поверхность реального времени.

— Что такое эндоскопия?

Стас пару раз моргнул и посмотрел в медицинскую карту, в которую через плечо заглядывала Синицына. Собственно ее фамилия и стояла на листе рядом с названием процедуры.

Он даже и не понял сначала о чем речь.

— Способ осмотра некоторых внутренних органов при помощи эндоскопа, — объяснял врач, стараясь четко выговаривать незнакомые термины. — Это такой прибор. С помощью него я и удалил твой аппендикс, без обширного оперативного вмешательства.

Как еще проще сказать он не знал, но взглянув через плечо на ее сосредоточенное лицо, понял, что она вполне впитала информацию, и даже невольно восхитился этим.

— Такое стало возможно недавно?

— Сравнительно, — согласился он и повернулся на стуле. Это резкое движение испугало ее, и она чуть попятилась.

— Эта процедура. Она дорогая?

— Я же говорил, что от тебя ничего…

— Я знаю, поняла, — заверила она и Стас расслабился, что ему не придется еще и ей всё разжёвывать. В отчете он привел неоспоримые доводы в необходимости данной операции для конкретной пациентки, чтобы не возникло вопросов в диковинной инициативе.

Она взирала на Стаса некоторое время, словно что-то выискивая, а потом задала вопрос, не сумев сдержать женское любопытство, особенно подпитанное тщеславием. Наверняка она хотела услышать, как сильно он влюбился в ее красоту и покорен ее тонким станом. Не хотелось бы ее разочаровывать.

— Зачем вы это сделали?

Стас ждал этого вопроса с того самого момента, когда понял, что она стоит за спиной. Он приготовил ответ заранее, но слишком поспешно и пожалуй, взволнованно проговорил:

— Это процедура проводится пару раз в год в рамках поддержки студентов Москвы.

— Вы лжете, — быстро ввернула Синицына и стала заламывать руки, ожидая ответной реакции.

Занятное заявление. Пусть она и права, но откуда могла знать?

— Инопланетяне похитили твой разум и теперь ты с помощью внутреннего детектора лжи должна угробить землю? — оскалился он, хотя предполагал, что она не оставит свой упрёк.

— Нет, — усмехнулась Синицына краешком губ и переступила с ноги на ногу. — Я же балерина.

Стас впал в ступор от такого заявления, сказанного ироничным тоном и чуть не рассмеялся. Сдаётся, она искренне верила в то, что говорила.

— Не понял, как твои па помогут… — замолчал Стас, потому что, осознал. Люди занятые хореографическим искусством в первую очередь смотрят на тело собеседника, на его язык жестов и только потом слушают слова. «Женщины любят ушами» Это заявление не про танцоров.

— Язык тела, — подтвердила она догадки врача. — Я вижу ложь издалека.

— Похоже с друзьями у тебя туго, — сказал он резко, хотя не чувствовал ни обиды, ни злости. Отличный талант распознавать ложь, хоть и тяжело ей будет с ним.

Она некоторое время молчала, словно обдумывая ответ, но произнесла спокойно:

— Вы правы, друзья быстро отсеиваются.

— Зато есть парень? — вспомнил слова соседки Синицыной и снова ощутил внутреннее раздражение.

Девушка вскинула брови и улыбнулась довольно, даже с хитринкой.

— Сальников не мой парень, он просто… — она сжала губы, обдумывая ответ. — Мы просто танцуем вместе. Так вы не ответили…

Телефон внезапно зазвонивший на столе дал Стасу возможность отсрочить разговор о правде, которого она ждала. Он, не без облегчения оставил ее одну и умчался на первый этаж, чтобы забрать заказ у курьера, одетого в привычную желтую форму. Туда бегом, словно от чумы. Мужчина бежал, перескакивая через две ступеньки. Обратно же возвращался медленно, предчувствуя катастрофу, что скоро могла его настигнуть. Он понимал всю опасность той близости, которая между ними возникла, того притяжения сквозившего в воздухе при каждой встрече. Осознание, насколько они похожи в своем желание познать истину человеческих поступков пугала и манила.

Стас не планировал испытывать какие-либо чувства, кроме краткосрочного влечения, и собирался подавлять в себе любые ростки позитивный эмоций. Все просто. Есть она и ее привлекательное тело, которое подарит пару замечательных часов. Дальше Стас буду и дальше клянчить лабораторию, а она и дальше танцевать со своим Сальниковым.

Стас решил оставить пока эти мысли, чтобы симпатичный детектор лжи не раскрыл его и с удовольствием стал наблюдать восторг в глазах Синицыной при виде прожаренного стейка, с которого стекал сок и доносился невероятный мясной запах и овощного салата, политого бальзамическим уксусом.

Она в предвкушении потерла ладони, недавно помытые в стоящей в углу раковины. Такие были почти в каждом помещении. Чистота же залог здоровья, жаль что нельзя также легко смыть мылом грехи и грязные помыслы.

Когда она облизала губы, Стас повторил это движение за ней, вот только не думы о еде довлели над его телом.

Желудок заурчал, напоминая ему, цель данного мероприятия и Стас с жадностью принялся за сочное мясо, краем глаза наблюдая, как белые зубки вгрызаются в прожаренную плоть. Наверное, не стоило думать о том, с каким наслаждением он и сам несколько часов назад впивался в плоть, ее белой, как снег груди, как вбирал в себя вершины сосков. Розовых и таких дерзких.

Синицына в итоге не съела и половины своей порции, а уже откинулась на спинку дивана и счастливо вздохнула, отчего по телу Стаса прошла дрожь. Природа её была хорошо известна.

"Кажется, пора это заканчивать."

— У меня ощущение, что я нашла гроздь земляники, в огромной непроходимом лесу, заросшим папоротником.

"Отличное сравнение, вот только к чему оно относилось? Или к кому?"

— Я рад, — сказал и вытер губы салфеткой. Стас принялся за чай в ожидании новой серии вопросов.

Она не разочаровала.

— Вы не ответили.

— Был занят, знаешь ли, тем, что забивал для тебя мамонта.

Её тихий смех дарил какое-то новое ощущение света внутри напряженного тела. Стас расслабился и тоже откинулся на спинку дивана, обтянутого искусственной кожей. Плечи, такие разные по размеру, почти соприкасались, и Стас чувствовал жар, исходящий от ее насыщенного пищей тела. Еда, как топливо для человеческого организма, дает энергию и повышает температуру тела.

Она повернула голову, почувствовав напряженный мужской взгляд, и словно проникла ему под кожу своим, заражая кровь новой болезнью. Стас только надеялся, что найдет от нее лекарство.

Так легко представить, как они лежат в одной постели, расслабленные после неистового соития. Именно таким она должно быть между ними, потому что Стас знал, насколько непреодолима тяга. Пусть это всего зов инстинктов, которые выбирают существу лучшего партнера для создания более совершенного потомства.

— Станислав Алексеевич?

Стас решил, что не будет ей врать. Если ей хочется узнать, какой он на самом деле, значит, так тому и быть.

— Я хотел тебя трахнуть и не собирался ждать неделю, а потом еще месяц, когда тебе позволят физические нагрузки, — очень вкрадчиво заявил он и стал с интересом наблюдать за изменениями в выражении её лица.

И было на что посмотреть. Щеки раскраснелись, глаза открылись до невозможности широко, а через губы стали вылетать рваные выдохи.

— Вы, вы… Негодяй — Она словно задыхалась, не веря тому, что я не лгу. Она должна была понять это. Она резко отвернулась и отодвинув со своего пути столик, все еще заваленный едой, встала. Я даже удивился тому, что он на колесиках, но быстро вернул внимание к вскочившей девушке, которая замерла с прямой, как палка спиной на середине помещения.

— Вы всегда проводите дорогие операции своим будущим любовницам?

Я усмехнулся и поднялся с дивана, на котором еще секунду назад так было приятно находиться. Я неслышно подошел к ней сзади, чувствуя волны обиды и гнева, исходящие от нее. Только непонятно, с чего бы ей обижаться на правду, которую она так ждала.

— Помнится еще вчера ты сама раздвинула передо мной ноги и буквально умоляла меня, тебя взять.

— Я была не в себе, — воскликнула она и резко обернулась. Увидев меня так близко, она вдруг замахнулась рукой, но я успел перехватить тонкое запястье в сантиметре у своего лица.

Она смотрела на меня злыми от обиды глазами, в которых мелькнули слезы. Её наивность поражала, и мне захотелось развеять последние иллюзии. Она дернула рукой, но сжав запястье сильнее я повел ее руку к своему давно вставшему члену, чтобы она понимала, что в наших отношениях нет места романтике.

Она возмущенно охнула и отдернула ладонь, словно обожглась, но я прекрасно видел ее взгляд, которым она наградила хоть и мельком, скрытое больничными брюками желание.

— Ты не рациональна, — скривил губы в усмешке, и увидел на ее глазах слезы. — Злишься на правду, а ведь я мог просто соблазнить тебя. Вчера мы убедились, как легко это сделать.

— Неправда! — убеждала она не меня, а себя. Её юное сердечко пыталось осознать, что тот герой, которого она увидела и которому хотела отдаться, просто фантазия. Это была работа. А она всего лишь одна из многих. И доказать это не составит труда.

— В состоянии аффекта, — громко заявила она, — человек способен на страшные безумства, и в другой ситуации вы бы мне были неинтере…

Резкий шаг вперед и вот моя рука захватила тонкую шею, чуть сдавливая, а губы впечатались в её. Она забилась как бабочка в моих руках, пока я тисками сжимал её шею и хрупкое плечо. Её ногти вонзились мне в кожу на руках, которую она пыталась расцарапать, но я продолжал прижиматься к её тесно сжатым губам.

Я дернул волосы на затылке и губы в крике раскрылись, давая мне возможность пробраться языком внутрь и овладеть её невинным ртом. Я не давал ей и шанса освободиться, заявляя свои права мужчины на покорную женщину, доказывая, насколько она ошибалась. Я рывком прижался к ее бедрам своими, чтобы она ощутила всю величину моей эрекции. Она снова ахнула мне в рот и чуть-чуть сама потерлась об меня, скорее всего невольно.

Я тут же сменил темп поцелуя и стал не только брать, но и дарить удовольствие. Она затрепетала, и, перестав, царапать в кровь мои руки, обняла и сама стала ласкать мой язык своим. Меня как током пронзило, насколько все тело напряглось от возбуждения и предвкушения неизбежного. Ждать я больше не хотел, тем более такое ласковое: «Стас» заводило неимоверно.

Я и сам не осознал как, но через минуту она металась уже подо мной, пока я прижимал ее к дивану, неистово целуя нежные губы, пока мои руки сжимали плоть её ягодиц. Она подалась мне навстречу, длинными ногами обхватывая бедра и скрещивая их за спиной. В хорошей растяжке много пользы.

Я задрал ей футболку и сразу впился губами в острые, уже возбужденные соски. Стоны стали перемежаться с всхлипами, а ее пальцы оттягивали мне волосы, разнося по телу новые прокатывающиеся спазмы предвкушения.

Член стал неприятно тереться об ткань боксеров, но прежде чем осуществить вторжение в девственные глубины, нужно было убедиться, что она готова.

Я быстро сжал рукой ее грудь, пока другая все также находилась в плену моих губы и повел дорожку касаний вниз, по нежной уже влажной от испарины коже плоского живота и дальше. Задел широкий пластырь и нашел наконец вход в рай. Я раздвинул половые губки и не ощутил со стороны девушки сопротивления. Провел по промежности вверх вниз, собирая пальцами влагу, и услышал возносящий мое эго до небес, вскрик.

Я быстро нащупал особо чувствительное место. Потом пальцем нашел влажный, тесный как перчатка вход и проник туда, растягивая подготавливая лоно для моего скорого вторжения, чувствуя вибрация плоти и слушая сдавленные стоны.

— Стас, о Стас! Это так…

Значит готова, как впрочем и я. Одна рука продолжала доводить юное тело до исступления, пока вторая рука пролезла в собственный карман. Я нащупал скользкий квадратик, который я сразу достал и поднес ко рту, чтобы надорвать фольгу.

Я никогда не трахался без презерватива и если днем я и находился во власти адреналина, то сейчас полностью осознавал происходящие и предвкушал, то удовольствие, что ждет меня в девственной киске.

Ничто так не мешает страсти, как защита, ничто так не портит радость секса, как барьер из резины, который разделяет два тела.

Пока Синицына выстанывала мое имя, пока она металась в предвкушении оргазма, к которому я мерно подводил ее рукой, все чаще поглаживая чувствительное место, я уже сподобился натянуть презерватив и приставить член к раскрытым моими пальцами лепесткам.

Она замерла, словно кто-то тумблером выключил всю, наполнявшую её энергию. Она резко открыла глаза, в которых был страх и непонимание. Она взглянула на меня, уже покрытого испариной, на свою оголенную грудь и на зачехленный член, который был приставлен ей между ног, как скальпель к коже, готовясь проникнуть внутрь.

Она вскрикнула и резко толкнула меня в плечи, но так и не смогла сдвинуть с места. Если это новая игра в недотрогу, я готов поиграть, но позже, после того, как завершу начатое.

Я надавил членом, проникая чуть глубже, но она внезапно завизжала и снова попыталась оттолкнуть меня, а потом и вовсе ладонями шлепнула по ушам. Я взвыл и резко вскочил, чувствуя головокружение и звон в месте удара.

— Блять, ты чего творишь?!

— Я же сказала, нет! — воскликнула она и спрыгнула с дивана, натягивая футболку и быстро подняв с пола свои штаны и белье, которые, я оказывается полностью умудрился с нее снять.

— И чем тебя не устраивает секс в презервативе, — спросил зло, все еще потирая уши и думая о том, где она могла научиться такому приему.

— Меня не устраиваете вы, — она уже оделась и гордо направилась на выход. Не так быстро. Подергав, запертые заранее двери, она застыла.

Я привел себя в порядок и подошел к ней вплотную.

— Ты крайне нестабильна, тебя кидает то вправо, то резко вверх, — шипел от злости ей на ухо.

— Я так понимаю, что моим врачом вы уже не будете? — ехидно спросила она, не поворачиваясь ко не лицом. До этого момента я не задумывался над этим, но она сказала все верно. Наши отношения давно вышли за рамки, врач-пациент.

— Ты права, уже нет.

— Тогда думаю нам больше не о чем разговаривать.

Что за херня?

Я резко развернул ее к себе лицом и толкнул к двери, нависая сверху. Её макушка еле доставала мне до носа.

— Ты совсем сдурела? И чего ты ждала от меня, признаний в любви? Предложения о замужестве.

Она молчала.

— Да не будь ты такой наивной. Это просто секс. Уверяю тебя, многие танцовщицы занимаются им за деньги.

— Не надо меня причислять ко всяким…

— Не надо строить из себя невинность, — резко, от неудовлетворенного желания говорил, прекрасно зная, куда давить. Я всегда знаю куда надавить сильнее. — Сколько бы женщины не бились за свои права, только задницей они карьеру и могут построить. Тебе придется трахаться, чтобы исполнить мечту.

Пощечина была ожидаемой и предсказуемой. И наверное, я не остановил её руку, чтобы ее жар меня охладил. Я злился на себя, на нее. А она приготовилась ударить снова, но я перехватил ее руку и поцеловал обиженно поджатые губы.

Она оттолкнула меня с удивительной для ее хрупкого тела силой.

— Вот увидите, я не стану такой, как все. Я другая!

Я молча смотрел в синие, как море глаза и хотел сказать, что каждая вторая считает себя другой, но промолчал. Что-то в её заявлении показалось мне убедительным, возможно та сила, с которой она в себя верила.

Я достал из кармана ключ и открыл ей двери.

— Завтра придет новый врач и осмотрит тебя. Меня завтра все равно не будет в больнице.

Она посмотрела на меня, еле сдерживая желание спросить, куда я направлюсь. Я не стану говорить, что мне завтра на конференцию и не спавши двое суток, я не возьму свой ситроен, а буду отсыпаться в такси.

Сдержала желание и отвернулась.

— Счастливого пути Маша.

— И вам Станислав Алексеевич, — сказала она, не оборачиваясь и ушла во мрак коридора, оставив меня неудовлетворенного любоваться грациозностью шага в обыкновенных тапочка и легким покачиванием бедер.

Глава 9

— Возьми меня, сделай своей.

В темноте палаты, освещаемой лишь, льющимся из окна лунным светом, его поджарое тело казалось огромным. Стас нависал над Машей, как воин, всем своим видом показывая, насколько она перед ним беззащитна. Она чувствовала себя в его руках добычей и ей нравилось это ощущение беспомощности. Всё осталось позади — неуверенность, планы, мечты, проблемы. Вся её жизнь в этот момент сосредоточилась на этом мужчине.

— Стас.

Маша скользила взглядом по его, словно высеченным из камня мышцам, сосредоточенному лицу и изнывала от невыносимого желания покориться.

— Прошу, — шептала она в тишине ночи, и он с неким подобием улыбки стал приближать своё лицо к её. Его тело заслоняло для Маши свет, создавая тёмное интимное пространство, в тесноте которого она задыхалась от возбуждения. Его губы были уже так близко, как вдруг он стал трясти её за плечи и кричать:

— Синицына! Синицына!

Она медленно выплывала из потока сладостной дремы, пытаясь открыть, как будто налитые свинцом глаза. Её ещё раз тряхнули за плечо и позвали.

— Да, слышу я, — простонала Маша в подушку. Она обнимала её двумя руками, подспудно желая защиты от всех невзгод и проблем.

— Вставайте, и в процедурную, — проскрипел над её головой женский голос.

Да, это точно не Стас.

Она наконец, смогла разлепить веки. Ощущение песка в глазах и грязи во рту вызвали отвращение и Маша поморщилась.

— Фу, — проворчала она, поворачивая голову, пытаясь размять затёкшие мышцы шеи

Чтобы я ещё раз так поздно легла.

У Маши была замечательная привычка, многим казавшаяся дикой. Она старалась ложиться в девять и вставала прямо за рассветом. Она всегда успевала застать в небе розовые краски зари, чувствуя себя бодрой и готовой покорять мир. Ранний подъём дарил возможность насладиться тишиной городского утра, когда моторы машин ещё не заводились, а по асфальту редко можно было услышать цоканье каблуков. Ей нравилось подолгу смотреть на эту пустоту и представлять себя единственным человеком в заброшенной цивилизации.

Но вскоре выходили из подъездов первые жители, разрушая невесомую красоту, и Маша принималась за занятия, которые не смогла доделать вечером, порой просто умирая от усталости.

Маша, помня о требовании медсестры, постаралась не тратить много времени на утренние процедуры, и не обращая внимания на всклоченные после сна волосы, решила только умыться и почистить зубы.

Когда рецепторы на языке ощутили мятный вкус зубной пасты, Маша невольно вспомнила поцелуй Станислава Алексеевича.

Стаса.

Живот всё ещё тянуло, а ноги были ватными. Такой она вчера ушла от него, перечеркнув для себя опасность соблазна поддаться на его опытность и привлекательность, такой она стояла сейчас возле зеркала, вспоминая казавшееся огромным тело, нависающее над ней. Нет, Стас не был огромным, он скорее походил на танцора или боксёра.

Она замедлила движения зубной щёткой, вспоминания его резкий взмах ногой. Её братья занимались Тхэквондо, где удары были не менее высокими, но более размашистыми. Возможно, кикбоксинг или еще какой-то из этих бесконечных диковинных названий боевых искусств.

Чтобы снова не нарваться на раздражающий писклявый голос медсестры, Маша поспешила в процедурную. Тут, конечно, не было ни ласковых прикосновений, ни интимных разговоров. Пухленькая сотрудница судя по бейджику Раиса, делала все быстро и точно, прекрасно зная свои обязанности и не создавая своими действия очереди в коридоре. Маше это было только на руку, она и сама хотела поскорее выбраться из помещения, которое было прямым напоминанием о чуть не совершенной ошибке.

Жаль, что она не свершилась.

Эту постыдную мысль поглотил страх, когда она проходила место, где чуть не произошло убийство. Маша прибавила шаг, чтобы поскорее добраться до палаты.

Надежда и Катя как раз собирались на завтрак.

— Ну, теперь, то мы тебя силком потащим, — заявила со смехом последняя, на что Маша только улыбнулась и кивнула.

— Я не против.

Когда она поняла, что завтрак больше не вызывает ни рвотных рефлексов, ни желания заболеть булимией, то решила что теперь вполне здорова. Это было просто волшебно, чувствовать, что тело не скручивают спазмы адской боли, голова не трещит, а ноги снова готовы пуститься в пляс.

Позже принимая душ, и чувствуя, как тонкое тело омывает тёплая вода, она ощутила себя счастливой. Долго намыливая себя любимым цветочным гелем, а потом, расчёсывая свои длинные шелковистые волосы, она всё время напевала себе под нос мелодию из «Кармен».

Это был очень порочный балет с резкими движениями, скорее походящими на удары ножа, но он ей нравился. Страсть в каждом па и в каждой сильной доле. Это будоражило чувства. Это возбуждало. Она вдруг подумала, что этот спектакль, с его острыми углами и надрывными движениями, напоминал ей Стаса.

Буду называть его Стас, все равно никто не слышит.

Мысли о хирурге, о балете, о влечении к первому и обожанию второго смешивались в единый клубок из тревожных чувств и сильных эмоций. Маша поняла, что интерес к Стасу не угаснет так быстро, как она того желала. Она всегда была привязчивой к людям и предметам искусства. Ей было тяжело начать читать или смотреть что-то новое. А музыкальный плей-лист не обновлялся несколько лет, как и список друзей.

Возможно, пора что-то изменить, для начала перестать фантазировать о молодом враче.

А получится ли?

Глаза Маши все время невольно ловили, проходящих, мимо её палаты, чтобы спрятаться, если заприметят Стаса. О том, что его нет в больнице, она узнала ближе к обеду, когда их с соседками пришла осматривать другой врач. И конечно, Маша была довольна и твёрдо для себя решила, что все к лучшему. Не станет волнений и трепета тела, никто не подвергнет её мечты сомнению и не станет своими поцелуями уносить в чувственный мир нирваны. И неважно, что из-за этого набегали на глаза слёзы, а губы дрожали от внутренних рыданий.

Все к лучшему.

Завтра выписка, и она забудет о привлекательном хирурге, как о страшном, возбуждающем сне.

Возвращаясь с обеда в свою палату, Маша заметила заведующую. Та ходила по этажам, проверяла работу персонала, как будто людям требовалось что-то напоминать или подсказывать. Марина Евгеньевна была важной, гордой птицей, похожей на ворону, которая раздражала персонал своим нелепым карканьем. И как все представители этого вида, предпочитала яркие, привлекающие внимание вещи.

Красный пиджак с рукавами колоколом, белая юбка с бахромой и перламутровые бусы. Возможно, это и выглядело модно, словно дама сошла с обложки журнала «Вог», но Маше казалось безвкусным и вычурным.

Сама она предпочитала спокойные пастельные тона в одежде и в быту, которые не оттеняли ее красоты, а подчёркивали нежный цвет лица, глубокие синие глаза и блеск волос, не тронутых химией.

Это конечно замечали и часто делали комплименты. Правда, осознание собственной красоты к Маше пришло довольно поздно и вызвало немало волнений и сложностей.

С самого детства она танцевала, дружила с Андреем Сальниковым и другими девочками с бальной школы, помогала нянчить двух братьев. Собственная внешность ее не волновала, пока однажды гость в балетной школе не заметил:

— Ба, да у вас тут настоящий самородок. Она просто прелестна, — восхищался заезжий преподаватель из Петербурга, города, известного своими талантами.

— Вы правы. Синицына не только хороша собой, она еще великолепно себя держит. — смотрела прямо на неё преподаватель Милана Олеговна, когда-то подающая надежды балерина. — Мария в центр. Аллегро и Кабриоль

Она, чувствуя на себе взгляды присутствующих: заинтересованные оценивающие и завистливые, продемонстрировала несколько изученных движений и сделала это по её собственному мнению так, как было нужно.

— Ну что ж, камень еще точить и точить, — проговорил, кивая чему-то своему седовласый танцор Михаил Валерьевич, а потом увел преподавателя в сторону для более приватного диалога.

Девочка, полная счастья и радости — её оценили, дали шанс на будущее, — повернулась к своей группе и не увидела поддержки ни у кого. Только ненависть и ревность.

Это не было похвалой в прямом понимании, но её выделили из двадцати девочек в группе и это стало концом нормальных отношений с ними.

Люди с блестящими талантами так называемые гении, часто одиноки. Ими восхищаются, их ненавидят, перед ними раболепствуют, но никогда не примут в обычное общество. Общение с выдающимися личностями, если не принижает достоинство простого человека, то собственную значимость низводят.

Эту истину Маша поняла лет в пятнадцать.

В то же время, привыкшая к простому общению девочка и не заметила, как парни в школе, в которой она появлялась не столь часто, стали приглашать ее на свидания, делать комплименты и дарить подарки. Девочки из ее класса, с которыми она и так общалась постольку, поскольку из-за нехватки времени, стали демонстрировать ей острое неприятие.

— Это стадо, — лишь пожимал плечами Андрей — её друг, когда она приходила к нему рыдать о несправедливости жизни.

— Но я же ничего им не сделала. Я вообще, прихожу только сдавать контрольные.

— Сам факт твоего существования бесит их. Стань выше этого, научись защищаться и перестань плакать, тебе это не идет.

Её пришлось научиться.

Девочки в школе, озлобленные на постоянное к ней внимание, часто подкарауливали возле дома. Выбор был только один: лечь и позволить себя избивать или вспомнить уроки отца по самозащите. Она постояла за себя, находя для ударов такие места, о которых девочки и не подозревали.

Кто же знал, что она начнет давить на пальцы и лупить по ушам.

К мальчикам из класса, которые с азартом наблюдали за женской дракой, а кое-кто даже снимал, Маша стала относиться, как к грязи. Хотите дарить подарки, пожалуйста, но не трогайте и не надейтесь на свидание.

Лишь спустя два года она ощутила в себе странные непривычные желания. Худые девочки физически развиваются медленнее, но однажды выступая на сцене, двигаясь в такт надрывной музыке, создавая руками и ногами красоту танца, она ощутила томление внизу живота.

Её возбуждал балет, её будоражила сцена, само движение. Со временем тело стало отвечать на ласку рук и ей захотелось понять, то, о чем другие девочки и мальчики говорили лишь шепотом.

После репетиций и выступлений она позволяла себе спрятаться в ванной комнате и довести возбуждение до логичной кульминации. Сбрасывая напряжение, она не оформляла его в какой-то определенный образ, она просто парила по волнам экстаза, но не сегодня. Пальцами Маша ласкала себя между ног, четко понимая, кого она хотела увидеть рядом.

Пальчиком она впервые проникла внутрь, вспоминая умелые, такие приводящие в восторг ласки Стаса В голове появилась порочная фантазия соития прямо на сцене под яркими софитами, в которых два тела будут, словно наполненными светом. Из горла вырвался хрип: Стас, а в глазах поплыли пятна.

Почему же раньше её не интересовали парни. Пару свиданий так ничем и не закончились. Ей было просто неприятно наблюдать за откровенным враньем своих поклонников, которые рассказывали о победах на любовном фронте, каких-то деньгах, или влиятельных родственниках. На даже эти красивые, высокие парни не вызывали и тени влечения танцем. Но даже его перекрыли мысли о хирурге.

Выйдя из ванной, она увидела, что соседки ждут её, чтобы отвести на полдник, но она отказалась, клятвенно пообещав съесть весь ужин.

— Тогда я возьму за тебя? — скромно спросила Надежда. — Там сегодня творожная запеканка.

— Конечно, — улыбнулась Маша, а я пойду пока почитаю.

Этим она и занялась до самого ужина, погружаясь в мир опасных героев Сандры Браун. Ей нравились эти тяжелые эмоционально и легкие в прочтении романы, про сильных женщин и страстных мужчин.

Как и обещала, Маша съела весь рис с рыбной котлетой, удивительно вкусной в отличие от университетской столовой и даже согласилась похрустеть хлебцем. Надежда уговорила её взять угощение взамен отданной запеканки.

Соседки были удивительно милыми и не старались, как ровесницы, задеть Машу за живое, за что получали ответные улыбки и вежливое вполне откровенные ответы на вопросы. Но Маша видела, что они часто переглядываются, словно боятся что-то спросить.

Она раздраженно отложила роман, остановившись на трогательном моменте воссоединения возлюбленных, и посмотрела на взволнованных женщин. Их лица были наполнены тревогой, словно им предстояло сообщить о том, что аппендикс удалить не удалось и Маше нужна дополнительная операция. Она даже хихикнула:

— Так, ну в чем дело? Я что-то не то сказала и как-то повела себя некрасиво?

— Нет, нет, Мань что ты. Просто мы…

— Волнуемся, — помогла Катя Надежде.

Маша мягко заулыбалась. Она, похоже, успела прикипеть к этим таким милым и простым женщинам.

— Что случилось?

Тут Надежда словно, оттягивая нужный момент, стала копаться у себя в косметичке, размером напоминающую дорожную сумку. Наконец, с победным возгласом, она достала тоненькую расческу и похлопала по месту на заправленной одеялом кровати рядом с собой. Катя в это время выглянула за двери, осматриваясь, словно им предстояло выкурить тут пару косячков и прикрыла их.

Маша со смехом наблюдала за нелепыми действиями соседок, уже готовясь к самому страшному: от признания в любви, до попытки убийства.

— Давай, я твои шикарные волосы заплету? Ты не против? — вдруг услышала она предложение Надежды.

— Нет, — с энтузиазмом пересела Маша, облегчённо вздохнув. — Я сама очень люблю плести. Обычно приходится самой.

— Разве у тебя нет подружек? — удивлённо спросила Катя.

Маша с невыразимым скептицизмом воззрилась на нее и покачала головой.

— Как-то не сложилось. Ну, давайте. Колите вашими шпагами любопытства. О чём вы, там так заволновались?

Надежда уже расчесала длинное полотно волос, и начала перебирать прямые пряди для косы, в которых, казалось, запутались солнечные лучи. День был еще в самом разгаре, и палата была залита светом из окна.

— Ты вчера поздно вернулась, — осторожно начала разговор Надежда, прощупывала почву, но Маша сразу погрузилась в трясину собственного стыда и воспоминаний о влечении. Не то чтобы девушка должна была что-то объяснять, но стало некомфортно и она покраснела.

— Я думала, вы спите.

— Он тебе что-то сделал, да? — резко вскочила Катя, увидев её выражение лица. — Подонок. Мы должны подать жалобу на него. Эти мужчины уверены, что им все позволено, что они держат нас у себя в ногах, но мы докажем, что женщина не слабый пол.

Она ходила из угла в угол, как загнанный зверь, озвучивая стратегию борьбы со всем мужским родом. Все попытки остановить, доказать что-то её, прерывались лишь взмахом руки и новым потоком эмансипированной речи.

Маша жалобно посмотрела на Надежду, задрав голову.

— Катя сядь. — потребовала женщина, направив расческу на Катю. — Маня и слова вставить не может!

Та, задыхаясь, от праведного гнева наставила, как перст судьбы на Машу, палец, прогрохотав:

— Признавайся, что с тобой сделал этот негодяй?

Возникла пауза, наполненная дыхание трех женщина: взволнованного, гневного, и болезненного. Надежде прооперировали легкие.

— Накормил, — чуть слышно ответила Маша.

— Что? — опешила Катя, а Надежда от удивления сильно дёрнула за волосы, чем вызвала у Маши вскрик.

— Извини, детка.

— Накормил?

— И все?

— И все.

Конечно, Маша не обманула, но и не сказала всей правды. Она и не собиралась никому признаваться, как млела от настойчивых ласк молодого врача, как возбуждалась от его поцелуев, как желала ощутить его в себе.

— Он заказал стейк, напоил меня чаем. Мы поели, поговорили и попрощались.

Женщины снова переглянулись, не в силах вымолвить и слова, а Маша рассмеялась, наблюдая за их вытянувшимися лицами.

— Ну, зачем ему рисковать карьерой ради какой-то пигалицы, — грустно усмехнулась она, осознавая, насколько это было правдой. — Зачем, я ему?

— Ты давно в зеркало смотрелась? — напомнила Надежда. — Была бы у меня такая дочка… или внучка, — проговорила она, завязывая кончик косы резинкой. Ей в свой время повезло родить трех сыновей, которые с завидным упорством приносили ей внуков-мальчиков.

— Вы бы закрыли ее дома и никому не показывали? — стала щупать свою голову Маша и встала, чтобы подойти к зеркалу.

Катя посмеялась и вернулась на свое место.

— Все равно, он на тебя запал, — твердо заявила она. — А тебе хотелось чего-то такого? Всё — таки он такой…

Маша внутренне усмехнулась, думая о том, как быстро Катя меняет свое мнение. От ответа её избавил звонок телефона. Она посмотрела на экран:

— Мама пришла, пойду, спущусь.

— А парень придет? — спросила участливо Надежда, с восхищением смотря на творение своих рук на голове Маши.

— Сальников просто друг, — в который раз напомнила девушка, а потом хитро улыбнулась. — Обещал, что придет.

— А почему он не парень? — полюбопытствовала, Катя, уже доставая свою толстую книжку.

— Ну, он потерял свой шанс, когда стал спать со всеми, кто был на это согласен. — пожала Маша плечами. — Мой мужчина должен любить меня одну, — резко ответила Маша и еще раз, мельком взглянув на себя в зеркало, вышла за дверь. Как только прозвучал щелчок замка, она услышала тихий голос Надежды:

— Такая она еще наивная.

Глава 10

В холле городской больницы, единственном месте встречи пациентов с родственниками стоял невообразимый шум. Здесь собирались больные со всех отделений, кроме инфекционного, чтобы поведать ужасающую истину о российской медицине. Отвратительное, пресное меню. Невнимательный персонал, невообразимо ранние процедуры. Долгие часы безделья и скучные соседи.

Маша только фыркнула на всё это. Особенно её позабавило: Отказ медсёстры, продемонстрировать грудь, а ведь его — худого паренька в чёрной футболке с изображением известного репера — это бы быстро поставило на ноги. Наверное, упоминать, что он усиленно махал руками, показывая размер бюста, не стоит. Все эти возмущения, за редким исключением Маша слышала краем уха, когда, спустившись, из своего отделения невольно замерла, окунувшись в океан из голосов.

Сделав глубокий вдох, Маша по привычке абстрагировалась от внешнего шума, и, перекинув тяжёлую косу за спину, поспешила к своей матери — Маргарите Синицыной.

Весь разговор с матерью Маша не могла выкинуть из головы слова Надежды. Её очень задевало, что уже второй человек упоминает её наивность. Она всегда была тверда в своих принципах, но в действительности ещё просто не встретила человека, способного ввести её в искушение. До вчерашнего дня. Сейчас такой человек был. Но она не отдалась ему на милость, показав себя сильной, способной противостоять опытному привлекательному соблазнителю.

<i>А не врёшь ли ты?</i>

Стыдясь, она понимала, что всего секунда отделяла её от падения в эту пропасть удовольствия и чёрт возьми, как же хотелось туда окунуться. Ощутить в себя эту раскалённую твёрдую плоть, которую не то что потрогать боялась, посмотреть не могла. Но хотела, до одури, до онемения в пальцах. Взять в руки, погладить и заставить Стаса самого умолять её о пощаде.

— Маша, ты меня не слушаешь? — Маргарита щёлкнула пальцами перед её лицом.

— Прости, задумалась. Я слышала, что начальник хочет тебя повысить. Верно? — неловко спросила Маша, виновато вжав голову в плечи.

— Правильно, — улыбнулась мама, и погладила ладонь Маши в своей руке. Таким жестом демонстрировалось, что разговор действительно важен и ей нужно всё внимание дочери. — Но повышение несёт за собой увеличение рабочих часов и командировки, — тем временем продолжала она говорить.

— Командировки? — удивилась Маша. — Я думала Олег Павлович не любит разъезды.

— Я же говорю, ты меня не слушала, — мягко пожурила Маргарита. — Он и не любит, а вот его младший брат — Валерий Михайлович, очень даже. И в поездках ему нужна не фифа из отдела информации, — закатила она глаза, — а взрослая нелегкомысленная работница.

Тут Маша, наконец выбралась из потока собственных грез и обратила пристальное внимание на мать.

Маргарита Синицына — мать троих детей, вдова госслужащего отличалась кротким нравом и скромностью в одежде. Она редко накладывала макияж, а в людях ценила в первую очередь красоту душевную, а не внешнюю. С лица воду не пить, — часто говорила она и это была одна из причин, почему Маша не особо обращала внимания на свою внешность. В обычное время Маргариту можно было назвать вполне симпатичной женщиной, всё-таки потеря мужа и постоянная усталость сказывались на ее когда-то блистательной внешности, но сегодня она выглядела… сногсшибательно.

Маша оглядела со всех сторон новую стрижку, светлый брючный костюм, который подчеркивал женственную фигуру матери, но главное, как изменилось её лицо. Оно светилось.

— Ты подстриглась, — ошеломлённо прошептала Маша, перебив рассказ матери. Она прикоснулась кончиками пальцев свободной руки к мягким завиткам русых волос. Мать никогда не разрешала обрезать Маше волосы, пока это не становилось неудобным. Также поступала и сама.

— Я уже думала ты совсем выпала из мира и не заметишь, — улыбнулась она и тряхнула короткими волосами до плеч, отчего они словно заискрились в ярко освещённом холле. За окном уже темнело, хотя время приближалось только к семи.

— А когда говоришь к обязанностям приступил новый начальник? — как бы невзначай поинтересовалась Маша.

— Пару недель назад.

Она замерла от удивления, думая, как могла настолько долго не замечать таких разительных изменений с матерью. Это было даже обидно, словно от неё опять скрыли интересную тайну, которую громко обсуждали остальные девочки в коллективе.

Детский сад.

Конечно, главное, чтобы мама была счастлива, тем более она заслужила это. Семь лет ходить под гнетом тирана, чтобы угодить которому, порой нужно влезть на отвесную скалу собственной гордости. Это не каждая женщина выдержит. А теперь она хоть мир посмотрит, пусть и в рамках их необъятной страны.

Фирма, в которой трудилась Маргарита, занималась поставками грузовой техники. Её туда, по знакомству, приняли курьером на полставки. После смерти отца оказалось, что Маргарита умеет быть только отличной матерью, женой и домохозяйкой. Спустя полгода её повысили до разносчицы кофе в огромном офисе с сотней сотрудников. Год спустя, когда старинный друг отца уволил шестую секретаршу, он взял Маргариту. И что было удивительно остался ею доволен, в том смысле, что не бросался больше чашками и не штрафовал на половину зарплаты.

— Заместитель руководителя, а, как звучит?

— Мама, я так за тебя рада, — широко и искренне улыбнулась Маша, чувствуя вину, за то, что так редко общалась с матерью, зацикленная на себе и проблемах в коллективе. Она крепко обняла Маргариту и прижалась губами к надушенной щеке.

— Значит, у вас сегодня самолёт?

— Да, меня подвёз водитель Валерия Михайловича, Николай.

К удивлению Маши, женщина слегка, почти незаметно, но залилась краской.

Маша сжала губы, скрывая рвущуюся улыбку. Если мама нашла не только работу, то это вдвойне хорошо. Носить траур по мужу в течение восьми лет, конечно, очень благопристойно, но по мнению Маши — перебор. Хотя Марк с Кириллом очень гордились матерью, единственной верной женщиной в мире, как они считали.

— А Марк с Кирой придут?

— У них сборы назначили. Готовятся. Ты же понимаешь, как для них это важно.

Маша знала, что даже будь у них свободное время, потрачено оно было бы не на поход сюда. Как ни печально, но пару лет назад братья резко отдалились от нее. Их было двое, общие интересы, друзья, а у нее… У Маши был балет. Ну и Сальников.

Только подумав о лучшем друге, Маша увидела его околачивающегося возле входа. Андрей стоял, почесывая затылок, не имея намерений прервать разговор матери и дочери. Одет он был, как всегда, по-молодёжному стильно. Коричневая кожаная куртка, светлые джинсы в облипочку и черная водолазка, подчёркивающая его атлетическую фигуру.

На него заглядывались многие, но Маша не ощущала ни капли трепета от его внешности или касаний во время репетиций и выступлений.

Сальников стоял, покачиваясь на стопах, и держа в руках кулёк с Машиными любимыми жёлтыми яблоками. Помимо этого, ещё успевал перемигиваться с девушкой из кафетерия. Очевидно, парень решил не рисковать улыбаться красивым пациенткам или их родственникам. Он был мнительным по любому поводу, если это касалось его здоровья. Наше тело храм, часто говаривал он с отвращением наблюдая за курящими или поглощающими фастфуд людьми. Правда, это не мешало ему баловаться алкоголем.

Заметив, куда Маша обратила взор, он помахал рукой.

Мать проследила за взглядом дочери и с печальной улыбкой вздохнула.

— И почему он тебе не нравится. Очень милый мальчик и тебя любит.

— Наверное, — пожала плечами Маша и махнула Андрею, чтобы не стоял как истукан, а подходил ближе. До недавнего времени она часто размышляла о будущем и даже видела себя в паре с Андреем, но вчерашняя лавина чувств, накрывшая ее с головой дала понять что с ним точно ничего не может быть. Ощущения, испытанные, со Стасом, сродни возбуждению от выступления на сцене, а это вряд ли заменишь стандартным полонезом или полькой.

— Маргарита Александровна, вы просто очаровательны, — уже по привычке лебезил подошедший Сальников.

Женщина зарделась, когда дамский угодник умудрился поцеловать ей руку.

— Андрей, ты не меняешься, — игриво рассмеялась Маргарита, подтянула на плече новую сумку и встала. — Ну ладно. Доча, выздоравливай. Если что, я на телефоне.

Она ещё раз обняла Машу и махнув рукой, умчалась к новой работе и мужчине, который заставлял ее краснеть. Маша смотрела ей вслед, осознавая, что и в ее жизни появился такой человек. Не парень, а мужчина.

— Она вроде выглядела иначе, — задумчиво смотрел на выход Андрей. — Любовник?

— Новая работа и…

— Понятно, любовник. Давно пора. И тебе пора, — проговорил Андрей и повернулся. Маша задышала чаще от этих простых слов, но постаралась быстро взять себя в руки. Еще не хватало ей с Сальниковым объясняться.

— Половая жизнь женщин Синицыных тебя не касается и не будет, — твёрдо заявила она и тут же резко поднялась, рукой сграбастала Андрея за куртку и усадила рядом с собой.

— Быстро. Подробно. Рассказывай. Как выступил, какие ошибки, насколько ужасна была Губанова, сколько было народу, и был ли представитель Академического театра? Ну!

*

Андрей рассмеялся на эту вспышку требовательности у обычно мягкой Маши и начал рассказывать о вчерашнем выступлении. Довольно подробно, из-за чего у подруги погрустнело лицо и на глазах набежали слезы.

Ей было невыносимо знать, что она не была причастна к столько масштабному мероприятию. В её сознание мазками на картине проносились образы танцующих на сцене пар, в вихре которых — в самом центре — стояла бы она, подняв обе руки вверх и, выполняя, тройной поворот с прыжком. И пары бы подхватили ее легкое тело и несли под бурные аплодисменты зрительного зала. Маша бы широко улыбалась, не смотря на невыносимую боль в ногах и натруженных мышцах.

Но грусть о несбывшихся фантазиях резко пошла на убыль, словно река сменившая свое направление, когда Сальников сообщил, что режиссер Академического театра, сам Павлов Филипп, спрашивал о Синицыной.

— Ты не врешь?! — резко воскликнула Маша, вглядываясь в яркие янтарные глаза.

В Андрее действительно было что-то от кота. Теплый, нежный комочек шерсти, умиляющий сотни девичьих беспечных сердец. Ласковый с виду, опасный хищник внутри. Подспудную угрозу, исходящую от Андрея, Маша скорее чувствовала, потому что с ней он всегда был приветливым и предупредительным. Вместе они занимались, потом выступали почти на всех городских мероприятиях. Когда же её выделили в группе, то совершенно естественным стало то, что и он — будучи постоянным партнером Маши — поднялся на одну ступеньку, опережая других танцоров.

— Не врешь, — успокоилась Маша, когда увидела его серьезное лицо. Еще одной прелестью их отношений была сквозящая во всем честность. Она могла распознать ложь у всех, кроме Андрея — он просто умел врать, да и не пытался.

— Да. — радостно кивнул Андрей, глазами лаская лицо Маши. — В общем, он посочувствовал, тому, что ты в больнице и признался, что изначально появился в вузе посмотреть на известную в московском балете птичку. Детка, ты уже прославилась, — в конце подмигнул Андрей и сжал ладони Маши в своих руках.

Она не обратила внимания на этот собственнический жест, будучи во власти всколыхнувшегося восторга, который куполом накрыл ее существо, отрезая от внешнего мира.

Маша закусила губу от удовольствия и прикрыла глаза, выдыхая часто и громко. Слова Андрея, перекрыли все недавно испытанное отчаянье и боль. В этот миг она была готова парить над бренным миром, чтобы громко разнести весть, о до краев наполненной чаше счастья.

Она восторженно улыбнулась и распахнула глаза. На секунду ей показалось, что лицо Андрея превратилось в хищную маску, а улыбка в оскал. Маша почувствовала мучительный холод и страх, пронзившие её, словно рядом с ней сидел не лучший друг, а оборотень из страшной сказки. Она перестала улыбаться, чувствуя себя не в своих пуантах и мягко, но настойчиво отняла руки.

— Все нормально? — в полном недоумении спросил Андрей. Маша кивнула и натянуто, словно марионетка, улыбнулась.

— Я без тебя скучаю, — неожиданно придвинулся он ближе и она рассмеялась, чтобы свести в шутку очередной намёк на отношения.

— Вот сейчас точно врёшь! Когда тебе было скучать?

— Время на мысли о тебе, я всегда найду, — облизнул он губы, и потянулся к её запястью.

-- А как же Танька, — охладила она его пыл, скрестив руки на груди и взглянув высокомерно и пронзительно. — И её деми-плие?

Андрей только фыркнул на эту показательную неправдоподобную ревность.

— Кстати о Губановой, — он почмокал губами, и Маша снова заулыбалась над этой своеобразною пародией его нынешней девушки. Это сняло часть напряжения, и она с интересом наблюдала, как друг роется в своей белой найковской сумке. Спустя полминуты он достал помятый сложенный в двое картонный лист с большим бантом из лент на лицевой стороне.

— Открытка, — торжественно, словно на вручении аттестатов изрёк Андрей.

— Мне? — подозрительно покосилась Маша на предмет в его руках, как на резиновую гремучую змею. Умом то вроде понимаешь, что игрушка, но от этого не становится менее мерзко. — От кого?

— От девчонок само собой. Они горячо желают тебе выздоровления, — с легкой усмешкой на губах и совершенно нечитаемым взглядом проговорил Андрей, протягивая открытку.

Маша скептически выгнула брови и фыркнула, хотя желание рассмеяться в голос было огромным. Её, единственную бюджетницу априори недолюбливали, а уж после распределения ролей для первого студенческого мероприятия и вовсе стали выказывать недовольство. Но если в балетной школе девочки старались побольнее задеть Машу, а порой и напакостить, спрятав пуанты и облив её платье для выступления, то здесь все просто объявили бойкот. Ни то, чтобы её это задевало или беспокоило. Она привыкла к одиночеству. Но при поступлении она очень надеялась обнаружить хоть одну подругу или друга, с которым можно попросту поговорить или сходить на прогулку. Хоть кого-то.

Ошиблась.

Когда Маша бегло проглядела открытку с самыми шаблонными словами о выздоровлении и счастье, то отметила, как часто употребляется слово глубокоуважаемая.

Это могло означать только одно.

— Могу поспорить, что вместо пожеланий, они бы с удовольствием настрочили глубочайшие соболезнования о моей внезапной кончине.

Андрей заливисто расхохотался, отчего пару человек, сидящих рядом дёрнулись, а Маша нахмурилась сильнее. Порой он в силу своей излишней откровенности, забывал об элементарном такте.

— Ни без этого Синицына, врать не буду.

— Ты бы и не смог, — закрыла Маша открытку и резко всучила ее Андрею в руки, словно избавилась от грязной тряпки. — Ты слишком безыскусен, чтобы врать.

— Считаешь? — вдруг, как-то нагло осклабился он и Машу передернуло. — То есть, вместо того чтобы прямо говорить тебе, что я хочу быть с тобою, трахать тебя во всех позах, мне нужно читать тебе сонеты Шекспира? Соблазнять, вешать лапшу на уши?

— Я поняла. Деликатность не твой метод, — отвернулась она, не в силах смотреть на это красивое лицо. Кажется, их дружественная встреча затянулась, и уже не доставляла былого удовольствия.

Слова Андрея сильно напомнили другой, очень похожий разговор. Но если в тот момент Маша трепетала и готова была отдаться на милость взрослому мужчине. То сейчас испытывала лишь усталость и тошноту.

— Не всем приятно слышать слова, «трахаться и позы». Ты поэтому и спишь только с давалками, а нормальные девушки тебя избегают.

Она вскользь на него взглянула и не без опаски подметила, что он сел так же ровно, как и она. Даже сложил руки на груди, но чуть надвинулся, окутывая мускусным облаком.

Давно же просила сменить одеколон.

— А кто сказал, что мне нужна нормальная? — вдруг произнёс он вполголоса, словно они были не в переполненном холле, где со всех сторон раздались голоса пациентов и посетителей, а в ее комнате, где он впервые признался ей в любви.

О, как она тогда хотела откликнуться на его чувства взаимностью. Даже поцеловала. Но это его настырные ласки не вызвали ничего кроме щекотки и она рассмеялась, тем самым, смертельно его обидев.

Отношения с ним сделали бы ее жизнь еще на пару пунктов проще, но она не зря выбрала столько сложную профессию: до стертых в кровь пальцев, до адской боли в мышцах. Андрей был слишком прост и последующий его страстный шёпот вызвал лишь острый дискомфорт и неприятие.

— Мне нужна только одна девушка, самая чувственная, самая желанная, фантастически изящная.

— Ты кое-что забыл, — улыбнулась Маша и невольно прикрыла глаза, прекрасно зная, что он скажет дальше.

— Самая талантливая балерина, которая не просто уповает на судьбу, а ногами выколачивает себе место в бескрайнем ряду невзрачных танцовщиц.

Лесть, но от нее в сердце словно раскрывался подснежник, нагретый светом тщеславия.

Жаркое дыхание Андрея щекотало ей ухо, неизбежно вызывая смех и легкие отголоски возбуждения.

Правда, сам Андрей к ним не имел ни малейшего отношения.

Испытанные вчера эмоции от заведомо неправильной близости Стаса, заняли особое место в её сознании и сердце. Ничего удивительного, что она буквально почувствовала его присутствие, втянула носом его легкий цитрусовый запах, смешанный, с древесной ноткой и услышала низкий, вызывающий жар голос.

— Синицына!

Она поморщилась от этого грубого выкрика, но открыла глаза, только когда Андрей пихнул её вбок.

Перед ней, словно грозовая туча, высился Стас. Его лицо было влажным и сердитый, а с волос капала воды. Она бросила взгляд на выход, где за стеклянной дверью шел неустанный ливень, чтобы хоть немного отвоевать себе свободы от внезапно обрушившихся на нее эмоций.

***********************

Подскажите, если у вас появятся идеи, как сделать книгу лучше, еще лучше! Жду ваших советов!

Глава 11

Когда она, судорожно вздохнув, посмотрела в темные, как ночное небо глаза, то поняла, что от его близости восторг захлестнул её с головой. Он не ушел из её жизни навсегда. Он был рядом.

Чувствуя себя совершенно счастливой, она бесстыдно улыбнулась.

Стас резко отпрянул и заморгал, ошарашенный подобной реакцией на свой гнев, но быстро взял себя в руки и прошипел приближая лицо. Андрей для него был пустым местом.

— Ты время видела?

— Около семи, — нахмурилась она, не понимая. совершенно к чему он ведет.

— Уже семь, — рявкнул Стас, а ноздри его раздувались, как у быка перед рывком к тореадору. Маша сжала колени, чувствуя, как по телу прокатываются волны предвкушения, смешанного со страхом. Опасное сочетание. Стас напоминал сейчас мелодию Вивальди «танго смерти». И Маша ощутила себя кружащей в этом вихре музыки, будучи совершенно обнаженной.

Он заметил её реакцию и в напряжении сжал кулаки. Было похоже, что его контроль уплывал на парусах запаха возбужденной женщины и он был готов забыть о толпе и броситься на неё.

— Вообще-то еще только без пяти, — вдруг раздался сбоку абсолютно недоумённый голос Андрея. Он словно ворвался в перетекающий поток мыслей и разорвал его надвое.

Маша раздраженно на него посмотрела.

Ну что ты влезаешь.

Его присутствие сейчас казалось лишним, как. впрочем, и всех в холле.

Маша не видела Стаса почти сутки, уже и не надеясь на новую встречу, поэтому не хотела отвлекаться на посторонние ненужные разговоры. Зачем? Здесь же она, и, и судя по убийственному выражению лица — ревновал.

О, коварное женское тщеславие.

Маше так хотелось сыграть на этом. Заставить Стаса изнывать от желания и ревности.

— Охранник — Дмитрий Борисыч не любит, когда приходится закрывать дверь ровно в семь, — проворчал Стас, лишь бросив мимолетный взгляд на удивленного юнца.

Все трое разом посмотрели на упомянутого стража порядка. Неказистый мужчина с залысинами и дряблой кожей, как ни в чем не бывало — словно он не должен через уже четыре минуты выгонять всех посетителей из больницы — грыз кончик простого карандаша и смотрел в газету. Судя по всему, кроссворд его занимал больше работы.

Маша хихикнула, словно маленькая довольная девочка.

Мужчины резко обратили на нее взор, Андрей удивленный, а Стас раздражённый.

Она поняла, что нужно уже как-то прояснить ситуацию и встала. Повернувшись к Андрею лицом, Маша закрыла своим небольшим телом Стаса — попыталась. Все ее чувства обострились от тесной близости с пышущим гневом мужчиной.

Хотелось ещё ближе.

— Станислав Алексеевич прав. Уже поздно. У меня процедуры. А тебе тоже пора заниматься, — быстро проговорила Маша, с восторгом обдумывая предстоящие «процедуры» со Стасом.

— Смотрю, Станислав Алексеевич, — процедил Андрей сквозь зубы, — весьма заботливый врач. Он ко всем так трепетно относится, или здесь существует особая привязанность.

— Я с особенным удовольствием вышвырну тебя за дверь, если ты сам не исчезнешь, — отодвинув Машу в Сторону, не менее жёстко сказал Стас.

Маша невольно сравнила двух мужчин, одного из которых желала она, и как оказалось, получала полную взаимность, а другого давно и надежно оставила во френдзоне. Андрей был похож на домашнего кота, хоть и хищника, но мелкого, а Стас, кроме того, что был выше её друга, походил на ягуара. Стремительного и завораживающе опасного.

Когда Андрей потемнел от злобы, а Стас сделал шаг вперед, их конфликт прервал охранник, очевидно догрызший наконец свой карандаш.

— Посетители на выход. Посетители на выход! Время посещения закончилось.

Маша снова втиснулась между двумя мужчинами. Она приподнялась на цыпочках, чтобы поцеловаться Андрея в щеку, чем вызвала откровенный рык Стаса.

Ну не специально же.

— Спасибо, что зашел. Меня завтра уже выпишут, так что…

— Завтра? — переводил Андрей взгляд с Маши на Стаса и обратно. В его голосе стала прослеживать ехидная нотка. — А разве после аппендикса, не семь дней лежат?

— Мне делали, эту. — она обернулась на Стаса, который не сводил предостерегающего взгляда с Андрея.

— Эндоскопическую аппендэктомию.

Маша неловко улыбнулась, посмотрела на Андрея и развела руками.

— Вот эту, Эндо…. Ты понял.

— Бесплатно? — съехидничал Андрей, нисходивший с места, словно врос в мрамор холла.

Люди начали расходиться. Провожавшие и посетители обтекали участников немой сцены, как потоки воды неподвижные камни. Кое-кто поглядывал на компанию, но в основном люди спешили выйти на улицу и добраться до дома. Маша только порадовалась, что ей не придется идти под ливень, потому что на дождь она любила только смотреть.

— Это в рамках помощи студентам Москвы, — отчеканила Маша и чуть толкнула ягодицами ноги Стаса. Он без слов все понявший, еще раз хлестнул хищным взглядом Андрея и схватив Машу за запястье, словно помечая свою, территорию, потащил к лифтам.

Маша кожей чувствовала взгляд Андрея, но все её внимание было поглощено напряженной влажной шеей. По коже все еще скатывались капельки, падающие с мокрых, от пойманного дождя, волос. Сейчас они казались темными, под стать его настроению.

Она усиленно держала себя в руках, чтобы не слизать эти капли, которым позволено, так тесно касаться кожи ее Стаса.

Нельзя так думать. Он, не может быть её.

Но он ревновал.

Только почему она не думает также о Сальникове.

Маша попыталась освободить сознание от неправильных мыслей и даже попыталась выдернуть руку, когда увидела, что они уже подходят к лифтам. Он только сильнее стиснул запястье, и Маша перестала дергать руку. На ней и так будут синяки. Его клеймо. Одно это сводило судорогой низ живота.

Она прикусила губу и засеменила быстрее, потому что Стас резко увлек ее от лифтов, возле которых собралась порядочная толпа. Людям порой и пару этажей пройти тяжело. Ей нет.

— Я могу и по лестнице.

— Замолчи, — угрожающе прошипел он и Маша обратила внимание, как ходят желваки на его скулах, как быстро бьется жилка на его шее. Его тело было напряжено, и поступь была резкой, как сильные доли в музыке.

Она должна была испугаться, все его поведение было рассчитано на это. Но ей не было страшно. Только острое возбуждение пронизывало тело до самого сердца, которое так часто билось. Она даже не вскрикнула от испуга, когда он внезапно рванул ее в сторону и припёр к стене. Она осмотрелась и поняла что они в какой-то странной затемненной нише. Она попыталась выглянуть из-за плеча Стаса, но он загораживал ей даже свет, нависая, подавляя, сводя с ума.

Она, сглотнув, облизала губы и наконец, решилась взглянуть в его бушующие гневом глаза. По его лицу казалось ему хочется разорвать либо её, либо то что на ней.

— Стас… нислав Алексеевич, — дрожащий голос выдавал ее острое возбуждение и страх. Но страх был не перед ним, а перед собой. Она боялась, что прямо сейчас начнет буквально валяться у него в ногах, чтобы он погасил тот жар, что разгорелся в её теле.

Голова кружилась и она прижалась затылком к прохладной стене, лаская взглядом мужское словно высеченное из камня лицо.

Он вдруг сделал резкое движение рукой, так что Маша вздрогнула, и прижал четыре пальца ей между ног. Это, дьявольски интимное прикосновение, обожгло все нервные окончания, что вызвало протяжный стон. Там было влажно, и он не мог не почувствовать это.

Он прикрыл глаза, что-то проворчал и прижался лбом к ее, чтобы прорычать:

— Маленькая сучка.

Она тихо рассмеялась, на такое откровенное проявление слабости по отношению к ней.

— Вы ревнуете, — констатировала она факт.

— Раньше даже не знал, что умею, — после этих тихих слов он резко отпрянул. Ему не понравилось подобное признание, вырвавшееся невольно. Взгляд стал просто колючим, но это не помешало его руке тянуться по телу вверх, по животу, собирая ткань.

Маша задержала дыхание, когда его крупная ладонь сжала девичью грудь. Она учащенно вздымалась, а сосок неприятно натирал ткань футболки. Она вскрикнула — её словно пронзило током — когда его большой и указательный пальцы сжали бутон через ткань и потянули. Несильно, но бесконечно волнующе.

— Ты говорила, у вас ничего нет.

— Так и есть, — еле слышно прошептала она, чувствуя, что сейчас в голос закричит от полноты чувств.

— Тогда какого же хуя, Маша, — она ошеломленно посмотрела на него, услышав свое имя. — Он так тесно прижимался к тебе?

— Поцелуйте меня, — захныкала она, уже не в силах сдерживать мольбы о ласке. Чего ради он вообще заговорил про Андрея? Разве он не видел, что только его она жаждет почувствовать в себе, что только он причина её порочных снов.

Её ладони легли ему на грудь, скрытую плащевой тканью куртки.

— Он ничего не значит. Только вы. Только ты.

Его глаза прищурились в поисках лжи на её лице.

Его лихие глаза прищурились в поисках лжи на её ангельском лице.

— Блять, — рыкнул он и буквально впечатался губами в ее приоткрытый в нетерпении рот, сразу активно проникая языком и затевая настоящее сражение. Его тело было всё еще напряжённо, словно перед прыжком, а руки властно охватывали тонкий стан, изгибающийся как ива, под напором ветра. Она сладостно застонала ему в рот, когда он сдавил через ткань её ягодицы, а коленом раздвинул ноги.

— Стааас!

Услышав это призыв, он расслабился и грубый поцелуй стал мягче. Теперь он без устали гладил её выгнутую спину, атласную кожу обнажённых рук.

— Какая же ты сладкая, — прошептал он и стал собирать испарину с её шеи губами и языком. Её пальцы вплетались в его влажные волосы, сжимали и оттягивали.

— Скучала по мне? — проронил он, с трудом оторвавшись от её губ. Его выражение лица было совершенно нейтральным с легким оттенком издёвки, словно он не хотел, только что свернуть ей шею. По его крепкому телу пробегала слабая дрожь и Маша задним умом понимала, что это из-за близости её влекущего тела. Это невольно возвысило её на небеса, где все радостно рукоплескали её безмерному тщеславию.

— Знаю же, что скучала, — допытывался Стас, а Маша кусала губы, размышляя над ответом.

На языке она чувствовала вкус его кожи, на теле остались следы его ревностного пыла, а в сердце стало слишком тесно для кого-то кроме него. Тем не менее Маша подняла ресницы и произнесла со всем достоинством, что в ней еще осталось, учитывая молитвы о грехе.

— Не скажу.

Он рассмеялся негромко, но искренне и гортанно. Кивнул, подтверждая ее право на остатки гордости.

— Маленькая неприступная птичка. Как новый врач?

— Ну, вполне, — пожала Маша плечами, гибкими пальцами поглаживая его влажные волосы и обрисовывая скулы на лице. Она вспомнила о том, какими резкими были движения рук у женщин, её осматривающих и склонила голову набок, рассматривая наглое лицо своего сладкого доктора. — Меня никто не лапал, если вы об этом. Ни Нина Валентиновна, ни медсестра. Не помню ее имени.

— Еще бы, — дерзко усмехнулся он. — Ты вручила на это право лишь мне.

— Это когда же? — вскинула она выгоревшие брови. — Вам привиделось?

В этот момент она вспыхнула, вспоминая о своих ночных грёзах. Таких бесстыдных, но таких волнующе прекрасных.

Он оскалился и уже открыл рот, чтобы поразить её очевидно остроумным ответом, но его прервал короткий звон. Подобный бывает, когда приезжает на этаж лифт.

Стас мягко потянул Машу на свет и она неожиданно заморгала, ослепленная яркостью ламп. Они действительно были возле лифта, только двери в пару раз больше, чем у пассажирского в нескольких метрах отсюда. Она огляделась и вспомнила, что именно в этом коридоре устроила истерику по поводу своей операции.

— Приёмное отделение? — поняла она.

— Оно, — подтвердил Стас и в эту же секунду разъехались двери лифта. В узком, длинном помещении находились двое мужчин в форме санитаров и медсестра — они приветственно кивнули и стали выходить. За их спинами оказался еще один темноволосый молодой врач судя по усмешке обращённой к Стасу, его приятель и тут же перевел взгляд на Машу и когда выходил, подмигнул ей.

Остальные уже ушли, а Стас и незнакомый врач с карими глазами в голубой форме, тихо о чём-то переговаривались. После этого лицо хирурга помрачнело так, что на нём не осталось и тени недавнего сексуального возбуждения. Вернулся профессионал готовый спасти очередную жизнь и не сказать, что он ей нравился меньше, чем горячий любовник. Просто такие крутые, как опасные повороты на гоночных трассах, смены настроения не могли не повергнуть в трепет.

Погруженная в свои мысли, Маша и не заметила, как они со Стасом вошли в металлическую кабину, где в гладкой поверхности стен отражалось два тела. Одно крупное, подавляющее, а другое хрупкое, вдохновляющее.

Стас с невидящим взором быстро развернулся и нажал на панели за своей спиной кнопку шестого этажа.

Маша смотрела на напряженного, ушедшего в себя мужчину и сдерживала поток льющихся вопросов. Она даже переступила с ногу на ногу, напрягая плотно сжатые губы, чтобы не начать беспорядочно стрелять словами. Вид Стаса давал ясно понять, о том, что меньше всего ему сейчас хотелось объяснять что-либо.

Что-то произошло.

Это Маша поняла и по беглому разговору врачей, и по напряжённому лицу Стаса. Оно стало выглядеть старше и в уголках губ и глаз, четко отметились мимические морщины. Это не портило общего впечатления от его привлекательности, но внушало некий подспудный страх.

Наверное, впервые за два дня Маша осознала, насколько велика между ними разница в возрасте. Это должно было отпугнуть её, дать понять, что его интерес к ней лишь мимолётное увлечение. Но было уже поздно. Излишне тревожно её сердце билось при мысли его поцелуях этого сексуального мужчины, а тело робело от безудержной жажды вновь, хоть ненадолго оказаться в его властных руках. Хоть на миг!

Безумие.

— Ты в порядке? — внезапно бросил взгляд на неё Стас.

Маша опешила. Неужели он догадался о её мыслях? Неужели он понял насколько ей опьяняет один только мужской запах, окруживший её со всех сторон в этой тесной металлической коробке?

Он ждал ответа, выгнув бровь и наблюдая за тем, как живо сменялись эмоции на её лице. Маша залепетала:

— Я… в смысле? Мы? Или ты имеешь в виду меня, или мой живот… Что?

Стас целую секунду, показавшуюся Маше вечностью оглядывал её лицо, а потом громко фыркнул. Его величавые плечи расслабились, как будто сгрузили пару мешков с картошкой, а морщины на бесстрастном лице расправились. Он без слов привлёк Машу к себе и накрыл ее губы в настойчивом, но нежном поцелуе. Она упивалась этим мгновением, отвечая со всей возможной страстью, что заполняла до краев чашу её влюблённости.

Поцелуй уносивший её на крылья трепета в дальние края экстаза, прервался до обидного быстро. Проход в дивный рай закрылся и Маша окончательно вернулась на грешную землю.

— Я спросил про шрам, — со смехом пояснил Стас и сразу поспешно отошёл на другую сторону, потому что лифт уже миновал отметку пятого этажа. Что и правильно. Застать хирурга в горячих объятиях молоденькой пациентки может и пикантно, но влекло за собой множество проблем.

— Просто, — начала оправдываться Маша и внезапно взвизгнула и прижалась спиной к серебристой стенке, в поисках опоры. Лифт резко затормозил, задрожал, словно кто-то, невзирая на предупреждения, дёрнул стоп-кран.

Маша внимательно обвела взглядом кабину и наткнулась на кнопки, которые уже рассматривал Стас. Она не боялась закрытого пространства, но воздух был горячим и его оставалось всё меньше.

— На черта ты остановил лифт?

— Это не я, у меня операция через двадцать минут, — раздражённо сообщил он. — Я поэтому в выходной и сорвался. — в очередной раз сменив страстность на хладнокровность, Стас стал жать кнопку вызова диспетчера.

— Ой, — пискнула Маша. — Мы застряли?

Стас быстро кивнул, но не повернулся, и не постарался её успокоить. Этого и не требовалось, но Маша опять поразилась его поразительной способности так быстро перевоплощать один настрой на другой. Даже театральные декорации на сцене не смеялись столько стремительно.

Глава 12

— Петрович! Почему стоим. У меня резекция через… — он кинул взгляд на наручные часы, подаренные когда-то еще отцом. — Двадцать минут.

— Станислав Алексеевич. — прогнусавил голос, искажённый электроникой. — Не положено. В больнице объявлено чрезвычайное положение. Набежали следователи и всех сказали заблокировать до выя… — Судя по звуку ему стало трудно подбирать слова, что и не удивительно. Алкоголь давно и прочно поселился в его мозгу, разъедая его и портя жизнь.

— Я понял, не тужься, — Стас посмотрел на побледневшую Машу. Главное, чтобы не истерила.

Он задумался на мгновение и услышал, как звякнула бутылка и затем стакан. Эти звуки отдавались в его взвинченном мозгу головной болью. Его еще не отпустило после близости с Машей, но сознание было чистым. Ему требовалось поразмыслить.

— Стас…

— Помолчи. Лунского опять убить пытались, теперь на искусственной вентиляции лёгких лежит.

— Кому нужно убивать психа? — тихо спросила она и Стас, посмотрел прямо ей в глаза, задавая себе тот же вопрос. Но вот у него в отличие от Маши был ответ.

Он не жилец, а вот его сердце вполне себе функционирует. Нормальное здоровое сердце, подходящее для пересадки. Пересадки нуждающейся девочке.

Страшная правда открывшаяся ему могла испугать, но порождала лишь покалывание в пальцах от предвкушения успеха. Он мог и дальше оставить Лунского на искусственной вентиляции и забрать сердце. Да, тогда план недоброжелателя удастся, но разве Стаса должны беспокоить чьи-то планы, когда на кону жизнь девочки Ани Пушкаревой?

Он задышал чаше, в, а голове уже стал складываться план предстоящей операции.

— Петрович, — позвал он лифтёра. — Кончай бухать. Дело есть на пару тысяч.

— Вот так бы сразу.

Стас услышал сзади смешок, и обернувшись, заметил, что Маша рассматривала свои белые носки и про себя чему-то улыбалась.

Милая, но сейчас не до нее.

— Марину сюда. Любой ценой, и неплохо бы в обход следователей.

— Дело жизни и смерти? — промямлил Петрович, пытаясь придать голосу твёрдости.

— Мы же в больнице. Тут от каждого дела веет смертью. — с ехидцей в голосе проговорил Стас. Размышлять о философской стороне бытия не было времени. — Давай живее и накину еще тысячу.

Он услышал, скрип кресла, топот ног и с облегчением вздохнул. Оставалось надеяться, что доблестная стража не повяжет лифтера за разящее на пару метров амбре. Тот вообще редко просыхал, но что поразительно лифты всегда работали исправно. Петрович держался за свою работу получше любого вируса в человеческом организме. Никому не хотелось оказаться на улице.

Посмотрев в отражающую поверхность стену Стас уловил силуэт, так и не сдвинувшийся с места за весь разговор с лифтером.

Обернувшись, Стас посмотрел на замершую девушку. Она не спускала с него больших глаз, словно старалась закрасться в самую суть. Это пока никому не удавалось. Мысль, что она окажется первой на удивление не была раздражающей.

Хреново.

— Вы что-то задумали, — выложила она, наконец утверждение. Всего одно, хотя по ее напряжённому лицу было видно, что сотни вопросов, как птицы в клетках, рвутся наружу из её маленького рта.

— Верно, — ухмыльнулся Стас, чувствуя, что от нервного возбуждения дрожит всё тело. — Если все удастся, я впервые самостоятельно сделаю пересадку сердца.

— О, — она явно такого не ожидала. Возведя глаза к плоской лампе в потолке лифта, Маша закусила губу. Стас сдержал рвущийся наружу смешок. Любопытство, как говорится, не порок.

— Ну спрашивай.

— Если я начну, то вряд ли смогу остановиться, — предупредила она его и поразила блеском в глазах. От её взгляда, такого искреннего и невинного внутри всё закипало.

Дай только возможность остаться с тобой наедине, когда голова не будет занята работой и я тоже не смогу остановиться.

— Тогда задай главный вопрос. То, что спросила, если бы… умирала.

Маша широко раскрыла глаза, удивляясь подобному сравнению. Но это было самое верное. Лишь перед смертью люди начинают говорить настоящую правду, признаваться в проступках, умолять о прощении, жалеть о несделанном. Она сжала губы, обдумывая, чтобы спросить.

Стас был уверен, что она захочет узнать, о его к ней отношении. И у него даже был готов ответ, но она безмерно его изумила, когда открыла рот.

— Почему это так важно для вас: сделать пересадку? Чем эта операция отличается от всех остальных?

Стас задумался, не отрывая взгляда от такого спокойного красивого лица. Ему понравилось, что она не мешала ему, не устраивала истерик, словно знала, насколько важна для него работа. Чувствовала.

Что ей рассказать?

Как дрожат руки от предвкушения перед операцией? Или о гипертрофированном желании все жёстко контролировать и бессильной злости когда не получается? Или о приятном чувстве, когда сердце, заведённое твоими руками начинает биться?

Он опустил взгляд на стройные ноги, белые носки, скрывающие натруженные пальцы. Они действительно не портили ее внешности, но говорили о многом.

— Представь, что ты танцуешь одна. У тебя соло. И все смотрят только на тебя, восхищаются, трепещут перед твоим талантом. — заговорил Стас медленно и увидел, как в Маше просыпается понимание, словно она знала, что он скажет дальше.

— Но тебе уже насрать на них. Ты полностью сосредоточена на деле. У тебя болит и деревенеет спина, а ноги сбиты в кровь. Тебе страшно, голова кружится, но ты не должна показать и тени ненужных эмоций. Тебе хочется лечь прямо там и сдохнуть, но ты продолжаешь! — уже рычал Стас, чувствуя как его лихорадит. Судя по участившемуся дыханию девчонки она отдалась тем же эмоциям.

— Продолжаешь, несмотря на пот, кровь и боль. Чтобы не облажаться и вытянуть пациента с того света. То есть представление, или как так у вас.

- Спектакль, — прошептала Маша, облизывая внезапно пересохшие губы.

— Понимаешь меня?

— О, да. понимаю, как никто.

Они еще мгновение стояли друг напротив друга, совершая половой акт взглядами. Частое дыхание. Шумные выдохи. Сгустившийся воздух. Всё это было преддверием грозы. Всё случилось за считанные секунды. Молния разорвала своим светом наэлектризованное тесное пространство. Губы встретились и прозвучавший в унисон стон только подлил огня в разгоравшееся пламя.

— Стас! Станислав Алексеевич!

Надменный голос Марины прервал волшебство момента, но улыбки так и не сошли с лиц, только что, нашедших, общий знаменатель, людей.

Стас отвернулся и сконцентрировался на деле. Он привёл заведующей доводы и аргументы, не терпящие возражений. На десерт добавил той пользы, что принесёт эта безумная затея их больнице.

— Мы получим грант, — сказала за него Марина в трубку. Стас знал, что она боится последствий. — Ты понимаешь, чем это может обернуться?

— У него нет других родственников, кроме сына, тоже торчащего в психиатрии. Риск есть, но выгоды больше. Здесь решает врач.

Он буквально чувствовал, как крутятся шестерёнки в скудном мозгу его любовницы.

— Ладно. С Новиковым и анестезиологом сам разговаривай. Я подготовлю документы, — раздражённо заявила Марина и отключилась. Пошла разбираться со следователями. С этим у нее не должны возникнуть проблем. Она еще по молодости могла отмазаться от любого штрафа на дороге.

Стас вздохнул с облегчением. Эти пять минут многое решали в его жизни. Был сделан ещё один шаг на пути к лаборатории по трансплантологии. Теперь даже Марина не сможет отдать руководство кому-то другому. Теперь всё в его руках. Он посмотрел на свои ладони и сжал пальцы в кулаки. Нервный трепет сжигал его изнутри. Ему не терпелось взяться за работу. Немногие понимали это. Она понимала.

— Я рада за тебя, — услышал он тихий нежный голос, проникший в затуманенное мыслями сознание.

— Спасибо, — повернулся он к Маше, и резко схватился за стену. Лифт тронулся и уже через пару секунд открылся. — Поесть не забудь. — Сказал он не глядя. Теперь им владело только одно желание — взяться за скальпель.

Глава 13

Лампы надо головой гудели не переставая. Воздух пропитался анестетиками и парами тяжёлого дыхания операционной команды. На двух столах лежали совершенно разные тела, но с идентичной группой крови и другими важными показателями.

В руках Стаса было живое человеческое сердце, когда его собственное неистово билось. Недоуменный взгляд на цвет органа и понимание. Оттенок был на вид вполне здоровым, но просматривались синеватые прожилки. Стас теперь знал, что за препаратом пытались убить Лунского. Тот лежал на удивление спокойно для недавно буйного недоубийцы.

За стеклом операционной стояли обеспокоенные родители девочки, но Стас не отрывавший взгляда от органа, которому предстояло занять новое место в человеческом теле не обращал внимания на их напряжённые лица.

Приборы известили, что сердце забилось, сатурация выросла, а дыхание восстановилось.

Когда все закончилось и Стас, переглянувшись с Богатыревым, вышел из стерильного бокса, на него тут же кинулась женщина со светлыми волосами. Мать Пушкарёвой. Отец девочки стоял поодаль, хотя тоже готов был расплакаться.

— Вы не представляете, что вы для нас сделали! — рыдала мать пациентки. — Мы молились всем богам, чтобы они спасли её.

— Молились богам, а спасли её врачи, — хмыкнул Стас и пожав руку светлоглазому мужчине удалился, оставляя родителей радоваться своему счастью.

Стасу хотелось улыбаться. Стасу впервые в жизни хотелось петь и смеяться. Но больше всего ему хотелось поделиться радостью с той, кто его поймет. Все получилось. Сердце пересажено и запущено. Оно забилось. Ребенок задышал. Нет гарантий, что орган приживется, но надежда всегда умирает последней. Он правда желал этой улыбчивой девочке здоровья.

— Стас, — за спиной послышался бас Влада. — Что теперь с Лунским будет? Леха всё устроил.

— А что ему будет, так и будет лежать в коме, — пожал плечами Стас, нажимая на кнопку вызова лифта. Они стояли в ярко-белом коридоре этажа, на котором проводились операции. Здесь каждый знал своё место и ни один микроб не мог бы проникнуть в эту обитель жизни и смерти. Санитарки и медсестры убирались по два, а то и три раза на дню.

— Вся больница гудит о пересадке, — хлопнул его по плечу Влад и широко улыбнулся.

— Такие операции редкость.

— И это хреново. Сколько еще людей ждут такого шанса.

— Ну теперь у тебя будет возможность им помочь.

— Я рассчитываю на это, — согласился Стас и кивнул дежурным хирургам, которые приехали в лифте.

— Отметим? — спросил Богатырев, но резко поднял руки, когда получив укоризненный взгляд. Стас планировал отпраздновать. Но алкоголя нет в программе. Зачем, когда он и так захмелеет только от одного поцелуя невинных, нежных губ.

Они зашли внутрь металлической кабины, где еще совсем недавно к стене прижималась испуганная Маша. Стас снова подумал о том\, что неплохо бы проверить поела ли она. Чтобы во время секса не упала в голодный обморок. Такого его гордость не выдержит. Он усмехнулся сам с себя. Такой уверенный в её капитуляции, но сейчас он не хотел никого другого. Согласна ли она? Станет понятно, когда они увидятся.

Только они вышли Богатыревым на четвёртом этаже, раздался шквал аплодисментов, проникший в душу, как прохладный воздух в душный летний день. Стас улыбнулся. Впервые за много лет искренне. Врачи пациенты медсестры — все подходили, хвалили, восхищались и одаривали Стаса улыбками. Сейчас, будучи на абсолютной эйфории от успеха, он отвечал им тем же. Не язвил, не грубил, а просто наслаждался моментом.

— Вы такой молодец, — со слезами на глазах говорила медсестра из приемной Диана. Она подошла одной из первых и после короткого объятия стала сжимать и трясти его ладонь. Стас вспомнил о её матери. Но чувства сожаления даже не прокрались в его затуманенный успехом мозг. У женщины за пятьдесят не было и шанса на получения донорского сердца.

— Спасибо.

Последним к нему подошел заведующий хирургическим отделением — Михаил Валерьевич Лавров. Именно этот седовласый, уже отошедший от дел хирург обучал когда-то Стаса. За что имел горячую привязанность и уважение оного.

Пока он нахваливал талант и решительность своего ученика, Стас наконец заметил тонкий силуэт возле процедурной.

Маша стояла рядом с одной из своих соседок и смотрела прямо на него. Взгляд, которым она его ласкала, подливал вина в чашу экстаза от проведённой операции. Она слушала женщину и смущённо улыбалась. Судя по всему, речь шла о Стасе и это было обычным делом. О нем часто говорили. Восхищались, где-то даже боготворили. Почем зря. Но именно её покорная поза и невинный донельзя вид приводил все чувства и плоть в боевую готовность.

— Михаил Валерьевич, — перебил он мужчину, который похоже и не планировал умолкать. — Кабинет узи уже закрыли?

— Мм, должны, — удивлённо пробасил учитель. — Сегодня там Валеева. Она рано уходит.

— Отлично, — Он взглядом сказал Маше стоять на месте и посмотрел на бородатое лицо. Лавров мог бы стать самым известным хирургом в стране. Он прекрасно владел своими руками и скальпелем. Однажды спас жизнь женщине, в спину которой вошел осколок ветрового стекла во время автомобильной аварии. Но ему не нужна была слава. Больше всего его занимала семья. Жена и трое детей. Стас не понимал этого, но и не осуждал. — Спасибо, без вас я бы ничему не научился.

В ответ он получил горделивую улыбку и попрощался, пожав руку. Еще раз взглянув на застывшую в ожидании Машу, он зашел в сестринскую. Ключи от кабинета узи висели на месте. Вот только о внутренностях Стаса, так сказать было нельзя. Поясница горела, внизу живота всё сжималось в предвкушении, словно он был не опытным мужиком, а пацаном, ждущим свидания с первой красавицей школы. Впрочем, доля истины в этом была. Она была красавицей. Он хотел её. Сейчас на волне успеха, особенно сильно.

— Станислав Алексеевич, — застала его секретарь Марины, уже одетая, чтобы идти домой. Странно, что еще не ушла. — Вас просят подняться наверх. Телефон ваш не отвечает.

Стас похлопал себя по карманам.

— Верно. В раздевалке оставил. Что-то срочное? — раздраженно заметил он.

— Марина Евгеньевна хотел вас поздравить.

Стас внимательно посмотрел на Риту, прекрасно понимая о чем идет речь и ухмыльнулся.

— Спасибо. Не сегодня.

Блондинка лишь пожала плечами. Она всегда нейтрально относилась к тайнам руководства. У нее и своих проблем в жизни хватало.

Стас проводил ее взглядом и вышел из сестринской.

Чудесная послушная девочка так и стояла возле процедурной, словно гибкий цветок орхидеи, ждущий нового хозяина. Таким цветам нужен особый уход, постоянное внимание.

Стас с легкой улыбкой направился в её сторону, медленно, словно крадущийся к добыче тигр. Сделав вид, что сейчас пройдет мимо — планировал, что соседка уже покинет общество Маши, но любопытство снедало её и она. огромными глазами следила за происходящим. Пришлось разговаривать при ней.

Она похоже надеялась, что Стас прямо здесь накинется на Машу. Взгляд был жадным, и неприятным. Такие женщины вскоре морально отрезают мужикам яйца. Он не любил свидетелей, если не касалось работы.

— Синицына, — он придал голосу всю возможную строгость. Вот только её это не обмануло. Зато соседка с язвой, подобралась и встала, как по струнке, смирно.

— Поздравляем с успешно проведенной операцией, — высказалась она на одном дыхании и Стас вяло улыбнулся этому лепету.

— Спасибо огромное. Думаю вам пора уже разойтись по палатам. Время позднее.

— А мы как раз собирались. Правда Маша?

— Конечно, — подтвердила она, не сходя с места и не сводя взгляда со Стаса. На её лице застыла только одна эмоция, которая очень понравилась ему. Полная, безоговорочная покорность. Скажи он ей сейчас раздеться, она не воспротивится. Предложи прыгнуть из окна, она и на это пойдет.

— У Синицыной завтра выписка. Верно?

Общий кивок.

— Значит, сейчас нужно сделать узи, чтобы точно проверить, рассосалась ли образование.

— Узи? — повторили за ним девушки. Одна удивлённо, другая подозрительно.

— Узи.

— Сейчас? — хрип вырвался изо рта Маши и она переступила с ноги на ногу, теснее сжимая бёдра. Почти незаметно, но член приподнялся, предвкушая удовольствие, что скрывалось между стройными ножками.

— Лучше сейчас, пока я не ушёл домой. Как будто он бы смог.

Маша словно сомнамбула сделала нетвёрдый шаг вперёд и Стас пропустил её, отойдя чуть в сторону.

Соседка осталась позади и смотрела за тем, как Стас все дальше уводил мотылька в полыхающее пламя, навстречу собственной погибили.

Глава 14

— Одно слово и можешь вернуться в свою палату, — прозвучал за спиной глухой голос Стаса, а следом щелчок замка, как преддверие скорой бури.

Готова ли Маша? Собирается ли здесь остаться? О, да! До такой степени, что всё тело наполнилось негой предвкушения, а сердце готово выскочить из груди. Горячее дыхание опалило затылок и волосы зашевелись, от чего по нервным окончаниям словно провели атласной лентой. Маша вздрогнула и нагнула голову в сторону, давая безмолвный ответ на предложение мужчины. Слова были не нужны, тело говорило за неё.

Стас смотрел на плавный изгиб, такой изящный и ровный, словно мазок кисти художника. Только вот это произведение искусства не шло ни в какое сравнение с той нелепицей, что висела в коридорах административного этажа. Только один вид этого дива приносил незабываемое блаженство. А что же будет, если дотронуться?

Волосы, собранные в хвост, открывали неограниченный доступ к нежной, почти прозрачной, в мерцающем свете коже на шее, на которой от волнения выступили бисеринки пота. Стас наклонился, вдыхая тонкий едва заметный аромат и прочертил языком дорожку, собирая влагу.

Выдыхая часто и рвано, Маша осматривала помещение, чтобы хоть немного отсрочить своё неминуемое падение. В кабинете узи, где все приборы уже завершили свою работу и отдыхали от трудового дня стоял приятный полумрак. На окнах висели жалюзи, и свет исходил только от кварцующей лампы, создавая серебристые блики на стенах и возбужденных телах.

Стас, не прекращая водить губами по бьющейся жилке на шее, обхватил руками тонкое тело в кольцо, задевая обнаженную полоску кожи на подрагивающем животе и касаясь, часто вздымающейся груди. Она прижался теснее, давая возможность девчонке ощутить мощную эрекцию, мучавшую его уже второй день. Из-за неё. Ждать больше не было сил и он легонько, но настойчиво подтолкнул Машу к кушетке со светлой обивкой из кожзаменителя.

Можно было спросить, почему именно здесь. Ведь в больнице сотни и сотни более удобных помещений. Но Маше говорить не хотелось, казаться маленькой дурочкой не хотелось еще меньше. Молчание-золото, и в этом есть своя прекрасная правда.

Через пару шагов они достигли кушетки, над которой Маша тут же под напором руки Стаса нагнулась и оперлась локтями.

Прогиб спины сводил Стаса с ума, а воспоминание о том, насколько широко девчонка могла раздвинуть ноги, сделал член прямо-таки каменным. Только бы не позабыть в ответственный момент, что у нее никого не было. Впрочем, для Стаса уже не имело значения, насколько она невинна. Она не ушла, осталась, а значит назад дороги не будет.

Глаза нашли нужную полку прямо под аппаратом узи. Там всегда лежали презервативы для гинекологического обследования. Кабинет был один на два этажа. Маша и не заметила протянутой руки и шелеста фольги, поглощённая своими ощущениями от его руки беспрестанно поглаживающей поясницу, то и дело касаясь оттопыренной попки. Попки с родинкой.

Первый взгляд на эту белую кожу с коричневой точкой вывел Стаса из себя. Они ведь в больнице, в его королевстве — здесь нельзя проявлять слабость или выглядеть похотливым юнцом. Но с Машей всё работало по-другому. Его тело мгновенно отзывалось на близость нежной девочки. Благо, завтра она выпишется, и всё вернется на круги своя.

Маша с волнением, отдающимся внизу живота, почувствовала, как Стас стягивает с неё пижамные брюки, оголяя упругую плоть ягодиц, а затем и полностью ноги. Футболка слетела следом.

Пальцы опытных рук обжигали кожу, даря незабываемое удовольствие, ядом растекавшееся в крови. Стас поглаживал ноги, касался губами внутренней стороны бедер, ласкал языком кожу. Когда его рот неожиданно приник к истекающему влагой цветку, как к самому чудодейственному источнику, Маша блаженно застонала. Не в силах сдерживать рвущееся наружу сдавленное «Стас», она поняла, что гордость еще вчера так громко, заявляющая о себе, потерялась, подавляемая безумием, что било ключом в её сердце. Сердце, что неистово билось, а тело вибрировало при каждом прикосновении языка к нежным лепесткам.

От терпкого запаха и вида нежной плоти Стас дурел. Его язык ежесекундно хлестал чувствительную точку, пока пальцы пробирались внутрь, распяливая для него узкое влагалище. Он не делал этого языком много лет, не желая одаривать баб подобными ласками. Но здесь, сейчас он сходил с ума, от того, насколько невинной, влажной и сладкой была эта девчонка.

Оргазм накрыл Машу внезапно, бросая в огненную лаву, в которой она извивалась, как ведьма на костре экстаза. Крик, вырвавшийся из горла был заглушен грубым поцелуем. Она даже не поняла, когда Стас успел подняться и повернуть к себе её голову. Она была во власти непередаваемого удовольствия. Ощущения по силе сравнимы лишь с восторгом выступления на сцене, когда она действительно мало что соображала, и только плыла на волнах наслаждения.

Острая боль между ног появившаяся внезапно, резко спустила Машу с облаков на грешную землю. На глазах выступили слезы, но рот был занят настойчивым мужским языком, ласкающим шелковистость рта.

Стаса натурально уносило. Горячее. Тесное. Влажное лоно, как перчатка обтянули его член. Когда он протиснулся внутрь, Маша дёрнулась от боли. Успокаивать вслух он не собирался. Её сюда никто насильно не тянул, но заглушить боль нежностью старался. Руки попеременно осыпали ласками подрагивающую в рыданиях грудь, а язык впитывал в себя болезненные всхлипы.

Острое наслаждение требовало выхода и Стас задвигался. Вышел из горячего лона и снова проник обратно, отчего стало только хуже. Он шумно выдохнул. Хотел вбиваться в юное тело со всей дури, слышать крики и смачные стоны. Но это потом. Не здесь. Не сейчас. Хотелось зарычать в голос, но он сдерживался, не прекращая целовать сладкий, невинный рот Маши. Рот, в который обязательно попадет его член. Не сразу, но перспективы вдохновляли. Он всему её научит. Сделает своей. Его птичка сама сядет в клетку, сотканную из острой, как игла страсти и болезненно наслаждения. Она станет зависимой только от одного взгляда Стаса. Да, это то, чего он хотел.

Сквозь боль и дискомфорт Маша, наконец почувствовала, как стали пробиваться новые искорки возбуждения. Стас старался их поддерживать, превратить в новое пламя удовольствия, стискивая грудь, лаская языком рот. Старался, но собственные ощущения довлели над ним, и в какой-то момент он оторвался от ее дрожащих губ, чтобы гортанно прорычать: «Прости малыш, сейчас будет больно» и заработать берами быстрее. Еще. Активнее. Одна рука стояла возле её лица, напряжённая, испещрённая нитями мышц, а другая уже болезненно сжимала грудь, отчего Маша, вгрызалась в край кушетки, заглушая свои стоны.

Член, облачённый в тонкий прозрачный барьер запульсировал и стал подрагивать внутри нее. Он стонал её имя и на полной скорости и приближался к оргазму. Добравшись до пика наслаждения, он зарычал и прижался к ней сильнее, вдавливая влажное тело в кушетку.

Мысль, что она принесла ему радость стала для Маши бальзамом на истерзанную, напряжением душу. Она дрожала, доставляя удовольствие Стасу, просто не могла иначе выплеснуть волнение и сладость, что растекались под кожей: от возможности принадлежать ему, от возможности сделать приятно. В этот момент Маше хотелось отдать всё, что у нее было, без остатка, чтобы Стас знал, как сильно она его хочет. Хочет, несмотря на боль от первого секса.

Стас стал её первым мужчиной.

Внутри всё переворачивалось настолько, что в горле саднило от всех тех слов, что Маше хотелось сказать. Спросить. Но говорить сейчас было невозможно, поэтому она просто повернула голову, чтобы вдыхать запах его кожи.

Стасу потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться в пространстве и понять, что он всё еще находится в Маше. Ещё около минуты он просто смотрел на темное пятно влажных волос перед собой. Эта была не самая лучшая поза для первого раза, но менее болезненная.

Захотелось самодовольно ухмыльнуться, но Стас понимал, что этот жест может её отпугнуть. Она смотрела на него, неестественно выгнув шею и чуть улыбалась, пока слезы продолжали катиться по её раскрасневшимся щекам.

Стас со вздохом вытащил член, и сразу снял защиту, выкидывая в мусор. Затем перевернул ослабевшее тело и положил на кушетку, салфеткой стёр кровь с промежности ног, кушетки и выкинул её в ту же урну.

Встав, и обойдя всё еще подрагивающее тело, он включил аппарат узи и взялся за «сердце» прибора, который обмазал специальным гелем.

— Что ты делаешь? — прошептала Маша с лукавой улыбкой, вздрогнув от прикосновения холодного геля к разгорячённой коже.

— Узи разумеется. Я же должен проверить, хорошо ли сделал операцию, — усмехнулся Стас, вглядываясь в затянутые страстью глаза. Теперь в них была не только невинность, но и дикое желание. Ему понравилось, что она еще не остыла. Тело требовало продолжения.

Маша трепетала от теплоты взгляда, от того с какой заботой он стирал с неё кровь и проводил по животу странным белым прибором. Она ощущала себя живой, нужной, важной. Настоящей. Сейчас, как и на сцене в груди бурлило счастье. Она не могла держать это в себе и проговорила, касаясь пальцами его твердой руки, с русыми волосами:

— Ты замечательный. Хоть и хочешь казаться негодяем. Спас сегодня девочку, Вчера спас медсестру, обезвредил психопата, стараешься позаботиться обо мне. Мне ужасно нравится быть здесь, с тобой. И да, я сегодня очень скучала по тебе, — созналась вконец Маша, отдавая ему на милость своё маленькое, трепыхающееся сердце.

Стас застыл, перевёл взгляд на экран, где не отображалось никаких образований и отняв прибор от плоского живота, положил на место.

— И все же внешним чувствам не дано -

Ни всем пяти, ни каждому отдельно -

Уверить сердце бедное одно,

Что это рабство для него смертельно, — голос Стаса был чуть хрипловатым после секса, да и говорил он практически шепотом. Но в тишине темного помещения слова, казалось, прозвучали так громко, что Маша на миг задохнулась.

— Что это означает?

Долго думала каким должен стать секс Маши и Стаса. Напишите, что думаете? Стоило ли сделать его неистовым и грубым? Или пожалеем нашу невинную птичку)

Жду ваших комментариев.

Глава 15

— Что это значит? — села Маша, взяв новую салфетку и стирая гель с живота.

— Мне кажется, Шекспир всегда довольно точно орудовал словом, — Стас внимательно посмотрел в её расширившиеся от удивления глаза, потом перевел взгляд на высокую грудь и резко встал. Сейчас возбуждение было лишним. — Поэтому ответ лежит на поверхности.

— Нет, ты объясни! — вскочив, она начала искать свои вещи. Прекрасная, обнаженная и обиженная.

Он наблюдал за её метаниями, как взрослый за истерикой ребенка. Насмешливо и беззлобно.

— Я не признавалась тебе в любви, я просто сказала, что всё твое бахвальство маска, а на самом деле…

— А на самом деле ты ни черта не знаешь, — начал он злится и отвернулся к окну, чтобы не смотреть в расширившиеся от обиды глаза и слезы мелькнувшие в уголках. Он не планировал обижать её, но признания. Восхищение. Он не был к этому готов. Долго ли влюбится? Стас не хотел этого, он просто хотел её.

— Что это было для тебя? Очередной трах, с очередной девкой?

— Я имел в виду Маша, лишь то, что зря мы всё это затеяли. Оба понимаем, что игра ни к чему не приведёт. У тебя своя жизнь, у меня своя. Да и правила не в твою пользу, потому что в итоге всё проигрываешь только ты, — он повернулся и облокотился на подоконник. Смотрел на неё внимательно, также и она не смела отвести глаз. — Мне жаль, малыш, правда.

Он пыталась разобраться в собственных мыслях. Его определённо расстраивало то, что он терзал это создание, ему действительно было искренне жаль, что по его вине этот мотылёк подлетел так близко к лампе и застрял в её плафоне. Но даже сейчас эгоизм брал над ним верх. Она сама выбрала это направление, и отвечать за своё разбитое сердце тоже придется потом ей.

— Ты жалеешь? — хрипло спросила Маша. — Об этом?

— В данный момент и о об этом тоже. Кажется, твоя неокрепшая психика была не готова к такому эмоционально-гормональному взрыву, — это было сказано добродушно, без желания обидеть или осадить, но твердо.

Из-за своих мыслей Стас и не заметил, как Маша уже оделась и стояла возле двери, желая сбежать от него вырваться из плена чувственности. При желании до её ярости, казалось, можно было дотронуться рукой, настолько накалился вокруг воздух в помещении.

— Пошёл ты к чёрту, Сладенький, серьёзно! — её громкий голос заставил Стаса посмотреть в её раскрасневшееся лицо внимательнее. Её агрессия казалась забавной, но смеяться над ней он не смел, вдруг её совсем сорвало бы с катушек? — Я тебя не просила восхищаться мною, признаваться в любви, мог бы просто поцеловать меня в лобик, налить мне в уши чего-нибудь псевдо заботливого, и всё! Мой первый раз не был бы безвозвратно испорчен!

— Я просто говорю то, что думаю, только и всего. Я думал, мы с тобой оба за честность.

Она еще секунду стояла, не сводя с него взгляда, а потом схватилась за ручку и рванула дверь на себя.

— Открой, выпусти меня отсюда, — воскликнула она.

Стас прошел к ней через весь кабинет, и уже хотел вставить ключ, как вдруг резко развернул Машу к себе и сжал в объятиях.

Надо просто дать ей уйти, забыть всё это. Но разве он мог так просто отказаться от самого сладкого, что пробовал в своей жизни? Разве он мог дать ей уйти и быть счастливой? Без него.

— Отпустите меня Станислав Алеексеевич, — вырывалась она, стараясь убрать его руки, но он тисками сжимал хрупкое тело.

— Прекрати уже дергаться и выслушай, — тихим настойчивым голосом он старался достучаться до наивного сердечка.

Она застонала, когда его внезапно его рука пролезла в штаны и нашла всё еще влажное лоно.

— Сволочь!

— Я и не отрицаю. И не надо думать обо мне лучше, чем есть. Ты меня хочешь. И это взаимно. Давай просто не будем создавать проблему на ровном месте. Будь взрослее.

— Взрослее? — цинично усмехнулась Маша, оттолкнув его руку, но больше не вырываясь. Губы дрожали готовые вот-вот издать гневный вопль. — Это такой как ты что ли? Трахаться и бросать?

— Я тебя не бросаю, я пытаюсь объяснить, что в этом акте нет ничего возвышенного, а я не принц из сказки, а ты не принцесса. Мы люди. Животные, если хочешь. Нам понравилось трахаться. Давай не будет строить иллюзий.

— Воспитываешь меня? — прошипела она сквозь зубы и умудрилась вырваться из крепкого объятия. Отвернулась. — Открой эту чертову дверь или я закричу и вся твоя хваленая карьера отправится к дьяволу!

Стас смотрел на её спину — она не поворачивалась лицом в страхе сорваться, да ему и не особо хотелось сейчас смотреть в её синие глаза. Маша умела ими очаровывать, а нужна была холодная голова, чтобы найти наиболее безболезненный выход из сложившегося конфликта.

Если к Маше придёт твёрдое осознание того, что эти отношения лишь временный и очень приятный промежуток в их жизнях, то это резко упростит задачу. Если же нет, то всё придётся закончить чуть раньше, чем Стас планировал.

Боже, он же не совсем изверг.

— Ты не будешь кричать и выслушаешь, — проговорил он подойдя вплотную. — У тебя есть мечты, как и у меня. Верно?

Маша после короткой паузы кивнула. Её растрепанные волосы сияли в серебристом свете, создавая коло вокруг головы. Красиво, но всё это сказка. А он говорил о реальности.

— Любовь, привязанность, чувства. Всё это мешает тому, что действительно важно в жизни. Но можно проводить вместе время, приятно и без обязательств.

— Без обязательств? — повернула Маша голову и Стас встретился с ней взглядом в маленьком квадратном зеркале над раковиной. — То есть я сейчас могу пойти и переспать с Андреем? И тебя это никак не затронет?

Стас прищурился и напрягся всем телом, вспоминая щегольского вида парня. Еще в тот момент, когда он увидел чужие губы почти касающиеся его Маши, он впервые ощутил желание не спасти жизнь, а забрать. Сама же мысль об их сексе вызывала ярую злость.

Он посмотрел на затылок Маши, на тонкую лебединую шею с нежной влажной кожей. Чувствовал терпкий арромат женственности. Вкус которого даже поцелуи не смогли убрать и знал, что не сможет отказаться от этого. Да и не хочет.

Пальцами, Стас провел по дрожащей шее, собирая капельки пота, отчего девушка вздрогнула, сжала руки в кулаки и прошептал:

— Ты не будешь спать с Андреем. И вообще ни с кем, пока я тебя трахаю.

— Ах вот как? — обернулась она и рваным движением руки смахнула набежавшие слезы. В её глазах отражался бушующий океан, грозящий смести любой корабль, осмелившийся заплыть за буйки.

— Даже если я позволю тебе себя… трахать, то я тоже не потерплю других женщин рядом с тобой, — заявила она гордо. Смело, очень смело. — Понятно?

Стас оскалил зубы. Как всё просто. Всё закончилось лучше, чем он предполагал. Она рассматривала сам вариант их простых отношений. А верность? Он спокойно пойдет на этот шаг, если это даст возможно безраздельно владеть гибким телом Маши.

— Договорились. Только ты. Ты только позволишь, — прошептал он, руками обхватывая тонкие, как у птички плечи и вжимая в себя юное дрожащее тело, наслаждаясь её невольным подчинением. Каждое прикосновение к ней давало ему власть. Она не могла противится. — Но и будешь умолять, как вчера, как сегодня.

Маша фыркнула, попыталась отвернуться, но даже не дернулась, когда он накрыл её губы в настойчивом, поглощающем сопротивление поцелуе.

— И сколько, — выдохнула она вопрос, когда он прервал влажный контакт губ и языков. — Сколько по твоему должны продлиться такие отношения.

— Пока нам обоим это будет удобно, — пожал плечами Стас. — Завтра заберу тебя после выписки и покажу свою квартиру.

Маша нахмурилась, а потом смущенно смотрела, как он забирает из урны мусорный пакет и открывает дверь.

— Зачем? — спросила она.

— Хочу услышать, как ты кричишь — не от боли, — произнес он вкрадчиво, коснувшись губами плеча и подтолкнул Машу в сторону коридора, где были палаты.

Стас проводил тонкую фигурку взглядом, надеясь, что за ночь она не накрутит в своей темной головке всякой ерунды, а потом отнес ключ от кабинета в сестринскую и выкинул пакет с уликами страсти.

Он уже спускался вниз по лестнице к стоянке, где стоял его автомобиль, чтобы выспаться дома, как вдруг свет в коридоре мигнул. Он напряженно застыл нахмурился и оглянулся. Рядом никого не было, только больничные привычные уху звуки. Он пошел вперед, уже осторожнее ступая на каждую ступень, как вдруг услышал сверху голоса, а затем визг.

Женский. Инстинктивно Стас рванул наверх но тут же отпрянул мимо него пролетело женское тело в форме лаборанта. Быстрый взгляд наверх, чтобы заметить мелькнувшую белую форму и Стас помчался через две ступеньки вниз.

Пока он проверял пульс вызывая бригаду скорой помощи, а потом делал непрямой массаж сердца в купе с искусственным дыханием только одна мысль посетила его. Нихрена он сегодня не выспится. Снова.

Выбираем образ главного героя Стаса!

Девочки кто? 1? 2?3?4?

На волосы не смотрите)) в фотошопе поправим

Завтра в новой проде скажу, кого выбрала бы я)))

Глава 16

Стас никогда не любил отделения полиции. Грязное, плохо пахнущее место, наполненное лицемерными, жадными до денег животными. После трех часов борьбы за жизнь разбившейся Лиде Назаровой, лаборантки, его тем немее как единственного свидетеля преступления забрали туда для дачи показаний.

Утаивать правду Стас не стал. Сказал все как есть: и про голоса, и про визг и про промелькнувший белый халат. Скорее всего медсестры. Имени подозреваемой он не знал, но понимал, что проверка которую затеют следователи на этот раз быстро даст ответ на этот, впрочем мало интересующий его вопрос.

Не спавший двадцать часов кряду, он был злой и взбешенный, когда пришлось возвращался в больницу по вызову Марины. Стас планировал отоспаться и вернуться после четырёх часов дня за Машей. Ничто не раздражает людей больше, чем расстроенные планы. Если Маша уйдет раньше? Это ее выбор. Мысль о том, что все равно её найдет, Стас спрятал в самый дальний уголок своего сознания.

Наорав на разлившего на его белую рубашку чай, охранника Петровича, Стас рванул по просторному холлу да лифтов и вдавил кнопку вызова, так словно на чье-то глазное яблоко.

— Не выспался? — иронично предположил Алексей как раз, подошедший сзади. Стас тяжело вздохнул и обернулся. Разговаривать решительно не хотелось. Новиков улыбался ровно до тех пор, пока его к месту не пригвоздил взгляд Стаса. — Понял, герои должны молча сносить все беды, — протягивая ему стаканчик с кофе из автомата, примирительно сказал коллега из психиатрического отделения.

— Как он? — забрал Стас кофе и осушил бумажный стакан одним глотком. Это была уже третья чашка, но ни бодрости, ни настроения сей утренний ритуал не дарил.

Спрашивать кто такой он, Алексей разумеется, не стал (Больница продолжала обсуждать Лунского, создавая шум, как рой взбесившихся ос) и просто пожал плечами.

— Стабилен, тут главное чтобы конец света не наступил, ну или сынок не стал понимать больше, чем автомат с кофе.

Сын Лунского, Максим чуть не погиб в аварии, уничтожившей всю семью. После трёхминутной клинической смерти и долгого кислородного голодания, мозг шестнадцатилетнего парня был заточен под две команды: лечь и встать и еще ряд ничего не значащих функций.

Стас отвернулся к металлической двустворчатой двери, в которой из-за ярких ламп видел своё отражение. Он не стал никак реагировать на шутку приятеля. Ничего нового — Стас и в обычное время не слишком их воспринимал. Сейчас же скорее задушить хотелось кого-то чем задыхаться от хохота. Если причина, по которой Марина вызывала его окажется бредовой или очередным способом показать, как у нее чешется между ног, то Стас быстро найдет объект для тренировки сжимательного рефлекса для пальцев.

Из лифта вышла Диана, и Стас невольно обратив внимания на её покрасневшие глаза. Понятно, что мать умирала, и плакать для женщины было нормально, но до обычно она держалась молодцом, а тут похоже, совсем расклеилась. В голове у него вдруг появилась назойливая, как комар, вылезший после дождя мысль, но он никак не мог её поймать.

Врачи зашли в кабину и Стас не глядя, нажал кнопку нужного этажа.

— А что за крошка была с тобой вчера? — сбил с попытки разгадать тайну собственных чертогов разума Алексей, не отрывая взгляда от смартфона. Кто бы сомневался, что он это спросит? Не про мертвую девушку Лиду, не про операция, даже не про отделение полиции, в котором его даже обвини в убийстве (ну раз других подозреваемых нет) Зачем? Он лучше спросит по Машу.

Единственной отрадой психиатра были женщины и находил он их на бесчисленных, как клетки в организме, сайтах знакомств. Там было проще — каждый знал зачем идёт на свидание и чем оно должно закончиться.

— Не про тебя ягодка, — хмыкнул Стас.

— Так ягодка и для тебя зеленовата, а сейчас ты вообще на полтинник выглядишь, — усмехнулся Лёха и наконец убрал телефон.

Лифт остановился на шестом этаже, там и было психиатрическое отделение. Брюнет стал выходить и тут обернулся и задержал съежившиеся двери. Он внимательно рассматривал самодовольную рожу Стаса и широко раскрыл глаза.

— Вот ты кабель! — расхохотался он. — Не уж то уже сорвал ягодку?

— Не твоего ума дела, — не стал спорить Стас. Думы о Маше и ее влажной, тесной ягодке он гнал от себя на протяжении всей ночи и половины утра. Это было несложно. Работа занимала все внимание, но сейчас, снова вспоминая приятные минуты, поток мыслей, как кровь, вновь обратился к молоденькой наивной девчонке.

— Ей сколько? — решил поддеть Леха и сделал шаг назад надув губы, словно соска в инстаграме. — Шестнадцать?

— Ты за кого меня принимаешь? Восемнадцать.

Стас оправдывался, но что было хуже всего, не был уверен, что смог бы держать руки и член подальше от Маши, будь она младше. Надеялся, что нет, но уверенности не было.

— А ты тридцатку разменял, — усмехнулся Леша. Он видел, что тема задевает приятеля и давил сильнее.

— В отличие от тебя, всего год назад.

— Я выгляжу моложе.

— А толку-то? Девок все равно находишь в интернете.

— Это современные технологии.

— Это неуверенность в себе, не более. Люди, ищущие в глобальной сети чаще всего просто не могут побороть страх знакомства в реальности и остаются одинокими.

С этим Стас и нажал кнопку пятого этажа, чтобы попасть к Марине. В кабинет его не пустили — сейчас там был Министр. Стас услышав это растянул губы от уха до уха.

Все напряжение ночи и утра резко схлынуло. В теле заклокотало нервное возбуждение, разнося по крови восторг сбывшейся мечты.

«Поздравляю» — одними губами произнесла секретарь Марины, но он только кивнул, плохо соображая.

У него будет грант. У него будет лаборатория. Собственные исследования. Независимость.

Именно это сказал ему Павел Петрович — нынешний министр здравоохранения, когда Стаса, спустя бесконечные полчаса пригласили в кабинет заведующей. Он старался не обращать внимания на оскал Марины, словно это все была ее заслуга.

— Вы показали себя настоящим профессионалом. Хоть, риск и был, — произнес довольно усталым голосом мужчина. Его лицо напоминало застывшую маску вежливости и ни одна мышца не дергалась, когда он улыбался. Но судя по всему вежливость была не то, чтобы фальшивой, но отрепетированный.

— Храбрым помогает не только судьба, но гораздо более — разумное суждение. В тот момент это было наилучшее решение, — протянул руку Стас.

— Я вас поздравляю Станислав Алексеевич, — не стал спорить Павел Петрович Кузнецов. Судя по рукопожатию, да и по всему виду, он давно не ставил диагнозы и не лечил людей. Ему это и не было нужно. Он давно и прочно занимал своё кресло и, разве что конец света, о котором шутил Леха, мог ему навредить.

Избежав разговора с Мариной и взяв папку с сертификатом о присвоении больнице статуса Трансплантационного центра, Стас вышел из кабинета и застыл.

В голове стоял невообразимый шум. То, чего он так долго добивался — свершилось. Конечно, еще предстоит пройти много бюрократических тонкостей, написать отчет о проведенной операции у Пушкаревой и вообще… До возможности получать органы для пересадки или создавать искусственные невообразимо долго ждать.

Но блять!

Все получилось. Он смотрел, как за окном накрапывает первый по-настоящему осенний дождь, стуча по подоконникам, но впервые за много лет на его душе в противовес, светило солнце. Оно освещало темные закоулки души, изгоняя внутренних демонов. И, даже внезапно возникшая на горизонте операция не смогла стереть с лица обалдевшее выражение и легкую, почти незаметную улыбку.

Глава 17

Стас никогда не любил отделения полиции. Грязное, плохо пахнущее место, наполненное лицемерными, жадными до денег животными. После трех часов борьбы за жизнь разбившейся Лиды Назаровой — лаборантки, его тем немее, как единственного свидетеля преступления забрали туда для дачи показаний.

Утаивать правду Стас не стал. Сказал все как есть: и про голоса, и про визг и про промелькнувший белый халат. Скорее всего медсестры. Имени подозреваемой он не знал, но понимал, что проверка которую затеют следователи на этот раз быстро даст ответ на этот, впрочем мало интересующий его, вопрос.

Не спавший двадцать часов кряду, он был злой и взбешенный, когда пришлось возвращался в больницу по вызову Марины. Стас планировал отоспаться и вернуться после четырёх часов дня за Машей. Ничто не раздражает людей больше, чем расстроенные планы. Если Маша уйдет раньше? Это ее выбор. Мысль о том, что все равно её найдет, Стас спрятал в самый дальний уголок своего сознания.

Наорав на разлившего на его белую рубашку чай, охранника Петровича, Стас рванул по просторному холлу да лифтов и вдавил кнопку вызова, так словно на чье-то глазное яблоко.

— Не выспался? — иронично предположил Алексей как раз, подошедший сзади. Стас тяжело вздохнул и обернулся. Разговаривать решительно не хотелось. Новиков улыбался ровно до тех пор, пока его к месту не пригвоздил раздраженный взгляд Стаса.

— Понял, герои должны молча сносить все беды, — протягивая ему стаканчик с кофе из автомата, примирительно сказал коллега из психиатрического отделения.

— Как он? — забрал Стас кофе и осушил бумажный стакан одним глотком. Это была уже третья чашка, но ни бодрости, ни настроения сей утренний ритуал не дарил.

Спрашивать кто такой он, Алексей разумеется, не стал (Больница продолжала обсуждать Лунского, создавая шум, как рой взбесившихся ос) и просто пожал плечами.

— Стабилен, тут главное чтобы конец света не наступил, ну или сынок не стал понимать больше, чем автомат с кофе.

Сын Лунского, Максим чуть не погиб в аварии, уничтожившей всю семью. После трёхминутной клинической смерти и долгого кислородного голодания, мозг шестнадцатилетнего парня был заточен под две команды: лечь, встать и еще ряд ничего не значащих функций.

Стас отвернулся к металлической двустворчатой двери, в которой из-за ярких ламп видел своё отражение. Он не стал никак реагировать на шутку приятеля. Ничего нового — Стас и в обычное время не слишком их воспринимал. Сейчас же скорее хотелось кого-нибудь задушить, чем задыхаться от хохота. Если причина, по которой Марина вызывала его окажется бредовой или очередным способом показать, как у нее чешется между ног, то Стас быстро найдет объект для тренировки сжимательного рефлекса для пальцев.

Из лифта вышла Диана, и Стас невольно обратил внимания на её покрасневшие глаза. Понятно, что мать умирала, и плакать для женщины было нормально, но до обычно она держалась молодцом, а тут похоже, совсем расклеилась. В голове у него вдруг появилась назойливая, как комар, вылезший после дождя, мысль, но он никак не мог её поймать.

Врачи зашли в кабину и Стас не глядя, нажал кнопку нужного этажа.

— А что за крошка была с тобой вчера? — сбил с попытки разгадать тайну собственных чертогов разума Алексей, не отрывая взгляда от смартфона. Кто бы сомневался, что он это спросит? Не про мертвую девушку Лиду, не про операцию, даже не про отделение полиции, в котором его обвинили в убийстве (ну раз других подозреваемых нет) Зачем? Он лучше спросит по Машу.

Единственной отрадой психиатра были женщины и находил он их на бесчисленных, как клетки в организме, сайтах знакомств. Там было проще — каждый знал зачем идёт на свидание и чем оно должно закончиться.

— Не про тебя ягодка, — хмыкнул Стас.

— Так ягодка и для тебя зеленовата, а сейчас ты вообще на полтинник выглядишь, — усмехнулся Лёха и наконец убрал телефон.

Лифт остановился на шестом этаже, там и было психиатрическое отделение. Брюнет стал выходить и тут обернулся и задержал съежившиеся двери. Он внимательно рассматривал самодовольную рожу Стаса и широко раскрыл глаза.

— Вот ты кабель! — расхохотался он. — Не уж то уже сорвал ягодку?

— Не твоего ума дела, — не стал спорить Стас. Думы о Маше и ее влажной, тесной ягодке он гнал от себя на протяжении всей ночи и половины утра. Это было несложно. Работа занимала все внимание, но сейчас, вспоминая приятные минуты, поток мыслей, как кровь, вновь обратился к молоденькой наивной девчонке.

— Ей сколько? — решил поддеть Леха и сделал шаг назад надув губы, словно соска в инстаграме. — Шестнадцать?

— Ты за кого меня принимаешь? Восемнадцать.

Стас оправдывался, но что было хуже всего, не был уверен, что смог бы держать руки и член подальше от Маши, будь она младше. Надеялся, что нет, но уверенности не было.

— А ты тридцатку разменял, — усмехнулся Леша. Он видел, что тема задевает приятеля и давил сильнее.

— В отличие от тебя, всего год назад.

— Я выгляжу моложе.

— А толку-то? Девок все равно находишь в интернете.

— Это современные технологии.

— Это неуверенность в себе, не более. Люди, ищущие партнёры в глобальной сети чаще всего просто не могут побороть страх знакомства в реальности и остаются одинокими.

С этим Стас и нажал кнопку пятого этажа, чтобы попасть к Марине.

В кабинет его не пустили — сейчас там был Министр. Стас, услышав это, растянул губы от уха до уха.

Все напряжение ночи и утра резко схлынуло. В теле заклокотало нервное возбуждение, разнося по крови восторг сбывшейся мечты.

«Поздравляю» — одними губами произнесла секретарь Марины, но он только кивнул, плохо соображая.

У него будет грант. У него будет лаборатория. Собственные исследования. Независимость.

Именно это сказал ему Павел Петрович — нынешний министр здравоохранения, когда Стаса, спустя бесконечные полчаса пригласили в кабинет заведующей. Он старался не обращать внимания на оскал Марины, словно это все была ее заслуга.

— Вы показали себя настоящим профессионалом. Хоть, риск и был, — произнес довольно усталым голосом мужчина. Его лицо напоминало застывшую маску вежливости и ни одна мышца не дергалась, когда он улыбался. Но судя по всему вежливость была не то, чтобы фальшивой, но отрепетированный.

— Храбрым помогает не только судьба, но гораздо более — разумное суждение. В тот момент это было наилучшее решение, — протянул руку Стас.

— Я вас поздравляю Станислав Алексеевич, — не стал спорить Павел Петрович Кузнецов. Судя по рукопожатию, да и по всему виду, он давно не ставил диагнозы и не лечил людей. Ему это и не было нужно. Он давно и прочно занимал своё кресло и, разве что конец света, о котором шутил Леха, мог ему навредить.

Избежав разговора с Мариной и взяв папку с сертификатом о присвоении больнице статуса Трансплантационного центра, Стас вышел из кабинета и застыл.

В голове стоял невообразимый шум. То, чего он так долго добивался — свершилось. Конечно, еще предстоит пройти много бюрократических тонкостей, написать отчет о проведенной операции у Пушкаревой и вообще… До возможности получать органы для пересадки или создавать искусственные невообразимо долго ждать.

Но блять!

Все получилось. Он смотрел, как за окном накрапывает первый по-настоящему осенний дождь, стуча по подоконникам, но впервые за много лет на его душе в противовес, светило солнце. Оно освещало темные закоулки души, изгоняя внутренних демонов. И, даже внезапно возникшая на горизонте операция не смогла стереть с лица обалдевшее выражение и легкую, почти незаметную улыбку.

Глава 18

Гораздо позже, принимая поздравления, отвечая на них, впервые за много лет искренне, он поймал себя на мысли… Его не раздражают люди. В эту секунду, в этот момент он был рад купаться в лучах их восхищения. Слово "восхищение" всколыхнули в памяти нежный овал лица, обрамленного взъерошенными, словно облако волосами, пухлые губки и огромные синие глаза. Маша. Он должен был чувствовать вину за то что поступил с ней так по-свински, но не собирался предаваться самобичеванию, а просто пообещал себе, что в следующий раз девчонка будет теряться в нирване. С его именем на пересохших губах.

Задумавшись, он и не заметил, как его остановила Нина Николаевна Зябликова и стала рассказывать о состоянии Маши.

— Сегодня уже домой поедет, как раз выписку готовлю, — она вдруг внимательно посмотрела в лицо Стаса, так что он даже отпрянул. Ему нравилась это дородная женщина, похожая на кормилицу из сказок. Она часто принимала экстренные случаи рожениц и вообще любила гинекологию и младенцев. Наверное, поэтому на каждого коллегу смотрела как на приёмного ребенка. Строго, но добродушно.

Была бы такая мать у Стаса.

— Она хорошенькая, это Маша. Неудивительно, что ты так о ней печешься?

— Не понимаю о чем ты, — Стас, конечно врал нагло и в лицо, но не говорить же, что волнуется, как она провела ночь, перестало ли болеть между ног, или не надумала ли она слинять без объяснений?

— Ну конечно, а эндоскопическую аппендэктомию ты сделал по доброте душевной? — приподняла пушистую бровь на крупном лице женщина, не веря, что в нем могло проснуться добро. И это у врача! Даже ехидное выражение не портило доброжелательность существа Нины.

— У неё плохая свёртываемость крови.

Стасу захотелось дать себе по лбу. Он уже второй раз за день оправдывается за связь с пациенткой. Была бы это обычная, среднестатистическая пациентка-девушка. Они сохли по нему, а он просто выполнял свою работу, не обращая внимания на жирные намёки и крупные авансы. Не в этот раз.

— Ладно, — усмехнулась Нина и отвернулась, но перед этим подмигнула. — Тебе давно пора было влюбиться, почему бы и не в нее.

— Я не влю… — но она уже ушла, не став слушать нелепых оправданий.

Это только разозлило. Что он, юнец в конце концов? Взрослый мужчина захотел женщину. Теперь то, она точно женщина. От воспоминаний о том, как она ею становилась, как терпела боль, пока он наслаждался теснотой девственного лона, свело судорогой живот.

Посмотрев на часы, он решил подождать выписки в ординаторской — там же в итоге и заснул — на диване. Мгновенно с приятными, приподнимающиеся естество мыслями о скорой встрече с Машей. Желательно наедине, еще лучше на кровати.

Выплывал Стас из темноты сознания долго, чувствуя приятное тепло и влагу на члене. Сначала даже улыбнулся, представляя как нежные губки Маши водят по нему вверх-вниз, вбирая всё глубже, обсасывая, как самый сладкий леденец! Мечты, мечты.

Что за хрень собачья!

Звучный хлопок входной двери заставил его, наконец согнать сонную хмарь и открыть глаза.

— Марина! — оттолкнул он темноволосую голову.

— Стас, — заведующая стояла согнувшись, и оттопырив накачанный зад в сторону двери. Она на его реакцию только улыбнулась и потянулась к всё еще твердо стоящему половому органу. — Я уже соскучилась. Мы позавчера так мило побеседовали, а вчера ты забыл предупредить что не придешь. Я ждала.

— Ты хоть двери закрыла? — рявкнул он, откидывая её руки и усаживаясь на диван. Он бросил взгляд на часы и ругнулся. Шестой час. Выписка Маш давно готова, и скорее всего отдана на руки.

Вскочив, он метнулся к столу, надеясь, что нужный листок так и лежит в карте Синицыной, но на столе было пусто.

— Ты не это ищешь? — пропела Марина, язвительно ухмыляясь. В ее руке покачивался белый лист. Она пробежала глазами судя по виду, как раз, выписку.

— Ты обычно не кувыркаешься с пациентками, и тем более не проводишь им дорогие операции за счёт больницы.

Стас ничего не стал говорить. Его мало интересовало мнение похотливой Марины. Он не боялся её. Больше. Тем более, что причина, указанная в карте была более чем адекватной. В крайнем случае всегда можно самому заплатить. Ему и раньше позволяла это зарплата, а теперь тем более.

Стараясь не выдать лицо все испытанное отвращение к этой пропитанной протеином сучке, он в два шага преодолел разделяющее их расстояние и забрал из рук лист бумаги.

— Выписку нужно было отдать в четыре часа.

— Мне плевать. Что ты в ней нашел?

Стас и на это смолчал читая идеально составленный документ о проведенных процедурах восемнадцатилетней девушке. После чего пошел к шкафу снять халат.

— Она тебе надоест через пару дней и ты вернёшься ко мне, — не унималась Марина.

— Посмотрим, — произнес Стас, меняя обувь. Черта с два он даст хищным лапам Марины его заграбастать снова. Он вырывал себе независимость и теперь только сам будет решать кого трахать и как часто.

— Я исполнила твою мечту! — затряслась она. — Ты мне обязан! — вскочила она. Вокруг нее сгустился воздух, а лицо выдавало приближающуюся истерику. Обычно это заканчивалось чьим-нибудь нелепым увольнением.

— Достаточно. — Он не повысил голос и посмотрел на нее снизу вверх, завязывая шнурки на черных, классического типа кроссовках. — Ты ничего не сделала, кроме того что подписала пару разрешающих бумажек. Проект мой, операцию сделал я.

— Я могу все переиграть.

— Попробуй, — хмыкнул Стас, оперся на ноги и встал.

Он бы мог напомнить, что одно слово мужу Марины и вся ее надушенная диором жизнь пойдет по наклонной. Но не будет же он опускаться до уровня мелочной стервы?

Совет директоров и так не позволит отобрать у больницы золотые рудники, которые могут принести миллионы, чем являлась лаборатория по трансплантологии.

— Если, — начала говорить Марина, наверняка приготовившись предъявить Стасу очередной ультиматум, как вдруг дверь открылась и вошла Нина.

— Стас, я надеялась ты отдашь выписку Синицыной, — сказала она сделав вид, что не замечает драматической сцены развернувшейся посреди кабинета. Марина действительно выглядела актрисой, готовой получить рукоплескания зала за свою скорую наигранную смерть. Смотреть тошно.

— Как раз собирался. — Он сдернул с плечиков кожаную куртку и надел, не спуская взгляда с бумаги с птичьей фамилией.

— Это вряд ли. Она уже убежала. Как ошпаренная. Потом, сказала заберет. Так что отнеси на пост, будь хорошим мальчиком, — произнесла врач, и кинув взор на Марину, уже сменившую выражение лица, на самодовольное, вышла за дверь.

Стас стоял не шелохнувшись. В голове бурным потоком лейкоцитов крови неслись мысли с чего бы Маша стала убегать.

И тут выругался, когда вспомнил резкий хлопок двери и собственный член в жадном рту Марины.

Вот же блять!

Он рванул со стола выписку и направился к двери.

— Она тебе надоест и ты вернешься ко мне, если она вообще согласится быть с тобой после такого то зрелища, — рассмеялась она протяжно и зло. Ну ведьма. Захотелось ударить её за подобную подлость, но страх прибить хохочующую сучку оказался сильнее.

— Посмотрим, — только и сказал Стас, а затем выбежал из кабинета, чувствуя, как спину, словно стрелы пронзает неприятный смех бывшей начальницы.

Глава 19

Дождь накрывал серой, как цемент пеленой, многолюдный город, скрывая от прохожих чужое горе. Словно кого-то могло это взволновать. Люди шли мимо, обтекая, тонкую девичью фигурку, не обращая внимания ни на мокрые волосы, облепившие бледное подернутое печалью лицо, ни на одежду, словно вторая кожа, прилипшую к телу.

Маша плакала. Который раз за столь короткий период времени? Обычно она не любила нытья, старалась не поддаваться отчаянию, но сейчас ничего не могла с собой поделать. Слезы сплошным потоком падали на асфальт, падали так же как надежды об эфемерном чувство — любовь.

Но это пройдет.

Дождь пройдет и невыносимая боль, рвущая на части грудную клетку, тоже пройдет.

Слышите, пройдет!

Ей не нужен он, этот врач, этот Сладенький! Негодяй. Мужчина вознесший её на небывалую высоту экстаза и с размаху сбросивший в пучину отчаяния.

Но нет. Нет.

Она не будет плакать, а влага на лице, это просто бесконечный осенний дождь, который зарядил с самого утра.

Сама виновата! Маша не должна была поддаваться на такое земное и плотское чувство, как похоть. Любовью назвать это, даже язык не поворачивался Она изменила искусству балет с земным, таким нахальным мужчиной.

Искусство вечно и люди творчества поклоняются ему как богу. Вот он, истинный бог. Живет в сердцах людей и воплощается в их творчестве: картинах, музыке, спектаклях, литературе. Лишь это имело значение. Что такое плотские утехи в сравнении с искусством. Это как сравнить маленькое дерево, красивое, но таких сотни тысяч, с целой вселенной. Все пройдет, дерево срубят, чувства уйдут, растворятся, как пыль в бесконечности вселенной.

Убеждай себя, давай.

Легко обо всем этом думать, но так трудно забыть голос манящий, чарующий; прикосновения от которых бросает в дрожь, и запах. Свежий, с нотками древесины и цитруса. Он как наркотик, который сводит с ума. И Маша сходила с ума и наслаждалась этим каждую чертову секунду, пока он был рядом. Пока он был в ней.

Во что она поверила? Ты действительно думала, что такой мужчина будет тебе верен? Разделит с тобой страсть к собственному делу?

Дура!

Думала, хоть недолго, хоть на миг испытать, то, о чем шепчут люди, да и само искусство. Любовь. Великие произведения были сотканы из человеческих слез и душевных страданий. Значит, теперь и Маша станет монахиней этого храма боли, одного из составляющих искусства.

Кто-то неожиданно толкнул Машу в плечо. Она на миг вырвалась из плена собственных мыслей и даже смогла осмотреться по сторонам. До остановки оставалось всего ничего. Холод, еще недавно даже не ощущавшийся наконец заколол кожу сотнями игл. Ноги и руки занемели, а в носу стало щекотать. Маша чихнула и продолжала идти вперед, шлепая, еще недавно новыми ботинками по лужам. Другого варианта всё равно не было.

В этой части города не было ливневок и вода уже заполнила тротуары, как зрительный зал во время премьеры в Большом театре.

Кто-то из людей еще пытался обойти лужи, перепрыгнуть, хотя это и выглядело как будто клоун в цирке пытается выполнить акробатический номер. Смешно и нелепо. Кто-то же, как и Маша просто вступали в неравный бой с водяными потоками.

Городской шум, в котором в причудливый круговорот смешивались смех детей и громкие разговоры взрослых, словно в насмешку пробивался сквозь мрачную пелену сознания Маши.

Нужно взять себя в руки. Просто идти по жизни дальше, забыть эти три дня. Вот только.

Как убрать с небосвода солнце? Оно лишь зайдет и на следующее утро, вновь ухмыляясь, осветит мокрую, после дождя землю. Таким солнцем был для Маши балет, таким солнцем стал Стас.

Она с самого утра ждала, что он зайдет, заберет, может быть даже извиниться за свое поведение, а потом увезет далеко в страну, где говорят лишь на языке страстных стонов и томного шепота.

Но сначала выяснилось про умершую девушку, что повергло всю больницу: пациентов и персонал в уныние, потом, что Стас на операции, которая длилась несколько часов кряду, а потом Машу неожиданно позвали в ординаторскую. Она неслась туда на всех парах, готовая сызнова вкусит сладость поцелуя и горечь секса. Да, ей было больно, но она знала, что только, испытав болезненность тренировки, ты сможешь выйти на сцену и испытать настоящий всепоглощающий экстаз.

Наивная.

Как высоко она поднялась на крыльях восторга, мечтая о взрослом мужчине и как долго падала, задыхаясь от обиды и гнева, когда увидела в щели двери нагнувшуюся над Стасом заведующую. Маша даже не предполагала, что можно испытать подобную боль. В груди жгло, как будто сердце вырвали и кинули в огонь. И она смотрела на оно тлеет, как обугливается и чернеет, как и наивность, которой она была подвержена. Теперь никто не назовёт ее наивной, теперь она знает, что даже она не всегда может распознать ложь.

Зачем оно тебе, есть же балет?

Да, верно. Ей не нужны люди. Отец умер, братья перестали общаться, друзей и вовсе никогда не было. Теперь и Стас. Он тоже станет лишь, еще одним человеком, еще одним прохожим, которому Маша не нужна.

Уже стал.

В покрасневших от слез глазах Маши вдруг мелькнул красный свет и она инстинктивно остановилась. Светофор. Она оказалась на многолюдном, несмотря на дождь проспекте. На другой стороне располагалась остановка с обычным ларьком в газетами и несколькими скамейками под стеклянным навесом. Там прятались люди, стараясь хоть на мгновение остаться в тепле. Маша редко бывала в этой части города, но знала, как добраться до дома из любой точки. В Москве это было обязательным условием жизни, если не хочешь попасть под пресс преступности или стать очередной безызвестной жертвой.

Добравшись до остановки Маша обратила внимание, что часть людей смотрят не на приближающийся троллейбус. Она взглянула в ту же сторону. Черная иномарка, Маша не слишком хорошо в них разбиралась, с визгом шин крутанулась на дороге, что удивительно, никого не задев, и пересекла двойную сплошную. После чего оказалась на их стороне дороги.

Люди сразу бурно заобсуждали произошедшее, кто-то пересматривал снятое видео.

— Псих, — услышала она голос сзади и, обернувшись, увидела невысокого мужчину, каких в городе были миллионы. Обычная куртка, обычный зонт и даже лицо ничем не примечательное.

Маша отвернулась. Её не волновали психи, обычные люди, врачи. За пару дней в ее жизни было достаточно людей, чтобы решить для себя что танцы ей дороже. Только там на сцене или в репетиционном зале Маша полностью владела собой, своим телом и чувствами. Там ей был не нужен никто. Она стремилась туда всем своим повреждённым сердцем, уповая на то, что Балет вылечит болезненное влечение к Стасу.

Глава 20

Шмыгнув, она вскинула взгляд на вставший перед ней троллейбус и поправив сумку сделала пару шагов вперед, встав в очередь тех, кто стремился покинуть залитую дождем улицу и оказаться в салоне. Двери разъехались. Маша, взглянув на мелькнувшую в окне грузную фигуру кондуктора уже занесла ногу на нижнюю ступень. Маша мысленно уже была внутри, уже рассматривала в панорамные окна бесчисленные дома, машины, людей, уже спешила домой, в тепло в безопасность. Туда, где не будет Стаса и его власти над ней.

Внезапно в сознание пробилось несколько возмущенных голосов, а её дернули в сторону, освобождая дорогу другим пассажирам.

Она знала, кто это был. Знала стальную хватку и ожог, оставшийся на заледенелой руке. Она сразу почувствовала оцепенение, то самое возникавшее при малейшем контакте со…

Стас!

Хлесткий удар, обозначенный с жжением и брызгами воды пришелся Стасу в лицо.

— Сволочь! Ненавижу!

Все напряжение, скопившееся за последние дни, все эмоции… Страх, вожделение, злость, отчаяние слились в единый оркестр чувств. И Маша дирижировала им с всей ненавистью, что жила в ее истерзанной душе — за столь короткий срок.

Лицо Стаса было диким, необузданным. Она в страхе вскинула руки и оттолкнула его. Она не хотела больше этого.

С меня — было достаточно.

Пробежав всего пару метров, она снова очутилась в сильных руках. Стас пытался что-то ей сказать. Сначала спокойно, потом с криком. Маша слышала, но не хотела слушать, она лишь желала освободиться от власти, которую он над ней приобрел.

Она намеревалась принадлежать себе, отвоевывая свои женские права ногами, руками, била куда только могла попасть, царапала. Кричала, что есть сил:

— Хватит! Я не хочу! Отпусти меня!

В какой-то момент она зарядила Стасу коленом между ног, от чего он взвыл.

Люди, проходящие мимо с интересом поглядывали на разворачивающуюся драматическую сцену, но не вмешивались.

Получив мгновение свободы Маша рванула назад, но поскользнулась на луже и упав, больно ударилась коленом, словно в назидание за нечестный удар Стаса.

А разве он поступает честно?

Разве честно доводить её до такого состояния, когда в голове вместо адекватных мыслей и эмоций остается лишь вихрь ненависти и желание вцепиться в его светлые волосы. Ожесточенно их рвать.

Застонав от боли она почти не почувствовала, как ее подняли в воздух и понесли. Только услышала хлипкие аплодисменты.

Это отрезвляло.

Она в изумлении смотрела на людей, которым не было дела, до того, больно ли ей, до того, что с ней происходит. Все, что их волновало — зрелище, которое можно заснять на камеру или о котором можно рассказать друзьям, залечив отличную байку в компании, выставив себя этаким остроумным парнем. Интересно, хоть кто-нибудь спросит, а вдруг девушке на самом деле нужна была помощь? Он наверняка, только отмахнётся и переключится на новый, не менее захватывающий рассказ.

Очнувшись на заднем кожаном сидении автомобиля, того самого «психа», Маша попыталась выбраться через другую дверь. Заблокирована. Стас уже сел за руль, и рванув рычаг переключения передач, тронулся с места.

— Выпусти меня Стас. Я не хочу с тобой разговаривать, я не хочу ехать тобой в одной машине, — дрожащими губами говорила она, хотя и чувствовала, как тепло нагретого салона обволакивает и манит.

Он молча вел машину, хотя краем глаза Маша заметила, как двигаются желваки на скулах. Долгое молчание, наполнявшее воздух напряжением, выводило из себя.

— Стас! Останови машину! Я видеть тебя не могу! — вскричала Маша, вжавшись в дверцу автомобиля.

— Я тоже не имею ни малейшего желания! — рявкнул он. — Истеричка! Что ты там себе придумывала! — он ударил руками по рулю.

Раздался гудок, заставивший Машу вскинуться от испуга. Они неслись на огромной скорости, словно спешили на тот свет.

Машина рванула в сторону. Дорога была скользкой. Окна постоянно заливало бесконечными потоками из луж. Сбоку просигналили и Стас, ругнувшись объехал красный автомобиль. Прибавил скорости и зарычал:

— Сбежала, как маленькая. Не поговорить, не объясниться. Я что пацан носится за тобой по Москве?!

— Объясниться? — задохнулась Маша. — Я по-твоему совсем дура! Я все видела, каждую чертову деталь твоего члена, который был во рту у заведующей. Наверное это у вас такие переговоры оральные.

— Тебе не идет ухмылка, — сказал он вдруг так спокойно словно её ревность на грани бешенства его забавляла. Он чуть повернул и усмехнулся.

— Ты пообещал и я поверила. Я отдалась…

— Вот не надо теперь строить из себя невинность! Ты сама пошла за мной. Ты хотела этого и получила!

— Мне было больно.

— Тебе ли не знать, что без боли не бывает удовольствия, — снова бросил взор он на нее и снизил скорость.

Они вели конструктивный диалог. Шторм поутих.

Маша отвернулась к окну, всматриваясь в залитое дождем пространство города.

Внизу живота вдруг сладко заныло. Слезы резко высохли, а в груди появился совсем другой жар. Жар любви. Стас приехал за ней. Он хотел её видеть, он хотел объясниться.

— Что это было? Прощальный минет?

Машина вильнула, а Стас со смешком в глазах пытался поймать её взгляд.

— Маша. Да спал я, просто спал! Два дня на ногах. Лида, потом пришивали руку. Устал, заснул, а тут она… — заговорил он спокойно. — И пересядь уже вперед, пока мы снова не оказались в больнице.

Маша повернула голову, вглядываясь в напряженный профиль мужчины. У Стаса был красивый профиль с прямым носом и твердым подбородком. А размаху ресниц позавидовали бы и изготовители накладных, что часто использовали в спектаклях.

Стас не врал. Она видела это. Чувствовала.

— Правда? — тихо спросила она, чувствуя, как в душе еще, не дождавшись окончания дождя, мелькнула радуга.

Он вновь отвернулся от дороги, снизил скорость и кивнул.

— Я могу быть каким угодно ублюдком, негодяем, но врать тебе не буду. Обещаю. Если я сказал, что мы вместе, значит, так оно и есть.

Маша всхлипнула, чувствуя, как лицо заливает слезами. Не хорошая тенденция. Потом широко и искренне улыбнулась. Она подсела чуть ближе и протянула руку, касаясь влажной твердой кожи на его лице, как вдруг автомобиль дернуло и закрутило.

Визг шин напомнил контрабас в симфонии Бетховена. Неожиданно и страшно. Маша закричала. Стас громко и смачно матерясь, пытался выровнять машину, но мокрый асфальт словно смеясь, вертел машину сильнее.

Железную коробку сокрушил удар! Еще один! Стаса и Машу словно тряпичных кукол бросало по салону.

Острая боль в голове прервала крик, вырывавшийся из уже охрипшего горла Маши. На грани, между тьмой и светом она смогла заметить, что Стас увлек её вниз, под сидение.

Последняя мысль была о том, как глупо было ссориться, истерить, бояться измены. Оказалось, что нет ничего страшнее страха за жизнь любимого. Нет ничего страшнее смерти.

Продолжение следует.

Content

Роксана Чёрная
Мой сладкий негодяй. Книга 1

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20