Екатерина ВОЛКОВА

Несчастный случай

Глава 1

Замок щелкнул, дверь отворилась, и Аня очутилась в теплом безжизненном полумраке пустой квартиры. Не включая света, она скинула тесную обувь и с облегчением ощутила ступнями толстый ворс ковра. Прислушалась. Ей вдруг показалось; что стук сброшенных ею новых туфель из белой лакированной кожи — не единственный звук в квартире, где она уже почти полгода жила одна. Аня затаила дыхание и прислушалась к приглушенному шуму за закрытой дверью гостиной.

— Стой! — раздался вдруг громкий и отчетливый голос. — Не двигайся!

Аня вздрогнула от неожиданности и замерла.

— А теперь ложись на пол! Быстро!

Аня задохнулась от испуга и возмущения и распахнула дверь в гостиную. Из комнаты на нее пахнуло увядающими цветами, охапки которых ей надарили позавчера, в честь дня рождения.

«Напоминаю, что вы смотрите передачу «Несчастный случай», — сообщил Ане телеведущий, захлебываясь от гордости за собственную передачу. — Только что мы видели репортаж о взятии банды вооруженных…»

Аня убрала звук телевизора до нуля, опустилась на диван и тихо рассмеялась. На экране беззвучно сменялись взрывы, выстрелы и погони.

Аня положила ноги на подлокотник кресла, стоявшего напротив дивана, провела рукой по скользкой поверхности колготок, погладила колени. Жизнь начала возвращаться в уставшие стопы.

Кровавый телевизионный калейдоскоп не трогал ее. Как и всякий житель большого города, она привыкла к сообщениям о ежедневных авариях и трагедиях, происходящих на улицах мегаполиса, словно он был кровожадным божеством и ежедневно требовал себе жертвы. Средства массовой информации регулярно сообщали о несчастных случаях — деловито и без эмоций отчитывались о ритуале жертвоприношения перед остальными жителями, облюбовавшими себе для жизни чрево чудовища. Но остальных и их близких несчастье не касалось — они доедали свой ужин и ложились спать, забывая сегодняшние жертвы, чтобы завтра услышать о новых.

Рассеянно глядя на экран, Аня думала о своем. Она отлично помнила, как, уезжая рано утром в Александрово, чтобы навестить родителей, выключила телевизор и положила пульт на диван. У родителей все было хорошо. У Ани тоже. Про мужа они не спросили. Зато хотели навязать котенка. Аня рассмеялась:

— Мне еще рано, мама. Не родился еще тот Маленький Мук, который будет кормить моих кошек.

У родителей Аня поспала пару часов, съела с ними фаршированную щуку и сырный салат с чесноком.

— Чеснок — эликсир долголетия, — сказал отец.

Возможно, так оно и есть. «И отличное средство от вампиров», — добавила Аня мысленно.

Аня рада была увидеть, что они оба ничуть не постарели со времени их последней встречи, выглядят веселыми. Ни на что не жалуются.

Аня задула на бисквитном тортике шестнадцать свечей — в шестнадцать лет Аня впервые сбежала из дому. И с первым намеком на сумерки поехала обратно. От Александрово до Аниного дома ровно два часа езды.

У родителей телевизор был сломан, но отец и не думал вызывать мастера. Ему хватало фильмов с Бельмондо в местном маленьком кинотеатре на сотню мест, с пивным буфетом и джазовым оркестром — в Москве такого не встретишь. А мама всегда засыпала под жужжание телевизора, как под действием гипноза. Они не нуждались в «ящике».

С Аниным телевизором могло бы произойти следующее — собака запрыгнула на диван и случайно нажала на красную кнопку. Аня слышала об одном пуделе — он в отсутствие хозяев пристрастился звонить по номерам, которые были занесены в память телефонного аппарата. Пудель просто забирался на стол, сбрасывал трубку, нажимал лапой на кнопку и угрожающе дышал в трубку. Все выяснилось, когда одна из абоненток обратилась в милицию по поводу телефонного хулиганства.

Все могло случиться похожим образом. Вот только у Ани не было собаки. И от кошки она только что отказалась.

И мужа теперь у нее тоже не было — вчера она поменяла оба замка, чтобы Толик со своими пьяными приятелями больше не мог попасть в квартиру, сорвать занавески в комнате, разбить вазу, вывернуть ящики комода в поисках денег и разрезать Анино белье от обиды, что денег нет.

Позавчера Толик высунулся из окна и, рискуя вывалиться, орал «Ненавижу!», ни к кому конкретно не обращаясь, а затем, не раздеваясь, уснул в ванной.

Позавчера у Ани был день рождения — ей исполнилось тридцать лет.

В разгар вполне светской, более или менее пустой болтовни с Аниными голландскими партнерами появился Толик в сопровождении приятеля-автомеханика. Он открыл дверь своим ключом, не дав себе труда позвонить, хотя не жил с Аней уже почти полгода.

— Знакомьтесь, пожалуйста, это мой муж, — пришлось объяснить Ане.

Толик обвел собравшихся довольно мутным взглядом и спросил:

— По какому случаю гуляем?

Один из голландцев хихикнул в свой аккуратный кулачок. Аня сжала зубы.

Теперь она даже боялась вспоминать, чем закончилась вечеринка. Выпроводить незваных гостей без скандала она не могла, а потому следила, чтобы пили они как можно меньше, и одновременно отвлекала голландцев. А Наташа — дорогая подруга Наталья, вместо того чтобы помочь ей, весело наблюдала, как Толик надирался.

Напряженная, как пружина, Аня не слушала тостов, невпопад улыбалась и не сводила яростного взгляда с Толика. Когда напряжение стало невыносимым и Аня готова была разрыдаться, Толик выручил ее — сдернул со стола скатерть, обернулся ею и принялся исполнять танец живота. Пока не запутался в складках и не рухнул на пол под ноги вконец сбитым с толку иностранным партнерам.

Голландцы хохотали в полный голос, и на лицах их не было написано ничего, кроме удовольствия. Удачная сделка, балетный спектакль в Большом театре и на десерт — настоящая русская пьянка. Чего эти чопорные, скованные своими голландскими условностями иностранцы могли еще пожелать?!

Ане надо было бы попросить кого-нибудь вывести пьяного мужа, пока он сражался со скатертью, но она совершила роковую ошибку — бросилась ему на помощь.

Осознав, что над ним смеются, и оскорбившись, Толик полез в окно. Пока Аня с Натальей держали его за ноги, гости разошлись. Особенно благодарили за все голландцы.

Спутник Толика в это время спал в кресле, свернувшись в уютный клубок и посвистывая носом. День рождения удался на славу.

Глубоко за полночь мокрый и сонный Толик был извлечен из ванной и увезен куда-то его молчаливым приятелем. Аня пообещала себе, что больше никогда в жизни не станет жалеть мужа. На утро по ее звонку явился хмурый похмельный слесарь и сменил замки.

Толик работал в автомотоклубе кем-то вроде стартового флажка, но выдавал себя за великого автогонщика, не понятого толпой. Когда-то, лет сто назад, возможно, он и был автогонщиком, бравым парнем в сверкающем шлеме. Но когда Алик, муж подруги Натальи, познакомил Аню с ее собственным будущим мужем, Толика скорее всего и к капоту не очень-то подпускали.

История, старая как мир, — большие надежды, первые медали. Мечты о сокрушительной победе в каком-нибудь «Париж — Дакар». Мечты дерзкие, но исполнимые. Потом нелепая случайность — авария. Травма, которая потребовала долгого лечения — был поврежден позвоночник. Скептические взгляды врачей и тренеров, вранье в глаза и снисходительный шепот за спиной. И наконец, водка — главное лекарство амбициозных неудачников.

Аня влюбилась в этого робкого, на первый взгляд, не расстающегося с застенчивой улыбкой шатена с ласкающим и завораживающим взглядом серых, почти бездонных глаз. Влюбилась сразу же и вышла замуж едва ли не в три дня. Научилась делать лечебный массаж позвоночника и часами слушала, как Толик вот-вот соберется с силами и станет звездой мировых автогонок.

Застенчивая улыбка помогает целеустремленным людям творить чудеса. Пока муж, сидя на Аниной шее, готовился стать звездой, им обоим нужно было как-то жить, и Аня зарабатывала на двоих своими массажами, одновременно заканчивая химфак университета. Возвращаясь домой, она чувствовала себя как рабочий-многостаночник после смены.

Толик обычно полулежал на диване и потягивал коньяк — клиенты часто благодарили Аню бутылками. Аня становилась к плите. К полуночи ей делалось хуже, чем выжатому лимону. Но предстоял еще массаж будущему победителю.

Ане ни разу не пришло в голову упрекнуть мужа в чем-то. Толик и сам думал, и Аню умел уверить, что был и остается кристальной чистоты алмазом, не приспособленным для жизни на этой маленькой, грязной планете.

Сейчас Аня и поверить не могла, что так они прожили несколько лет.

В конце концов Толик проявил беспримерное смирение и вернулся в родной клуб, чтобы устроиться механиком. Такая жертвенность не была в привычке у Толика, организм его не выдержал нагрузки, и он стал возвращаться домой очень поздно и не очень трезвым. Или не возвращался вовсе по нескольку суток.

Вытянутый грязно-серый свитер со следами машинного масла Толик не снимал с себя неделями. И этим проявлял свою независимость.

Кого еще Толику было обвинять в своих несчастьях, как не жену?

Полгода назад Толик заявил, что жена сломала ему жизнь и разбила сердце. Он собрал вещи, не забыв Анину песцовую шубку и золотые сережки с агатами, которые подарил ей к свадьбе.

Эти сережки никогда не нравились Ане, они были слишком, что ли, «дамскими». Сплетение из розовых лепестков и усов душистого горошка. Такие серьги отлично пошли бы молодящейся старушке с голубыми буклями на голове и пекинесом на коленях. Но Ане было неловко в этом признаться даже самой себе. Свадебный подарок есть свадебный подарок.

А напрасно. С этой маленькой лжи началась их семейная жизнь. Теперь она заканчивалась отвратительным фарсом. Хотя в самые отчаянные, черные минуты Аня пугалась, что до конца еще далеко.

Через неделю после своего бегства с разбитым сердцем и Аниными вещами под мышкой Толик появился — небритый, с синяком под глазом и с протянутой рукой — ему не на что было опохмелиться.

Визиты Толика повторялись с определенной регулярностью — примерно раз в неделю он отпирал дверь своим ключом и крадучись пробирался в кухню. Хлопал дверцей холодильника, гремел крышками кастрюлек, а завидя жену, с набитым ртом начинал канючить:

— Десяточку, а? Завтра верну, клянусь!

Аня молча следила за его жующими челюстями. Жалостливые интонации Толика сменялись на агрессивные:

— Что, не стоит мой погибший талант твоей десятки? Жадная, черствая, эгоистичная женщина. Я всегда говорил: гений и злодейство — две вещи несовместные. Орел свинье не товарищ. И зачем я женился? Ведь ты обобрала меня. Ладно, если бы только материально, а то — морально. Я — психический инвалид и требую компенсации!

Толик размазывал по небритым щекам фальшивые слезы и знал уже, знал, что на телефонном столике в прихожей его ожидает заветная десятка.

Ане давно надо было перестать его пускать и уж тем более не позволять устраивать эти балаганные представления. Но всякий раз она следила за Толиком, будто завороженная, — какая новая версия их неудавшегося брака прозвучит из уст мужа? Впрочем, виновник всегда был один и тот же — Аня.

После его ухода Аня подолгу проветривала кухню — ждала, пока уйдет дым дешевых сигарет, запах вокзальных чебуречных, бездомных кошек, обшарпанных подъездов. Запах неудачника, которым за версту разило от Толика. Аня не смогла бы описать его, но узнавала всегда — запах несостоятельности не только материальной, но и моральной, как выразился бы Толик.

Такова была неутешительная история второго Аниного брака. А ведь был и первый.

Едва окончив десять классов, Аня переехала жить к своему бывшему однокласснику, чем в самое сердце поразила остальных одноклассников и его мать. Мальчика звали Максим, для домашних — Марсик. И эта кошачья кличка была все, что Аня сегодня способна была вспомнить о нем.

На полгода жизнь их превратилась в каникулы. Они спали до обеда, валялись в постели до вечера, а вечером отправлялись в кино или куда-нибудь потанцевать. Поздний ужин в ресторане. Шампанское и мороженое. Возвращались далеко за полночь и ложились спать.

Марсик прифарцовывал у одной из интуристовских гостиниц, деньги хранились у него в карманах кучей смятых бумажек: Каждый вечер он заводил один и тот же разговор, предлагал Ане оформить их отношения. Но Аня тогда была настроена по-молодежному экстремистски. Регистрация брака, считала она, разрушает любовь.

Через полгода мать спровадила Марсика в армию. Ане стало скучно и неловко жить с его матерью, и она вернулась к себе домой. Еще полгода они переписывались, а потом и переписка заглохла, не говоря уже о чувствах. Аня даже не могла теперь вспомнить, кто первый на чье письмо не ответил.

А потом она поступила в университет, жизнь ее резко изменилась.

Однажды она увидела Максима на автобусной остановке, и в страхе, что придется с ним о чем-то разговаривать, а разговаривать было совершенно не о чем, Аня отправилась до метро пешком. Она шла быстро и не оглядывалась. На эти праздные полукриминальные полгода своей жизни ей не хотелось оглядываться.

От школьных подруг, которые изредка позванивали Ане, она узнавала, что Максим поехал в Германию за подержанными автомобилями, чтобы здесь их перепродать. Что Максим передает ей привет. Что он сидит в берлинской тюрьме за какие-то паспортные нарушения. И снова передает Ане привет.

Вскоре Аня переехала жить в другой район города и всех своих школьных друзей, включая первого мужа, окончательно и с облегчением потеряла из виду. Прошлым своим Аня не дорожила. Настоящее и будущее всегда казались ей более привлекательными.

Не реже чем раз в полгода Аня кардинально меняла прическу, гардероб, знакомых, места, где можно поужинать. Муж Толик и подруга Наташа были единственными, кто задержался в ее жизни надолго. Но Толика из этого короткого списка можно уже вычеркнуть.

Если Анин первый брак был похож на неудачный анекдот, то второй претендовал на звание затянувшейся сентиментальной мелодрамы.

Позавчерашний визит Толика сыграл роль катализатора в долгом процессе накопления брезгливости. В день своего тридцатилетия Аня выгнала мужа навсегда, в том числе — и из своего сердца. А также навсегда избавилась от матримониальных иллюзий. На работе ей хорошо с коллегами, в кафе — с подругой Натальей, а дома — одной. И незачем нарушать это равновесие. Следующие тридцать лет жизни можно наконец посвятить себе.

Взгляд Ани рассеянно скользил по чисто прибранной комнате. По стеллажам из светлой березы с толстыми фармацевтическими справочниками на нижних полках, американскими и английскими романами на языке оригинала — на верхних. Блуждал по гравюрам начала века на стенах, по коллекции джазовых пластинок, по пестрым подушкам, в хорошо организованном беспорядке разбросанным на мягком кожаном диване.

Все Ане нравилось в своей квартире, месяц назад отремонтированной и заново обставленной. Здесь было все, что ей нужно для работы и для отдыха, для приема гостей и для одиноких лирических размышлений. Не было только места для этого шута горохового, бывшего мужа — не было и не будет.

Взгляд Ани наткнулся на экран телевизора. «Какое приятное лицо!» — подумала она, рассматривая молодого, самоуверенно улыбающегося мужчину, который беззвучно открывал и закрывал рот. Про таких, рекламируя одеколон, говорят — дерзкий, но нежный. Аня вернула звук.

— И на прощание хочу пожелать вам как можно реже испытывать потребность обращаться к нам, — завершил свое выступление гость телешоу. Невидимая аудитория разразилась аплодисментами, за которыми последовала реклама зубной пасты, которой Аня и так пользовалась.

Аня попыталась угадать, кто же он. Вот о ком нельзя было сказать, что жизнь его не удалась, так это о парне из телепередачи. Твердый взгляд зеленых глаз, легкая ирония в интонациях, в меру раскованные движения, отлично сидящий костюмчик.

На милиционера он не был похож — слишком независимые манеры. Так ведут себя разве только полицейские в энергичных голливудских фильмах. Куда еще обращаться неприятно? К врачу-венерологу. А что, если он сотрудник похоронного бюро? С такой артистической внешностью он способен неплохо утешать молодых вдов.

Аня изумилась собственному цинизму и нажала на красную кнопку пульта. Экран телевизора сузился до сверкающей точки и погас.

У Ани нет никаких причин обращаться в милицию, «Скорую», пожарную и даже в службу газа. С сегодняшнего дня ее жизнь становится образцом благополучия.

С мелодичным звоном настенные часы напомнили Ане, что ей пора к себе, в аптеку. Когда большинство жителей города готовились улечься в постель и отойти ко сну, Аня собиралась на работу.

Ее аптека была особой — ночной. Целый день вчера она гуляла по центру, наслаждаясь последним осенним солнцем, разглядывала витрины магазинов, болтала с барменом в кафе.

Сегодня четыре часа провела за рулем. Но ничуть не устала. Энергией, которая у остальных уходит на приготовление борщей и утешение мужа, пришедшего с работы расстроенным, — этой энергией Аня могла распоряжаться сама. Она уже привыкла работать по ночам.

Аптека, владелицей которой Аня являлась, выиграла муниципальный конкурс на участие в программе «Ночной город». Аня до сих пор испытывала волнение, когда вспоминала, как ее пригласили в мэрию, чтобы объявить новость.

Проект «Ночная аптека» выглядел довольно экстравагантно. Смысл его состоял в следующем: в Аниной аптеке будут продавать лекарства, необходимые при оказании скорой медицинской помощи. И не просто загулявшим гражданам, пострадавшим в несчастных случаях, а наркоманам. Любой человек, страдающий наркотической зависимостью, сможет предъявить справку о регистрации в своем отделении милиции и получить в этой аптеке бесплатно определенную дозу морфина гидрохлорида или, наоборот, метадона — на его личный выбор.

Был в аптеке и традиционный отдел — на всякий случай. Различные вариации парацетамола, желудочные гели, зубные пасты, пластыри и йод. Ассортимент обычной домашней аптечки занимал не более одного квадратного метра в торговом зале. Но оправдывал вывеску «Аптека» в глазах случайных прохожих — непосвященных.

Почему специализированная аптека должна была работать по ночам, Ане внятно не объяснили — видимо, чтобы как можно меньше шокировать добропорядочных жителей города. Финансировался проект через городской бюджет из некоего голландского гуманитарного фонда, и очень щедро, а к тому же аптека освобождалась от налогов.

Аня неоднократно читала в журналах — специальных и популярных — о голландском опыте контроля за наркоманией. В городе Амстердаме существуют специальные кафе для наркоманов, марихуана не запрещена и одноразовые шприцы выдаются на улицах. Наркотическая Мекка привлекает толпы молодежи со всей Европы. Ну разве не приятно, покурив травки, спокойно поваляться на городском газоне, поболтать босыми ногами в грязной воде канала. Однако, если верить статистике, уровень наркомании не только не повышается, но даже понемногу снижается.

Статьи были написаны с большим жаром и сопровождались цветными фотографиями, запечатлевшими вечный праздник, но Аня всегда подозревала авторов таких статей в тайной личной заинтересованности. Власти, которые решились выдавать населению наркотики бесплатно, — это утописты, во всяком случае, здесь.

И вот теперь ей предложили принять участие в построении такого «города Солнца».

Аня колебалась и долго изучала документы, где наркоманов деликатно именовали «больными с наркотической зависимостью», пока ей по-настоящему не стало жалко этих молодых и не очень, но определенно несчастных людей.

Проект не должен был иметь широкой рекламы. Попавшихся «при изготовлении и употреблении» в милиции ставили перед выбором — тюрьма или легальная «медленная смерть» под надзором участкового. И под присмотром Ани, Анны Снежковой, владелицы аптеки в центре города. Нетрудно предположить, что многие выбирали Аню.

Городские власти проинформировали Аню об особой чести делать первые шаги и тэ дэ, перевели на счет аптеки деньги, поставили двух внушительных охранников у входа и пригласили двух голландских чиновников для консультации. Тех самых голландцев, которых так развеселил Анин бывший муж. И что за мысль пришла ей в голову позвать их на день рождения? Ну да сделанного не воротишь.

Несколько первых ночей аптека стояла пустой, никто в нее не заглядывал. Две молоденькие продавщицы, студентки мединститута Маша и Даша, сестры-погодки, похожие друг на друга, как две капли однопроцентного раствора салицилового спирта, как горошины аскорбиновой кислоты из одного флакона, смущенно посмеивались, маялись от безделья, а под утро задремывали над страницами иллюстрированных журналов и учебников.

Аня отлично помнила свою первую посетительницу. Это была девушка, которую привела мать. Она втолкнула дочь в аптеку, а сама осталась ждать за дверью. Девушка преувеличенно вежливо улыбнулась и протянула свою справку. Рука ее подрагивала, под глазами темнели синяки. Она выглядела как мышь, загнанная в мышеловку.

Маша хихикнула, Даша дернула ее за рукав, и обе потянулись за лекарством. На слова «наркотики», «наркоман» в аптеке Аня наложила запрет.

Так начал работу проект «Ночная аптека».

Теперь Аня не жалела, что ввязалась в это странное дело. Насмотревшись на своих больных и их родственников, она почувствовала собственную значимость для них. Ее роль не сводилась больше к тому, чтобы напоминать о начале «Санта-Барбары», к которому, если не поторопиться, — можно опоздать. Она действительно помогала больным, и если не излечивала, то избавляла их от страданий. Не говоря уже о профилактике правонарушений, выражаясь языком казенным. Правда, с этической стороной своей новой деятельности Аня пока что не разобралась. Отложила на потом.

За окном стемнело, Ане пора было ехать на свою странную интересную работу.

Она сняла крышку с проигрывателя и поставила пластинку Майлза Дэвиса. Труба, чистая и звонкая, как весенний рассвет на океаном, наполнила комнату звуками. Компакт-дисков Аня не покупала — ей нравился запах винила.

Аня поплескалась под душем и насухо вытерлась жестким махровым полотенцем. Увлажняющая основа на лицо. Потом совсем немного светлого тона легкими движениями пальцев. Прозрачная рассыпчатая пудра придала лицу матовость.

Немного румян не могли помешать Ане. Несмотря на отсутствие усталости от работы по ночам, цвет лица ее менялся, бледность и прозрачность кожи прибывали. Но Аню не тревожил этот новый оттенок цвета ее лица, а даже нравился. Он как будто молодил ее и делал лицо воздушным, не совсем здешним.

Оттенив голубые глаза разными оттенками серого, Аня добилась, чтобы взгляд ее стал ярким и одновременно твердым. Цикламеновая помада дополнила холодную зимнюю палитру на Анином лице, наиболее подходящую руководителю небольшого предприятия.

Не меньше десяти минут Аня расчесывала свои пшеничные волосы до плеч. И все это время разглядывала себя в зеркале. Высокая, гибкая, руки немного длиннее обычного, тонкие пальцы, совершенной формы щиколотки. Кажется, за последние десять лет ее привлекательность не угасает, а, наоборот, только выравнивается, стремится к своему пику.

Так Аня кокетничала сама с собой, в глубине души понимая, что приглушенный рассеянный свет в спальне, где она причесывалась перед зеркальной раздвижной дверью большого шкафа, — мягкий верхний свет не может быть объективным судьей. Тридцать лет это не двадцать. Слишком короткой юбки Ане уже не надеть, если она не хочет выглядеть смешно.

Шерстяной костюм цвета слоновой кости с юбкой, немного приоткрывающей колени, был извлечен из шкафа и дополнен абрикосового цвета блузкой.

Аня собрала волосы в пучок.

Через четверть часа она заперла за собой дверь и отправилась в аптеку.

— Ничего особенного не произошло, — докладывал охранник, вытянувшись по стойке «смирно» и глядя в потолок, — все спокойно…

— Что вы, Анатолий Георгиевич, — улыбнулась Аня тезке своего мужа, который, верно, этим и раздражал ее, — как на театре боевых действий?

— Да нет, я говорю, все спокойно, — продолжил Анатолий, — разве что… — И он опустил глаза на начальство.

— Что?

— Один подозрительный тип прошел мимо аптеки туда-сюда пять раз.

— Ровно пять? Вы уверены, что не ошиблись при подсчете? — Аня не могла сдержать смешка.

— Так точно! — Охранник только что каблуками не щелкнул и честь не отдал.

Аня много раз пыталась выявить у Анатолия чувство юмора, но тот был тверд как скала. «Какой молодец!» — думала Аня и проходила к себе в кабинет.

Высокий, сухощавый, начавший лысеть, Анатолий олицетворял собой стиль «бравый фельдфебель» в чистом виде и не подпускал к своей персоне никого ближе чем на метр. Он не говорил, он докладывал, закатив глаза. А на вопрос «как дела?» отвечал «рады стараться». Даже своему болтливому напарнику Мите.

Аня знала про Анатолия не много. Ему сорок три года, не женат и никогда не был, воевал в Афганистане, потом служил шофером в милиции, теперь охранник. Водку не пьет.

Когда Ане удавалось поймать на себе взгляд Анатолия Георгиевича, она замечала глубокий сумрачный огонь. Ей становилось не по себе, и она старалась забыть этот взгляд как можно скорее. Уволить его только за взгляд она не находила в себе сил и к тому же не могла не сочувствовать его боевому прошлому.

Митя, напротив, был молодой весельчак, подшучивавший над Машей и Дашей. Он олицетворял собой тип «открытая книга» — мысли приходили ему в голову одна за другой и без всякой предварительной обработки обрушивались на окружающих. Не сказать чтобы шутки его были высокого пошиба, но от охранников этого обычно и не требуют. К тому же девочкам Митины шутки нравились, а в отношении начальства Митя воздерживался шутить.

Он был небольшого роста блондин, без шеи, но с мощной грудной клеткой. Когда он вертел головой, Ане вспоминалось кукольное представление. В общем, Митя ей нравился. Он первым вызывался сбегать за горячими сосисками Для всех в ближайшее кафе. Он не таил в себе никаких секретов.

Одевался он в двубортные костюмы застенчивых темных расцветок, отставая от последних модных предложений не меньше чем на два сезона. Анатолий же Георгиевич предпочитал камуфляж. Если присмотреться, они представляли собой весьма комическую пару.

А Маша и Даша были милыми и приятными во всех отношениях девочками, какими бывают студентки. Но также добросовестными и грамотными, что гораздо важнее простого обаяния. Какие немыслимые туалеты скрывались под их стерильной чистоты белыми халатами, Аня плохо себе представляла.

Если не обращать внимания на мелкие детали, Ане нравились ее сотрудники. И аптека, небольшое уютное помещение на первом этаже одной из живописных развалин в районе старого Арбата, ей тоже нравилась. И город, и страна.

Откуда же в таком случае взялась в ее сердце смутная, неотвязная тревога?

Подозрительный тип, пять раз попавшийся на глаза Анатолию Георгиевичу, — может быть, это его тезка, Анин бывший супруг, рыскает в поисках наживы?

— Как он выглядел? — спросила Аня охранника, обернувшись в дверях своего кабинета.

Анатолий Георгиевич, расслабившись было, снова приосанился:

— Черное пальто до пят. Черная шляпа, надвинутая на глаза. Черные очки. Усы как у… — Анатолий замялся, подбирая подходящего кандидата для сравнения.

Аня нахмурилась:

— Вы смеетесь надо мной? Или где-то поблизости маскарад? Это какой-то супершпион из комиксов. Зачем ему солнечные очки?

— Никак нет. Усы, как у Максима Горького.

Аня аккуратно прикрыла за собой дверь.

Кто разберет этого охранника? Может, это его первая за время работы в аптеке шутка? Читает ночь напролет свои книжки, обернутые в газету, так что названия не узнаешь. Молчит, думает. А сам тем временем государственный переворот готовит.

Аня представила себе мужа с усами, как у Максима Горького, и не сдержала смеха. Если Толик не забрался в театральную костюмерную, то это не он бродит под аптекой. Кто же? Да никто, случайный прохожий.

Аня поливала цветущие гиацинты в горшочках на подоконнике, когда услышала вкрадчивый стук в дверь запасного выхода.

Эта дверь выходила в глухой двор жилого, наполовину выселенного дома. Аня не пользовалась ею, потому что не имела никаких тайн от своих подчиненных. Дверь заперли после того, как внесли мебель в кабинет, а значит, больше года назад, и с тех пор не отпирали. А теперь кто-то не пожелал показываться на глаза персоналу аптеки. Словно у Ани здесь назначено тайное свидание.

Стук повторялся снова и снова, пока заинтригованная хозяйка аптеки искала ключ от двери.

Каково же было изумление Ани, когда из темноты двора к ней в кабинет шагнул мужчина в темном пальто до пят, в шляпе, в черных очках и при пышных усах, косо приклеенных к верхней губе. С правой стороны его шею от уха вниз перерезал давний шрам, похожий на укус собачьих зубов.

Аня попыталась вспомнить, как выглядел великий пролетарский писатель Максим Горький на портрете из ее давнего школьного учебника. Ей показалось, что некоторое сходство с писателем периода «Песни о Буревестнике» имеется. Не хватало лишь ветвистых оленьих рогов, которые пририсовал Горькому прежний владелец учебника.

Не снимая шляпы и очков, «Максим Горький» плюхнулся на диван и шумно выдохнул.

— Наконец-то мы вас дождались. Замерзли совсем. Вы заметили, какими холодными становятся ночи? Зима не за горами, я вас уверяю.

— Будем говорить о погоде? — Аня не могла понять, что все это означает.

Вслед за ее вопросом, как по команде, в кабинет протиснулся еще один тип. Этот прислонился к стене и, ни слова не говоря, закурил.

На время потеряв дар речи, Аня уставилась на второго посетителя. Он был одет в самую ординарную кожаную куртку, спортивные брюки, пыльные кроссовки. Такие пыльные, словно он долго шагал по проселочной дороге, прежде чем попасть в Анин кабинет с черного входа. Лица его она не смогла бы ни описать, ни узнать спустя некоторое время, словно оно тоже было присыпано пылью.

Курить в своем кабинете она не позволяла даже самым важным гостям. Выпустив дым в лицо хозяйке, курильщик посмотрел сквозь нее расфокусированным взглядом. Он не видел Аню, но отмечал каждое ее движение. «Шевелись как можно меньше», — говорил Ане этот взгляд.

— Так вот, — откашлялся первый, давая понять, кто здесь босс.

— Я позову охрану, — перебила его Аня, но как-то неуверенно. Ее жгло любопытство.

— Позовете, если захотите. Но сначала ответьте на вопрос. Вы испугались? Признайтесь откровенно, ведь вы испугались.

Аня опустилась на стул, облокотилась на спинку и скрестила руки на груди. Молча она смотрела в темные очки ряженого «Максима Горького». Ряженый заерзал на диване от нетерпения.

— А у нас очень кстати есть для вас лекарство против страха.

Он принялся шарить рукой в просторном кармане длинного черного пальто.

«Так это обычные коммивояжеры, уличные торговцы», — успокоилась Аня. Ей стало скучно.

— Гербалайф мне не нужен, — сухо сказала она и встала, давая понять незваным гостям, что аудиенция окончена.

Куривший у стены даже не шелохнулся, а человек в шляпе суетливо рассмеялся:

— Ну что вы, какой там гербалайф. Настоящее лекарство от страха. Новейшая разработка передовой отечественной фармакологии. Вы должны были слышать о нем. «Астарол-4», вершина человеческой цивилизации.

Название показалось Ане знакомым, но ничего конкретного вспомнить она не смогла.

— Речь идет, — продолжил незнакомец, — о выживании каждого отдельно взятого человеческого существа в тех невыносимых условиях, когда выжить пытается все человечество оптом. — Он показал подбородком на своего неподвижного напарника. — В организме вырабатывается некий витамин, говоря условно. Но производство это лишено организующего начала — и в этом наше несчастье.

«Да это сумасшедший! — подумала Аня. — Нечестно над ним смеяться».

А сумасшедший между тем продолжал:

— Каждый выделяет в окружающий мир то, что ему вздумается. А как известно, что русскому здорово, то немцу смерть. Вам известно это?

Аня не издала ни звука.

— Совершенно получается агрессивный воздух, которым мы вынуждены дышать. Реакция происходит в воздухе. Мы… то есть вы — смелы чужим мужеством, напуганы чужим страхом. Умираете чужой смертью. Затем снова рождаетесь — от чужой матери. Все перепутано, все в тумане… Вы трусите отдать себе отчет в том, какое безудержное будущее может открыться перед вашими душами, запертыми в маленьких химических фабриках. Если бы я один был на свете… Вот бы Золотой век наступил.

Грешно смеяться над убогими, но Аня едва сдерживалась.

— Меня там ждут, вы понимаете? — Незнакомец задрал голову к потолку. — А я вынужден с вами здесь возиться. Мои-то птенцы уже выпадают из вашего гнезда… И летят себе. Взбивая вакуум крылом железным. Как там у поэта — «Ты царь, живи один!» А я, между прочим, заложник своей доброй воли. Не могу без счастья для всего человечества. Вот пришел к вам, малознакомому, в сущности, человеку, вся моя жизнь у вас на ладони. Бросаю вам свои жемчуга.

Заложник доброй воли полез в карман, но рука его замерла на полпути, когда он увидел, что Аня зажала рот рукой и дрожит от смеха.

— Ну это я вам так, вкратце горизонты обрисовал. А теперь о деле? — Он вопросительно посмотрел на Аню.

Аня справилась с приступом смеха и опустила ладонь.

— Что вам от меня нужно?

— Возьмите у меня «Астарол-4», а?

Длинный список поплыл перед глазами Ани. Перечень лекарственных средств, запрещенных к продаже. Рядом с астаролом в скобках стоял восклицательный знак, который символизировал особо разрушительные побочные эффекты.

— Астарол, — произнесла Аня. — Я припоминаю. Был шумный скандал с участием прессы.

— Да-да, — подхватил незнакомец, шевеля своими накладными усами, словно гигантский таракан, мутант, плод секретных экспериментов. — Невежды и завистники любят поскандалить. А ведь наше лекарство — настоящий прорыв для страдающих депрессиями, манией самоубийства, для неудачников, для неуверенных в себе. Для наркоманов, например. Видите, я очень хороший человек. Врач.

— Но пациенты, принимавшие лекарство, полностью теряли связь с реальностью, — напомнила Аня.

— Тут есть несколько аспектов. Первое — что считать подлинной реальностью. Темные улицы, серые лица прохожих, грязные лужи под ногами, — он поправил отклеившийся ус, — или сны, мечты, в которых любому из нас подвластен мир, где можно развернуться во всей своей красе, и так далее. Вы следите за моей мыслью?

— Мысль не новая.

— Что лишний раз подтверждает мою правоту. Человечество только и делает, что совершает попытки вырваться за рамки так называемой реальности. Это удается единицам, а может быть доступно всем.

— Каким образом? — Аня была заинтригована, хотя и понимала, что ни в какие деловые контакты с этими шутами гороховыми вступать не будет. И хорошо, если они просто шуты и не опасны.

— С помощью астарола. Что привязывает человека к скучной обыденности? Ничего, кроме страха.

Гость нежно погладил свой карман. Сними он очки, и под ними засверкает взгляд безумца.

— Какие еще аспекты? — спросила Аня, опять соскучившись. Ей пытались навязать нелегальное лекарство, а она хотела по возможности тихо выставить навязчивых гостей, но не знала как.

— Реальностью можно управлять. Наш пациент принимал астарол, прыгал с крыши пятиэтажного дома и отделывался легкими царапинами. Понимаете, куда я клоню?

— Выше пятого этажа вы его загнать не успели?

— Схватываете на лету. Проект был свернут в самом разгаре. Партию готового лекарства уничтожили. Но не всю. И теперь нам нужны деньги на новую лабораторию плюс новые добровольцы. Вот почему мы у вас.

— У меня специализированная аптека. И потом, как я понимаю, вы не предполагаете предупреждать тех, кого вы назвали «добровольцами», о свойствах вашего лекарства.

— Уж кто не дорожит связью с реальностью, так это ваши подопечные. Они — мусор цивилизации. Или наоборот, что для меня не имеет разницы. Я прав? Свой набор галлюцинаций они получат — остальное достанется нам с вами.

— Мою аптеку часто проверяют. Чиновники из мэрии бывают здесь не реже чем раз в неделю, — соврала Аня, не зная уже, как отделаться от него.

— А вот и нет! А вот и нет! — захлопал тот в ладоши. — Я уже месяц за вами наблюдаю. Никаких проверок. Чиновники спят по ночам. Ваша аптека — идеальный вариант для меня. Вам — треть прибыли. Видите, я понимаю, что вы тоже рискуете, и не жадничаю.

— Где-то я вас видела. Ах, вспомнила — безумный профессор из мультсериала «Чип и Дейл спешат на помощь». Ужас, летящий на крыльях ночи. Под видом служения науки он работал на гангстеров. Я угадала?

— Ваш ответ. — Собеседник Ани сменил вдохновенное бормотание на холодность и деловитость.

Ее удивила эта перемена. Перед ней снова был совершенно нормальный человек.

— Нет, — ответила она.

«Безумный профессор» приподнял шляпу, стер капельки пота со лба и заговорил в два раза быстрее, словно не расслышал Аниного «нет»:

— Никакая отчетность мне не нужна. Я вам доверяю. Вместо одного лекарства вы даете покупателю другое, эффект превосходит все его ожидания, и он возвращается за двумя новыми дозами. Договорились. — Он протянул руку, но она повисла в воздухе.

— Убирайтесь, — прошептала в изнеможении Аня.

— А вы-то, интересно, как сильно дорожите этой скучной реальностью? Вы и ваши близкие? У меня нет желания пересказывать свою историю каждой упрямой аптекарше. Я намерен обосноваться у вас, чего бы вам это ни стоило.

— Вы угрожаете мне? Я звоню в милицию.

— Только попробуй, — вдруг заговорил парень у стены, до сих пор молча куривший одну сигарету за другой и стряхивавший пепел на пол. Слово «милиция» подействовало на него, как звуковой пароль действует на сложный электронный механизм. — Только попробуй. Руки вырву.

Аня почувствовала легкое головокружение и вцепилась в подлокотники кресла.

— Вот вы и снова испугались. А принимай вы мою волшебную настойку… — заворковал «безумный профессор». Настроение его менялось каждую минуту. «Эмоциональная лабильность», — определила Аня на глазок.

— Убирайтесь, — зашипела она, не выдержав.

Сидевший в черной шляпе встал и ласково кивнул своему напарнику:

— Пойдем, мой друг. Попробуем уговорить ее иначе. Я знаю одно кафе, где можно часто встретить мужа нашей прекрасной аптекарши. Очень компанейский парень, может быть, он ее уговорит. Дадим человечеству еще неделю на размышление. Но не больше!

«Кожаная куртка» вышел на улицу первым. За ним было последовал его начальник, но на полпути остановился и обернулся к Ане.

— Я передумал. Неделя — слишком долго, не могу столько ждать. Хватит человечеству и пяти дней.

Он хлопнул на прощание дверью изо всех сил.

В кабинет сунул голову Анатолий Георгиевич.

— Как дела? — спросил он.

— Вызовите, пожалуйста, милицию. — Аня сжала виски руками. Голова разболелась от дыма.

Дверь за охранником проворно закрылась, и Аня на время осталась одна.

— «Признайтесь, ведь вы испугались»… — произнесла она, стараясь скопировать интонацию ряженого. — «Признайтесь, ведь вы испугались»…

Аня провела рукой перед лицом, словно сняла невидимую паутину. И тут вспомнила, что не давало ей покоя все это время. Включенный телевизор в пустой квартире. Если она заработалась так, что не помнит, как выключала его, то ей следует отдохнуть.

Она попыталась сосредоточиться. Нелегко будет пересказать весь этот бред блюстителям порядка.

— Возьмем на заметку, — вяло пообещал пожилой офицер в милицейской форме, который подъехал в аптеку вместе с дежурной бригадой.

Он доложился Ане, что это уже четвертый его вызов за ночь. Столица празднует нововведенный праздник Хэллоуин со всем возможным буйством. Семнадцатилетний парень до сердечного приступа напугал свою учительницу химии, вымазав лицо фосфором и изобразив собаку Баскервилей. Заместитель, желая в шутку напугать засидевшегося на работе директора, застрял между прутьями оконной решетки костюмом арбуза-убийцы — сработала сигнализация, директор принял его за вора и оглушил электрошоком. Два вампира подрались в ночном клубе из-за девушки — кому достанется ее молодая кровь. В результате один ткнул перочинным ножом другого.

А теперь — «Максим Горький» и его команда. Следователь счел ее приключение результатом удачного розыгрыша. Он видел, что Аня подрагивает как осиновый лист на ветру.

Ее аптека была особой статьей в районном отделении милиции. Аня даже могла представить себе особую красную папку, в которой фиксировались все происшествия рядом с аптекой и внутри нее. При себе у милиционера такой папки не было. Он вытер лысину носовым платком и захлопнул свой потрепанный блокнот, не сделав там ни единой пометки.

— Запасной выход на всякий случай заприте. Желаю успехов.

И он резко толкнул дверь из кабинета. Послышался глухой удар, и в проеме возникло сморщенное от боли и неожиданности лицо Анатолия Георгиевича. Он потирал лоб.

— Ну что ж, — смущенно кашлянул милицейский чин, словно это его самого застукали за подслушиванием. — Бдительность — это похвально. Повторяю, всяческих успехов.

Пытаясь изложить суть дела ушедшему только что милиционеру, Аня мучительно осознавала, что выглядит смешно. Максим Горький какой-то, лекарство от страха, спасение человечества… Но по лицу милиционера она поняла почти сразу — он не верит ей.

Розыгрыш. Не слишком ли жестоко для розыгрыша угрожать ей безопасностью мужа, пусть и бывшего?

И тут новая, еще более жестокая идея втерлась в ее размышления. Что, если этот розыгрыш придумал и вдохновил сам Толик?

Аня открыла пудреницу и столкнулась с собственным сухим горящим взглядом. Ей захотелось спать. Проснуться утром и не помнить о двух идиотах, испортивших ей настроение.

Не долго думая, Аня просунула руки в рукава пальто, вышла в зал, заперла кабинет. Маша и Даша стояли за прилавком тихо как мышки, и мордочки их пылали от возбуждения — «Приключение!». Митя скучал, глядя в окно на пустынный ночной переулок. Анатолий Георгиевич уткнулся в книгу.

— Если что-то важное, пусть звонят мне домой, — произнесла Аня, и все согласно закивали.

Часы над прилавком показывали половину первого ночи. Со времени появления Ани на работе прошло не больше часа, и в это невозможно было поверить. Она узнала столько нового и интересного.

А не зайти ли в ближайший бар и выпить чего-нибудь не очень крепкого и приятного на вкус, подумалось Ане. В барах сейчас должно быть пусто, костюмированные ближе к полуночи перемещаются в ночные клубы.

Аня окинула скептическим взглядом свою забрызганную осенней грязью белую «девятку», припаркованную у входа в аптеку, и энергично зашагала прочь из переулка по направлению к Новому Арбату.

Бар на втором этаже универсального магазина был почти пуст — он закрывался через двадцать минут. Аню обрадовала точность ее расчета.

Упитанный бармен в клетчатом шотландском жилете, едва сходящемся на животе, отнесся к Ане с преувеличенным вниманием, и она почувствовала себя обязанной улыбаться ему. Молочный коктейль с ромом и ликером возник перед Аней в мгновение ока.

Спустя пятнадцать минут она заказала еще один. Коктейль был невероятно вкусным.

Официантка на другом конце стойки демонстративно стучала пальцем по циферблату своих маленьких наручных часиков и делала страшное лицо. Бармен в ответ пожимал плечами и бросал на Аню странные взгляды.

Да ведь он строит мне глазки, вдруг поняла Аня.

— Признайтесь, ведь вы испугались? — произнесла Аня, соломинкой гоняя вишенку по пустому стакану.

— Что? — отшатнулся апоплексически сложенный бармен и в самом деле испугался. Круглое его лицо налилось краской и стало похоже на переваренную свеклу.

— Ничего, извините. — Аня порывисто встала и направилась к выходу.

Бармен повернулся к официантке и повертел пальцем у виска.

«Интересно, за кого этот синьор-помидор принимал меня? — задавалась Аня вопросом и сама себе отвечала: — За оставшуюся без клиентов проститутку, или за брошенную приятелем одинокую женщину, или… за потерявшуюся в чужом дремучем лесу Красную Шапочку».

Аня представляла себя то одной, то другой, то третьей. Безудержно фантазировала, забывая о ежедневной рутинной работе в аптеке, о внешнем благополучии, размеренности, предсказуемости ее реальной жизни.

Ноги сами вели ее по ночному городу, пока она не очнулась в хорошо знакомом месте, перед запертыми воротами зоопарка.

В одном из соседних домов жила ее подруга Наталья, с мужем и двумя ирландскими сеттерами, которых она звала Близнецами.

Хотя Близнецы и были щенками из одного помета, но отличались друг от друга больше, чем Маша и Даша. Братец был широк в кости и приземист, флегматичен, пасть открывал редко и только по делу. А Братишка, его брат-близнец, был строен как лань и суетлив, горяч, в общем — холерик. Братец был похож на Алика, мужа Натальи, а Братишка на нее саму.

Аня почувствовала, что замерзла, проголодалась, устала, одинока и несчастна. И вот-вот расплачется от жалости к себе.

Она подошла к дому и задрала вверх голову. Наташино окно светилось, и в этом не было ничего удивительного. Подруга зарабатывала на жизнь переводами с французского и занималась этим, как правило, по ночам, уложив спать мужа и двух сеттеров.

Аня надавила на кнопку звонка и окончательно успокоилась, словно в молочный коктейль в баре ей подмешали валерьянки.

Дверь распахнулась, и на Аню обрушилась волна звуков — музыка, человеческие голоса и смех, звон бокалов.

— Хорошо, что ты не спишь, — пробормотала Аня, с изумлением разглядывая подозрительно нарядную подругу. Круто завитые каштановые пряди волос, узкое белое бархатное платье, туфли на шпильке, нитка жемчуга на шее и сверкающий взгляд ярко подведенных глаз.

— Где же ты пропадаешь? — защебетала Наташа, втаскивая Аню в квартиру и проталкивая впереди себя в комнату. — Обещала не опаздывать.

В комнате Аня увидела настоящий праздничный стол, наполовину опустошенный и уже отодвинутый к стене. В центре танцевали веселящиеся парочки, опрокидывая стоявшие на полу там и сям бокалы. Между притопывающими ногами и опрокинутыми бокалами бродили забытые сонные Близнецы.

Веселье было в самом разгаре, но его причину Аня, как ни старалась, вспомнить не могла.

— Я обещала не опаздывать?.. — посмотрела Аня на подругу в надежде, что та сама подскажет куда.

— Совсем заработалась, девушка? — ухмыльнулась Наташа и выключила магнитофон.

Парочки разочарованно загудели.

— А теперь, — остановила их Наташа, — выпьем за нашу последнюю, но весьма дорогую гостью, Анну Снежкову. По рассеянности своей она забыла, что у нас с Аликом сегодня праздник — десять лет со дня бракосочетания. Однако мудрое провидение позаботилось привести нашу подружку сюда до того момента, как закончилось шампанское.

Наташа схватила нетронутую бутылку со стола, пробка хлопнула, и пена полилась на ее платье, на туфли Ане и на обезумевших вконец собак. Один из сеттеров завизжал, закрутился волчком, кто-то сунул Ане бокал с пенящейся жидкостью. На нее снова обрушилась оглушительная музыка, какой-то парень потянул ее за рукав в центр комнаты, но она ловко высвободилась и присела на диван в самом темном и укромном уголке комнаты.

Бокал шампанского она отставила, после двух коктейлей это было бы уже слишком.

Как же она могла забыть про юбилей? У Ани не получалось вспомнить, при каких обстоятельствах Наташа приглашала ее и как она сама обещала не опаздывать. Что-то удивительное происходит с ее памятью.

Наташа упорхнула куда-то. Ее мужа Алика вообще видно не было. А Ане так хотелось узнать, присутствует ли на празднике ее собственный муж Толик, приятель Алика. Еще одного праздничного скандала с Толиком в главной роли Аня бы не вынесла.

Она принялась разглядывать танцующих. Сослуживцы, друзья детства, родственники — ни с кем из присутствующих она не знакома, а ведь это странно, если учесть, что Наташа — ее лучшая подруга. Аптека, работа поглощали так много Аниного времени, что следить за личной жизнью лучшей подруги оказалось Ане не по силам.

Высокая и худая как жердь дама в платье до пят в зеленую поперечную полоску обнимала бородатого толстяка. У дамы лицо было задумчиво-мечтательное, а ее партнер весело подмигивал, неизвестно к кому обращаясь. Они являли собой семейную пару. «Работают на контрасте», — подумала Аня. И тут же спохватилась — чем ее собственный брак не комический дуэт.

Два создания с обритыми начисто головами, в одинаковых солнцезащитных очках отплясывали, ни на кого из окружающих не глядя. Они олицетворяли молодежь. Кто из них парень, а кто девушка в пульсирующем свете и общей толчее было не разобрать.

Парень с длинными вьющимися волосами, забранными в хвостик, и с потухшей сигаретой в зубах кружился сам с собой, а вернее, с альбомом репродукций Гогена. Альбом он листал, но что мог разглядеть в мерцающем освещении, для Ани оставалось загадкой.

Толика нигде видно не было. Аня смежила веки. Теперь она могла расслабиться.

Ритм музыки, равномерное гудение разговоров, полумрак укачивали Аню, она погружалась все глубже в дремоту, опускалась на дно узкого колодца, стенки которого вибрировали, сужались, обволакивали ее. Как вдруг широко распахнула глаза и увидела в полуметре перед собой незнакомое заинтересованное лицо.

Светлые, почти бесцветные, как у вампиров, немного навыкате глаза, маленький аккуратный девичий нос, пухлые яркие губы, гладко зачесанные назад светлые с медным отливом волосы. Медь такого оттенка, которого можно добиться только если пользоваться стойкой краской для волос.

Кажется, это тот самый мужчина, который пристально смотрел на Аню все время, пока Наталья провозглашала в честь нее тост.

— Мне подходит ваше лицо, — произнес он. — И фигура тоже. Но этот деловой костюм, — незнакомец провел ладонью по Аниной коленке, едва прикрытой шерстяной юбкой цвета слоновой кости, — не ваш стиль. Полупрозрачные развевающиеся, текущие, ласкающие тело платья — вот что вам нужно, Анна. Меня зовут Женя.

Ане была знакома эта манера разговаривать кокетливо, слегка в нос, играя обиженного ребенка. Так произносят слова парикмахеры в салонах красоты, эфемерные создания невнятного пола. Они обращаются к клиентам «милочка», любят порассказать о тяготах своей парикмахерской жизни, благоухают свежими и холодными, отпугивающими запахами и хорошо стригут. Аня и сама время от времени посещала такого симпатичного парня, чтобы придать новую форму своей прическе.

— Вы парикмахер? — спросила Аня у человека, представившегося Женей. Она бы удивилась, если бы его действительно заинтересовала Анина коленка, а не фактура ткани.

— Отчего же, я художник.

— Настоящий художник? — усмехнулась Аня.

— Фотохудожник, — уточнил Женя. — Выпейте немного, вы слишком напряжены. — Он разыскал на полу бокал с шампанским и протянул его Ане.

Аня глотнула и закашлялась. К счастью, у Жени хватило выдержки и воспитания не броситься стучать ее по спине, и это был первый плюс в его пользу.

«Он не может мне понравиться, — подумала Аня. — Узкие плечи, тонкая кость. Прозрачная кожа, хрупкие кисти рук. Такой декаданс не для меня. Сколько ему может быть лет? Выглядит совсем мальчишкой».

Тем временем афро-американские ритмы в комнате сменились сентиментальными балладами.

«Надеюсь, он не потащит меня танцевать», — затаила дыхание Аня.

Женя не потащил, и это был второй плюс в его пользу. Аня никогда не любила такие домашние неловкие танцы в загроможденной мебелью комнате.

— Хотите, я расскажу вам о вас, — предложил Женя, подливая Ане шампанского.

— Давайте, — согласилась Аня. — Кому же не интересно послушать о себе?

— Вы недавно развелись с мужем. Верно?

Аня расхохоталась:

— Это Наташа вам сказала.

— Не перебивайте, прошу вас. Итак, вы одиноки, но одиночество не тяготит вас, а даже напротив — создает необходимые условия для самореализации. Вы как цветок, который увянет, если окажется в горшке не один.

— Ну почему сразу в горшке? — рассмеялась Аня. — Почему не в чистом поле?

— Ну что вы, этот цветок — растение тепличное, изысканное, экзотическое…

Женя ворковал, снимая руку с Аниного колена только чтобы наполнить бокалы. Аня почти не слушала его, улыбалась, забывала, где она и почему она здесь.

Глава 2

Дождь стучал по жестяной крыше, за окном в саду деревья шумели ветвями. Где-то недалеко лаяла собака, звенел велосипедный звонок. В двух-трех километрах прошла электричка, пронзительно и тоскливо сигналя. Хлопнула форточка, потянуло теплой сырой землей, прелыми листьями. Запах небольшой уютной могилы.

Аня открыла глаза.

Незнакомые стены из светлой вагонки, запах свежего дерева, лампочка без абажура слегка раскачивается на сквозняке. Никакой мебели, кроме стула, на спинке которого висят Анины светлые чулки и абрикосовая блузка. И кровати, на которой лежит сама Аня.

На полу среди смятых пустых пачек из-под сигарет и шоколадных оберток валялось Анино белое пальто.

«Где я? — Аня отбросила одеяло и спустила ноги на прохладный дощатый пол. — И почему я здесь?»

— Внимание, — услышала она, и дверь в комнату распахнулась. — Идет кофе в постель.

В проеме стоял худенький светловолосый парень лет двадцати пяти, не больше, и держал поднос с дымящимся кофейником и тарелкой, полной яблок.

— Что произошло? — Аня поправила растрепанные волосы. — Я ничего не помню.

— Я Женя, фотохудожник. Мы познакомились с тобой вчера на вечеринке у Наташи. Ты помнишь, что у тебя есть подруга Наташа?

Аня немного расслабилась:

— Ох, как же это хорошо. А я было испугалась, что замужем, живу в деревне, но ничего этого не помню. Представляешь?

Она чувствовала определенную неловкость, потому что действительно не помнила, как попала сюда. И что могло произойти ночью? Что связывает ее теперь с едва знакомым человеком?

— А я не спал всю ночь, — понял ее замешательство Женя. — Печатал снимки. Хочешь посмотреть?

— Да, конечно. Но сначала кофе, если можно.

— Ох, извини, сейчас. Сливки, сахар?

— Нет, черный, пожалуйста.

— Ну и отлично, потому что сливок и сахара, откровенно говоря, нет. — Женя налил кофе Ане и себе в разнокалиберные чашки. — Яблоки мытые.

Аня впилась зубами в свежий, отдающий медом плод и почувствовала себя гораздо лучше. Значит, она так перебрала вчера, что согласилась ехать с этим юнцом к нему на дачу. Очень разумно. Поступок, достойный настоящей деловой женщины.

Аня тихо улыбалась самой себе. Какой-то непредсказуемый ветер, неудержимый поток занес ее сюда, в незнакомый, полный новых запахов и звуков мир.

— Как же я здесь оказалась? — пробормотала она себе под нос.

— Ты сама попросила увезти тебя куда-нибудь в дальние страны. — Женя придерживался своей забавной манеры разговаривать в нос, которая очень смешила Аню. Все, что он говорил, звучало как пародия.

— И насколько эти страны дальние?

— Часа полтора быстрой езды. Не беспокойся, я отвезу тебя домой, как только ты пожелаешь.

— Ладно. Вымыться здесь можно?

— Конечно, — засуетился Женя, — есть душ, но придется подождать, пока я нагрею воду.

Допив кофе, Аня спустилась на первый этаж просторного деревянного дома и через террасу прошла в небольшую душевую, где обнаружила коллекцию шампуней, бальзамов и гелей, пестрые махровые простыни и розового резинового утенка величиной с настоящего раскормленного гуся, каких держат в сетке на весу ради их разбухшей печени.

Ане забавно было представить, как взрослый мальчик Женя плещется под душем и играет с утенком.

Аня попыталась запереться в душевой, но у нее ничего не вышло.

— Здесь нет замка, — крикнула она в глубину дома.

Женя появился откуда-то из подвала:

— Чего ты боишься? Я художник. И потом, обнаженной я тебя уже видел. Я ведь фотографировал тебя вчера. Не помнишь?

— Что-о? — У Ани перехватило дыхание. Она наморщила лоб. Нет, она не помнила. — Ты воспользовался чужой беспомощностью, негодный мальчишка? — За иронией Аня пыталась скрыть стыд.

— Но я только выполнял твои желания. Тебе не стоит пить, если ты теряешь память.

— Ты прав, художник. Думаю, ты что-то мне подсыпал в бокал с шампанским. Чтобы заманить меня сюда. Полагаю, я должна была вчера чудовищно выглядеть.

— Ты выглядела так, как мне подходит, — успокоил ее Женя и удалился.

Аня прикрыла дверь душевой и повернула один из кранов. Смесителя не было, поэтому ей ничего не оставалось, как принять контрастный душ. Говорят, это полезно для нервной системы.

События прошедшего вечера весьма озадачили Аню. Действительно, алкоголь, или накопившаяся усталость, или мрачные посетители ее аптеки, или просто судьба сыграли с ней странную шутку. Она оказалась в незнакомом месте, с чужим человеком, и при этом ей не хотелось ничего предпринимать. Оставить все как есть. Довериться судьбе. Словно что-то парализовало ее волю.

Душ взбодрил Аню. Она вытерлась насухо и решила посмотреть, что будет дальше. Посмотреть хотя бы, как она получилась на вчерашних снимках.

Аня едва узнала себя на еще непросохших черно-белых фотографиях. Первое, что бросилось ей в глаза, — руки и ноги, скрученные толстой веревкой, неестественные позы модели и бессмысленный взгляд расширенных глаз. Даже не глаз, а темных провалов. Контуры тела размыты, словно снимали в движении. Лица почти не видно за спутанными волосами, но кажется, что черты его искажены ужасом.

— Это что? — произнесла она дрожащим от ярости голосом. — Ты связывал меня.

— Но ты сама попросила. Притащила веревку из сада. Было очень весело. Ты хохотала без умолку.

— А потом?

— А потом начала икать, извини. Я уложил тебя в постель.

Аня отложила снимки.

Все новые и новые сюрпризы поджидали ее. «Это происходит не со мной», — попробовала она уговорить себя, но безуспешно. Кровоподтеки на руках она обнаружила еще в душе, но не придала этому значения. Теперь объяснение нашлось. Может быть, она сходит с ума?

— И что ты собираешься делать с этими снимками?

— Пристрою в какой-нибудь иллюстрированный журнал. Если ты не возражаешь, конечно. Не надо думать, что для меня гонорар важнее самой работы.

Аня отвернулась и произнесла усталым голосом:

— Мне все равно.

Ей было неуютно во влажной простыне, и Женя отыскал для нее старые, но чистые малиновые вельветовые джинсы и толстый пушистый свитер цвета небесной лазури с рыжим кенгуру, вышитым на груди. Джинсы сидели на Ане в обтяжку. Желтый кенгуру улыбался беззубым ртом.

Одежда наводила на мысли об ушедшем лете. О лете, в которое Аня разрывалась между растрепанными нервами Толика, ремонтом в квартире и аптекой. Это лето пахло не морем и цветами, как положено, а перегаром, клеем для обоев и лекарствами, лекарствами…

Аня вспомнила, как Женя шептал ей о полупрозрачных развевающихся одеждах, и обрадовалась — что-то она все-таки помнит из вчерашнего праздника.

Дождь кончился, и выглянуло ослепительное солнце. Несмотря на первый календарный день ноября, воздух был теплым. Тучи рассеялись.

В саду Аня разыскала старый продавленный шезлонг и села, запрокинув лицо вверх, ловя слабые лучи остывающего осеннего солнца.

Главное, думала Аня, не дать себя уговорить, что ее поступок — это безумие. Она побудет здесь, пока мальчишка не прогонит ее, подышит, погуляет, и все вернется на свои места. Говорила ей Наташка: «Возьми летом отпуск, пока ум за разум не начал заходить».

Женя притащил ей большую картонную папку со своими работами, а сам снова пропал где-то в подвале, сообщив, что у него полно работы.

Аня развернула папку и принялась разглядывать ее содержимое.

Это были завораживающие картинки в духе графики Бердслея — тонкие линии, четкие границы между светом и тенью, изысканные в своей изможденности тела, не разобрать — мужские или женские. Разные, но у всех на лицах одна и та же печать — какая-то предсмертная мука.

Где, интересно, Женя подыскивает своих моделей? И что говорит им, чтобы вызвать наружу накопленное в каждом человеке страдание? Может быть, глубоко в его подвале скрыта комната Синей Бороды, где он мучает свои жертвы, чтобы фотографии получились такими, как «ему подходит».

Аня захлопнула картонную папку и аккуратным бантиком завязала на ней шелковые тесемки. «Тоже мне, певец любви и смерти».

Солнце, багровые листья яблонь, сочная зелень хвои начинающегося сразу за домом леса — все яркие краски реальности быстро разогнали сумрачную черно-белую тоску фотоснимков. Такого теплого конца октября и начала ноября на Аниной памяти еще не было. Каприз погоды наводил на мысли о надвигающейся всемирной катастрофе, приближающейся к Земле комете, Третьей мировой войне и тому подобных несчастных случаях. Аня не заметила, как задремала.

Ночь потянулась за днем, а за ночью — еще один день. Погода не менялась.

Аня вспоминала про город, аптеку, пустую квартиру, бывшего мужа со все большим равнодушием. Она вставала все позже и ложилась все раньше. Ей ничего не снилось. Есть не хотелось.

Женя изводил метры пленки и шлепал свои снимки. Аня замечала, что черты лица ее на фотографиях становятся все тоньше, словно она таяла, изменялась, принимая неведомые, пока еще идеальные формы. Интерес Жени к ее персоне больше никак не проявлялся.

Аня не смогла бы объяснить, что побудило ее однажды утром проснуться до рассвета, надеть свою одежду и заглянуть в подвал, где располагалась лаборатория.

Жени нигде не было, на дверях лаборатории была приколота записка: «Буду вечером».

Аня выбралась в сад и замерла пораженная. Багровые листья дружно упали с яблонь и лежали серой трухой, покрытой инеем. Холодный злой ветер копался в этих мусорных кучах. Голые черные ветки расчертили опустившееся за ночь свинцовое небо.

Третью мировую войну удалось отсрочить, комета прошла мимо. Наступила ранняя зима.

Некоторое время Аня слонялась в одиночестве по пустой даче. Ей не сиделось и не лежалось. Заняться было нечем, поговорить не с кем. Она завернулась в плед и все равно мерзла.

Отсутствие Жени или внезапное наступление зимы — не важно, по какой именно из этих причин Аня сбросила с себя дремоту и апатию, разыскала в большой картонной коробке свои негативы, снимки, бросила все это в печку. Тлеющие угли с жадностью приняли новую пищу.

Как только пленки и снимки занялись огнем, Аня отряхнула свое пальто, завязала пояс потуже и выбралась за ворота дачи.

— Как мне пройти на станцию? — спросила она у сгорбленной старухи в неуместном для наступившей зимы цветастом платьице с коротким рукавом, надетом поверх заношенного свитера. К подолу платья пристали комья сухого рыжего репейника, но старуха не замечала их. Она была занята тем, что выгоняла из лесу черную без единого пятнышка козу с помощью длинной хворостины. Вид у козы был измученный и чем-то неуловимо напоминал Жениных моделей.

Старуха встала на месте как вкопанная, молча разглядывая Аню и не замечая, что коза бросилась со всех ног назад в лес.

Аня пошла куда глаза глядят и, как ни странно, через двадцать минут оказалась на маленькой железнодорожной станции.

Из-за поворота выскочила электричка и со скрежетом начала тормозить. Уже в электричке Аня выяснила, что сейчас не утро, а наоборот — вечер.

Едва оказавшись дома, Аня набрала телефон аптеки. Трубку сняла Маша.

— У нас все в порядке. Вы только не волнуйтесь, — произнесла Маша каким-то сдавленным голосом. — Мы справляемся, ничего срочного.

— Действительно все в порядке? — переспросила Аня. — Я приеду через пару часиков.

Ане захотелось есть, и она отправилась в кухню. Открыла холодильник и полюбовалась на продукты с истекшим сроком хранения. Затем собрала скисшее молоко, просроченные сметану и ветчину, заплывший плесенью сыр и сморщенные апельсины в пакет. Пакет тут же отправился в мусоропровод.

За продуктами последовали сухие морщинистые розы, застоявшиеся в воде со дня рождения.

Высокие сапоги, раскрашенные под змеиную кожу, Аня не надевала еще ни разу. В сапогах было так мягко, удобно и непривычно, что Аня решила прогуляться до универсального магазина пешком.

Дорога заняла пятнадцать минут. Внутри магазина толпились люди, очереди в кассу тянулись далеко вглубь. Народ по привычке готовился встретить ноябрьские праздники — день рождения уже несуществующего государства, в котором никто из них не мог бы себе позволить купить все те ярко упакованные, вкусные и полезные продукты, что громоздились на полках супермаркета.

Аня складывала в тележку апельсиновый и вишневый соки, сливочные йогурты, сыр, пакеты с замороженными овощами и картонки с замороженными бифштексами и рыбным филе. Все то, чем могла себе позволить питаться женщина, у которой нет времени на домашнее хозяйство. Опустить в кипящую воду и через пять минут воду слить. Не размораживая, поджарить в течение семи минут. Хорошо продуманный и скучноватый быт в компании с полуфабрикатами.

Аня захватила еще полиэтиленовые формы для приготовления льда и чистящее средство для раковины и плиты. А чтобы себя побаловать — шоколадное суфле.

Ей осталось пристроиться в хвост самой короткой очереди.

Примерно через столько же времени, сколько требуют для своего приготовления полуфабрикаты, Аня оказалась на улице. И тут же пожалела, что отправилась пешком. Набитые пластиковые пакеты оттягивали ей руки, прогулка обратно превратилась в мучение.

В осеннем пальто она продрогла.

Дома Аня съела йогурт, но нисколько им не насытилась. Тогда она приготовила первое, что пришло ей в голову — яичницу с беконом и помидорами. Это была ее первая яичница за неделю, и она показалась Ане пищей бессмертных.

В дверь позвонили, и Аня, не выпуская из рук тоста с сыром, пошла открывать дверь.

На пороге стояла Наташа. На лице ее было заранее приготовленное печальное выражение, которое быстро сменилось изумлением.

— Что с тобой, Анюта? Ты бледная как смерть. — Наташа спохватилась и прикрыла рот рукой: — Извини, я не хотела. — Выражение снова стало печальным. — Мне очень жаль. Я звоню тебе второй день — никто не снимает трубку.

Аня подошла к зеркалу. Оттуда на нее смотрела исхудавшая до неузнаваемости блондинка с запавшими глазами. Вокруг глаз залегли синие тени.

— Ты есть хочешь? — спросила Аня подругу и потащила ее в кухню.

— Да, то есть нет, то есть… — Наташа не знала, что ответить. — Мне очень жаль.

— О чем ты так сожалеешь, я не понимаю. Хочешь, расскажу, где я пропадала неделю? Но сначала ответь, кто такой этот Женя, откуда он взялся у тебя на юбилее? Он у меня полжизни высосал.

— Какой еще Женя? — нетерпеливо спросила Наташа. — Что ты имеешь в виду?

— Он был у тебя на вечеринке. Такой хрупкий с тяжелым фотоаппаратом на шее, — попробовала объяснить Аня, усаживая Наташу на стул в кухне.

— А… Мы как-то работали с ним на один и тот же журнал. Он фотограф.

— И это все? Подожди, что с твоим лицом? Проблемы с мужем? Ты не заболела?

— Ты что же, ничего не знаешь?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Толик, твой муж…

— Что, разыскивал меня? — Ане неприятно было даже говорить о бывшем муже.

— Да нет же, он попал в автокатастрофу. Вчера утром. Я не знала, где искать тебя, к телефону никто не подходил. Бросилась сюда наугад.

— Ничего себе. Надеюсь, он жив?

— Мне очень жаль, Аня. — Наташа шмыгнула носом и потянула со стола салфетку. Глаза ее моментально покраснели и наполнились слезами.

Анины руки мелко задрожали, сердце ухнуло вниз. На мгновение она оглохла и ослепла.

Когда сознание вернулось к ней, она увидела склонившуюся над ней Наташу. Та смачивала ей виски холодной водой. Ощущение было, будто мир рухнул.

Глава 3

Толик был из тех мужчин, которые нравятся всем и с первого взгляда. Невысокого роста, чуть ниже Ани, но крепкий. Танцующая забавная походка. Густые темно-русые волосы, всегда пушистые, будто их растрепал ветер. Большие блестящие глаза. Застенчивая улыбка, не сходящая с уст. Короче, олененок Бэмби, беспроигрышный вариант.

Толик ходил как кот, которого сильно дернули за хвост, — мягко подергивая задними лапами.

Когда Аня с Толиком прогуливались — в воскресный день по парку или в субботний за покупками, Аня немного отставала и наблюдала за Толиком со спины. Походка Толика веселила ее, и она улыбалась, прикрывая рот ладонью.

Однажды Толик поймал ее за такой улыбкой, мгновенно понял, чем она вызвана, и лицо его потемнело от ярости и обиды.

Немного позже Аня узнала причину странной танцующей походки Толика — травма позвоночника во время аварии на соревнованиях.

Она перестала смеяться над Толиком, и с тех пор ее не оставляло чувство вины. Иногда приглушенное, а иногда мучительно явное, так что Ане хотелось застонать, чтобы избавиться от него. В конце концов, это не она была тем разукрашенным рекламными объявлениями щитом перед зрительскими трибунами, в который на полной скорости врезался Толик, потеряв навсегда возможность стать чемпионом.

Аня познакомилась с Толиком, когда гостила на даче у Наташи и ее мужа Алика, несколько располневшего и начавшего лысеть к тридцати годам синхронного переводчика, обладателя неподражаемого обаяния. Голос Алика был знаком половине любителей пиратского видео в стране.

Теплый летний день, свежесть с ручья, шашлыки, белое венгерское вино… Толик был другом детства Алика и пользовался правом появляться в его жизни без предупреждения. И в тот день он выбрался из камышовых зарослей так же внезапно, как молодой фавн.

— Знакомься, Аня, знакомься, — засмеялся Алик громким и довольным смехом. — Ты все в облаках витаешь, сейчас Толик тебя развлечет.

Была откупорена еще одна бутылка.

Аня не отрывала глаз от вновь пришедшего и ей хотелось протянуть руку, чтобы вытащить зеленый листок, запутавшийся в волосах Толика. Невероятно, но ей хотелось позаботиться о нем.

Взглянув мельком на Наташу, Аня удивилась — та хмурила брови.

— Что, красавица, не рада? — поинтересовался Толик, налегая на вино.

— Стихийное бедствие. Кто же ему обрадуется?

— Наташа, — подшучивал Алик, — сколько мы с тобой живем, Толик в любой момент имеет право порадовать меня своим приходом. Мы ведь договаривались.

— Что-то не помню я никакого Толика во времена, когда ты за мной ухаживал.

— А разве я за тобой ухаживал? — веселился Алик.

— А зачем же ты на мне женился? — Наташа едва сдерживала улыбку, продолжая хмуриться для порядка.

— Это просто. Смотрю, женщина страдает, и думаю — осчастливлю хоть кого-нибудь в жизни.

Эту забавную песенку двух любящих супругов Аня знала наизусть, но благодаря новому участнику в ней появились неожиданные нюансы.

— А ты бы, интересно, женился на мне? — обратилась Наташа к Толику.

— Ни за что, — ответил Толик.

— Это почему же? — возмутился Алик.

— Наташа слишком умна и властна. А я свободолюбив.

— Какой двусмысленный комплимент, — сердиться Наташа больше не могла.

Аня видела, что эти трое вели свою партию как по нотам. Она вмешалась неожиданно для самой себя.

— А на мне вы бы женились? — Она посмотрела Толику в глаза.

Он замолчал, наморщил лоб. Все затаили дыхание. На дереве, в тени которого происходил пикник, завела свою скрипучую брачную песнь цикада. Аня закинула голову, и солнечный свет ударил ей в глаза, ослепил. Цикада заходилась прямо над Аней.

Когда раздался взрыв всеобщего хохота, Аня поняла, что прослушала ответ. Это ее нисколько не опечалило. Все было так хорошо в тот день, что Аня могла назвать себя счастливицей.

Через три или четыре дня Аня с Толиком подали заявление в загс.

На их свадьбе подруга Наташа хмурилась, но молчала. Влиять на кого-то в момент принятия решения было не в ее правилах.

— Боюсь, что это ужасное совпадение, — произнес следователь, тот самый пожилой офицер, который вслед за дежурной бригадой навещал Аню в аптеке в памятную ночь визита двух торговцев запрещенным лекарством.

Аня с большим трудом разыскала его в сумрачных и плохо проветренных недрах районного отделения милиции, потом долго сидела на исцарапанной нецензурной бранью лавочке напротив двери в его кабинет.

Она прокручивала в голове все подробности снова и снова, думала, как бы поточнее все описать, но никак не ожидала, что ей объявят о несчастном случае.

— Как же так, — возмутилась она, — неужели вы не видите здесь никакой связи? Ведь астарол запрещен, это какая-то чудовищная халатность с вашей стороны…

Милиционер прервал ее энергичным жестом. Аня подавленно замолчала.

— Вы собираетесь дать мне бесплатный урок оперативной работы? — Все время, пока они разговаривали, следователь звенел в полупустом стакане с чаем алюминиевой ложечкой. Ане он не предложил ни чаю, ни кофе.

— Нет, но…

— Я ничего не желаю знать об этом вашем астароте.

— Какой же он мой? Астарол, а не астарот.

— Подождите здесь минутку, если вы не торопитесь. С вами хотят побеседовать.

— О чем?

— Понятия не имею. Подождите. — Милиционер встал и вышел из кабинета.

От нечего делать Аня разглядывала скудную обстановку кабинета, в котором ее оставили наедине с тревожными мыслями.

Кабинет очень напоминал своего потрепанного временем и службой хозяина — старый исцарапанный письменный стол и пустой надтреснутый стакан на нем. Пыльные серые шторы скрывают решетки на давно немытых окнах. А что скрывает обшарпанный массивный сейф в углу? Безнадежные уголовные дела. Должно быть, такие же безнадежные, как и Анино.

Прошло ровно пять дней — этот срок ей называли бандиты. Аня и не думала звонить по номеру, который тот тип с приклеенными усами, подышав на стержень, выцарапал на обратной стороне оплаченного счета за междугородние телефонные переговоры. И вот — Толик погиб. А судя по странному поведению следователя, здесь в милиции ей, кажется, не верят и не станут помогать.

Когда Аня уже начала скучать, дверь отворилась и вошел мужчина в мокром гражданском пальто. На улице дождь, поняла Аня.

Не снимая пальто и не проходя за стол, незнакомец присел на краешек стула у двери, и Аня повернулась к нему. Он был точно таким, каким Аня представляла себе сотрудника секретных спецслужб — серое пальто человека-невидимки, ничего не выражающий взгляд и зимняя стужа, которая сочилась из его глаз.

Человек из организации, в просторечии называемой «Лавка».

Аня впервые имела дело с Лавкой, хотя уже полгода занималась наркотиками. Разве это не странно?

— По телефонному номеру, который вы нам дали, проживает восьмидесятилетняя глухая старуха. Она понятия не имеет ни о каких усатых парнях и лекарствах от страха, — сказал он, глядя в сторону сейфа.

— Правильно, она просто отвечает на телефонные звонки, — с жаром произнесла Аня.

Незнакомец в мокром пальто усмехнулся и перевел взгляд на зарешеченное окно.

— Хотите научить нас оперативной работе?

— Да вы сговорились здесь все, что ли? — От возмущения Аня вскочила.

— Вы, пожалуйста, сядьте, — махнул рукой ее собеседник. — И вообще, советую вам совершать как можно меньше необдуманных движений.

— Спасибо. Очень полезный в моей ситуации совет, весьма тронута. — Аня села на место и уставилась в пол. Ей стало досадно от того, что она ведет себя, как провинившаяся школьница у строгого директора в кабинете.

Мужчина в мокром пальто рассказал ей «под страшным секретом», что «Астарол-4» синтезировали в четвертой лаборатории Химико-фармацевтического института, все сотрудники которой никуда не увольнялись, работают на прежнем месте и в один голос твердят, что лекарство было уничтожено — до последнего пузырька.

Директор лаборатории подписал об этом акт, и нет никаких оснований сомневаться в его честности. Получается, что ночная парочка — просто хулиганы. Хотели разыграть ее. Или, судя по тому, как они держали себя, — обычные городские сумасшедшие. Может быть, наркоманы, которые пытались разжиться чем-то у Ани таким театральным способом. Не следовало впускать их.

— Откуда же они узнали об астароле? — спросила Аня.

— Ваш сарказм напрасен. Вы же сами говорили, что об этом скандале писали во всех газетах.

Не прощаясь, человек из Лавки поднялся и вышел.

«Что бы значили эти странные перемещения», — недоумевала Аня. Но задавать вопросы вернувшемуся милиционеру не стала. У нее хватило ума сообразить, что «Астарол-4» — чей-то большой секрет. И что строгий мужчина в мокром пальто и учреждение, которое он здесь представлял, намерены секрет астарола уберечь. Даже от Ани.

— Вы не обижайтесь на меня, — продолжил знакомый Ане следователь спокойным, бесцветным голосом. — Люди, которых вы описали, так мало похожи на реальных. Приклеенные усы… бред какой-то.

«Хорошо еще, что я не разболтала никому про включающийся сам собой телевизор», — думала Аня и чувствовала, что затея ее безнадежна.

— А муж ваш находился за рулем, — гнул свое милиционер, — в состоянии алкогольного опьянения. Он ведь вообще любил выпить, не так ли?

— Это правда, но…

— Видите, вы сами признаете. Рано или поздно эта трагедия должна была случиться. Так что желаю вам всяческих успехов.

— Послушайте, вас случайно не провожают через неделю на пенсию? — пробормотала Аня себе под нос и сразу пожалела о сказанном.

Старик расслышал ее, но на выпад не отреагировал.

— Через две. И не на пенсию, а в отпуск. Меня, между прочим, здесь ценят. На пенсию не скоро отпустят.

«А как же с теми двумя? — думала Аня. — Они так и будут бродить из аптеки в аптеку с запрещенным лекарством в кармане? Что, если кто-нибудь соблазнится деньгами и пойдет им навстречу?»

Следователь посмотрел на часы, а затем выжидательно — на Аню. Ей ничего не оставалось делать, как встать и попрощаться.

Она уже взялась за дверную ручку, когда следователь спросил:

— Что вам сказали в ГАИ? Есть ли свидетели происшествия? Следы столкновения с другим автомобилем?

— Нет. Ни то, ни другое. Сказали, что тормоза не были исправны. Но ведь это неправдоподобная ерунда — он был первоклассным механиком. И пьяным за руль он никогда не садился, я точно знаю.

— Не только садился, но даже не находил времени для того, чтобы держать машину в порядке. С алкоголиками всегда так — сначала рюмка, потом две… Поверьте мне, я часто с этим сталкиваюсь. Почти все мои убийцы — алкоголики. Может быть, это прозвучит цинично — хорошо еще, что в вашем случае пострадал один водитель. Я сочувствую вам, но уверяю, что ваши подозрения напрасны.

Следователь решительно отодвинул в сторону пустой стакан из-под чая. Служебный долг его был выполнен, а рабочий день близился к концу. К тому же отпуск через две недели. Подмосковный дом отдыха, похрапывающий сосед, порошковое картофельное пюре на ужин и изредка — фильм с Брюсом Ли в полупустом выстуженном видеозале, где пол заплеван шелухой семечек, пленка с фильмом — плохого качества. Тоска смертная.

Ни в чем он Аню не уверил. Таких чудовищных совпадений не бывает — Аня это чувствовала. А кому ей еще доверять, кроме собственной интуиции?

Авария произошла 5 ноября в семь тридцать утра примерно в ста метрах от Аниной аптеки. Несмотря на сухую дорогу и небольшое количество машин, кроваво-красный «лендровер» шестьдесят девятого года выпуска, направлявшийся по Новому Арбату в сторону Красной площади и проезжавший по эстакаде над Новинским бульваром, круто вильнул вправо.

Пробив заграждение, автомобиль упал с эстакады прямо перед носом у выезжавшего из-под моста троллейбуса. Троллейбус резко затормозил, и один из его пассажиров сломал себе переносицу. К счастью, никто не пострадал серьезно. За исключением, конечно, водителя сорвавшегося с эстакады автомобиля.

Имена в паспорте автомобиля и в правах водителя не совпадали. Доверенности среди обломков тоже не нашлось. Однако и в угоне автомобиль не числился.

По паспорту нашли хозяина «лендровера» — одного из членов автомотоклуба «Вертикаль».

По его словам, он часто давал Толику машину покататься. Несмотря на давний год выпуска, «лендровер» находился в отличном состоянии. Толик сам перебирал его, а механик он был первоклассный.

Владелец очень удивился, когда узнал, что тормоза в его бывшей машине все-таки оказались не в порядке. Гибель Толика расстроила его гораздо больше, чем потеря экзотического автомобиля.

«Это были последние золотые руки в Москве», — так он выразился.

Не нашлось никого, кто мог бы объяснить, по какой причине машина потеряла управление и сорвалась с моста. Водитель ее погиб через четыре минуты после приезда «скорой помощи». На момент смерти он был в сознании, хотя травма головы, которую он получил, не предполагала, что он испытывает боль и вообще отдает себе отчет в том, что происходит.

Возвращаясь пешком из отделения внутренних дел, Аня неуклонно приближалась к месту дорожно-транспортного происшествия. Сердце ее трепыхалось в груди воробьем, внезапно разучившимся летать.

Взойдя на эстакаду, Аня замедлила шаг.

Дыру в заграждении маскировал красный временный заборчик. Аня зашла за него и оказалась на краю пропасти, в которую на полном ходу рухнул «лендровер».

Огненной стрелой машина мчалась по улице, с треском прорывала перила и огненным водопадом обрушивалась на мостовую. Эта впечатляющая картина снова и снова вставала перед ее глазами.

Аня опустила взгляд. Внушительных размеров вмятину в асфальте старательно объезжал троллейбус, полный пассажиров. Никому из них дела не было до подлинной причины того маневра, который, пыхтя, совершал длинный неуклюжий троллейбус. Чудовище приняло полагающуюся ему жертву и до некоторого времени утешилось, лимит несчастных случаев на этом участке дороги был исчерпан.

Если, конечно, вместе с гаишниками решить, что это был несчастный случай.

Аня провела рукой по острой кромке пробитого и вывороченного краями наружу заграждения. Тонкая кожица на пальце лопнула. Аня отдернула руку и поднесла ее к лицу. Порез кровоточил.

Порывшись свободной рукой в сумочке, Аня извлекла оттуда пустую пластиковую упаковку из-под бумажных платков и недоуменно посмотрела на нее. Боль пульсировала на кончике пальца, выталкивая маленькие капли крови на поверхность. Аня засунула палец в рот и облизала. Боль утихла.

Пассажиры медленно двигающегося троллейбуса, задрав головы, прилипли к стеклам и смотрели на Аню, стоявшую на краю пропасти. Любопытство или страх, облегчение — «это происходит не со мной» — или презрение — «сумасшедшая» — отразились на их лицах — этого Аня не могла разглядеть сквозь мутные стекла троллейбуса.

Тревога не покидала Аню. Она пришла к ней вместе с бессонницей, легкой дрожью в руках и томительными похоронными приготовлениями.

Из Петербурга приехала сестра Толика Лариса, престарелая студентка какой-то шарлатанской Академии мистических знаний.

Лариса выглядела иссохшей, бледной мученицей за неведомые Ане идеи. На шее у Ларисы болтались амулеты, в руках она теребила четки и то и дело заводила разговоры о смерти. «Смерть и есть настоящая жизнь, смерти нужно поклоняться, потому что она освобождает человека» и тому подобное кликушество, от которого Аню начинало мутить.

В ушах Ларисы Аня разглядела пропавшие вместе с Толиком сережки с агатами — розы и душистый горошек. Ну что ж, Ларисе они больше к лицу. Странно, что муж не пропил их.

Аня никогда раньше не видела Ларису, но знала, что Толик часто навещал ее. После поездок в Питер он всегда впадал в запой, а что его так печалило, жене Толик никогда не рассказывал.

У Ани сложилось впечатление, что Лариса — это упрямая девица с двумя детьми на руках от двух разных мужей, которые от нее сбежали. Толик, кажется, подыскивал ей третьего, но неудачно. Ларису, должно быть, увлекали более возвышенные вещи, чем нормальная семья.

Несмотря на это, Лариса сразу же взяла в свои руки все формальности и даже немного порозовела, расцвела, прислуживая своему божеству — смерти. Лариса глядела сквозь Аню сухими воспаленными глазами и делала все, что необходимо: звонила в морг, в бюро ритуальных услуг, заказывала транспорт, составляла текст для траурных лент.

Лариса появлялась в Аниной квартире утром и начинала хлопотать. После обеда Лариса исчезала, оставляя после себя запах индийских благовоний и квитанции на оплату услуг похоронного бюро.

Аня понятия не имела, где Лариса проводит остальное время, где она остановилась. Может быть, на каких-нибудь загородных шабашах обезглавливала черных петухов. Спрашивать Ане не хотелось. Она как будто проспала все это время с открытыми глазами.

Если бы не Лариса, Аня провалила бы все «мероприятие». Она понятия не имела, сколько тягостных хлопот сваливается на родственников покойного.

«Удивительно, — думала она, сидя в своем кабинете в аптеке, глотая маленькие разноцветные шарики успокоительных таблеток, один за другим, и запивая их водой. — Толик умер, а мне не жаль его».

Сотрудники не беспокоили ее. Дела аптеки не требовали никаких особенных усилий и хлопот. С десяти вечера до двух-трех часов ночи Аня неподвижно сидела в своем кабинете, а остальное время проводила дома, в постели, пытаясь уснуть по-настоящему. Изредка она забывалась чуткой поверхностной дремотой.

На третий день Лариса рано утром подняла Аню с постели, напоила кофе и усадила в похоронный автобус, скромно и со вкусом украшенный бумажными цветами и черными с золотом лентами.

На кладбище их было четверо. Аня, сестра Лариса и подруга Наташа с мужем Аликом. Закрытый гроб несли сотрудники ритуального бюро. Над немногочисленной процессией потешались местные вороны.

Падал мокрый снег, который на земле превращался в грязь. Аня стояла в зимнем меховом пальто, с непокрытой головой, по щиколотку в этой вязкой грязи и хотела только одного — чтобы все поскорее закончилось.

Мертвенная бледность, покрывавшая лицо Алика, поразила ее.

На такси все четверо вернулись в квартиру Ани.

Лариса достала откуда-то водку, закуски. Постелила чистую скатерть на стол.

Не успела Аня согреться после кладбища, как за столом уже сидело человек десять. Аня узнала только одного из них — того самого молчаливого автослесаря, который был здесь на ее дне рождения.

Должно быть, это все друзья Толика, думала Аня. Со своего места она наблюдала, как открывается входная дверь, впуская все новых гостей. Она и не подозревала, что Толик так популярен.

Когда за столом запели песню про «мороз-мороз», Лариса начала аккуратно выставлять гостей — по одному, парами. Она справилась за двадцать минут. На лице ее играла странная довольная улыбка, и выглядела она настоящей жрицей смерти. У Ани было отвратительно и пусто на душе.

— Как у вас все ловко получается. Я так благодарна вам. — Аня попыталась улыбнуться Ларисе, но улыбка вышла жалкой и ненатуральной.

Лариса не ответила. Она была занята тем, что подкрашивала алой помадой тонкие бескровные губы, стоя у зеркала в прихожей.

— Вы так молоды, — попробовала Аня еще раз, — а уже так…

— Так опытна, вы хотите сказать? — Лариса посмотрела на Аню искоса. — У меня действительно большой опыт разнообразных семейных отношений. Двое детей на руках.

Лариса надела пальто.

— Вы уходите? — спросила Аня, только чтобы нарушить тягостное молчание.

— Ухожу. Я остановилась в гостинице на другом конце города.

— Зачем вам ехать в гостиницу? — удивилась Аня. Обычная человеческая благодарность требовала от Ани проявить гостеприимство. — Послушайте, Лариса. Уже поздно, вы устали. Оставайтесь здесь.

— Где угодно, только не здесь. — Лариса посмотрела на Аню долгим насмешливым взглядом.

— Но почему? — изумилась Аня. — Мы ведь родственники.

Лицо Ларисы исказила гримаса раздражения.

— Настала пора раскрыть тебе тайну, дорогая родственница. Толик — не брат мне.

— Как то есть?

— А вот так. Мы были любовниками. — На лице Ларисы засияла торжествующая улыбка, настолько неуместная, что Аню снова начало мутить.

— Значит, вы не сестра Толику?

— Ну, уж если он мне не брат… Ты необыкновенно догадлива.

Минутный ступор сменился у Ани истерическим весельем. Она прислонилась к стене и засмеялась.

Лариса не ожидала подобной реакции. Она скорчила недовольную гримасу. Было видно, что ей хотелось игры страстей, скандала, может быть, даже драки, как будто такое завершение их знакомства послужило бы ей наградой за хлопоты, компенсацией за потерю любовника.

Лариса бросила свое пальто из искусственного каракуля на пол и мимо смеющейся Ани вернулась назад в гостиную, где еще не убраны были следы поминального пиршества, так тщательно Ларисой приготовленного.

В своем вызывающе черном, с покрасневшими глазами на белом как мука лице и ярко-алыми узкими губами, Лариса уселась на диван, и напротив — Аня в светло-сером деловом костюмчике, цветном шарфике, с нестираемой улыбкой. Аня ненавидела похоронные условности и назло неизвестно кому оделась так, словно был обычный рабочий день.

— Но ведь у вас семья. — Аня продолжала говорить Ларисе «вы», а та упорствовала в своем «ты».

— Это у тебя, так сказать, семья. Была.

— А дети… — осторожно спросила Аня, боясь догадаться, каков будет ответ.

— Он мог бы стать для них хорошим отцом. Это еще разобраться нужно, кто из нас вдова, а кто…

— Сестра, — закончила за Ларису Аня. Она с облегчением узнала, что ее муж — не отец детям Ларисы. Дети усложнили бы ситуацию до невозможности.

Она налила в два бокала водки. В свой плеснула еще и тоника. Лариса выпила залпом, не разбавляя и не закусывая, и стянула с головы черный платок. Под ним оказались жидкие бесцветные волосы.

Кем нельзя было назвать Ларису, так это красавицей — узкие губы, нос небольшой картофелиной, близко посаженные глаза. Что в ней привлекало Толика?

Аня не могла не признать, что от Ларисы исходила особая энергия. Даже Аню тянуло довериться ей. Невыразительные кроличьи глазки «сестры» источали взгляд женщины-вамп. А может, это была просто энергия нерастраченной жизненной силы или черная, бьющая через край энергия, почерпнутая из «мистических учений», кровь из горла бьющегося в предсмертной судороге черного петуха?

Кто в сравнении с Ларисой Аня со всеми ее парикмахерами и косметологами? Уставшая, занятая, равнодушная средних лет белка в колесе. Жизнь Ани уютна, комфортна, но, приходится признать, однообразна, пресна до тошноты, как несоленая манная каша. Каждый день одно и то же, никаких секретов, приключений, высоких целей и военных тайн, ради которых можно пожертвовать если не всей жизнью, то хотя бы ее днем. Ничего, что может помешать белке с равномерной скоростью бежать по замкнутому кругу.

О сестре Ларисе, любимой сестре, которая нуждается в его помощи и защите, Толик толковал Ане чуть ли не с первого года их брака. Приворожила она его, что ли?

Укладывая чемодан мужа не реже раза в месяц, Аня не забывала о гостинцах для бедной сестрицы с двумя малютками. Фрукты, икра, сладости, детское питание. Давать наличные Толику Аня не решалась, боясь, что деньги он просто-напросто пропьет.

Сестра оказалась любовницей. «Ну и дура же я была», — думала Аня и злилась на себя.

Неожиданное открытие придало наконец ей равновесие. Она снова почувствовала себя живым человеком, над которым смеется судьба.

— Что вы нашли в нем, Лариса? Он ведь неудачник, пьяница, хвастун.

— Он мог бы стать отцом для моих детей.

— Разве этого достаточно? — удивилась Аня.

— Для пресыщенного, развращенного…

— Ну-ну-ну, — попробовала унять ее Аня.

— …развращенного, живущего только корыстными интересами человека этого, может, и недостаточно. — Впервые за все то время, что Аня и Лариса провели вместе, у «сестры» потекли слезы по щекам. Она яростно теребила четки, но слез не стирала.

— А скажите мне, Лариса, как, по-вашему, Толик любил меня хоть немного?

— Он всегда говорил, что ты погубишь его. Так оно и вышло.

Лариса встала, на этот раз окончательно.

Аня услышала, как хлопнула дверь в прихожей. На лестничной клетке она догнала Ларису и сунула ей все наличные деньги, которые обнаружила у себя в сумочке. Лариса, не произнеся ни слова, взяла деньги и исчезла в глубине лестничного пролета.

— Вот увидишь, судьба тебе отомстит… — услышала Аня вместо прощания.

Аня вернулась к столу одна. Она посмотрела на грязную посуду, недопитое вино, окурки в рюмках. Взяв скатерть за четыре конца, Аня свернула ее и вместе со всем содержимым затолкала в мусоропровод. От одной мысли, что придется мыть все это, а потом еще и есть из этих же тарелок, у Ани тошнота подступала к горлу.

Ей было не по себе, что-то изнутри сосало душу, сердце билось как сумасшедшее. Хорошо, что Лариса со своими дурманящими приторными индийскими ароматами убралась. Осталось проветрить после нее квартиру, и все встанет на свои, пусть немного изменившиеся, места.

Аня не испытывала к ней ненависти, вообще ничего не испытывала. Но еще немного, и Лариса убедила бы Аню в ее никчемности, загипнотизировала, как удав кролика, и съела. Съела бы и не поперхнулась.

На подоконнике в кухне Аня увидела настойку пустырника и выпила тройную дозу. Лекарство показалось ей неожиданно горьким.

Ночью Аня уснула безмятежно и сладко. Ей снились тяжелые сны, которые прерывались на самых интересных местах. В одном из снов кто-то звонил и стучал в ее дверь.

Аня встала и пошла открывать. На пороге стояла Лариса и протягивала Ане квитанцию из похоронного бюро. Аня расписалась там, где стояла галочка. Лариса вручила Ане черный шарф из скользкой блестящей ткани и побежала вниз по лестнице, громко стуча каблуками. Шарф превратился в черного скользкого удава, обвился вокруг Ани и принялся выдавливать ее внутренности через горло наружу.

Мучительно долго Аня пыталась разлепить глаза и заставить себя подняться, вынырнуть из глубокого сна.

Наконец она встала и открыла дверь.

В дверях стояла Наташа с чемоданом. У ног ее вились Близнецы.

— Аня, милая, надеюсь, ты не забыла, о чем мы вчера договорились?

— Да-да, я помню, вы уезжаете. Собаки остаются у меня. Извини, никак не могла проснуться, — слова давались Ане с трудом. Голова была раз в десять тяжелее обычного. И вдобавок Аню затошнило. Она бросилась в ванную. Наташа разыскала в кухне марганцовку, растворила ее в кружке и поспешила вслед за подругой.

Аня очнулась в постели. Наташа склонилась к ней, встревоженно расспрашивая:

— Что ты пила? Снотворное? Надеюсь, ты не собиралась?..

— Покончить с собой? Не говори глупостей. Я ничего не пила, кроме пустырника. Он где-то здесь. — Аня махнула рукой, пузырек упал с прикроватной тумбочки, раздался звон разбитого стекла. Жидкость пролилась на светло-сиреневый ковер.

Собаки забеспокоились, закружили вокруг мокрого пятна. Наташа бросилась промокать жидкость полотенцем, которым перед этим промокала Анин вспотевший лоб.

— Пахнет отвратительно, — заметила Наташа. — Должно быть, срок годности истек.

— Ты хочешь дать мне бесплатный урок оперативной работы? — слабо улыбнулась Аня.

— В каком смысле? — не поняла Наташа.

— Ерунда, цитирую знакомого милиционера. Хочу сказать, что не храню просроченных лекарств.

— Не думаешь же ты, что тебя хотели отравить? — Наташа нахмурила брови.

— Да ты что, с ума сошла? Если бы хотели, мы бы сейчас не беседовали. Просто я переутомилась. Ты не волнуйся за собак. И вообще не драматизируй. Все будет хорошо.

Наташа приготовила Ане крепкого чаю без сахара и побежала на свой скорый поезд. А Аня изо всех сил старалась не заснуть.

Поняв, что лежа в постели ей это не удастся, она поднялась, приняла прохладный душ и отправилась гулять с собаками. Ей было приятно думать о себе как о хозяйке двух таких красавцев, пусть и о временной.

Со смертью мужа ничего ни изменилось в распорядке Ани, да и не могло измениться. Она вырвала Толика из своего сердца гораздо раньше, чем несчастный случай вырвал его из жизни.

Бумажные дела в аптеке все-таки накопились. Из мэрии от Ани потребовали отчет о визите голландцев. Ночь за ночью Аня работала, регулярно и правильно питалась, гуляла по продуваемому осенними ветрами бульвару из конца в конец с оставленными ей Натальей Близнецами.

Но чувство несправедливости и нелепости произошедшего не покидало Аню.

Таинственные ночные посетители, торговцы запрещенным астаролом, не тревожили Аню, никак не напоминали ей о себе, да и никто не тревожил. За исключением одной мелочи, о которой Ане не хотелось думать, — ее терзали смутные предчувствия.

Да еще кто-то изводил ее по телефону, должно быть, подростки-хулиганы. Ей звонила по междугородке Наташа, звонили по работе, но в половине случаев из всех звонков кто-то молча сопел в трубку.

Аня всегда знала заранее, чувствовала, что это — он. Рука сама тянулась к трубке, и догадка снова и снова оказывалась верной.

Что Аня могла поделать с неведомым немым поклонником? Она бросала трубку на рычаг — каждый раз все с большим ожесточением.

Ситуация разрешилась сама собой однажды ранним утром — у звонившего анонима прорезался голос, а вернее, тихий отчетливый шепот. И то, что произнес голос, стоило многих часов его прежнего молчания.

— Ну что, — зашипели на том конце, — тебе не стало жаль своего мужа? Он так страдал, когда его, полуживого, вытаскивали из-под груды металла. Он знал, что умрет, и так не хотел этого. А как ты отнесешься к возможной встрече с ним? Попросишь у него прощения? Ведь это ты виновата, и ты знаешь это… И что ты собираешься делать?

От неожиданности и ужаса она выронила трубку. Потом выдернула провод из розетки. И расплакалась. Близнецы кружили вокруг нее, сидевшей прямо на полу, жалостливо, сочувственно поскуливая, словно они знали, в чем тут дело, но не могли рассказать.

Значит, это не конец.

Аня вытерла бессильные слезы. Торговцы лекарством против страха не хотят оставить ее в покое, пока не запугают до смерти. Им мало одного Толика. Им нужны деньги и подопытные кролики. Но если эти двое сумасшедших полагают, что Аня уступит им, сдастся, то они ошибаются.

Необходимо было что-то предпринять. Но не идти же в милицию, чтобы снова выглядеть посмешищем.

В своей записной книжке Аня не обнаружила никого, кто мог бы ее утешить. «Ничего страшного, просто я попала в безвыходную ситуацию», — повторяла она про себя.

Глава 4

Телефонный справочник «Желтые страницы», который хранился в прихожей на тумбочке под телефоном, оказался прошлогодним. Но раздел «Детективные агентства» там все равно имелся.

Аня провела пальцем по странице вниз. «Актеон. Слежка, розыск пропавших», — читала она и попутно вспоминала сведения, почерпнутые из детских книжек: Актеон — страстный охотник. Антей — неуязвимый великан. Что за странное пристрастие к древнегреческой мифологии? «Аргос. Охрана физических лиц, сопровождение грузов». Аргос — неусыпный страж. Вот это уже ближе к Аниным заботам. Аякс — кажется, это воин времен Троянской войны. Кто же такой Алад?

По странной логике Аня решила звонить именно сюда, в агентство «Алад», а что означало это слово, она даже представить себе не могла.

Она воткнула провод назад в розетку и набрала номер. На том конце трубку сняли мгновенно.

— Я не уверена, что обращаюсь по адресу, — выпалила Аня, — мне необходимо с кем-то посоветоваться…

Ее перебил автоответчик, который приглашал заходить в любое удобное для звонившего время. Агентство, как выяснилось, находилось недалеко от Аниной аптеки.

Боясь, что она передумает, что решимость ее иссякнет, Аня бросилась в душ. Немного прозрачного с травяным запахом геля на мочалку, шампунь для нормальных волос, бальзам для тела.

Она так спешила, что не пожалела волосы — включила фен на полную мощность. В этой спешке было что-то истерическое. Немного свежего грима на лицо. Тщательно расчесанные волосы рассыпаны по плечам — необходимо собрать их в аккуратный пучок. Платье длиной чуть выше колена, цвета спелой сливы на маленьких пуговках впереди. Главное — не забыть ключи от машины.

Аня собралась необыкновенно быстро и уже через сорок пять минут находилась на полпути к агентству со странным названием «Алад».

Секретарь, а может, охранник, внушительной комплекции молодой человек на входе, попросил Аню присесть и подождать минутку. Полистать журналы. При желании — выпить кофе. От кофе она отказалась.

На маленьком столике в холле лежала стопка «Вашего телохранителя», «Мира оружия» и подобных изданий в глянцевых обложках, которые Ане даже в руки брать не хотелось. Она обратила внимание, что все журналы были потрепанные, зачитанные.

«Должно быть, агентство процветает, — решила Аня, — здесь бывает много клиентов». Присмотревшись, она поняла, что журналы позапрошлогодние. Здесь же стояла стерильной чистоты пепельница.

Напротив немного протертого, но мягкого рыжего кожаного кресла, в которое опустилась Аня, она увидела свое отражение. Светлые волосы выбились из пучка и растрепались романтическими прядями. Голубые глаза излучали отчаянную решимость. Лицо порозовело.

Она замечала, что похудела и побледнела в последнее время. Но сейчас выглядела просто отлично. Перемены всегда сказывались на ней благотворно.

Молодой человек, встретивший Аню, вышел из холла в одну из дверей. Но Аню не покидало чувство, что она в холле не одна.

Аня задрала голову и увидела свое искаженное отражение в стеклянном зеркальном шаре, украшавшем потолок вместо люстры. Освещался холл маленькими боковыми светильниками, вмонтированными в стены.

Одна из дверей открылась, и кто-то невидимый пригласил Аню проходить. Она поправила воротник блузки, в волнении облизала губы и вошла в комнату.

— Извините, что заставил вас ждать, но мне нужно было закончить телефонный разговор, — вежливо произнес хозяин кабинета и обворожительно улыбнулся.

Лицо его показалось Ане знакомым. Аккуратно зачесанные назад темные, почти черные прямые волосы, прямой нос с легкой горбинкой, сливочной белизны кожа, едва заметная ямочка на гладко выбритом подбородке. Уверенный и располагающий взгляд зеленых с медовым отливом глаз. Мягкие и точные жесты. Белоснежный воротничок дорогой рубашки и безукоризненно сидящий костюм из мягкой светлой шерсти. Он словно сошел с телеэкрана и улыбался Ане с видом человека, который хочет ее осчастливить. В руках преуспевающий детектив вертел авторучку, и если бы Аня присмотрелась, это наверняка оказался бы «паркер» из самых дорогих моделей.

Аня села напротив него и улыбнулась в ответ:

— Не знаю, покажется ли вам серьезной моя проблема…

— Он вам муж или любовник? — перебил Аню красавчик, не сводя с нее зелено-медовых глаз. Во взгляде читалась едва заметная ирония.

Аня опешила:

— Вы о ком?

Сыщик откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и вздохнул:

— Тот человек, за которым я буду следить.

— Почему? — продолжала недоумевать Аня.

— Потому что он вам изменяет.

— О нет. — Аня рассмеялась. — Мне никто не изменяет. Мой муж погиб.

— Простите, — смутился сыщик и вернулся в прежнюю рабочую позу, положив ручку на стол. — Я, должно быть, ошибся. Вы совсем не похожи на обманутую жену, как я сразу вас не разглядел! Простите еще раз. Возможно, вам покажется это странным, но женщины ни за чем другим к нам не обращаются.

— Да нет, ничего. — Аню развеселила эта маленькая сценка посрамления самоуверенного красавца. Хотя отчасти он был прав — Аня успела, пусть на короткий срок, почувствовать себя обманутой женой после признаний Ларисы. Но сейчас это было уже неактуально.

— Хотите кофе или чаю? — Сыщик пытался загладить свой промах. — Меня зовут Виктор.

— Если можно, воды, — попросила Аня. Она не знала, поможет ей Виктор в ее неприятностях или нет, но он определенно начинал ей нравиться. Человек, который способен признать свою ошибку, всегда симпатичен. Это значит, он в состоянии двигаться дальше. С ним можно иметь дело.

— Так что у вас за проблема?

Аня сделала несколько маленьких глотков.

— Как я уже сказала, мой муж погиб. Он погиб около двух недель назад в автокатастрофе.

Лицо Виктора сделалось серьезным и внимательным.

— В милиции мне сказали, что это был несчастный случай, — продолжила Аня. — А несколько дней спустя мне начали звонить по телефону и угрожать. Они звонят каждый день и говорят, что это я виновата в смерти мужа.

— Вас пытаются шантажировать? — осторожно спросил Виктор.

— Да нечем меня шантажировать. Признаюсь вам сразу, что я не убивала мужа.

— Приятно это услышать. Голос по телефону мужской или женский?

— Кажется, мужской. Но я не уверена. Говорят почти что шепотом. Это изводит меня. Мне и так пришлось не весело. Но надо жить дальше. У меня есть работа, друзья. Но в голову ничего не идет, кроме этих звонков.

— Я понимаю. Что за отношения у вас были с мужем? Не обижайтесь, если вопрос покажется вам бестактным, потому что иначе мне трудно будет помочь вам.

— Да в том-то и дело, что в последнее время и не было никаких отношений. Я даже не знаю толком, где он жил. Ко мне приходил за деньгами.

— И вы давали?

— Это тот самый бестактный вопрос, о котором вы предупреждали? — Аня усмехнулась. — Да, давала. Что мне оставалось делать? Если он не получал их, то не отставал, мог явиться ко мне на работу. Но это была мелочь. Он и не просил больше, чем на бутылку-другую.

— Если я правильно понимаю, причиной вашей размолвки был алкоголь?

— Не только, но и алкоголь в том числе. Мне сказали в милиции, что в тот день он сел за руль нетрезвым. А еще сказали, что у них нет целой армии, чтобы охранять каждую мнительную аптекаршу в городе.

— Аптекарша — это вы? — уточнил сыщик.

— Да, у меня собственная аптека.

— Понятно. — Виктор молча размышлял некоторое время, а затем попросил: — Теперь вспомните, пожалуйста, поточнее, что именно они говорят вам по телефону.

— Почему «они»? — переспросила Аня.

— Вы сами сказали «они».

— Должно быть, я оговорилась. Что это я виновата. Что смерть ждет меня повсюду. И как я буду защищаться. В общем, бред какой-то.

— Подумайте, были ли у вашего мужа враги. Или у вас. Не напоминает ли вам этот голос о чем-то. Может быть, вы кого-то подозреваете?

Аня замялась.

— Может быть, вы кого-то подозреваете? — повторил вопрос Виктор, но Аня отрицательно помотала головой. Виктор протянул Ане листок бумаги и ручку: — Запишите мне свой адрес. Я приеду с аппаратурой. Мы запишем звонящего на магнитофон, попробуем определить номер и найти этого хулигана. Все это несложно, если вы были достаточно откровенны со мной. А когда мы найдем его, я попробую его уговорить оставить вас в покое.

— Как?

— Эту заботу предоставьте мне. — Виктор многообещающе улыбнулся.

Пока Аня писала адрес, Виктор смотрел на нее выжидательно, как будто она могла что-то добавить к уже сказанному.

И был прав в своих ожиданиях. Но они не оправдались, потому что Ане не хотелось оказаться подозрительным посмешищем в глазах такого неуязвимого красавца сыщика, и она не торопилась пересказывать ему всю свою жизнь.

Когда Аня покинула контору детективного агентства, на улице уже смеркалось. Ей нужно было успеть прогулять Близнецов, а потом бежать в аптеку.

Раздался телефонный звонок, и Аня быстро сняла трубку. В голове ее пронеслась неожиданная мысль, что это звонит Виктор. Аня изумилась тому, как екнуло от радости у нее в груди, и тут же себя одернула. Но ведь в этой радости не было ничего странного: Виктор — единственный человек, которому она решилась довериться. А значит, он теперь единственный ее друг.

— Ты слушаешь меня? — раздался в трубке свистящий шепот. — Я слежу за тобой. Все еще надеешься зажить обычной жизнью?

— Чего вы хотите от меня? — закричала Аня.

— Я хочу, чтобы ты поняла, как опрометчиво поступила. Чтобы ты несла ответственность за каждый свой шаг. Я хочу наказать тебя. Что, если это произойдет сегодня?

Аня бросила трубку. Что имеет в виду этот мерзавец, когда говорит, что следит за ней?

Она снова сняла трубку и набрала номер родителей. Пожалуется хотя бы маме или с ума сойдет. После первого гудка нажала на рычаг. Не хватало еще их впутывать в эту гадкую историю.

Едва трубка коснулась рычагов, телефон затрезвонил. Аня сорвала трубку:

— Не пошел бы ты со своими угрозами в…

— Не знал, что тебе известны подобные выражения, — услышала Аня далекий голос отца. Вот оно — родительское сердце.

— Ой, извини, пап. Хулиганы звонят и звонят.

— Как у тебя дела? Все в порядке?

— Все хорошо. А у вас?

— Все хорошо. Мама тебе привет передает. Когда приедешь?

— Не знаю. Дел много.

Отец на том конце вздохнул.

— Ну ладно, звони если что. Тебе нужно больше отдыхать. — Голос отца стал ворчливым. — У нас здесь скоро снега будет по колено. Я достал с чердака твои лыжи — они в полном порядке, имей это в виду.

— Хорошо, пап, спасибо. Маме привет.

Через час Аня ждала Виктора. Он вошел в ее квартиру, не опоздав ни на секунду. В руках он сжимал ящик, похожий на военных времен радиопередатчик, на котором мог бы работать еще полковник Абель.

— Телефонные звонки — это самое простое. Я подключаю магнитофон. Как только на том конце заговорят, нажмите на кнопку «запись», а я попытаюсь определить номер.

Едва Виктор успел подключить свой допотопный ящик, как раздались частые телефонные звонки. Аня сняла трубку и нажала кнопку.

— Ну что, не спится? Угрызения совести не позволяют? Или страх за собственную жизнь? Не хочешь попробовать умереть по-настоящему? Никогда не знаешь, где поджидает тебя смерть. В банке с растворимым кофе или в хорошо прожаренном бифштексе. Верно?

Аня уже без прежнего испуга слушала весь этот бред и наблюдала за Виктором, который по своему радиотелефону спокойно с кем-то разговаривал, зажав трубку между ухом и плечом, и одновременно что-то записывал в блокноте. Наконец он помахал ей блокнотом, и Аня отбросила трубку, как отвратительное насекомое.

Виктор вырвал листок из своего блокнота и протянул его Ане.

— Вот номер. Это был междугородний звонок. Из Петербурга. Если хотите, я съезжу туда.

— Подождите, это действительно тот номер? Я хочу убедиться, что мы не ошиблись. Послушаю голос. — Аня сжала листок и набрала указанные цифры. Она не могла бы объяснить, что за странное любопытство двигало ею. Виктор с интересом наблюдал за ее действиями. На том конце трубку сняли мгновенно.

— Я слушаю. Кто это говорит? — сказал детский голос, потом последовала какая-то возня с трубкой, и другой голос, тоже детский, произнес: — И я слушаю. Кто говорит?

— Позовите, пожалуйста… — Аня растерялась. Она никого не знала в Петербурге, кроме одного человека, и потому назвала первое имя, которое пришло ей в голову: — Позовите, пожалуйста, Ларису.

— Мама! Мама! — закричали дети хором.

И через несколько минут Аня услышала знакомый голос. Только угрожающих интонаций в нем уже не было. Голос принадлежал Ларисе.

— Лариса, дорогая, так это вы хотите наказать меня? — произнесла Аня, едва оправившись от изумления. — В чем же я виновата перед вами?

— Если бы не ты, благополучная самодовольная сука, он был бы жив. Он мог быть со мной, но ты ему не позволяла. Надо было мне раньше отравить тебя! — закричала Лариса так громко, что Аня отпрянула от трубки. Где-то рядом с ней заплакали дети.

На этот раз первой трубку бросила Лариса. Ох, бедная Лариса.

— Ну что, — спросил Виктор, — мне съездить в Питер, поговорить с ней?

— Не надо, — покачала головой Аня. — Она больше не позвонит.

Аня была смущена таким тривиальным и постыдным концом их с Виктором шпионской операции. Снова натянуть на себя тесный, давно вышедший из моды засаленный костюмчик «обманутой жены» — приятного мало.

Наблюдая, как Виктор собирает свою ставшую бессмысленной аппаратуру, она хотела и не могла решиться чем-то угостить его.

— Извините, — выдавила она, — столько беспокойства из-за бытовых неприятностей. Драгоценное время мистера Шерлока Холмса…

— Мое драгоценное время вы оплачиваете сами по установленному тарифу, — весело ответил Виктор.

— Может, чашку чая или кофе на дорожку? — Аню удивила его веселость.

— Если можно, воды.

Аня рассмеялась. Это была пародия на ее визит в агентство.

— Между прочим, — заметил Виктор, выпив стакан минеральной воды, — у вас «жучок».

— Какой «жучок»?

— Ваш телефон прослушивается.

— Как прослушивается? Зачем? — Аня подняла брови. — Вы шутите?

— Нисколько. Мой детектор дал положительный сигнал. Хотите убедиться в этом сами? Но предупреждаю, я проверил два раза.

Аня растерялась.

— А что мне теперь делать?

Виктор развеселился еще больше:

— Как что делать? Не обсуждать по телефону никаких преступных операций и тайных сделок. Ни слова о наркотиках, не заказывать убийств, не планировать террористических актов.

— Вы смеетесь надо мной? — У Ани опустились руки.

— Вот что, моя прекрасная клиентка. — Виктор присел на диван. — Когда мы разговаривали у меня в кабинете, вы упустили одну важную вещь. Только мельком упомянули о ней. Если о телефонных угрозах вы в милицию не сообщали, почему просили их приставить к вам охрану?

Аня тяжело вздохнула:

— Еще один бестактный вопрос.

— Похоже на то. — Виктор ухмыльнулся.

— А если это секрет?

— Тогда я присылаю вам счет, вы его оплачиваете в банке, и на этом мы с вами расстаемся.

— А как же «жучок»? Мне так и жить с ним в одной квартире?

— Ну, на первое время я вам дал рекомендации — не заказывать убийств и так далее. Не забыли их?

Аня помялась немного, пока не приняла решение.

— Знаете, я не верю ни в какие «жучки». Им здесь нечего делать. Это какая-то ошибка вашей аппаратуры. — Аня еще раз с подозрением взглянула на допотопный ящик. — Помехи, магнитные поля, я не знаю, что еще. Присылайте ваш счет. Я его оплачу.

— Как знаете.

Виктор откланялся. Может быть, ей это только показалось, но — с некоторым сожалением.

Аня закрыла за ним дверь и осталась наедине с Близнецами.

Что, если этот сыщик — проходимец? И решает таким образом свои финансовые проблемы. Ведь у него в принципе столько возможностей манипулировать клиентом, сочинять результаты своего расследования, усложнять его новыми подробностями, оттягивать завершение. Слишком он красив и самоуверен для простого порядочного человека.

Какие могут быть «жучки» в ее квартире? Чепуха, выдумки.

— Ну что? — спросила Аня у собак. — Теперь мы можем расслабиться? Ничто нам не угрожает, никто не мстит. Верно я говорю?

Близнецы одновременно подняли головы и посмотрели на Аню с сомнением.

Ночью Аня проснулась от постороннего скребущегося звука. Она затаила дыхание и прислушалась. Это не Близнецы, звук был металлическим. Он раздавался из прихожей.

Неужели это Толик явился ночью, чтобы открыть дверь своим ключом по обыкновению и попросить денег, подумала Аня с досадой. Электронные часы на тумбочке высвечивали тройку и два нуля. Ничего у Толика не выйдет, вспомнила Аня с облегчением. Она ведь поменяла замок. Однако замок щелкнул, и петли заскрипели.

Аня вскочила с кровати и обернулась простыней. Она слышала, как Близнецы рычали и бились в своей собачьей сторожевой истерике.

Аня включила свет в прихожей, и ей открылась удивительная картина.

В проеме входной двери завязалась битва. Фигура в черном пыталась стряхнуть с наполовину оторванного рукава куртки одного из сеттеров. По синему ошейнику и по темпераментному рычанию Аня поняла, что это Братишка. Братец терзал ботинок ночного незваного гостя.

Лица гостя видно не было. Но только это был не Толик, потому что Толик умер. Это был даже не призрак Толика. Человек был выше ростом.

Он выругался и ударил свободной ногой Братца по носу. Тот с визгом отлетел. Незнакомец бросился вниз по лестнице, а второй сеттер, не вынеся обиды за первого и не в состоянии побороть азарт, кинулся вслед за ускользающей дичью.

Прошла минута, пять, десять. Собака не возвращалась. Братец не выказывал никакого беспокойства, а сосредоточенно зализывал ссадину на передней лапе.

Но Аня не могла найти себе места. Она стояла у приоткрытой двери в одной батистовой рубашке, пока совсем не замерзла.

— Братишка, — тихо звала она, — домой!

В пустом подъезде слышно было только ее собственное эхо.

Тогда Аня быстро накинула на себя то, что попалось под руку, и вышла на улицу. Братец, ни о чем не спрашивая, последовал за своей временной хозяйкой.

Полная луна заливала светом чистое белое пространство двора. Это выпал и лег на землю первый снег. Аня замерла, не решаясь нарушить белизну и гладкость поверхности. Вместе с ней застыл и Братец.

Минуту спустя Аня поняла, что никаких следов — ни человечьих, ни собачьих — вокруг нет. Она и Братец были в своем подъезде первыми, кто вышел на снег в наступающем зимнем сезоне.

Но у Братца возникли определенные собачьи потребности, и он потрусил в сторону заснеженных кустов. Его следы отчетливо отпечатались на снегу.

Вернувшись ни с чем, Аня захлопнула дверь и набросила цепочку. Включив свет в прихожей, она села на холодный пол и погладила Братца, с довольным видом крутившегося возле двери. Как будто он вытеснил соперника со своей территории и теперь чувствовал себя полноправным хозяином.

— Молодцы, — бормотала Аня. — Близнецы-молодцы. Хорошая пара. Отвечай, где твой брат?

«Телефонные звонки — это самое простое», — вспомнила Аня слова Виктора. Не угодно ли судьбе, чтобы Аня встретилась с Виктором еще раз? А может быть, насчет «жучка» — это правда, а не магнитные поля?

Наташа появилась у Ани рано утром прямо с вокзала, сойдя с поезда. Она приехала одна, без Алика и чемоданов. С ней была только небольшая спортивная сумка. Выглядела подруга невыспавшейся.

— Как Близнецы? Не очень надоели тебе?

— Наоборот! Мы теперь жить не можем друг без друга. На бульваре во время прогулок с нами знакомились только самые симпатичные хозяева собак. — Аня обрадовалась Наташе и почувствовала, что остро соскучилась по ней. Но она не знала, как объявить ей о бегстве одного из Близнецов. — А ты как? Где Алик? Я не могу вспомнить, куда ты ездила.

— Давай лучше выпьем чаю, — ответила Наташа и прошла в кухню.

— Конечно. Только быстро приму душ.

Стоя под струями теплой воды, Аня пыталась подобрать верный тон, чтобы сообщить о неприятности. Когда она вернулась в кухню, на плите надрывался чайник. Наташа безучастно смотрела в окно, жуя внушительный бутерброд с котлетой из индейки и корнишонами.

— Со мной и Близнецами случилась вчера странная история… — начала Аня, но поняла, что Наташа не слушает ее. — А что с тобой случилось?

— Ты извини, я залезла в холодильник без спросу. Есть очень хотелось. Сделать тебе бутерброд?

— Спасибо. Я сегодня уже йогуртом объелась. — Аня напряженно смотрела на подругу. — Что все-таки произошло? Ты сама не своя.

— Алик ушел от нас, — произнесла Наташа, не прекращая жевать свой бутерброд. Она потрепала Братца за ушами и бросила на него тоскливый взгляд, как на сиротку.

— Я не могу в это поверить. Почему? — Аня выключила чайник и села напротив Наташи. Сейчас она заметила, что выглядит подруга осунувшейся. Покрасневшие глаза, растрепанные волосы, ожесточенно сжатые губы.

Братец радостно похрюкивал, как ни в чем не бывало лежа у ног хозяйки.

— Мы ездили в Петергоф, к тетке Алика, чтобы… Да не важно зачем. Я работала там переводчиком. Мы поссорились, и я уехала, убежала. А Алик… Я так устала.

Наташа отрезала себе еще хлеба и наколола на вилку огурец.

— Ты действительно выглядишь измученной. Тебе нужно отдохнуть, и все будет в порядке, — Аня произносила слова утешения, но видела, что они мало трогают подругу. — Ты ведь любишь его?

— Я просидела на вокзале весь день, а он так и не пришел за мной. Должно быть, он и не искал.

— Но почему ты сама не вернулась?

Наташа ожесточенно жевала:

— Хотела убедиться, что он меня тоже любит. Что ты меня как следователь допрашиваешь?

— Ты побежала куда глаза глядят, а он там сидит и мучается. И ты за это отвечаешь.

— Я? — изумилась Наташа. — Он уже лет сто не говорил мне, что любит меня. Он это слово — «любовь» — произносит только тогда, когда переводит свои пошлые сентиментальные фильмы.

— Потому и тебе не говорит. Да и что особенного в вашем случае значат слова? Вы столько прожили вместе.

— Он и не чувствует ничего. Он сам сказал, что нам скучно друг с другом.

— А чувств можно добиться. Разве ты не знаешь как?

— Слово какое-то — «добиться»…

— Нормальное слово. Добиваются же успехов в карьере или славы. Ты же умная, образованная, над сентиментальными фильмами смеешься. Но если ты дорожишь мужем, если тебя расстраивает ваш разрыв, удиви его. Научи испытывать с тобой странные, пугающие, необычные чувства. Очень хорошо, что ты уехала, пусть для начала немного отвыкнет от тебя. И вообще, признайся, не тебе ли на самом деле скучно?

Наташа вздохнула и промолчала.

Аня была удивлена этой вспышкой откровенности со стороны подруги. Как бы ни были близки их отношения, но никогда они не делились секретами своей семейной жизни и не давали друг другу советов.

— Если ты такая умная, — вдруг спросила Наташа обиженным голосом, — что же ты так долго возилась с неудачником, да еще и пьяницей?

— Зачем-то мне это было нужно. — На этот вопрос Аня не могла ответить даже себе. — Мне казалось, что я обязана быть с ним рядом, чтобы поддержать. Ты права. Должно быть, я любовалась тогда собственным благородством, жертвенностью. А в действительности я строила свою замечательную жизнь на обломках чужой.

— Не увлекайся, — перебила ее Наташа, — а не то снова увязнешь в собственном благородстве. Между прочим, знаешь, что послужило поводом к нашей с Аликом ссоре?

— Что же?

— В Питере он встретил Ларису.

— Тайную любовь Толика?

— Ты знала об этом? — протянула Наташа разочарованно. Но глаза ее уже блестели живым любопытством. О своих проблемах она позабыла.

— Она сама мне сообщила об этом на прощание. И ты, судя по всему, узнала об этом только сейчас. Но Алик не мог не знать.

— Вот именно. Мужская солидарность.

Аня покачала головой, вспомнила Алика, всегда такого открытого, с умными глазами порядочного человека. Сама искренность. Само дружелюбие.

— Хорошо, что не мне приходится сообщать тебе эту отвратительную новость, — продолжила Наташа с некоторым сожалением, что не она открыла подруге глаза. — Но есть другая грандиозная новость. Эта поддельная сестра призналась Алику, что пыталась тебя отравить. Смешала снотворное с настойкой пустырника и оставила у тебя в квартире.

— Какое снотворное?

— Не знаю, кураре там какое-нибудь или мышьяк. Тебе лучше знать.

— Кураре — это не снотворное. — Аня с силой сжала правую ладонь левой, чтобы Наташа не заметила, как задрожали ее руки.

— Ну не снотворное. Суть не в этом. Тебя пытались отравить. Алик весь извелся, что не предупредил тебя заранее, чтобы ты эту ведьму в дом не пускала.

— Мне повезло, что она не фармацевт. Ошиблась в пропорциях. Знаешь что? — Аня посмотрела на Наташу пристальным взглядом.

— Что?

— Забудь все то хорошее, что я говорила об Алике.

Подруги расхохотались. Эта шутка сняла напряжение, и они принялись пить чай.

— Я придумала, — Аня пыталась побороть очередной приступ смеха, — сегодня мы с тобой нарядимся как следует, причешемся и ближе к вечеру отправимся пошататься по барам. Ты согласна?

— Конечно.

— А потом решим, что делать с Аликом. Сможем мы обойтись без него или нет. Согласна?

— Еще бы!

— Вот только одна проблема… — Аня посмотрела на одного из Близнецов и бросилась головой в омут: — Братишка пропал.

— Да не пропал он, — беспечно махнула рукой Наташа. — В полнолуние всегда вырывается и бежит куда глаза глядят. Старый потаскун. Вернется через день-два.

— И ты не боишься, что с ним может что-нибудь случиться?

— Раз двадцать пугалась, а потом привыкла. Его не перевоспитаешь. Можно только шампунем от блох вымыть и накормить таблетками против глистов.

— А на тебя, дорогая, как полнолуние действует? Не ты ли сейчас, как и Братишка, в бегах от живого мужа… — Аня старалась сохранить серьезное выражение на лице. Но Наташа сделала такие страшные глаза, что обе снова рассмеялись.

О загадочных обстоятельствах исчезновения сеттера Аня не решилась рассказать подруге.

Всем злачным и разгульным местам они предпочли театр, в котором работал Анин знакомый администратор по прозвищу Станиславский.

Прозвище приклеилось к нему в юности и свидетельствовало о том, что Станиславский прилагал немалые усилия, чтобы стать великим режиссером. Но что-то ему помешало — то ли жена и трое детей, то ли неудачный роман с примой, любовницей истерически ревнивого главного режиссера театра, куда Станиславский был распределен по окончании Института театрального искусства.

Все эти подробности выплывали у Ани из памяти по очереди. Любовница главного режиссера была когда-то ее школьной подружкой. Лерочка Белова, так звали подружку, после скандала опутала какого-то загулявшего в России американского туриста, научила его опохмеляться и улетела с ним за океан. Американский турист по волшебному совпадению оказался бродвейским продюсером, в постановках которого Лерочка должна была бы теперь блистать. А Станиславский работает администратором в театре, который ставит мюзиклы из бродвейского репертуара.

Станиславский был блеклый замотанный мужчина неопределенных лет, неопределенного телосложения и таких же смутных целей в жизни, однако способный поддаться Аниному обаянию. Он узнал ее мгновенно, хотя видел всего несколько раз на Лерочкиных домашних праздниках. Наговорил море комплиментов, растроганно держась за сердце. Все в его манерах было по-театральному преувеличенно.

Аня, как ни старалась, не смогла припомнить его настоящего имени.

Он усадил подруг в партере и взял с Ани обещание заглянуть к нему в кабинет после спектакля — выпить шампанского в честь встречи старых друзей.

Давали, естественно, мюзикл. Русский мюзикл по немецкой пьесе а-ля Бродвей. О любви и деньгах, большой любви и больших деньгах.

В этот вечер Аня с некоторым стыдом поняла, что не любит театра. Актеры заламывали руки, форсировали интонации, задыхались во время пения, и сцена под ними дрожала во время не очень складных танцев. Актеры многозначительно лицедействовали, но выглядели любителями.

Ане было скучно и неловко, что ей скучно. Неловко за актеров-дилетантов и соседей по партеру, которые сидели с такими лицами, словно они в тайном святилище, куда допущены только избранные. Ане казалось, что все вокруг пропитано фальшью. Или что она недостаточно развита, недостаточно тонко чувствует.

В дополнение ко всему в зале было очень душно. В отличие от бродвейских театров кондиционеры здесь не были предусмотрены.

Аня обмахивалась программкой и томилась, пока Наташа не повернулась к ней и не произнесла:

— А что, если мы сбежим отсюда?

— Как-то неудобно. А Станиславский?

— Тебе так хочется его снова увидеть? — скептически спросила Наташа.

— Ничего подобного. Я опасаюсь неудачников.

— В таком случае давай выбираться. — И Наташа решительно поднялась с места.

Соседи по партеру зашикали на них дружно, как рассерженные куры из одного курятника. Но Ане и Наташе было на это ровным счетом наплевать.

Они отправились в ночь по растаявшему грязному снегу. Когда ноги у Наташи промокли, подруги вошли в первое попавшееся кафе.

Внутри было тепло и малолюдно. Звучала музыкальная радиостанция, и без звука работал телевизор. Телевизор был едва ли не единственным источником освещения в маленьком кафе, и этот сумрак и таинственность понравились Ане. Подруги признались друг другу, что проголодались, и склонились над меню, с трудом разбирая строчки в полумраке.

Меню не содержало никаких особых претензий — немецкие колбаски, салат из свежих овощей, чизбургеры, гамбургеры, чипсы, орешки. Стандартный набор небольшой и недорогой закусочной.

Подруги заказали всего понемногу. Бармен оторвал взгляд от мерцающего без звука телевизора и не торопясь удалился сквозь маленькую заднюю дверь выполнять заказ.

Жуя колбаски, Наташа со смехом рассказывала о французе, настоящем маленьком, юрком кудрявом французе, который увивался за ней в Петергофе. И как ей хотелось заставить Алика ревновать, а муж не реагировал. Тогда она привела француза вечером в номер местной гостиницы и подкупила горничную, чтобы та анонимно позвонила Алику и сообщила, что жена ему изменяет. Алик все не приезжал, охваченный столь желанной для Наташи ревностью, а француз, наоборот, распалялся все больше. В конце концов Наташе пришлось отправить француза в ванную, а самой перелезть через перила второго этажа и сбежать домой, к тетке Алика. Муж преспокойно спал, а на столе Наташу ждал остывший ужин, накрытый салфеткой.

— Вам бы детей завести, что ли, — посоветовала подруге Аня.

Наташа кивала, соглашалась, но видно было, что детей ей мало.

— Понимаешь, — говорила она, — когда я выходила замуж, мне казалось, что медовый месяц будет длиться вечно. И теперь меня не покидает ощущение, что меня обманули. Так хочется новых возможностей, новых людей, праздничного волнения. Неужели с тобой этого не бывало? Просто едешь в метро, смотришь вокруг, или ночью перед сном — вдруг сердце дернется, оттого что вся жизнь впереди.

— Мне знакомо это чувство. Я только и делала, что хваталась за сердце в радостном предвкушении, когда за Толика замуж выходила.

— А последний раз когда это было с тобой?

Аня отлично помнила последний раз. Когда она входила в кабинет Виктора, сотрудника детективного агентства «Алад». Но вслух этого не произнесла.

— Последний раз я волновалась, когда спускалась по сухому декоративному винограду со второго этажа гостиницы. Боялась, что порву колготки.

— А ваш юбилей, который вы так пышно праздновали, — напомнила ей Аня.

— Разве это праздник? Поминки какие-то — по ушедшей юности. Ой, извини. — Наташа смущенно сжала Анину руку, испугавшись, что напомнила ей о поминках.

— Можешь не извиняться, — успокоила ее Аня и наткнулась взглядом на смятую, испачканную кетчупом бумажную салфетку, которую Наташа выпустила из рук.

«Где-то это уже было, что-то такое я уже слышала. Что?» Сердце Ани беспомощно задергалось. Руки она спрятала под стол. Как бы ни храбрилась Аня, руки могли ее выдать. Но причиной их дрожи были не поминки по Толику, неловко задетые Наташей в разговоре, а душный страх за собственную жизнь. Страх накатил и отступил. Она отвела взгляд от салфетки и мгновенно забыла об этом припадке.

— Ничего, — приговаривала Наташа, — соскучится немного. Тем жарче будет встреча.

Наташа решила не звонить мужу и не посылать телеграмм. Ей так хотелось внести разнообразие в их устоявшуюся семейную жизнь.

Аня ощутила укол желания позвонить Виктору прямо сейчас. Но был поздний вечер. И к тому же формальный предлог — пропажа собаки при странных обстоятельствах — стал шатким. Наташа говорит, что Братишка побегает и вернется через пару дней. А что, если он не вернется, и тогда… Ане стало стыдно за эту мысль.

Впервые с похорон мужа Аня появилась в своей аптеке. Соскучившись, она весело поздоровалась со всеми и поймала тяжелый сумрачный взгляд охранника Анатолия Георгиевича. Маша и Даша смотрели на нее жалостливо, как два испуганных котенка. Зато Мите все было нипочем.

— Хотите анекдот? Муж умирает на службе. Его начальник в затруднении — как подготовить жену, сообщить поосторожнее. Он приезжает к ней, звонит в дверь и спрашивает: «А Вася дома?»

Аня знала этот анекдот и слышала его от Мити раз сто. Она увидела, как Маша и Даша побелели от ужаса, и чтобы не смутить их еще больше, прошла в свой кабинет. Сквозь неплотно прикрытую дверь ей было слышно, как девочки зашикали на Митю.

— Да я отвлечь человека хотел, — оправдывался тот.

Аня не сердилась ни на кого из своих служащих, прекрасно понимая, как трудно найти верный тон с человеком, который только что кого-то похоронил.

Она распахнула форточку, чтобы проветрить кабинет, простоявший запертым все время ее отсутствия. Косой мокрый снег пополам с дождем, холодный воздух хлынули в комнату. Аня подставила под форточку лицо. Сквозь обрывки несущихся по темному небу рыхлых облаков проглядывала идущая на убыль луна.

Сбежавший сеттер вчера не вернулся. Не вернулся он и сегодня. Ане мерещился Братишка, который брошен в контейнер для мусора со свернутой шеей. Грязный окровавленный комок рыжей шерсти. Так в романах Джеремайи Боулинга поступали гангстеры с домашним любимцем человека, которого хотели предостеречь от поспешных шагов. Аня гнала от себя этот мираж в дверь, а он лез в окно, словно приговаривая: «Кого ты пытаешься обмануть?»

Подруга Наталья под маской беспечности старалась скрыть свою тревогу. Она не могла представить себе жизнь без одного из Близнецов.

Аня попыталась сегодня успокоить ее, когда та позвонила и жалобным голосом сообщила, что домой Братишка тоже не возвращался. Зато вернулся Алик и хочет подавать на развод. Пропажа собаки оказалась последней каплей той воды, которая подточила твердыню их брака.

— Я загадала. Если Братишка вернется, все у нас снова будет хорошо, — вздыхала Наташа.

Аня вместо нее понимала, что Наташей владеют иллюзии. Между надеждами на вечный медовый месяц и разводом нет никакого выбора. И Аня, и Алик это понимали, но Наташа не желала понимать.

Ане всегда нравился Наташин муж. Он был жизнерадостный, но уравновешенный человек. Алик — высокий профессионал и мог бы зарабатывать намного больше. Но семья для него всегда была дороже карьеры.

Когда Аня думала, что за дружба у здравомыслящего Алика и несколько истеричного Толика, она решила, что Алик компенсирует таким образом свое совершенство. Что возня с Толиком, который быстро напивался, выкрикивал жалобы и угрозы своему другу, когда тот усаживал его в машину и вез домой, — что это дело его совести. Алик казался Ане воплощением нравственного здоровья.

Не очень приятно признаваться, но Наташа, несмотря на свою неприязнь к Толику, имела с ним гораздо больше общего, чем со своим мужем или с Аней. Но Аня любила подругу, по-настоящему сочувствовала ей и скучала без ее взбалмошных выходок. Наверное, точно так же Алик любил своего друга детства — Толика.

Только сейчас Аня вдруг поняла, что Алик за внешней сдержанностью должен прятать настоящее горе — его друг умер. Возможно, он страдал гораздо больше, чем новоиспеченная вдова. И удар, который был нанесен Алику с гибелью друга, должен был что-то за собой потянуть. Алик решил развестись с Наташей.

Эта новость поразила Аню и измучила. Она думала и не находила способов помочь Наташе все исправить. Невозможно отмотать, как в кино, ленту и посмотреть фильм заново, приделав ему другой конец. Толик погиб. Но есть еще люди, пара мерзавцев с ядовитым лекарством за пазухой, которые во всем виноваты.

Если их остановить, может быть, тогда рухнувшая вокруг Ани жизнь наладиться.

Глава 5

Ане приснился сон — человечество гибнет в с результате глобальной катастрофы. Это мог быть гигантский метеорит с Марса, нападение армии пришельцев — все что угодно. Во сне для Ани это не было важно.

Причиной катастрофы мог стать — первое, что приходит на ум — взрыв Александровской атомной станции, тем более что источник всеобщей гибели находился как раз в Александрово. Оттуда, как от неведомой чумы, жители Земли разбегались во все стороны, уезжали прочь на грузовиках, электричках, велосипедах, уходили быстрым шагом, с мешками и чемоданами. И оттуда, из Александрово, дул во все стороны холодный плотный ветер, подталкивая беглецов в спину.

Чемоданы у всех были старыми, картонными — времен последней мировой войны.

Одной Ане надо было в сторону, противоположную движению всего человечества, навстречу этому едва позволяющему отрывать ноги от земли ветру. Ей надо было повидать родителей. Узнать, как у них дела.

Ветер, беженцы, их чемоданы и локти не пускали Аню, но она упорно прорывала сопротивление. Она одна знала, что бегство бесполезно, что их жизнь обречена. Как и ее собственная. Но ей непременно нужно было навестить родителей. Иначе все вокруг обернется к Ане в сто раз худшей своей стороной.

Хотя куда уж хуже? История нелогичная, как это всегда бывает в снах. Сны о внезапно наступившем конце времен, о Страшном Суде порой снились Ане. Такие сны снятся всем — кому чаще, кому реже. Аня проснулась от сильного сердцебиения. Щеки ее были мокрыми.

Похожий сон может присниться любому, но мало кто будет так напуган, что начнет действовать в первую секунду после пробуждения. Аня и сама раньше думала, что не принадлежит к этому меньшинству.

Пасмурный рассвет застал Аню на пятидесятом километре Симферопольского шоссе. Она не смогла заснуть снова — неотвязное чувство тревоги не позволяло ей отключить сознание, а воображение в союзе с памятью рисовали ужасные картины всеобщего панического бегства, как только она закрывала глаза. Но сегодня Аня выспалась. Теперь ей необходимо было повидать родителей.

В семь утра Аня села в машину и, выехав за город, двинулась в сторону Александрово. Она не стала звонить родителям, предупреждать о своем приезде, чтобы не будить их слишком рано.

Александрово — небольшой городок на пятнадцать тысяч жителей в ста двадцати километрах к югу от Москвы. Город будущего, город-мечта, который строился вокруг первой атомной электростанции — для людей, обслуживающих электростанцию.

Анины родители перебрались в Александрово из Москвы еще в восемьдесят седьмом году, в разгар кампании против атомных электростанций, спровоцированной взрывом реактора в Чернобыле. Тогда люди уезжали из Александрово целыми семьями, бросали работу, жилье, напуганные газетными разоблачениями, в страхе за детей.

Отец Ани, ныне инженер-атомщик на пенсии, в свое время участвовал в разработке проекта Александровской станции и был в ней уверен, как в самом себе.

Отец говорил тогда:

— Здесь тихо, свежий воздух, зелень. Рядом лес. Мы будем жить в городе, который я сам построил, если он больше никому не нужен.

Аня понимала, что отговаривать отца бесполезно, но сама не поехала с ними. Она училась тогда на втором курсе университета.

В половине девятого Аня свернула с шоссе на местную дорогу. Слева от нее тянулся густой непролазный сосновый лес, справа — бескрайнее заснеженное поле. Снег сливался вдалеке с небом, границу между ними различить было невозможно. Снег и небо были одного, серого цвета.

Если убийце ничего не стоило достать ее мужа, думала Аня, нервно сжимая руль, и смерть мужа ничего не изменила в его планах, почему бы теперь убийце не испытать Аню на прочность, используя ее родителей.

Вдоль леса потянулась частая цепочка фонарей, которые горели, несмотря на то, что уже рассвело. Круги электрического света яичной желтизны плавали в сыром воздухе. В Александрово электричество не экономили, и Аня поняла, что город уже близко.

Из глубины леса вынырнул городской автобус и остановился у обочины. Человек пятьдесят пассажиров вышли из него и побрели в сторону неразличимой линии горизонта. Аня знала, что где-то там и находится атомная электростанция, а пассажиры — ее работники.

Сосны поредели, и Аня, как всегда, неожиданно для себя оказалась в центре городка, на площади Курчатова. Обогнула памятник мирному атому посреди площади, оставила справа от себя однотипные двухэтажные здания магазинов «Все для дома», «Сладкоежка», «Мужские сорочки».

Манекены в витрине «Мужских сорочек» стояли в одних сорочках — Аня впервые обратила на это внимание, и ей стало не по себе. Розовые пластиковые неживые колени манекенов полыхнули отраженным светом, когда Аня скользнула по ним фарами.

Город выглядел пустым, в спешке брошенным жителями. Ничего, кроме яичного света фонарей, не свидетельствовало о том, что в городе живут люди. Аня знала, что все — на атомной электростанции.

Она выключила фары, свернула на улицу Кюри, переехала по каменному мостику через взявшуюся непрочным льдом речку Александровку и затормозила у невысокого одноэтажного коттеджа под черепичной крышей.

У Ани отлегло от сердца, когда она увидела отца, который стоял во дворе, прижимая одной рукой красный пластмассовый таз к животу, а другой рукой пытаясь развешивать мокрые простыни.

Мама стояла на пороге, стягивая на груди концы шерстяной шали, и контролировала ситуацию:

— Прошу тебя, на четыре прищепки, а не на три.

Аня улыбнулась про себя и вышла из машины. Отец обернулся, услышав хлопок дверцы и чуть не выпустил мокрое белье из рук.

Аня бросилась к нему, распахнув калитку, и подхватила таз с простынями.

— Мама, вернись в дом, ты простудишься!

— Анечка! — обрадовалась мама. — Я же говорила, сначала белье, потом завтрак.

Через открытую форточку Аня слышала, как мама в кухне ставит чайник, достает тарелки. Теперь они могут позавтракать вместе.

— Что это вы — вдвоем стирали всю ночь? — спросила Аня у отца.

Тот хмыкнул, бросил короткий взгляд в сторону открытой форточки, но ничего не ответил.

— Ну как у вас дела? — задала Аня обычный вопрос.

— Все хорошо, — услышала она обычный ответ. — А у тебя как?

У отца всегда было все более или менее хорошо, как это часто бывает с хорошим человеком.

— Хорошо все, — ответила Аня.

Она забрасывала край мокрой простыни на веревку, а отец насаживал сверху прищепки. Анины руки быстро замерзли и онемели на ветру, но и таз с мокрым бельем почти опустел. Она готова была всю жизнь провести с мокрыми руками на морозе, лишь бы услышать от отца этот почти ничего не означающий ответ: «Все хорошо».

— Выглядишь, как загнанная лошадь, — сказал отец, не глядя на Аню. — Надеюсь, ты не собираешься уезжать сегодня? Погуляешь по лесу, отдохнешь.

— Работа, — пожала плечами Аня.

Отец пристально посмотрел на нее.

Она знала, что он сейчас думает и о ее работе, и об истории с Толиком, и о неустроенной личной жизни. Она никогда не могла убедить отца в том, что семейное счастье — не единственный вид счастья на земле, что одной ей лучше, спокойнее. Может быть, потому, что ее отцу исключительно повезло в семейной жизни.

Отец взял пустой таз, и они вошли в дом.

В доме пахло свежесваренным какао и пончиками. Мама ждала их в кухне, сидя за столом перед расставленными приборами.

Аня почувствовала, что проголодалась.

За завтраком они разговаривали о погоде, о соседях родителей, которые держат в доме петуха, начинающего петь в три часа утра. О том, что на Марсе, оказывается, миллионы лет назад была жизнь. О всякой ерунде, но эти разговоры были для Ани дороже многого на свете.

— Как прошла встреча выпускников? — спросила мама неожиданно.

— Каких выпускников? — удивилась Аня.

— Университетских. Неужели ты не ходила на нее?

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Куда я должна была пойти?

Мама бросила на отца немного растерянный взгляд.

— Твои однокурсники с факультета собираются раз в год, в последнее воскресенье октября. Ты никогда нам не говорила об этом.

— Потому что я сама не имею об этом понятия. И вообще терпеть не могу эти встречи выпускников — твоя соседка по парте все время списывает у тебя, а через пять лет одалживает у подружки бриллианты и пыжится в них, сидя за столиком в дешевом кафе, стараясь убедить тебя, насколько большего она в жизни достигла.

На лице отца появилось заинтересованное выражение, в уголках рта затаилась ироническая улыбка.

Мама принялась собирать посуду со стола.

— Посиди, мама. Я сама попозже вымою. С чего ты взяла, что я пойду на встречу выпускников? И откуда вообще ты об этих встречах знаешь?

Мама вернулась за стол.

— На этот раз они готовили для тебя специальный сюрприз. У тебя ведь совсем нет теперь друзей — ничего, кроме работы.

— У меня есть ты и отец. — Аня накрыла своей ладонью мамину сухую прохладную руку. — И о каком сюрпризе ты говоришь?

— Твой однокурсник, организатор встречи, приезжал сюда к нам, смотрел альбомы с твоими детскими фотографиями. Расспрашивал о студенческих увлечениях. Хотел знать, чем тебя по-настоящему можно удивить.

— Однокурсник? — Аня изумленно посмотрела на маму, потом на отца. — Кто это был? Как его зовут?

— Петр Иванов, — уверенно ответила мама. — Вы учились с ним в одной группе по английскому языку. Высокий такой, веселый. Сказал нам, что ты была в группе самой лучшей студенткой.

— Чем еще можно купить родителей, кроме как похвалой их детям, — ухмыльнулся отец.

В глазах его Аня увидела предчувствие, что история с однокурсником не так проста, как кажется на первый взгляд. Но у нее и у самой появилось такое предчувствие.

— Я не помню никакого Петра Иванова, — сказала Аня, разыскивая в памяти это имя и не находя его там.

— Неужели не помнишь? — улыбался отец, а взгляд его говорил: «Знаем мы этих однокурсников».

— А что за фотографии ты ему показывала? — спросила Аня у мамы. — Вот так любой проходимец может прийти к вам в дом, представившись моим однокурсником или сослуживцем, и будет разглядывать меня голую, затравленным взглядом смотрящую сквозь прутья решетки.

— Какой решетки? Тебе же там не больше полугола, Аня, — всплеснула мама руками.

Когда мама вышла из кухни, отец рассмеялся.

— Расскажи мне о нем, — попросил он.

— Я не знаю никакого Иванова! Вы что, разыгрываете меня?

— Не хочешь — не рассказывай, — отец спрятал улыбку в глубине глаз.

— Как он выглядел? — спросила Аня.

— Высокий такой… — повторила мама, возвращаясь в кухню с тяжелым альбомом для фотографий.

— Веселый, — добавила Аня и вздохнула. Какой еще вечер выпускников?

Мама положила альбом на стол и открыла его. На первой же странице Аня увидела свадебную фотографию родителей и пустое место прямо под ней. Место, которое всегда занимал тот самый снимок Ани в пятимесячном возрасте, где она испуганно глядит в объектив фотоаппарата сквозь прутья детской кроватки.

— А где же фотография? — смущенно сказала мама и перевернула страницу, затем другую. Почти на каждой странице один из снимков был вырван — остались только пятна старого клея на уголках.

Аня помнила последовательность фотоснимков почти наизусть.

Здесь не хватает фотографии, где она в тесных туфлях с растрепанным букетом астр шагает в первый класс. Туфли жмут, и она болезненно сморщилась. Там вырвана фотография, где она впервые заняла первое место на соревнованиях. Она помнит, как вспышка тогда ослепила ее, она покачнулась на пьедестале и чуть не рухнула с высоты первого места.

— Странно, — произнесла мама растерянно и посмотрела на Аню, словно ожидая от нее объяснений, которых та дать не могла. — Если бы он попросил, я бы сама выбрала для него фотографии.

— Почему ты не позвонила мне и не спросила, можно ли этого Иванова пускать в дом?

Мама перевела беспомощный взгляд на отца, потом снова взглянула на Аню.

— Но ведь он сказал, что это будет сюрприз. Просил ни за что не говорить тебе.

У Ани сжалось сердце. Что она делает со своими родителями? Зачем она так переполошила маму? Нужно было сразу притвориться, что она припоминает и Петра Иванова, и встречу выпускников. Она не имеет права расспрашивать у мамы подробности внешности самозванца.

— Ладно, не будем расстраиваться. Я разыщу кого-нибудь из наших, кто был на этой вечеринке, и верну фотографии. Все будет хорошо. Что тут у нас с посудой?

Аня встала и принялась складывать в раковину тарелки, чашки.

Она понимала, что разыскивать ей некого. Исключая Наталью, она не поддерживала связей с бывшими однокурсниками с тех пор, как получила на руки диплом и значок выпускника университета. Но ей необходимо было успокоить маму, сгладить насмешливую подозрительность отца.

Отец догадывался, что неведомый Ане высокий и веселый Петр Иванов не имеет отношения к ее студенческому прошлому. Отец полагал, что это Анин поклонник. Но сама Аня понятия не имела, кто он такой на самом деле. И какое отношение к мифическому Петру Иванову могут иметь все остальные ее неприятности. Аня боялась, что самое прямое.

А что, если она ошибается? Ее бывшие однокурсники решили встретиться спустя много лет, арендовать кафе, выпить, потанцевать. Похвастаться взятыми у подруги на один вечер драгоценностями. Наклеить на лист ватмана детские фотографии друг друга, подписать их дурацкими самодельными стишками и потом с хмельных глаз попытаться угадать, кто есть кто. Такая самодельная газета всегда является частью обязательной программы встреч выпускников. Может быть, зря она испугалась и встревожила маму?

Она позвонит Наташе и попробует что-нибудь узнать завтра же.

— Где бы нам встретиться? — Наташа помолчала, раздумывая.

— Где тебе удобнее, — Ане было все равно.

Аня сидела на разобранной кровати, прижимала телефонную трубку к уху и смотрела сквозь оконное стекло на тусклое зимнее небо. Погода не менялась, градусник замер на отметке «минус один». Достаточно тепло, чтобы прогуляться по улице.

— Слушай, — оживилась Наташа. Ей наконец пришла в голову идея. — Я уже несколько лет любуюсь с высоты своего этажа на жирафа, но вблизи ни разу его не видела. Что ты думаешь о жирафе?

Аня отвернулась от окна и встретилась взглядом со своим изображением в зеркале. Светлые волосы падали ей на лицо, закрывая правый глаз. Что, если перекраситься в жгучую брюнетку?

— У жирафа, если смотреть на него вблизи, такие маленькие изысканные рожки.

— Да ты что! — изумилась Наташа. — У жирафа нет рожек.

— А я говорю, есть. Тонкие, с шариками на конце, — настаивала Аня. — Я видела на ста картинках. Можем пойти и проверить.

Наташа засмеялась:

— Если никаких рожек нет, ты угощаешь меня мороженым. Согласна?

— Ты проиграла, — согласилась Аня.

— Давай подъезжай ко входу в зоопарк через час. Успеешь? — спросила Наташа.

Аня бросила взгляд на стенные часы.

— В пятнадцать ноль-ноль, — уточнила она и опустила трубку. Умыться, одеться, немного прогреть мотор.

Через час ровно Аня стояла под чугунными воротами зоопарка. К ней в своей обычной манере, перебегая улицу на красный свет, спешила Наташа.

Сегодня Аня впервые не спросила у подруги, как поживает Алик.

День выдался будний, поэтому в кассе они взяли билеты без всякой очереди.

— Ну что, сначала полюбуемся на обезьян? — спросила Наташа.

— Нет, — Аня была непреклонна, — прямиком к жирафам и к их очаровательным рожкам.

Наташа пожала плечами, и они, минуя ворота, по пустынным дорожкам отправились в глубину парка. Указатель с нарисованным на нем силуэтом жирафа направил их прямо, затем налево. Они шагали быстро и молча, словно предметом их спора было что-то сверхважное, а от его исхода зависела как минимум жизнь на земле.

Добравшись до вольера с табличкой «Жираф», они остановились прямо перед прутьями решетки. Посмотрели друг на друга, снова заглянули внутрь. И расхохотались.

Вольер жирафа был пуст.

— Может быть, он спит? — предположила Аня. — Или вольер на ремонте.

Наташа прислонилась спиной к решетке и держалась за живот, изнемогая от смеха.

— Ты договорилась со смотрителями? — предположила Аня. — Чтобы они спрятали жирафа от меня. И обещала им за это долю. Я угадала?

— Ага, — с трудом выговорила сквозь смех Наташа, — половину порции мороженого.

— Ничего, отложим наш спор до лучших времен. А пока идем посмотрим на обезьян.

И они побрели по дорожкам парка наугад. Воздух здесь внутри казался теплее, чем в городе, ветра не было. Пахло влажной шерстью животных и продуктами их жизнедеятельности. Так пахнет в зоопарке, в цирке, на ферме. Это запах природы, которой человек отвел специально огороженное место.

Во многих вольерах было пусто — зимой теплолюбивые животные предпочитали спать в закрытых помещениях. Тигры, львы, слоны, носороги не высовывали из-за дверей носа. Зато целых две лошади Пржевальского — одна маленькая, вторая большая — замерли перед подругами, тыкаясь носами в прутья, протискивая морды сквозь них, когда Наташа достала из кармана сладкую булку.

— Животных кормить запрещено, — напомнила Аня Наташе, но та только махнула рукой.

— Посмотри, как они клянчат, бедные.

Наташа разломила булку пополам и просунула оба куска внутрь вольера.

Большая лошадь Пржевальского схватила оба куска и, не обращая внимания на маленькую подругу, собралась было уйти с добычей в пасти. Но Наташа выхватила часть булки, шлепнула жадину по морде и сунула отобранный кусок маленькой — восстановила справедливость.

— Вот так. — Наташа отряхнула руки и повернулась с довольным лицом к Ане.

Аня вспомнила о тайной цели этой встречи.

— Ты ходила на последнюю встречу выпускников нашего курса? — спросила она.

— Ни на последнюю, ни на предпоследнюю. А почему ты спрашиваешь?

Аня пожала плечами. Открывать карты перед Наташей она пока не собиралась.

— Просто перебирала старые фотоснимки, вспоминала разные смешные случаи.

— А ты вспоминала, что меня выгоняли раз десять — одну-единственную на весь курс? — В голосе Наташи зазвенела неожиданная обида. — Что я была кем-то вроде факультетской дурочки? Что я сдавала экзамены с третьего раза, на тройку, списывая с твоих шпаргалок. Я видеть не хочу всех этих великих химиков. Университет я закончила, диплом получила — родители мои остались довольны. А теперь я переводчик, гуманитарий. Мне с ними, знаешь ли, не о чем за рюмкой дешевой водки болтать.

— А я, по-твоему, кто? — опешила Аня. — Хоть я и не пью дешевой водки.

— Однако ты не очень-то часто посещаешь эту вечеринку в первую субботу февраля.

Наташа раскраснелась, ускорила шаг. Аня не могла и предположить, какую чувствительную струну задела. Никогда раньше Наташа не признавалась, что ненавидит свои студенческие годы и все, что с ними связано.

— Извини, — попробовала успокоить ее Аня, — я не знала, что тебе так неприятны наши общие воспоминания.

Но Наташа была права хотя бы в том, что Аня и сама не выказывает жажды встретиться со свидетелями своей ранней юности. Но здесь было все просто — прошлое всегда казалось Ане хуже настоящего и будущего. Прошлое приходило к ней только в виде ошибок, поражений, неловких фраз, двусмысленных ситуаций.

Такая странная особенность была у Аниной памяти. Она могла бы назвать себя злопамятной — плохое она помнила дольше, хорошее забывала быстрее. Но не по злому специальному умыслу — воспоминания о плохом мучили ее, изводили. Теряя над собой контроль и рискуя привлечь праздное любопытство соседей по лифту или вагону метро, Аня могла застонать в общественном месте, чтобы избавиться от какого-нибудь глупого, случайного, бессмысленного диалога, навязчиво всплывшего в памяти.

Например, ссоры с Толиком. Аня прокручивала их в голове по сотне раз, подыскивая более удачные, обидные, злые варианты своих ответов. Пока не спохватывалась и не краснела от стыда.

Аня хотела что-то переспросить у Наташи, что-то уточнить, но вопрос ускользнул. Чтобы позже всплыть в памяти изнуряюще неприятной подробностью.

— Извини, — еще раз попросила она прощения.

Но Наташа уже успокоилась, румянец спал, голос перестал дрожать. Ее взгляд был прикован к паре тюленей, которые в бирюзового цвета воде сновали как заведенные — вперед-назад, вперед-назад. Они метались по узкому неглубокому бассейну как загнанные тигры.

— Похоже на дзэн-буддийский тренажер для концентрации внимания, правда? — спросила Наташа, не отрывая глаз от тюленей.

— Правда, — согласилась Аня равнодушно.

Звери перестали интересовать ее после того, как смутная тревога, дурное предчувствие опять протиснулись ей в сердце. Наташа ничем не смогла ей помочь, она не знала, куда пропали фотоснимки из семейного альбома.

— К тому же, — совершенно спокойно закончила Наташа, — на первую субботу февраля у меня всегда выпадал аврал в издательстве. Встречи выпускников не для меня даже по техническим причинам.

— Первая суббота февраля… — пробормотала Аня себе под нос.

— Что-что? — переспросила Наташа.

— Ничего.

Тюлени надоели и Наташе, и они обе направились к выходу из парка. Аня все-таки купила им обоим по мороженому — черничному, с лесными орехами.

— Кстати, — произнесла Наташа, вытирая руки носовым платком, когда они оказались за пределами парка, — когда я смогу получить твой автограф?

— Какой автограф?

— Под твоей фотографией на журнальной обложке.

Аня напряглась.

— Откуда ты знаешь? — едва слышно вымолвила она.

Неужели журнальчик, издаваемый Матросовым, добрался до Наташи? Но как? Ане не хотелось ни за что, чтобы тот дурацкий снимок разглядывали близкие ей люди.

— Так и знай, — сказала Наташа, широко улыбаясь, — половина хорошего в их статье о тебе сказано мной. А то и две трети. Так что первый автограф — мой.

— В чьей статье?

— Как в чьей? В статье корреспондента журнала «Деловая женщина», который приходил ко мне и расспрашивал о твоей юности.

— «Деловая женщина»?

У Ани отлегло бы от сердца — «Деловая женщина» не «Искусство для искусства», — если бы она понимала, о чем идет речь.

— О моей юности, — повторила она вслед за Наташей. — Зачем нужна журналу моя юность?

— Так ведь ты у них женщина ноября. Твой снимок на обложке, интервью с тобой, история твоей аптеки. Не стесняйся, видишь, я целиком в курсе дела.

«Хорошо бы и меня ввести в курс этого дела», — подумала Аня. На обложку «Деловой женщины» ее не фотографировали — это точно. Интервью не брали. Что же было нужно корреспонденту журнала от Наташи? Может быть, журнал передумал. Или чиновники из мэрии убедили их передумать.

— Моя аптека… Вряд ли бы журналу позволили такую широкую рекламу ночной аптеки. Легальные наркотики — сама посуди, какие толпы любопытных начнут осаждать аптеку. Даже на вывеске у меня не сказано, что аптека специализированная. Об этом знает только тот, кто в ней нуждается.

Аня произнесла все это тихо, как будто разговаривала сама с собой, убеждала себя, что все в порядке. Но Наташа не обратила внимания на замешательство подруги.

Она беспечно пожала плечами:

— Не расстраивайся. Значит, будешь девушкой декабря. В году месяцев много.

И они распрощались.

Во время своего второго визита в детективное агентство Ане не пришлось сидеть в холле. Она заранее, еще вчера, позвонила Виктору с работы, он ждал ее и поднялся навстречу, протягивая руку, как только Аня появилась в дверях. Выглядел он не менее эффектно, чем в первое их свидание. Не хватало только свежей фиалки в петлице.

— Знаете, у меня пропала собака, — сообщила Аня, едва села в кресло напротив Виктора.

— Собака? — улыбнулся он. — Собак я еще не разыскивал.

— И не станете?

— Если я откажусь, эта очаровательная женщина встанет и я навсегда потеряю ее из виду.

Виктор держался своего игривого тона. Но за его игрой вполне мог быть скрыт серьезный и ответственный подход к делу.

— У меня доберман. У него редкий нюх и оригинальное чувство юмора. Он любит притаиться за углом, чтобы с лаем наброситься, повалить свою жертву и обслюнявить все лицо. Приятно, что у нас с вами есть общие интересы и привязанности.

— Собаки — это прекрасно, но пропавший сеттер — не мой, а моей подруги.

— Хорошо. Расскажите, как он пропал. Сбежал во время прогулки? Его могли подманить и увести.

— Это долгая история, — вздохнула Аня и начала рассказывать с самого начала, с того момента, как в ее аптеке появилась карнавальная фигура «безумного профессора» и его мрачного телохранителя.

Виктор слушал ее очень внимательно и не прерывал. Аня пыталась проследить по выражению его лица, верит ли Виктор ей и не поднимет ли на смех, как это произошло в милиции. Но Виктор только изредка делал пометки в блокноте. Черты его лица не выражали ничего, кроме профессионального интереса сыщика.

Аня проговорила не меньше получаса. В ней словно прорвало плотину молчания. Под конец она даже устала. Все, что она пыталась восстановить в памяти вплоть до мельчайших подробностей, нельзя было отнести к приятным воспоминаниям. Но как только Аня закончила свой рассказ, ее напряжение сразу же спало. Остались только усталость и легкое опасение на самом дне души, что ее примут за ненормальную с манией преследования.

— Очень странная история, — подвел итог Виктор и предложил Ане чаю.

Она с благодарностью согласилась. От волнения и долгого рассказа в горле ее было сухо, но горячий чай с лимоном подбодрил Аню.

— Мужчина в мокром пальто — с чего вы взяли, что он из Лавки, а не из органов внутренних дел? Он представился, дал вам это понять?

— Даже не поздоровался. Но я так заключила — из его собственного поведения и из той ревности, неприязни и опасения, что сквозили в интонациях милиционера, к которому я вначале обратилась. Человек, сеющий неприятности. После нашей с ним беседы милиционер вернулся ко мне потеплевшим — словно мы теперь товарищи по несчастью.

— Если вы правы, я бы подумал на вашем месте, стоит ли затевать какое-либо расследование. Лавка и без нас с вами разберется с астаролом. У них для этого больше технических возможностей и больше компетенции. Как вы думаете? Полагаю, что вас прослушивают именно они. Но если вы ни при чем, то вам ничего с их стороны не угрожает.

Аня пожала плечами.

— Парень в мокром пальто — свидетельство того, что работа идет. Насколько я знаю их нравы, они скорее перебдят, чем недобдят.

— А собака?

— А собаку мы вам найдем. Начнем с осмотра места происшествия.

Виктор встал из-за стола. За ним поднялась Аня.

У нее сегодня были еще дела по службе. Они распрощались у выхода из высотного здания, на втором этаже которого размещалось агентство «Алад». Каждый сел в свою машину и поехал в нужном ему направлении. Аня в аптеку, а Виктор в сторону ее дома.

За бухгалтерскими ведомостями Аня не заметила, как подступило утро.

Аня вспомнила, как в детстве она запоем читала приключенческие романы, переживая за кровожадного одноногого Сильвера из «Острова сокровищ» и за коварного Степлтона из «Собаки Баскервилей» больше, чем за всех положительных героев, вместе взятых. Почему-то в злодеях, разбойниках и интриганках из тех детских романов всегда было больше жизни, больше обаяния. И потом, они всегда погибали в конце. Как это произошло с ее мужем Толиком.

А теперь отчетность стала Аниными приключенческими романами. Она погружалась в бумаги с тем же трепетом перед неизвестным и таинственным. Но концы с концами всегда сходились, точно так же, как в детских романах хороший побеждал плохого.

Закончив с бумагами и оторвав голову от стола, Аня замечала в окне все то же белесое небо приближающегося рассвета, что и в детстве. И ей становилось грустно, как будто жизнь кончалась одновременно с окончанием романа. Раньше Аня откладывала книжку и засыпала, а теперь прятала бумаги в сейф и ехала домой — спать.

Дома Аня оказалась в начале восьмого утра. Свет ей не хотелось включать, чтобы еще немного продлить эту ночь. Есть тоже не хотелось. Она сбросила одежду, ополоснулась под душем, задернула плотные шторы, чтобы будущее солнце, если вдруг оно надумает выглянуть, не било в глаза, и рухнула на кровать.

Тишину, разлившуюся по квартире, нарушал один и тот же тихий звук снаружи.

Это могла поскрипывать форточка, если она неплотно закрыта. Или ветви деревьев царапаются в стекла. Но квартира Ани располагалась на восьмом, предпоследнем, этаже, а облетевшие на зиму тополя у ее подъезда едва достигали до четвертого.

Аня постаралась отвлечься, подумать о маленьких пушистых овечках, строго по порядку перескакивающих через плетень. Овечек набралось восемь или девять, не более. Смертельно хотелось спать, но странное возбуждение и странные звуки уснуть не позволяли.

Она отбросила одеяло и подошла к окну, которое оказалось плотно закрытым. Форточка не хлопала, а новые плотные рамы поскрипывать не могли. Сквозь иней на стекле никакого вида Ане не открылось. Либо рамы рассохлись, либо нервы. Аня снова легла.

Вот она лежит и не знает, что какой-то немыслимый, жуткий человек-паук подкрался по стене к ее окну. Он крался тихо, но Аня все же расслышала его быстрое и ловкое движение. Он дышит на стекло, чтобы протаяло окошко, и смотрит сквозь это окошко на нее. На лице его написаны кровожадные намерения.

Аня рассмеялась, но напугать саму себя ей все же удалось. Сердце ее сейчас выпрыгнет из груди. А ведь даже в раннем детстве она не боялась темноты, одиночества, чужих людей и насекомых.

Неожиданно раздавшийся телефонный звонок заставил Аню подпрыгнуть на постели. Она сняла трубку и с облегчением узнала голос Виктора.

— Извините, что разбудил вас.

— Нет, я не спала.

— Скажите, ваш дом часто используют альпинисты для утренних тренировок?

— Что-что? — не поняла Аня.

— Два человека в альпинистском снаряжении болтаются неподалеку от окна вашей спальни на веревках, спущенных с крыши.

— Вы хотите сказать, просто болтаются и все?

— Они чем-то заняты, но мне отсюда не видно, чем именно.

— А где вы?

— Да здесь рядышком. На чердаке дома напротив.

— Но что вы сами там делаете? У вас с собой веревки?

— Наоборот, у меня с собой термос с кофе и мощный бинокль. Я ведь вас охраняю. Забыли?

— Ах да. — Аня смутилась. Первое, что ей пришло в голову — попытаться вспомнить, были ли задернуты шторы, когда она раздевалась. Вспомнила и успокоилась — свет она не включала.

— Я слежу за подъездом и окрестностями, — развеял ее подозрения Виктор. В его тоне Аня различила какую-то нарочитую, смущенную развязность. Так разговаривают юноши на первых свиданиях. — Тем не менее не беспокойтесь, меня не нужно стесняться. Секреты от священников, врачей и частных детективов только вредят. Хорошо, если редко испытываешь настоящую потребность обращаться к нам, но уж если обратился… Ладно, сотовая связь не для философских бесед. Мы не решили, что делать с этими двумя трюкачами.

— Подождите, а при чем здесь мы с вами?

Виктор замолчал.

— Алло, — забеспокоилась Аня, — куда вы пропали?

— Ладно, — произнес Виктор, — обсудим этот вопрос при встрече.

Аня вспомнила, где она раньше видела Виктора и почему он казался ей знакомым едва ли не лично. Телевизионное шоу «Несчастный случай», уверенная усмешка и добрые пожелания держаться подальше от ситуаций, которые влекут за собой обращение в детективные агентства. Вот откуда эта легкость, эта иллюзия, что общаешься со старым другом.

— Что же мне делать? А вдруг они вломятся ко мне?

— Я увижу это через свой бинокль и буду тут как тут.

— Может быть, это обычные квартирные воры? Я позвоню в милицию.

— А может быть, это ваш знакомый в мокром пальто? — Виктор избегал употреблять слово «Лавка» по телефону. — Или торговцы астаролом? Не нужна здесь милиция, она только все усложнит и спутает мои планы. Вы платите деньги мне, а не милиции. Я справлюсь сам. Можете ложиться спать, если уснете, конечно.

— Подождите… — Аня не хотела снова остаться наедине с неведомой опасностью. — Приходите прямо сейчас. Я сделаю вам свежий кофе.

— Я не должен мешать вам жить своей обычной жизнью. А напротив, должен помогать, и как можно незаметнее. И потом, здесь точка обзора намного выгоднее.

— Да бросьте вы, сами же позвонили, — Ане надоели их препирательства, — мне страшно одной.

Виктор помолчал, делая вид, что принимает решение. Аня знала, что он согласится.

— Ладно. При условии, что кофе сварю сам.

— Да вы шантажист. Варите, если иначе нельзя.

— Буду через пять минут. Звонить не буду, постучу. Никому другому не открывайте. К окну не подходите и не прикасайтесь к выключателю.

Виктор отсоединился.

Ане очень хотелось выглянуть в окно и хотя бы краем глаза посмотреть, где эти двое людей-пауков и чем они заняты. Когда раздался условный стук в дверь, Аня спохватилась, что по-прежнему не одета. Она завернулась в простыню и открыла. Вошел Виктор.

— Древнеримское собрание? — ухмыльнулся он. — Я не опоздал?

— В каком смысле? — переспросила Аня, но поняла, что выглядит действительно глуповато. Не включая света, Виктор уверенно прошел в кухню и захлопал там ящичками, загремел чашками.

«Смотри-ка, — подумала Аня, — какой хозяйственный мужчина. Прямо как Толик — чуть появился и сразу в кухню, дверцами хлопать, крышками звенеть».

Аня разозлилась на себя, потому что раскисла, растаяла под напором Виктора — в его присутствии она теряла волю, сердце на тонкой нити болталось где-то пониже солнечного сплетения.

Конечно, Виктор — не Толик. Но и никто другой ей не был нужен на место Толика, пока у нее не пропала собака. Нет, пока ей не начала звонить с нелепыми угрозами Лариса. Или может быть, это произошло еще раньше?

Аня на ощупь разыскала что-то из одежды в шкафу. Ей попались очень кстати свободные травяной зелени брюки из мягкого кашемира и белый короткий пуловер-букле. Прошлась массажной щеткой по волосам.

Сочетание белого с зеленым особенно шло ее волосам, коже, глазам. Ее руки бессознательно сделали наилучший выбор.

Аня быстро оделась и прошла в кухню, где полумрак начал сменяться скудным светом позднего осеннего утра и где ее ждал Виктор.

Кофе уже дымился в двух чашках и распространял свой бодрящий аромат. Виктор окинул Аню быстрым и цепким взглядом, и ей показалось, что он остался доволен.

«Да что же я веду себя, как лошадь на сельскохозяйственной выставке: понравлюсь — не понравлюсь, купят — не купят!»

Аня чуть не вскочила, чтобы пойти переодеться во что-нибудь попроще. Но вышло бы еще глупее. Она сделала глоток кофе и обожгла язык. Но успела понять, что кофе сварен отменно.

«О чем я думаю, ко мне, может быть, уже убийцы лезут, а я свитерками занята».

Виктор молча пил обжигающий кофе. Вот он уж точно думал о деле. Он был собран, весь его облик говорил о том, что он на службе.

— А где же бинокль и термос? — спросила Аня требовательным тоном.

— Что? — не понял Виктор. — Ах да, забыты на посту.

Шорохи и поскрипывания, которые не давали Ане уснуть, прекратились. Когда Виктор наполнил себе вторую чашку, тишину нарушил звук хлопнувшей дверцы автомобиля. Тотчас заурчал мотор. Виктор встал, скользнул к окну и немного отодвинул муслиновую оранжевую с небывалыми голубыми ромашками занавеску.

Он осторожно высунулся наружу и убедился, что скалолазы исчезли.

— Белый крытый фургон, — пробормотал он себе под нос. — По бокам фургона надпись «Мослифт». И телефон — двести сорок три…

— Что там? — спросила Аня. Ей тоже хотелось увидеть, но Виктор, как ребенка, отстранил ее от окна и закрыл его. В блокноте появилась новая запись. Виктор вернулся на место, к своему кофе и Ане.

— Трудно поверить, — сказал он задумчиво, — что на вас одну брошены такие силы. Что такого драгоценного вы украли у них?

— Изволите говорить загадками?

— Это ваша жизнь остается для меня загадкой. Зачем к вам лезли скалолазы, как вы полагаете? Полюбоваться с улицы видом вашей спальни?

— Это как-то неправдоподобно, — пожала плечами Аня.

— Вот именно, — согласился Виктор. — Скалолазы на веревках, парень в мокром пальто, еще один богатырь, который таскается за вами по всем магазинам парфюмерии и дамского белья. Вы уверены, что никого, кроме меня, не нанимали заботиться о вас?

— Постойте, Виктор, какой еще богатырь? Это что-то новенькое.

Виктор закатил глаза и напомнил Ане манеру выражаться охранника аптеки Анатолия Георгиевича.

— Выправка военная. Высокий, сухощавый. Немного лысоват. Подробнее мой помощник Сева не мог его разглядеть. Не хотел дать ему понять, что засек его.

— И давно он за мной… таскается?

— Мой помощник Сева видел его три раза. Первый раз мужчина сидел у барной стойки в кафе недалеко от аптеки, где вы обедали, сидя за столиком. Второй раз он сопровождал вас на расстоянии пятидесяти метров, когда вы брели по Никольской и заходили во все подряд магазины, а он ждал вас у выхода. В третий раз его заметили на детской площадке под вашим подъездом — он испытывал на прочность довольно скрипучие качели. За стойкой он сидел спиной, два оставшихся эпизода происходили вечером, в сумерках. Так что Сева не мог его сфотографировать.

— А почему ваш помощник Сева за ним не проследил?

— Потому что у него были другие инструкции.

Аня помотала головой:

— Постойте. Кто еще, кроме этих двоих, следит за мной?

— Напрасно вы возмущаетесь, Аня. Это общее правило. Я должен хорошо представлять себе, на кого собираюсь работать. Для этих целей существует расторопный, сообразительный и неболтливый человек — Сева. Он мой помощник. И если я помогаю вам, он помогает мне помогать вам. Если бы не Сева, мы бы ничего не знали об этом парне, что ходит за вами.

— Понятия не имею, кто это может быть.

— Я бы сказал, что он ведет себя как тайный поклонник, а не как профессионал. Или как профессионал, у которого нет относительно вас каких-то специальных подозрений. Так, профилактика. — Виктор помолчал. — Тем не менее все, что я перечислил выше, плюс «жучок» в телефоне — уверен, что у вас на работе стоит такой же, — психопат с приклеенными усами и лекарство от страха, о котором не прочтешь ни в одном справочнике, — Виктор изложил свой перечень претензий к правдоподобию Аниной истории. — Можно подумать, что вы — Джеймс Бонд какой-нибудь. Только Джеймс Бонд — это кино, а не реальность. Вы представляете себе разницу?

Аня не ожидала от Виктора такого поворота и сникла. Она хорошо представляла себе разницу между жизнью и искусством, бодрствованием и сном, но ничего не могла поделать с той неведомой силой, которая решила в ее жизни эту границу разрушить.

— А вы-то сами, — попробовала пошутить она, — с биноклем и термосом, ночью, на чужом чердаке… Ну чем не Джеймс Бонд?

— Да пошутил я, — раздраженно махнул рукой Виктор, — не было никакого термоса и чердака. Просто случайно проезжал мимо и решил посмотреть здесь, как идут дела. Надеялся встретить вас по дороге с работы.

Если бы Аня не следила за своей мимикой, у нее бы отвисла нижняя челюсть. Виктор хочет сказать, что просто искал встречи с ней? А какой еще смысл можно придать высказыванию, которое начинается со слов «просто случайно проезжал мимо»? Уточнять Аня не стала.

— Если я вас не устраиваю как клиент, если вам не нравится или вызывает недоверие то, что я говорю, — можем перестать встречаться. Но только все, что я рассказала, — правда. Я не заманиваю вас под надуманными предлогами в свои женские сети. Понятно?

— Хорошо, не сердитесь. Извините, если обидел вас. Я не хотел. Я найду вашу собаку и попробую прояснить все остальное. Но боюсь, как бы эта ясность не огорчила вас еще больше.

— Что вы хотите сказать этим?

— Например, телефонное прослушивание. Вы не наивная девушка и должны понимать, что доверять наркотики первому встречному власти не станут.

— Понимаю.

— Прежде чем выбрать именно вашу аптеку, вас проверили в Лавке сто раз. И проверять не перестанут. А самый простой способ держать вас под контролем — это подслушивать и подглядывать. Вам приятно узнать об этом?

— Не особенно.

— Вот именно. Если я прав, а убедиться в этом мне будет достаточно сложно — Лавка таких секретов добровольно не выдает, — так вот, если я прав и вас просто контролируют государственные структуры, — живите, как жили раньше, и не подавайте виду, что вы в курсе наблюдения. Или бросьте все это, если хотите тайны личной жизни. Бросьте свою аптеку, поезжайте на время куда-нибудь. Поживите для себя, а не для галочки в городском отчете перед голландцами, которая наверняка нужна для получения какого-нибудь выгодного кредита от этих голландцев.

— Вот бы удивились и обрадовались мои голландцы, если бы узнали о телефонном прослушивании, — пробормотала Аня себе под нос.

— А почему вы думаете, что этот метод контроля над ситуацией является нашим отечественным изобретением? — Виктор ухмыльнулся.

— Такие методы, если я правильно понимаю, не афишируются? Чувствовала я, что не следует связываться с наркотиками. Увлек эксперимент.

— А ваш астарол — чем не эксперимент?

— Да не мой он. — Аня отмахнулась, чтобы отогнать от себя мысль, что Виктор в определенном смысле прав.

Виктор поднялся и ополоснул под краном Анину и свою чашки.

— Мне пора. — Он взял со стула свое большое темно-синее пальто и замшевые перчатки. Блокнот был спрятан в нагрудный карман пальто.

— Куда же вы? — спросила Аня.

— Работать.

Ане так не хотелось расставаться с единственным человеком, которому она доверилась.

С врачом иначе, Виктор ошибается. Краснея и запинаясь, выложишь врачу свои тайны и подозрения, он тебя осмотрит, сделает анализы и разочарует: «Нет, милая, все у вас в норме, идите домой». И хочется бежать от этого врача куда глаза глядят, никогда больше с ним не встречаться и выбросить его из головы.

В памяти Ани так и не утратила своей свежести омерзительная история, как Толик якобы «заразился» сифилисом от чужого полотенца в гараже. Стыдно вспомнить, но Аня, медицинский, можно сказать, работник, поверила, испугалась и побежала к врачу. Однако расчет Толика был совсем иной — под предлогом лечения ему, как обычно, нужны были деньги. Невероятная, дикая история, как, впрочем, и сам Толик с его фантазиями и претензиями.

С врачом совсем не так.

Желая побыть с Виктором еще немного, Аня некстати вспомнила о «Несчастном случае»:

— А я вас видела по телевизору.

Виктор нахмурился:

— А я автографов не даю. Если что-то случится, звоните мне в контору.

Не прощаясь, он толкнул дверь, вышел и скрылся в глубине лестничного пролета.

Вечером Виктор позвонил Ане на работу.

— Я побывал в вашем жэке, где имел очень содержательную беседу с вашим слесарем. Его фамилия Троекуров. Троекуров Григорий, тайну своего отчества он мне не раскрыл, но я не стал настаивать. Я не ошибаюсь?

— Понятия не имею, как его фамилия, — разнервничалась Аня. — Я просто узнала, сколько он возьмет за новый замок и за руку его привела. Сам он был в таком состоянии, что адреса не мог записать.

— Потрепанный длинноволосый блондин с жидкой бородкой, но без бровей и ресниц. Похож на рыбу лет тридцати пяти. Верно?

— Рыбы так долго не живут. — Аня рассмеялась.

— Даже какие-нибудь особенные, глубоководные? — притворно огорчился Виктор.

— Да, — ответила Аня. — Это он. — Слесарь Троекуров действительно напоминал глубоководных пучеглазых рыбок со щупальцами и фонариками, которых Аня видела в аквариуме зоопарка.

— В бортовом журнале у него все записано — и адрес ваш, и род выполненных работ.

— А почему в бортовом?

— Он бывший матрос торгового флота, на тыльной стороне правой ладони у него вытатуирован якорь. Да и сейчас, я думаю, он ушел в плавание. Без бутылки он бы не стал со мной разговаривать.

— И что он рассказал? Что-нибудь важное?

— О да. История, как будто списанная из «Тысячи и одной ночи».

— Подождите минутку, я закрою дверь кабинета.

Аня положила телефонную трубку на стол и прикрыла дверь, избавившись от пристального взгляда Анатолия Георгиевича. В последнее время этот человек с его тягостным любопытством стал надоедать ей. Мысль об увольнении Анатолия Георгиевича посещала Аню все чаще.

— Я слушаю вас. Подождите, а ничего, что мы… — Аня имела в виду, что телефон прослушивается, но не знала, стоит ли тех, кто ее слушает, ставить в известность о том, что ей известно, что ее слушают.

— Ничего, все в порядке.

— Тогда продолжайте.

— Значит, так. В квартире, расположенной прямо под вами, на седьмом этаже, проживает некто Прохоров Иван Васильевич. Помните пивную на углу, через один дом от вашего? Называется «Родничок».

— Не знаю, я ни разу не была там.

— И не стоит. Я там сегодня побывал. Заведение самого низкого пошиба. Водка запивается пивом и закусывается плавленым сырком. Все это стоя, если не на ходу. Красные шеи. Драки разнимает уборщица, размахивая шваброй. Закрывается «Родничок» не раньше двух ночи.

— Я думала, таких кафе в Москве и нет больше.

— Напрасно. Все как в старые добрые времена. Так вот, нашего Иван Васильича здесь все знают и любят.

— Дальше.

— Будет и дальше. Жена у Прохорова в «Родничке» работает продавщицей и заодно заведующей. На зарплату не жалуется. Шуба из норки, новый «форд». Если бы не манера выражаться и не цвет лица, сошла бы за мелкую аристократку. Одна проблема — муж пьет. Она его выгоняла много раз, но он или в «Родничке» толчется или в коридоре под ее дверью спит. С другой стороны, муж вещь тоже в хозяйстве полезная — для респектабельности нужен муж. Это она мне пыталась объяснить свои мотивы, я не очень в них разобрался. Пусть даже она его просто любит или жалеет. Теперь она держит мужа взаперти и лечит по каким-то новейшим методикам.

Пока Виктор рассказывал, Аня придирчиво оглядывала свои гиацинты на подоконнике и не находила в них ни одного изъяна. Розовые с белыми прожилками лепестки источали яркий душный запах весенней тропической ночи. Пробиравшиеся сквозь щелки в рамах сквозняки волнами гнали запах на Аню.

Она не очень понимала, куда клонит Виктор и зачем ей нужно знать подробности из жизни соседей, с которыми ее общение ограничивается приветствиями в лифте. Аня и представляла-то себе с большим трудом, как выглядят герои рассказа Виктора.

— Как вам это нравится? — спросил Виктор.

— А… что? Извините, я отвлеклась. Сегодня был трудный день. — Аня провела рукой по волосам.

— Напрасно вы пренебрегаете моим даром рассказчика, — съязвил Виктор. — Глядишь, что-нибудь полезное для себя почерпнете.

— Извините, — повторила Аня.

— Похожий на рыбу сантехник Троекуров заменил ей замок на новый…

«Кому заменил?» — спросила себя Аня, пытаясь сосредоточиться.

— …который может быть открыт только снаружи. Жена Прохорова…

«Ах да, жена Прохорова». Тропический запах отвлекал Аню. Она отвернулась от окна и стала смотреть на дверь, сквозь желтое узорчатое стекло которой различала склоненную над книгой фигуру Анатолия Георгиевича. Что такое он все время читает?

— …уходит на работу, — рассказывал Виктор, — а Троекуров открывает своим дубликатом дверь и выпускает милого друга наружу. Согласитесь, просто и гениально.

— Согласна.

— До двух ночи два товарища успевают сделать все свои немудреные дела, проспаться и вернуться домой. В общем, вполне невинные шалости алкоголиков.

— Ничего не понимаю, детский сад какой-то. А при чем здесь я? — не выдержала Аня. Слишком эта история была похожа на ее собственную. И развивалась параллельно в квартире прямо под ней.

— У алкоголика представления о дозволенном и недозволенном смещены. Гениальный план Троекурова был логически развит впоследствии: он бродит по этажам вверенных ему домов под видом слесаря — это не так уж сложно, потому что он и есть слесарь. Испортить замок ему — нечего делать. Замок испорчен, жилец бежит к слесарю, тот ставит новый, сохраняя себе дубликат. Чуть только у Троекурова и Прохорова не хватает на бутылку… дальше понятно? Уверен, что в местном отделении милиции хранится целая коллекция жалоб на мелкие пропажи. А поскольку это действительно мелочь — тут наша парочка держит себя в руках — и следы взлома отсутствуют, до этих краж руки у милиции пока не дошли.

— Так просто? — изумилась Аня. Смысл рассказа Виктора наконец стал ей понятен. — Так и вижу следователя вроде моего, которому через неделю в отпуск: «Лучше приглядывайте за своими домочадцами».

— Вот именно. Зная, что вы по ночам работаете, Прохоров с приятелем не ожидали никаких сюрпризов.

— И они ни разу не попались?

— Только однажды. Хозяева оказались дома и распахнули дверь, как только услышали, что с замком кто-то возится. На руки им упал перепуганный Прохоров. А Прохорова кто не знает в вашем дворе!

— Все знают, — согласилась Аня, припоминая этого увальня в собачьей шапке-ушанке и перегар, который он всегда распространял вокруг себя в лифте. Собачья шапка! — вздрогнула она.

— Все знают, и многие сочувствуют. Жизнь человека заела, жена замучила.

— Очень хорошо понимаю, — подхватила было Аня, но осеклась, вспомнив о Толике — непризнанном гении, которого она погубила.

— Кто заподозрит вечного пьяницу в преступных намерениях? Спутал дом, этаж, дверь — вот и все. Иди, Прохорыч, отдыхай. Еще и сам хозяин квартиры — большой гуманист — в нужный подъезд отвел.

— Какой у нас народ чуткий.

— Совершенно верно. Если будете менять замки, не обращайтесь больше к Троекурову.

— Не буду.

— Но самое важное, — продолжал Виктор, — ваш сеттер, кажется, нашелся. Он увязался за Прохоровым, и тот спрятал его у себя в квартире, сразу решив продать. Чтобы как-то компенсировать моральный ущерб от неудавшейся вылазки и собачьих укусов.

— Где собака? — призрак собачьей шапки встал у Ани перед глазами.

— Я сейчас еду туда. Троекуров его к своей подружке отвез, на сохранение. После того как собака изгрызла все полотенца в ванной, куда Прохоров ее запер.

Жевать полотенца — любимое занятие Братишки.

— Я хочу поехать с вами. — Аня была полна решимости.

Виктор, видимо, понял это и согласился. Через полчаса он заехал за ней в аптеку, и они помчались в направлении Юго-Запада.

На частые продолжительные звонки в дверь долго никто не отвечал. Аня слышала шумное собачье дыхание и стук лап по полу, но боялась ошибиться. Наконец детский голос за дверью спросил:

— Кто там?

Аня посмотрела на Виктора.

— Есть кто-нибудь из взрослых? — спросил Виктор.

— Есть, — ответил голос, — я взрослая.

Замок щелкнул, и дверь отворилась. На пороге стояла невысокая худенькая девушка лет двадцати. На ней была вытянутая до колен майка с портретом великого покойника Джима Моррисона. Глаза у портрета были вырезаны ножницами, и сквозь дырки проглядывало голое тело. Волосы ее были растрепаны, под глазами круги. Взгляд был полусонный, исподлобья он лениво изучал пространство перед собой.

Девушка напомнила Ане типичную посетительницу ее аптеки. Выверни ей руку и на внутренней стороне увидишь неровную цвета запекшейся крови дорожку — следы уколов.

Но главное, из-за ее ног на Аню и Виктора изумленно взирал Братишка. Секунду помедлив, он бросился к Ане и стал облизывать ей руки.

— Я взрослая, — повторила девушка. — А вы по какому случаю?

— А это наша собака, — ответила Аня, не отрывая радостного взгляда от Братишки, словно боялась снова потерять его из виду.

— Правда? — девушка расцвела и широко распахнула дверь. — Проходите же. Вы прочитали объявление? Гриша говорит — «ничья, ничья». А я вижу, что такая умная и ухоженная собака не может быть ничьей. Объявления расклеила на всех остановках. А вы все не идете и не идете. Я теперь вижу, что это ваша собака.

Желая заверить девушку, что все так и есть, Братишка вилял хвостом и заглядывал Ане в глаза.

— Да-да, — ответил Виктор, не желая отягощать такую милую девушку неприятными подробностями из профессиональной деятельности Гриши.

— Хотите чего-нибудь выпить? — предложила девушка, перекидывая длинные волосы за спину.

— Нет-нет, спасибо. Мы пойдем, — отказалась Аня.

— Я понимаю, вам хочется побыть с ним. Ну отлично. — И девушка также неожиданно исчезла за дверью, как и появилась на пороге. Дверь закрылась.

— Как хотите, Виктор, но это нужно отпраздновать. Я звоню Наташе с Аликом, и мы идем ужинать.

Виктор легко согласился.

Наташа появилась из такси, бросилась к Братишке и тут же залилась счастливыми слезами. Алик, как всегда, был сдержан, но по его глазам Аня читала, как он рад. На время Братишку заперли в машине Виктора и вошли в ресторан с грузинским труднопроизносимым названием.

Наташа щебетала, забывая о еде, Алик уплетал жареное мясо за обе щеки и смотрел на жену глазами молодого влюбленного. Странно, но было похоже, что возвращение Братишки действительно стало тем событием, после которого жизнь Алика и Наташи снова пошла на лад.

Не стесняясь, Наташа рассматривала Виктора, и на лице ее не было и следа того хмурого выражения, которое она обычно готовила для Толика.

Все, казалось, снова встало на свои естественные места. Посреди ужина Аня вспомнила о скалолазах. Но спросить о них Виктора сейчас не было никакой возможности. Пусть этот вечер продлится сколько возможно. И Аня выкинула на время скалолазов из головы.

Виктор воздерживался от спиртного, так как был за рулем. Аня делала маленькие глотки молодого красного грузинского вина, и оно кружило ей голову. Наташа, кажется, делала вид, что пьет — уровень жидкости в ее бокале не менялся. Алик осушал один бокал за другим и становился все веселее, но при этом не пьянел.

Через два столика от них гуляла небольшая свадьба. Молодожены были совсем юными. Жених выглядел еще более смущенным, чем невеста. Аня с замирающим от горечи сердцем бросала на них короткие взгляды, вспоминая свои бестолковые браки.

Вокруг жениха и невесты суетился упитанный бородач, манипулируя бутылками и тостами. Он был одет в латиноамериканском стиле — алый кушак обхватывал его не влезающий в черные блестящие брюки живот. Алый галстук-бабочка соперничал по яркости с цветом лица. Маленькие помпоны весело болтались, свисая с широких полей шляпы-сомбреро. Не хватало только гитары.

Отсутствие гитары и комплекция не мешали бородачу веселиться. Он был заметно во хмелю и шумел громче всей свадьбы, вместе взятой. От полноты чувств он приставал ко всем окружающим с намерением напоить их за здоровье молодых. Сомбреро то и дело сваливалось ему на глаза.

Подскочив к столику Ани и ее друзей, бородач ловко выдернул из-за спины бутылку и стал размахивать ею перед носом у Виктора.

Алик не долго думая выпил, чокнувшись с бутылкой бородача.

Виктор пить отказался, но бородач не желал с этим мириться. Виктор благодарил, бородач настаивал, поправляя наползавшую на глаза шляпу. Аня поняла, что он из тех зануд, которым легче покориться, чем объяснить, почему ты не хочешь этого делать. Интонации становились все напряженнее. Перепалка разгоралась.

Внезапно в электрическом свете блеснул металл, бородач выхватил из заднего кармана брюк маленький тупоносый револьвер и направил его Виктору в грудь.

— Пей или умрешь, — произнес бородач торжественным тоном театрального злодея. Его мексиканский костюм был тут как нельзя кстати.

Мгновение, и пистолет, выбитый из его рук, заскользил по полу и замер у ног охнувшей официантки. Бородач с заломленными руками лежал на полу, а Виктор сверху прижимал его к полу коленом.

Бородач постанывал от боли и смеха:

— Я же пошутил. Это не пистолет, зажигалка. Ребята, да вы шуток не понимаете.

Официантка осторожно подняла пистолет и нажала на маленький, невидимый Ане с ее места курок. Из дула выпорхнуло пламя зажигалки.

Виктор встал. Бородач, довольный своей незамысловатой шуткой, отправился дальше разыгрывать нервных посетителей ресторана. Он веселился как ребенок.

— Выпивка или смерть! — донеслось до Ани из дальнего угла обеденного зала.

Лицо Виктора было белым от тихой ярости.

«Милый мой, — подумала Аня, — да ты боишься оказаться в смешном положении».

Весь оставшийся вечер Виктор молчал.

Отвозя Аню домой, он так и не проронил ни слова. Огни мелькали за стеклом превышающего скорость автомобиля, сливаясь в непрерывные сверкающие полосы. Аня пыталась представить себе прошлое Виктора.

В детстве он, конечно же, был хрупким мальчиком. Собирал марки и увлекался книжками о животных. А еще, чего доброго, родители учили его игре на фортепиано. Сверстники, естественно, дразнили его. И он дал себе слово вырасти большим и сильным и стать кем-нибудь вроде космонавта. Но от страха быть осмеянным он так и не избавился.

Или наоборот — рос на улице, учился на двойки. Сверстники смеялись, когда учитель цитировал нелепицы из его сочинений. И он дал себе слово вырасти умным и талантливым. Но от страха оказаться в дураках… — и так далее по той же схеме.

— Спасибо, что проводили, — поблагодарила Аня, заходя в свой подъезд.

— Еще нет, — сухо произнес Виктор. — Попрощаемся возле вашей входной двери. Я хочу убедиться, что вы как следует запрете ее.

Аня пожала плечами. Она не знала, как его утешить.

Из почтового ящика выпало несколько рекламных проспектов. На всех было изображено одно и то же — в гору, помогая себе ледорубом, карабкался человек с рюкзаком за плечами, за человеком тянулась веревка. Веревка свивалась в замысловатые узлы и петли и образовывала текст. Текст гласил: «Фасадные работы. Профессиональные альпинисты заделают наружные швы вашей квартиры. Экономия тепла — 60 %».

— Посмотрите, — протянула Аня листки Виктору.

Он хмуро повертел их в руках:

— Что-то подобное я и предполагал. Станешь с вами мнительным идиотом.

Повисла тягостная пауза.

Аня растерянно рассматривала большой конверт из плотной коричневой бумаги, который также достала из почтового ящика. Такими конвертами пользуются госучреждения для деловой переписки.

— Собака ваша нашлась, — наконец произнес Виктор. — Замок вы сменили. Угрозы по телефону прекратились. У альпинистов к вам претензий нет. Кажется, у вас больше нет никаких проблем.

— Подождите, — опешила Аня. — А «жучки»?

— С «жучками» в вашей жизни придется смириться — я уже говорил.

— А как же мой муж… Его убили!

— Я так не думаю. — Виктор опустил глаза. — Я был в милиции, в ГАИ. Нет никаких намеков на то, что это не обычный несчастный случай.

— Вы не верите мне? Не верите в то, что ко мне приходили два фармацевтических маньяка. Что в их в руках настоящее оружие, которое способно свести с ума любого уравновешенного человека. Даже такого, как вы. — Аня задыхалась от обиды. — И никто об этом не знает.

— Один из них был одет в костюм Пьеро, а второй представлял Арлекина? Посмотрите сами, что бы странного ни случилось с вами, все находит себе нормальное человеческое объяснение.

— Все мои несчастья начались ровно после того, как в моей жизни появились двое торговцев астаролом. До этого все было хорошо, — настаивала Аня, и ничто не могло поколебать ее уверенности.

— Очнитесь — никто вас не преследует! Никакой опасности нет. А если вы будете жить, ожидая каждую минуту несчастья, — вы просто притянете его.

Мимо них прошел сосед с черным пуделем на руках, укутанным в детскую курточку — Микки Маусы по голубому полю. Сосед, пудель и Микки Маусы внимательно посмотрели на Аню одинаковыми черными блестящими глазами.

Виктор мял в руках черные замшевые перчатки с широкими отворотами. «Шикарная вещица», — подумал кто-то внутри Ани помимо ее воли.

— Уходите, — тихо, но твердо произнесла Аня.

Виктор впервые за последние полчаса поднял на нее глаза. Анино лицо горело, губы кривила горькая усмешка. Он смутился.

— Простите, я не хотел. Сегодня был такой тяжелый, неприятный день. Эта дурацкая шутка в ресторане выбила меня из колеи. — Виктор попытался улыбнуться.

— Уходите, пожалуйста, — повторила Аня и направилась к лифту.

На ходу она разорвала плотный коричневый конверт. В конверте лежала страница из журнала.

На фото была изображена полуобнаженная девушка в неестественной и приковывающей взгляд позе. Руки ее были обвиты веревками, волосы разметались, рот полуоткрыт, мука и сладость на лице. Но глаза девушки были выколоты, вместо глаз — две дыры в бумаге, проделанные каким-то острым предметом. Девушка была точно в той позе, которую Аня принимала сама, когда ее фотографировал Женя — настоящий художник. И эта девушка была сама Аня.

Аня охнула и прислонилась к стене. В это время вызванный ею лифт наконец приехал.

Виктор осторожно подтолкнул Аню внутрь лифта, вошел сам и взял у нее из рук картинку.

— Посмотрите, здесь надпись. — Виктор перевернул картинку.

«Угощай или напугаю», — было написано на обратной стороне этой отвратительной открытки. Вместо подписи изображена беззубая голова-тыква.

«Поздновато для Хэллоуина», — механически подумала Аня. Арбуз-убийца, парочка вампиров, вставший из гроба Максим Горький и беспрерывно потеющий пожилой милиционер. Не затянулся ли этот потрясающий розыгрыш?

Лифт помчался вверх со скоростью надвигающегося кошмара.

Глава 6

Ночь Виктор провел у Ани в квартире. Она постелила ему на диване в гостиной.

На утро Виктор отправился в редакцию журнала «Искусство для искусства» — его адрес и выходные данные были указаны мелким шрифтом на обратной стороне Аниной изуродованной фотографии.

Ане не стала его отговаривать. Пока Виктор узнает в редакции, кто бы мог запечатать в конверт картинку, она увидится с этим человеком сама. Ей хотелось съездить на дачу к великому художнику одной.

В сердце ее бушевала ярость. Как посмел этот мальчишка направлять ей подобные послания? Да что он воображает о себе — великий художник!

Аня позвонила Наташе и поинтересовалась, как идут дела. Дела, по словам подруги, шли отлично. Алик изучает проспекты туристических агентств.

— Как мне разыскать твоего приятеля Женю?

— Какого Женю? — Наташа отвечала откуда-то из-за облаков.

— Фотохудожника.

— Ах, этого Женю. Постой, так он же сам тебя разыскивал. Сказал, что ты что-то у него забыла. Ну да, с неделю назад он позвонил и потребовал твой адрес.

— И ты дала?

— Зачем это? Домашнего не дала. Но он так настаивал, что я упомянула о твоей аптеке. А он разве к тебе не заезжал?

— Мне ничего не передавали.

— Странно, очень-очень странно, — произнесла Наташа мечтательным голосом.

— Наташа, дорогая моя. Я очень рада, что дела у тебя идут отлично. А вот у меня не очень. Поэтому, пожалуйста, спустись на минутку ко мне на землю и скажи, где я могу найти Женю.

— А при чем здесь этот Женя?

— Где он?

— И ты мне ничего не расскажешь? — в голосе Наташи послышалась детская обида.

— Нет, — отрезала Аня.

— Вообще-то у меня есть его телефон. Можешь записать. Но работает он обычно на даче. Адрес ты знаешь. — Наташа обиделась.

Записав телефон, Аня с досадой повесила трубку. На примере Наташи она имела возможность лишний раз убедиться, как счастье оглупляет людей.

По означенному номеру Ане вкрадчивым и нежным голосом Жени пропел автоответчик:

— Привет, крошка. Подойти никак не могу, у меня полно работы. Если тебе не с кем поболтать, дождись длинного гудка.

Аня еще раз хлопнула трубкой по корпусу телефонного аппарата. Тот жалобно звякнул. Сначала Наташино праздное любопытство, потом механическая фамильярность автоответчика вывели Аню из себя.

Из дому она выбралась во второй половине дня. Езда по мокрой дороге заставила ее успокоиться и сосредоточиться. Она не могла не признать, что Женя имел все основания отомстить ей — ведь она сожгла его негативы, его работы. Между прочим, если она их сожгла, откуда же взялась эта фотография?

Когда Аня въехала на территорию небольшого дачного поселка, повалили хлопья снега. Ее ветровое стекло мгновенно залепило, дворники почти не справлялись с мокрыми белыми комьями. Аня сбавила скорость и до боли в глазах всматривалась в снежную пелену. Впору было пожалеть о своей горячности. Лучше бы ей сидеть дома, в тепле и попытаться простить Женину мальчишескую выходку.

В окнах домов, мимо которых она проезжала, свет не горел. Ни одной живой души по дороге ей не встретилось. Аня ощутила себя затерянной среди снежной бури.

Точно так же никаких признаков жизни не было заметно в деревянном доме, где она провела последнюю солнечную неделю осени. Где она словно впала в странную дремоту и где у нее появилось впечатление, что крови в ее теле все меньше и меньше.

Аня остановилась у калитки. Та была распахнута и скрипела на ветру.

Ане стало не по себе. Когда цель ее была уже почти достигнута, ей внезапно расхотелось пожинать плоды своих усилий.

Ну что такое она может сказать Жене, чтобы это его поразило? Кажется, внешний мир совсем не заботит его, проявления реальности — только материал для его черно-белых картинок. Тем более что сделанного не воротишь. Фотография напечатана, а глупую выходку с проколотыми глазами можно простить. И потом, разве она сама нисколько не виновата? Пора научиться нести ответственность за собственные поступки.

Аня шагнула за калитку во двор. Снег проваливался у нее под ногами, налипал на подошвы сапог. Ветер беспрестанно менял направление, снег валил как из ведра, падал Ане на лицо, забивался под воротник пальто.

То, что в окнах дома света нет, еще ничего не значит. Женя скорее всего в лаборатории, среди своих проявителей и закрепителей. У него же полно работы.

На стук никто не ответил. Из лаборатории стука скорее всего не слышно.

Аня отворила дверь и вошла в дом. Из-под двери лаборатории, куда вела крутая лестница вниз, видна была красная полоска света.

Еще не успев как следует испугаться при мысли, что осталась совершенно одна в безлюдном заснеженном дачном поселке, Аня вздохнула с облегчением при виде этого признака жизни.

— Женя! — позвала она, но никто не откликнулся. Ей не хотелось врываться в лабораторию без предупреждения, гнев ее сменился смущением.

Она постучала в дверь. За ней стояла тишина.

Может быть, Женя заснул, подумала Аня.

Спал он или нет, но ей ничего другого не оставалось делать, как войти в маленькую подвальную комнату, заполненную пленками, химикатами и прочими аксессуарами быта фотохудожника.

Резкий запах фиксажа ударил Ане в ноздри. В комнате царил беспорядок. Ванночки с растворами были опрокинуты, повсюду растеклись лужи.

Под беспорядочно сваленными в кучу фотографиями, скорчившись в неестественной из-за связанных рук позе, лежал Женя. Голова его была запрокинута, волосы падали на лицо. В безжизненных глазах отражался свет красной лампы. Великий художник был отчетливо мертв.

Машинально Аня попыталась разыскать пульс на хрупком запястье. Кожа была теплой, но пульс не прощупывался. Аня потрогала фотопленку, прикрепленную к веревке для просушки. Она была еще влажной.

На мгновение Аня потеряла ориентацию. Если пленка еще не высохла, значит, она разминулась с убийцей в несколько минут. А что, если убийца все еще в доме?

Аня задержала дыхание и прислушалась. В доме стояла гробовая тишина.

«В контейнере для мусора появилось еще кое-что, — понеслись Анины мысли со скоростью снежного вихря, — новые поступления. Сначала муж, теперь фотограф». Чего этот маньяк добивается от нее?

«Маньяк» — вот она и сказала это слово. А «маньяк» в первую очередь означает длинный список жертв. Кто следующий?

Снаружи громко хлопнула на ветру калитка.

Чувства внезапно вернулись к Ане, и с ними пришел страх, животный ужас перед покойником, принявшим насильственную смерть, перед пустым чужим домом, глухим темным поселком, перед миром, который оказался заснеженной пустыней.

Аня схватилась обеими руками за шею — воздух отказывался проходить в горло. Она застонала, делая усилия, чтобы вдохнуть. На полу стоял стакан с водой, не допитой покойником наполовину. Аня нагнулась, подхватила стакан и вылила воду в горло. По вкусу жидкость была похожа на выпустившую газ минералку. Легкие заработали. Еще минуту Аня пыталась отдышаться, делая судорожные вдохи. Сердце пульсировало на кончиках пальцев рук.

Она выбежала на улицу. Снегопад прекратился так же неожиданно, как и начался. В глаза светила луна. Аня бросилась к машине.

Ключ никак не желал попадать в нужное отверстие, мотор упрямо не заводился. Аня почувствовала, что продрогла, пальцы ее озябли от холода. Но главное — ужас сковывал ее движения.

Она пыталась завести машину и спиной чувствовала — что-то темное, необъяснимое надвигается на нее. Главное — не оглядываться, говорила она себе, пока не потеряла смысл этих слов.

Она стукнула в отчаянии по рулю, и одинокий тоскливый рев клаксона огласил пустынные, залитые светом луны окрестности. Двигателю словно этого и надо было, он завелся с пол-оборота, все в машине ожило, загудело и завибрировало, и Аня рванула с места. Страх покинул ее, вместо него пришло осознание дела, которое нужно сделать — исчезнуть из этого места.

Дорога назад была тяжелее и опаснее из-за снежных заносов. Пока Аня выбиралась из поселка, ни одна машина не попалась ей навстречу и ни одна не обогнала.

Спустя десять минут после выезда с проселочной дороги на шоссе в зеркале заднего вида блеснули фары следующей за Аней машины. Машина быстро приближалась, но сигналов на обгон не подавала.

— Это еще кто такой? — спросила Аня вслух саму себя.

Не снижая скорости, она перебралась ближе к обочине, чтобы уступить дорогу бесстрашному водителю, который гнал по снегу со скоростью, превышающей Анину раза в полтора.

— Да обгоняй ты на здоровье!

Бесстрашный рванул вперед, поравнялся с Аней, и в ту же секунду Анину машину тряхнуло от сильного удара. Затем еще от одного.

Никаких панических мыслей вроде «что он делает!» не посетило Аню. Она четко поняла, что ее пытаются столкнуть с дороги.

Шоссе было по-прежнему пустынным. Сквозь замерзшее боковое стекло Аня не могла ничего разглядеть, кроме темного силуэта, зловещей тени. Руль рвало из ее рук.

Не отрывая взгляда от дороги, Аня увеличила скорость. Если она рухнет сейчас в кювет, машину будет вертеть не меньше километра. Может быть, у нее и есть шансы выжить в этом случае, но подсчитывать их Ане не хотелось.

Стрелка спидометра, подрожав на ста двадцати, отправилась дальше, к ста сорока. Сердце Ани восторженно замирало, когда колеса отрывало от скользкой дороги и машина неслась по воздуху, словно собираясь взлететь.

Сняв правую руку с руля, Аня включила радио и поискала что-нибудь бодрящее. Американская группа «Дорз» — «Давай, детка, зажги во мне огонь!». Аня принялась подпевать во все горло. Безудержное веселье захлестнуло ее. Она твердо знала, что победит в этой гонке, придет к финишу первой. Вот она несется на крыльях своего отчаянного бесстрашия, несется, не разбирая дороги, и весь мир стелется ей под колеса. Собственно, для того он и создан.

Дорога изменилась, начала забирать круто вверх, прямо в небеса, закручиваться свитком. В безумном упоении Аня неслась прямо в центр этого свитка, где ее разорвет на множество ликующих частей.

Удары прекратились. В зеркало заднего вида Аня заметила, как замелькали в беспорядочном вращении фары преследовавшей ее машины, потом машина плюхнулась на спину и беспомощно замерла, словно большой железный жук.

— Да! — выкрикнула Аня. — Получай!

Она с визгом затормозила и вышла из машины. Медленно, на цыпочках, зажимая рот, чтобы не рассмеяться, она подкралась к перевернутому железному жуку, который все еще перебирал лапками.

Боковое стекло со стороны пассажира пересекала трещина. Аня ударила по трещине ногой, и стекло, не рассыпаясь, провалилось в салон. Она заглянула внутрь.

Лицо водителя было облеплено маской. Приглядевшись, Аня поняла, что это завязанная на затылке узлом майка, какие носят подростки, с портретом Джима Моррисона. Вместо глаз у портрета были дыры, сквозь которые Аня увидела зажмуренные от боли глаза водителя.

— Ну что, детка? Что ты мне на это скажешь? — тихо спросила Аня. — «Угощай или напугаю»? Ты перепутал дату, дружок. Хэллоуин был месяц назад.

Ткань импровизированной маски быстро напитывалась черной кровью. Водитель слабо застонал. Вслед за его стоном Аня услышала сирену приближающегося автомобиля Государственной автоинспекции. Аня попятилась к своей машине.

«Он, наверное, решил, что это будет веселая предновогодняя шутка», — подумала Аня со смешанным чувством удовлетворения и досады. Если, конечно, не догонял ее от самого Жениного дома. Если он не тот человек, который побывал в доме сразу перед Аней. А если так, то у Ани есть все основания принять на себя обязанности духа мести.

Аня не заметила, как преодолела расстояние до дома. Она выбралась из машины и весело хлопнула дверцей. На дверцах, на крыле, на всей левой поверхности машины не было ни одной вмятины. Аня отошла подальше, пытаясь разыскать повреждения при помощи слабого света уличного фонаря. Потом провела рукой. Поверхность была абсолютно гладкой. Обошла автомобиль кругом и вернулась к исходной позиции. Машина была как новенькая. Аня заперла дверцу.

Уличный фонарь погас.

Одновременно кто-то словно нажал на кнопку выключателя внутри Ани. Улыбка сползла с ее лица. Коленки ослабели. Липкая рука страха принялась медленно и с наслаждением перебирать Анины внутренности.

Она огляделась. Из темных окон за ней следили тысячи глаз.

Аня бросилась домой. Ее охватила такая паника, будто она узрела самого бога Пана.

Из дома она анонимно сообщила по телефону о дорожно-транспортном происшествии на Дмитровском шоссе и перевела дух. Только что Аню чуть было не отправили следом за Женей туда же, куда Орфей спускался за Эвридикой. Ее хотели убить.

Ане необходимо придерживаться этой версии хотя бы для себя, иначе она сойдет с ума.

А отсутствие следов покушения на ее собственной машине как-нибудь само объяснится. Она просто не разглядела их от ужаса. Завтра навестит автосервис.

Ей нужно было срочно связаться с Виктором. Только он один мог теперь привести ее в чувство, вернуть ощущение реальности.

Набирая номер Виктора и стараясь не прислушиваться к собственным чувствам, Аня несколько раз ошиблась, какой-то мужик ей нахамил, но нахамил интеллигентно, обращаясь к ней «любезная».

Наконец она услышала знакомый спокойный голос.

— Добрый вечер. Как поживаете? А я как раз собирался вам звонить, — сообщил Виктор. — Я побывал в очень любопытном месте, в журнале, который издают настоящие художники. Хотите расскажу?

— Приезжайте, пожалуйста.

— У вас измученный голос, — встревожился Виктор. — Что-нибудь случилось?

— Да. Я жду вас, — выдохнула Аня. «Вы нужны мне», — хотелось ей сказать.

— Буду минут через пятнадцать.

Аню знобило. Чтобы согреться, она натянула на себя два теплых свитера и сверху укрылась толстым пледом, но это не помогло.

Виктор приехал раньше, чем обещал. Он взглянул на свою клиентку пристальным взглядом:

— Вы заболели?

— Нет. То есть да.

Аню трясло как в лихорадке.

— Вы на себя не похожи. Я думаю, вам надо лечь. Где у вас градусник?

Аня видела, что Виктор растерян и не знает, как ему следует себя вести. Лечить клиента, поить его горячим чаем с малиной, изучать показания градусника — разве это не превышение служебных полномочий? Но Ане было все равно. Пусть выкручивается как хочет.

С градусником под мышкой и чашкой горячего чая в руках Аня слушала его отчет об утренней работе.

В журнале «Искусство для искусства» Виктор представился фотохудожником.

Главный редактор, похожий на бывшего инструктора райкома комсомола, давно вышедшего из комсомольского возраста, с гордостью поведал Виктору, что журнал предназначен для настоящих ценителей искусства.

Выходит «Искусство для искусства» элитарным тиражом девяносто девять экземпляров, из которых девяносто рассылаются за границу по библиотекам и музеям, а остальные девять остаются здесь, на внутренние нужды редакции. Как выразился главный редактор — распространяются по подписке и между авторами журнала.

Редактор дал понять, что издается «Искусство для искусства» на средства мецената, одного из крупных государственных чиновников.

Виктор пролистал подшивку за весь год и составил о журнале весьма определенное мнение. Это издание было явно из жанра «продукция для секс-шопов». Развеселые картинки, рассказы о сексуальной жизни знаменитостей, садомазохистские комиксы.

Тем не менее журнал не поступал в продажу, так как настоящее искусство собой не торгует. А если попросту, таково было условие мецената, его скромная прихоть.

Список подписчиков журнала лежал на столе у секретарши Ирочки.

Одним из подписчиков оказался сам главный редактор, другим — его секретарша. Оба их экземпляра хранились в редакции и были целыми. В Ирочкином номере даже страницы остались нерасклеенными.

Третий номер ушел к таинственному меценату по адресу мэрии.

На вопрос Виктора, не боится ли меценат скомпрометировать себя в глазах своих подчиненных такой рискованной почтой, главный редактор обиделся. А потом смягчился и объяснил, что журналы рассылаются в запечатанных пластиковых пакетах. Обложка журнала не содержит никаких намеков на его содержание. Строгие черные буквы по белому глянцу — «Искусство для искусства».

Четвертый экземпляр журнала для подлинных ценителей искусства отправился к фотографу — одному из авторов иллюстраций этого номера, некоему Евгению Рыкову. По его телефонному номеру приглашает поболтать весьма игривый автоответчик. Но когда-нибудь Евгений должен появиться дома.

Аню била дрожь. Она не решалась перебить Виктора и сообщить ему, что хлопоты его были напрасны. Что картинку ей прислал фотограф Евгений Рыков из глупой мальчишеской жестокости. И что дома Женя уже не появится никогда.

А Виктор между тем рассказывал, куда подевались остальные журналы.

Пятый экземпляр взял полистать местный участковый милиционер, который регулярно навещает все предприятия и организации, расположенные на вверенной ему территории. Шестой экземпляр участковый прихватил в подарок своему племяннику и отослал ему на Дальний Восток, где племянник служит в рядах Вооруженных Сил.

Журнал самого участкового Виктор не видел, зато видел портрет девушки с внутренней стороны задней обложки, который милиционер как подлинный ценитель настоящего искусства приклеил скотчем к стене в своем кабинете. Удивительная свобода нравов царит в некоторых участках.

Три оставшихся экземпляра вчера вечером с грандиозным скандалом были изъяты помощником директора одной из поп-звезд, цветные фотографии которой в неглиже оказались опубликованы на страницах журнала по ее личной инициативе, но без согласования с директором. Журналы были сожжены на глазах у изумленной редакции. Запах жженой бумаги до сих пор полностью не выветрился.

Все это Виктору удалось узнать, как только он выпросил чашку кофе у общительной секретарши Ирочки, намекнул ей, как она привлекательна, и выдумал несколько историй из своей неудачной личной жизни. Метод примитивный, но он всегда срабатывает.

Пока Виктор задушевно болтал с девушкой, главный редактор оделся и покинул кабинет.

— Теперь, надеюсь, вы представляете себе, — сказал редактор на прощание, — нашу небольшую, но благодарную аудиторию. Приносите ваши работы, посмотрим, что можно для вас сделать.

После чего главный редактор журнала, в котором Виктор не согласился бы работать ни за какие пряники, сослался на назначенную встречу и откланялся.

Непроверенными остались два номера — меценатовский и Евгения Рыкова.

Добраться до мецената оказалось не так уж сложно, если воспользоваться рассеянностью и доверчивостью все той же Ирочки.

Большого человека звали Василий Петрович, и телефон его Виктор запомнил наизусть. Заодно Виктор прихватил Ирочкин экземпляр журнала.

Ирочка, видимо, не была подлинной ценительницей искусства, и журнал, в котором она работала, ее не интересовал. Под стеклом у Ирочки была выставлена целая галерея портретов, сделанных бытовыми фотоаппаратами в разгар каких-то домашних вечеринок. На фотографиях вполне одетая Ирочка восседала на коленях у самых разных, но всегда одетых молодых людей и улыбалась с этих фотографий счастливо. Интересы Ирочки не предполагали такой изощренности, которая царила на страницах журнала «Искусство для искусства».

— Вы говорите Василий Петрович, — перебила Аня Виктора на этом месте. — Фамилия его не Матросов?

— Матросов. А вы знакомы с ним?

— О да, Василий Петрович Матросов — мой куратор по проекту «Ночная аптека». Очень ответственный, жертвенный чиновник. Сгорает на работе, не делая границы между служебной и личной жизнью.

— Что это вы так сердиты на него? — заинтересовался Виктор.

— Нет, не сердита. Но ужинать с ним у меня никогда не появится желания. А он из тех людей, которые не в состоянии поверить, когда им говорят «нет», и совершают все новые и новые попытки.

— Начальник-зануда — это целая социальная проблема. — Виктор понимающе усмехнулся. — Так, значит, он ухаживает за вами.

— К несчастью. Не ожидала, что у него есть подобное тайное увлечение — порнографический журнал. Не так прост оказался господин Матросов.

— Не порнографический, а эротический, скажет он вам. — Виктор важно надул щеки и заговорил сановным басом, изображая Василия Петровича.

Аня рассмеялась:

— А вы можете объяснить, в чем разница между двумя этими понятиями? Разве они не служат одной и той же цели — разжигать похоть?

— О, дорогая Анна, да вы молодая ханжа, — продолжал свою игру Виктор, нахмурив брови и внушительно грозя Ане пальцем.

— А вы, дорогой Василий Петрович, старый дурак!

Они засмеялись оба. После взрыва смеха Аню покинули душившие ее тревога и стыд.

Ей стало легко, как бывает в детстве, после того как температура под сорок держится несколько часов, а потом вдруг спадает. Кожа влажная и холодная, в голове ясно и хочется взлететь от переполняющей тебя пустоты. Болезнь ушла. «Кризис миновал», — говорит доктор и уходит, унося в страшном железном чемоданчике острые шприцы, горькие микстуры и холодный стетоскоп.

— Хотите, я расскажу вам, как развивались события дальше? — предложила Аня.

— С удовольствием вас послушаю, — согласился Виктор.

Аня поставила пустую чашку на пол, откинулась на подушки и заговорила:

— Покинув редакцию, молодой частный детектив Виктор набрал номер мецената в ближайшем телефоне-автомате и представился его секретарше сотрудником редакции.

— Не так уж он и молод, — поправил Виктор.

— Не перебивайте меня. Вы ведь знаете, что больных нужно баловать.

— Не буду, — пообещал Виктор, и Аня продолжила:

— «Читал ли Василий Петрович наш журнал?» — спросил молодой детектив. «Еще нет, — пропищала секретарша, — номер лежит у меня на столе».

Голос секретарши показался Виктору точной копией голоса Ирочки.

— «Это просто здорово, — с энтузиазмом произнес молодой детектив Виктор. — Тогда я сейчас приеду». «Зачем?» — удивилась секретарша. «Произошло ужасное недоразумение, — соврал находчивый детектив. — Только вы можете нас спасти. В номере, который мы выслали Василию Петровичу, брак. Часть страниц выпала, а другие в двойном экземпляре». Или что-нибудь в этом роде. Ой-ой-ой, ай-ай-ай. «Пожалуйста, разрешите мне приехать и заменить журнал. Василий Петрович рассердится, и плакал наш журнал». Здесь Виктор подпустил слезу в голос и с блеском изобразил бестолкового, что-то напутавшего и запуганного работника.

Секретарша милостиво согласилась, потому что мало кто упустит возможность продемонстрировать свое секретарское могущество.

Минут через двадцать отважный детектив Виктор уже был в приемной большого поклонника муз Матросова, ловко заменил один экземпляр журнала на другой, точно такой же, украденный у секретарши Ирочки.

Затем он рассыпался в благодарностях секретарше, которая, несмотря на девичий голос, оказалась дамой преклонного возраста. Задняя обложка в номере Василия Петровича оказалась на месте. Все верно?

— Почти… — раздумывая, ответил Виктор.

— Просто вы ревнуете, не хотите признавать за одинокой приболевшей женщиной способностей детектива. — Аня притворно надулась.

Сочиняя историю о приключениях Виктора, Аня все откладывала рассказ о своих собственных леденящих душу приключениях на потом.

Когда Виктор на минуту вышел из комнаты, страх снова было толкнулся в ее сердце. Она начала проваливаться, скользить вниз по зловонному жестяному контейнеру для мусора, и он был без дна. Но тут Аня быстренько уснула.

Глава 7

Аня проснулась от запаха свежего кофе с гвоздикой, от тихого звона фарфора в кухне, от ощущения чужого присутствия в ее квартире.

В первую секунду она испугалась. В следующую — обрадовалась. Виктор, уверенный в себе и в том, что все загадки в этом мире поддаются расследованию, красавец Виктор, звезда телепередачи «Несчастный случай», остался ночевать у Ани в гостиной, как и в прошлую ночь.

Не потому, что этой ночью Ане что-то реально угрожало. А потому, что она вернулась неизвестно откуда напуганной, бледной, дрожащей. Потому что у нее поднялась температура и ее некому отпоить горячим чаем с молоком. Аня осталась довольна собой.

В окно бил яркий солнечный свет, за окном пели какие-то веселые зимние птицы, домашний запах отличного кофе плыл по квартире, и этот кофе Аня при желании могла получить в постель.

Все было хорошо и со вкусом продумано в этом гармоничном мире.

Один только фотохудожник Женя лежал сейчас в уродливой птичьей позе, со связанными руками, под грудой фотобумаги, в пустом доме, в заснеженном дачном поселке — в контейнере для мусора.

На душе стало тоскливо и гулко, как в пустом цинковом ведре. Что за странный тошнотворный сон ей приснился нынче ночью?

Аня пошевелила правой ступней. Неужели это она вчера выбила ногой стекло чужого автомобиля?

У Ани даже зубы заныли от тоски. Придется все рассказать Виктору. И самое неприятное, придется признаться, что присланная ей открытка в конверте из плотной коричневой бумаги — не просто вырванная страница из журнала. На фотографии изображена она сама.

Если не изучать фотографию детально, то понять это невозможно. Свет и тень падают так, что лица на фотографии не разобрать. Глаз на лице нет. Но это не отменяет того факта, что на фотографии изображена сама Аня. От стыда у нее мурашки забегали по спине.

В дверь спальни постучали.

— Входите, — сказала Аня, и Виктор внес горячий кофейник.

Был он свежим, бодрым и полным сил, и вообще Ане казалось, что выглядит Виктор все привлекательнее и привлекательнее — как распускающийся цветок мухоловки. Его работа, возня с клиенткой, даже такой сумасбродной, как Аня, прибавляли ему жизни.

Пока Аня делала маленькие глотки горячего напитка, она раздумывала, с чего бы начать. Но Виктор завел этот разговор первым.

— Аня, — спросил он, — вы по-прежнему хотите узнать, кто послал вам страницу, вырванную из журнала? Или вы все-таки полагаете, что кроме Евгения Рыкова это сделать было некому?

— Да, — выдохнула Аня.

— Вы думали, что я смогу убедиться в этом методом исключения, хотя сами подозревали фотографа и раньше.

— Это так. — Аня отвечала, не поднимая глаз от чашки с кофе. У нее появилось предчувствие, что ее сейчас будут отчитывать как провинившегося ребенка. И предчувствие оправдало себя.

— Вы же взрослый человек, — произнес Виктор назидательным тоном. — У вас ответственная работа, определенное положение в обществе. Как вы могли согласиться на такую съемку? Что вас заставило?

Аня вяло улыбнулась:

— Не разговаривайте со мной голосом господина Матросова, а то у меня кровь стынет в жилах.

Но Виктор ждал от нее ответа.

— Как давно вы узнали меня на этом снимке? — спросила она, чтобы оттянуть время.

— Как только получил в руки экземпляр секретарши Ирочки в редакции и рассмотрел страницу целой, неповрежденной. Меня не могло не интересовать, почему именно эту страницу прислали вам. Вы согласны?

— Конечно. Я должна была догадаться. Я как раз собиралась вам все рассказать вчера, но заснула.

— Не пытайтесь обманывать меня. Иначе наша с вами совместная деятельность лишается всякого смысла.

— Вы правы.

Аня рассказала Виктору, как познакомилась с Женей и очутилась у него на даче. Как, пока Женя был рядом, ее словно парализовало. Она выполняла все его желания и теряла с каждым днем представление о реальности, о своей собственной жизни. Женя лишил ее воли. В этом смысле он был настоящий художник.

— Вы читали что-нибудь о верованиях диких африканских племен? Они не позволяют себя фотографировать или изображать в любой форме, потому что изображение, копия отнимает у них часть их собственной жизни.

— Но вы-то не дикая африканка.

— И это очень жалко и скучно. Я и поехала-то на эту дачу в поисках приключений, чтобы развеять однообразие моей жизни.

— Значит, дело происходило на даче. Он работает на даче.

— Да.

— Постойте, я знаю, откуда вы вчера вернулись так поздно. Вы были уверены, что снимок вам прислал ваш знакомый, Евгений Рыков. И сломя голову помчались к нему на дачу выяснить отношения.

— Не сердитесь на меня, Виктор. Мне так не хотелось посвящать вас в эту дачную историю, неужели непонятно почему? Снимок послал Женя, обидевшись, что я устроила пожар в его лаборатории. Вышло очень глупо, потому что я сожгла какие-то другие пленки. Мои фотографии все равно всплыли. Я наказана, вы сами это видите.

Сказать о том, что Женя мертв, у Ани никак не поворачивался язык.

— Не все так просто, Анна. Когда вы вчера рассказывали мою же собственную историю с походом в редакцию и в мэрию, вы угадали почти все. Угадали даже про пожилую секретаршу, в которой проснулся материнский инстинкт. Но в одной детали вы ошиблись. Нужной нам страницы не хватает в экземпляре Василия Петровича Матросова. В коричневом конверте из плотной бумаги Матросов прислал вам свое очередное приглашение на ужин.

— Подождите, — перебила Аня, — но ведь секретарша сказала, что Матросов не прикасался к журналу.

Виктор уставился на Аню во все глаза. Казалось, он ушам своим не верит.

— Аня, да ведь это по вашей версии Матросов к журналу не прикасался.

— Ах, да. — Аня почувствовала, что краснеет.

— Пластиковый пакет, в который запечатывают номер для чиновника, был разорван. Задняя обложка вырвана с мясом. Хотите приложить вашу фотографию к экземпляру Матросова? Она вырвана именно из него.

— Не понимаю, зачем ему это понадобилось.

— Стареющие чиновники перед увольнением на пенсию могут оказаться такими авантюристами. Сам факт издания «Искусства для искусства» говорит о многом. И вообще, я встречал эксцентричных стариков чаще, чем молодых людей. Старикам терять уже почти нечего. Я однажды разыскивал по поручению одного клиента его несовершеннолетнюю дочь. Вы знаете, что такое сквот?

— Это по-английски? Кажется, это значит «поселяться», «заселять».

— Вот именно. Дом, выселенный под снос или капитальный ремонт, не сразу отключают от воды и электричества. И ремонтировать начинают тоже далеко не сразу. Такой пустой дом может пару лет простоять без дела. Просторные комнаты с высокими потолками и широкими окнами как нельзя лучше подходят для художественной мастерской. Никаких родственников или соседей, никакой платы за коммунальные услуги. Дом занимают, как правило, художники, музыканты, устраивают там свои выставки, вечеринки. Да и просто живут, старую и самую необходимую мебель всегда можно найти, побродив по дому. Кто захочет привести на новую квартиру старых коммунальных тараканов?

— И милицию эти сквоты не беспокоят?

— С милицией можно договориться, если речь не идет о торговле наркотиками или о чем-то похожем. Гораздо больше проблем бывает с фирмой, которая взялась ремонтировать дом. Торговцы недвижимостью в конце концов и разгоняют сквот, не пренебрегая в случае необходимости даже самыми рискованными методами. Так вот, в одном таком очаровательном сквоте я и нашел девочку в голубых клубах марихуанового дыма. Самое удивительное, что я там видел — это восьмидесятилетняя глуховатая старуха в белой балетной пачке, этакий умирающий лебедь. Старуха имела здесь собственную квартиру и не желала выселяться. Она рисовала и танцевала не менее охотно, чем молодые незаконные обитатели дома, и выглядела по-настоящему счастливой. Риэлтеры к ней на поклон каждый день ходили, но ничего не помогало. Я не удивлюсь, если ремонт там до сих пор не начался.

— Вот как, восьмидесятилетняя глухая старуха, — протянула Аня. Смутная догадка, мимолетное воспоминание проскользнуло у нее в мозгу и исчезло, растворилось без следа. — И что же нам теперь делать?

— Ничего особенного. Просто смириться с последствиями всего, что вы сами натворили.

— Так, значит, астарол здесь ни при чем?

— Астарол? — Виктор наморщил лоб, пытаясь вспомнить, о каком астароле речь.

— Лекарство от страха. — Аня не ожидала такой забывчивости от детектива. Он все еще сомневается, принимать ли ее всерьез. Он по-прежнему относится к ней, как к обманутой жене.

В Ане вновь проснулась бессильная обида.

— Ах, лекарство. Вот именно. Картинка из журнала — такая же злая шутка, как и звонки подружки вашего мужа, Ларисы. Как и ночной визит к вам мелкого грабителя Прохорова. Три этих события ничего не связывает, кроме того, что объект шуток один и тот же — вы.

— Я… — повторила Аня.

— Скажу вам еще одну вещь голосом, как вы выражаетесь, Василия Петровича. До определенного момента мы можем совершать самые дикие и невероятные с точки зрения здравого смысла поступки. И они безнаказанно сходят нам с рук. А потом вдруг словно вино из бокала переливается и течет через край. Даже невинная на первый взгляд шалость наказывается самым роковым образом, вызывает лавину неприятностей, вино заливает стол, обрушивается на пол и водопадом смывает тебя самого в пропасть. Универсальный закон причинноследственной связи. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, пожалуй. — Аня была подавлена.

— Извините меня за эту громоздкую метафору с бокалом вина. Я знаю, о чем говорю. Случаи из моей практики позволяли мне много раз убеждаться, что я прав, — причина настойчиво тянет за собой упирающееся следствие, и наоборот. Подумайте об этом как-нибудь.

— Значит, вы полагаете, причина кроется во мне самой, в моем отношении к тому, что происходит. А если я подумаю и переменю отношение, мои неприятности кончатся, — сказала Аня, а про себя подумала: «В психоаналитики я тебя не нанимала, красавчик».

— Скорее всего. Хотите, я поставлю вам возле кровати кофейник? Мне надо идти.

— Вы уже уходите? — Аня собралась с духом. — Не хочу я никакого кофе. Не спешите, у меня для вас приготовлен еще один сюрприз.

Виктор обернулся и посмотрел на нее взглядом терпеливого родителя.

«На что это ты намекаешь? Может быть, ты еще думаешь, что я сама проделываю все эти штуки с фотографиями и скалолазами, чтобы привязать тебя к себе? Это ты называешь дикими сумасбродными поступками? Ничего, самоуверенный красавчик, сейчас я расстрою твое педагогическое настроение. Будешь знать, как поучать беспомощную женщину, попавшую в переплет», — со странным злорадством успела подумать Аня, а вслух выпалила:

— Вы не спросили меня, виделась ли я с фотографом, разговаривала ли с ним.

— А зачем? И так все ясно.

— Боюсь, что не все так ясно.

Виктор посмотрел на Аню долгим взглядом. Аня заговорила быстро, чтобы наконец отделаться от своей тайны, перевалить часть тяжести на Виктора и заставить его поверить в то, что она про себя назвала «контейнером для мусора».

— Когда я приехала на дачу, свет горел только в лаборатории. На стук никто не отзывался, и я вошла туда сама. Фотограф мертв. Возможно, его до сих пор не нашли, потому что поселок совершенно пуст, я не видела там ни одной живой души.

Виктор замер на месте от неожиданности.

— И вы молчали до сих пор?

— А вы не спрашивали. Пленки, которые висели для просушки, были еще влажными.

И Аня рассказала Виктору все, что приключилось с ней вчера.

— И вы трогали пленки голыми руками?

— А что? — не поняла Аня сарказма Виктора.

— Вы что-нибудь слышали об отпечатках пальцев? — Виктор снова сел на стул рядом с постелью своей беспечной не по возрасту клиентки.

— Да ладно вам с вашими формальностями. Они же не могут меня арестовать по подозрению в убийстве. Им просто в голову не придет. Никто, кроме моей подруги Наташи, не знает, что мы были знакомы с Женей.

— А фотографии?

— Ой, про них я и не подумала. Но с другой стороны — фотографий там миллион, я одна из множества, кого он фотографировал.

— Когда вы жили на даче, кто-нибудь приезжал к фотографу и мог вас увидеть.

— Никто не приезжал. А я не выходила за пределы сада. Сад за высоким дощатым забором. Снаружи видны только конек крыши и верхушки яблонь.

— И никто из местных вас не видел?

— Никто. Кроме старухи с козлом.

— С каким еще козлом?

— С черным. — Аня сохраняла невозмутимость, хотя в глубине ее души началось какое-то волнение.

Стараясь заглушить беспокойство, Аня разглаживала складки на цветном одеяле, которым укрывалась, чтобы выровнять рисунок и заставить маленьких красных жирафов мчаться по песчаной пустыне стройными рядами. Но складки возвращались на свое прежнее место, жирафы сбивались с пути и путались среди барханов.

— Вот видите, Аня, вас видели сразу двое. А вы говорите, никто.

— Вы еще шутите, — собралась было обидеться Аня, но передумала, потому что новый вопрос отвлек ее. — Как бы там ни было, почему должны подозревать именно меня?

— Попытаюсь вам объяснить, насколько безрассудный поступок вы совершили. Вы говорите, что, когда вышли из дома, снегопад прекратился.

— Да.

— Это значит, что на снегу остались следы вашей машины и ваших ног.

Аня вспомнила, как в ночь пропажи одного из Наташиных сеттеров она вышла на улицу и увидела белую, абсолютно гладкую поверхность только что выпавшего снега. А затем четкие следы лап Братца.

— Но я то все равно не убивала фотографа, они не могут заподозрить меня, — уже не так уверенно возразила она. Упрямые жирафы на цветном одеяле начали злить ее, и Аня бросила их на произвол судьбы.

— Вы были на месте преступления и не сообщили об убийстве в милицию. Это самая подозрительная оплошность из всех, которые вы совершили вчера, начиная с самой поездки в одиночку на эту злосчастную дачу. Для милиции это будет аргумент номер один, а уж свежие отпечатки пальцев на пленке — просто новогодний подарок.

— Что же мне теперь делать, как вы думаете? — задала Аня свой любимый вопрос. «Реплика сезона», — подумала она про себя.

— Теперь, дорогая моя, если вы хотите выпутаться, будете во всем слушать меня. И ни шагу без моего ведома. Вы согласны?

Аня молчала и думала. Хотя думать особенно было не о чем. Оставалось вцепиться в руку Виктора как утопающий и надеяться, что он ее вытащит.

— Вы, должно быть, очень испугались вчера там, на даче? — расценив молчание Ани как согласие, Виктор сменил энергичный тон на участливый.

— Вы же не хотите, чтобы я вам сейчас рассказывала, как у меня дрожали коленки, струился холодный пот по спине и пропал дар речи? — съязвила Аня.

Виктор хмыкнул и снова встал.

— Вы куда? — спросила Аня.

— Дайте мне адрес, по которому вы вчера ездили. Мне нужно разведать, как обстоят дела на данный момент. Если тело еще не обнаружено, я вызову милицию.

— А как вы объясните свою причастность к этому делу? — спросила Аня на прощание.

— Пусть вас это не беспокоит.

И Виктор исчез, захлопнув за собой дверь.

Аня чувствовала себя отлично. Температура ее была в норме, и чтобы убедиться в этом, ей не нужен был никакой градусник.

Она сбросила одеяло с капризными жирафами и заперлась в ванной. Стоя на прохладном кафельном полу, еще раз пошевелила правой ногой. Сустав больше не болел.

В зеркале Аня увидела отражение отлично выспавшейся, ухоженной, но также и одаренной красотой от природы молодой женщины. Если сейчас полежать минут десять в теплой ванне, растворив в воде немного морской соли, тонус Ани достигнет своего пика.

Она включила воду, подобрала себе самую приятную температуру и заткнула пробку. Ванна быстро наполнилась, и Аня погрузилась в воду.

«Вот он каков, Василий Петрович Матросов. Отвергнутый, мстительный Дон Жуан в преддверии пенсии, — думала Аня, намыливая губку. — Хорошо же. Хотел ужин — ты его получишь. И заплатишь за него как следует».

Творческие планы переполняли Аню. Она не стала дожидаться, пока истечет указанный на этикетке срок благотворного воздействия на кожу морской соли, вынырнула из воды и насухо вытерлась.

Записная книжка сама открылась на номере Василия Петровича.

— Приемная Матросова, — сняла трубку секретарша.

— Могу я поговорить с ним? — спросила Аня. Ее охватил азарт.

— К сожалению, он сейчас занят. У него совещание. Позвоните, пожалуйста, попозже или оставьте информацию и номер телефона. Он перезвонит вам.

«Знаем мы твои совещания, — думала Аня, — небось очередную открыточку надписываешь. На память о прекрасном знакомстве».

— Это очень важно. Передайте, пожалуйста, ему, что звонит Анна Снежкова. Он возьмет трубку.

— Вы так полагаете? — удивилась секретарша.

«Я в этом уверена, и ты не сомневайся».

— Ну что ж, я попробую, — согласилась секретарша после паузы. — Если это так важно…

«Давай, красавица, попробуй. Это так важно, что ты даже представить себе не можешь. Это не уложится в твоей головке под крашеными кудряшками». — От нетерпения Аня постукивала пальцами по столешнице и следила глазами за секундной стрелкой настенных часов.

Через четыре минуты ровно в трубке раздался знакомый покровительственный бас Василия Петровича Матросова. Аня торжествующе улыбнулась своему отражению в зеркальной дверце шкафа.

— Алло, Матросов у телефона.

— Здравствуйте, Василий Петрович. Как поживаете? — Анины слова потекли как свежий мед. — Как семья, дети? Успехи на работе?

— Спасибо, Анна, очень хорошо. Как приятно, что вы сами мне позвонили. А вы как поживаете? Какие-нибудь проблемы с аптекой?

— О нет. Я звоню совсем по другому поводу. Помните, вы как-то приглашали меня поужинать?

— Прекрасно помню, и не один раз, — засмеялся Матросов, и Аня представила себе, как он потирает руки, — но вы все на занятость жалуетесь. Пренебрегаете стариком.

— Как раз выдался свободный вечер, и я сразу же вспомнила о вас.

— Это очень лестно. И когда же у вас этот свободный вечер?

— Сегодня, Василий Петрович, сегодня.

— Ах ты… — Матросов выругался и тут же извинился. — Сегодня никак не могу. Обещал жене внуков в цирк сводить. Уже и билеты взяли.

«Ах ты, старый извращенец. Да тебя к внукам ближе чем на сто метров подпускать нельзя», — думала Аня, молча выжидая.

— Никак не могу… Если б завтра, — с надеждой произнес Матросов.

— Извините, завтра я никак не могу.

Василий Петрович с сожалением попрощался и опустил трубку.

Аня продолжала сидеть, держа телефон на коленях и наблюдая за стрелками часов.

Прошло еще четыре минуты, и ее телефон зазвонил. Аня посчитала пять звонков и сняла трубку.

— Слушаю.

— Это вы, Анна? Говорит Матросов.

— Передумали, Василий Петрович? — Расчет Ани оказался верным.

— Да я тут позвонил жене. Планы, оказывается, изменились.

— Ну и замечательно. Жду вас у себя в аптеке в двадцать один ноль-ноль. Встретимся и решим, куда мы отправимся. Договорились?

— Девять вечера? А это не поздно?

— А куда нам спешить? У вас ведь сегодня важное совещание, а затем инспекция участников проекта «Ночной город». Верно?

— Да, действительно. — Матросов захихикал. — Как я мог забыть?!

Аня победила. Теперь Матросов в ее руках, и она его не выпустит, пока он не откроет ей одну тайну.

Все обещания, данные Виктору, все эти «ни шагу без моего ведома» были забыты в пылу сборов на свидание с ответственным работником Матросовым. Ответственным, возможно, за кое-какие Анины неприятности.

Из мстительных побуждений Аня решила приложить максимальные усилия, чтобы выглядеть эффектно. Пусть чиновник поглотает слюни, прежде чем она прижмет его к стенке.

Вечерний макияж занял у Ани около часа. Она воспользовалась самой яркой из своих помад и самой объемной тушью. Глаза засверкали, как звездная ночь.

В старые времена продажные женщины закапывали себе в глаза едкую настойку белладонны, чтобы зрачки расширились и глаза обрели магический блеск. Анины зрачки и без белладонны были сейчас нечеловеческой величины.

Челку гладко уложила при помощи геля, волосы завила, и они светлыми локонами легли по плечам. Плечи открывало маленькое черное платье с рукавами, которые вверху, чуть выше локтя, обрывались, а платье держалось на тонких бретельках.

Поверх платья Аня пока что надела строгий пиджак, чтобы не смущать своих подчиненных. Черные чулки. Сапоги «змеиная кожа».

Своим изображением в зеркале Аня осталась довольна. Может быть, она ошибалась, но ей показалось, что примерно так выглядят дорогие «девочки по вызову». Ей понравилась эта игра в женщину, которая может многое себе позволить в личной жизни.

За окнами стемнело, время подвигалось к девяти. Куда именно они отправятся с Матросовым, Аня не решила. Пусть сам напрягается. Ане было даже интересно, какие рестораны предпочитают птицы подобного полета.

По дороге и в аптеке сердце у Ани билось как боевой барабан.

Охранник Анатолий Георгиевич мог бы проводить Аню и Матросова долгим взглядом. Аня назвала бы этот взгляд ревнивым, если бы только могла заподозрить в охраннике подобные живые чувства. Она передернула плечами, стряхнула с себя воспоминание о чужом мутном взгляде и забыла о нем. Анатолий Георгиевич еще не явился на работу.

Василий Петрович Матросов старался быть любезным изо всех своих чиновничьих сил. Он подавал Ане руку и открывал двери, но она, словно бы в рассеянии, обслуживала себя сама. Держаться с Матросовым за руки — удовольствие не из первой десятки.

Ничем особенным Матросов не удивил Аню. Его шофер отвез их в «Арагви» — самый популярный ресторан начала семидесятых годов. Должно быть, здесь прошла буйная молодость Василия Петровича. И приведя сюда Аню, он решил оживить приятные воспоминания.

Даже в не очень ярком освещении ресторана Матросов выглядел отталкивающе. Кустистые брови, седые волосы, торчащие даже из ушей. Двойной подбородок, складки на мясистом лице. Однако он был преисполнен важности и собственной значительности.

Аня отказывалась от всех блюд, которые он ей предлагал, читая меню подряд, одно название за другим. По чиновничьей привычке доверить выбор самой Ане ему не приходило в голову.

В конце концов Аня согласилась на овощной салат и осетрину, запеченную в каком-то особом соусе. Кроме минеральной воды, ничего пить она не собиралась. Аня следила, как быстро напивался Матросов. Мечтательная улыбка озаряла его лицо. Взгляд блуждал. Матросов надувался армянским коньяком. Самым дорогим армянским коньяком, который он смог обнаружить в карте вин.

Аня знала, что их шутливая перепалка во время заказа — только прелюдия. Она решила дать человеку поесть — с работы все-таки.

Матросов быстро опустошил свои тарелки и истощил запас вопросов типа «как дела на работе?» и «как здоровье родителей?».

Затем они обсудили внезапно наступившую зиму и неизмеримую пользу, которую приносит человечеству деятельность Матросова на ниве управления городом.

Завистники под него, естественно, копали, размахивали чемоданами компромата, но ничего поделать не могли. Потому что доказать ничего нельзя.

Тут Матросов осекся и смешно завертел большой кустистой головой по сторонам — не сболтнул ли он лишнего. После чего перешел к намекам, что пора бы им где-нибудь уединиться. Он все время порывался накрыть Анину руку своей влажной холодной ладонью, но Аня повторяла «не сейчас» и улыбалась многообещающе.

Принесли десерт — мороженое и фрукты. И еще одну порцию коньяка для Матросова.

— Ну что, по маленькой? — он в десятый раз повторил свой вопрос, выдающий привычки тихого алкоголика. И не дожидаясь Аниного ответа, выпил.

«Когда же?» — говорили Ане его глаза. «Сейчас», — решила Аня.

Она открыла сумочку и извлекла оттуда листок бумаги.

— Как вы полагаете, что это такое? — спросила она, нежно улыбаясь разомлевшему чиновнику.

Матросов повертел листок в руках.

— Как что! Да это же моя к вам записка насчет двух голландцев, которые приезжали осматривать вашу аптеку два месяца назад.

— Не два, чуть меньше, — уточнила Аня.

— Ну хорошо, полтора. — Матросов продолжал улыбаться, немного покачиваясь на стуле от выпитого спиртного и приятного волнения.

«Что, интересно, он собирался предпринять, уединившись со мной? — недоумевала Аня. — Он ведь на ногах еле держится. А если прибавить к этому его возраст…»

— Вы сами ее писали?

— Ну конечно сам, Анечка. Разве я посмел бы обращаться к такой красивой женщине через секретаршу. И потом, мы же с вами как родня — одно дело делаем.

— Отлично, дорогой родственник. А теперь посмотрите вот на этот почерк. Он ведь тоже ваш, не так ли?

Аня протянула ему второй листок.

Матросов вцепился в листок бумаги. Лицо его побледнело, улыбка сползла. Важность и хмель слетели.

— Нет, — пробормотал он, — не мой…

— Мне все-таки кажется, что ваш. Чтобы не ошибиться, я отнесу оба листка в милицию и попрошу проверить. Вы не против?

— В милицию… — прошептал Матросов.

— Кроме того, и подчиненным, и начальству вашему, а может быть, даже и жене, будет интересно полистать журнал, который вы издаете, и узнать, на какие именно деньги.

Матросов посерел.

— Но это только маленькое хобби. Это мое личное дело, я ведь ничего не имею с этого издания.

— Кроме удовлетворенного тщеславия, — заметила Аня.

— Пусть так. Кто из нас без маленьких недостатков? Но… Откуда вы узнали?

— Чудовищное, невероятное совпадение, Василий Петрович. С обратной стороны страницы, которую вы мне прислали в своем служебном конверте, я прочла выходные данные журнала.

— Не может быть! — всплеснул Матросов руками и едва не опрокинул свою пустую рюмку.

— Я бы посоветовала вам в следующий раз быть повнимательнее, если бы не была уверена, что следующего раза не будет.

— Почему? — не понял Матросов.

— За эту бумажку я подам на вас в суд. — Аня помахала у него перед носом ксерокопией надписи на обратной стороне фотографии, где у нее были выколоты глаза. — Мой адвокат придумает что-нибудь увлекательное для журналистов, в чем вас можно будет обвинить. Не думаю, что вас засадят, да и не хочу этого. Но возможность и охоту рассылать такие листовки вы потеряете раз и навсегда.

— Вы не посмеете, вы не сделаете этого, — заговорил Матросов неожиданно тонким хнычущим голосом. Он никак не хотел поверить, что это происходит именно с ним, что он попался, его загнали в угол. — Вы не сделаете, ведь это ваша фотография.

— Сделаю. Не вы один способны на отчаянные поступки. — Аня выжидательно смотрела на Матросова. Он расплывался, таял, как снеговик с первыми лучами весеннего солнца. Вот-вот вывалится морковка и ведро шлепнется на землю. Еще минут пять, и он будет готов.

Чтобы не смотреть в увлажнившиеся глаза Матросова, она перевела взгляд на его галстук в черную и желтую полоску. Нарядный галстук в честь торжественного случая, который Матросов, вероятно, долго выбирал перед зеркалом, запершись у себя в кабинете.

Ане стало жалко Матросова и противно от его страха за собственную шкуру. Мстительные чувства улетучились. Но дело следовало завершить.

— Представляете, какой шум поднимется, дорогой родственник. Ваши завистники будут довольны, потому что появятся доказательства.

— Вы злая, бессердечная женщина. Эгоистичная, черствая, — заговорил Матросов словами Аниного бывшего мужа. — Судьба накажет вас.

«А это уже Лариса», — узнала Аня и усмехнулась.

— Но сначала вас.

— Вы заманили меня в этот гнусный ресторан, — продолжал хныкать Матросов.

— Что?! — Аня расхохоталась. — А вы — вспомните свои чувства, когда я позвонила вам и согласилась на ваши надоевшие приглашения, — вы небось торжествовали. Ваша магия подействовала. Я получила послание и тотчас согласилась. Признайтесь, что вы подумали это.

— Ну, подумал. — Матросов понурил голову, и его полосатый галстук скрылся за подбородками.

Аня оглянулась. Официант у стойки бара наблюдал за ними. На лице его была написана вся мудрость мира.

— Пожалуйста, — попробовал Матросов поправить положение, — давайте что-нибудь придумаем. Может быть, некоторая сумма…

— Вы решили, что я буду шантажировать вас?

Матросов поднял голову. Влага стояла в его покрасневших склеротических глазах.

— Вы правы, — ответила за него Аня. — Старый добрый шантаж. Но речь пойдет не о деньгах.

— О чем же? — оживился Матросов и даже налил себе новую порцию коньяка.

— Вы должны будете мне рассказать, откуда завелись «жучки» в телефоне у меня дома и на работе.

— Какие еще «жучки»? — пробормотал Матросов, весь напрягшись.

— Я вижу, вы отлично знаете какие. — Аня мысленно поздравила себя с верной догадкой. Она могла рассчитать действия Матросова на пять-десять ходов вперед. Своей головой Матросов пользовался как шляпной болванкой, только вместо шитья шляп он наращивал подбородки.

Матросов тяжело вздохнул и помолчал. Было видно, что он принимает решение.

— А как вы о них узнали? — Он смотрел в свою наполовину пустую вазочку с мороженым. Мороженое давно растаяло, должно быть, от напряженности ситуации.

— Не важно.

— Да-а… — протянул Матросов, наконец смирившись. — Вы и сами должны понимать, что за наркотиками нужен глаз да глаз.

— Вы должны были меня предупредить, прежде чем навязывать эту программу с наркотиками. Я не желаю, чтобы мои частные разговоры прослушивались.

— Я предупредил бы вас, вы — газетчиков и голландцев. Голландцы бы отказали нам в кредите. Вся чудесная и прогрессивная затея бы рухнула. Вы думаете, что вы одна распоряжаетесь этими наркотиками?

— Что-что? — не поняла Аня.

— Вы так наивны? Полагаете, что морфин, который большими партиями поступает с фармацевтических заводов, а потом бесплатно, а вернее, за счет голландского гуманитарного фонда выдается по справке из милиции, интересует только этих сопливых мальчишек и девчонок — рядовых наркоманов?

— Подождите. Вы хотите сказать, что мной могут интересоваться не только ребята из Лавки, но еще какие-то наркомафиози?

Матросов тяжело вздохнул на бис.

— Откровенно говоря, я сам этого знать не хочу. Я их удостоверения с данными компьютера не сличал. Мне достаточно ежемесячно получать премию за то, что курирую вашу аптеку и держу язык за зубами насчет прослушивания. Надеюсь, вы не лишите меня этого куска хлеба?

— Ну вы даете, ребята. — Аня откинулась на спинку стула. — Даже представить себе не могла, что попаду с вами в подобную историю. Ладно, прослушивать телефонные разговоры — это я еще могу понять. Но зачем таскаться за мной? Ваш человек — он и сейчас за нами наблюдает?

— Какой человек?

— Ну да, — хмыкнула Аня, — вопрос «какие «жучки»?» вы уже задавали.

— Я ничего не знаю о слежке за вами. Могу чем угодно поклясться, — разгорячился Матросов.

— Даже своей должностью? — съязвила Аня. — Если узнают о вашем журнале, вы лишитесь ее.

— Я говорю вам правду, Аня, поверьте мне!

Матросов потянулся к Ане через весь стол, чтобы снова попытаться поймать ее ладонь. Она отдернула руку.

— Они ведь не подозревают вас, доверяют вам. Вы ни в чем таком не замешаны. Изредка послушают для профилактики, на всякий случай, и все. Они мне сами говорили. И с отчетностью у вас все в порядке, я им регулярно докладываю. Зачем им за вами следить?

Матросов говорил быстро, захлебываясь. Волнуясь, что слова его звучат неубедительно. Аня видела, что он не врет.

— Так, значит, вы допускаете мысль, что моя аптека при определенной постановке дела может служить перевалочным пунктом. — Аня пристально посмотрела на Матросова.

Матросов пожал плечами:

— Разве что дело ставилось где-то повыше меня.

— Ладно, с аптекой я еще подумаю, как мне быть.

— А со мной, Аня, со мной? — затрепетал Матросов.

— Живите как хотите, — махнула рукой Аня. — Только не донимайте меня больше вашими приглашениями.

Матросов рассмеялся с облегчением:

— О, конечно, больше никогда, клянусь. Я так вам благодарен, Анна! Анна, не хотите пойти со мной в цирк? Я поменял билеты на завтра, но с удовольствием сводил бы вас, а не внуков. С внуками успеется. Еще нанянчусь, когда выйду на пенсию.

— Василий Петрович! Вы только что поклялись.

— Ах да! — Василий Петрович хлопнул себя по лбу. Подбородки задрожали от удара.

Аня сделала знак официанту. Тот мгновенно оказался у их столика.

Аня расплатилась за себя, одним жестом прервав возражения Матросова. Когда она уже поднималась, чтобы уйти, Матросов посмотрел на нее умоляющими глазами из глубины складок лица.

— А как же… Аня! Вы не вернете мне эту злополучную картинку, ну… мою неумную шутку?.. Мне хочется быть уверенным…

— Я сожгу ее, обещаю вам. Поверьте мне, как я поверила вам.

Матросов послушно закивал головой.

Аня встала и направилась к выходу из зала. Неожиданно грянул оркестр, так что сердце ее подскочило к самому горлу. Пары бросились танцевать, словно по выстрелу стартового пистолета.

Аня на мгновение замерла. Она вспомнила, что Женя — один из ведущих фотографов матросовского журнала — убит. Милиции понадобится не так много времени, чтобы докопаться до издателя журнала. Скандала так или иначе Василию Петровичу не миновать.

Она обернулась, пытаясь разглядеть за танцующими своего куратора. Он наливал себе в рюмку коньяк. Должно быть, чтобы снять напряжение после трудного дня.

Ане больше не было жаль его. Она отвернулась и пошла в гардероб.

Спустя десять минут она уже ехала в теплом, прокуренном такси назад на работу.

Диктор «Авторадио» пересказывал подробности вчерашней автокатастрофы, которая произошла в час пик на одном из оживленных перекрестков Москвы. Переполненный троллейбус столкнулся с хлебным фургоном. Свежий, еще горячий, только что из пекарни хлеб из перевернутого грузовика растащили до того, как «скорая» увезла пострадавших.

Глава 8

Виктор без затруднений нашел загородный дом, в котором накануне побывала его клиентка, по одной простой примете — отпечатки ее шипованной резины оказались одной из двух пар отпечатков автомобильных колес во всем пустом, брошенном на зиму поселке. И оба этих следа вели к даче убитого фотографа.

Анина машина остановилась прямо у калитки, а ее коллега по страсти путешествовать на автомобиле по заснеженной сельской местности проехал метров на сто вперед. В снежной буре Аня могла не разглядеть эту вторую машину, а когда буря утихла и она в панике выскочила из дому, ей было не до чужих машин.

«Так поступают все женщины, мог бы подумать Виктор, — комментировала Аня про себя его отчет о поездке. — Нет чтобы разглядеть номер или, того лучше, вытащить водителя из машины, скрутить его и отвезти в милицию…»

Однако Виктор и виду не подавал, что думает так, — приехавший на этой машине чуть раньше Ани не обязательно должен быть убийцей.

Хотя человек в окровавленной маске, который преследовал Аню, пока его машина не перевернулась на скользкой дороге, подходил на эту роль по всем параметрам. Со стороны убийцы было бы разумно избавиться от свидетеля. Со стороны торговцев астаролом — запугать Аню до полусмерти. И водителю в маске это чуть было не удалось.

Стройную картину Аниных подозрений портила одна деталь — даже при ярком дневном свете дня она не обнаружила на своей машине ни малейших следов соприкосновения с чужой машиной. Оставалось только отнести это на счет мистики. И счет этот день ото дня рос.

Виктор и Аня достигли высоких чугунных ворот, отделяющих Александровский сад от Красной площади, и повернули обратно. День выдался сырой и теплый, снег на глазах превращался под ногами прохожих в грязное месиво. Аня сама предложила прогулку, а теперь придерживала воротник мехового пальто, чтобы не дать промозглой сырости пропитать ее всю, вплоть до мозга костей.

Виктор рассказывал, Аня его слушала. Легкий, но холодный ветер синхронно раздувал полы их пальто.

Человеческих следов рядом со вторым автомобилем не было. Его водитель успел сесть в машину до того, как снежная буря прекратилась. Но некоторое время, прежде чем тронуться — предположим, тронуться вслед за Аней, — машина буксовала в снегу.

Никаких других следов, включая милицейские, вокруг дачи фотографа не было. Пройдя через сад и стараясь ступать след в след Ане, Виктор вошел в дом и спустился в подвал, где размешалась лаборатория. Все осталось на тех же местах, как описывала Аня. К телу никто не прикасался. Фотографий никто не разглядывал.

Поверхностный осмотр не позволил Виктору установить причину смерти.

Пленка на прищепке давно высохла. Виктор аккуратно снял ее, свернул и засунул в карман собственного пальто. А это, между прочим, с юридической точки зрения преступление.

Аня умоляюще смотрела на Виктора и не перебивала его ни единым вздохом.

— Знаете, Анна, — говорил Виктор, — я ведь не специалист по розыску убийц. Мое агентство занимается вещами попроще — возвращение украденного, поиск свидетелей несчастного случая, разоблачение шпионажа в пользу фирмы-конкурента, и даже уличение в супружеской неверности. Плюс охрана. Но если клиента все-таки убивают, никому в голову не приходит продолжать сотрудничать с нами. Все отправляются в милицию. Не знаю, добиваются ли они желаемого эффекта, но в этом положении вещей есть какая-то справедливость.

— Вы хотите снова меня отправить к жадному лысому следователю с его допотопным подстаканником? И к его приятелю в мокром пальто?

Виктор раздумывал.

— Маленькая девочка не хочет к злым дяденькам. Удивительно, что дяденьки в мокрых пальто — я имею в виду Лавку — до сих пор не подали о себе вести. Если я начну искать убийцу фотографа…

— Да не нужен мне ваш убийца, — взорвалась Аня, — я, лично я хочу оказаться как можно менее причастной к истории с убийством и прошу вас об этом позаботиться. Пленку с моими отпечатками вы уже украли — отлично. Теперь будете консультировать меня, если вдруг меня все-таки вызовут в милицию. А что вы собираетесь сделать с пленкой? Давайте ее сожжем!

Перед глазами у Ани медленно проявилась фотография — землистой бледности лицо Жени с глазами без зрачков, освещенное марсианским светом красной лампы. А на Марсе, как известно, жизни нет.

Аня передернула плечами и туже стянула у горла воротник.

Мимо них, громко смеясь, прошла компания подростков в спущенных чуть не до колен джинсах. В зубах у каждого зажата сигарета.

— Тетенька, не дадите прикурить? — обратился один из них к Ане, игнорируя «дяденьку».

— Не дам, — ответила Аня.

Подростки заржали хором, как дрессированные цирковые жеребята.

«Веселитесь пока, — неожиданно зло подумала Аня. — Встретимся через годик в моей аптеке».

— Не сердитесь на них. Это всего лишь дети. И не торопитесь с пленкой.

Виктор пристально посмотрел на Аню. Она сжалась под этим взглядом, ожидая неприятностей. И неприятности оказались тут как тут.

— Кража улик — это одно, а их уничтожение — несколько другое. Почему вы так торопитесь избавиться от пленки? Чего вы боитесь?

Аня нахмурилась:

— Неужели непонятно? Я просто боюсь. Я не хочу быть замешанной в убийстве.

— Но вы уже в нем замешаны. Влипли по уши.

— Почему по уши?

Виктор остановился и потопал ногами, чтобы сбить грязный мокрый снег со своих блестящих черных ботинок. Занятие совершенно бесполезное, пока они бродят здесь. Разве могут у такого суперпарня замерзнуть ноги? Он же у нас из стекла и стали.

Несмотря на ветер, Виктор мял свои черные замшевые перчатки в руках и таким образом подтверждал Анины догадки о его неземной неуязвимости. Разговор становился все более серьезным.

— Попробуйте сейчас отвлечься от ваших страхов и пофантазировать вместе со мной. Представьте себе молодую женщину… Ладно, чтобы помочь вашему воображению раскрепоститься, пусть это будет молодой мужчина. В личной жизни у него все рухнуло. Работа настолько ответственна, что граничит с преступлением — в моральном смысле. Распределяя среди населения наркотики, он ходит по краю пропасти. За ним установлена слежка — таковы особенности его профессиональной деятельности. Начальники донимают его непристойными предложениями. Любовница погибшего мужа пытается его отравить. Неприятности сыпятся на него как из рога изобилия.

— Постойте-ка, любовница чьего мужа? Этого воображаемого молодого мужчины? — Аня криво усмехнулась.

— Пусть будет любовник жены, не важно. Для придания остроты нашей истории вообразим, что этот человек не пренебрегает широтой своих профессиональных возможностей и изредка — пусть изредка — дегустирует свой товар.

«Куда это его, интересно, понесло?» — подумала Аня, но промолчала.

— Медленные, но верные изменения в психике нашего гипотетического героя неизбежны. А тут еще его фотография с выколотыми глазами и вульгарной надписью. И человека накрывает волна. Он идет и убивает первого, о ком вспоминает. Первого, кого можно обвинить. И возможно, что многие на месте нашего с вами героя поступили бы так же. Возможно, что и я сам поступил бы на его месте так же.

— Синдром «мусорного контейнера».

— Что? — не понял Виктор.

— Я это называю синдромом «мусорного контейнера». Сначала убивают твою кошку, потом — лучшего друга, далее поджигают дом, в расчете что ты станешь как шелковый — хоть шелковые шнурки из тебя вей. А ты вместо этого идешь и взрываешь весь мир.

— Не вижу связи, — нахмурился Виктор.

— Ерунда. У вас, должно быть, нервы пошаливают. Перчатки мнете, поступили бы так же.

Виктор остановился и повернулся к Ане. Странная горькая улыбка блуждала по его лицу.

— Попробуйте настой валерьяны, — продолжала Аня, пытаясь как можно больше досадить человеку, которого сама же и наняла, — три раза в день по двадцать капель. Главное — пейте регулярно.

Виктор покивал головой.

— Целый детектив вы мне тут сочинили, — произнесла Аня саркастически.

— Вам не понравилось?

— Реализма маловато, а так ничего — увлекательно. Герой — молодой мужчина, мне жаль его. Я бы на его месте обратилась в частное детективное агентство.

— Он так и сделал.

— Нет, Виктор, вы запутались. Он пошел и решил свои проблемы сам. Убил первого, кто пришел ему на память, кого он обвинил в своих несчастьях. А теперь, дорогой Виктор, самое время заподозрить меня в том, что я вас подставляю. Так, кажется, это называется.

Виктор развернулся на сто восемьдесят градусов и с шумом выпустил воздух из легких.

— Анна, вы должны быть готовы к тому, что милиция на моем месте станет фантазировать примерно в том же направлении. Считайте, что наш разговор был генеральной репетицией. Вы очень хорошо держались, твердо. На их месте я бы поверил вам.

— Ну спасибо. — Аня перевела дыхание. Ее заполнило чувство облегчения.

— Я осмотрел вашу машину. На ней ни одной царапины. Значит, не вы подтолкнули ту машину, которая кувыркалась по Дмитровскому шоссе в сторону Москвы. По крайней мере за это я могу быть спокоен.

Аня вспыхнула. Она не ожидала от Виктора такой дотошности.

— Признайтесь, вы очень испугались тогда, на дороге? — спросил Виктор.

Аня покорно кивнула. Испугалась до того, что ей почудилось, будто ее пытаются сбросить в кювет. И от животного ужаса орала песни вместе с радио.

Хотя она отлично помнила, что никакого страха не было — был восторг от скорости, с какой мчался ее автомобиль, и упоение собственным могуществом.

— До того как вызвать милицию, я разыскал в лаборатории фотографа еще две вещицы.

Виктор полез в карман пальто и извлек оттуда ловким движением фокусника нарезанный белый хлеб, запаянный в пластиковый пакет.

— Подержите, — передал он пакет Ане. — Впрочем, это для голубей.

«Какой предусмотрительный», — успела ехидно подумать Аня, разрывая пакет замерзшими пальцами.

Хлеб неожиданно вывалился из пакета и рассыпался белыми ломтиками на грязном снегу. Голуби, почуяв запах еды, стали планировать один за другим к Аниным ногам, урча, как разболтанный мотор старого холодильника.

Аня с оглушенным видом вертела лопнувший пакет в руках. Круг замкнулся, история вернулась к своему началу — все у нее валится из рук. Жизнь ужасна.

* * *

Фантастический рассказ Виктора о мужчине, который сорвался с цепи и некоторыми деталями биографии походил на Аню, напомнил ей об одной вещи, которую Виктор либо выпустил, либо не счел нужным обсуждать.

Слежка. Если Матросов понятия не имеет, кто следит за ней, если ее до сих пор не арестовали и если этот человек ведет себя, по мнению Виктора, непрофессионально — значит, следят не милиция и не прочие органы охраны правопорядка. Ни одной машины, кроме той, что перевернулась в снегу, она на заснеженной дороге не видела и была уверена в своей правоте на сто процентов.

Что, если водитель преследовавшей ее машины и следящий за ней человек — одно и то же лицо? Но тогда почему он появился у дома Жени раньше Ани? Он предполагал, что она там появится? Но это безумие какое-то. Никто не знал и не мог знать.

Разве что Наташа. Но позволить себе впутывать в круг подозрений еще и Наташу означает обзавестись манией преследования.

Одно и то же лицо. Лицо, которое не может одновременно оказаться в двух местах. Значит, это лицо — частное, инициативы его частные, и действует оно из личных побуждений. Тюбик из-под астарола намекает, что лицом этим был тот самый «Максим Горький» с накладными усами.

Но зачем ему понадобилось убивать фотографа? А что, если Женя сам принимал наркотики из ее аптеки?

Нет, этого никак не может быть. Где бы фотограф их раздобыл?

Аня не так уж хорошо знала психологию наркоманов, но предполагала, что делиться своей дозой, добытой к тому же посредством регистрации в милиции, — это выходит за пределы любого альтруизма.

Но он мог купить их.

Аня терялась в догадках. Предмет, который Виктор выложил перед Аней как козырную карту — коробка из-под морфина с печатью ее собственной аптеки, — этот предмет неумолимо привязывал к убийству Аню, указывал на нее, свидетельствовал против нее.

Виктор прав, она увязла в этом убийстве по уши. Жизнь ужасна.

Из милиции, на этот раз из областной прокуратуры, позвонили на следующий день вечером, в аптеку, и попросили о свидании. Нашелся ее рабочий телефон в записной книжке фотографа.

На вопрос, когда она видела его живым последний раз, Ане даже не пришлось врать. Живым она видела его в первых числах ноября, когда гостила у него на даче. А теперь декабрь.

Ничего о круге знакомств убитого не знает. Принимал ли убитый наркотики, не знает. Во всяком случае, в своей аптеке она убитого не встречала.

А чем вызван этот вопрос? В крови убитого что-то такое нашли. Морфий? Аня как специалист интересуется, праздное любопытство здесь ни при чем. Ну что ж, как специалист специалисту, «по секрету» — не морфий, что-то другое.

Привлекательные блондинки с голубыми глазами часто располагают мужчин при исполнении сообщить им что-нибудь «по секрету».

Женину фотографию, увеличенную фотографию из паспорта, где фотограф угрюмо глядит в чужой объектив, показали Маше и Даше.

Те припомнили, что заходил похожий на него молодой человек. Говорил смешно, немного в нос. Подарил им по шоколадному батончику. Спросил про Аню, ее не оказалось на месте. Передавать ничего не пожелал.

Митя, кажется, тоже припоминает его, но не вполне уверен.

Анатолий Георгиевич не мог ничего вспомнить. Потому что его не было на работе. Он вообще завел себе привычку отлучаться, не предупреждая хозяйку. День, а точнее сказать ночь, его увольнения приблизился почти вплотную.

Аня и не знала, что фотограф заходил.

Вот и вся процедура, которой она так страшилась.

Ее попросили на всякий случай временно не покидать город. Если Аня понадобится им, они сообщат ей об этом. А милиция отправилась дальше по следу — журнал, в котором работал Женя, издатель этого журнала… Бедный Василий Петрович.

Аня могла бы теперь почивать на лаврах облегчения. Но лживая, двусмысленная ситуация изводила ее, подтачивала изнутри. Проступала холодным потом на лбу.

Хотелось что-то предпринять, чтобы избавиться от тошнотворной каши, которая вокруг нее заварилась. Но что она могла предпринять?

Сердце колотилось, адреналина, который гулял в Аниной крови, хватило бы на роту солдат, которые поняли, что попали в засаду.

«Судьба отомстит тебе», — зазвучали в голове у Ани слова Ларисы и оживили ту неловкость и стыд, которые неизбежно испытываешь рядом с человеком, выражающим свои мысли высокопарно. Лариса, правда, не стала дожидаться милостей от судьбы, а взялась за дело сама. Добавка в настойку пустырника, телефонные угрозы…

Аня припомнила то утро, когда Наташа оставила ей Близнецов и когда подступавшая несколько дней к горлу тошнота наконец нашла себе выход. Три дня, что Лариса мелькала перед глазами, Аню снедало чувство вины. А в то утро, когда ее стошнило, Аня ненадолго избавилась от мыслей, что она виновата в смерти Толика. И от страха.

Отыскать бы такое рвотное, чтобы оно навсегда избавило Аню от обжигающего, липнущего сиропа, сваренного из сахара, страха и стыда. Чтобы вынуло из нее душу, а на ее место зиму лютую поместило. Чтобы с ледяной ясностью в глазах улыбнуться себе в зеркале и ощутить покой. И свободу.

Как тогда, на Дмитровском шоссе, когда дорога начала забирать в небо.

Аня вспомнила один из случайно подслушанных разговоров Маши с Дашей.

Маша рассказывала Даше, как по любви уводила чужого мужа из семьи. Угрызения совести терзали ее, но и от своей затеи отказаться она не могла. Отрезвил Машу тот факт, что жена ее возлюбленного в отчаянии обратилась к какой-то старой ведьме — потомственной целительнице — за приворотными средствами. Маша пришла в ужас, обнаружив, что ногти у нее расслаиваются, кожа шелушится, мигрени следуют одна за другой и все валится из рук.

«Думаю, что мое светлое имя на сеансах у целительницы неоднократно упоминалось», — бросила тогда Маша. В испуге она за день разлюбила чужого мужа и сразу поправилась. «Вот как в жизни бывает — не ты один себе хозяин», — подвела Маша итог.

В роли такой вот ведьмы Аня легко могла себе представить Ларису, тем более что фальшивая сестра мужа бывала у нее в доме. Волос на расческе Аня обычно не оставляла, вряд ли можно было собрать их, крепко зажать в кулаке и шептать над ними заклинания.

Но вероятно, не только мировая фармацевтика, но и мировая магия не стоят на месте. Может быть, в наше время достаточно как следует захотеть, и у человека вся жизнь рухнет.

После визита милиции Аня вернулась домой измученная. Она втайне надеялась, что Виктор снова «случайно проезжал мимо и заглянул к ней узнать, как обстоят дела». Надежды ее не оправдались.

Сама она не стала ему звонить.

Аня стояла посреди своего уютного стерильного вакуума, в окружении своей идеально расставленной мебели, тщательно подобранных по цвету обоев и ковров, изысканных и остроумных безделушек.

Все здесь занимало свое место. Ни одна пылинка не оскверняла книжные полки, ни одна наволочка в бельевом шкафу не лежала измятой. Даже шторы струили свои складки абсолютно симметрично.

Тошнота снова подступила к Аниному горлу. Безжизненность и стерильность квартиры убивали ее. Был только один выход — перестановка.

Все в ее жизни стало вверх дном, одна квартира своим безукоризненным порядком словно делала вид, что ничего не изменилось. И это тоже было ложью.

Аня провела пальцами по корешкам книг, а затем принялась медленно подталкивать ладонью книги, пока они не вывалились с другой стороны стоящего поперек комнаты стеллажа и с радующим душу грохотом не рухнули на пол. Отправившись в спальню, она распахнула двери бельевого шкафа, вывалила оттуда все свои наволочки и простыни. Они легли на ковре беспорядочной разноцветной кучей.

Осталось разбить несколько стаканов, и удовлетворение будет полным.

Аня хорошо понимала, что у нее развивается невроз.

Ничего, этот беспорядок послужит залогом того, что перестановку она все-таки сделает. Устроит в спальне тренажерный зал, в гостиной — спальню, в кухне разведет японские карликовые деревья бонсай, а в ванну запустит живого крокодила.

В ближайшие выходные она позовет Наталью с Аликом, еще кого-нибудь — и полностью изменит свою жизнь.

В предвкушении перемен Аня сладко заснула — впервые за много лет на неразобранной кровати.

Перед тем как сознание ее погасло, она успела вспомнить, что Алик с Наташей сейчас за тысячу километров от нее осматривают развалины Парфенона. Но это воспоминание не огорчило ее. Она испытала убаюкивающее смутное удовлетворение от того, что Парфенон лежит в развалинах. Не одна только ее жизнь разрушена.

Аня проснулась от головной боли и жажды. Состояние, которое она испытывала, больше всего напоминало похмельный синдром.

Язык был сухим и распухшим, боль пульсировала в висках, воздух вокруг казался слишком плотным, чтобы можно было пошевелиться. Ане померещилось, что ее кровать клонит куда-то вправо и вниз. Сейчас она ухнет туда, как самолет в воздушную яму. Мышцы спины и ног болели как после целой ночи танцев или прыжков со скакалкой.

Две таблетки аспирина с шипением растворились в стакане минеральной воды. Горячая ванна и горячий кофе начали приводить Аню в норму.

Ванная была местом, где Аня чаще всего принимала свежие решения.

Она вспомнила.

Даже если по тому телефонному номеру, что нацарапал ей парень с усами, как у Максима Горького, и проживает восьмидесятилетняя глухая старуха, то чужие оплаченные счета за междугородние телефонные переговоры вряд ли кто-то таскает в своих карманах.

Парень с накладными усами мог ошибиться, если он недавно снимает квартиру или только что получил телефон. Это, конечно, глупо с его стороны, но вполне вероятно. Аня сама долго путалась в цифрах, когда АТС поменяла ей номер. Но в телефонном счете его номер указан без ошибок. Хотя бы потому, что счет оплачен.

Телефонный счет — это то, с чего они с Виктором могут начать поиски торговца астаролом, убийцы фотографа и ее преследователя. Если милиция не желает этим заниматься, то она преподнесет им это дело на блюдечке. Если Магомет… Другого выхода нет. Разве что захлопнуть над собой вонючую жестяную крышку.

Глупо она сделала, что оставила бумажный клочок с номером телефона в милиции. А если бы она вдруг надумала уступить продавцу астарола? Куда она денется, если нависнет опасность над жизнью ее родителей? Аня не в состоянии была понять теперь, чего добивается ее враг — чтобы она всего лишь предоставила в его распоряжение аптеку? Или может быть, ему теперь этого мало — он хочет довести ее до безумия?

Вернувшись после ванны в спальню, Аня с изумлением оглядела маленький разгром, который вчера устроила. Перестановка — это, конечно, очень приятное занятие, но сейчас не до него.

Аня набрала номер районного отделения милиции, того самого, где ей когда-то не предложили чаю. Следователь Орешин, объяснили ей, на данный момент в отпуске. Вернется через десять дней.

Целых десять дней. Энергия переполняла Аню и не могла найти себе выхода. Значит, все-таки перестановка.

Аня поставила на проигрыватель сольный альбом Телониуса Монка и забралась с ногами на диван. Монк прикоснулся пальцами к своим серебряным клавишам, горстями рассыпал в Аниной квартире серебряные колокольчики.

Сидя на диване и делая маленькие глотки горячего чая с молоком, Аня прикидывала, каким шкафам и креслам предстоит занять новое место в жизни.

Сквозь уносящие за облака размышления и музыку к Ане пробился телефонный звонок.

Звонил Виктор, он хотел приехать. Отказывать ему не было причин.

Мысли ее плавно и не без удовольствия переключились на Виктора. Странно, но у нее было такое чувство, что Виктор находится рядом с ней всю ее сознательную жизнь. Засовывает ей под мышку градусник, если она заболела, выручает из неприятностей и даже воспитывает.

Интересно, впервые ли он исполняет роль заботливого старшего брата или это привычная для него модель отношений с клиентом? И часто ли его клиентки, отчаявшиеся вернуть в семью неверного мужа, окрашивали отношения со «старшим братом» в тона инцеста?

Неожиданно для Ани ревность заворочалась где-то у нее под сердцем. Чувство новое, неожиданное и сладостно-мучительное.

Ане никогда не приходило в голову ревновать Марсика. Марсик стелился у Ани под ногами и вырывал ее согласие делать это всю свою жизнь.

Толик с его инфантильными выходками очень быстро избавил Аню от ревности, потому что лишил себя ее серьезного отношения. Появление у Толика любовницы ничего не вызвало в Ане, кроме сожалений лично Ларисе.

Теперь, когда девять дней со дня смерти мужа истекли, можно признаться самой себе, что даже супружеский долг Толик выполнял успешно через раз. Любовником он был таким же, как и его улыбка, — робким и предсказуемым. Давняя травма позвоночника убила в нем дерзость. Ожидая, пока муж справится с робостью, Аня» могла подолгу лежать с открытыми глазами, следить за секундной стрелкой настенных часов и ловить себя на мысли — хорошо бы сейчас почитать какую-нибудь интересную книжку. Ей было скучно с ним по ночам.

Если Лариса — женщина, которая ему больше подходила, придется сбросить с себя и эту гору.

Но Виктор… Аня с досадой одернула себя. Виктор не встанет в этот ряд, потому что… потому! Она наняла Виктора, платит ему неплохой гонорар, так пусть постарается отработать его как следует. Аня предпочитает в жизни симметрию, упорядоченность. Третья любовная история эту выстраданную симметрию разрушит.

Аня взглянула на часы и подскочила как ужаленная. Виктор будет здесь с минуты на минуту, а она восседает в одном влажном полотенце, да и то обернуто вокруг головы на манер чалмы.

Аня разыскала в шкафу не слишком официальные юбку и блузку, подсушила феном волосы. Не удержалась — тронула губы помадой, а кожу лица — пуховкой.

Затем принялась как попало запихивать белье в шкаф, а книги на полку. Прислонившись к стеллажу, пригладила растрепавшиеся волосы. Звонок в дверь раздался в ту же секунду, когда игла с тихим щелчком подскочила над пластинкой. Первая сторона закончилась.

— Это невероятно, но я нашел свидетеля, — заявил Виктор с порога.

— Какого свидетеля? — Аня жестом пригласила его пройти в наспех прибранную гостиную.

— Не какого, а чего. — Виктор прислонился к входной двери и не двигался с места, словно от него требовалось сначала произнести пароль. Взгляд его был напряженным, руки мяли перчатки.

— Да оставьте же вы свои перчатки! — разнервничалась Аня. Черные замшевые перчатки с широкими отворотами стали в Аниной жизни символом новых, пока неведомых ей неприятностей.

Виктор нахмурился и перчаток не выпустил.

— Я отыскал свидетеля несчастного случая с вашим мужем. То есть если этот человек — свидетель, то авария — не несчастный случай.

— Это правда?! — Аня затаила дыхание.

— Да. Я разговаривал с ним вчера. Авария — не случайность.

Виктор направился к креслу, намереваясь сесть в него. Под ногами захрустели осколки стакана, разбитого Аней во вчерашнем разрушительном порыве.

Виктор удивленно приподнял брови.

— Извините, — смутилась она, — я сейчас соберу.

Виктор нагнулся, чтобы помочь Ане. Как дети, как телевизионные комики, они столкнулись лбами и оба одновременно схватились за них. Они смеялись, как смеются люди, у которых камень взаимных подозрений снят с души.

Как будто убедиться, доподлинно узнать, что твой муж, пусть и бывший, погиб насильственной смертью, — такая уж большая радость.

Крупные осколки Виктор осторожно собрал руками и унес в кухню. Мелочь Аня высосала из длинного коврового ворса пылесосом.

— Пришло время рисовать квадратики, — сказал Виктор, усаживаясь в кресло.

— Вам тоже кажется, что мебель нужно переставить? — обрадовалась совпадению Аня.

— Мебель? — не понял Виктор.

— Ну да. На листочке в клеточку откладываются размеры комнаты. И в том же масштабе вписываются квадратики — диван, шкаф и так далее.

Виктор усмехнулся:

— Против листочка в клеточку я не возражаю, но квадратики другие имел в виду. Несите свой листочек.

Детектив вынул из нагрудного кармана авторучку, разграфил листок и поставил в первой строке первой колонки цифру «1».

— Начнем с начала. Визит двух незнакомцев в аптеку и их угрозы жизни вашего мужа и вашей. Имеет ли к этому отношение астарол? Ставим во второй колонке плюс. — Виктор так и сделал. — Кто это был? Вопросительный знак.

Аня следила за тем, как на чистом листке появляются события из ее жизни.

— Номер два. Автокатастрофа, которая произошла ровно через неделю после ночного визита. Как визитеры и обещали. Имеется свидетель, который утверждает, что авария не случайна.

— Кто он? — спросила Аня. — И почему вы не поставили плюс в колонке «астарол» против цифры «два»?

— Не спешите. Номер три. Анонимные звонки с угрозами. Аня, я не спросил вас тогда. Вы уверены, что голос по телефону был всегда один и тот же?

— Уверена. Потому что всегда узнавала его по первому же звуку.

— Хорошо. Здесь астарол — прочерк. «Кто?» — Лариса. Идем дальше. Происшествие номер четыре. Взлом вашей входной двери. Во второй колонке прочерк. В третьей — Прохоров с жэковским слесарем. Номер пять…

— Вышел зайчик погулять, — пробормотала Аня себе под нос.

— Что-что? — переспросил Виктор.

— Нет, ничего. Это я сама с собой.

— Номер пять — пропажа собаки. Прочерк. Вы следите, чтобы я ничего не напутал?

— Да, конечно.

Безглазый Джим Моррисон на голом теле бледнолицей подружки Троекурова всплыл перед Аниным мысленным взором. И тотчас прилипчивый мотивчик завертелся в голове: «Come on, baby» — «Зажги во мне огонь!» И сразу же, в стык — худое неподвижное тело Братишки, запекшиеся багровые сосульки шерсти — в контейнере для мусора. Между прочим, на этот раз Наташа отправила собак к своей матери. Хотя Аня не делилась с ней своими кошмарами.

Аня помотала головой, стряхивая видение.

Виктор продолжал испещрять листок бумаги твердым мелким почерком.

— Можете сюда же вписать попытку отравления, — добавила Аня, — чтобы картина моих несчастий была полной, без изъянов.

Виктор поднял на Аню глаза.

— Отравление? Я ничего не знаю об этом.

— В графе «астарол» — прочерк. А сделала это Лариса. Я узнала об этом от подруги, а она — из достоверного источника. Если придерживаться хронологической последовательности, то это номер шесть. Наташа привезла мне эту новость из Петербурга после исчезновения сеттера.

— Любопытно… — Виктор помолчал. — Этот факт окрашивает общую картину в еще более драматические тона.

— Очень рада, что развлекла вас, — съязвила Аня.

— Не будем прерываться. — Виктор вернулся к своей таблице. — Не забудем про телефонный «жучок».

— Можете вписать туда Матросова Василия Петровича, — перебила Аня.

Виктор снова оторвался от записей и даже положил ручку на стол.

— Рассказывайте.

— Да нечего рассказывать. — Аня махнула рукой. — Он сам мне признался.

— А для этого вы пытали его электрическим током и загоняли иголки под ногти?

— Я пригрозила, что выдам всему свету его маленькую тайну — порнографический журнал, издаваемый на деньги налогоплательщиков.

— Позавчера не с ним ли вы ужинали в «Арагви»? — Виктор не отрывал от Ани своих медово-зеленых глаз.

— С ним. А ваш помощник прислуживал нам за столом, верно? Зачем вы спрашиваете, если следите за мной?

— Не следим, а приглядываем. Если мой помощник не убережет вас от кровавых лап одурманенного астаролом убийцы, его маленькая дочка не получит к Новому году велосипед. Поскольку спросить гонорар ему будет не с кого.

— Зачем девочке велосипед зимой?

— Ладно, пусть будет снегокат.

Виктор улыбался. Эта перепалка явно забавляла его. Поэтому Аня для разнообразия разозлилась.

— От всего сердца надеюсь, что ребенок не останется без снегоката.

— А я вам это, со стороны детективного агентства «Алад», обещаю.

— Давно хотела спросить. Что означает этот ваш «Алад»? Не помню в древнегреческой мифологии такого героя.

— Древняя Греция здесь ни при чем. Алад — шумерский ангел-хранитель. Так зовут моего пса. Вы, между прочим, тоже мне кое-что обещали.

— Что именно?

— Не делать за меня моей работы.

— Не сердитесь, — примирительным тоном сказала Аня. — Не могла отказать себе в удовольствии приобрести особую власть над Матросовым. Все-таки он мой куратор, а не ваш. Надеюсь, людей-пауков мы не будем заносить в наш список под номером восемь?

— Вы о скалолазах, которые заделывают дыры в стенах домов? Не будем, если не хотите.

— А ведь они мне не давали уснуть в течение часа.

— В таком случае нам придется записать сюда и ваш разбитый стакан.

Виктор снова опустил голову к бумаге:

— Давайте работать. Номер восемь — картинка из журнала «Искусство для искусства». «Астарол» — прочерк. Матросов. Номер девять — смерть фотографа. Здесь мы наконец можем поставить вопросительный знак в колонке «астарол». И кто это сделал — тоже вопросительный знак. — Виктор протянул листок Ане. — Прочтите все внимательно на случай, если я что-нибудь упустил.

— Вы упустили машину, которая преследовала меня на пустом шоссе по дороге от фотографа.

Виктор кивнул.

— Я вижу, вы сосредоточились. Водитель, который попал в аварию примерно на сороковом километре Дмитровского шоссе, был доставлен в Институт имени Склифосовского бригадой «скорой помощи».

— А как вы узнали это?

Виктор пожал плечами:

— Это оказалось несложно, потому что при водителе, который пострадал в автокатастрофе, не было найдено никаких документов. Любой из моих приятелей мог двигаться по этой дороге и оказаться этим водителем. На Дмитровском шоссе в тот вечер никаких других дорожно-транспортных происшествий не случилось. Зато на перекрестке в центре, рядом с киноконцертным залом «Пушкинский» столкнулись троллейбус и хлебный фургон. До водителя с неопасной травмой головы и до отсутствия у него документов никому в ту ночь не было дела.

— Я слышала про это столкновение у кинотеатра. По радио в такси.

— Так вот. В приемный покой Института Склифосовского наш водитель был доставлен почти одновременно с пассажирами троллейбуса. Если травма его действительно не опасна, он посидел там, пришел в себя и отправился домой, не дожидаясь, пока у него начнут выяснять подробности его биографии. Во всяком случае, будь я убийцей, поступил бы на его месте именно так.

— Так, значит, вы не узнали, кто это был и почему он меня преследовал, — протянула Аня разочарованно.

— Узнал только, что преследовал он вас на угнанном «Москвиче», который дышал на ладан. Что подкрепляет наши с вами сомнения в его законопослушности.

«Ничего себе! Старый раздолбанный «Москвич», который способен развить скорость ветра. Скорость нового «ягуара» по крайней мере — звучит заманчиво!» — подумала Аня, но вслух ничего не сказала.

Виктор вернулся к списку Аниных несчастий и украсил вопросительными знаками пустые квадратики против десятого пункта. Некоторое время он молча разглядывал получившуюся таблицу, рассматривал крестики, прочерки и вопросительные знаки.

— Все перечисленные события имеют связь, я чувствую это. Но как они связаны — уловить не могу. Какая-то мелкая, незначительная на первый взгляд деталь, которая может стать ключом к этому ребусу. Но она ускользает из моего поля зрения.

В голосе Виктора Аня ясно различала сомнение. Но ей-то, испытавшей все на собственной шкуре, уверенности, что связь существует, было не занимать.

Пусть эту связь назовут хоть мистической, но она есть. Если бы Аня вела дневник, то несчастные случаи попадались бы в этом дневнике на каждой третьей странице. В жизни таких совпадений не бывает. Каждой клеткой своего тела Аня ощущала надвигающуюся опасность.

Виктор отложил листок в сторону, откинулся на спинку кресла и вперил взгляд в стену напротив.

Аня не прерывала его размышлений, чтобы получить возможность полюбоваться его сосредоточенным профилем, четко очерченным на фоне светлого окна. Прядь блестящих темных волос упала на лоб Виктору. Пиджак цвета мокрых маслин подчеркивал белизну кожи, сквозь которую просвечивала голубая артерия на шее. Та самая артерия, которую перерезают, чтобы человек перестал дышать.

Аня тряхнула головой, чтобы избавиться от навязчивого желания поправить Виктору прическу.

— Вы еще ничего не сказали о свидетеле.

— Не сказал? — медленно произнес Виктор, не поворачивая головы.

Аня не отрывала взгляда от его шевелящихся губ. Слова доносились до нее откуда-то издалека, словно с того конца света.

— Я бродил по клинике, пытаясь убедиться, что водителя перевернувшегося «Москвича» там действительно нет. Знаете, есть такие дежурные сестры, которые на любой вопрос отвечают «я вам уже в сотый раз повторяю…»?

— Продавщицы в магазинах, приемщицы в химчистках, секретарши ответственных работников.

— И дежурные сестры в больницах.

— И дежурные сестры, — как эхо повторила Аня.

Сейчас он заколдует ее, как Снежная королева заколдовала Кая. Что воля, что неволя — все равно.

Виктор обернулся к Ане, и она встретила его ясный, живой взгляд.

— Ребята из областной прокуратуры побывали в клинике прямо передо мной. А это значит, что отпечатки, найденные неподалеку от дачи фотографа, соответствуют шинам автомобиля, который остался лежать колесами вверх» на Дмитровском шоссе.

— А… мои отпечатки? — осторожно спросила Аня.

— Вы, точно так же, как и я и как машина дежурной бригады, оставили машину прямо напротив калитки. Какие там отпечатки, каша из снега и грязи. А этот «Москвич» проехал чуть вперед и стоял в тени забора. Его следы не пострадали. Если с тех пор отпечатки не подпортила оттепель, думаю, они и сейчас красуются на снегу как новенькие. Вы сами могли убедиться, что зимой движение в дачном поселке не особенно активное. Никаких пробок в часы пик, ничего похожего на перекресток у «Пушкинского».

Аня напряженно размышляла, покусывая нижнюю губу.

— Как же могла милиция проехаться по следам автомобиля, если в доме произошло убийство? И еще я не могу понять, как вам удалось объяснить милиции свой звонок.

Виктор с рассеянным удивлением посмотрел на нее. Внутри его шла какая-то работа. Может быть, он пытался наконец поверить Ане, что совпадений не бывает.

— Хотите знать подноготную? — спросил он. — Собираетесь заняться написанием детективных романов?

Аня вздохнула.

— Да, хочу взять пару уроков оперативной работы. Вырасту большой и стану частным детективом.

Виктор усмехнулся:

— Нет никаких особенных профессиональных секретов. Просто нужно быть предприимчивым и уметь вызывать доверие у людей.

— То есть научиться лгать?

— Оскар Уайльд утверждал, что ложь и искусство — это одно и то же. Быть виртуозным художником — значит уметь виртуозно лгать.

— И как, интересно, выглядит муза этого искусства? Я полагаю, с лупой в одной руке и фальшивой бородой — в другой. Что вы наврали милиции?

— Позвонил от имени соседа. Просто подозрительному соседу показалось, что в доме фотографа что-то происходит. И не напрасно показалось. Видите, как банально. Все еще хотите заделаться детективом? — произнес Виктор. — Они, конечно, захотят побеседовать с бдительным соседом. Но для нас это уже не важно. — И добавил с неожиданным раздражением, снова повернувшись лицом к стене: — Мне совершенно не обязательно отчитываться перед клиентом за каждый мой шаг. Главное — достичь поставленной клиентом цели. Если бы фотограф был вашим мужем, который прячется на даче для того, чтобы изменять вам, я бы предъявил соответствующие фотографии. Извините за каламбур. Но это ваше убийство разрушило мой стиль общения с клиентом, которого я всегда строго придерживался. Мне необходимо четко представлять себе, чего вы теперь ожидаете от меня. От нашего агентства.

Аня была озадачена этой раздраженной тирадой. Виктор, казалось, опасался чего-то и возводил между собой и этим чем-то защитную перегородку. Виктор превращался для Ани во все более любопытную и привлекательную загадку. Его неподвижный четкий профиль напоминал Ане о сфинксе.

Аня свыклась с присутствием Виктора в своей жизни, он знал о ней почти все. А она о нем — ровным счетом ничего. Как бы ей хотелось представить себе его распорядок. Его домашние привычки и тайные увлечения. Или те веские причины, которые побудили его стать сыщиком. Но чтобы осуществить это технически, пришлось бы нанять еще одного частного детектива — следить за Виктором. Аню так развеселила эта идея, что она рассмеялась.

Виктор обернулся.

— Я больше не буду говорить вам, что хочу разобраться, что происходит с моей жизнью, — поспешно, но с твердостью в голосе произнесла Аня. — Я просто скажу, что хочу узнать, что произошло с моим мужем. Настоящим мужем, не гипотетическим. А на его измены мне наплевать. Что там с нашим свидетелем?

— Губин Анатолий Георгиевич, если я не ошибаюсь, работает у вас в аптеке.

— Да, — подтвердила Аня. — Один из моих охранников. Тот, которого я хочу уволить.

— Почему, если не секрет?

— Повод — его частое отсутствие в рабочее время. Последние три или четыре ночи его нет вообще.

— А причина?

— Причина, честно говоря, смутная. Мне не нравится его тяжелый взгляд. Откровенно говоря, у меня мороз по коже от его взгляда.

— Я полагаю, он немного влюблен в вас.

— И вы можете это доказать? — усмехнулась Аня. — Тогда я тем более его уволю.

— Последние три ночи ваш подчиненный провел в Институте имени Склифосовского. Он был в том троллейбусе и получил сотрясение мозга плюс вывих челюсти. Не хотите ему посочувствовать?

— Вот это да!

Аня прислушалась к себе — не кольнет ли совесть. Ее личные заботы затмили собой профессиональные обязанности. Ее работник чуть не погиб в автокатастрофе, а она понятия об этом не имеет. Но ничего внутри себя не нашла. Кроме облегчения от того, что Анатолия Георгиевича она в ближайшее время на работе не увидит.

Она пошлет кого-нибудь из девочек навестить его, передать фрукты и пожелания скорейшего выздоровления. А как только он выпишется из больницы — уволит его. Пора перестать позволять нелюбимым людям сидеть у нее на шее и манипулировать ее чувством долга.

Тоже мне — красный командир. Голова повязана, кровь на рукаве. В рабочее время нужно находиться в аптеке, а не в троллейбусах разъезжать.

Интересно, чтобы она думала, если бы охранник по несчастной случайности погиб в аварии?

— А почему вы заговорили об охраннике?

— Он и есть наш свидетель. — Виктор смотрел на Аню, и в глазах его горело детское желание произвести потрясающее впечатление.

Его желание исполнилось. Аня схватилась за сердце, чтобы не дать ему выпрыгнуть. Охранник не мог погибнуть — хотя бы ради торжества справедливости!

— Ваш охранник прогуливался от киоска с видеокассетами к киоску. Киоски в это время еще закрыты, он просто глазел на корешки. И видел, что красный «лендровер» припарковался в неположенном месте на противоположной стороне Нового Арбата. Водитель «лендровера» — ваш муж — открыл дверцу, чтобы выйти. Рядом с ним остановился фургон, из тех, что развозят хлеб, и заблокировал выход. Из фургона вышли двое мужчин. Описать охранник их не может — они все время находились к нему спиной. Один из них втолкнул вашего мужа обратно в машину, достал бутылку водки, сорвал крышку и, придерживая вашего мужа, засунул горлышко ему в рот.

— Вот откуда взялся алкоголь в его крови. Я же знаю, что за руль он пьяным не сел бы.

— Второй в это время возился под капотом. Скорее всего он перерезал шланги главного тормозного цилиндра. Это можно уточнить в ГАИ. Первый выбросил почти пустую бутылку на тротуар, второй завел «лендровер». Они хлопнули дверцей «лендровера», когда тот уже тронулся. Потом они развернулись против движения — никто не обратил на это внимания, им повезло — и уехали. А «лендровер» помчался, виляя на ходу, в сторону эстакады. Ваш муж, может быть, и справился бы как-нибудь с тормозами — в этой модели ручная коробка передач, если бы в его желудке не болталось пол-литра водки.

Аня молчала. Целых пять минут она не подозревала, какая адская смесь ненависти, жалости и предсмертной тоски может закипеть в ее сердце. Но пять минут прошли, Аня задрожала, и перед ее глазами «лендровер» стрелой пронесся по улице, пробил заграждение и огненным водопадом обрушился вниз, замерев перед резко тормозящим троллейбусом.

— В городе разбойничает банда на хлебных фургонах, — выдавила она, чтобы нарушить гнетущую паузу. — Почему Анатолий Георгиевич сам мне этого не рассказал?

— Возможно, вам покажется это неубедительным или даже смешным — он не хотел вас расстраивать. Вашего мужа, говорит он, все равно не вернешь. Какая разница, как именно он погиб? Автокатастрофа — звучит как-то гуманнее. Автокатастрофа — это все равно что наводнение или землетрясение. С ней можно смириться.

— Или Третья мировая война, — добавила Аня. — Это логика человека, который сам никого не хоронил. Да ведь он воевал, — вспомнила она, — ему не привыкать.

— Аня, вы злитесь на него, как на причину своих бед. А он ни в чем не виноват.

Аня вздохнула:

— Вы правы. Надо взять себя в руки.

В памяти у нее возникла голова охранника с выжженными лужайками залысин, его впалые сухие щеки, глаза, изучающие потолок, когда Анатолий Георгиевич по всей форме отвечает на ее вопросы. И те же самые глаза, налитые жестоким любопытством естествоиспытателя, который разрезает лягушку. Глаза, не отпускающие Аню в то время, когда она от него отворачивается.

Глава 9

Когда Аня вошла в аптеку, на посту охраны никого не было. Анатолий Георгиевич и Митя отсутствовали оба. Кто хочешь заходи…

На стуле Анатолия Георгиевича страницами вниз лежала развернутая книга. Название ее пряталось под газетной оберткой.

— А где Митя? — спросила Аня у Даши. Маша обслуживала клиента — двухметрового чернокожего в приспущенных джинсах, клетчатой куртке, из которой Маше вышло бы полдюжины курточек, и в капюшоне, надвинутом на глаза.

«Ничего себе, — подумала Аня, рассматривая эту удивительную картину. — Прямо как в Южном Бронксе».

— Митя вернется через минуту, — объяснила Даша. — Пошел за гамбургерами.

Аня вернулась к стулу Анатолия Георгиевича и еще раз посмотрела на развернутую книгу. Она лежала здесь, словно ее хозяин выглянул вместе с Митей на минутку за — как там их — гамбургерами. Газета, скрывающая название, была старой, пожелтевшей и обтрепанной на уголках. Аня наклонилась над книгой, пытаясь разглядеть дату. 1992 год.

Анатолий Георгиевич читал эту книгу не в первый раз. Или вообще не читал никакой другой.

Она подняла книгу со стула и обернулась к девочкам. Чернокожий наркоман налетел на Аню и принялся извиняться, глотая гласные:

— Извнте пожалста.

По лицу его, коричневому, как тропическая ночь, гуляла умильная улыбка. «Мавр сделал свое дело…», раздобыл свою дозу и теперь может уйти. Скоро ее аптека станет точкой на карте наркотуризма наряду с каким-нибудь «кофейным магазином» в Амстердаме, где продают марихуану всем желающим, или курильней опиума в Гонконге.

Аня кивнула, потирая ушибленное плечо. Парень вышел за дверь и быстро растворился в темноте позднего декабрьского вечера.

«Как быстрорастворимый кофе», — подумала Аня, но собственная шутка не развеселила ее.

— И у него тоже справка из милиции? — спросила она у девочек.

— Да, все в порядке, — ответила Маша и хихикнула. Вот кому было весело.

«Это все ушибленное плечо», — разозлилась Аня на собственную раздражительность и сразу же забыла о Маше.

С чужой книжкой в руке она прошла в кабинет. Сняла меховое пальто и переобулась. Села за стол и положила перед собой книжку.

От книги шел запах — острый запах лекарств, болезни, смерти. Впрочем, все они здесь пропахли этим делом.

Книга была брошюрой в газетной обложке, которую хозяин уже приклеил однажды скотчем. Аня сняла с обложки газету так осторожно, словно разворачивала преподнесенное ей обручальное кольцо на глазах у Взволнованного жениха.

Раймонд Моуди. «Жизнь после смерти», — гласило название. Оно ровным счетом ничего не говорило Ане. Она принялась листать книжку.

«Я чувствовал себя великолепно. Ничего, кроме безмятежности, спокойствия, легкости…»

«Я ощущал лишь теплоту и невероятное спокойствие…»

«Со всех сторон к месту аварии спешили люди… они попросту проходили сквозь меня!»

Это была книга о современном американском опыте умирания. Собеседники автора покидали тело в момент клинической смерти и по возвращении делились впечатлениями.

Их впечатления показались Ане до предела наивными. Умерший непременно встречал «светящееся существо», которое принимал за ангела. «Светящееся существо» могло развлекать и веселить его. Оно даже не было лишено чувства юмора. Оно было «забавным». Забавным, как кролик Багз Банни или дятел Вуди.

Автор был почему-то уверен, что все то ангел, что выглядит как ангел. Автор вместе со своими собеседниками считал, что «сатана» приказывает своим слугам следовать исключительно путем ненависти и разрушения.

Но автор выпустил из виду людей психически нездоровых, сумасшедших, маньяков, которые убивали всегда и единственно во имя «блага». И это в Америке, где серийные убийцы скоро начнут учитываться статистикой как новая социальная прослойка.

Все герои книги прямиком попадали в то место, которое они называли «раем» — и это был какой-то курорт счастья, комфортабельный отель наслаждения, зеленый лужок с удобной ямой для барбекю. Никакого суда или мытарств, тем более никакого ада.

Аня боялась, что те, кто видел после клинической смерти что-то мрачное и омерзительное, были настолько испуганы, что моментально позабыли свой опыт, вытеснили его за пределы сознания.

Что за подростковое чтение, удивилась Аня. Она была разочарована. Надеялась, что под истрепанной газетной обложкой скрывается что-нибудь посерьезнее, чем набор анекдотов из жизни (и смерти) образцовых американских налогоплательщиков с их бескрылыми и однообразными представлениями о тайнах жизни и смерти.

В дверь кабинета постучали, Аня накрыла взятую без спроса книжку своей сумочкой.

Вошел Митя, держа на вытянутой руке коричневый бумажный пакет с едой.

— Гамбургеры — настоящие горячие гамбургцы, жители города Гамбурга! — выпалил он свою традиционную незамысловатую остроту и шутовски поклонился.

Если бы в пакете у него были хот-доги, он бы сказал — настоящие горячие собаки.

Эта сцена была у них до мелочей отшлифована за несколько месяцев совместной работы.

Аня не ела гамбургеров и всей этой «мусорной» еды из закусочных и бистро. Берегла желудок, а заодно фигуру. В столе у нее всегда лежало завернутое в бумагу яблоко или апельсин. Фрукты и чай — вот все, что она могла употребить в пищу, находясь на работе. Текущих дел всегда было слишком много, чтобы думать о еде. О том, что голодна, Аня вспоминала только по дороге домой, в машине.

Митя ожидал какого-нибудь ответа вроде: «Человечины не употребляем». Тогда бы он спросил: «Находите эту пищу тяжелой для печени?» И так далее.

— Спасибо, — сухо отказалась Аня и нарушила ритуал подношения пищи начальнику. — Проходите, Митя, мне нужно поговорить с вами.

Митя приподнял брови, но ничего не спросил.

— Садитесь, — кивком головы Аня указала ему на стул против себя.

Митя сел и водрузил пухлый пакет со съестным на колени. Жирные пятна уже начали проступать сквозь оберточную бумагу, но, кажется, судьба брюк больше беспокоила Аню, чем их хозяина.

— Это касается Анатолия Георгиевича, — произнесла Аня, завороженно глядя, как масляное пятно подбирается к штанам Мити.

— Его снова нет, — ответил Митя, преданно глядя на начальство. В его преданности никогда не было ничего от служебной собаки, и это очень нравилось Ане.

— Я знаю. А вас это не беспокоит?

Митя пожал плечами:

— Приболел человек. С кем не бывает.

— За пределами аптеки вы общаетесь с ним, перезваниваетесь?

Митя отрицательно помотал головой:

— С ним …э-э… затруднительно общаться, я бы сказал. Да просто невозможно. Он молчит как пень. Есть такие люди — ничего из них не вытянешь. Ему бы в шпионы пойти — отличный шпион выйдет.

Аня помолчала. Ничего неожиданного в ответе Мити она не услышала.

— Анатолий Георгиевич действительно сейчас в больнице. Помните аварию рядом с киноконцертным залом «Пушкинский»? Он был в том троллейбусе.

— Ух ты! — Митя присвистнул.

— Но ничего страшного с ним не произошло. Сотрясение мозга. Думаю, через пару дней его выпишут.

— И он снова вольется в наш маленький, но дружный коллектив, — закончил Анину реплику Митя с дурацкой радостью в голосе.

— Не думаю, — оборвала его Аня. — Об этом я и хотела с вами поговорить. Я собираюсь уволить его. Рассчитать, когда он выпишется, чтобы оплатить ему больничный, — и избавиться от него.

— Ух ты! Почему?

— Полагаю, мне не обязательно вам объяснять это, Дмитрий. Мы обсуждаем этот вопрос не на собрании трудового коллектива.

Митя смущенно кивнул и захрустел оберточной бумагой, перекладывая пакет со снедью на другое колено, чтобы запачкать и эту штанину — для общего равновесия в природе.

— Единственное, что я хотела узнать у вас, — не будете ли вы возражать против его увольнения. Все-таки он ваш напарник, вы сработались.

Митя опустил глаза.

— Да мне что за дело… «Сработались!» Толик мне не брат и не сват.

Аню резануло по сердцу имя Толик. Впервые в ее присутствии так назвали кого-то еще, кроме ее погибшего месяц назад мужа.

— Так, значит, вы не возражаете? Отлично. Можете идти работать.

Митя поднялся, аккуратно пододвинул стул на место и открыл дверь.

— Подождите, Митя. Я совсем забыла.

Митя обернулся:

— Сейчас, только девчонкам гамбургеры отдам. А то они совсем остынут.

Настоящие горячие жители города Гамбурга. Аня испытала укол стыда, потому что гамбургеры совершенно точно уже совсем остыли.

Митя вернулся через минуту с пустыми руками. На коленках его расплылось по небольшой жирной Австралии, если вспомнить, как Австралию изображают на картах. Ничего австралийского на своих брюках Митя не замечал. Садиться он не стал.

— Я прошу вас, чтобы вы навестили Анатолия Георгиевича, — обратилась к нему Аня, не в силах оторвать взгляда от испорченных брюк.

Грязь, прорехи, пятна на одежде разбивали ей сердце. Если бы Митя заметил этот взгляд, он имел бы полное право обвинить начальницу в сексуальном домогательстве. Но ничего такого Мите в голову не могло прийти. Секс — это одно, а начальство — совсем другое, и вместе им не сойтись. Аня, загипнотизированная пятнами, едва не выпустила из головы причину, по которой позвала Митю.

— Кажется, у Анатолия Георгиевича никого нет, кроме нас с вами.

— Ладно, — согласился Митя.

Аня полезла в сумочку за бумажником. Достала оттуда одну купюру достоинством пятьдесят рублей и пять бумажек по десять.

— Купите ему икры, фруктов, какой-нибудь хорошей рыбы — это для мозга хорошо. Думаю, ста рублей хватит?

— Конечно, не беспокойтесь. А где он лежит?

— В Институте скорой помощи имени Склифосовского. Знаете, где это?

Митя подмигнул:

— Кто ж из нас, самоубийц-неудачников, не знает Институт имени старика Склифосовского! А в какой палате?

Аня поморщилась от Митиной шутки.

— Не знаю. Спросите в регистратуре.

Митя взял деньги и вышел.

Анина сумочка по-прежнему лежала поверх книжки Анатолия Георгиевича. Аня снова обернула книжку газетой и сунула в верхний ящик стола. Отдаст, когда будет рассчитывать охранника.

Ей до смерти хотелось поговорить с кем-нибудь, кто видел, как убивали ее мужа. Растравить раны, насладиться горьким напитком затухающего горя и одновременно подпитать свою жажду мести. Поговорить с кем угодно. Но только не с Анатолием Георгиевичем.

Пусть с ним разговаривает заслуженный следователь Орешин.

Как ответили Ане по телефону районного отделения, следователь Орешин из отпуска еще не вернулся. Но как только он вернется, думала Аня, дело об убийстве, по логике вещей, отправится в прокуратуру.

Незаметно подобрался Новый год.

В один обычный зимний рабочий день Аня вошла в аптеку и увидела, как Митя, балансируя на шаткой стремянке, укрепляет гирлянду из разноцветных лампочек под потолком. Из двух широких ваз, установленных на прилавке, торчали и распространяли по аптеке праздничный лесной аромат лохматые сосновые лапы. Маша и Даша крепили к ним разноцветные блестящие шары и вполголоса высказывали друг другу сомнения в наличии у каждой из них художественного вкуса.

День сразу же перестал быть обычным.

Аня знала, что вазы были принесены девочками из дому и гирлянды с игрушками они тоже сами где-то раздобыли, не рассчитывая на соответствующие указания забывчивого руководства.

Теплая волна благодарности затопила ее сердце. Нужно обязательно для них что-нибудь придумать.

Аня проснулась на следующий день в половине второго, потому что засиделась на работе до утра. Какой-то приятный сон ей снился или какие-то ласковые чудеса произошли вчера? «Ах, — вспомнила Аня, и сердце ее сладко задрожало. — Скоро Новый год».

Сегодня она отправится по магазинам — покупать подарки всем, о ком только вспомнит.

В магазинах толпился народ. К прилавкам было не протиснуться, а очереди в кассу вились чуть ли не с улицы. Как в старые времена. А ведь до Нового года оставалось еще две недели.

Всюду Аня замечала признаки надвигающегося праздника — елочная хвоя под ногами, новогодние скидки, мягкие, светящиеся от новых надежд и ожиданий лица покупателей и продавцов. Аня чувствовала себя в гудящей и пульсирующей предновогодней толпе как рыба в воде.

Но ни на одну секунду Аня не забывала, что кто-то, кого она не знает и знать не хочет, сейчас следит за ней. Перекатывает рукой по карману баночку с чудо-снадобьем, панацеей двадцатого века. А снадобье перекатывается себе, терпеливо выжидая возможности полакомиться чьей-нибудь душой.

Это ощущение сделалось постоянным фоном ее жизни, снов, мелких бытовых забот и ночных дежурств в аптеке. Даже если ее враг не стоит в одной очереди с ней — ей тесно, душно с ним в одном городе, будь он сейчас хоть на другом его конце.

Аня начала замечать признаки ожесточения в своем сердце, окружающие стали вызывать у нее подозрения — каждый встречный мог оказаться причастным к астаролу.

Но сейчас, кажется, ожесточение отступило. С тех пор как она увидела елочные шары, Аня смягчилась.

Аня выбрала для собак Наташи и Алика два шикарных ошейника из мягкой желтой кожи, отделанных накладками из тусклого металла под черненое серебро. И от души веселилась про себя, думая, насколько двусмыслен этот подарок.

Маша и Даша получат по набору для принятия ванн и уходу за кожей после ванн из магазина «Soap Berry» — пряные и дурманящие голову запахи пробивались даже сквозь герметичную подарочную упаковку, где в корзинке тесно прижимались друг к другу пузырьки и флакончики.

За этими перетянутыми золотистой лентой корзинками — одна зеленая, другая красная, пахнут по-разному — пришлось отстоять минут двадцать, прежде чем впустили в магазин. Но очередь не тяготила Аню. Ей было приятно хоть чем-нибудь пожертвовать ради своих внимательных и заботливых подчиненных.

Мите она бы купила новые брюки взамен испачканных гамбургерами, если бы знала его размер.

Аню не смущало сейчас то, что подарок может показаться подчиненному вызывающим. Она сама чувствовала, что душа ее расслабила жесткие путы профессиональной дисциплины, в которых Аня держала ее всегда, когда дело касалось работы. Расслабила и высвободилась из них.

Для Мити Аня выбрала португальский портвейн в приземистой пузатой бутылке с длинным тонким горлышком и прозрачным зимним пейзажем Брейгеля-старшего на коробке.

Даже для Анатолия Георгиевича судьба послала ей подарок — тисненую кожаную обложку для книг с закладкой и медной застежкой, как у древних манускриптов.

Для родителей Аня выбрала дюжину сверкающих английских ножей разной формы и назначения из легированной стали, с деревянными ручками в виде индийских слонов и резьбой на широкой подставке — картинки из колониальной жизни: охота на тигра, восстание сипаев и многое другое, что Аня помнила по сказкам Киплинга.

Аня перебирала в уме всех своих знакомых, кому еще купить что-нибудь приятное. Вспомнила о Матросове и прыснула, представив, как дарит ему обернутую в цветную бумагу плеть из секс-шопа.

В одной из витрин лежала роскошная ронсоновская массивная зажигалка с выгравированной гоночной машиной начала века. Гравировка была такой тщательной, что Аня разглядела номер участника — 32 — и даже выражение удали на лице гонщика в расстегнутом шлеме.

Это было произведение зажигалочного искусства. Аня не удержалась, вошла внутрь и попросила продавца показать ей зажигалку.

Зажигалка приятной тяжестью легла в ладонь. Аня сжала кулак и разомкнула его. Еще раз полюбовалась беззаботным гонщиком в сползающем с головы шлеме.

— Прекрасный подарок для вашего мужа, — улыбнулся Ане молодой продавец.

— Вы правы. — Аня осторожно опустила зажигалку на стекло прилавка и вышла из магазина.

Подарков покупать было больше некому, никого в ее жизни, кроме сослуживцев и Наташи с Аликом, не осталось. Чтобы приглушить чувство горького недоумения, Аня сделала подарок себе — комплект нижнего белья от «Cotton Club», больше похожего на наряд для бала.

Она обернет его в подарочную бумагу, перевяжет серебристой лентой, спрячет под елкой — если, конечно, найдет в себе силы нарядить елку, если ей это позволят! — и померяет ровно в одну минуту первого, первого января 1999 года, не раньше.

Аня отвезла покупки домой, выгрузила их и поехала на работу.

В аптеку она вошла, как в сказочную пещеру. Двое мальчишек-посетителей со справками из милиции, зажатыми в кулаках, как завороженные следили за мерцающей жизнью разноцветных лампочек.

Ане так хотелось, чтобы до Нового года ее оставили в покое, дали сохранить удивительное детское ощущение безопасного и ласкового мира вокруг, которое ее посетило при выборе подарков.

Митя проскользнул в Анин кабинет вслед за ней.

— Все оказалось гораздо серьезнее с головой Анатолия Георгиевича.

— Вы были у него? — До Ани еще не дошел смысл сказанного Митей.

— Да, навестил. И разговаривал с врачами.

«Какой молодец», — подумала Аня, а вслух произнесла:

— Что же с его головой?

— Тромбы, они там на каждом шагу.

— Где? — не поняла Аня.

— Ну, я не нейрохирург. Мне показалось, что в коре головного мозга. Его лечащий врач сказал, что это чудо, что он до сих пор жив. А перед этим спросил, кем я прихожусь Анатолию Георгиевичу. Таких вопросов при обычном сотрясении не задают. Ему еще неделю будут анализы делать, томографию и все такое. Но по лицу врача я понял, что Анатолию Георгиевичу уже не выбраться из больницы. Разве что еще одно чудо произойдет.

— Вот видите, — промолвила Аня и не узнала свой голос, — он не вольется снова в наш маленький, но дружный коллектив.

«Бедный, — подумала она, не находя в себе жалости. Только внутренний озноб, холодок под сердцем от соприкосновения с историей безнадежной болезни. — Нужно будет навестить его, вернуть книжку. Может быть, «Жизнь после смерти» — это то, в чем Анатолий Георгиевич больше всего сейчас нуждается».

А в чем нуждалась Аня?

Она набрала служебный номер Виктора, но никто не снял трубку. Впрочем, сейчас достаточно поздно даже для самой добросовестной секретарши. К тому же праздники на носу. В преддверии Нового года все расслабляются, Аня прекрасно знала это на собственном профессиональном опыте.

Глава 10

15 декабря выдался днем пасмурным и ветреным. Вернулись заморозки. Ветер гнал низкие рыхлые облака к югу, а над облаками стояло неподвижное небо цвета грязного городского снега, без всякого намека на солнце.

Чтобы отправиться на кладбище, Ане нужно было одеться потеплее.

Сегодня исполнилось сорок дней со дня гибели Толика. Аня сначала было решила пригласить с собой Наталью и Алика, чтобы разделить с ними тяжесть поминок и вообще поболтать — об их поездке, о планах на будущий год. Они давно не виделись. Но потом раздумала. Поездка на кладбище — это не увеселительная прогулка.

Как только Аня миновала распахнутые навстречу всем скорбящим о потере ворота кладбища, ветер утих и взамен посыпался сухой мелкий колючий снег, словно здесь была невидимая граница между миром живых и всех остальных. Да она здесь и была.

Шорох снега, который валился, как манная крупа из дырявого мешка, был единственным звуком, нарушающим тишину в месте вечного упокоения.

Аня нашла свой участок — она так и думала про него: «Где же мой участок?», — почти не запутавшись среди свежих, промерзших холмов и запорошенных снегом искусственных букетов.

Прошла внутрь ограды, присела на корточки, уперевшись спиной в обледеневшие металлические прутья, которые уже успели поверх лазурно-голубой краски покрыться местами рыжеватой патиной ржавчины. Присела, чтобы оказаться глазами вровень с именем мужа, выбитым на камне.

Вытащила из пластикового пакета бутылку водки и бумажный стаканчик. Развернула бутерброд с холодной телятиной. Налила в стакан водки на два пальца, прислонила бутылку к ограде и выпила из стакана не закусывая. Воробьи уже терзали рядом с ней беззвучно кусок мяса, хлеб их не интересовал.

— Мне так жаль, Толик, — произнесла Аня хриплым шепотом и погладила ладонью твердую, сморщенную корку снега перед надгробным камнем, которую покрывала сверху снежная крупа. — Мне так жаль. Ты прости меня, если можно.

Один из воробьев уселся прямо на горлышко бутылки, та пошатнулась и опрокинулась. Водка с утробным бульканьем полилась на снег, не оставляя на нем никаких" следов.

Аня поднялась с затекших ног, вышла за ограду и отряхнула пальто.

Покинув кладбище, Аня побрела куда глаза глядят. Машину она оставила у подъезда, так как предполагала сегодня употреблять алкоголь. Не напиваться до беспамятства, чтобы иметь возможность разрыдаться на плече у незнакомого соседа по барной стойке. Но все же немного выпить.

Начало смеркаться. Сквозь снежную крупу в двадцати шагах впереди Ани замаячили огоньки, складывающиеся в безыскусное название «Бар».

Внутри было светло и накурено. Четверо из пяти посетителей повисли как приклеенные на игровых автоматах. Пятый наклонился, сидя за стойкой, над своим почти пустым бокалом пива. Звуки синтетических взрывов и выстрелов переполняли кафе и вырывались наружу вместе с дымом через распахнутые форточки.

Аня заказала пятьдесят грамм «смирновки» и банку тоника. Выпила горькую водку и запила горьким тоником. Затем купила жетон у бармена и с недопитой банкой в руке направилась к автомату «Формула-2». Села на высокий табурет, недопитую банку тоника поставила рядом с собой на консоль и опустила жетон в прорезь.

Автомат приветливо замигал и издал хриплую мелодию. «Выберите режим». Аня выбрала модель автомобиля, тип трассы, дождалась, когда кто-то невидимый за пределами экрана махнет флагом в красно-белую шашечку. И сразу же набрала максимальную скорость.

Несмотря на выпитую водку, Аня избегала одного подвоха трассы за другим, ловко вписывалась во все повороты, обгоняла соперников и одновременно успевала разглядывать проносящийся за окнами ее автомобиля пейзаж: леса, поля, даже краешек моря на одном из поворотов, который мелькнул вдалеке за желтой песчаной полоской берега.

Из-под колес летели камни и сыпались искры, двигатель гудел, как рой разъяренных ос.

Маневрируя между двумя машинами, проскользнула под эстакадой, обогнала их. И разорвала лобовым стеклом черную финишную ленточку.

Автомат разразился механическим торжественным маршем. По химической зеленой траве к Ане бежали люди, потрясая венком победителя.

Аня глотнула тоника и огляделась по сторонам. Все посетители бара не сводили с нее глаз.

Она слезла с табурета. Сигаретный дым начал жечь и выедать глаза. Ей захотелось уйти отсюда.

Экран автомата на мгновение погас и снова зажегся, воспроизводя мелодию «Тореадор, смелее…» и сияя предупреждением «Призовая игра».

Аня отвернулась и направилась к выходу.

— Эй! Дамочка! Вы позволите доиграть за вас? — услышала она вопрос, обращенный к ее спине.

Аня обернулась.

— Да, конечно. — И замерла, словно обледенела.

Кожаная куртка, спортивные брюки с вытянутыми коленками, нечищенные ботинки. Сонный взгляд из-под низкого лба. «Не может такого быть», — Аня пыталась ухватиться за эту жалкую, неуверенную мысль, хотя она уже знала, что может. Что это произошло.

Ее ответа дожидался приятель «безумного профессора» с накладными усами, его телохранитель, поверенный его преступных и гибельных тайн.

Аня попятилась.

— Так можно или нет? Эй!

Не дожидаясь ответа, «кожаная куртка» уселся на табурет и принялся лупить по клавишам.

Аня выбралась наружу.

Если он узнал ее, то не подал ни малейшего виду. А может быть, наоборот, он хотел ей дать понять, что всегда поблизости. Напомнить о своем покровителе и об астароле. Еще одна небольшая порция страха в наказание за непокорность. И еще один намек на сделку, которая не состоялась, но еще может состояться.

Если так, то момент они выбрали самый подходящий — сорок дней со дня убийства Толика. Дождались, пока она выйдет с кладбища, и подмигнули: «Помнишь о нас?»

Аня пятилась, пока не наткнулась спиной на телефонную будку.

Войдя внутрь, она принялась набирать номер детективного агентства. Диск был холодным как лед, обжигал пальцы, соскакивал. Аня путала цифры, пока не набрала нужные. Чтобы убедиться, что трубку на том конце никто не снял и через десять гудков. Да что это агентство, разорилось, что ли?

Аня оглянулась по сторонам. Если молодой помощник Сева, как всегда, приглядывает за Аней, он должен быть неподалеку. Но в вечерних сумерках, дополненных снегопадом, ей Севу не разглядеть.

Дверь бара распахнулась, и оттуда вывалился Анин знакомый, об обстоятельствах первой встречи с которым Аня хотела бы забыть навсегда. Вернее, его вытолкали пинками. Он шлепнулся на колени и громко выругался, обращаясь к кому-то невидимому, кто уже захлопнул дверь бара.

Аня следила за происходящим сквозь стекло телефонной будки. Должно быть, ему повезло сегодня. Выиграл кучу денег на игровом автомате. А хозяева заведения не пожелали с деньгами расстаться. Или он как-то смошенничал — если, конечно, возможно обмануть автомат.

Аня вспомнила, как странно смотрели на нее все, кто был в баре, когда автомат выдал призовую игру. Возможно, призовая игра выпадает здесь раз в сто лет.

Парень встал и отряхнул брюки. Затем повернулся лицом к двери и пнул ее изо всех сил ногой. Дверь задрожала, и толстое стекло со звоном посыпалось на снег.

Дверь тут же снова открылась, и на улицу выскочил бармен. Но парня — Аня изумленно заморгала — уже и след простыл.

Идея проследить за ним отпала сама собой.

Но тот факт, что парень в кожаной куртке существует, что он не плод игры ее переутомленного воображения, лишил Аню всякой надежды, что история с астаролом сама собой, потихонечку сойдет на нет, рассосется. К Ане вернулось ощущение тесноты и духоты от мысли, что она пребывает в одном городе с двумя торговцами астаролом, словно ее заперли с ними в одной телефонной будке.

Аня выскочила наружу и посмотрела на часы. Потом сунула в рот пару подушечек мятной резинки. Хмеля в ее голове не было и в помине, но запах алкоголя мог иметь место.

Ей пора было на работу — знакомиться с новым куратором ее ночной аптеки.

О том, что куратор у Ани сменился, ее поставили в известность еще вчера. Ей позвонила секретарша — должно быть, та самая, что позволила Виктору подменить журнал «Искусство для искусства».

Новость Аню ничуть не удивила. Газеты пока молчали о тайном увлечении высокопоставленного чиновника мэрии, видного общественного деятеля Василия Петровича Матросова. Но ждать скандала, очевидно, осталось недолго, в этом Аня была уверена.

Впрочем, скандал могли предпочесть замять. И уволить Матросова потихоньку. Номер журнала «Искусство для искусства» с компрометирующей Аню фотографией на внутренней стороне задней обложки стал последним.

«Вот так-то», — подумала Аня мстительно, когда выслушала секретаршу, и изъявила полную готовность принять у себя в ночной аптеке нового куратора, дабы тот смог ознакомиться с делами.

Куратор ожидался сегодня в восемь. Правда, Аня не рассчитывала, что второй будет лучше первого. Хорошо, если не хуже, не навязчивее.

Внешне Иван Иванович оказался полной противоположностью Василия Петровича. Худощавый, подтянутый, с пружинистой походкой — из теннисистов с государственным мышлением, решила Аня.

Густые волосы без намека на седину, зато с явным намеком на некоторую либеральную пышность. Тщательно подстриженные, черные как смоль тонкие усы. «Не красит ли он их?» — мелькнула у Ани в голове веселая мысль. Такие усы больше подошли бы сутенеру. Иван Иванович выглядел и держался моложе своих лет. И был гораздо моложе своего предшественника Василия Петровича.

Аня провела его в кабинет и предложила кофе или чай. Новенький отказался и пожелал сразу же перейти к делу.

Аня в двух словах пересказала Ивану Ивановичу суть проекта «Ночная аптека». По лицу его было видно, что он слушает все это не в первый раз, однако слушал, не ослабляя внимания. «Не спать на посту», — говорил Ане его взгляд сторожевого пса.

Ивана Ивановича интересовало, как много пациентов — он так и выразился: «пациентов» — проходит через Анину аптеку за ночь. Их пол — по преимуществу, — возраст, социальный статус. Как часто лекарства поступают в аптеку и из каких источников.

Понравилась ли аптека представителям голландского гуманитарного фонда, были ли у них замечания. Голландцы интересовали Ивана Ивановича более всего. Еще бы, ведь это они будут выплачивать ему премии за вклад в тотальную гуманитаризацию современного общества.

Ни одного нерабочего вопроса Иван Иванович не задал, и уж тем более не стал приглашать Аню поужинать, сопровождая приглашение подмигиваниями и ужимками поистрепавшегося героя-любовника, как это практиковал в свое время Василий Петрович.

Зато Иван Иванович то и дело подкручивал свои смоляные усы, и это смешило Аню, сбивало с серьезного настроя, который она пыталась всеми силами перед новым куратором изобразить.

После беседы Аня принесла ему журнал, где девочки регистрировали всех «пациентов», номера их справок и указывали, сколько и каких «лекарств» выдано. Новый куратор обратил особое внимание, что старый добрый морфин пользуется гораздо большей популярностью, чем метадон, трамал и другие средства для снятия абстиненции.

Закончив с журналом, Иван Иванович прошелся по аптеке с видом нового хозяина. Выдвинул пару ящиков, заглянул под прилавок. Задрав голову, осмотрел новогоднее разноцветное сумасшествие под потолком, устроенное Митей.

— Как насчет пожарной безопасности? — спросил он, не поворачиваясь к Ане и имея в виду гирлянду.

Ане стало понятно, что новенький берется за дело всерьез. Интересно, знает ли он о «жучке» в ее телефоне и обо всем, что этот «жучок» за собой волочит? Платит ли ему Лавка те деньги, которые раньше за конфиденциальность получал Матросов?

Иван Иванович попросил Аню изложить ее рассказ еще раз, но в письменном виде. Высказать жалобы и пожелания.

И на прощание пообещал:

— Нового охранника мы вам подберем.

Он уже был в курсе, и это неожиданно разозлило Аню. Если бы Иван Иванович хотел сохранить Анину симпатию, последнюю фразу ему лучше было не произносить, да еще с таким энтузиазмом в голосе. Но кажется, на Анину симпатию Ивану Ивановичу было наплевать.

Новая метла по-новому метет.

«Новая метла» двинулся в сторону выхода из аптеки и столкнулся в дверях со старым охранником Митей и его промасленными свертками от «Макдоналдса». Низкорослый Митя въехал своей головой высокому и стройному, как молодая сосна, Ивану Ивановичу прямо в солнечное сплетение, но свертков из рук не выпустил.

Аня впилась взглядом в лицо нового куратора, ожидая, что тот поморщится от боли или хотя бы нахмурится. Ничего подобного. Все та же вера в неизменный поступательный прогресс всего человечества.

— Ну что ж, выздоравливайте… — произнес он и лишил аптеку своего величественного присутствия.

Верно, он принял Митю за одного из «пациентов».

Митя повертел головой без шеи и с ошарашенным лицом уставился на Аню.

— Теперь и такие к нам захаживают за дозой?

Аня расхохоталась. До чего же он забавный, этот Митя. И как похож на ярмарочного Петрушку, который подкачал мышцы в спортзале.

— Нет. Это наш с вами новый куратор. Поздравляю вас, Митя.

— Тогда и я вас. — Митя заулыбался. Ему все равно было, чему радоваться.

Ане ничего не оставалось, как сесть за писанину для Ивана Ивановича.

«Вы лучше напишите», — так говорят дежурные в отделении милиции какому-нибудь перепуганному пострадавшему от грабителей или драчунов.

И вот Аня берет листок, снимает колпачок с авторучки и пишет:

«31 октября 1998 года, — она отлично помнит, что тридцать первого, потому что Толик погиб 5 ноября, ровно через пять дней, — два ряженых мерзавца вошли ко мне в аптеку через черный ход…»

Или так:

«Для контроля над наркотиками, которые золотым дождем проливаются на мою аптеку с фармацевтических заводов, в телефоне установлен «жучок»…»

Перед Аней вдруг ясно нарисовалась чудовищная картина полной зависимости от посторонних ее частного предприятия. Картина, в которой она сама себе подыскала место. А ведь еще недавно это была ее собственная аптека, в которой она была хозяйкой. Как же она дала себя уговорить?

Аня включила компьютер, создала файл и принялась барабанить пальцами по клавишам.

«Система учета выдаваемых пациентам лекарств состоит в следующем…»

Из принтера выползли три страницы, и Аня отправила их по факсу — одну за другой.

Самое удивительное, что факс в кабинете Ивана Ивановича не стоял на автомате. В одиннадцать часов вечера секретарша сняла трубку и приняла Анино послание.

— Иван Иванович сейчас ознакомится с вашим факсом и, если что, перезвонит, — произнесла женщина любезным голосом. Сквозь любезность явственно проступали усталость и нервозность.

«Новая метла…» — подумалось снова Ане. Еще немного, и она затоскует по Матросову с его заботой о собственном кошельке и не более.

Звонка Ивана Ивановича она, естественно, дожидаться не станет. Не таким уж легким был у нее сегодня день.

Девочки и Митя справятся тут сами.

Аня надела меховое пальто и, распростившись со всеми, зашагала в сторону метро.

Нужно заранее предупредить Ивана Ивановича, что последний в ее аптеке рабочий день в этом году — 29 декабря. Ее подчиненные будут встречать Новый год там, где им захочется, а не на работе, в компании заблудившихся в наркотическом раю овечек. С него станется звонить ей за полчаса до полуночи и требовать очередной отчет.

— Знаете что… — бормотал Ане в самое ухо длинноволосый шатен с гарвардской трехмиллиметровой щетиной, немного запинаясь в тех местах, где на письме принято ставить знаки препинания. — Знаете что?.. Если бы каждый из присутствующих, кто имеет на это право, пришел сюда в форме, вы бы подумали, что оказались на празднике в честь Дня милиции.

Длинноволосый шатен улыбнулся Ане заговорщически и подмигнул. Она знала этого человека — по крайней мере в лицо. Владислав Артемьев, один из консультантов-ведущих телешоу «Несчастный случай». И что за несчастный случай усадил его рядом с Аней, надоумив хрипло нашептывать ей без конца свои ехидные комментарии происходящего?

Легкий, но уловимый аромат водки исходил от него. Галстук он уже расслабил и верхнюю пуговицу рубашки расстегнул. Очередь была за брючным ремнем, но Аня надеялась, что до этого дело не дойдет.

Мэрия праздновала год успешной работы проекта «Ночной город». Вечер шел по традиционной схеме — торжественные отчеты-доклады, благодарности и поощрения — свою грамоту Аня спрятала в сумочку, безжалостно сложив вчетверо — и фуршет. Приватные разговоры вполголоса, шампанское «Надежда», пиво «Хольстен», рыба, салат «Столичный»…

На таких фуршетах Аня бывала неоднократно. Преимущество их состояло в том, что, сделав глоток шампанского по долгу службы и приличий, можно незаметно улизнуть. Не отягощать себя пустыми разговорами со случайными людьми, не отягощать желудок салатом «Столичный».

Но в этот раз Ане не повезло. С дежурным бокалом она присела на кончик кресла, стоявшего у стены конференц-зала, в котором устраивался праздник. Осмотрелась — новый куратор Иван Иванович, единственный Анин знакомый, был занят разговором с крепким мужчиной без галстука, в синем костюме довольно спортивного покроя на грани дозволенного.

Аня не могла со своего места услышать, о чем идет речь. Зато она видела, как эмоционально разводит по сторонам руки мужчина в спортивном костюме в ответ на сдержанные реплики Аниного нового куратора. Словно Иван Иванович не верит своему собеседнику, до чего большую рыбу тот поймал в прошлую субботу.

— Это Сериков, начальник ночной службы спасения, разведен, ребенок живет с женой. Может находиться под водой в течение семи минут, — перехватил Анин взгляд Артемьев, незаметно для нее выросший из-под земли.

От неожиданности Аня едва не выронила бокал и посмотрела на подкравшегося собеседника широко открытыми глазами.

— Вы что же, из брачной конторы? — спросила она, уняв дрожь в руках. — Рекламируете своих клиентов?

Артемьев на мгновение прикрыл глаза ресницами и улыбнулся, как человек, который знает Анину тайну, но не собирается никому выдавать ее. Чуть позже Аня поняла, что подмигивания, понимающие улыбки и прочие ужимки «отца русской демократии» в условиях глубокой конспирации — его фирменный стиль.

— Да нет, он был у нас на шоу. Надеюсь, вы смотрите «Несчастный случай»?

«Скорее всего Сериков убеждает чиновника в необходимости приобретения какой-нибудь специальной аппаратуры», — подумала Аня.

Оба собеседника вдруг одновременно дернули головами в сторону Ани, но, встретившись с ней взглядом, смущенно отвернулись.

«Если, конечно, они не говорят обо мне, как мы сейчас говорим о Серикове».

— Между прочим, Сериков-младший является постоянным клиентом вашей аптеки, — прервал Анины размышления незваный сосед. — Вот так-то… — И он снова подмигнул, затем обвел медленным взглядом весь зал. — Все они были у меня на шоу. Я знаю всю их подноготную: какими духами пользуются их жены, каким спиртным напиткам отдают предпочтение их дети, и даже — как звали всех их проклятых хомячков, которых им дарили родители в детстве. Ну как? — Артемьев посмотрел на Аню и подмигнул.

«Может быть, это нервный тик», — подумала Аня. Она поняла, что Артемьев приехал на вечер уже полупьяным. И сейчас с помощью напитков скромной крепости в сочетании с выпитой накануне водкой пытается довести себя до бесчувствия.

Присутствующие на празднике, разделившись на группы по трое, четверо, разговаривали друг с другом вполголоса, потягивали из своих бокалов. Ане казалось, что громкий шепот шоумена Владислава Артемьева можно слышать на десять метров вокруг. Она смотрела прямо перед собой, делая вид, что Артемьева не существует. Чтобы их не приняли за давних знакомых.

Но на них, кажется, никто не обращал внимания. Аня искала и не находила веской причины, по которой стоит так напиваться человеку, чье лицо знают миллионы телезрителей. Кроме одной причины — алкоголизм.

— Хотите, расскажу вам про любого из них? А вы потом, — Артемьев глотнул пива, вслед за чем икнул, — шантажируйте его на здоровье.

«Показаться бы ему вот таким в его собственном эфире», — раздраженно подумала Аня. Впрочем, она не права. Даже телезвезда имеет право на частную жизнь. Хочет напиться — его личное дело. Аня привстала, надеясь выскользнуть из зала и избавиться от алкогольных откровений Артемьева. Но Артемьев дернул ее за локоть и усадил обратно.

— Сидите, сидите, я сам принесу. — Он многозначительно повел бровями, встал и двинулся в сторону стола с напитками. Равновесие, хоть и с трудом, но давалось ему.

Тут бы Ане и удрать, но она поспорила сама с собой: Артемьев на обратной дороге, сосредоточив внимание на бокалах, оступится и растянется на паркетном полу. Поспорила — и сама себе проиграла. Белый пиджак с едва заметной серой клеткой, голубая рубашка, серый блестящий галстук, длинные блестящие волосы — Артемьев был наряден, как молодой жених, и так же пьян. Но стула ногой не зацепил, даму, оказавшуюся на его дороге, аккуратно обогнул и с бокалами в руках снова сел рядом с Аней.

Аня приняла бокал, облокотилась о спинку кресла и смирилась со стихийным вниманием, которое обрушил на нее одну элегантный пьяный телеведущий.

— А вот был у меня недавно на передаче один занятный тип — частный детектив…

Аня выпрямилась в кресле, но не произнесла ни слова. Только очень медленно, как в замедленной съемке, начала поворачивать лицо к телеведущему. Когда небритое лицо целиком оказалось в поле Аниного зрения, Артемьев по обыкновению подмигнул.

«Определенно нервный тик», — подумала Аня. Не может он знать, какие духи и какие детективные агентства она предпочитает.

— Знаете, как теперь становятся частными сыщиками? — Артемьев поджал губы, и лицо его приняло выражение «уж мы-то с вами понимаем…». — Этот парень работал водителем в фирме, предлагающей так называемые интимные услуги. Странно, кстати, что на это празднество не пригласили ни одного сутенера — вот кто вспахивает ниву досуга в «Ночном городе»! — Артемьев замолчал как раз тогда, когда Аню остро заинтересовал его рассказ. Но попросить его продолжать она не решилась.

Артемьев, хоть и был пьян, а нити повествования не потерял.

— Девочек возят на дом по вызову. Вы должны представлять себе, как это бывает. — Аня не глядя могла утверждать, что в этом месте Артемьев подмигнул. — Там нет фамилий, имен, только номер по порядку — у каждой девушки свой. Так проще вести отчетность. Так вот, представьте себе — этот парень возил номера с девятисотого по тысяча пятидесятый. Ну, как вам размах? Не забывайте, что этот бизнес — нелегальный.

— И что же заставило его сменить профессию? — осторожно спросила Аня.

Это были первые слова, которые она произнесла в течение вечера, не считая протокольных благодарностей на сцене во время вручения грамоты. Голос ее предательски охрип от волнения. То, что она услышала от Артемьева, не должно ее касаться. Артемьев — пьяница, сын Серикова — наркоман, Виктор развозил в молодости подпольных проституток, а ей какое дело? Пусть сыщик избавит ее от истории с астаролом, за это она ему и платит.

Но принять прежнюю расслабленную позу в кресле Аня уже не могла. Напряжение, ревность к чужому прошлому, ничем не оправданное чувство причастности к нему переполнили Аню так, что она почувствовала боль в мышцах. Она старалась не шевелиться, как это делает угодившая в паутину муха, чтобы паук узнал о ее затруднениях как можно позже.

— За ночь — до шести выездов… — продолжал Артемьев. Его сдавленное бормотание совсем не было похоже на горделивые и кокетливые интонации телезвезды, по которым Аня знала его. — Привозишь девушку для одного, а там уже сидят шестеро. Охранник курит в машине, Рембо недоделанный… «Их шестеро, а я один, — говорит мне он. — У каждой профессии — свои традиции. Либо меня будут трахать шестеро, либо ее». Девушка вынимает из ушей золотые сережки и потихоньку сует их мне в карман. А через полчаса мы оба наблюдаем, как наша девушка пикирует с балкона третьего этажа на газон. Я ему говорю…

— Эй! — Аня дернула Артемьева за рукав. — Кому говорите — вашему гостю, Виктору?

Артемьев потряс головой. Глаза его начали слипаться, он пробормотал сквозь полусон:

— Какому еще Виктору? Охраннику… Девушек возить мне после этого случая надоело, зато одна из них устроила меня в Останкино помощником оператора — кабель сматывать и разматывать. Бывало, кабель смотаешь… Да что там говорить! Американская мечта…

Артемьев махнул рукой, пальцы разжались, выпуская в свободный полет пустой бокал. С приятным мелодичным звоном бокал разлетелся на куски. Никто из присутствующих не обратил на это внимания. Артемьев спал. Не будить же его… Историй из его жизни для Ани хватит.

Она встала, накинула на плечо ремешок сумочки, переступила через осколки бокала и направилась к выходу.

Вздрогнуть Аню заставил грохот прямо позади нее. Аня обернулась — Артемьев переместился на пол, но сна не прервал. Теперь все присутствующие смотрели на Аню. Уж не думают ли эти люди, что она отравила элегантного телеведущего, а теперь пытается скрыться? Аня изобразила вежливую извиняющуюся улыбку и вышла из зала.

Не умеет она работать со свидетелем, отделять зерно от шелухи. Не видать ей биографии Виктора как своих ушей. Праздное, нездоровое любопытство.

Ничего удивительного не оказалось в том, что по окончании праздничных мероприятий факсы и деловые письма с советами и рекомендациями от Ивана Ивановича посыпались на Аню, как поздравительные открытки из разбитого почтового ящика накануне Нового года. Все послания были выдержаны в официальном стиле, даже самому буйному воображению не удалось бы разыскать между строк намеки о происшествии на фуршете.

Хорошо бы Иван Иванович и впредь продолжал общаться с ней таким вот механическим способом, не показываясь на глаза.

Вечером одного из последующих дней ее ожидала в кабинете особенная бумага от нового куратора.

Меньше чем за две недели до новогодних праздников Иван Иванович навязывал ей деловую поездку — командировку в Амстердам с праздничным отчетом. Гуманитарный фонд должен был собрать очередные пожертвования для успешной деятельности в следующем году. На месте надо быть двадцать четвертого, обратно — двадцать восьмого, если ничего не помешает. Билеты в оба конца уже заказаны. Туда на двадцать третье, так как двадцать четвертого все голландцы летят к родным на праздник.

«Какой прыткий, — подумала Аня. — А что, если у меня планы на этот период времени?»

С собой Ане необходимо иметь одного-двух из своих пациентов, чтобы они благодарно улыбались репортерам и денежным мешкам — потенциальным жертвователям — и рассказывали о своей счастливой участи быть причастными к деятельности означенного фонда.

Аня изучила послание и отодвинула бумагу в сторону. Никуда она, естественно, не поедет.

Надо готовиться к праздникам. Разобраться ближе к концу месяца со своими документами. Нет у нее приятелей среди пациентов. И заводить не хочется.

Смешно представить, как Аня с давешним двухметровым черным под ручку — он — в спадающих штанах, Аня — в деловом костюмчике — раскланиваются перед репортерами, жмурятся от вспышек и источают счастье, одно только счастье и ничего, кроме счастья.

Она просто не поедет, потому что ей Иван Иванович не нравится. Хотя это и не деловой подход.

Об астароле Аня запретила себе думать. Виктор уже пять дней не проявлялся. Вспоминать об астароле, о гибели Толика было сейчас для Ани все равно что упрямо воспроизводить в памяти один и тот же кошмарный сон, который оказался вещим.

Бессознательно Аня отодвинула анализ кошмара в глубины души, до следующего года. Позволила страху затихнуть — и он улегся на самом дне ее души, свернулся клубком, как спящая в сырой норе змея. До поры до времени.

«Вот наступит новый год, — говорила она себе, — и тогда…» Рана ее саднила, но затягивалась. Не стоило растравлять ее, пусть немного подживет. И тогда…

Пропажа Виктора делала ее такой беспомощной, но как стыдно признаваться себе в этом.

Она не успеет получить голландскую визу за такой короткий строк, и это сойдет за главный предлог ее отказа. Хотя с прытью Ивана Ивановича этот предлог может оказаться неубедительным.

Аня составила короткую вежливую записку для Ивана Ивановича и продиктовала ее секретарше по телефону.

Сегодня Аня захватила с собой подарок охраннику, который угодил в больницу раз и навсегда.

Ночью она поработает, разберется в хаосе, накопившемся за год. Дождется шести утра в надежде, что Виктор позвонит ей сегодня. Под утро немного подумает, не свернуть ли ей вообще проект «Ночная аптека» и не начать ли торговать в своем магазинчике колготками, пирожными или книгами. Тоже мне, драгдилерша выискалась.

С первыми лучами солнца она оденется и покинет свой кабинет.

Заедет в «Ацтек» и съест пятидолларовый ранний завтрак, который готовится специально для тех, кто возвращается с вечеринки. «Или с ночной смены на заводе, на выбор», — хмыкнула Аня. Давно хотела послушать немного мексиканской музыки ранним утром. И желудок свой хранила от Митиных сосисочных посягательств специально, чтобы сжечь его при помощи «ацтековского» чили и пива «Десперадо», главная бодрящая особенность которого состоит в том, что оно смешано с текилой прямо в бутылке.

Аня потянулась от удовольствия. О гаишниках она думать не станет.

К восьми утра Аня как раз будет готова навестить Анатолия Георгиевича и поздравить его с неумолимо надвигающимися праздниками.

«И смертью», — напомнила она себе и шумно выдохнула, чтобы не застонать от неловкости. Бедный несчастный охранник. А ведь ему только сорок три.

Аня разыскала в столе книжку о жизни после смерти, сняла с нее грязную газетную обертку и надела новую, кожаную. Полюбовалась на свою работу. Подарок выглядел еще лучше, чем в день покупки. Завернула в цветную оберточную бумагу — снежинки и шишки по алому полю — и осторожно положила сверток на угол стола, чтобы не мешал при работе.

Забавно, но при ближайшем рассмотрении старая газета оказалась «Фармацевтическим вестником». В те времена, когда вышел номер, Аня еще и не помышляла о блестящей карьере фармацевта.

Она приблизила газету к глазам, пытаясь разобрать стершиеся буквы:

«…опыты на заключенных или других людях с отклонениями способны повлечь серьезные последствия, если препарат обладает заявленной силой действия хотя бы отчасти…»

«…представляет собой синтетический аналог (не разобрать чего), обладающий сильными седативными, гипнотическими, болеутоляющими свойствами, сопровождающимися выраженной галлюциногенной активностью…»

«…Проявления второго рода наблюдаются в качестве способности испытуемого воспринимать «приказ» извне, причем «приказ» усваивается им в форме непреложной мотивации, приобретающей в ряде случаев черты классической сверхценной идеи…»

Это все, что Аня смогла разобрать, не переутомляя глаз. Больше всего похоже на романы Ричарда Бахмана из жизни медицинских работников на службе у ЦРУ. Секретные эксперименты над людьми, краденые органы и тому подобная интригующая фантастика.

Почему бы и не печатать в серьезном издании такие рассказы? Аня, во всяком случае, ничего не имела против борьбы за тиражи.

Волна холода накрыла Аню. А как же ее любезный «Астарол-4»? Чем не синтетический аналог не разобрать чего, способный повлечь серьезные последствия?

Она толком ничего не знает об этой несостоявшейся панацее. Помнит по газетному скандалу, что новый антидепрессант все желающие бросились использовать как галлюциноген, обнаружив после трех-четырех приемов химическую зависимость. Один сошел с ума, второй умер от закупорки сосудов головного мозга, третий покончил с собой.

Достаточно было прессе пронюхать об этом, и лекарство запретили.

Запретили, немного поколебавшись. Деньги, труд, время, подопытные крысы, в конце концов, — жалко вот так бесславно расстаться со своим детищем.

«Астарол-4». Интересно, почему четыре? Куда подевались первые три?

Неплохо бы зайти в библиотеку и полистать газетные подшивки за прошлый год, когда разразился скандал.

Виктор не позвонил.

Аня успела в больницу как раз к открытию для посещений и была первой. Справившись в регистратуре и обменяв меховое пальто на белый халат, она поднялась на четвертый этаж пешком.

В голове ее еще билась надрывная индейская песенка о жизни после смерти — «Полет кондора». Глухая индейская флейта солировала, беря за самое сердце.

Под мышкой Аня несла подарок, в руке — пакет с мандаринами и виноградным соком в картонной упаковке. Она понятия не имела, что охраннику можно, а чего нельзя. Она боялась застать его опутанным проводами капельницы, по которым сочится физраствор, и с бессмысленным выражением на лице. Или вообще без выражения — в коме.

Мимо скользили туда-сюда каталки, которые подгоняли впереди себя сестры. «Как игрушечные вагончики в парке аттракционов», — пришла в голову Ане бессердечная мысль. Цинизм — хорошо известное, проверенное средство защиты от чужой боли.

Под белоснежными салфетками у сестер кровожадно позвякивали металлические инструменты. Над Аней клубился густой запах хлорки и лекарств — запах несчастья, безнадежности. Этот запах был ей знаком — так пахла книга Анатолия Георгиевича.

«Смерть после жизни» — в помещении больницы такая перестановка звучала уместнее всего.

А если бы Аню спросили, то она бы ответила, что название «Смерть после жизни» соответствует больше и содержанию любимой книги охранника, ее мертвящему энтузиазму, упорству, с которым автор железной рукой отправлял в рай все человечество строем.

Ну да Аню не спрашивали. Она только рада будет, если Анатолий Георгиевич попадет после смерти на свой зеленый лужок и не обманется в своих ожиданиях. Лужок не окажется фальшивкой.

Аня замерла, глядя в дальний конец коридора.

Прислонившись лбом к стеклу, у окна стоял сутулый, худой человек в блеклой больничной пижаме и растрепанных безразмерных шлепанцах.

Он смотрел вперед, за окно, и ничего особенного там не видел. Облака, троллейбусы, голые ветви кустарника, покрытый ледяной коркой тротуар. Неуклюже поскальзываясь и размахивая руками для равновесия, по тротуару двигались люди в тяжелых зимних одеждах.

У этих людей могли быть непослушные дети, капризные супруги, сварливое начальство. Но с кровоснабжением головного мозга у них все в порядке. И выбора — умереть на операционном столе или чуть позже в больничной койке — перед ними не ставят.

Ане показалось, что Анатолий Георгиевич очень похудел за время своего отсутствия в аптеке.

И вдруг Аню дернуло как током. Это тот самый человек, который видел, как убивают ее мужа.

Аня неосторожно перехватила пакет с мандаринами в левую руку. Пакет выскользнул и осел на полу бесформенной кучей. Один оранжевый шарик выкатился и, подпрыгивая, помчался под батарею, где и затих. Аня не стала его подбирать.

Как она могла выбросить из головы, начисто стереть из памяти, что Анатолий Георгиевич — ее свидетель? Загадка природы.

Ранним утром он прогуливался по улице и увидел, как два человека убивают третьего. Мог ли он изменить что-нибудь? Движение в это время еще не сильное. Броситься через дорогу и помешать двум мерзавцам — неужели это такая проблема с его-то боевым прошлым?

«Стоп!» — сказала себе Аня. Значит, нельзя было ничего изменить. Не хватало еще обвинять в своих бедах охранника. Ему и так досталось.

Аня окликнула Анатолия Георгиевича, и тот обернулся. Несколько мгновений стоял как соляной столп, смотрел на закатившийся под батарею мандарин.

Когда он поднял глаза на Аню, ей показалось, что он не вполне узнает ее. Он улыбался приветливо и вопросительно, как приятной незнакомке, которая сейчас спросит у него, как пройти в ординаторскую.

— Как поживаете? — вместо этого спросил он сам.

— Спасибо, хорошо. А вы? — Аня прикусила язык.

— Да так, неплохо. Сейчас, правда, приболел. Но я лечусь. Скоро болезнь отступит. — Голос его был тихим и безжизненным. Он произносил слова медленно, как во сне. Как механическая игрушка, у которой кончается завод.

«О нет! — подумала Аня. — Неужели все так плохо? Почему Митя не предупредил, маленький негодяй?»

— Я принесла вам кое-что. — Она протянула своему бывшему охраннику пакет с мандаринами и соком.

Анатолий Георгиевич заглянул внутрь пакета.

К себе в палату он не приглашал ее, но она и не хотела знакомиться с его соседями, присаживаться на краешек его койки. Она бы не вынесла этого.

— О! Мандарины! Сок! — Улыбка Анатолия Георгиевича залучилась радостью. — Все это очень полезно. Спасибо.

— И вот еще — поздравляю с Новым годом.

Алый сверток, разукрашенный снежинками и шишками, перекочевал в руки охранника.

— А что, — поднял он глаза на Аню, полные детского удивления, — сейчас Новый год?

— Да-да, скоро. Через несколько дней. Вы разверните пакет.

— Ну что ж, давайте развернем. Раз уж скоро Новый год — ничего не поделаешь. Придется развернуть.

Бумага громко затрещала. Анатолий Георгиевич задрожал и беспомощно посмотрел на Аню.

— Порвалась.

— Это не страшно. Давайте я вам помогу.

Аня сняла обертку. Анатолий Георгиевич взял снежинки и шишечки из ее рук, сложил аккуратным маленьким треугольником и сунул себе за пазуху. Теперь при каждом его движении бумага под одеждой шуршала и поскрипывала.

Аня протянула ему книжку.

Анатолий Георгиевич погладил ладонью шершавую мягкую кожу обложки и развернул книгу.

— «Жизнь после смерти», — прочитал он медленно. — И вдруг восторг узнавания озарил его лицо. — Но как вы догадались? Давным-давно я потерял точно такую же и так горевал о ней, так горевал. Вы читали эту книжку?

У Ани защипало глаза. Анатолий Георгиевич по-прежнему отказывался вспомнить свою бывшую начальницу.

— Да, да. Читала.

— Анна Сергеевна, но это же прекрасно.

И охранник разразился хохотом абсолютно нормального, психически здорового человека.

У Ани подогнулись коленки, и она прислонилась к стене, оперлась рукой на подоконник.

— Анатолий Георгиевич, вы меня чуть с ума не свели.

— Ловко я вас! — Охранник потирал руки, довольно посмеиваясь.

— Да вам на театре представлять надо. А вы в охранниках прозябаете.

— Это точно. А я тронут, не ожидал, что вы навестите меня. Ну, пойдемте ко мне.

Аня замялась.

— А может, здесь поболтаем? У вас там, должно быть, соседи отдыхают. Мы можем помешать им.

— Да я один в палате. У меня с головой, — охранник постучал сухим длинным пальцем по залысине, — какой-то особый случай. Держат на специальном режиме, берегут меня для своих диссертаций. — Он потянул Аню за пустой рукав белого халата, наброшенного на плечи. — Пойдемте, я вас коньяком угощу. Вчера Митька приволок.

Аня послушно двинулась вслед за ним.

— За подарок спасибо, а особенно за внимание. Оценил. Ну как в аптеке дела без меня? Грабители не ломятся?

Не пересмотреть ли Ане вопрос о его увольнении? Таким милым, разговорчивым она никогда Анатолия Георгиевича не видела.

— Да нет, не ломятся. У нас куратор новый.

— И метет по-новому?

Аня усмехнулась в ответ.

Анатолий Георгиевич усадил ее на стул, сам полез в тумбочку и достал бутылку, наполовину пустую.

— Стаканы сейчас ополосну. — И он выскочил в коридор.

Аня огляделась.

Палата была довольно просторной. Окно во всю стену. Белая пластиковая мебель — стулья, тумбочка. На низком столике у стены — телевизор. В стакане на телевизоре — три белые гвоздики. «Кто мог принести их? Неужели Митя?» — зажглось в Ане любопытство.

Ну что ж, здесь ему неплохо. Но и не хорошо, безликая больничная палата. Анатолий Георгиевич держится прекрасно. В курсе ли он своего диагноза? Или Митя также подшутил над Аней — впервые подшутил над начальством, и у его напарника все еще рядовое сотрясение мозга?

Аня вспомнила гулкий звук, с которым Анатолий Георгиевич постукивал себя по одной из пары залысин. «Особый случай». А может быть, он еще выкарабкается, как знать. Аня от души желала этого охраннику.

Он вернулся, смахивая воду с влажных стаканов. Отвинтил крышку с бутылки «Коктебеля» и плеснул понемножку себе и Ане.

— Ну, с Новым годом.

— А разве уже Новый год? — передразнила Аня Анатолия Георгиевича.

Он снова захохотал.

— Будьте здоровы, — пожелала ему Аня и сделала маленький глоток.

Охранник выпил до дна, как водку, и весело хлопнул стаканом по тумбочке.

— А вам разве можно пить? — поинтересовалась Аня.

— Волков бояться… — браво ответил охранник, расправив грудь так, что пуговицы пижамы напряглись и затрещали. И Аня узнала его прежние интонации служаки. Сейчас они не раздражали ее.

Невероятно, но Анатолий Георгиевич после глотка спиртного приступил к беспечной болтовне. Он с веселым сарказмом жаловался на тяжелых на руку сестер и бранящихся как грузчики санитарок, на слишком жирные котлеты и слишком жидкий суп. Выбраться бы отсюда поскорее.

Аня смотрела на него широко раскрытыми глазами и думала о том, как странно иной раз сказывается на темпераменте человека тяжелая болезнь. Ее отчаянно клонило в сон, но она боялась прерывать Анатолия Георгиевича, чтобы не повредить в нем эту внезапно проснувшуюся жажду выздоровления. Мир не без чудес, как знать…

Анатолий Георгиевич выпил еще с полстакана, Аня отказалась. Мимо палаты прошла санитарка с протяжным криком «Завтрака-а-ать!».

Аня встала и испытала прилив благодарности к больничному режиму, нерушимому как скала. Глаза ее слипались, а до дому добираться не меньше получаса.

В тумане надвигающегося сна Аня подошла к двери и повернулась лицом к Анатолию Георгиевичу.

— Прежде чем я уйду, я должна задать вам один вопрос, — сказала она и впилась взглядом в лицо охранника.

— Какой?

— Я понимаю, что, вероятно, не стоит этого делать… — в голове у Ани от сонливости был полный кисель, — и заранее предчувствую ответ… Но все же я должна спросить. Вы не обижайтесь, простите меня, если вопрос покажется вам оскорбительным. Да он и не может показаться иным…

У Ани мысли путались в голове, так ей хотелось спать. Язык заплетался. Накрывало ощущение, похожее на «синдром последействия», какой наступает через несколько часов после приема сиднокарба, когда за ночь необходимо сделать немного больше того, на что человек обычно способен. Сделать и не заснуть.

— Какой вопрос? — Глаза Анатолия Георгиевича смотрели приветливо и ободряюще.

— Неужели ничего нельзя было сделать, когда те двое напали на Толика?

— Толика? — Брови охранника поползли вверх.

— Моего мужа. На старом красном джипе.

— Я… не очень понимаю. — Охранник наморщил лоб, пытаясь вспомнить хоть один старый красный джип, с которым он сталкивался в жизни.

— Ну вы же видели, как двое выскочили из хлебного фургона и набросились на водителя джипа. Вы сами рассказали об этом моему… — Аня замялась, — знакомому. Его зовут Виктор. Вспомните.

На лице охранника были написано недоумение и замешательство. И даже самый придирчивый знаток человеческой психологии, даже детектор лжи не счел бы это выражение неискренним.

Тут волна воспоминания пробежала по его лицу.

— Виктор! Конечно, помню. Он приходил сюда на следующий день после моего поступления. Удивительно, как он смог сюда пробраться — к пострадавшим в аварии не пускали даже родственников. Такой… самоуверенный хлыщ. Он ваш близкий друг? Извините, если обидел вас.

— Нет, не друг. Знакомый. Приятель Толика, — соврала Аня.

— А, теперь понятно… — Анатолий Георгиевич раздраженно пожевал губами.

Аня не могла понять причину перемены его настроения. «Полагаю, он немного влюблен в вас», — вспомнила она слова Виктора.

— Он расспрашивал меня о вас, — с неохотой, как что-то постыдное, сказал охранник. — Ваш распорядок, привычки, адреса друзей и знакомых. Как будто он намеревается шпионить за вами. У нас в ГРУ это называлось «собрать досье». Естественно, я выгнал его отсюда.

Слабость заставила Аню снова прислониться к стене. То, что она слышала, не хотело влезать ни в какие рамки. Зачем Виктору понадобилось выспрашивать охранника?

— Так что насчет красного джипа шестьдесят девятого года выпуска?

Анатолий Георгиевич покачал головой.

— Говорю же, я выставил его отсюда. Никаких разговоров, никаких джипов. Я ничего не знаю о вашем муже, не уверен, что вообще когда-нибудь видел его. Сожалею, что ваш муж держал в друзьях такую дешевку. В Афганистане я таких молодчиков в бараний рог…

Охранник не на шутку разгорячился. Лицо его потемнело от классовой ненависти к молодому, здоровому, благополучному. И любопытному.

Охранник мог решить, что Виктор собирает сведения о начальнице, чтобы ее шантажировать. А что, если охранник не так уж далек от истины?

Воспоминания о визите Виктора причиняли ему боль — всякая ненависть болезненна, это Аня испытала на себе. С отчетливой ясностью она поняла, что если кто и врет, то не Анатолий Георгиевич.

История про хлебный фургон — выдумка. Но ради чего? «Собрать досье», — вспомнила Аня. Румяный помощник Сева, который ходил за ней по пятам. «Я тут случайно проезжал мимо…» «Без моего ведома ни шагу…» «Можно подумать, что вы Джеймс Бонд какой-то…»

Аня вспомнила, как ловко, незаметным движением факира Виктор в парке достал из кармана хлеб, заранее купленный для голубей, — у нее тогда появилось головокружительное ощущение, что он протягивает ей на ладони ее собственный глаз или ухо, а она не заметила, как лишилась их.

Он знает о ней все, а она о нем — ничего, только имя и род занятий.

Аня почувствовала себя так, будто попала внутрь гигантского калейдоскопа и этот калейдоскоп поминутно встряхивали. Она ровным счетом ничего не понимала.

Как ловко Виктор находил объяснения всем несчастьям, обрушивающимся на нее. Быстрее Виктора найти собаку мог только тот, кто сам ее спрятал.

Положим, собаку украл не он. Но зачем, кто объяснит, зачем все это вранье про свидетеля? На что он пытается ее спровоцировать?

Аня едва слышно попрощалась с охранником и покинула его палату.

— Я могу поговорить с врачом Губина? — спросила она у пробегавшей мимо сестры.

— С Бутенко? Бутенко сейчас на операции.

— А когда он освободится?

— А вы загляните вон в тот кабинет. Может, операция уже и закончилась.

Аня поразилась отсутствию логики в словах сестры и постучала в указанную дверь.

— Входите! — услышала она высокий молодой женский голос.

Аня толкнула дверь и увидела женщину лет сорока — сорока пяти, сидящую с ногами на подоконнике. В пальцах, обтянутых хирургическими перчатками, женщина зажала дымящуюся сигарету. Дым она выдувала в открытую форточку.

— Здравствуйте. А когда освободится врач Бутенко?

— Бутенко Ариадна Матвеевна, слушаю вас, — женщине с сигаретой доставляло явное удовольствие произносить свое имя целиком.

— Я хотела поговорить с вами о Губине Анатолии Георгиевиче. Он лежит в…

— Прекрасно знаю, где он лежит. Сама его туда укладывала. Он у нас коллекционный экземпляр.

— Что-что?

— Скажите, вы его близкий друг? Я знаю, что он не женат.

Странно, но за последние пятнадцать минут Ане дважды задали один и тот же вопрос.

— Не очень близкий, но достаточно, чтобы меня беспокоило его состояние.

— Интересуетесь, что с его головой. Еще бы… — Ариадна Матвеевна словно хвасталась своими собственными достижениями.

— Мне сказали, что у него проблемы с кровоснабжением головного мозга.

— Один тромб точно есть и множество точечных кровоизлияний.

— И что это означает?

— А то, что он уже месяц как должен принимать посетителей на кладбище, а не в больнице. С такой головой не живут, инсульт, в лучшем случае инфаркт — и смерть.

— Но ведь он жив?

— Знаете, я читала все эти книжки Стивена Кинга о людях, у которых в черепной коробке вообще ничего нет, кроме мозговой жидкости, или наоборот — у которых две головы или по глазу на каждом пальце. Но фантазия писателя — это одно, а реальная медицинская практика — другое. Вы понимаете это?

Этот вопрос Аня тоже уже однажды слышала.

— Понимаю.

— Так вот, его череп на просвет выглядит как плод фантазии мистера Стивена Кинга — старый, засохший сыр, изъеденный червями.

— Что с ним будет дальше. Он умрет?

Женщина уверенно кивнула:

— Как дважды два.

— Когда?

— Вчера.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Как бы объяснить вам попроще…

Врач выбросила окурок в окно и соскочила с подоконника. Ариадна Матвеевна являла собой тип классического врача-циника из черных анекдотов. Одновременно она была отличным хирургом с мелодичным женственным голосом и следами пепла на запятнанном чужой кровью халате.

— Можно вырезать ему тромб, просто отрезать кусочек, вынуть его и зашить. И вернуть вам его в виде жизнерадостного овоща. Если вы, конечно, достаточно близкий друг, чтобы возиться с ним потом. Но даже возиться все равно долго не придется. Инсульт.

Ариадна Матвеевна достала новую сигарету из мягкой пачки.

— Еще один вопрос. При его болезни люди страдают забывчивостью, не так ли?

— Это самое удивительное — мы тестируем его вдоль и поперек. Нарушение кровоснабжения — это хотя бы частичная амнезия. Он, конечно, может позабыть, в какой карман сунул свою зажигалку, — Ариадна Матвеевна пошарила по карманам, отыскала зажигалку, — как любой из нас. Но не более.

Зажигалка щелкнула, выбросив огонек. И за десять секунд сожгла высыпавшуюся сигарету.

Вместе с этой пустой сигаретой истлела Анина последняя надежда — на провалы в памяти у Анатолия Георгиевича, чуда отделения нейрохирургии.

Врач выругалась и достала из пачки новую сигарету.

Аня поблагодарила и вышла.

— Вы заходите, — пропел ей вслед высокий молодой голос. — Если он проживет здесь еще месяц — я съем свою зажигалку. А если он проживет месяц, то может прожить и до ста лет. Тогда меня не удивят даже маленькие зеленые человечки на летающих тарелках.

Аня поехала домой, мечтая по дороге, как заберется, словно маленькая девочка, под одеяло с головой и больше никогда не вылезет в этот жуткий, непонятный мир. А еще лучше — спрячется под кровать.

Но она понимала, что, если понадобится, — астарол найдет ее и под кроватью. Взломает дверь, вытащит ее тело и вопьется в горло.

«Голландия!» — вдруг вспомнила Аня. И эта идея так захватила ее, что она, едва ли не впервые в жизни, проехала перекресток на красный.

Вслед ей понеслись визг тормозов и пронзительные сигналы клаксонов. А если бы Аня не была так увлечена спасительной идеей бегства на время в Голландию, она услышала бы и нецензурную брань.

Пусть теперь розовощекий помощник Сева попробует влезть с ней в самолет до Амстердама по одному билету. Или пышноусый «безумный профессор». Или кожаная куртка. Кем бы они все друг другу не доводились — чтобы получить визу, требуется время.

Здравствуй, Голландия, страна ветряных мельниц, тюльпанов и легализованных легких наркотиков. Страна Аниного убежища.

Глава 11

Аня сообщила Ивану Ивановичу, что едет. О том же самом предупредила Машу с Дашей и Митю. Двадцать третьего все ее подчиненные отправляются на каникулы до конца года.

Нужно повесить на входе объявление, чтобы предупредить тех, кого Иван Иванович стыдливо называет «пациентами».

Нового охранника новый куратор еще не подыскал.

Аня вручила каждому подарок. Маша и Даша заулыбались, зашуршали обертками, принялись обнюхивать флакончики. Митя тут же откупорил подаренную ему бутылку португальского портвейна.

Чуть позже Маша с Дашей и Митя устроили какую-то возню под прилавком. Потом вытащили оттуда большую белую коробку. На крышке был нарисован танцующий пингвин в спортивной шапочке.

Аня открыла коробку и ахнула от восторга и неожиданности.

— Как вам в голову пришла такая волшебная идея?

Аня обвела испытующим взглядом Машу, Дашу и Митю. Было заметно, что они довольны эффектом, который произвел их подарок.

— Это Анатолий Георгиевич придумал первым.

— Спасибо! — Аня была растрогана до самых неподдельных слез.

В коробке лежали коньки — настоящие фигурные коньки. Высокие белоснежные ботинки с таким же серебристым пингвином на внешней стороне голенища, как на коробке, и привинченные к ботинкам сверкающие острые лезвия.

Ане и во сне не мог присниться такой сказочный новогодний подарок. Завтра же она отправится в новых коньках на каток.

По случаю разрушенного рабочего настроя Аня закрыла аптеку рано, в полвторого ночи, и всех отпустила.

Кого же ей захватить с собой в Амстердам? Не знакомиться же прямо сейчас с одним из своих клиентов, чтобы в разгар поездки выяснилось, что у него полная голова тараканов.

Аня бросала взгляды на коробку с коньками, и коньки не позволяли ей сосредоточиться на поездке.

Завтра на катке она решит, как быть.

Среди всех городских катков Аня выбрала Парк культуры. Туда ей удобнее всего было добраться на машине.

На катке играла музыка. Роберт Майлз, «Children» — «Дети». Самая популярная мелодия уходящего года. Дети катались отдельно от взрослых, мальчики с клюшками — отдельно от девочек.

Взрослые уже не демонстрировали такой принципиальной сегрегации. Разнополые подростки катались, взявшись за руки. Девушки болтали ногами, обутыми в коньки, сидя на ограждении. Парни топтались вокруг них на своих двоих, пили подогретое пиво.

Аня переоделась и встала на лед. Она не позволяла себе этого более пятнадцати лет. Тело само вспомнило, что нужно делать, и отдало команду ногам. Она заскользила в общем счастливом потоке.

Когда Ане исполнилось ровно четырнадцать лет, тренер заявил ее родителям, что Аня должна наконец сделать выбор между льдом и любой другой почвой под ногами. Между коньками и всей остальной жизнью. Тогда он посадит ее в интернат под замок, год будет тренировать и, может быть, отправит на чемпионат Европы. А там, глядишь, и до победы на зимней олимпиаде недалеко.

Родители забрали Аню домой и определили в обычную школу. Аня даже не знала, что отец принял такое решение за всех троих. И надо сказать, что после она всегда была ему благодарна.

Если бы она осталась на льду, ничего другого в ее жизни бы не было. Ни коллекции джазовых пластинок, ни английских и американских романов на языке оригинала. Ни тем более целого года счастливой жизни с Толиком. Победа на зимней олимпиаде не стоила целого года счастливой жизни.

Уже гораздо позже, не в этот счастливый год, Толик завел привычку плаксиво приговаривать во время их ссор: «Ты понятия не имеешь, что такое спортивная гордость, что такое азарт. Какие слезы проливаешь над серебряной медалью, когда у кого-то другого — золотая».

К тому времени Толик забыл, что у Ани кандидатский разряд. К тому времени он вспоминал о ней только в тех случаях, когда нужны были деньги.

Как Анатолий Георгиевич мог догадаться про коньки? Это только Дед Мороз способен на такие чудеса.

Краем глаза Аня успела заметить, как стремительно на нее надвигается тень. Она попыталась изменить свою траекторию, взять правее, чтобы избежать столкновения. Но поворот был слишком резким, отвыкшие от коньков ноги отказались слушаться. Кто-то темный врезался в Аню на полной скорости, и она спиной плашмя рухнула на лед, успев в последний момент приподнять голову.

Но сила столкновения была такова, что затылок с глухим звуком стукнулся о ледяную поверхность, голову пронзила боль, и Аня провалилась в черноту, успев подумать: «Только бы не сотрясение!»

Она открыла глаза. Деревья, люди кружились вокруг нее в замедленном хороводе. Она снова зажмурила глаза и, когда раскрыла их во второй раз, увидела над собой склоненное жалостливое и растерянное лицо. С минуту Аня пыталась вспомнить, где она и что с ней произошло. Музыка укачивала и не давала сосредоточиться.

Лицо было женским и как будто знакомым. Из-под черной вязаной шапочки выбивались короткие волосы цвета лесной фиалки.

Аня узнала — это была та самая девушка, у которой воры прятали Наташину собаку. Или ее сестра-близнец, потому что у той девушки волосы были длинными, растрепанными и естественного цвета.

— Привет, я Мышка. Помните меня? Как голова? Извините, я немного не рассчитала. Второй раз на коньках. Так приятно было увидеть вас. Как поживает ваша собака? Все так же жует полотенца?

Девушка обрушила на Аню поток вопросов и одновременно пыталась помочь ей подняться. Но опять не рассчитала, поскользнулась и рухнула рядом с Аней.

Аня то ли рассмеялась, то ли застонала. Боль начала утихать. Нет ничего ужаснее, чем хлопнуться затылком об лед, — это Аня усвоила еще в детстве.

К ним подъехал служащий катка в ярко-красной форме. На лице его была написана озабоченность.

— Может быть, позвать врача?

— Спасибо, нет, — выговорила Аня и прислушалась к своим ощущениям. — Мы в порядке.

Она поднялась первой и подала руку девушке, которая представилась Мышкой.

— Только пообещайте мне, что мы не шлепнемся еще раз. Надо мной и так весь каток потешается. Бесплатная клоунада, — сказала Мышка, не трогаясь с места.

Аня рассмеялась:

— Обещаю. Что случилось с вашими волосами? Я не сразу вас узнала.

Мышка встала, отряхнулась и стянула шапочку. Лиловые волосы дыбом встали вокруг ее бледного лица с тонкими, хрупкими, немного кукольными чертами.

— Шикарно, да?

Аня не ответила. Ее вдруг посетила захватывающая идея. Что, если взять с собой в Амстердам для отчетности эту девушку? Она, кажется, добрая, веселая. Не похоже, что ее сомнительный вороватый приятель Троекуров оказывает на нее сильное влияние. И выглядит она достаточно экстравагантно, чтобы понравиться учредителям фонда и репортерам. К тому же они с Мышкой немного знакомы.

Аня осторожно прикоснулась к ушибленному затылку. Он саднил и обещал шишку. Хорошо бы Мышка согласилась, а с болью в затылке Аня как-нибудь справится — похоже, никакого сотрясения нет.

Она предложила девушке выпить кофе или сока в ближайшем павильончике. Мышка согласилась и с облегчением сбросила коньки.

Анина симпатия к ней возросла, когда Мышка походя обронила, что поссорилась с Гришей, когда он признался, что изменял ей с ее подружкой.

Аня и ее знакомая стояли, прислонясь к стойке в холодном кафе, и пар шел у них изо рта.

Теперь Гриша требует у Мышки деньги за «амортизацию» — он так это называет. За то время, что Гриша возился с Мышкой, он мог бы горы своротить, а теперь поезд ушел, корабль уплыл. Даже подружка выскочила замуж, и он остался ни с чем. Но Мышка не обижается на Гришу, потому что жизнь у него не сахар. Его выгнали с торгового флота за контрабанду, чуть не посадили в тюрьму. У него мать болеет — она почти сумасшедшая. Гриша закрывается от нее на ключ, а она лупит по двери топором. Мышка сама видела следы на двери.

Аня могла бы задать ей вопрос, что такая милая девушка нашла в пьянице и скандалисте, если бы сначала ответила на подобный вопрос сама.

Аня потирала затылок, а Мышка выбалтывала все о себе малознакомому человеку. Она была доверчива, как ребенок, выросший среди хороших людей. С лица ее не сходила оживленная улыбка, а глаза жили все той же отдельной от лица жизнью — исподлобья дремотным взглядом изучали мир.

Мышке двадцать один, но она еще нигде не учится и не работает — не решила, чем бы ей хотелось заниматься. Мама уговаривает ее поступать в мединститут, но Мышка ненавидит белые халаты и анатомичку. Папа хочет пристроить ее в Академию экономики, но у Мышки всегда была тройка по математике.

Подружка Юля Валеева — та, с который изменил ей Гриша, — уговорила записаться на курсы Дизайнеров прически, хотя сама выучилась на литературного переводчика. Но Мышка думает, что это как-то обидно — всю жизнь стричь чужие волосы, зная, что через месяц самая красивая прическа теряет форму.

К тому же подружка Юля вместо курсов вышла замуж за теннисного инструктора и укатила в Финляндию. Одной Мышке ходить на курсы скучно.

Зато два ее рассказа напечатали в «Юности» и велели приносить еще. Может быть, ей заделаться писателем? В восьмом классе она ходила в школу юного журналиста. Это так возбуждает — представлять себя где-то на озере в Карелии, в стенах арендованной на все лето дачи. Ты встаешь в шесть утра, выпиваешь чашку кофе, выкуриваешь сигарету и садишься за машинку. Стол у тебя стоит у окна, окно выходит на озеро, а за озером лес. Ты не встаешь из-за машинки, пока не сделаешь страниц пятнадцать, потом ужинаешь и идешь гулять — придумывать, что там будет дальше, кого тебе сделать убийцей. Вокруг ни души…

Мышка сладко потянулась.

А в девятом классе она год прозанималась на ипподроме — выездкой, и до сих пор дрожит, когда видит на улице лошадь. Что, если вернуться на ипподром?

Или лучше выйти замуж и нарожать десяток детей. Один будет писателем, второй врачом, третий художником по прическам…

Ни к чему толком не привязавшись в Москве, Мышка успела попутешествовать — объехать всю страну и пол-Европы. В Праге она чуть не сошла с ума, перепившись абсентом — его не продают женщинам, поэтому она переоделась мужчиной. Кажется, бармен так и не поверил ей, но продал абсент в награду за находчивость. После абсента галлюцинации совсем другие, чем после «кислоты» или грибов.

А в Амстердаме абсента не найти, зато через каждые сто метров к тебе подходит негр и спрашивает: «Вам килограмм, два?» — имея в виду кокаин. Килограмм кокаина, но по цене пятисот грамм.

Аня слушала Мышку и убеждалась, что та ей подходит во всех отношениях. Нужно только попросить ее не впадать в забытье во время их поездки.

— А вы… — начала было Аня, но замялась, не зная, как сформулировать вопрос.

— Вы хотите спросить, не наркоманка ли я? — легко подхватила вопрос Мышка. — Да в общем-то нет. Я могу без них обходиться. Была по молодости пара контактов с героином, я быстро спохватилась. Но без гашиша по крайней мере сейчас ни одна порядочная вечеринка не обходится. К гашишу не привыкаешь — разве что, как к хорошему другу. Зачем отказывать себе в общении с хорошим другом? Но без друга можно обходиться, а без препарата на основе опия — нет. Поэтому я никакого опия к себе не подпускаю. Да вы не беспокойтесь, я не кусаюсь.

— Послушайте, Мышка. Как вас зовут на самом деле?

— Вообще-то Матильда. Но не вздумайте меня так называть. Это папочка мой постарался. Думаю, он назвал меня в честь кошки фрекен Бок. Помните домомучительницу из «Карлсона»?

Аня сдержала улыбку.

— Как бы вы отнеслись к возможности повторить вашу поездку в Амстердам?

— А я и собиралась ее повторить — после Нового года, когда отец пришлет мне деньги. Специально сделала себе мультивизу.

— Тем лучше. А ваш отец…

— Он посол, в Словакии. И мама с ним, так что я сейчас живу одна. Это очень удобно, когда тебе двадцать один. Можно выбирать свое будущее на свежую голову, без постороннего давления.

— Послушайте, я предлагаю вам съездить в Амстердам до Нового года, через пару дней и за счет одного щедрого голландского фонда. Билеты туда и обратно уже заказаны. Мне как раз нужен кто-нибудь вроде вас. Но не бойтесь, ничего противозаконного или противоестественного я от вас не потребую. Как вы на это посмотрите? Я должна объяснить, в чем тут дело…

— Да ладно, потом как-нибудь объясните. Я согласна. Но при одном условии.

— Что это за условие?

— Если мы перейдем на ты. Годится?

Аня растерянно улыбнулась. Она не ожидала такой легкости на подъем у девушки.

— Годится. Тогда и у меня условие — не курить в моей спальне.

Аня и Мышка встретились двадцать третьего утром в Шереметьево.

Мышка была одета во все черное — черная стеганая квадратиками узкая куртка из искусственной кожи, антрацитовые джинсы и уже знакомая маленькая шапочка. Из-под шапочки выглядывали лиловые волосы.

С собой у Мышки был небольшой черный рюкзак, никаких чемоданов.

Она приехала раньше Ани, которая немного опоздала, разыскивая платную стоянку, чтобы оставить там машину. Войдя внутрь, Аня увидела Мышку возле барной стойки, болтающую с провожатым, Иваном Ивановичем.

Мышка выдувала через соломинку воздух, и остатки кампари с оранжем на дне ее стакана пузырились. Иван Иванович пил минеральную воду, наклонившись в три погибели к невысокой Мышке и ловя каждое ее слово. Кончики его усов погружались в стакан, когда он делал глоток, и потому намокли, но он не обращал на это внимания. И самое потрясающее — он улыбался. То, что говорила Мышка, ему нравилось.

Если уж Мышка способна развеселить нового куратора, значит, она действительно бесценное приобретение.

Иван Иванович помахал Ане рукой, и одновременно объявили посадку.

Аня принюхалась — от Мышки пахло «Опиумом».

Они попрощались с куратором, который пожелал им успеха. После того как стеклянные створки автоматически сомкнулись за ними, Аня с досадой выяснила, что билеты он приобрел им в экономический класс.

Это означает, что четыре часа ее ноги будут упираться во впередистоящее кресло.

Матросов никогда бы себе такого не позволил. Если куратор решил сэкономить немного чужих денег за счет проекта «Ночная аптека», он мог бы предупредить заранее, дать ей возможность оплатить разницу.

Аня не любила летать. От перепадов высоты у нее сохла и шелушилась кожа, закладывало уши, начинали ныть суставы. Ни о какой ясной голове или свежем цвете лица по месту прибытия речи быть не могло.

В первые сутки после полота ее обычно мучила бессонница, легкая депрессия из-за страха высоты.

Но если уж она решилась лететь, то согласна была делать это в обстановке максимального комфорта.

В бизнес-классе она могла бы превратить свое кресло в кровать, получить темную повязку на глаза, укрыться своей мягкой шерстяной шалью и вздремнуть. И быть уверенной, что никто ее сон не потревожит, даже если самолет вдруг начнет падать.

Но Иван Иванович сделал выбор за нее и приходится только смириться.

— Ты не подумай, что я расспрашивала специально того забавного тощего дяденьку о тебе, — произнесла Мышка через пять минут, как их самолет оторвался от земли и начал набирать высоту. — Он сам рассказал мне, где ты работаешь и зачем летишь в Амстердам.

Аня ожидала приступа боли в ушах, поэтому слушала Мышку рассеянно.

— Но из его болтовни я поняла наконец, зачем ты взяла меня с собой в эту поездку, — продолжала Мышка, пытаясь рассмотреть меняющуюся картинку за окном.

— И зачем, по-твоему?

— В качестве ученой говорящей обезьянки, правда? — Мышка рассмеялась счастливым смехом.

Аня кивнула. Ее обезоружил Мышкин смех.

— Ты не бойся, я не обижаюсь, — в Мышкином голосе Аня действительно не могла различить никаких признаков обиды или уязвленного самолюбия.

— Прекрасно.

— Если большим людям надо говорящую обезьянку — сделаем. На несколько раз — по часу в сутки — меня хватит. Хорошо, что ты меня взяла, лучшей обезьянки — порядочной, послушной — тебе не найти.

Аня не сдержала тихого смеха. Ей захотелось понять, куда клонит Мышка. Но она ничего не смогла прочесть на ее лице, кроме безмятежности и ленивого любопытства — что там происходит за бортом самолета. Глаза ее были полуприкрыты веками-.

Самолет набрал нужную высоту и вынырнул из-за плотной пелены серых зимних облаков. Солнце ударило в окно, напоминая, что оно все-таки существует. Аня с тоской посчитала, сколько еще ждать солнечных дней — январь уже не в счет, затем пронизывающий, ветреный февраль, сырой март, грязь под ногами в апреле.

Мышка рассказывала, как она боролась со своей привязанностью к героину, которая чуть было не взяла верх. Как родители запирали ее, но она убегала через окно. Они почти что сдали ее на принудительное лечение, когда выяснили, зачем она таскает деньги у папы из бумажника. Как она решила устроиться на высокооплачиваемую должность проститутки по вызову — Мышка так и выразилась, — чтобы всегда иметь в кармане пару-другую сотен рублей на дозу.

Но Гриша ей не позволил и уговорил самой лечь в больницу. В больнице ей кололи сульфазин, после чего у нее сутки выворачивало суставы и она не могла управлять своим телом. Она кричала от боли и санитары били ее мокрыми полотенцами, чтобы не оставлять синяков. Она никогда не думала, что мокрые вафельные полотенца — это так больно. Но сбежать оттуда она не могла. Зато теперь она даже не смотрит в сторону героина.

Но если бы Мышке сейчас предложили тот же выбор, она бы лучше сдохла, как шлюха от передозировки под забором интуристовской гостиницы, чем вернулась в ту больницу.

Потом отец перевел ее из психушки в хорошую загородную больницу, и там ее кормили реладормом и феназепамом.

И вообще, опиаты не для нее, они угнетают. Вот стимуляторы или психоделики…

— Почему ты не обратилась тогда ко мне в аптеку? — поинтересовалась Аня.

Она была шокирована. Мир Мышки казался ей полной фантастикой. Зарабатывать проституцией на героин. И самое удивительное — Мышка говорила об этом совершенно спокойно, как о норме.

Может быть, Аня не заметила, как нормы изменились. Может быть, это она теперь выглядит несовременным уродом в семье. А ведь их с Мышкой разделяла не такая уж большая разница в возрасте.

— Да ты что, серьезно? Ты хочешь посоветовать мне в случае чего обратиться в твою аптеку? — Мышка расхохоталась, откинувшись на спинку кресла.

— А что здесь особенно смешного? — не поняла Аня.

— Ты не понимаешь? — В хохоте Мышки послышались истерические нотки.

— Ребята, которые попали в похожее положение, получают справку в своем отделении милиции и могут бесплатно обслуживаться у меня в аптеке. Я не предлагаю тебе зацикливаться на наркотиках, но зачем пренебрегать заменителями? Ты избавляешься от ломки и одновременно постепенно отвыкаешь. Никаких мокрых полотенец.

— Да пусть лучше это будут мокрые полотенца, чем… Вы что, действительно не знаете, зачем городу ваша аптека? Все эти ребята, похожие на меня, — они все на крючке. Они стукачи, их используют как мясо, для грязной работы — послать с микрофоном, приклеенным к животу, на встречу с дилером или провоцировать товарищей продать им что-нибудь. Вынюхивать, собирать слухи о новых препаратах. Никто из этих ребят уже не живет своей жизнью, да и вообще долго не живет. Их быстро выкупают.

— Что значит «выкупают»?

То, что рассказала Мышка, прозвучало для Ани как гром среди ясного неба. Вот тебе и прогрессивная гуманитарная затея на благо современного общества. Отечественные чиновники по старой привычке немного подкорректировали европейское изобретение.

На этом фоне даже «жучки» в Аниных телефонах не выглядели таким вопиющим нарушением прав человека.

— «Выкупают» — значит разоблачают. Если наркодилер, который дорожит своей карьерой, заподозрил кого-нибудь из цепочки в сотрудничестве с милицией, этот человек долго не проживет. Такая печальная история. Я не ожидала, что вы не в курсе. Хотя должна признать, что вы не выглядите кровожадным монстром.

— Спасибо. — Аня безрадостно кивнула и поежилась. В салоне похолодало.

— Ваша аптека — это страшный сон, пугало, ночной кошмар всех моих знакомых. Я имею в виду тех моих знакомых, что не пренебрегают препаратами, которые расширяют кругозор. Я думаю, многие из них скорее сядут в тюрьму и будут там ломаться даже без помощи аспирина, чем станут клиентами вашей аптеки.

«Вот так живешь-живешь, — подумала Аня и укрыла зябнущие колени шалью, — а потом от случайного знакомого узнаешь, что жизнь прошла мимо».

Стюардесса принесла курицу, вареный рис и чай из пакетика. Аня отказалась в пользу Мышки.

Мышка расправилась с двумя порциями за пять минут, хотя была худа, как выздоравливающий после тифа. Вся Мышкина энергия уходила на возвращение к жизни после очередной дозы галлюцинаций.

Аня почувствовала, что от неподвижности и холода ноги начинают затекать.

Один знакомый пилот рассказывал ей жутковатую историю о том, как он пилотировал самолет в новогоднюю ночь. Сразу после полуночи самолет начало кренить, словно в бортовом оперении возникли неполадки. Пилот попросил стюардессу успокоить пассажиров. Когда она вошла в салон, то увидела, как пассажиры всех классов, придерживая друг друга за талии, отплясывали из конца в конец самолета летку-енку.

Когда они приземлились в аэропорту Шимхол, за окном стояла темень, которую разнообразили сигнальные огни на взлетно-посадочной полосе. Температура воздуха, как сообщила стюардесса, — плюс пять. Бабье лето какое-то посреди зимы.

За полчаса до посадки самолет начало болтать — они попали в полосу дождя. Дождь моросил в стекла и тогда, когда шасси самолета коснулось земли.

Их утомленные полетом понурые спутники разбредались неспешными тенями от трапа, присоединялись к группкам собравшихся на аэродроме встречающих, затем исчезали в здании аэровокзала.

Аня бросила незаметный взгляд на Мышку. В сумерках ее лица почти не было видно, однако Ане показалось, что перелет совершенно не утомил Мышку. Ее не удручали ни перепады температуры, ни сыплющаяся с чужеземного неба унылая смесь снега с дождем.

Быстрые глаза Мышки сверкали и юрко перебегали из стороны в сторону. Сигнальные огни отражались в них. Мышка вернулась в город вечного эйфорического праздника, каким был для нее Амстердам. В огоньках под ее ресницами было что-то хищное, радостно-преступное. Наконец она остановила взгляд впереди себя, и Аня посмотрела туда же.

Всеми цветами радуги прямо перед ними переливался аэровокзал.

— Лучший город в северном полушарии, — сказала Мышка, облизнув губы, и повела рукой в сторону пылающих рекламных призывов, сделанных на незнакомом Ане языке.

Аня не могла разделить со спутницей этой радости — полет, как и ожидалось, утомил ее.

Аня поискала глазами и быстро нашла своих старых знакомых голландцев, тех самых, которые были у нее в Москве с инспекцией, а затем веселились на дне рождения. Настолько старых, что они познакомились еще до гибели Толика.

«Крис и Питер», — легко вспомнила Аня, но затруднилась определить, кто из них кто.

Они стояли вдвоем под одним огромным пузатым зонтом чуть поодаль — двое молодых мужчин в трепещущих на ветру кремовых плащах — один рост, один размер.

Позади Криса и Питера топтался парень в выцветших до белизны джинсах и с обвислыми от сырости усами. Пока Аня представляла Мышке Криса и Питера и наоборот, парень смотрел в сторону и не принимал в приветствиях никакого участия. Он стоял с видом человека, который здесь не по доброй воле, однако сохраняет независимость.

Крис и Питер говорили по-русски, забавно пришепетывая и смягчая твердые согласные, так что Мышка все время невежливо хихикала. Аня предложила им перейти на английский, но они твердо настаивали на своем русском. Действительно, глупо не воспользоваться случаем и не попрактиковаться в русском языке, если на нем говорят люди, которые распоряжаются частью твоих денег.

Когда церемония встречи закончилась, Крис и Питер временно откланялись, пообещав зайти через два часа за гостьями в гостиницу и обрисовать им планы на ближайшие несколько дней.

Как только Крис и Питер повернулись к гостьям спиной, парень в джинсах взял с движущейся ленты Анин чемодан и протянул руку за Мышкиным рюкзаком. Но та опередила его, схватила рюкзак и спрятала его за спину. Парень даже бровью не повел.

Он молча пошел к выходу, Аня и Мышка последовали за ним. Когда они снова оказались под мелким дождиком, парень в джинсах указал на черный, весьма представительного вида «мерседес».

Мышка забралась на переднее сиденье, опустила стекло и высунула голову наружу, пожирая глазами красоты голландской столицы, жемчужины Северного моря. Аня села сзади, ей было не до красот. Ее все еще мучила боль в ушах.

— Госпожа Снежкова, будьте любезны, попросите вашу спутницу, чтобы она пристегнулась, — неожиданно сказал шофер-сопровождающий.

Он произнес это чисто, без малейшего акцента.

Мышка послушно пристегнулась. Она уже начала, видимо, входить в роль говорящей обезьянки.

Не будь Аня так измотана, она бы обязательно поинтересовалась, где этот угрюмый голландец-шофер выучился так отлично говорить по-русски.

Он — потомок русских эмигрантов, которые в доме разговаривали только на родном языке. Учили его русскому по Толстому и Чехову. Теперь он сам обучает русскому Криса и Питера.

Или пусть будет урожденным петербуржцем, художником, который продал сюда пару картин — виды на залив — и решил остаться. Он мог сбежать сюда еще в старые времена, проехав через границы в багажнике у своего друга-дипломата. В том же багажнике лежали его картины. На память о своем бегстве он не снимает джинсы, в которых лежал в багажнике.

Нет, пусть будет простой главный инженер алмазодобывающей шахты из якутской глубинки, который женился на богатой подданной королевства Нидерланды, владелице ювелирной мастерской. Женился по любви, но потом разлюбил ее, бросил и устроился шофером. Бросил, потому что она ничего не понимала в его картинах, любила только свои бриллианты. Ах нет, он же простой инженер.

Или пусть лучше будет шпионом-недоучкой — его натаскивали в голландской академии разведки на русского шпиона, но вышибли за хроническую неуспеваемость. Теперь он простой шофер. Поэтому, наверное, такой сердитый.

Анины фантазии были прерваны у входа в гостиницу.

— Пожалуйста, госпожа Снежкова, — произнес шофер, стоя перед открытой дверью в коридоре, — теперь вы можете отдыхать. Боссы будут в двадцать ноль-ноль. Сейчас девятнадцать ноль-пять.

— Не через порог, — пробормотала Аня, сонно слоняясь по номеру.

— Простите? — Парень поднял на нее мало что выражающие глаза.

— Ничего, — ответила Аня устало, — спасибо.

Она остановилась посреди просторной гостиной сдвоенного номера. Две двери по бокам вели в спальни, у каждой спальни было по двери в ванную. И одна общая гостиная, в которой можно при желании устраивать новогодние балы на пятьдесят приглашенных.

В дверях одной из спален сейчас, облокотившись на косяк, стояла Мышка.

— Завтра трудный день, — продолжал парень не уходя. Он стоял перед дверью как часовой. — Отчетный доклад, потом праздничный обед в офисе фонда.

Аня поймала себя на мысли, что вслушивается в его речь, пытаясь уловить акцент. В голландской академии разведки по русскому у него точно была пятерка.

— Как вы сказали? — вдруг вступила в беседу Мышка. — Обед в офисе фонда. Прелестно. Обед будет вкусный?

Парень покосился на Мышку, но ничего не ответил.

Мышка рухнула в низкое кресло в гостиной, вытянув в направлении парня ноги в черных джинсах и запачканных высоких армейских ботинках на рифленой подошве.

Шофер посмотрел сквозь Мышку и снова перевел взгляд на Аню.

Тут до Ани дошло — чаевые! Как она могла забыть?

Она порылась в бумажнике и протянула парню купюру местного хождения.

— Столько хватит?

Парень поклонился:

— Спокойной ночи, госпожа Снежкова.

Дверь за ним тихо закрылась. За все время он ни разу не взглянул на Мышку.

— Ушел, — констатировала Мышка. — «Это ваш багаж, госпожа Снежкова?» — передразнила Мышка шофера. — «Будьте любезны, присматривайте за вашим зверьком. Чтобы не было недоразумений с муниципальной санитарной службой». — И Мышка захихикала.

Аня промолчала. Усталая, бессильная скука вокруг охватила ее. Подумать только отчетный доклад, обед в офисе фонда. В ушах все еще стоял мерный гул двигателей самолета.

— Детская комната милиции какая-то, — подхватила Мышка вслух Анины мысли.

— М-да. — Аня подошла к окну, за которым сыпался подсвеченный электричеством дождик. Ей пришла в голову полная гуманности мысль. — Мышка, — позвала она, отвернувшись от окна.

Мышка приоткрыла глаза и взглянула на Аню, не переставая вертеть на пальце блестящий стальной браслет в виде дельфина, кусающего себя за хвост.

— Я действительно прилягу на время — нужно дать ногам отдохнуть. А ты пойди погуляй.

— Так и сделаю. — Мышка помолчала с полминуты. — Ну я пошла. — Она вскочила с кресла, быстро пересекла комнату, сдернув со спинки стула черную, блестящую от влаги куртку, и направилась к выходу из сдвоенного номера.

— Мышка, — позвала Аня еще раз.

— М-м… — обернулась та, держась за дверную ручку.

— Было бы чудесно, если бы ты вернулась не позже утра. Сама слышала почему.

— О’кей, нет проблем. Не понимаю только, почему бы тебе сейчас не отправиться на прогулку со мной. Развеешься, развлечешься. У меня здесь полно знакомых, и я знаю одно местечко поблизости.

Мышка в нетерпении переступала ботинками, множа мокрые следы на паркете.

Аня вздохнула и взмахнула вялой рукой в сторону чемодана.

— Не могу чувствовать себя в своей тарелке, пока не разберу вещи.

Мышка не двигалась с места, глядя на Аню.

— Иди-иди.

— Иду-иду, — кивнула Мышка и пропела: — Иду-иду-иду-иду.

Она вышла и закрыла за собой дверь. Послышались ее удаляющиеся шаги. «Иду-иду-иду…» — доносилась из коридора ее постепенно затихающая песенка.

Когда Мышка ушла, Ане вдруг стало одиноко в огромной гостиной. Она встала с кресла и немного походила по номеру. Провела рукой по каменной поверхности каминной доски — камин был искусственный. Отдернула тяжелые синие портьеры — дождик барабанил по стеклу. Вернула портьеры на место.

Аня обошла кругом кровать в спальне, посидела на ней, потом вернулась в гостиную и включила телевизор.

На экране замелькало какое-то развлекательное зрелище на голландском языке, то и дело раздавался взрыв хохота, записанный на фонограмму. Взрыв хохота и аплодисменты, и так каждые тридцать секунд. Аня нажала на другую кнопку и убрала до минимума звук, попав на репортаж со дна океана. Акулы сновали вокруг клетки с кинооператором, а он ничуточки их не боялся. Акулы быстро надоели, и Аня принялась беспорядочно переключать дальше.

Позабавившись переключением каналов, Аня нашла местный музыкальный канал, немного прибавила звук и бросила пульт управления на диван.

Она вошла в ванную и включила душ, надеясь, что тугие струи горячей воды смоют с нее сонливость и тревожное ощущение того, что она поступает неверно. Что из рук у нее уплывают возможности. Может быть, и вправду нужно было пойти с Мышкой? Но тогда она подвела бы Криса и Питера.

Горячая вода с силой била ее по плечам. Это было приятно, но тревога и оцепенение никуда не исчезали.

Надо было пойти с Мышкой. Аня завернулась в белое полотенце размером с парашют.

В полупрозрачную дверь ванной комнаты негромко постучали.

— Кто там? — спросила Аня тихо и почувствовала, что мерзнет во влажном полотенце.

— Да я забыла кое-что, — раздался голос Мышки. — Хочешь, пойдем погуляем?

— Нет, я здесь побуду. Ты иди, гуляй.

Аня вытирала голову и наблюдала, как мелкие капельки с ее волос летят на зеркало и стекают вниз, покрывая запотевшую поверхность изменчивым узором.

Мышка не ответила. Очевидно, она действительно пошла погулять.

Ну и ладно, подумала Аня, выходя из ванной. Она побеседует с Крисом и Питером, потом ляжет спать и отлично выспится. Нужно уделять немного внимания таким вещам, как биологические часы, кризис акклиматизации, усталость после перелета. Она хочет завтра хорошо выглядеть и хорошо себя чувствовать.

Аня выключила телевизор, переоделась в брючный костюм из плотного хлопка лимонного цвета. Он пострадал в чемодане меньше всего.

В дверь номера постучали, и Аня открыла.

За дверью стояли Крис и Питер. Они сияли белозубыми улыбками.

Аня попросила подождать ее в баре. С волос еще капало, и она подсушила их феном. Нанесла увлажняющий крем на лицо. Тронула губы бледно-розовой помадой. Душ освежил цвет ее лица, а пара капель «Айсси Мияки» на запястья и на шею закрепили впечатление.

Аня спустилась в бар и огляделась по сторонам в поисках своих знакомых.

У стойки сидели несколько хорошо одетых мужчин среднего возраста, они тянули пиво. За столиками — две-три пары. Криса и Питера видно не было.

Аня подошла к стойке и заказала коктейль «малибу» — молоко и кокосовый ликер. Сделала глоток и припомнила, когда последний раз пила такой же.

Подсознание сыграло с ней горькую шутку — как только она выбралась из поля зрения своих врагов, сразу же заказала коктейль, который пила в ночь после посещения торговцев астаролом в пустом баре на втором этаже универсального магазина.

Коктейль оказался такой же вкусный.

Тогда потеющему, уставшему милиционеру почти удалось убедить Аню, что парень с накладными усами разыграл ее в рамках Хэллоуина.

Как много событий произошло с тех пор.

Аня механически разглядывала свое отражение в стеклянной двери бара. Дверь иногда вздрагивала и впускала или выпускала очередного посетителя, и тогда Аня теряла свое лицо. Как отражение в воде, если в воду бросить камень.

Она отвернулась к противоположной стене, сплошь из затемненного стекла, сквозь которую можно было видеть призрачные уличные огни. Ее все никак не покидала легкая досада, что она весь вечер отстает от развития событий на полхода.

Криса и Питера не было.

Стакан ее опустел, и к ней вернулась сонливость. Казалось, что теперь даже просто оторваться от барного табурета, пересечь зал и подняться к себе в номер — непосильная работа.

Неужели первый вечер в Амстердаме понесет на себе клеймо «испорченного»? Легкомысленный характер подобных мыслей шел вразрез с Аниным официальным статусом в этой поездке, и это забавляло ее.

— Фру Анна! — вдруг услышала Аня за спиной сдвоенный, почти синхронный возглас.

Она обернулась.

Через зал от дверей, улыбаясь еще шире и сердечнее, чем полчаса назад, к ней направлялась парочка мужчин — Крис и Питер.

Аня вежливо улыбнулась в ответ.

Едва ли эти двое приходились друг другу родственниками, однако их сходство было удивительным, наводящим на мысли о комедии ошибок: одного брата пытаются убить, принимая за другого, а в это время этот другой пытается отбиться от возлюбленной первого, причем оба узнают о существовании друг друга в конце пьесы. Счастливые слезы с обеих сторон и две свадьбы.

Крис и Питер одинаково улыбались, одинаково одевались, были одинакового роста. Их гладкие щеки одинаково светились румянцем, свойственным жителям севера Европы. А серо-голубые глаза под пушистыми ресницами блестели одинаковой легкой нетрезвостью.

Аня не сразу поняла, в чем причина их оживления, а когда поняла, удивилась и развеселилась. Слишком это было не похоже на тот деловой коктейль, на который она вначале настроилась.

Может быть, они так празднуют ее приезд? Бар, в котором они с ней встретились, был у них явно не первым. А может, и не вторым.

— Как хорошо вас видеть, — произнес Крис на своем пришепетывающем русском.

Оба уселись на табуреты по обе стороны от Ани, так что ей приходилось вертеть головой, когда они говорили по очереди.

— Как вам понравился Амстердам? — спросил Питер, не переставая сиять.

Впрочем, Аня все еще не была абсолютно уверена, что не путает их по именам.

— Прекрасно, — ответила она. — Мне почти ничего не удалось рассмотреть сквозь стекло автомобиля.

— О! Вы еще рассмотрите, — пообещал один с какой-то угрожающей интонацией, а второй закивал головой, ручаясь за первого.

Оба испускали в окружающую среду токи доброжелательности.

— Надеюсь.

Пока они продолжали эту бессодержательную болтовню, Аня заказала себе еще один коктейль.

Крис, изобразив на лице хулиганское выражение, достал из-за пазухи плоскую стальную фляжку, отвинтил крышку и отхлебнул из фляжки, высоко запрокинув голову на глазах у равнодушно наблюдающего за ним бармена.

— В Европе, — доверительным тоном заговорил он, промокая губы салфеткой и передавая фляжку товарищу, — есть старинный студенческий обычай.

Питер, сделав свой глоток, по-лошадиному мотнул головой, тихонько фыркнул и спрятал фляжку себе во внутренний карман пиджака.

— Какой обычай? — спросила Аня.

— Испанцы называют его «il de tapas», — продолжил Крис. — Голландцы никак не говорят. Молодой человек выходит из заведения, идет в другие заведения. С собой несет в рунах стакан с вином, сверху лежит закуска. Бутерброды.

Голландец выжидательно посмотрел на Аню. Почему она не смеется?

«Не такие уж вы молодые», — подумала Аня о двух захмелевших взрослых голландцах с неожиданной благодарностью за возможность выбраться из Москвы, но не могла не признать, что ведут они себя как мальчишки.

Суть веселого европейского обычая Аня не вполне уловила. Она чувствовала себя как человек, который прослушал последнюю реплику анекдота. Все хохочут, а она слабо улыбается и пожимает плечами.

— Свой стакан никогда не пьет, — пришел на помощь собрату Питер. — Всегда пьет в заведении. Горожане смотрят, смеются.

Аня тоже засмеялась. Смысл анекдота она так до конца и не поняла, но смеялась непритворно. Веселые и нелепые голландцы хохотали, наклоняясь вниз под стойку. Аня вдруг поняла, кого они ей напоминают: Труляля и Траляля из сказки про Алису.

— Но вы пьете из своей фляжки, — заметила Аня, постучав пальцем по лацкану пиджака Питера, который заметно оттопыривался.

— Нет больше терпения! — хором объяснили голландцы, задыхаясь от нового приступа смеха.

«Да что они, гашиша обкурились, что ли? Может, в их обществе хорошим тоном считается шагать в ногу с наркоманами, о которых фонд заботится?»

Амстердам и в самом деле начал становиться похожим на удивительный город.

Голландские бумажные деньги, небольшую сумму которых Аня успела получить в результате обмена, выглядели поразительно легкомысленно. Они скорее напоминали приглашение на ночную вечеринку, чем традиционные денежные знаки. Они были ярких, летних цветов — желтые, лиловые, розовые. На пятидесятигульденовой бумажке был изображен оранжевый подсолнух. Двадцатипятигульденовая пестрела абстрактным геометрическим рисунком. В качестве водяного знака на сотенной оказалась картинка с милым белым кроликом. Страна чудес.

Полицейские машины, которые Аня видела в аэропорту, меньше всего напоминали о казенной службе охраны правопорядка — борта спортивных «порше» с откидным верхом косо пересекали красные и синие полосы. Больше всего это было похоже на карнавал гоночных машин.

Аня вспомнила, как, сойдя с самолета и оказавшись в зале ожидания, она увидела компанию молодых людей — они танцевали под музыку, которая неслась из свисающего с потолка телевизора. Остальные либо не обращали внимания, либо одобрительно улыбались.

Аня не смогла припомнить, какой по счету перед ней коктейль, и решила остановиться.

«Неужели я позволила себе лишнее?» — равнодушно подумала она.

Голландцы по обе стороны от нее чем-то чокались в стаканах из толстого синего стекла и приговаривали:

— Поздравляем! Поздравляем! Пей до дна!

Всем этим застольным русским выкрикам их, должно быть, обучил парень в джинсах — бывший якутский инженер, он же бывший петербургский художник, ныне шофер.

«Да это оргия какая-то», — подумала Аня, когда Крис снял пиджак и сбросил галстук.

А ведь в Москве эти двое показались ей такими чопорными. Напрасно она сгорала со стыда за безумства Толика на ее дне рождения.

Аня взглянула на часы и выяснила, что ей давно пора в постель, отодвинула от себя недопитый коктейль и сползла с табуретки.

— Аххх! — вздохнул изумленно Труляля и что-то невнятно проговорил по-голландски. Он произнес это, как ребенок, которого лишили давно обещанной игрушки.

Траляля ответил ему более энергично. Аня поняла, что они принялись ссориться. Сейчас вздуют друг дружку.

— Хорошую, нестарую испортил погремушку, — услышала Аня голос Мышки. Мышка стояла в дверях бара и манила Аню к себе, протягивала ей руки. На лице ее было неподдельное сокрушение по поводу сломанной погремушки, но глаза сверкали нечеловеческим весельем. Глаза ее изменились, а Аня уже думала, что сонный взгляд исподлобья — это навсегда.

— Как ты догадалась? — удивилась Аня.

— Ну что, пойдем проветримся? — бросила Мышка, не ответив на Анин вопрос.

— Пойдем, — быстро согласилась Аня и взяла Мышку под руку.

Они вышли из бара, а затем из гостиницы под моросящий дождь и направились куда-то вдаль по сияющей цветными фонарями и вывесками неширокой улице.

Аня старалась переступать через лужи, но те все равно лезли под ноги. Хорошо, что она надела кроссовки, пожалев свои ноги после перелета.

Тут Аня обратила внимание, что ее пальто тоже на ней. Мех быстро намокал и тяжелел.

— Куда мы идем? — спросила она.

— Как говаривал один мой хороший знакомый — кое-куда. Он теперь на небесах.

— Звучит заманчиво, — заметила Аня и умолкла.

Мышка шагала решительно, глядя вперед, улыбаясь неподвижной улыбкой.

Они свернули в темный переулок, потом вышли на широкую, ярко освещенную улицу, пересекли выложенную мокрой брусчаткой площадь, перешли по узкому, крутому каменному мостику на другую сторону канала, опять свернули в переулок.

Аня почувствовала, как от быстрой ходьбы и тяжести одежды у нее беспорядочно затрепыхалось сердце. Подозрений, будто они что-то делают неправильно, у нее не возникло. Только шуба мешала.

— Эй, подожди. Мне нужно отдышаться.

Мышка остановилась и полезла в маленький боковой кармашек рюкзака, щелкнув застежкой. Только сейчас Аня поняла, что у Мышки с собой набитый рюкзак. Но подозрения и тут не всколыхнули ее душу.

Мышка разыскала маленький бумажный комочек и зажала его в кулаке.

— Устала? — спросила она, изучающе глядя Ане в лицо.

— Немного.

— Сердце колотится?

— Угу. — Аня придерживала свое сердце рукой, чтобы не выпрыгнуло.

— Это все смена часовых поясов. Держи таблетку.

Мышка разжала кулак и поднесла бумажный комок к губам. Быстро поцеловала его. Потом развернула бумагу. В бумаге была крошечная таблетка в темно-зеленой оболочке. Мышка протянула ее Ане.

— Что это? — спросила Аня с профессиональным интересом владелицы аптеки.

— На сегодня это будет твой валидол. Валидол чистой воды. Бери же. — Мышка слегка покачала вытянутой рукой.

Мышкино объяснение вполне удовлетворило Аню. Она взяла таблетку и, как положено поступать с валидолом, отправила ее под язык.

— Отлично, — сказала Мышка. — Теперь зайдем в кафе и выпьем горячего чаю.

— Слушай, я же хотела спросить у Криса или Питера, откуда их шофер так хорошо знает русский.

— В следующий раз спросишь.

После двух чашек горячего зеленого чая в маленьком кафе Мышка вызвала по телефону такси. Аня с облегчением залезла в теплое чрево и облокотилась на мягкую спинку заднего сиденья.

Ноги ее приятно гудели, но не как бывает после похода по магазинам или прогулки по городу, а словно внутри каждой из них поселилось по рою дружелюбных пчел. И эти пчелы жужжали. Сердца Аня больше не чувствовала.

Вдруг она очнулась, когда ей показалось, что такси колесит по городу уже несколько часов. Мышки рядом не было. Аня пережила приступ спазматического ужаса, поморгала глазами, и Мышка появилась.

Аня приподняла правую руку, надеясь коснуться плеча своей неподвижно сидящей спутницы, но не разогнула ее до конца, застыла, ошеломленная. Сложность и совершенство, с каким была сконструирована ее рука, поразили Аню до глубины души.

Мышка повернулась к ней.

— Привет, — сказала она. — Как дела?

— Хорошо, — ответила Аня автоматически. Слово прозвучало раньше, чем Аня открыла рот и привела в движение голосовые связки.

— Отстает или опережает? — спросила Мышка.

— Опережает, — ответила Аня подумав. Хотя, в сущности, отстает, решила она пару секунд спустя.

Мышка обратилась к шоферу, который сидел впереди и выглядел как вырезанный из фанеры и выкрашенный черной краской силуэт мишени. Машина остановилась. Девушка вылезла на тротуар и, обойдя автомобиль, подошла снаружи к дверце, где свернулась клубком Аня.

Мышка взяла Аню за руку и, поглядывая искоса на нее, повела в сторону квадрата света, над которым горело несколько косых букв из незнакомого Ане языка.

Она взглянула еще раз и вдруг прочитала: «Метро». Ее охватила радость ребенка, который прочел первое в своей жизни слово.

Воздух внутри дрожал и вибрировал в такт музыке, которая обрушивалась со всех сторон.

Аня и Мышка прошли по длинному коридору, напоминающему внутренности подземного тоннеля. В конце его толпились люди. Они разговаривали, стараясь перекричать ритмичные звуки, рвущиеся в коридор сквозь круглую дверь-люк.

Мышка протащила Аню сквозь эту толпу, мимо двух чернокожих охранников в белых, отливающих фосфором рубашках. Одному из них она что-то прокричала в ухо, помогая себе жестами, показала на Аню. Охранник кивнул и пропустил их.

Внутри было жарко и душно. Почти все пространство было занято танцующими. По их лицам и одежде бегали беспокойные тонкие лучи света. Аня сделала несколько шагов в сторону танцующих и почувствовала, что внутри нее совершилась какая-то перемена.

Она словно начала исчезать, растворяться в звуках, распадаться на световые блики.

Аня поискала внутри себя какую-нибудь опору, чтобы схватиться за нее и сохранить трезвость мысли. Опора приняла в ее голове вид красно-белого деревянного заборчика, точно такого, какой маскировал пробоину в ограждении на эстакаде, которую проделал на полной скорости ее бывший муж Толик.

Ни грусти, ни печали не вызвало у Ани это воспоминание. Опора расползалась, как ветхая ткань в кислоте.

Аня начала падать в глубину бездонного вибрирующего колодца, и ощущение свободного падения захватило ее, наполнило ликованием.

Аня перестала быть только собой. Она была теперь и затерявшейся в толпе Мышкой, и двигавшейся рядом высокой брюнеткой в коротком зеленом платье, и чернокожим охранником, который притопывал, стоя у дверей и зажмурясь. Музыка не прекращалась. Время то останавливалось, то двигалось вперед резкими рывками. Пол пропадал под ногами, и Аня парила в пустоте.

Когда в зал выпустили клубы голубого и желтого дыма без запаха и плотности, Аня остановилась. Она решила пойти поискать Мышку, просто побродить, осмотреться.

Танцующие люди, свет стробоскопа, дым и полумрак затрудняли ориентацию в пространстве клуба, но у Ани внутри возник маленький магнитный компас, который направлял и подталкивал ее.

Компас привел ее в бар. В баре на табурете сидела Мышка и болтала ногами, не достающими до пола.

Увидев Аню, Мышка слезла с табурета.

— По стакану минералки и двигаемся дальше, — сказала она.

Когда они выбрались наружу, к их обоюдному изумлению уже рассвело. Дождь кончился, но, кажется, ненадолго. Над городом повисли неподвижные тучи.

Аня осмотрела островерхие черепичные крыши, плотно прижатые друг к другу. Шпили готических базилик. Она чувствовала близость воды, запах подмерзших водорослей и влажного камня. Опустив глаза, она увидела, как впереди нее, немного правее, дрожат воды канала.

— Устала? — спросила Мышка.

— Ничуть.

— Как сердце?

Аня прислушалась. Маленький серебристый компас внутри нее рассосался, и на место вернулось сердце.

— Стучит.

— Тем не менее нам все равно нужно немного поспать. Надеюсь, ты больше не собираешься отчитываться перед фондом и обедать в его офисе?

Аня покачала головой.

— Нет.

— Я знала, что могу на тебя рассчитывать, — усмехнулась Мышка. — Один мой приятель снимает баржу недалеко отсюда, на Принсенграхт. Он сейчас в Москве, живет у приятеля моего приятеля. А ключ оставил мне. Там мы и отдохнем. Сон на морском воздухе — что может быть полезнее? Ты знаешь, что Голландия расположена ниже уровня моря?

— Постой. Я уверена, что на барже твоего знакомого лучше, чем в гостинце. По крайней мере романтичнее — в этом есть какой-то местный колорит. Но у меня ничего нет с собой, даже зубной щетки.

— Извини на всякий случай, — произнесла Мышка осторожно, — но твой чемодан все равно лежал раскрытым на кровати, мне даже не пришлось его взламывать. И я позволила себе захватить самое необходимое. Зубную щетку, пару смен белья — все, что тебе может понадобиться. Даже пижаму взяла.

Мышка тряхнула своим рюкзаком в знак подтверждения своих слов.

Вскоре они спускались с набережной по шатким ступеням внутрь плавучего дома.

— Тс-с! — Мышка приложила палец к губам, как будто собиралась сделать сюрприз кому-то, кто был внутри.

Но внутри никого не было.

Можно было понять, что хозяин — скульптор. Все полки были заставлены глиняными фигурками, которые походили на африканских идолов — торчащие вперед животы, отвисающие длинные мочки ушей и выражение неумолимой жестокости на лице. Повсюду пахло мокрой глиной — с этим запахом не мог справиться даже морской воздух.

Посреди большой и единственной комнаты стояла широкая низкая кровать. Одна дверь вела в маленькую кухоньку, вторая — в ванную. Аня вошла в ванную и ополоснула лицо холодной водой. Посмотрела на себя в треснувшее зеркало и осталась довольна.

— Где он обычно держит белье? — бормотала Мышка, хлопая дверцами шкафчиков.

Аня выглянула в окно.

Острый шпиль собора прорезал хмурое утреннее небо прямо напротив баржи. Аня узнала Вестеркерк, вспомнила ее по открыткам. Солнца не было, но купол сиял внутренним светом. Церковь стояла в ряду пятиэтажных, выкрашенных розовым и коричневым домов. В сравнении с ее высотой и стройностью дома выглядели приземистыми карликами. Неплохой вид из окна подобрал себе Мышкин приятель.

Мышка дернула ее за руку.

— Не отодвигай занавесок! Мой приятель два месяца как не платит за аренду. Хозяин может застукать нас и потребовать деньги.

Постель была уже готова. На ней могло бы разместиться человек шесть, не меньше.

Мышка отправилась в кухню.

— Хочешь есть? — крикнула она оттуда. — Я нашла миллион консервов сельди в собственном соку и готовые густые супы. — И вслед за этим раздался грохот рухнувших банок.

Аня не ответила. Она погрузилась в сон.

Проснулась она, когда уже начало темнеть. Мышка в полумраке разглядывала африканский пантеон, выстроившийся на полках, и насмешливо хмыкала.

— Как ты думаешь, сколько за такое можно выручить? Должно быть, он и впрямь студент Академии архитектуры и дизайна.

Аня пожала плечами и потянулась к настольной лампе, которая стояла на полу.

— Не вздумай включать свет. Ты что, забыла, что я тебе вчера говорила?

— А как же я приведу себя в порядок?

— В ванной нет окон.

Вернувшись из ванной, Аня подумала и спросила Мышку, наморщив лоб:

— Ты уверена, что твой приятель сам тебе дал ключ?

— Не бери в голову. Я позабочусь о тебе.

И Аня без лишних уговоров поверила. У Мышки был вид человека, который знает, что делает.

— Как тебе вчерашний валидол?

Аня застыла с расческой в руке. Она вспомнила, что вчера с ней происходило нечто странное, непривычное, необъяснимое. Она летала. Какое-то время ее не было здесь, в реальном мире.

— Ты хочешь сказать, что вчера я впервые в жизни попробовала наркотик?

— Впервые в жизни? — Мышка присвистнула. — Тебе ни разу не приходило в голову испытать на себе то, чем забита твоя аптека?

— Нет.

— Трудно поверить. То, что я дала тебе, — не наркотик, в отличие от морфина. Просто упаковка концентрированного счастья. Разве ты не была счастлива вчера?

«Ладно, — подумала Аня, — пусть будет праздник непослушания. Живем один раз».

Ей стало на мгновение холодно, как будто резкий порыв ветра и ледяные брызги обдали ее. Она передернула плечами и успокоилась.

Аня и Мышка выбрались с баржи так же осторожно, как попали на нее.

Их ждала неторопливая прогулка по ночному городу, мосты, каналы и ярко освещенные площади, новый клуб, новая музыка. От концентрированного счастья Аня не отказалась и сегодня. Где Мышка достает его, она не спрашивала.

Рюкзак Мышка уложила и взяла с собой — мало ли что, неопределенно выразилась она, и Аня не стала уточнять, что она имеет в виду.

Аня потеряла счет времени и желание следить за ним.

Она запомнила одно место в порту, затерянное между доками. Открытая веранда заведения выходила прямо на залив. Чайки кружились над грязной водой под музыку, вырывающуюся из клуба наружу через распахнутую дверь веранды. Лучи прожекторов скользили по птицам, и их крылья отливали синеватым фосфорным светом, как белые рубашки охранников из клуба «Метро».

Еще одно название она запомнила — «Рокси». В тот вечер, когда они попали туда, выступал Дэвид Боуи.

— Ну что, отдаем по семьдесят пять гульденов? — спросила Мышка, и Аня согласилась.

Аню потрясло, как странно, даже пугающе выглядит певец — старик, загримированный под вечного ребенка. Но шоу было великолепным, на маленькой сцене рушились замки и журчали водопады. Пел он все так же чарующе.

В «Рокси» их чуть не задавили насмерть поклонники звезды. Но Ане было отчаянно весело. Это совсем не было похоже на отчеты и деловые ужины. Это не было похоже ни на что в ее жизни. Она почувствовала себя пятнадцатилетней и не могла определить, хорошо это или плохо.

Мышка везде находила знакомых или заводила новые знакомства. Ей не сиделось на одном месте, и они перемещались из одного заведения в другое. Они жили в том ритме, который через мощные звуковые усилители навязывала им электронная басовая бочка.

Однажды Аня проснулась на барже в три часа дня и поняла, что больше не может спать.

Послонялась по комнате, вскипятила чайник. От свистка чайника проснулась Мышка.

— Слушай, — сказала Аня, — может, сходим в музей для разнообразия, посмотрим на «Ночной дозор» Рембрандта или на «Вавилонскую башню» Брейгеля. Или в Музей Ван Гога. И потом, я совсем не видела города. Можно покататься на прогулочном катере, погулять по Блошиному рынку, а потом пойти в Музей мореплавания. Зря я, что ли, изучала путеводитель по Амстердаму в Москве?

— В музей? — Мышка пожала плечами. — Никогда не приходило в голову посещать в Амстердаме музеи или квартал красных фонарей. Можем сходить.

Но пока они собирались, стемнело. Они приняли по маленькой темно-зеленой таблетке и отправились в клуб «Готика».

Стены внутри были затянуты плотной черной тканью, зеркальный пол отражал танцующих в красных лучах света людей. Ане эта обстановка напомнила одну маленькую подмосковную лабораторию. Клуб назывался «Готика», а значит, должен был напоминать о восставших из гроба покойниках. Но Аню ничем нельзя было напугать после Мышкиной таблетки.

Аня иногда наблюдала, как Мышка болтает со своими знакомыми и что-то перекочевывает из их карманов в Мышкину ладонь.

Ане представилось, как чернокожий подросток подходит к Мышке и предлагает ей настоящий очищенный астарол прямо из Москвы.

Это видение настигло Аню в разгар веселья. Она вдруг остановилась и потрогала Мышку, оказавшуюся рядом, за плечо. Рука показалась ей онемевшей, ладонь покалывало. Мышка не обратила на этот жест внимания.

Аня выбралась из душного клуба на улицу. Сердце у нее заныло от беспричинного страха. Во рту пересохло. Мышцы лица болели, потому что Аня все время стискивала зубы.

Аня попыталась расслабиться и прислонилась к стене. Она словно заснула в горячей ванной, а проснулась в остывшей. Заснула под наркозом, но действие его кончилось, и она очнулась на холодном жестком столе в слепящем свете операционной.

В глазах Ани заметались тени, как на прозрачном экране, висящем перед самым лицом. Тени превратились в помехи и искажения, картинка начала на короткие мгновения пропадать. Хотелось постучать по корпусу или подергать антенну. Хотелось убрать с лица эту пленку. Аня протянула руку, и та провалилась в пустоту.

Что-то монотонно и надрывно жужжало за соседней тонкой стеной мира, съежившегося до размеров Аниного тела. Улица впереди была пуста за исключением маленького шарманщика, тащившего за собой по другой стороне огромную размалеванную шарманку на колесах. Шарманка то пропадала, то вновь появлялась. Безжизненный скрип ее колес отдавался в ушах, наматывал Анин слух на оси.

Что-то плохое произошло с Аней. Чернота заклубилась внизу ее живота и распространилась по всему телу, парализовав движения и мысли. Аня затаила дыхание, ожидая, пока страх пройдет.

Ей нужно домой, выпить реладорма и уснуть. Тогда страх отпустит ее и займется кем-нибудь другим. Аня не понимала, что до дома несколько часов лету, а когда поняла, не смогла сделать ни шагу.

Вернее, одна треть Ани этого не понимала. Вторая старалась думать как можно меньше.

«Ничего особенного не происходит», — вяло втолковывала вторая треть первой. А третья треть была парализующей чернотой. Бежать Ане от них троих было некуда.

— Тебе нехорошо? — услышала Аня голос Мышки и ничего не ответила. Вторая треть не позволила. — Поехали спать, — сказала Мышка, и Аня наконец увидела ее — пятна лихорадочного румянца расцвели на восковой бледности лице, глаза запали и потемнели, на губах проступила и запеклась корка, как будто Мышка заблудилась в пустыне и не пила много дней.

«Неужели я выгляжу так же?» — испугалась Аня.

В ту же секунду Мышка пропала. Аня едва сдержалась, чтобы не закричать.

— Сейчас все пройдет, — появилась снова Мышка. Она просто наклонилась, чтобы завязать шнурок. — Станет посвободнее. Еще пару раз может накатить, но это не дольше минуты. К тому же ничего страшного не происходит. И я здесь, неподалеку.

Аня сделала первый шаг, потом второй.

По дороге на баржу ее отпустило. Концентрированное счастье на этот раз обернулось кошмаром. Не стоило удваивать дозу. «Так бывает», — бормотала Мышка.

Аня поняла, что сегодня отдохнула раз и навсегда. Праздник непослушания закончился.

Еще за сотню метров до баржи они увидели, что плавучий дом освещен с берега фарами полицейской машины. Рядом толпились люди в форме.

— Какая я все-таки умница, какая предусмотрительная — все наши вещи со мной. — Мышка тряхнула рюкзаком. — Ну что ж, прощай, маленький уютный плавучий домик. Вместе нам было хорошо.

В голосе Мышки не было никакого сожаления.

— Так где ты взяла ключ от баржи? — спросила Аня.

— Ладно тебе, все обошлось. Нас не застукали внутри. Познакомилась в первый вечер с одним хмырем в баре. Он действительно улетал в Москву. Студент Академии архитектуры и дизайна. Хотел притащить меня сюда перед самолетом — «подучиться русскому языку на практике», так он выразился. А у самого изо рта пахнет. Он чем-то смахивает на свои скульптуры. Про ключ я ему просто не сказала — не была уверена, что он согласится.

— Какое сегодня число? — отрывисто спросила Аня, услышав о самолете в Москву.

— Двадцать седьмое.

— Завтра утром наш самолет домой. Давай отправимся сейчас в гостиницу, переночуем там. Утром соберем вещи и во второй половине дня — мы в Москве.

Это самое разумное, что можно было сейчас предпринять. Мышка согласилась.

Все это время Аня и Мышка разговаривали шепотом, хотя полицейские вряд ли услышали бы их с расстояния в сотню метров.

Аня бросила прощальный взгляд на Вестеркерк, они развернулись и зашагали в обратном направлении.

— А как, интересно, называется наша гостиница? — спросила Мышка вслух, когда они отошли от баржи на достаточное расстояние.

— Ох! — произнесла Аня ошеломленно. — Не помню.

— Куда же мы идем?

Они продолжали шагать, перебирая разные названия, которые обычно дают гостиницам, но ни какое не казалось им достаточно знакомым.

Ане не было страшно, что они потерялись в чужом городе, — все запасы паники на ближайшую неделю она исчерпала сегодня, стоя у холодной сырой стены клуба «Готика». Но где же искать ее чемодан, на дне которого в косметичке лежат их обратные билеты?

— Гостиница стоит на площади, — говорила Мышка, когда они пересекали уже третью пустынную ночную площадь. Они не могли взять такси, потому что им нечего было бы сказать таксисту. И поэтому брели пешком.

— Подожди, — вдруг крикнула Мышка так, что Аня вздрогнула. — Из окна своей спальни я видела памятник. Он был освещен прожектором.

— Какой памятник? Кому?

— Какому-то мужчине — это точно. Там была подпись, но не человеческое имя, а ерунда какая-то. Вроде «Тутти-фрутти», «Хмели сунели».

Аня боялась поверить.

— Мультатули, — выдохнула она. — Это писатель. Теперь мы возьмем такси.

Таксист сам назвал им площадь. А гостиница называлась «Бельведер».

Они высадились перед многоэтажным желтым зданием, построенным в начале века в экспрессивной манере «амстердамской школы», и узнали в нем свою гостиницу. Мультатули, освещенный прожекторами, казалось, готов приветственно помахать им рукой.

Аня направилась к двери и тут же отпрянула.

Сквозь стеклянную дверь она увидела Криса и Питера. На их лицах застыла печаль. Они скорбно кивали в ответ на вопросы полицейского.

— Неужели они нашли нас? — испугалась Мышка и снова перешла на шепот.

— Вряд ли, — так же шепотом ответила Аня. — Просто наши хозяева проявили вполне законную обеспокоенность долгим отсутствием своих гостей.

— Нас не было четверо суток. Может быть, пора нас поискать с помощью багров и сетей на дне канала? — прошептала Мышка, стараясь не засмеяться.

— Да-а… На отчетный ужин мы безнадежно опоздали. — Аня прислонилась спиной к стене и тихо застонала: — О-о-ох, как я не хочу сейчас объясняться с ними. Отвечать на их вопросы, стараться вызвать доверие к своим ответам.

— За номер платит фонд? — спросила Мышка. Аня кивнула. — Тогда тем более незачем встречаться с полицейским и этой скорбной парочкой, — пожала плечами Мышка. — Заберем вещи и поедем в аэропорт. Дождемся самолета там. Или можем посидеть в кофейном магазине, который работает круглые сутки. Я знаю один такой рядом с Дамской площадью — «Безумный путешественник». Хотя марихуана не для меня. Но ты можешь попробовать для разнообразия.

Аня бросила быстрый удивленный взгляд на Мышку. Неужели после сегодняшнего она способна предложить Ане пережить еще одно безумное путешествие?

— Но как мы пройдем незамеченными мимо полицейского? — спросила Аня.

— А мы пойдем не через холл. В каждой гостинице должна быть пожарная лестница. — И Мышка направилась за угол здания.

Там они задрали головы вверх.

— Какой у нас этаж? — спросила Мышка.

— Четвертый.

— Нам повезло. Дверь из гостиной на балкон открыта. По-моему, это сказочная удача.

— Но как мы заберемся на пожарную лестницу? — не понимала Аня.

Нижняя секция металлических ступенек была поднята на уровень второго этажа. Не слишком высоко, но все же достаточно, чтобы грабители не могли до нее дотянуться.

— Придется бросать жребий — кто кого подсадит.

— Обойдемся без жребия. Ты легче.

Аня обхватила невысокую худую Мышку за колени и подняла ее. Мышка вытянулась — Аня чувствовала, как та напряглась всем телом, стремясь вверх. Наконец она ухватилась за прутья ступенек, и лестница с ржавым скрипом опустилась. Эхо разнеслось по площади.

— Только бы никто из окон напротив не успел принять нас за ночных воришек, — прошептала Мышка, облизнув губы и подавая руку Ане.

Они заблокировали нижнюю секцию Мышкиным рюкзаком и поспешили подняться на четвертый этаж. Ступени прогибались под ними и поскрипывали. Лестнице, кажется, было не меньше лет, чем самому зданию.

Мышка вошла в темную комнату первой.

— Не вздумай включать свет, — прошептала в темноту Аня, и Мышка тихо рассмеялась ей оттуда.

Аня собрала вещи быстро, потому что она и не разбирала чемодан в вечер прибытия. Мысленно поблагодарила свою леность.

Через пять минут они уже были на балконе. Возможно, это Ане только показалось, что в замке входной двери номера повернулся ключ.

Глава 12

Ане приснился сон, до тошноты неотличимый от яви.

Самолет сел, и она спустилась по трапу на землю. Взяла такси и поехала домой.

Дверь ее квартиры оказалась открытой. Она на цыпочках вошла внутрь и заглянула к комнату.

Все в гостиной было вверх дном — книги валялись на полу, вырванные из переплетов, из внутренностей телевизора торчал топор. Битое стекло, осколки пластинок, разорванная одежда, запачканный красной краской ковер. На стене той же краской пылала надпись — «Угощай или напугаю».

Пахло горелым тряпьем, пылью, запустением. Вообще Анина квартира выглядела заброшенной, как квартиры в давно выселенном доме.

На полу, поверх осколков, жженой бумаги и тряпья в нечеловеческих позах лежали слесарь Гриша Троекуров, бывший приятель Мышки, и его собутыльник Прохоров, сосед снизу. Оба были мертвы.

Под обеденный стол они приспособили стопку Аниных словарей. Книги были залиты водкой и испачканы чем-то вроде томатного соуса.

Пустая бутылка валялась рядом, откатившись к вывернутым ногам Троекурова.

«Должно быть, они выпили метилового спирта вместо этилового», — пришло Ане правдоподобное, но бесполезное объяснение. В квартире стояла оглушительная тишина.

* * *

Аню разбудила тишина. Едва осознав, как тихо вокруг, Аня сглотнула комок ужаса, подступивший к горлу. На лбу выступила испарина.

Она открыла глаза и увидела, что Мышка достает с багажной полки свою куртку. Пассажиры толпились у выхода из самолета.

Аня перевела дыхание. Опять она попалась на этот дешевый трюк своей трусости. Самолет вовсе не падал оттого, что у него заглохли моторы. Просто они приземлились. Аня почти дома.

Сон врал, он отличался от действительности хотя бы тем, что она вернулась в Москву не одна, а с Мышкой. И такси ей не нужно, потому что на крытой платной аэропортовской стоянке ее ожидает собственная машина.

Аня предложила Мышке отвезти ее домой.

— Спасибо, — отказалась та. — После такого сказочного путешествия меня мутит от мысли оказаться сейчас одной в пыльной пятикомнатной квартире.

— Куда же ты поедешь? — спросила Аня. — Ты разве не устала с дороги?

— Как раз туда, где смогу отдохнуть. Прямо сейчас отправлюсь за город, в теннисный клуб. Моя подруга Юля Валеева, та самая, с которой изменил мне Гриша, — помнишь, я рассказывала?..

Аня помнила.

— Она вчера вернулась из Финляндии и сейчас, — Мышка посмотрела на часы, — наряжает трехметровую живую елку рядом со зданием ресторана. Ее муж — один из владельцев клуба. Не хочешь поехать со мной? Мы как раз успеем водрузить звезду на верхушку елки.

— Спасибо, но боюсь, что нет. Я устала. Ног не чувствую.

— А там никого чужого не будет. Ну разве что человек двадцать — двадцать пять близких друзей.

Аня благодарно улыбнулась:

— Мне хотелось бы и свою елку нарядить. А она еще не куплена.

— Тогда сделаем так. — Мышка была полна энергии, и Аня рядом с ней выглядела бледным, замученным узником, сбежавшим из тюрьмы строгого режима. — Ты едешь домой, отдыхаешь, наряжаешь свою елку. А тридцать первого садишься в машину и отправляешься вот по этому адресу.

Мышка порылась в многочисленных карманах своей черной куртки, выкладывая на капот подвернувшегося пустого такси поочередно мятные пастилки, бумажные салфетки, презерватив в надорванной упаковке, одноразовый пакетик жидкого мыла с телефоном и адресом гостиницы «Бельведер» в Амстердаме, откуда они сбежали.

Наконец она нашла то, что искала. Это была визитная карточка: загородный «Теннис-отель». Адрес такой-то, проезд такой-то. Рядом с названием была нарисована игривая избушка на курьих ножках, которая приподнялась с гнезда и с изумлением обнаружила, что снесла и высиживает десяток теннисных мячей.

— Мне бы очень хотелось встретить этот Новый год с тобой в одной компании. Что ты об этом думаешь?

Аня была польщена и не понимала, чем вызвана такая любовь Мышки. Визитную карточку «Теннис-отеля» Аня спрятала в бумажник.

— По крайней мере я обещаю тебе, что постараюсь. Если буду выбирать из нескольких приглашений — твое будет самым весомым. Но до тридцать первого еще дожить нужно.

— А никто из нас и не собирается умирать, — пошутила Мышка.

Тут подошел ее автобус, и она, распихав свои мелочи назад по карманам и крикнув на прощание «Ну отлично!», исчезла за захлопнувшейся дверью точно так же неожиданно, как при их первой встрече.

Аня помахала замерзшему заднему стеклу отъезжающего автобуса. Она надеялась, что Мышка видит ее и сейчас отвечает тем же жестом.

Внутри подземной стоянки было не так холодно, как снаружи, но Ане все равно пришлось долго прогревать двигатель, прежде чем она смогла испытать облегчение, покинув территорию аэропорта.

Москва ничуть не изменилась за время ее отсутствия: все те же грязноватые сугробы, хмурое небо, порывистый ветер. Невесело одетые пешеходы и скользкая проезжая часть. Только флажков на столбах и цветных фонариков на вывесках прибавилось.

Но Аня была дома, и ей все нравилось вокруг, вызывало тихую глубокую радость.

Пока она пробиралась, протискивалась сквозь пробки, быстро стемнело. Аня включила фары и старалась не обращать внимания на излучающий зеленоватое фосфорное свечение циферблат на приборной доске, когда в очередной раз застревала на перекрестке.

Ее соседи по пробкам на лимузинах и малолитражках яростно сигналили, только усиливая общую нервозность, но ничего изменить не могли.

За два квартала до дома Аня притормозила и зашла в универсальный магазин. Купила свежемороженой еды в коробках, овощей, йогуртов, тюбик зубной пасты. В отделе спиртного выбрала бутылку шампанского «Асти».

Хотя до Нового года еще нужно было дожить.

С большим, тяжелым бумажным пакетом, готовым в любой момент лопнуть, Аня осторожно пошла к машине по скользкому тротуару.

За три метра до цели ее чуть не сбили с ног двое мальчишек лет десяти-одиннадцати в новогодних масках волка и ягненка.

Ягненок преследовал волка, размахивая прозрачной пластиковой тростью, полной конфет. Когда волк наткнулся на Аню, ягненок с размаху треснул волка тростью. Трость лопнула, и во все стороны брызнули конфеты.

Аня чуть не выронила бутылку шампанского, но удержалась, схватившись рукой за воротник пальто мальчишки-ягненка.

С облегчением сбросила груз на заднее сиденье и поехала домой.

Отправив продукты в холодильник, Аня залезла в горячую ванну. И поняла, что если сейчас же не заставит себя выйти, то заснет. Сделав над собой усилие, выбралась из воды, вытерлась и прошла в спальню.

Поменяла постельное белье, легла и накрылась одеялом. Приятнее всего оказаться в собственной постели после нескольких дней путешествия.

Никаких осколков, пятен, тряпок и кровавых надписей, а тем более трупов в своей квартире Аня не обнаружила.

Сквозь сон она слышала, как надрывается телефон, но только натянула одеяло на голову.

Разбудили Аню те же самые надрывные звонки. Она потянулась в кровати и зажмурила глаза.

Из-за неплотно задернутых занавесок в комнату пробивался пыльный слепящий солнечный луч. Это было первое солнце за неполные два месяца, которые Аня прожила в невеселой компании страха.

«Двадцать девятое декабря», — вспомнила Аня. Еще на одну ночь ближе к Новому году.

Аня резко отбросила одеяло и вскочила с кровати, как вскакивают только в детстве, ожидая, что впереди полный приятных сюрпризов день. Она подошла к окну и отдернула штору.

Солнце заливало все пространство двора. Его свет отражался от снежного покрова и слепил глаза. Аня зажмурилась. Детские крики во дворе отдавались звонким эхом, разлетались между просторно стоящими домами микрорайона. У детей начались каникулы.

Аня отправилась в ванную. Ее тело казалось ей невесомым, в нем не было ни малейших следов усталости. Она чувствовала себя так, будто проспала неделю. Или даже нет — заново на свет родилась.

Несмотря ни на что, поездка пошла Ане на пользу. Она развеялась и отдохнула.

После душа Аня села пить чай и впервые за долгое время сделала это не торопясь, смакуя каждый глоток английского напитка, приправленного бергамотовым маслом. Она выпила три чашки.

А ведь у нее до сих пор нет елки. Покупка елки — самая приятная покупка в году.

Аня оделась и вышла на улицу. День был морозным и солнечным — таким, в какой лучше всего покупать елку.

Ближайший елочный базар находился в пятнадцати минутах неторопливой ходьбы от ее дома — рядом со станцией метро.

Всем высоким и тощим елкам Аня предпочла низенькую, не выше одного метра, но широкую и пышную. Аня разыскала ее под многими другими, немного придавленную. Но как только продавец вытащил ее на свет — она раздалась в стороны, раскинула свои густые колючие ветки.

Продавец посмотрел на Аню с видом человека, который одобряет чужой правильный выбор.

Аня заплатила за покупку. Продавец подвязал широкие нижние ветки, чтобы они не поломались по дороге, и Аня направилась с покупкой домой.

Еловые иголки приятно покалывали через перчатки. Если бы Аня умела насвистывать, она бы сейчас непременно делала это.

Аня вошла в лифт и нажала на свою кнопку. Когда створки почти сомкнулись, между ними показалась нога в черном остроносом блестящем ботинке, и створки поехали назад.

Аня стояла в углу просторного грузового лифта, выставив впереди себя колючие еловые ветки, и любовалась ими. Она не имела привычки рассматривать своих попутчиков в замкнутом пространстве лифта.

Дверь закрылась, и лифт с жужжанием поехал вверх.

Он открылся на восьмом этаже, и Аня подняла глаза на обладателя элегантных черных ботинок, чтобы узнать, каковы его намерения — он стоял ближе к двери.

Ане показалось, что острый нож мягко вошел ей в сердце и там повернулся — это был Виктор.

На лице Виктора было написано чувство глубокого удовлетворения, в уголках рта затаилась едва заметная улыбка.

Аня выронила елку. Виктор нагнулся и поднял ее.

— Самое время наряжать елку. Если хотите — могу вам помочь установить ее — совершенно бесплатно.

Аня словно проглотила язык. Двери лифта начали закрываться, но Виктор снова вмешался с помощью носка своего ботинка.

Аня вышла вслед за ним. Виктор все еще держал на отлете Анину елку — держал осторожно, бережно, как хрупкую игрушку.

— Так что начет установки елки? — спросил он.

— Да, конечно, — пробормотала Аня. — Крестовина у меня в кладовке, сейчас достану.

— А кладовка у вас в квартире?

— Д-да…

Аня полезла в сумочку и зазвенела ключами. Пока она открывала дверь, ключи подрагивали у нее в руке.

Она не знала, что делать, что говорить. Виктор застал ее врасплох. Все мысли трусливо разбежались и попрятались по углам. Единственное, что было определенным, — как Аня ни напрягала интуицию, она не чувствовала опасности с этой стороны.

Может, он и проходимец, но не убийца.

Аня открыла дверь, вошла первой. За ней последовал Виктор, закрыл дверь и прислонил елку к стене в углу между шкафом и тумбочкой для телефона.

— А у меня для вас подарок, — сказал Виктор, расстегивая пальто. В голосе его Аня услышала все то же чувство сдержанной гордости за свои, неизвестные ей, успехи и достижения.

Аня судорожным жестом пригласила Виктора проходить в комнату, что он и сделал. Аня по-прежнему не способна была вымолвить ни слова, а только молча следила за тем, как Виктор убирает раскрытый еще неделю назад журнал с кресла, как усаживается в это кресло и достает из внутреннего кармана своего нового с иголочки пиджака свернутые в трубочку бумаги.

— Вот мой подарок. — Виктор небрежно бросил бумаги на журнальный столик, и они упали полураскрытым веером. — Я принес вам свободу.

Аня провела рукой по волосам, овладела собой и смогла наконец говорить:

— Вас очень долго не было. Я не могла до вас дозвониться.

— Как? Разве Сева вас не предупредил?

— О чем он должен был меня предупредить? — Аня говорила хриплым голосом.

— Так он не передал вам, что я буду отсутствовать несколько дней? Вот маленький ленивец. Я лишу его новогодней премии.

— Не понимаю, о чем вы.

— Все эти дни я провел в Нижнереченске. Слыхали о таком городе?

— Кажется, нет.

— Нижнереченск — это закрытый академгородок с населением в три с половиной тысячи жителей. Он находится в тридцати километрах от Москвы, если ехать в юго-восточном направлении. Одна школа, один детский сад и десяток-другой многоэтажек, включая учреждения. Кругом сосновый лес, в котором, наверное, полно грибов. Воздух восхитительный, рядом, как вы догадываетесь, речка. Жители — в основном молодежь, молодые ученые. Там у меня бывало ощущение, что я попал в город будущего. Особенно если вспомнить, над какими многообещающими проектами эти ученые трудятся. Я имею в виду штуки наподобие «Астарола-4».

— Причем здесь грибы? — спросила Аня сухо. Пока он наслаждался воздухом в Нижнереченске, она нервно названивала автоответчику в его агентстве.

— Сейчас узнаете, немного выдержки.

— Вы сказали, это закрытый город? — Ане не терпелось понять, куда клонит Виктор.

— Закрытый — это не означает, что он обнесен колючей проволокой, сквозь которую пропущен ток высокого напряжения, а по периметру ограждения бегают голодные овчарки. Просто население там имеет ограниченное количество.

— То есть?

— Если бы вам вдруг захотелось поселиться в этом тихом маленьком городке, вам пришлось бы стать сотрудником, например, Химико-фармацевтического института, филиал которого расположен в Нижнереченске. Его и еще нескольких других институтов. Теперь понятно?

— Да. И что же дальше?

— В первый же день моего пребывания в Нижнереченске выяснилось, что в приглядывании за вами моего помощника Севы нет больше надобности. Я отпустил его на каникулы до четвертого января. Но прежде чем уйти на каникулы, он обязан был дозвониться до вас и предупредить, что я буду несколько дней отсутствовать. И чтобы вы больше ничего не боялись. Опасности нет.

Виктор развел руками, как фокусник, которому удалось незаметно избавиться от кролика.

— Нет, ваш Сева мне не звонил. Хотя в какой-то момент мне показалось, что я должна задать вам или ему пару вопросов. А причем здесь тихий городок Нижнереченск? И как он связан с моей свободой?

— Посмотрите бумаги. Мне позволили снять ксерокс с некоторых документов — в основном это статьи из прошлогодних научных специализированных изданий. А из протоколов экспериментов я кое-что сам выписал. Это мое досье на «Астарол-4». На лекарство, которое больше не существует.

Аня взяла бумаги, полистала их. Текст был испещрен научной терминологией. «Мотивационный патерн объекта эксперимента», «система ретрансляторов внушаемого императива», — выхватывала Аня глазами отдельные куски, которые ей о чем-то напоминали. О жестоких фантастических рассказах Ричарда Бахмана.

— На чтение уйдет много времени. Лучше расскажите сами, — попросила она.

— Хорошо, слушайте. В девяносто втором году четвертая лаборатория Химико-фармацевтического института, которая расположилась в городе Нижнереченске, начала проводить исследования вытяжки псилоцибина. Четвертая лаборатория специализируется на разработках для Лавки: сыворотка «правды» и тому подобные вещи.

— Что такое псилоцибин? — Слово было знакомо Ане, но подробностей она не знала.

— Активное вещество, которое содержится в некоторых видах грибов. Выглядят такие грибы, как обыкновенные поганки, но они тверже на ощупь, не рассыпаются, если их помять в руках. Такие грибы довольно популярны среди ищущей молодежи. И у нас, и в Америке. Я даже знаю одну толстую американскую книгу, посвященную путешествиям, которые совершал автор, питаясь псилоцибином. Тем более что грибы доступнее, чем любые другие галлюциногены.

О таких грибах Аня слышала от Мышки.

— Помните берсерков из древних скандинавских сказаний? — спросил Виктор.

— Непобедимые мифические воины?

— Не такие уж и мифические, но непобедимые — это точно. Они могли разогнать небольшое вражеское войско одним видом своей ярости. А уж если вступали в сражение… Но на поле боя они выходили только после того, как принимали порцию таких грибов. В более поздние, рыцарские времена псилоцибиновыми грибами кормили лошадей перед боем. Странно, что идея обзавестись целой армией берсерков не пришла в чью-нибудь безумную голову раньше. — Виктор умолк, как будто что-то припоминая. — По крайней мере в документах, которые я пролистывал, нет никаких ссылок на предшественников. А эти документы составляют распухшую папку с черной полосой на обложке — эксперимент прекращен, информация по результатам эксперимента закрыта…

— Почему вас к ним допустили, если информация такая закрытая?

— Некоторые личные связи, немного обаяния и настойчивости — все расходы будут отражены в моем счете. Вы все еще хотите знать маленькие профессиональные тайны частных детективов?

Аня махнула рукой:

— Продолжайте.

— Если бы эксперимент не был прекращен, меня бы не подпустили к этим документам ни за какие деньги. «Астарол-4», — неторопливо рассказывал Виктор, — это синтетический аналог вытяжки псилоцибина, усовершенствованный, пролонгированного действия.

Виктор вполне достоверно предположил, что субсидировались эти исследования по настоянию ребят из Лавки — кого в первую очередь могут интересовать возможности непобедимой армии?

Испытания сначала проводились на крысах, потом на кроликах.

— Представляете себе разъяренного кролика? — усмехнулся Виктор. — Потом набрали добровольцев. Но действие препарата вышло из-под контроля испытателей. Люди начали демонстрировать неожиданные, непредсказуемые реакции, поворачивать, так сказать, оружие против своих генералов.

Попытки подобрать режим, в котором «берсерком» можно управлять, не увенчались успехом. То с одним, то с другим добровольцем происходили осечки. Один из них под воздействием препарата просто всадил себе остро отточенный карандаш в сердце на глазах у руководителей эксперимента.

— Мне кажется, под влиянием препарата каждый делает не то, что от него требуют, преодолевая на своем пути те барьеры, которые перед ним воздвигают, — произнес Виктор задумчиво. — Нет, человек совершает то, чего он сам в обычной жизни боится больше всего.

Испытания закрыли как бесперспективные. По крайней мере на данный момент развития отрасли. Потому что человеческой психикой еще никто не научился управлять.

Чтобы оправдать затраты, был синтезирован «Астарол-3» — тот, о котором писали все научные издания, а позже — и бульварные.

Он был задуман как мощный антидепрессант для стационарного лечения. Но пытливые любители галлюцинаций быстро выяснили, что удвоенная доза в считанные секунды погружает тебя в мир сказок и снов.

Кроме того, «Астарол-3» вызывал постепенное, пусть медленное, но привыкание. Его сняли с производства, изъяли из больниц и аптек и уничтожили.

На сегодня астарол оказался во всех смыслах ошибкой, напрасной тратой времени и денег. В институте не любят говорить о нем, и это понятно. Кому приятно обсуждать свои неудачи? Да и вообще большинство сотрудников с неприязнью отзывается о деятельности четвертой лаборатории. Но институт живет на деньги, которые лаборатория зарабатывает. Конец первой части, — произнес Виктор и улыбнулся. — Продолжение следует.

— Должно быть, мне пора предложить вам выпить что-нибудь? — спросила Аня.

Виктор встал и расправил плечи.

— Я сварю для нас обоих кофе. А вы пока полистайте мои записи.

Виктор скрылся в кухне. Аня пролистала документы, не читая.

Рассказ Виктора увлек ее, но она хотела скорее перейти к той части, которая касалась ее лично, гибели мужа и всех остальных несчастий.

— А можно подробнее о разъяренных кроликах, — попросила Аня, когда Виктор вернулся в комнату с подносом в сопровождении кофейного аромата.

— Забавный эпизод, — улыбнулся Виктор. — Слух из тех, что бродят по коридорам.

Он сел в кресло, расставил на журнальном столике приборы, сделал глоток из своей чашки и продолжил рассказ:

— Когда экспериментировали с дозой и составом астарола, кроликам давали препарат и потом, так сказать, загоняли их в угол — клетку раскаляли, выход из клетки был под током — давали разряд, способный оглушить любого кролика. Выбор у животного состоял из двух возможностей — погибнуть в клетке или на выходе из нее.

Кролик, попрыгав на раскаленном полу клетки, направлялся к выходу, получал разряд тока и умирал от разрыва сердца. На разных животных пробовали разные варианты препарата, но все кролики погибали.

Там был на практике один студент-лаборант, который следил за оборудованием, делал дежурные записи и выносил дохлых кроликов в мусорный контейнер. Содержимое контейнера позже сжигалось.

Так вот однажды он открыл крышку контейнера, чтобы бросить туда мешок с не прошедшими испытание животными. На него оттуда бросился один из тех, кто, казалось, сдох, и вцепился ему в горло.

— Я думаю он орал как резаный от ужаса, — поежилась Аня.

— Кролика отцепили от студента, рану продезинфицировали и дали ему выходной, — продолжил Виктор. — А заодно сравнили номер, отпечатанный на задней лапке животного, и номер варианта препарата. Так появился на свет астарол.

Пострадавший студент-лаборант в шутку назвал поведение почти мертвого кролика, выброшенного на помойку, синдромом «контейнера для мусора».

— Как вы сказали? — вздрогнула Аня, услышав знакомое ей выражение.

— Что-то случилось? — Виктор посмотрел на Аню пристальным взглядом.

Аня чувствовала, как кровь отливает от ее лица.

— Я знаю этого студента. У него до сих пор шрам на шее. — И Аня провела рукой по своей шее. По тому месту справа, где был шрам у «безумного профессора», который предлагал ей астарол.

— Ах да, я вспомнил, что впервые услышал это выражение от вас… В списке добровольцев я, к своему изумлению, отыскал Губина Анатолия Георгиевича.

— Что? — Аня мгновенно забыла о студенте со шрамом на шее.

— Губин был первым, чьими галлюцинациями попытались управлять. Ему подобрали достойного врага в горных ущельях Афганистана.

— Вы хотите сказать, что боевое прошлое моего охранника — выдумка?

— Только не для него. Хотите, расскажу вам его историю? Он сирота — добровольцев старались выбирать из людей, у которых нет близких родственников. И это разумная практика, потому что родственники Губина Анатолия Георгиевича могли бы поднять большой шум, если бы они у него оказались. Астарол превратил Губина в инвалида.

Суворовское училище, потом Воздушно-десантное в Рязани, откуда его отчислили за пару пьяных драк.

Вернувшись в Москву, Губин работал шофером в милиции — возил начальство. Что-то в нем начальство не устроило, и его уволили.

Некоторое время Анатолий Георгиевич сидел без работы. Устраивался грузчиком в магазин, охранником в пункт обмена валюты. Но нигде не задерживался долго — рано или поздно начальство замечало за ним какие-то тихие, но неприятные странности.

В досье нет ничего о том, как лаборатория нашла Губина, но он был для них золотым вариантом. Без родных и близких, без претензий. Задержка эмоционального развития, заниженная самооценка, отсутствие личной жизни, привязанностей, минимальная психическая активность — ни горяч и ни холоден. Почти как чистая доска, на которой исследователи собирались писать золотыми буквами историю астарола. Его легко было контролировать.

Несмотря на свою очень среднюю успеваемость в военном училище, он мог бы стать тем идеальным солдатом, о котором мечтала Лавка.

Когда эксперимент закрыли, против его фамилии в бухгалтерии появилось слово «выбыл», вот и все. Я думаю, он просто собрал вещи и ушел, — предположил Виктор, отодвигая пустую чашку в сторону, — вернулся в свою квартиру, снова начал искать работу. Никто не интересовался его судьбой на фоне новых научных горизонтов.

Губин был для лаборатории фамилией в папке с черной полосой — «эксперимент закрыт». А человек остался жить с вывернутыми наизнанку мозгами, и вдобавок астарол продолжал действовать.

— Я была у него в больнице, — перебила Виктора Аня. — Он выглядит похудевшим, но бодрым. Врач сказала, что он может умереть в любой момент. Она вообще шокирована тем, что он до сих пор жив.

Виктор кивнул. Он и сам был в больнице, разговаривал с врачом и знал об этом.

— Я думаю, его должны мучить адские головные боли. Но по нему не скажешь.

Виктор помассировал свой затылок, словно головные боли Губина могли оказаться чем-то заразным.

— Тот человек в мокром пальто и со стальным взглядом — человек из Лавки — уверял меня, — припомнила Аня, — что всю опытную партию «Астарола-4» уничтожили. О чем подписан соответствующий акт.

— Уничтожили то, что осталось в лаборатории. Что не вывез на своем пикапе студент-лаборант, когда его практика закончилась. Должно быть, он не мог допустить, что какой-то кролик прокусил ему горло задаром. К тому времени студент мог захотеть на собственной шкуре испытать, в чем тут дело. Попробовать астарол. Его фамилия Мересьев, забавное совпадение, правда?

— Еще бы. Он убил моего мужа.

— Вы ошибаетесь.

— Что это значит?

— Мересьев был арестован 2 ноября по обвинению в умышленном поджоге. Эти два месяца он провел в Бутырке. Он не мог убить вашего мужа. Его ночные угрозы и смерть вашего мужа — несчастное совпадение.

— Нет! — выкрикнула Аня.

— Да, и не вижу для вас причин расстраиваться. Могу узнать дату суда над Мересьевым, если хотите.

— Не хочу, — ответила Аня едва слышно. Ее сознание отказывалось вместить то, что она сейчас узнала.

— Мересьев поджег пустой шкафчик в камере хранения на Киевском вокзале, когда убедился, что не может открыть соседний. Там просто заел замок — ящики старые, замки разболтанные. А у него не выдержали нервы. Что, вы думаете, он хранил в том соседнем шкафчике?

Аня не ответила, но по глазам ее было видно, что она догадалась — в шкафчике Мересьев держал неизрасходованные запасы краденого астарола.

— Теперь астарола больше не существует — последняя пара коробок расплавилась в раскаленном шкафчике камеры хранения. Поджог на вокзале — это тянет на терроризм. Думаю, Мересьеву светит принудительное лечение в закрытой психиатрической больнице. Полагаю, нервы у него изрядно расшатаны — судя по его действиям.

— Постойте, — вновь перебила Виктора Аня. Мысли ее перескакивали с пятого на десятое, — охранник сказал мне, что история с хлебным фургоном и бутылкой водки, влитой в горло моему мужу, — неправда.

— Конечно, неправда. Чтобы убедиться в этом, мне стоило лишь сходить на место, где все могло произойти, в то же самое время. Анатолий Георгиевич Губин не мог видеть в темное время суток всего того, что он так подробно мне описал. Тем более что хлебный фургон заслонял ему обзор. Это была его фантазия, думаю, он большую часть времени проводит в мире фантазий. Но фантазии Губина уже давно неагрессивны, так что не стоит его осуждать — ему и так пришлось не сладко.

— Но разве это не Анатолий Георгиевич привел Мересьева в мою аптеку?

Аня вспомнила, как Губин описывал Мересьева — черное пальто, черная шляпа и усы, как у Максима Горького. Небось Губин сам ему усы подклеивал.

Виктор покачал головой.

— Они даже не знакомы. Мересьев сбежал с партией астарола раньше, чем Губин там появился. Когда астарол принялись отрабатывать на добровольцах, дохлые мыши и кролики исчезли. В Мересьеве больше не было нужды, тем более что срок его практики подошел к концу. Я специально сверил даты по журналу.

— Но почему не хватились целого ящика такого серьезного лекарства?

Виктор ухмыльнулся:

— Вы что, не знаете, как это бывает?

— В моей аптеке ничего подобного произойти не могло, — сказала Аня, нахмурив брови, и тут же чуть не прикусила себе язык.

Она вспомнила неопределенные намеки уволенного чиновника Матросова — ее старого куратора — о высоких покровителях и их интересе к Аниной деятельности на посту директора специализированной аптеки.

Решено, она будет торговать в аптеке косметикой. Больше никаких наркоманов в ее жизни. После передозировки Мышкиными таблетками счастья Аня не хотела даже слышать разговоры о наркотиках.

— Ваша аптека — исключение, — пожал плечами Виктор. — Люди, которые работают в четвертой лаборатории в Нижнереченске, живут там же и почти не покидают пределов города. Все они — добросовестные и преданные своему делу ученые, преданные иногда до фанатизма. Это тот тип личности, который проявляет рассеянность или наивность, когда дело касается отчетности. Особенно в то время, когда испытания приближаются к своему пику.

— Человек рассеянный с улицы Бассейной… — горько пошутила Аня. Чужая рассеянность могла бы встать ей довольно дорого.

— Может быть, — продолжал Виктор, — позже пропажи и хватились. Ничего не нашли и просто замяли дело. Никому из института не пришло бы в голову, что один из промежуточных результатов — неудачных результатов — их исследований может кому-то понадобиться за пределами лаборатории.

— Значит, Мересьев уже почти два месяца как арестован. А его напарник? Я видела его пятнадцатого декабря, встретила в баре и оставила об этом сообщение на вашем автоответчике. Вам известно об этом?

Виктор кивнул:

— Сева разыскал его и побеседовал с ним.

— И что? — Ане не терпелось все поскорее узнать.

— Это случайный человек, он понятия не имеет об астароле. Его тоже было прихватили, но потом отпустили. Он убедил милицию, что знаком с Мересьевым всего три дня и согласился пойти с ним к вам за пятьдесят рублей — ни больше ни меньше. Мало того, он был тогда в подпитии. Помнит, что стоял, держась за стену, и боялся пошевелиться, чтобы не грохнуться на пол. Он был пьян, вот так.

Аня вспомнила о своем кофе и отпила из чашки. Кофе был почти холодным.

Она никак не могла собраться с силами и смириться с мыслью, что рассказ Виктора — правда. Что ее страхи были напрасны. Что она сама оказалась способна напугать себя больше, чем любой страшный разбойник.

— Этот парень, — пояснил Виктор, — работает носильщиком на Киевском вокзале и проигрывает все деньги в игровых автоматах. На вокзале его Мересьев и нашел, а потом прихватил с собой в вашу аптеку — для презентабельности. Собственно, это носильщик и сдал Мересьева милиции.

— Вот как?

Аня задумчиво вертела в руках бумаги, которые принес Виктор. Листы были гладкие и тонкие на ощупь, исписанные его твердым мелким почерком.

— Если милиции известно о визите Мересьева ко мне в аптеку, — медленно произнесла Аня, — разве мне не должны были сообщить, что он арестован? Вместо того чтобы заставлять меня обивать милицейские пороги и упрашивать мне поверить. Разве не так?

Виктор пожал плечами:

— Конечно, вы правы. Вас обязаны были поставить в известность. Но мелким хулиганством и террористической деятельностью занимаются разные ведомства. Возможно, тот следователь, к которому вы ходили и который сейчас в отпуске, и сам не знает, что Мересьев арестован.

Анины щеки запылали от возмущения и бессильной обиды. Она стала жертвой чужой рассеянности. Понять это было так унизительно.

— Помните, я говорил вам, когда мы составляли список, — что между всеми событиями есть какая-то связь?

— Помню. Какая?

— Абсолютно никакой. Ваш муж погиб по собственной небрежности, как это ни прискорбно. Несчастный случай со смертельным исходом. Вам звонила его любовница, чтобы как-то выместить обиду. К вам вломился в дверь ваш слесарь, и вашу собаку украл ваш сосед. Конечно, эти два месяца нельзя назвать самыми счастливыми в вашей жизни. Но они кончились. Начните новую жизнь с нового года.

— Так говорят в телерекламе, когда хотят навязать ненужную вещь.

— Пускай говорят. Похороните своих покойников и начните жизнь сначала.

Виктор смотрел теперь Ане в глаза. Его взгляд был спокойным и немного усталым. Добрым. И в нем не было ни капли насмешливости.

— Астарол нашел вашего охранника Губина как человека с минимальной психической активностью. Точно так же и ваши несчастья вцепились в вас, когда вы поверили, что виновны в них, — убеждал Виктор Аню, а она все никак не хотела расстаться со своими иллюзиями.

Она свыклась с ними, срослась с ними, как привитый дичок срастается с яблоней в месте надреза. Ей было больно расстаться с ними, потому что они давали ей повод чувствовать себя несчастной. А что может быть слаще, чем чувствовать себя несчастной, когда тебя есть кому утешить?

— Освободитесь от своей вины. У ваших несчастий не было никаких реальных причин. Зло, которое окружает вас, только в вашем воображении.

— Ну да, и после смерти все попадут в рай.

— Почти так.

Аня вздохнула:

— А смерть фотографа?

— А при чем здесь вы? Наш фотограф крутился в полукриминальной среде, не пренебрегал наркотиками. Милиция найдет его убийцу. Но вы ничем помочь ей не можете как свидетель, вы ведь ничего не знаете о фотографе, даже о круге его общения. Верно?

— Да, — ответила Аня.

Ей приходилось признавать все свои ошибки по очереди — одну за другой.

— Вы хотите, чтобы теперь я вас убеждал, что вы не убивали фотографа?

Что-то еще не давало Ане покоя.

Она опустила на журнальный столик бумаги, которые все это время нервно теребила. Посмотрела на них задумчиво и снова взяла, чтобы разорвать в клочья.

— Надеюсь, вы не против? — спросила она у Виктора.

— Ни в коем случае.

— Тогда занесите мне ваш счет завтра. Давайте покончим с этой историей в старом году.

Виктор встал:

— Завтра тридцать первое. Вы никуда не уезжаете на праздники?

— Как — тридцать первое? Завтра тридцатое. Сегодня двадцать девятое. Вчера, двадцать восьмого, я прилетела из Амстердама.

— Ошибаетесь, — улыбнулся Виктор. — Сегодня тридцатое декабря. Завтра в полночь начинается новый год.

— Значит, я проспала двое суток? — Аня ошеломленно посмотрела на Виктора.

— Видите, Аня, вы уже начинаете выздоравливать. До завтра.

И Виктор ушел.

Аня собрала клочки бумаги со стола, распахнула окно и выпустила их.

Легкий ветер разметал ее несчастья, они вертелись в воздушном потоке, пока не скрылись из глаз, растворились на фоне белого зимнего неба.

Надо же, подумала Аня, какой дурой она была, когда позволила себя запугать до полусмерти какому-то сумасшедшему Мересьеву.

Потом она вспомнила похудевшее лицо Губина Анатолия Георгиевича, и ей впервые стало жаль его.

Но Аня не могла сегодня долго испытывать тяжелые чувства. У нее стало так легко на душе, словно все зло мира унеслось по ветру вместе с белыми клочками бумаги прочь от нее.

Глава 13

В полдень позвонила Наташа — не хочет ли Аня пойти с ними в ресторан, втроем.

Аня отказалась, соврав, что едет к родителям. Она не могла позволить себе нарушать уединение нового медового месяца Алика и Наташи.

В час тридцать позвонил отец — не приедет ли Аня к ним в Александрово.

Аня соврала, что хочет посмотреть новогодний концерт по телевизору. Врать родителям — скверное дело. Придется теперь смотреть этот концерт, чтобы не чувствовать себя последней свиньей.

Виктор позвонил в три часа и, извинившись, сообщил, что сможет добраться до нее не раньше девяти вечера. Аня сказала, что все в порядке. Она будет дома, пусть приезжает в удобное для него время. В конце концов, для нее лично — дело принципа покончить с астаролом в ее жизни как можно быстрее.

Аня не собиралась никуда идти и никого приглашать к себе встречать Новый год. Она впервые могла не бояться остаться одной и захотела сделать это.

Она предвкушала надвигающуюся полночь с таким же трепетом, как в детстве. С первым ударом курантов начнется ее новая жизнь.

Аня боялась, что, если поддастся на чужие уговоры и отправится в компанию, она прозевает этот удар и не сможет насладиться им.

В четыре Аня выбралась в магазин. На улице уже начало смеркаться, и это усилило ее предпраздничное волнение. Мимо пробегали шумные молодежные компании, спешили отцы семейств с елками под мышкой. Но Аня одна знала, какой замечательный праздник вот-вот наступит у них у всех.

Она выбрала самый крупный ананас в отделе фруктов и пару авокадо. Купила свежих креветок и кусочек копченого лосося, поверх всего этого нагрузила несколько разных коробочек со сладостями — пастилой, пирожными.

Вернулась домой, сделала салат из креветок и убрала его пока в холодильник.

Настроение улучшалось с каждым часом. Она почти простила себя за то, что так испортила сама себе целых два месяца жизни.

В ванной Аня провела не меньше сорока минут. Она лежала в пенной горячей воде и ни о чем не думала. Могла теперь позволить себе ни о чем не думать.

Выйдя из ванной, она взглянула на часы — часовая стрелка приблизилась к цифре «шесть». Спохватилась, что елка до сих пор не наряжена.

Вчера они с Виктором совсем позабыли о его любезном предложении установить Анину елку. Придется теперь делать это самой.

«Виктор», — вспомнила Аня, и теплая волна пробежала по ее телу. Она чуть не обозвала его проходимцем, и вымогателем вчера в лифте. Аня тихо рассмеялась.

Аня поиграла с собой в игру «загадай желание» — подумала, не подыскать ли место для Виктора в ее новой жизни. Если, конечно, он сам не будет возражать. Она больше не его клиентка. А значит, ему не придется нарушать профессиональную этику.

«Что за фантазии, — одернула себя Аня, — когда елка еще не наряжена».

Она поставила на проигрыватель пластинку Диззи Гиллеспи — ноктюрн Шопена в исполнении дерзкого, но нежного саксофона.

Это была мелодия ее юности, нерастраченных надежд и сбывающихся желаний.

Аня полезла на антресоли и разыскала там запыленную крестовину. Заодно вытащила и ящик с игрушками. Чуть не свалилась вместе с ящиком с табуретки, но удержалась, а потому осталась очень довольна собственной ловкостью.

Елка долго капризничала и не желала становиться прямо, Аня вся искололась и запыхалась. Пусть это будет ее последняя, самая сложная в этом году проблема.

Наконец, после того как Аня решилась подрезать одна ветку, елка обрела равновесие. Теперь ее можно было наряжать.

Аня достала красные и синие большие шары, золотистые шишки, прозрачные сосульки. Нет ничего лучше Нового года. Мишура последовала на елку вслед за игрушками. Елка показалась Ане красавицей.

Ни одного шара не разбилось в Аниных руках, а это — хорошая примета.

Полчаса Аня сидела в кресле и любовалась своим произведением. Потом попросила у себя разрешения съесть ложку салата, не дожидаясь полуночи. Сама себе не разрешила. В тайне от себя прокралась на цыпочках в кухню, не вынимая тарелку из холодильника, съела свою ложку. Салат таял во рту, как ему и полагалось.

В девять вечера в дверь позвонил Виктор. Аня с бьющимся сердцем открыла дверь.

Праздничное настроение охватило и Виктора. Глаза его сияли, на лице подрагивала улыбка, от которой не можешь избавиться, когда думаешь о чем-то приятном.

Он протянул Ане бумаги. Она пригласила его выпить чего-нибудь. Достала из бара джин, вермут и предложила ему самому приготовить напиток.

На Викторе были черный с иголочки костюм, белая рубашка и яркий галстук. По костюму можно было судить, что он заскочил к Ане на минутку перед походом в гости.

Но посидеть немножко он согласился.

— Как протекает ваше выздоровление?

— Спасибо, добрый доктор, — усмехнулась Аня. — Кажется, я полностью выздоровела. Вы вернули мне веру в себя, а она победит любую болезнь.

— Очень рад. В следующий раз не злоупотребляйте собственным доверием.

Это был намек на Анину подозрительность, сыгравшую с ней такую плохую шутку. Но Аня не обиделась. Она не могла обижаться на человека, который помог ей выкарабкаться из этого грязного «контейнера для мусора», в который она сама себя загнала.

Аня вообще ни на кого сегодня не могла бы обидеться. Она любила, кажется, весь мир. И всему миру желала счастливого Нового года.

Они немножко выпили. Виктор спросил, как Аня собирается встретить полночь.

— В чудесной компании — наедине со своим чувством вины. Шутка, — ответила Аня. От чувства вины в ее душе не осталось и следа. Она ощущала себя свободной как ветер.

— Ну что ж, — Виктор поглядел на часы и встал, — не буду вам мешать.

Ане показалось, что он смотрит на нее выжидательно, но она не стала обращать на это внимания. Виктор, конечно, мужчина приятный во всех отношениях, но сегодня она не будет обдумывать его достоинства. Ей нужно собраться с мыслями и встретить новую жизнь.

А ведь она по-прежнему о Викторе ничего не знает, кроме клички его собаки.

— Сделайте мне еще один маленький подарок, — попросила Аня, когда они оказались в прихожей.

Виктор взглянул на нее вопросительно.

— Признайтесь, кем вы мечтали стать в детстве?

Виктор задумался ненадолго и ответил, сохраняя на лице серьезное выражение:

— Если вы пообещаете не смеяться.

— Обещаю.

— Конечно, космонавтом, — произнес он невозмутимо. И Аня рассмеялась.

Виктор откланялся. Аня закрыла за ним дверь.

Часовая стрелка приближалась к половине одиннадцатого.

Все свои дела на этот год Аня переделала. Оставалось только забраться в кресло с ногами и ждать.

Аня сделала себе еще немного мартини — поменьше вермута и джина, побольше содовой. Включила телевизор, ожидая, что непременно разыщет на одном из каналов старую добрую «Иронию судьбы».

«Ирония судьбы» нашлась на кабельном канале, и Аня погрузилась в перипетии фильма, которые знала наизусть вся страна.

В половине двенадцатого фильм закончился, и пошел рекламный блок. Аня убрала громкость до минимума и вспомнила о своем мартини.

Как только она поднесла стакан ко рту, в дверь позвонили — долго и громко. Как звонят почтальоны или незваные гости.

Она никого не ждала сегодня. Может, соседка за солью заглянула? Но в такое время только Дед Мороз может явиться. Все нормальные люди уже сидят за столом и провожают старый год. А некоторые уже проводили и лежат под столом.

Аня открыла дверь и застыла в смятении.

На пороге топтался Дед Мороз, сбивал снег с валенок. Красная шелковая шуба, расшитая серебряными звездами и снежинками, красная шапка с белой меховой оторочкой. Белая борода до пояса. Даже варежки. Не было только мешка с подарками.

Аня отпрянула в замешательстве, и Дед Мороз вошел в квартиру.

Кто-то из друзей или соседей решил разыграть ее, подумала Аня. Дед Мороз на пороге ее квартиры — это настоящее праздничное безумие.

Сейчас заставит ее стихотворение читать или хоровод водить. А где, интересно, у него мешок? И кто же все-таки такой заботливый позвонил в фирму «Заря» и нанял Ане Деда Мороза?

Но Дед Мороз стянул с себя шапку, затем бороду с усами и оказался Губиным Анатолием Георгиевичем, бывшим охранником из Аниной аптеки, который должен был сейчас при смерти лежать в больнице.

— Ну и жарко в этой бороде, — пожаловался он.

Анатолий Георгиевич выглядел так комично и трогательно, так нелепо, что Аня улыбнулась.

— И как он в этакой бородище ходит? — продолжил охранник, имея в виду, вероятно, самого Деда Мороза. Кончиком бороды он промокнул капельки пота на лбу.

— Привык. — Аня не выдержала и засмеялась.

Она совсем не ожидала Анатолия Георгиевича и вовсе не пылала страстью встретить праздник в компании с ним. Но раз уж Губин явился, не выставлять же человека на улицу за тридцать минут до Нового года. Возможно, это его последний Новый год.

«Эй, не вздумай упиваться своими жертвенностью и благородством! Забудь об этой дурной привычке», — строго сказала она себе.

Аня не могла не отметить его находчивость. Если бы Губин не вырядился Дедом Морозом, она бы не впустила его. Чем-нибудь отговорилась бы.

— Проходите, — махнула она Губину рукой, указывая в сторону гостиной, — я вам минералки налью. Неужели вас выписали из больницы?

— Нет, боюсь, что меня еще хотели бы долго там держать. Исследовать, сопоставлять. То и дело находят в моей голове что-нибудь новенькое.

Анатолий Георгиевич расстегнул красную шубу, и под ней оказалась мятая больничная пижама, которую Аня уже видела. Мелкий невзрачный растительный узор застиранных серых тонов.

— Вы сбежали? — охнула Аня.

Губин кивнул. Он смотрел на Аню спокойным, немного ироничным, заговорщическим взглядом. От бывшего бравого фельдфебеля не осталось и следа. Ане понравилась эта перемена. Но больно было думать о ее причине — неизлечимой никакими лекарствами болезни.

— Я не мог получить мою одежду в гардеробе, — объяснил Губин. — Это самая гадкая особенность отечественных больниц — кастелянша имеет над тобой еще большую власть, чем главный врач.

— Где же вы раздобыли одежду Деда Мороза?

— Больничный персонал решил поразвлечься и заказал для себя одного такого на фирме «Заря», чтобы порадовать дежурных врачей и сестер. Я выследил его между этажами, придушил подушкой, снял одежду. В больницах между этажами по ночам выключают свет. И вот я здесь. — Губин развел руками немного удивленно, как будто сам не очень верил, что ему это удалось.

Аня рассмеялась, и Губин посмотрел ей в глаза. На лице его проскользнула хмурая ухмылка и исчезла, в глазах мелькнул давний Анин знакомый — тусклый глубокий огонь.

— Почему вы смеетесь? Вы не верите мне? — спросил охранник.

— Я нахожу это остроумным. Убить Деда Мороза — в этом есть некий черный юмор.

— А я не шучу, — вздохнул Губин, как вздыхает учитель над учеником, который никак не может усвоить элементарный материал.

«Все-таки странный он, этот Губин. Одинокий, несчастный человек».

Аня смотрела, как он пьет воду. Кадык быстро ходил по тонкой шее — Губин похудел еще больше, черты лица заострились, кожа туго обтягивала их.

Одежда болталась на охраннике как на вешалке, худые руки тонкими прутиками выглядывали из слишком просторных рукавов.

Левый глаз опух, и белок покрылся красными прожилками лопнувших сосудов.

Аня знала, что это означает, — еще одно точечное кровоизлияние. Приближение инсульта и смерти.

Не хватало, чтобы он умер прямо здесь, у нее в квартире, подумала Аня, но отогнала эту мысль. Сама впустила его, теперь заботься о госте.

— Дед Мороз, — произнес Губин замедленно, словно с трудом что-то извлекая из глубин памяти, — это кошмар моего детства. Когда мне было три года — родители были еще живы, — ко мне пришел страшный бородатый Дед, протянул свои толстые пальцы к моему лицу и дернул за нос. Мне было так больно и страшно, как больше никогда в жизни. Я плакал сутки напролет. Но больше я не боюсь Деда.

Он погладил воротник красной шубы, которая все еще была на нем, с видом охотника, который поглаживает шкуру своего трофея.

«А что, если он и вправду не шутит?» — мелькнула у Ани нелепая мысль, и она снова рассмеялась.

— Расскажите что-нибудь еще о себе, — попросила она. Ей было интересно, зайдет ли речь об астароле.

— Во время испытаний они называли его «А-4», а я называл «Большой А».

Аня не ожидала такого резкого перехода к волнующей ее теме.

— Я немного знаю об астароле.

— Еще бы, вам ведь довелось его попробовать.

— Вы шутите? — притворно удивилась Аня, а про себя подумала: «Что за чушь он несет?»

— Сегодня я не склонен шутить. Слишком большой день в моей жизни. Я бы не пришел, если бы вы не стали одной из нас. Нас осталось только двое.

Аня постаралась пропустить мимо ушей этот бред.

— Хотите есть? — спросила она. — В больнице, должно быть, ужасная еда.

— Не пытайтесь отвлечь меня, я должен рассказать вам все. После того как вы стали одной из нас, вы имеете право все знать.

— Расскажите, — согласилась Аня. — Кто были ваши родители? Если, конечно, воспоминания о родителях не причиняют вам боль.

Губин пропустил мимо ушей ее вопрос. Он был во власти своих мыслей и должен был рассказать все — но только не о своих родителях.

Предмет его рассказа стал для Ани полной неожиданностью.

«Сегодня, — подумала она, — у охранника вечер признаний. Не буду лишать его этой последней возможности».

— Сначала я просто боялся вас, — Губин, не смущаясь, смотрел на Аню, — вы могли меня уволить, как делали все остальные, могли накричать на меня или просто молча источать презрение. Мои учителя говорили мне — чтобы избавиться от страха, надо избавиться от источника страха. И я так и делал там, в Афганистане, — я убивал их сотнями, тысячами…

Губин закрыл ладонями глаза.

Аня впервые захотела выпроводить гостя, но не знала как.

— И когда я делал то, что мне велели, когда я убивал их всех, поднимался на вершину и видел оттуда весь мир, — приходила боль. Боль грызла мой мозг изнутри. Большой белый кролик с мерзкими красными глазами просыпался и начинал медленно двигать челюстями. Белый как снег, как одежды у смерти.

«Ничего себе, — подумала Аня, — пониженная психическая активность. Там, в Нижнереченске, они недооценили Губина. Или это препарат так развил его воображение?»

Бледный, с ладонями, мнущими лицо, произносящий слова невыразительным монотонным голосом, Губин сейчас походил на сомнамбулу.

— Вам нехорошо? — осторожно спросила Аня. — Что я могу сделать?

— То, зачем я сюда пришел. — Охранник оторвал руки от лица, и губы его расползлись в кривой усмешке. — Я долго готовился к сегодняшнему дню. Но теперь приготовления завершены.

— Какие приготовления?

Губин выглядел обезумевшим, человеком, впадающим в транс, и Аня старалась разговаривать с ним мягко, как с испуганным ребенком. Но вопрос ее звучал натянуто и неуверенно.

— Сначала я мог ходить за вами — наблюдать, как вы выбираете покупки или блюда из меню, как гуляете по вечерам с собакой или работаете за компьютером. Это в рабочие дни. Но в выходной вы могли в любой момент сесть в машину и пропасть из моего поля зрения. Я хотел, я нуждался, — Губин медленно раскачивался, сидя в кресле, — чтобы у нас было место — только наше место, где я бы мог вас видеть, а вы меня — нет. Я ходил в вашу бывшую школу и на факультет университета, где вы учились. Я разговаривал с вашими знакомыми и собирал ваши фотографии. Я узнал про вас все. И я придумал. — Глаза Губина вспыхнули и загорелись, как у ночного зверя. — Это была гениальная идея — простая и красивая — подарить вам коньки. Я мог бы каждое воскресенье приходить на каток и наблюдать за вами. А мне нужно было видеть вас каждый день.

Вы чуть все не испортили, когда удрали на дачу к тому фотографу. Он держал вас там пять дней, а я не находил себе места, думал, что потерял вас навсегда.

«Полагаю, что он немного влюблен в вас», — вспомнила Аня слова Виктора.

Ей стало тоскливо и тягостно на душе — кому понравится сумасшедший поклонник? Уж не явился ли Губин, чтобы сделать ей предложение руки и сердца?

Аня попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. Она прикусила нижнюю губу и молча слушала Губина, который все меньше походил на того охранника, которого она почти ежедневно встречала на работе.

— Но фотограф теперь наказан. — Лицо Губина не изменило выражения, хотя он признавался в убийстве. — Это было так легко — угостить его раствором «Большого А». Знаете, что он сделал после этого?

Губин умолк и молчал до тех пор, пока Аня не спросила:

— Что?

— Попросил связать его, — с удовольствием ответил Губин, — а затем накрыть лицо подушкой. С Дедом Морозом из фирмы «Заря» возни было больше. Я не люблю, когда они сопротивляются. Когда они сопротивляются — приходит большой белый кролик и разевает свою красную пасть.

Мысль, что Анатолий Георгиевич не шутит, вернулась к Ане, но больше она не казалась ей такой уж нелепой. Теперь эта мысль могла заставить неприятный холодок пробежать по спине.

Губин болезненно сморщил лицо и прикоснулся рукой к распухшему левому веку. Кажется, приближался приступ его головных болей.

— Боюсь, что он появится слишком рано. А я должен все рассказать вам, чтобы вы приняли должное с открытыми глазами. На чем я остановился? Фотограф… — Он замолчал, потирая виски руками. — Фотограф — это ерунда. Я не ожидал, что вы появитесь там. Я чуть с ума не сошел от досады, но потом понял, что так даже лучше. Услышал машину, бросил все и выбежал из дому, спрятался у забора. Вжался в него. Потом увидел, как вы вошли в дом. Вас не было так долго, что я хотел вернуться и задушить вас, чтобы вы не мучили меня. Чтобы кролик успокоился хотя бы на время.

Когда вы уехали, я вернулся в дом и увидел пустой стакан, в котором оставил дозу для себя.

Я поехал за вами, хотел объяснить, что вы наделали, но мне было не угнаться. Я хотел, чтобы вы заплакали вместе со мной. Потом я оказался в больнице. И понял, что так даже лучше — теперь мы с вами одной крови, сегодня мы будем на равных.

До Ани начал доходить смысл сказанного.

Если она выпила астарол, становится понятным, что такое произошло с ней по дороге домой. Безумная гонка, отчаянное ликование, галлюцинации. А потом, когда действие препарата отступило, — приступ животного ужаса.

Губин должен испытывать тот же самый леденящий ужас, когда говорит о своем дурацком кролике. Нет, не тот же самый, намного сильнее.

Аня взглянула на часы и встала с кресла:

— Так мы с вами Новый год прозеваем, Анатолий Георгиевич.

Она решила выйти в прихожую и позвонить оттуда в «Скорую помощь» или в милицию — куда угодно, где могут помочь больному Губину.

— Сядь! — выкрикнул Губин визгливым голосом и снова обхватил голову руками. — Ты делаешь нам больно.

Он встал сам, пошатываясь, прошел в прихожую, выдернул телефонный провод и оторвал розетку. Он словно смог прочитать ее мысли.

Вернувшись в гостиную, он занял положение между Аней и выходом из комнаты.

— Послушайте, — сказала Аня, — вам лучше уйти. Давайте позвоним в больницу, они приедут за вами и помогут. Сделают укол.

Губин рассмеялся хриплым смехом:

— Помочь мне можешь только ты. Кролик сказал мне, что я поступаю с ним нечестно.

Аня кашлянула.

— Уж не думаешь ли ты, что я сумасшедший и мне повсюду мерещатся кролики?

Губин вздернул руки и приставил сухие широкие ладони к макушке — на манер кроличьих ушей. Рот растянулся в ухмылке. Он пошевелил ладонями, но совсем не был похож на кролика. Он был похож на безумца.

— Кроликом я называю свою головную боль — в шутку, ей нравится это любовное прозвище. Видишь, я не сумасшедший, могу, если надо, пошутить.

Губин теперь не отрывал от нее глаз, и Аня застыла в кресле. Ей казалось, что, если она будет шевелиться как можно меньше, Губин перестанет замечать ее, как хищные рептилии не видят неподвижную жертву.

Она по-настоящему испугалась, до холодной испарины, до дрожи в руках.

— Так вот. Мой кровожадный маленький пушистый друг кролик говорит, что ему нужна женщина, которая лучше всех остальных. Ему нужна ты. Если ты не испугаешься — кролик обещал уйти. — Губин полез в карман и достал оттуда ампулу. — У меня есть все, что нужно. «Большой А». Это последняя ампула, последняя во всем мире. Но больше мне и не понадобится. Кролик обещал уйти. — Он протянул Ане ампулу. — Это нужно растворить в воде — здесь десять доз, будет немножко горько.

Губин заговорил отрывисто и быстро, глотая гласные. Аня не все разбирала. Если закрыть глаза, можно подумать, что игла подскакивает на одном и том же месте старой заезженной пластинки.

— Но это ничего, главное, чтобы страх не помешал тебе. Кролик может положить тебе на лицо подушку, как сделал с теми двумя. Или перерезать сонную артерию, как поступал на войне. Вид крови не пугает тебя? Здесь смертельная доза, но сначала кролик должен видеть, как ты сопротивляешься. А потом кролик уйдет.

Аня глубже вжалась в кресло, но Губин настойчиво протягивал ей препарат.

— Вот увидишь, ты будешь счастлива.

— Не надо мне никакого счастья!

Аня ударила его по руке, ампула выскользнула и упала. Она не разбилась, а только закатилась под кресло.

Губин тупо посмотрел на щель между полом и креслом, словно не веря своим глазам. Когда он поднял взгляд на Аню, глаза у него были красные.

Он ударил ее наотмашь по лицу, и она провалилась в темноту.

Аня не могла знать, что Виктор сейчас направляется в гости к своему старинному приятелю спортсмену Гене Решетникову.

Виктор вышел из такси и прошел между двумя одинаковыми джипами «Чероки».

Вечер был ясным и морозным, таким же, как и день накануне.

Пузатая луна висела в середине неба, как самая дорогая елочная игрушка. Остальной небосвод был обильно усыпан звездной мишурой.

Зажмурив глаза, Виктор с наслаждением втянул через ноздри леденящий воздух. Выдохнул белые клубы пара и зашагал в сторону дома — двухэтажного коттеджа в колониальном духе, выглядящего чужаком на фоне среднерусского пейзажа. Впрочем, в его облике было что-то неуловимо сказочное. Как в заснеженном пряничном домике с новогодней открытки, которую он видел когда-то в детстве.

В окнах маячили теплые огоньки.

Уже с расстояния в тридцать метров от подъезда Виктор услышал музыку. Музыка рвалась из раскрытых окон. Судя по всему, гости уже вовсю предавались веселью.

Когда Виктор подошел немного ближе к дому, он разобрал, что гремит одна из ранних песенок «Битлз» — рок-н-ролл, годный на все случаи жизни.

Виктор вошел внутрь, и ему захотелось заткнуть уши — так громко это было.

Гена, по его собственному выражению, продался в итальянский футбольный клуб правым полузащитником и праздновал сегодня Новый год и заодно расставание на два года с друзьями.

В большом двухэтажном коттедже на северо-востоке города, в пятнадцати минутах быстрой езды от Аниного дома, еще пахло побелкой, древесной стружкой и прочими свежими строительными запахами.

Виктор посмотрел на веселящихся гостей, которых набилось человек тридцать, так что просторная гостиная на первом этаже сразу оказалась тесной.

Прошел в кухню.

В кухне мужчины стояли плотным кружком и курили. В воздухе висели обрывки странного бессвязного текста, являвшегося, разумеется, просто продолжением начатого до появления Виктора разговора. Не то о биржевых котировках, не то о женщинах, не то о сортах водки.

Впрочем, может быть, это было окончание неизвестного Виктору анекдота.

Один из углов громадной кухни был занят циклопических размеров столом, на котором, сверкая яркими этикетками, теснились разнокалиберные бутылки и тазы с разноцветными салатами.

Виктору показалось, что даже для тридцати человек этого многовато. Гена всегда был мастером устраивать вечеринки с размахом.

Виктор приготовил себе коктейль, взял стакан и пошел в гостиную, заполненную все так же плотно. Но ему показалось, что состав сменился.

В гостиной пахло горячим свечным воском.

«Куда Гена подевал первую партию?» — подумал Виктор и тут же забыл об этом вопросе. Поставил стакан на крышку черного рояля, громоздящегося посреди комнаты, и забыл о нем.

Помахал рукой знакомому, но не смог вспомнить его имени.

Виктор прислушивался к разговорам и смеху. Он чувствовал себя подкидышем на чужом семейном празднике. И это чувство немного возмущало и в то же время слегка озадачивало его.

Он специально оставил машину дома и приехал на такси, но при этом отказался от шампанского. Что-то не давало ему покоя, не позволяло расслабиться.

Он прокручивал в голове всю историю с астаролом снова и снова и не находил какой-то маленькой детали, которую он, кажется, упустил.

Как он искал когда-то несуществующую связь между несчастными событиями в жизни его клиентки, так и теперь он словно позабыл что-то важное в уходящем году.

Как будто не позвонил лучшему другу, чтобы поздравить с праздниками. Или занял деньги и забыл о своем долге.

На уровне глаз в гостиной повисло густое неподвижное облако голубого табачного дыма.

Виктор вздрогнул, когда вдруг заметил, что из клубов дыма над ним склонилась дама лет сорока в ярко-красном декольтированном платье; от дамы пахло тяжелыми приторными духами и хорошим виски.

Она не отставала от большинства и была заметно навеселе, хотя часы еще не пробили полночь.

— Они не хотят со мной танцевать. Говорят, что я перебрала, — капризно сказала женщина.

Виктор пожал плечами. Он не собирался танцевать ни с этой дамой, ни с какой другой.

— Но вам как сыщику легко будет доказать им, что я трезва как стеклышко. Правда? — игриво спросила она и подмигнула Виктору.

Виктор слабо улыбнулся.

— Да! Гена открыл мне тайну вашей профессии. И знаете еще что — как только я оказываюсь рядом со столиком, на котором стоит выпивка, мой муж тут как тут. И уводит меня на другой конец комнаты. Мне кажется, — женщина наклонилась и обдала Виктора новой волной запахов, — что мой муж следит за мной. Вы возьметесь это расследовать?

Женщина рассмеялась пьяным смехом, встала со спинки дивана, на котором сидел Виктор, и побрела в гущу веселья с довольным видом человека, которому сошла с рук рискованная проделка.

Виктора словно током тряхнуло.

Слежка — вот о чем он забыл. Помощник Сева говорил ему о каком-то мужчине — обладателе военной выправки, сухощавом, высоком, лысоватом мужчине, которого Сева засек не менее трех раз.

Виктор забрел в комнату, где был устроен зимний сад, чтобы ненадолго побыть одному и подумать в обществе пальм и фикусов, представляет ли реальную угрозу для Ани тот высокий лысоватый мужчина, которого описал Виктору Сева.

Звуки чужих поцелуев во влажном полумраке оранжереи выгнали его оттуда.

Конечно, думал Виктор, мужчина может оказаться сотрудником Лавки, и тогда не его это дело — вмешиваться в отношения между Лавкой и наркотиками.

Сомнения охватили Виктора. Не рано ли он вручил Ане счет за услуги?

Виктор огляделся.

Вечеринки у футболиста Гены Решетникова были особенные — на них напивались до поросячьего визга даже самые серьезные и сдержанные с виду люди.

Неизменно даже те, кто оказывался на них по долгу вежливости — поздороваться, выразить почтение хозяину и через несколько минут уехать, — по какому-то волшебству все равно так или иначе оставались у Гены до утра. Они словно становились жертвами гипноза.

В воздухе дома содержался особый газ, который убивал в людях всякую сдержанность. Они танцевали и орали песни, ползали под столами, били посуду.

В четыре часа утра всегда можно было наблюдать каких-нибудь крупных руководителей, расставшихся с пиджаками и галстуками, которые отплясывают румбу под воровские романсы Димитриевича.

А наутро горько плакали с похмелья. Но приезжали сюда снова и снова.

Тридцать человек — это еще довольно скромное количество приглашенных и явившихся без приглашения для такого праздника, как Новый год.

Декольтированная дама, которая только что подходила к нему, вполне способна через полчаса уже забраться на стол и продемонстрировать стриптиз.

Дом снизу доверху заполнил звук курантов — кто-то из гостей до упора вывернул звук телевизора. А значит, наступил Новый год.

Но кажется, кроме Виктора, никто не обратил на это внимания — все были слишком увлечены проводами старого года. А некоторым он так полюбился, что они предпочли напиться мертвецки пьяными, чтобы остаться с ним хотя бы еще на одну ночь. Эти уже спали в глубоких креслах и на маленьких диванчиках, словно специально разбросанных там и сям по гостиной для такого случая.

Виктору стало скучно. Он знал заранее программу, словно сам сочинял ее сценарий.

Ему захотелось поздравить Аню.

Он поднялся на второй этаж и открыл дверь одной из спален — его встретила стеклянной улыбкой жена Гены, примерно восьмая по счету. Виктор давно уже перестал давать себе труд запоминать Гениных жен по именам. Достаточно того, что имена у всех разные.

Эта была брюнеткой примерно ста восьмидесяти сантиметров росту. На ней было узкое короткое платье, имитирующее агрессивную окраску ягуара. Она совсем не походила на елочку.

Однако, когда Гена, который стоял лицом к открытому окну, высовывался до половины наружу и кричал глухим и тоскливым голосом в темноту:

— Елочка, зажгись!

Она отвечала:

— Я здесь, милый.

Виктор не стал прерывать этой сцены и вышел.

В соседней спальне было пусто и имелся телефон на тумбочке. Хотя Виктора не удивило бы, если б под кроватью в пустой с виду спальне играла в прятки пара-другая пьяных гостей.

Виктор вошел, плотно притворил за собой дверь и набрал Анин номер.

Трубку никто не снимал.

Виктор взглянул на часы — половина первого. Она не может лечь спать так рано в новогоднюю ночь. Может быть, она вышла?

Виктор обругал себя за навязчивые мысли.

В комнату вместе с музыкой и шумом ворвалась компания из двух женщин и одного мужчины. Женщины душили мужчину галстуком, он кашлял от смеха и удовольствия, и вообще всем троим было очень весело.

Виктор спустился по ступенькам в гостиную.

Если он поторопится, вполне прилично будет выглядеть с букетом цветов и бутылкой шампанского на пороге Аниной квартиры. Новогодняя ночь — самое пристойное время для сюрпризов.

Ему так понравилась эта мысль, что он отмел все сомнения.

Но где он в полпервого ночи добудет цветов и шампанского?

Виктор набросил пальто и выскочил на улицу. Никто из гостей не обратил внимания на его уход. Быстро поймал такси и через пятнадцать минут вышел у станции метро рядом с Аниным домом.

Здесь работали магазинчики, чьи владельцы благоразумно рассчитывали на привычку соотечественников бегать в праздники за второй и за третьей.

И действительно — из соседних многоэтажек уже потянулись посланцы с выражением жажды на лицах и интереса к ассортименту.

В витрине одного из магазинчиков Виктор нашел, к своему удивлению, настоящий «Дом Периньон». Вместо цветов купил коробку конфет.

Его била какая-то лихорадка. Он быстрым шагом дошел до Аниного дома. Лифт не работал, нужно было подниматься пешком на восьмой этаж.

И тут Виктор вдруг передумал. Не то чтобы ему было трудно подняться так высоко. Он вдруг показался себе смешным.

Никто его не звал в квартиру на восьмом этаже. Может, там и нет никого. А он примчался как идиот — идиот с бутылкой и коробкой.

Виктор вышел из подъезда и посмотрел на окна. Как и во многих других, в гостиной на восьмом этаже горел яркий свет.

Виктор зашагал обратно в сторону шоссе. Выпьет шампанское у Гены и повеселится. Потанцует, например, с той пьяной дамой на столе.

Аня очнулась и увидела Губина. Его лицо было темным, взгляд блуждал. Он сидел в профиль к ней и теребил в руках один из ее чулков.

Это был чулок из комплекта «Cotton Club», который Аня решила подарить себе.

У нее появилось странное мгновенное ощущение — она не знала как, но только что она лишилась последней надежды на спасение. Словно нить, связывающая ее с нормальным, понятным, безопасным миром оборвалась.

Место, на которое пришелся удар, ныло. Аня понимала, что щека распухла. Она прикоснулась к больному месту и слабо застонала.

Губин медленно повернул к Ане лицо. Это была маска безумия, а не лицо. Неподвижные черты и красные блуждающие глаза.

— Ты должна надеть это. И еще — коньки. Те, что я сам выбрал для тебя.

Аня истерически захохотала, когда представила себя в белье, на коньках, с распухшим лицом и мертвой. Какой подарок телерепортерам! Шоу «Несчастный случай»!

— Я не стану этого делать, — выговорила она сквозь смех.

Она больше не боялась Губина. Она просто приготовилась умереть. Зря она не воспользовалась ничьим приглашением. Сейчас могла бы веселиться где-нибудь в загородном теннисном клубе.

С чулком в руке Губин бросился к ней.

— Ты не должна надо мной смеяться. Ты боишься меня, боишься до судорог, — закричал он. — А это нехорошо. Бояться — это плохо. Я должен наказать тебя.

Он чуть не плакал. Он боролся с желанием задушить ее прямо сейчас, затянуть чулок на ее шее. Но это разрушило бы все его приготовления.

Она должна выпить «Большого А» и показать ему, что такое настоящее бесстрашие.

Аня вцепилась ему зубами в руку, и он завыл от неожиданности и злости. Она двинула ему коленом в живот, и он согнулся пополам, навалившись на нее. Аня попыталась выбраться из-под него и тут же получила еще один удар по лицу. Голова раскололась от боли.

Он набросил чулок на ее шею и резко дернул за оба конца.

У Ани потемнело в глазах, но она успела вскинуть их — чтобы в последний раз посмотреть на своего убийцу.

Тень накрыла его лицо, послышался звон разбиваемого стекла, и пена брызнула Ане в лицо. Запахло терпким сухим вином.

Губин покачнулся и беззвучно рухнул на пол.

— Это был «Дом Периньон», — услышала Аня знакомый голос.

Виктор смотрел на нее сверху вниз и сжимал в одной руке горлышко разбитой бутылки из-под шампанского, в другой — коробку конфет и букет красных роз на длинных стеблях.

Аня с недоумением посмотрела на цветы.

— Только не говори, что ты пришел сделать мне предложение, — простонала она.

Виктор захохотал. Аня потрогала рукой раздувающуюся щеку и улыбнулась.

Еще секунда — и они смеялись вместе.

Екатерина ВОЛКОВА

В жизни Ани появился страх. Кошмар, нарастающий постепенно, рождающий ощущение «это происходит не со мной». Ее попытались втянуть в преступление — и она с негодованием отказалась. Теперь преступник преследует ее, охотится за ней. Милиция полагает, что происходящее с Аней — это всего лишь странное совпадение «несчастных случаев».

Ей никто не верит, да и сама она не доверяет уже никому. Когда помощи ждать неоткуда, рассчитывать можно только на себя…

Несчастный случай

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Екатерина ВОЛКОВА
Несчастный случай

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13