Адам Нэвилл, Марта Уэллс, Лэрд Баррон, Бентли Литтл, Дэвид Лисс, Бретт Талли, Дуглас Уинни, Кристофер Голден и Джеймс A. Мур, Джонатан Мейберри, Джо Р. Лансдейл, Рэйчел Кейн, Шеннон Макгвайр

Боги Лавкрафта

Антология

Под редакцией Аарона Дж. Френча

Веронике – дающей мне время.

Доминику – милейшему парнишке.

The Gods of H.P. Lovecraft

Edited by Aaron J. French

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

The Gods of H.P. Lovecraft

Copyright © 2015 Aaron J. French

«Call The Name» – Cthulhu © 2015 Adam LG Nevill

«The Dark Gates» – Yog-Sothoth © 2015 Martha Wells

«We Smoke the Northern Lights» – Azathoth © 2015 Laird Barron

«Petohtalrayn» – Nyarlathotep © 2015 Bentley Little

«The Doors that Never Close and The Doors that Are Always Open» – Shub-Niggurath © 2015 David Liss

«The Apotheosis of a Rodeo Clown» – Tsathoggua © 2015 Brett J. Talley

«Rattled» – Yig © 2015 Douglas Wynne

«In Their Presence» – The Mi-Go © 2015 Christopher Golden amp; James A. Moore

«Dream a Little Dream of Me» – Nightgaunts © 2015 Jonathan Maberry

«In the Mad Mountains» – Elder Things © 2015 Joe R. Lansdale

«A Dying of the Light» – Great Race of Yith © 2015 Rachel Caine

«Down, Deep Down, Below the Waves» – The Deep Ones © 2015 – Seanan McGuire

© Ю. Соколов, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Назови имя

Адам Нэвилл

Адам Нэвилл или Адам Эль Джи Нэвилл (род. 19 апреля 1969 года в Бирмингеме, Великобритания), – современный английский писатель, работающий преимущественно в жанре хоррора и мистики, редактор. Значительную часть детства провел в Новой Зеландии. Окончил курсы писательского мастерства Университета Св. Эндрюса – старейшего университета Шотландии. Долгое время публиковался под псевдонимом Линдси Гордон, в основном как автор и составитель эротической литературы. Прославился романом «Ритуал» (The Ritual). Прежде чем заняться исключительно писательским ремеслом, работал редактором.

На ржавом песке, под небом цвета серы вдоль длинного и ровного пляжа распростерлась огромная туша. Черные соленые волны ударяли в серую массу безжизненной плоти, окутывали труп пеной. Разбросанные по телу колосса десятки молочного цвета глаз слепо взирали в пространство. Вдали, у обоих краснокаменных мысов, замыкавших залив, плоть блестела в тех местах, где оставалась целой, и казалась студенистой там, где тление уже успело изъязвить гладкие бока.

Желтый свет пробивался сквозь медленно сгущавшиеся неподвижные облака, понемногу затмевавшие солнце, позволял различить длинный клюв, усаженный мелкими зубами кита-убийцы и как бы улыбавшийся. Остатки того, что прежде было огромным грудным или спинным плавником, истрепанные, как большой корабельный парус зарядом шрапнели, все еще возносились к небесам. Кое-где на берегу, способном на Марсе оградить безводное озеро, по песку из-под туши текли длинные прозрачные студенистые струи, словно бы эта стена плоти была ранена во время битвы левиафанов, произошедшей в не знающих света глубинах черного океана. Или, может быть, туша эта раздавила собой другую, прозрачную громадину, впрочем, прозрачные щупальца могли быть и частью трупа. Клео не могла об этом судить. Ни одна птица не взлетала с павшего гиганта и не опускалась на него. Неужели гигантская тварь представляет собой всего лишь ком материи, непристойным образом сложившейся в водах океана и исторгнутой им как мусор?

Словом, Клео с полным отвращением изучала тварь, выброшенную волнами на берег, в котором она теперь опознала старую эспланаду Пейнтона, изменившуюся, как преобразились атмосфера, океан и цвет песка. И в тот самый момент, когда Клео поняла, что попытки определить видовую принадлежность гигантской твари, a также понять, где находится она сама, не столь важны для нее, как осознание времени, когда все это происходит. Ей удалось заметить, что она на пляже не одна. Над темно-красными глыбами, располагавшимися всего в нескольких футах от того места, где с раскрытым ртом замерла она, появились две черные усатые головы, гладкие, как у тюленей, однако сидевшие на шеях, ниже которых располагались плечи и руки.

Стараясь не потерять их из вида, Клео отодвинулась от них с той быстротой, которую в сновидении допускало движение по рыхлому песку – не быстрое и не далекое. Головы исчезли – для того лишь, чтобы появиться поближе к ней, возле источенной водой каменной стены. Черные твари, спрятавшиеся было за грядой, высунулись повыше – словно псы, учуявшие благоуханную добычу.

Вдалеке, за выраставшим из галечника краснокаменным мысом в самом конце пляжа, великий рык распорол воздух… воздух, в котором не было ни единой морской птицы. За рыком последовал жуткий визг, испущенный вторым голосом. Горестный вопль этот словно вырвал кусок сердца Клео. Там, за мысом, на землю с глухим стуком обрушилось тяжелое тело, и падение это было не только слышным, но и ощутимым в колебаниях почвы. Звук, подобный хрусту огромной отломившейся ветви, и череда взволнованных криков подкрепили ее убежденность в том, что там, за мысом, тварью огромной и сильной только что было предано смерти существо менее громадное и могучее.

Плоть твари, по которой она бежала, вдруг сделалась рыхлой под ее ногами и как бы ушла в глубь себя, – как если бы ноги ее стали зарываться все глубже и глубже в песок. Посмотрев вниз, она увидела, что к ней обращено лицо, несомненно прежде бывшее человеческим… увидела, но только на краткий миг. Лицо это выражало понимание того, что пришел конец долгих страданий его обладателя: слишком уж человеческий рот раскрылся, хватая воздух, розоватые жабры трепетали внутри сделавшейся более прозрачной шеи. Завершавшееся лицом длинное и теряющее цвет тело принадлежало морскому коньку. Колючий хвост его беспомощно бил по песку.

С коротким, полным сочувствия рыданием обезумевшая Клео решила было разбить изящную голову этого существа камнем, чтобы окончить его страдания, однако преследователи приближались, и даже как будто бы уже перебирались через каменную гряду и шипели, замечая охватившие ее панику и усталость.

Путь вперед ей преграждал какой-то хобот или конечность, покрытая белыми пятнами тлена, откинутая на берег огромным, распростертым вдоль края воды трупом.

Клео была убеждена в том, что попытка бегства в любом направлении окажется тщетной, и уверенность эта распространялась и на то, что смерть ее на песке легкой не будет. Окруженная трупами, посреди хруста костей, доносившегося из-за набросанной волнами гряды мусора, она поняла, что здесь, в этом месте, ничего другого, кроме гибели, быть не может. И понимание этого было самым худшим посреди всего прочего.

Клео вздрогнула, просыпаясь. Лицо ее было влажным. Еще она говорила во сне или кричала; об этом свидетельствовало пересохшее горло.

Она едва не расплакалась от облегчения, медленно осознавая, что находится в знакомой ей комнате. Впрочем, некоторые части этой комнаты казались ей незнакомыми и не принадлежащими ее дому, во всяком случае, к той части его, которую она могла вспомнить. Возможно, подробности и предметы эти завтра сделаются узнаваемыми и даруют ей утешение, а не тревогу.

Еще одна жаркая двадцатиградусная ночь.

Клео отпила воды из закрытого поильника, оставленного на блюде возле ее мягкого кресла. Запив тревогу двумя успокоительными таблетками, она включила новостной канал и принялась следить за тем, как погибал перед ней на экране мир.

Итальянский флот задержал пятый за три дня корабль с беженцами. Количество жертв измеряется тысячами. Выживших нет.

Прямой ночной репортаж транслировался из Средиземноморья. Итальянский военный корабль перехватил еще один транспорт.

Металлические переборки внутри дрейфовавшего судна предсказуемым и функциональным образом были выкрашены той жуткой серой краской, которую Клео связывала с войной на море или с морскими катастрофами. Трубы тянулись под низким, усеянным головками заклепок потолком. Краска бугрилась ржавчиной. Пылинки искрами порхали в лучах света, улетая во тьму подобием планктона, клубящегося над затонувшим судном. Камера выхватила из зеленоватой тьмы лихорадочный полет мотылька.

Неподвижные вещи вперемежку покрывали нижнюю палубу, образуя нищенскую процессию, уходящую за пределы взгляда: одеяла, обнаженные конечности, свалившиеся с ног сандалии, хаотичные груды багажа и бледные пятки ног, прошагавших уйму миль для того лишь, чтобы попасть на этот корабль, но теперь навсегда утратившие возможность ходить. Пространство на экране заканчивалось пустотой.

На экране возникла фигура, высокая, слишком уж прямая и передвигающаяся медленно и неловко, как астронавт в невесомости, – это был представитель службы биологической безопасности или военной лаборатории, одетый в защитный биокомбинезон с полной инструментов сумкой в руках. За ним следовали еще двое людей, аналогичным образом одетых в защитные костюмы… присоединенные к шлангам, они осторожно ступали в этой атмосфере цвета желто-зеленой амбры, неразличимые в таком свете лица их прятались за серыми прозрачными масками. Они тоже несли с собой пластиковые ящики. Всех троих снимал четвертый – присоединенной к шлему камерой.

Затем на экране один за другим промелькнули свидетельства трагедии – распухшие черные и коричневые лица, открытые и залитые кровью глаза, алые раны ртов, внутри которых гримасничали покрытые охряной пленкой зубы. Один из промелькнувших крупным планом мужчин широко распахнул рот, вычеканенный смертной мукой, – так, словно в последний момент жизни криком пытался отогнать саму смерть. Возле него молодая мать прижимала к себе завернутого в пончо ребенка. Малыш отвернулся, словно бы заранее пугаясь камеры. Лица большинства мертвецов были обращены к полу, словно бы жизнь, с которой они расстались, была настолько невыносима, что не стоила даже последнего взгляда.

Картинка сменилась изображением самого судна, большого и дряхлого торгового корабля, покорившегося волнам, облитого кровавыми потеками ржавчины… белый мостик без единого огонька. Сигнальные вспышки окрашивали воду игрой красных огней. Патрульные катера и фрегат держались поодаль, не выпуская судно из скрещения белых лучей прожекторов… объект исследования, обнаруженный на черной поверхности моря. Возле корпуса аварийного судна покачивались на волне резиновые шлюпки. Морские пехотинцы теснились в меньшей из них, однако лица их и стволы оружия были обращены кверху, к бортовому ограждению. Переднюю и кормовую палубы торгового судна аналогичным образом покрывал собой мусор, оставшийся после ухода человеческой жизни. Маслянистые волны с привычным безразличием лизали борта очередного одряхлевшего судна, так и не сумевшего прийти к берегу.

Дети.

Далеко-далеко, пребывая в относительном комфорте и безопасности собственной квартиры в графстве Девон, Англия, Клео зажмурилась и на какое-то время позволила себе погрузиться в эту багровую и глубоко личную тьму. Она хотела, чтобы прошедшие перед ней картинки не померкли, однако лицезрение столь ужасных вещей требовало признать их нормальными, прекратить волноваться из-за них. Даже эта новая болезнь и бесконечный поток беженцев являлись пустяками в общей схеме событий.

Когда она снова открыла глаза, имена политиканов, чиновников, военных и ученых сменяли друг друга в субтитрах, читать которые у нее не было сил. Каждый из выступавших выкладывал свою порцию информации. Из Ливии приплыл корабль с людьми: отчаявшимися жителями Восточной, Западной, Центральной и Северной Африки.

Через несколько секунд сюжет телепередачи изменился. На фоне темно-зеленой листвы, среди зарослей высокой травы можно было видеть несколько темных силуэтов. Субтитры и карта указали на лес в Габоне. Ролик также был свежим, потому что она еще не видела его ни на одном из двенадцати новостных каналов, между которыми скакала, оставаясь неподвижной в этой адской жаре.

Хотя по образованию Клео специализировалась по флоре и фауне прибрежных английских вод, как отставной борец за охрану окружающей среды она не могла устоять перед любой из новостей, повествующих об осквернении живой природы. Подобно мазохисту она выслушала подробную повесть о ходе Шестого Великого вымирания и о его неотвратимой и решительной поступи на протяжении всего короткого голоцена. И понимая собственную вину, не ощутила особого сочувствия к участи представителей ее собственного вида – никак не большего, чем к судьбе прочих видов, с которыми некогда сосуществовало человечество и которых впоследствии уничтожило. Шестьдесят процентов видов живой природы погибли, уступая свое место на планете людям, число которых уже перевалило за девять миллиардов. Клео хотелось бы никогда не видеть этого ужаса собственными глазами.

Она изменила настройку, и комнату наполнили звуки. Запись была сделана в одном из самых последних лесов Экваториальной Африки. Диктор утверждал, что в этом лесу перед глазами зрителей заканчивается история диких горилл. А Клео даже и не знала, что они еще существуют. Оказалось, что последние двести тридцать семь горилл, сумевших зацепиться за жизнь в глубине одного из последних находящихся в частной собственности участков природных джунглей, увы, только что растянулись вверх брюхом или скорчились в тисках смерти под облаками мух.

Служба новостей подтверждала, что ответственность за это несет седьмая вспышка габонской лихорадки; той же самой пандемии, которая скосила уцелевших диких приматов в Центрально-Африканской Республике, Демократической Республике Конго, Камеруне и Уганде. Гориллы официально объявлены вымершими – такими же мертвыми, как все беженцы на борту еще одного транспорта, зараженного тем же вирусом.

Единственный вопрос, который она вполголоса себе задавала сейчас, ничуть не изменился за прошедшие сорок лет с 2015 года: как, по-вашему, что произойдет с Африкой, если прекратятся продовольственная помощь и экспорт? Как сумеют в таком случае устоять страны Экваториальной и Северной Африки? Ведь подобно всем вирусам, во множестве распространявшимся по планете в последние три десятилетия, вирус габонской лихорадки, как прекрасно знала Клео, был зоонозным, то есть передавался от животных к людям. Пытавшимся выжить обитателям Экваториальной Африки нечего было есть, кроме диких животных. И в своем отчаянии они поедали мертвую плоть последних приматов, любую убитую дичину, заражаясь и передавая дальше смертоносный вирус, зародившийся в колониях летучих мышей, так же изгнанных из привычного места обитания и, таким образом, ставших распространителями пандемии, не представлявшей опасности, пока носители ее оставались у себя дома.

Вторжения в экологические системы всегда бросают нам вызов и больно огрызаются. Однако Клео также была уверена в том, что отмщение задумали не только летучие мыши. Задумали… впрочем, подходит ли это слово к процессу, разворачивавшемуся у нее на глазах? Обладает ли разумом столь огромное множество? Или биосфера представляет собой независимый живой космос, который трудно приравнять к нашему слабому и несовершенному сознанию… разве можно атом с обращающимися вокруг него электронами уподобить огромной, окруженной лунами планете?

На экране ученый комментатор из Рима указывал на иронию ситуации: вымирает еще один ближайший к нашим предкам вид животных, причем недалеко от того места, где род человеческий обрел жизнь. Попутно он приравнял влияние человека на Землю вирусу гриппа, заразившему восьмидесятилетнюю женщину. Сравнению этому было, по меньшей мере, шестьдесят лет. Какой смысл заново вводить его в употребление. Метафоры всего лишь придают ужасу новую форму, однако не могут изгнать его?

Волна жары, лесные пожары в Европе, голод в Китае, рост напряженности между Индией и Пакистаном захватили и монополизировали все новостные программы, которые она видела в последние месяцы. Хорошо, что о гибели последних человекообразных хотя бы кратко упомянули в поздние вечерние часы. Впрочем, и эта новость скоро затерялась за новыми сообщениями о новом смертоносном вирусе, на сей раз обнаруженном в Гонконге и пока еще не получившем имени.

Скорбные новости, повествующие о бесконечных этапах развития катастрофы, мерцали и вспыхивали во влажном воздухе гостиной Клео, глядевшей в окно – на черный прямоугольник горячей тьмы. До нее доносился теплый запах пены высокого прилива. Шторы с тем же успехом можно было счесть вырезанными из мрамора. В бухте не было ветра – даже самого слабого. Всюду, внутри комнаты и вовне, царила тишина.

Пожилым людям, таким как Клео, медики рекомендовали не выходить на улицу и соблюдать покой даже ночью. В такие жаркие дни их тела не успевали остыть. Уже три месяца жара в Европе собирала свою жатву среди стариков. И так каждый год на всем континенте и окружающих его островах. Однако то, что она обнаружила в нескольких милях от собственного дома, имело существенно большее значение, чем все, о чем упоминалось в новостях.

Женщины из ее семьи, видные ученые и экологи, чьи фотографии выстроились рядком на ее серванте, верили в то, что осквернение планеты бездумным ростом населения пробудили нечто настолько великое, что для него у нас даже не было меры. Сама ненасытность рода людского бросала природе вызов, сильнейший после массового вымирания на границе мелового и третичного периодов, происшедшего шестьдесят пять миллионов лет назад. Жизнь не может быть тихой и пассивной; хищник всегда услышит писк взывающего о помощи младенца.

Клео понимала, что мир не может более оставаться прежним. Не может – после того как огромные поля вечной мерзлоты на Аляске, в Сибири и Канаде разом выпустили в воздух свой ужасный и давно сдерживавшийся выдох. Высвободившегося количества метана и двуокиси углерода было достаточно для того, чтобы аннулировать и превзойти все намеченные меры по ослаблению оранжерейного эффекта. Леса и океаны поглощали теперь много меньше углекислого газа. Контуры обратной связи превратились в удавку, накинутую на горло человечества.

Средняя температура на планете возросла на три градуса по сравнению с 1990 годом. В высоких широтах рост ее составил целых пять градусов. И девять миллиардов пар ладоней начали теребить тонкую проволоку, начавшую стискивать их горла, причем некоторые с большим отчаянием, чем остальные. Иногда в дневной дремоте Клео как бы ощущала, как бьются в пыли девять миллиардов пар ног, по мере того как натягивается удавка.

Субтропики и средние широты почти забыли про дожди. Великое столкновение полярных холодов и экваториальной жары, происходящее высоко в небе над необъятными просторами бурных и теплых вод, словно те же самые беженцы, удалилось от утомленной земли. Усталые, распространяющиеся, извивающиеся потоки ветров отступили к высоким широтам и далеким полюсам… некогда реявшие высоко распределители воздушных масс унесли с собой драгоценную прохладу и вожделенный дождь – так, как если бы забирали с собой все, что можно было извлечь из этого тепла. Пресная вода и питающие жизнь покровы мягкого, золотого тепла исчезали вместе с уходящими в забвение климатами, дававшими жизнь столь многим.

Драгоценные для Клео океаны превращались в пустыни. Канадский лосось почти вымер. Треску в Северном море можно было встретить с тем же успехом, что и плиозавра. Заросли раковин на скалах рассыпались в прах. Великие коралловые рифы Австралии, Азии, Карибского моря, Виргинских и Антильских островов уже превратились в кладбища, и белые кости их оказались погребенными под шестифутовыми зарослями морской травы. И умерла третья часть всякой твари морской… Трупы морских животных покрывали дно океана, словно пепел и пыль в колоссальном крематории. И если человеческая нога еще могла ступить туда, где некогда над великими морскими городами поднимались рога кораллов и раскачивались знамена водорослей, сами руины под этой ногой рассыпались в пыль – словно песочные замки, выбеленные засухой и не знающим пощады жгучим солнцем.

Пары и газы насытили монументальные глубины и искрящиеся поверхности океана двуокисью углерода и сделали воду кислой. Великие живые массивы, мегатонны фитопланктона, образовывавшего половину биомассы планеты, замедлили движение своих машин; великие зеленые фабрики были отравлены неумелым химиком – человеком. Колоссальные живые легкие Амазонки еще создавали вторую половину атмосферы. Но деревья горели, пока море белело.

На мгновение застыв перед размахом собственных мыслей, Клео представила себе то эпохальное разрушение, которое произвел человек, вытащив его на зловонные берега вокруг того самого, где лежало оно и воняло. Того старого нарушителя границ, который давным-давно создал нас – мимоходом, бездумно, под серыми бушующими волнами. Великого гостя, всегда существовавшего под поверхностями мира, но никогда на них.

Как учила ее мать, как учила мать ее собственная мать и так далее и как Клео сообщила всем научным журналам, которые с тех пор даже не отвечали на ее письма, вся жизнь на планете возникла из крохотных органических частиц, выделившихся при столкновении с планетой, когда нечто пронзило космос 535 миллионов лет назад. И будучи подвидом этого нечто, мы теперь превратились во множество коварных узурпаторов. Теперь она не сомневалась в том, что оно завершит разрушение, начатое сжиганием углей в промышленном масштабе. Человечество по неведению своему последние две сотни лет дотошно и старательно будило собственного родителя.

Однако Клео давно уже решила увидеть конец, оставаясь вблизи от своих возлюбленных бухточек: возле той береговой линии, на которой ее семейство поколение за поколением обретало многочисленные знаки, где и она сама обрела свой первый символ. Знамения, которые следовало изучать всем; признаки, затемненные постепенным обрушением цивилизации. Новые голоса теперь пели в дожде, ветре, беспощадных приливах и во снах, толкование которых требовало целой жизни. Однако каждый крик в ее видениях знаменовал собой много большие ужасы, которые еще предстояло перенести.

Но кто, кто станет слушать семидесятипятилетнюю старуху, находящуюся на пороге деменции, местную чудачку, мать которой совершила самоубийство в сумасшедшем доме? Однако, ковыляя по супермаркетам и достопримечательностям своей незначительной бухточки, расположенной на юго-западном английском берегу, она рассказывала тем немногим, кто был готов слушать ее, о том, что существует нечто, слишком ужасное не только для понимания, но даже для веры. И что оно уже шевелится… давно, много лет.

Где-то там, в недрах мира, но и внутри самой жизни, какой мы знаем ее.

Наконец Клео обрела силы, позволившие нарушить овладевшее ею оцепенение, пустое, полное безразличия, однако то и дело перемежавшееся лихорадочными раздумьями, и отключить службу новостей. Тьма, царившая в комнате, сгустилась, разогревая облако жара, окружавшее ее кресло.

В ту ночь Клео снились полипы, десятки тысяч голубых студенистых силуэтов, поднимавшихся со дна моря, вырастая и влача вверх свои жидкие телеса до тех пор, пока вода в бухте не стала напоминать пруд, наполненный лягушачьей икрой. Над водой поднимались погруженные в нее по пояс пожилые мужчины и женщины, поднимавшие иссохшие руки к ночному небу, не похожему на те небеса, которые она видела прежде. Полог тьмы, пронизанный далекими жилками белого пара, отчего-то казался влажным, а может быть, сшитым из паутины, блиставшей словно бы каплями росы. На людях этих были белые больничные халаты, завязанные на воротнике, и они смеялись или рыдали от счастья, как будто видели чудо. Немногие – один или двое – взывали о помощи. Клео узнала среди них свою усопшую мать.

Когда поверхность воды превратилась в уходящий к далекому горизонту упругий ковер, тошнотворным образом вздымавшийся и опускавшийся, следуя морскому накату, пожилые, все тысячи седых и белых голов начали в унисон выкликивать одно и то же имя.

С криком перепуганного ребенка Клео проснулась.

Ранним утром было прохладнее, и она начала короткую прогулку до пляжа Бродсэндс, чтобы пересечь мыс и дойти до бухты Элберри. Она занималась охраной и защитой морской растительности в этой бухте в течение сорока лет своей работы в Природоохранном агентстве. Возраст уже не позволял ей нырять, однако она постоянно ходила туда пешком, чтобы проконтролировать нечто другое.

Клео не следовало оставлять свой дом без сопровождения. Однако Йоланда, медсестра и сиделка, приходившая к ней три раза на дню, должна была появиться только через два часа, когда будет уже слишком жарко, чтобы выходить из дома.

Впрочем, Клео пришлось вернуться домой раньше времени: она вышла из дома, не одевшись как надо. На половине пути по Бродсэндс-роуд, проходя под заброшенными виадуками Брюнеля, под этими каменными левиафанами, до сих пор встречавшими каждый рассвет, она поняла, что на ней только белье и ночная рубашка. И побрела домой, чтобы одеться как надо, пока никто не заметил ее на улице и не вызвал «Скорую помощь». Оказавшись возле вешалки в прихожей, она увидела записку, которой как будто бы не писала, напоминавшую о том, что утром, спустившись вниз, нужно сразу же принять лекарства.

Наконец, одетая, приняв все таблетки, она оказалась на большой береговой дамбе в Бродсэндсе. Было пять утра, встающее солнце красило морскую воду головокружительной синевой, одновременно полируя небо пронзительным серебром, от которого через считаные часы могут вскипеть мозги.

Клео задержалась на берегу, наблюдая сверху за необычным образом расположившейся на песке стаей крупных хохлатых и черношеих поганок – столь странным оказалось их расположение и количество. Она протянула руку к груди, к фотоаппарату, но не нашла его, прежде всего потому, что забыла взять его – уже не впервые.

До прошлого года она ни разу не видела, чтобы на этом месте ловили рыбу больше чем две-три эти птицы. На сей раз она насчитала двадцать штук, и все они находились на берегу. За волноломом песок пятнали своей белизной чайки… не одна тысяча. Все они безутешно взирали на море. Ни одна птица не кричала и не поднималась в воздух.

На месте пляжных навесов местный совет воздвиг платформу для наблюдения за предстоящим затмением, она также была усыпана морским птицами, погруженными в странное молчание и недвижно взиравшими на горизонт.

Как стало обычным в последние годы, пляж окаймляла широкая зеленая бахрома Himanthalia elongata, иначе ремень-травы, похожей на неприглядную мокрую шерсть и собиравшейся у края воды. Водоросли плавали на поверхности вод, почти полностью скрывая таковую на протяжении добрых пятидесяти метров. Внутри широкого одеяла неподвижной растительности, казалось, удушавшей сам прилив, она заметила застрявшую в водорослях крупную медузу-корнерота. В полосе морской травы, вытянувшейся вдоль всего берега, можно было видеть другие крупные белые диски корнеротов и ушастых аурелий, превращавших все зрелище в подобие шкуры крупного зверя, покрытой нездоровыми волдырями. Мысленным взором она видела под растительным пологом большие белые щупальца, обвивавшие неприступные зеленые плети водорослей.

А ведь когда-то вода в бухточке напоминала Средиземноморье. Офицеры флота Нельсона селились здесь, усматривая в местности подобие Гибралтара.

Клео попыталась представить себе сотни тысяч зевак, которые скоро бросятся в Торби для того, чтобы стать свидетелями грядущего космического события. Она не сомневалась в том, что людям суждено стать свидетелями зрелища, которое уже предвидели птицы, слишком испуганные для того, чтобы ловить рыбу.

Клео двигалась самым быстрым для себя шагом – на деле не слишком скорым, – часто останавливаясь на ходу, чтобы отдышаться, сначала по тропе, шедшей вдоль берега, а потом по равнине в сторону бухты Элберри. В ее распоряжении оставалось меньше часа до того момента, когда жара сделается непереносимой. Ограничения в подаче электроэнергии не позволяли часто включать кондиционер, так что в квартире Клео прохладнее стать не могло, однако мысли в ее голове спутывались в непонятный и пугающий комок даже без помощи солнца, готового разжечь над ними жаркое пламя.

Пока она брела по прибрежной тропке вдоль обрыва, в сторону уже заметного вдалеке заброшенного рыбацкого порта Бриксхэм, с моря задул жаркий ветер, зашелестевший в листве окаймлявших пустошь деревьев. Пытавшейся устоять на ногах и сражавшейся со своенравными волосами Клео тем не менее показалось, будто она услышала, как эти деревья произнесли имя.

На оставшемся за ее спиной пляже растревоженные дуновением ветра чайки, забыв про молчание, разразились предвещающими беду криками. Птицы взлетели, и Клео повернулась, провожая взглядом облако сухих крыльев, отлетавшее внутрь суши, подальше от бухты, в которой прежде им было так спокойно.

Окружавшие ее длинные корявые стволы сосен, гладких буков и лиственниц, десятилетиями медленно клонившихся подальше от моря, также говорили ей о том, что ныне они пытаются вырвать из земли корни, приковывавшие их к земле в такой опасной близости от забитой водорослями бухты Торби. Все последнее десятилетие от Дорсета до Корнуолла на ее глазах лиственные макушки деревьев, остававшихся на утесах и открытых пространствах, принимали очертания, либо изображающие стремление к бегству, либо полную страха покорность. Или же их унылая поза просто являлась свидетельством кроткого, полного отчаяния признания того эндшпиля, который незаметно созревал в открытом море, в далеких глубинах.

Мало кто замечал, как склоняются эти деревья, или же, замечая, люди приписывали этот наклон воздействию ветра. Большинство людей утратили способность понимать шепот природы. Но не все. Окружавшие бухту деревья, не имевшие покоя под дующими с моря ветрами или поникшие и угрюмые в летнюю жару, по ее мнению, знали одно лишь напряженное ожидание того, что приближалось к берегу, всегда почти незаметно и всегда незримо. Именно здесь, она в этом не сомневалась, следовало искать мрачный корень того, что сотрясало теперь мир природы.

Клео научилась понимать знаки земли, как понимали их ее прапрабабушка, прабабушка, бабушка и мать. И она знала, что деревья скоро встретят свой конец под натиском грядущих штормов, рухнут под тяжестью ударов бушующей морской воды, которая поднимется еще выше, превосходя уровни, достигнутые в последние три десятилетия. И в конце, когда восстанет оно, она знала, что деревья также выкрикнут это имя оглушительным, полным ужаса хором, после чего умолкнут навеки. Как и мы, люди. Она знала это. Ибо уже пережила приход во снах. А иногда случалось, что пророческие видения хаотическим порывом посещали ее наяву.

Имя это уже возглашали деревья более молодые – укрывшиеся в Свадебном лесу. Она слышала их издалека. Старшие обитатели леса осаживали молодежь. И огибая лесок, и спускаясь с холма к бухте Элберри, Клео слышала имя в шипении волн, доносившемся от обреза воды. Слышала не впервые. Отступавшие от берега волны прибоя катили с собой мелкую гальку, и в голосе мириадов соударявшихся камушков она теперь часто слышала это имя. Грохот и шипение ленивых волн, разбивавшихся о прожаренный берег, были слогами, в которых иногда звучал странный согласный звук, – как и в хриплых, продолжительных паузах между всеми частями этого ужасного уведомления.

Никто и никогда не видел лик Господа, и он оставался непроизносимым, однако Клео верила в то, что знает имя, которым именуется оно – на множестве языков: деревьев, птиц, моря и тех странных словес, которые звучали в ее снах. Мать когда-то сказала ей, что настанет время, и она будет слышать это имя повсюду… и в живых созданиях тоже. Что она станет принимающей.

Впервые услышав это имя, Клео – как и ее доктора – не усомнились в том, что голоса эти знаменуют собой начало фамильной хвори; первый приступ бедлама в ее наследственности, наследственный вариант деменции, не утративший силы после четырех поколений дочерей, каждая из которых была объявлена сумасшедшей при жизни. К счастью, сама Клео так и осталась бездетной, и потому проклятье закончится на ней; она никогда не решилась бы по собственной воле обрушить на ребенка все, что знала.

Целыми днями она пыталась вспомнить лицо своего мертвого мужа, или хотя бы дату его смерти, однако Клео по-прежнему отказывалась верить в то, что именно наследственная болезнь заставляла ее произносить и слышать это имя. Вместо этого она полагала, что болезнь, медленно пожирая ее мозг, создала в нем чувствительность к естественным сообщениям, передававшимся землей. К сообщениям, которые может услышать только расстроенное шестое чувство.

Она продолжала принимать таблетки, во всяком случае, некоторые из них, и никогда не рассказывала докторам о фамильных теориях. Однако ее предки по женской линии дружно утверждали, что имя впервые было произнесено в окаменелостях этой бухты. Ее собственные впечатления также начались здесь, хотя и не среди окаменелостей, но на краю пастбища, заросшего приморской травой.

В рощице, отделявшей бухту от поля засухоустойчивой кукурузы, занявшей прежнее поле для гольфа, Клео начала блуждать среди проложенных в подлеске троп, пока не нашла те следы, которые искала.

Машины «Скорой помощи» определенно приезжали сюда в высокий прилив. Следы шин, узкие борозды, оставленные колесами тачек, параллельные рытвины, след проезда каталок разрезали прибрежную гальку. Следы заставили Клео поворошить сухую листву на красной глине под деревьями охватывавшего бухту леса. Здесь было заметно больше свидетельств движения… целой процессии – никак не меньше – тех, кто пытался быстро приспособиться к будущему миру, о котором они также мечтали. Некоторые стремились скорее приобщиться к творцу, которого тайно почитали многие годы. И кое-кто из них уже навсегда исчез под волнами.

Клео хотелось бы знать, сумели ли некоторые из них выжить там, в холодной воде, за каймой водорослей, или же их утонувшие и раздувшиеся тела были теперь погребены в лесу – под согбенными и печальными деревьями.

Глубина воды в бухте быстро росла. За галечной отмелью на глубину уходил гладкий рыжий песок. Примерно в тридцати метрах от берега, на глубине в шесть метров, по-прежнему процветали восемь десятков гектаров морской травы, образовывавших один из самых крупных подводных лугов на Британских островах. Когда возраст еще позволял ей нырять, Клео проводила сотни часов на этом пастбище. Там, внизу, с помощью фонаря и камеры она изучала морскую флору, наблюдая за тем, как течения колышут густую, блестящую траву. За тридцать лет она взяла здесь тысячу образцов и ни разу не обнаружила в этих зарослях ничего плохого. Однако она по-прежнему задавала себе вопрос: откуда на дне взялся тот камень? Дольмен, прятавшийся от солнечного света на дне, примерно в шестидесяти метрах от берега.

Во время одного из своих последних погружений перед выходом в отставку она заметила этот крупный черный силуэт на пределе досягаемости ее фонаря. Там, где потоки на обращенном вниз склоне и рифы делали плавание небезопасным, было установлено нечто. Изваяние это она обнаружила пять лет назад и сразу решила, что оно осталось на своем первоначальном месте, погребенное водами бухты.

Как только страх и паника оставили ее, Клео поняла, что видит нечто неподвижное… какой-то камень. Проплыв еще десяток метров – поступок рискованный, поскольку начинался отлив, а она была далеко не в самой лучшей форме, отметив семидесятидвухлетие весной 2050 года, – она сумела разглядеть внимательнее камень, выступавший из подводного мрака, словно голова какого-то древнего ящера. К немалому собственному удивлению, Клео обнаружила, что приближается к объекту, предполагавшему присутствие на дне большой черной шахматной фигуры – никак не меньше слона. Над бережно сохраненным подводным лугом поднималось явно рукотворное, хотя и грубое, изваяние, ониксовыми глазами взиравшее на морское дно.

Объект мог оказаться памятником, подводным ориентиром или даже идолом. Его могли сбросить с борта проплывавшей мимо лодки. Однако каково бы ни было предназначение этой фигуры, она обнаружила свидетельство существования целой конгрегации, причем такой, которую никогда не освещал луч фонаря гидробиолога. Люди, ответственные за создание этой скульптуры, обитали на суше – в деревне Чёрстон-Феррисс[1].

Воспоминание это натолкнуло ее на мысль запланировать новый визит к Кудасам, жившим в этой деревне. И, не откладывая в долгий ящик, как только она снова почувствует себя в состоянии проделать столь дальний путь и определить, сделали ли они, наконец, последний и окончательный шаг под волны этой бухты. Судя по тому, как они выглядели во время последней встречи, необходимость эта назрела.

Время шло, и становилось уже слишком жарко, чтобы ходить. С тоской посмотрев на воду, Клео вновь, как всегда, задумалась над тем, что же на самом деле так долго было укрыто под поверхностью волн.

Время заканчивалось; до затмения оставались считаные недели. Солнце усиливало свою убийственную жару. Об осени не было ни слуху ни духу, и она сомневалась в том, что доживет до осени следующего года. В полном одиночестве, не шевелясь, Клео сидела в своей гостиной, задвинув шторами балконную дверь. Медиаслужба молчала. Утомленная, сомневающаяся в том, что сумеет снова дойти даже до конца ведущей к дому дороги, Клео ощущала, как растет возбуждение в ее теле, по мере того как заканчивался срок действия принятых ею нейролептиков. Нервная дрожь уже сотрясала ее ступни и ладони. Йоланда принялась пичкать ее лекарствами до тех пор, пока Клео не успокоилась, гладя при этом по голове. Йоланда, бывшая беженка из Португалии, присматривала за больными деменцией стариками в округе. Она появилась в доме спустя считаные минуты после возвращения Клео с берега.

Лежа на софе, пока Йоланда занималась приготовлением полуденной трапезы, Клео обратила взгляд к портретам своих предков: Амелии Эннинг, Мэри Эннинг[2], Олив Харви и ее матери, Джудит Харви. Улыбнувшись им, Клео вытерла слезы, моментально наполнившие ее глаза.

Какими были вы, такова и я.

Портреты окружали полированные мадрепоровые кораллы, доставшиеся Клео от матери. На стенах висели рамки с засушенными водорослями, размещенные там прабабушкой Клео, Мэри Эннинг.

Сделав существенный вклад в ботанику моря и науку о земле, все предшественницы Клео по женской линии умирали безумными. И когда пять лет назад Клео начала слышать это имя, произносимое всей природой, которое превращалось в форменный гул в ее голове, она немедленно приняла все меры, чтобы избежать участи родственниц с помощью психотропных средств, не существовавших в прежние времена. Она принимала таблетки горстями, чтобы избавиться от криков и видений. Ее мать, Джудит, предпочла не прибегать к такому лечению. И в результате воздействия всего, что вынужден был содержать и обрабатывать ее разум, Джудит пресекла свою жизнь за день до шестидесятилетия.

Обращение к семейным портретам всегда возвращало Клео к мыслям о тщетности своей природоохранной работы в мире, не способном достичь согласия… не способном спасти себя, ибо населявший его вид живых существ так и не сумел осознать собственную незначительность на планете, не говоря уже о незначительности Земли в космосе. Все женщины ее семьи пережили свою встречу на пути в Дамаск, хотя и без радости. Они не смогли изменить ничей разум, кроме своего собственного.

– Женщины вашего рода были красавицами, – произнесла Йоланда, опуская перед ней поднос на ручки кресла, заметив, что взгляд ее пациентки обращен к выставленным на комоде фотографиям.

– И умницами. Спасибо, дорогая, – отозвалась Клео, на короткое время обращая взгляд к аккуратно приготовленным сандвичам. – Моей прапрабабушкой была сама Амелия Эннинг. Ты, наверное, не слышала о ней, Йоланда.

Клео не была уверена в том, что уже не говорила об этом Йоланде. Однако свидетельства существования гостя впервые были обнаружены Амелией Эннинг, и знание это довело ее до безумия.

– Амелия собирала окаменелости, была палеонтологом-любителем. Почти уникальная женщина для своего времени. Это было в начале девятнадцатого столетия, моя дорогая. Путь в науку для женщин был закрыт. Однако она, милочка моя, была настоящей первооткрывательницей. Мы обязаны ей многим из того, что знаем о доисторической жизни и об истории Земли. Скончалась она на десятом десятке лет, но еще в семьдесят лет и более, подобрав юбки, лазила по месторождению окаменелостей юрского периода в Лайм Реджис.

– Ну, я думаю, вы тоже проживете столько же.

Клео попыталась улыбнуться, однако ей не хватило сил.

Это Амелия после зимних оползней на утесах Блю-Лайас обнаружила и правильно определила первого ихтиозавра. В той же самой осыпи она также обнаружила кости плезиозавра и первого птерозавра, найденного за пределами Германии, a также кости других окаменелых рыб, чье нездоровое воздействие во многом способствовало ее закату.

– Ваш ланч, мэм. Вам надо поесть.

– Да. Но все началось с этих проклятых белемнитов, Йоланда. С них-то и началась ее одержимость комплексом неких идей. Удивительный полет мысли. Немногим из ученых удавалось пережить нечто подобное. И как же они перешептываются теперь между собой.

– Ну, конечно.

Единственным ребенком Амелии и прабабушкой Клео была Мэри Эннинг, перебравшаяся в Торки, Девон, – поближе к госпиталю Шипхэй, в котором и умерла ее мать, бредившая своими видениями про белемнитов до самого последнего дня жизни.

– Теперь Мэри, следующая после Амелии. Блестяще одаренная женщина. Однако великой любовью всей ее жизни были морские растения, Йоланда. Не окаменелости. Ее первые две книги до сих пор переиздаются. Первые издания выставлены в Мемориальном музее принца Альберта. То есть в Лондоне[3]. Я видела их.

– Да, мэм.

Выпущенные Мэри первые два тома Algae Danmonienses (Водорослей Девона) пользовались относительным успехом, и существенная доля Phycologia Britannica (Водорослей Британии), издания, описывающего и иллюстрирующего все известные водоросли, растущие у британских берегов, во многом стала плодом трудов Мэри, посвятившей свою жизнь исследованиям. Впрочем, Клео не говорила об этом с Йоландой, так как любое упоминание книг Мэри неизбежно наводило Клео на мысли о третьем, последнем написанном Мэри томе. Тираж его в основном был уничтожен смущенными родственниками, однако мать передала Клео уцелевший экземпляр, перед тем как и ее упрятали в больничную палату – выкрикивать это имя.

Клео говорила теперь с перерывами, уходившими на то, чтобы прожевать и проглотить кусок хлеба.

– Моя прабабушка Мэри собирала морские водоросли на всем побережье от Корнуолла до Северного Девона и по берегам Восточного и Южного Девоншира. Знаешь ли, один из видов этих растений так и получил ее имя: Anningsia.

Крупнейшие ботаники того времени были ее друзьями, дорогая. Она делилась с ними своими находками и некоторыми из своих теорий… – И даже эти идеи подкрепляли воззрения ее покойной матери относительно юго-западного побережья. Но зачем смущать подобными предметами Йоланду? Скорее всего, она просто не поймет их. A кроме того, конец жизни Мэри, как и ее матери Амелии Эннинг, нельзя было назвать блестящим или счастливым.

Третья написанная Мэри Эннинг книга, Темный и медленный потоп, нанесла серьезный урон ее репутации, так как представляла собой изложение едва ли не сюрреалистических видений. Будучи ученой особой, Мэри пыталась связать воедино огромные отрезки времени и местное побережье – вечно меняющее свое положение, форму и облик, используя для этого поэзию, акварель, перо и тушь. Опубликована она была весьма скромным тиражом местным издателем, отчасти на средства Мэри. Однако зловещее содержание ее единственного ненаучного сочинения осталось свидетельством мыслей, занимавших и не оставлявших эту женщину в течение десяти лет, предшествовавших тому дню, когда ее поместили в тот же самый сумасшедший дом, в котором закончилась жизнь ее матери.

Когда в самом последнем периоде собственной свободы Мэри связалась с неортодоксальной спиритической группой, Собратья Разорванной Ночи, она уже заматывала свою голову платками и угрожала выцарапать с корнем собственные глаза, если эти шоры снимут с ее головы. Однако слои полотна никак не могли спрятать от ее внутреннего взора разворачивавшиеся в мозгу видения. И зрелища эти составили самые жуткие из откровений, оставленных в книге Темный и медленный потоп. Терзавшие ее видения также объясняли ее бредовые выступления, когда на морском берегу или причале, встав на деревянный ящик, закутав все лицо, кроме рта, платком, она обращалась к населявшим Торки леди и джентльменам.

Книга содержала множество рисунков ископаемых окаменелостей морских существ, найденных и расчищенных Амелией Эннинг. Однако более полное и подробное изложение того, что видела она в окаменелых отпечатках, обретало плоть в воображении Мэри… в творческом преломлении ее видений. И образы эти напоминали облик творца, разрушителя и преобразователя миров. Гостя, которого давно видела ее родня в своих кошмарах, воссоздавая и выражая его только средствами собственного безумия.

Клео могла не открывать книгу Мэри Эннинг, чтобы увидеть те студенистые гротески, которые в последние, тяжкие, мучительные годы жизни ее прабабушки населяли ее взбунтовавшееся сознание. Только представляя себе эти создания, она уже пугалась без памяти, но, когда в видениях ее эти твари отверзли свои дряблые рты, чтобы возглашать это имя, Мэри навсегда порвала с миром. Она всегда верила, что видит чужих – существ, дрейфующих в глубочайших океанах пространства и времени. Существа, создававшие из себя жизнь, гасившие ее в течении четырнадцати миллиардов лет, всего возраста вселенной.

На следующей неделе, в пятницу, на рассвете, Клео попыталась заглянуть сквозь рифленое стекло, установленное возле входной двери Кудасов. И увидела зеленоватый свет, колебавшийся, словно на стенке бассейна. Во время своего первого посещения, состоявшегося четыре года назад, она обнаружила, что весь пол этого дома заглублен ниже поверхности почвы и вымощен аквамариновой плиткой наподобие плавательного бассейна.

Открыв почтовый ящик, Клео заглянула внутрь одного из двадцати четырех домов Чёрстон-Феррис, первые этажи которых были на постоянной основе перестроены под хранение жидкости. И разве потом могла бы она столько раз страдать одной и той же самой галлюцинацией в одном и том же месте? Она не давала своей деменции подобной свободы.

Вопреки трем полученным запретам и двум иносказательным угрозам смертью, она продолжала приходить сюда. Смертью ей угрожала, по мнению Клео, местная религиозная группа, именовавшая себя последователями Последнего Завета или Отверзания Одного Глаза. Только возраст и умственное нездоровье избавили ее от наказания местным магистратом за нарушение запретов.

Она перешла на задний двор дома Кудасов и ощутила знакомый дегенеративный восторг благодаря проявленной отваге.

Окна на задней стороне дома были закрыты ставнями, как и у всех их настроенных подобным образом соседей. Сад ничем не отличался от любого местного сада: пальмы trachycarpus wagnerianus[4], вымощенные розовым камнем дорожки, высокие заборы, безупречные лужайки и клумбы и увитая жимолостью беседка. Единственной интересной особенностью этих ухоженных задних садов были каменные фигуры; причем все они во дворе Кудасов изображали черных морских коньков, опирающихся то ли на замки, то ли на рифы. Она так и не сумела понять, на что именно. Однако если бы фигуры в саду Кудасов толковал художник, придерживающийся строгого реализма, то, по мнению Клео, он заметил бы наглую провокацию, наполнявшую звериные глаза четверых гиппокампов.

Подозрения ее в отношении этой деревни впервые возникли, когда она прошла по следам, шедшим от бухты Элберри через Свадебный лес, и связала их с активностью, проявляемой по ночам машинами «Скорой помощи» в окрестностях Чёрстон-Феррис. Причем в ту пору, когда одна из новейших – научных – религий начинала полыхать в округе с жаром, неслыханным с тех пор, когда Черная смерть поразила Девон 700 лет назад.

Появление этих новых сектантских групп на несколько лет предварило открытие ею статуи на дне бухты Элберри, хотя она и подозревала, что церкви эти вели свою проповедь уже долгое время, маскируясь от непосвященных глаз под что-то другое. Машины «Скорой помощи» принадлежали благотворительным организациям новых церквей, купившим здания, прежде принадлежавшие англиканской церкви в Пейнтоне, Бриксеме и Торки, после чего украсившим все окна этих сооружений одним и тем же любопытным изображением. Особых возражений от антикваров не было слышно, а быть может, им всем просто заткнули рты. Клео не знала причины. Однако посещаемость, как говорили, росла. Приходы состояли за редким исключением из людей пожилых, однако Клео не поддалась их неоднократным попыткам вовлечь ее в основанную на вероучении программу здравоохранения, а также обширный местный развлекательный проект. Соседки то и дело угощали ее россказнями об удивительных представлениях и событиях, пока она не велела им заткнуться. Мэрия и магистрат пребывали в блаженстве, поскольку сектанты сняли часть бремени с местных пришедших в упадок здравоохранительных организаций. Процентов семьдесят жителей побережья уже перевалили за шестьдесят лет. Корпоративное благотворительное крыло церкви Отверзания Ока за последние пять лет скупило больше половины интернатов для престарелых, и качество обслуживания там было непревзойденным.

Однако Клео не могла даже помыслить о том, чтобы завязать отношения с верой, изображающей на церковных окнах, как она полагала, глаз. Один большой глаз. Даже огромный, светящийся, но почему-то самым идиотским образом пустой и неприятный и всегда расцвеченный зелено-желто-черным стеклом, в котором она видела нечто рептильное. Облик окон как бы предполагал их самое пристальное внимание, направленное на тех, кто проходил под ними. Она отметила исчезновение креста над церквями – постепенное, от здания к зданию и без шума.

И в последние дни садовые украшения в Чёрстон-Феррис перестали казаться ей странными, так как интерьеры этих домов, за которыми она так упорно следила, имели более интересный облик.

Большая часть патио соседнего с Кудасами дома была занята аппаратом, состоящим из белых пластиковых труб или шлангов, присоединенных к какому-то приземистому генератору, производившему достаточно тепла для того, чтобы ее тело ощущало его на расстоянии нескольких футов. Исходящий от машины воздух пах жаром, электричеством, маслом. Две самые крупные трубы проходили сквозь задние стены пораженных болезнью домов. Шланги передавали вибрацию, и, если пригнуться к ним поближе, она могла услышать, как вода булькает внутри поливиниловых труб. Аппарат представлял собой своего рода насос. Над машиной крутился вытяжной вентилятор, распространявший подогретый воздух и даже приятный запах соленой воды. Каждая из машин «Скорой помощи», посещавших эту деревню, была оборудована подобным механизмом для фильтрации воды.

Привстав на цыпочки, Клео попыталась заглянуть внутрь сквозь сетку, установленную перед крутящимися пластиковыми лопастями вентилятора. И пока не запылали пятки ее ног и не заныла старая спина, она не меняла позы, с удивлением и отвращением рассматривая внутренность просторной гостиной Кудасов.

Световая линза, вмонтированная в переднюю часть известняковой стены, помогала освещать наполненную водой комнату. Никакой привычной мебели не было и в помине, ее заменяли несколько крупных камней, расположенных по краям комнаты и содержащих встроенные светильники. Над полом плавно раскачивались заросли аlismatales, или морской травы.

В неярком зеленоватом свете Клео сперва заметила саму миссис Кудас, скрючившуюся на своем каменном сиденье. Обнаженная хозяйка следила за чем-то, происходящим незримо для глаз, в другой части комнаты.

До своего знакомства с этой парой Клео не приходилось видеть человеческое создание, наделенное ниже шеи столь неприглядной кожей. У миссис Кудас была не просто горбатая спина, а скорее массивный загривок, из которого выступали позвонки, кожу ее покрывали крупные, оранжево-розовые пятна псориаза. Первой мыслью Клео было наличие редкой болезни, страдания от которой облегчали земноводные условия. Однако бассейн этот явно не имел медицинского назначения. Судя по отделанным камнем стенам и правдоподобным инкрустациям – раковинам, моллюскам и нескольким разновидностям краба-отшельника, гостиная Кудасов была переделана под скальную запруду.

В то утро прошло как минимум пять минут, прежде чем Клео удалось заметить хозяина дома, если состояние этого человека делало его достойным подобного титула. Клео обычно видела мистера Кудаса нечетко, так как он по большей части пребывал погруженным, причем лицом вниз. И в тех случаях, когда его блестящее тело затмевало лучи, падавшие на воду, освещения, создававшегося тремя вделанными в камень светильниками, было недостаточно, чтобы понять степень его увечья. Кожа его была не в лучшем состоянии, чем у жены, а грудь, руки, плечи, голова и шея выглядели вполне обычно, как у любого взрослого человека, разве что немолодого, согбенного, сутулого. Однако Клео была убеждена в том, что у мистера Кудаса не было ног. Во всяком случае, одной ноги. A в то утро конечность, отходившая от нижней части объемистого живота, обхватывала пучок травы на манер щупальца. Используя в качестве опоры это длинное колеблющееся растение, он развернул свое крупное тело в воде, не поднимая головы. По правде говоря, Клео никогда не видела, чтобы он поднимал голову над водой, чтобы вздохнуть.

Ловким движением он послал свое тело вперед. Волны, поднятые его неслышным движением по кругу, плеснули в подножие камня, на котором сидела его жена. Остановившись у камня, он застенчивым, детским движением приподнял лицо к самой поверхности воды. Покрытая чешуей жена его осторожным, опасливым движением слезла с каменного седалища и опустилась рядом с ним в воду. Обратив друг к другу лица, они занялись чем-то похожим на поцелуй.

В интимном этом действе Клео смущало расстояние между их лицами и то, как миссис Кудас закатывала вверх глаза, белевшие на ее морщинистом лице. Остатки ее иссохшей груди также колыхались, следуя вдоху или частому дыханию. Когда мистер Кудас наконец разорвал этот мерзкий контакт, Клео заметила тонкий и темный объект, втянувшийся в ее широко открытый рот.

Затем, вне всяких сомнений, мистер Кудас занялся танцем в зеленой морской траве, чаруя партнершу. Его жуткое кружение на мелководье имело брачный характер, нечто подобное она нередко наблюдала у морских коньков в здешних заливах.

Со времени своего первого знакомства с этой парой и другими не столь откровенными парами в этой деревне она успела убедиться, что звук работающего генератора и вентилятора в доме Кудасов, застряв в черепе, будет сопровождать ее до дома. Каждый раз, закрывая глаза перед сном, она ощущала, как рябит белый потолок ее спальни – словно потолок пещеры, заполненной водой в прилив. Еще ей нередко, против желания, докучало неприятное видение, представлявшее ей пухлые животы мистера Кудаса и прочих деревенских пенсионеров. После того как они отрывались от поцелуев собственных жен, уплывая куда подальше в превращенных в бассейны гостиных, ей казалось, что их раздувшиеся животы колышутся так, как если в них изнутри тычутся какие-то существа.

В этом тихом деревенском морском мелководье она видела многих из тех, кто, потеряв здоровье и силы на суше, обретал вторую жизнь или совершал чудесное преображение в морской воде… мирно резвясь в водорослях, покрывавших полы превращенных в бассейны гостиных.

Если бы она стала рассказывать об этом, ее сочли бы безумной, подверженной видениям и галлюцинациям, и хотя они действительно посещали ее, то же самое говорилось о ее матери, бабушке, прабабушке, прапрабабушке. Однако бремя ее знания – она в этом не сомневалась – скоро обретет самый отвратительный плод в водах теперь проклятой бухты.

В ту ночь Клео снились островки, поверхность которых закрывала тень огромного, поднимавшегося за ними солнца, почти ослеплявшего ее глаза, придавая при этом морской воде цвет до блеска отполированной стали. Она стояла на краю неизвестного ей обрыва, рассматривая окружавшую панораму – новые красные утесы. Громадные осыпи свежего красного камня подпирали подножия утесов. Насколько она могла видеть, склоны ржавого на вид песка и битого камня спускались в блиставшую воду, оставляя свежие раны на береговых утесах, как будто некий великий шторм совершил невиданные разрушения за несколько дней. Судя по далеким холмам, она подумала, что оказалась где-то возле Кингсвера, однако при том, что побережье Девона вдруг резким образом изменилось.

И то, что происходило в море, под ногами, пыталось привлечь к себе ее внимание. Черные грузные силуэты, скользкие и блестящие, поворачивающиеся, покоящиеся в волнах, ныряющие и выныривающие, издавали звуки, напоминавшие человеческие голоса, – если прислушаться. Что касается далеких черных физиономий, она усматривала в них известное подобие усатым собачьим мордам с приплюснутыми ушами. Однако глаза и зубы определенно были человеческими.

Клео пробудилась в своей гостиной. И сразу же увидела, как Йоланда поднимается с кресла. Сиделка подошла к ней, осторожно ступая, улыбаясь во весь рот, а очаровательные глаза ее наполняло волнение, которое, по мнению Клео, не могло иметь никакого отношения к пробуждению пациентки.

Сиделка, должно быть, вошла, когда Клео спала; шел уже десятый час. Первую половину ночи старая женщина спала плохо, а потом решила более не спать – из-за снов, которые ее нейролептики самым непонятным образом либо не могли подавить, либо делали только хуже. Целую неделю после визита к Кудасам ей нездоровилось. На противоположной стороне комнаты то мерцал, то вспыхивал экран видеосистемы, звук оставался негромким. Приходящая сиделка смотрела новости и листала дневник, в который Клео заносила впечатления дня, внезапно нагрянувшие воспоминания и результаты курсов лечения. Быть может, Йоланду развлекли некоторые из воспоминаний Клео. Она сомневалась в том, что дневник ее может содержать какие бы то ни было юмористические мотивы, но, с другой стороны, не могла и вспомнить в точности все, что писала туда. Предписанное лечение не могло полностью сохранить ее разум, однако замедляло деменцию и успешно боролось с навязчивыми идеями, и посему Йоланда три раза в день приходила к ней домой проверять, исполняет ли Клео врачебные предписания.

Потянувшись к стакану с водой, Клео сделала несколько глотков через соломинку. Ночная жара чуть согрела воду. Заметив, что руки ее трясутся, она торопливо сунула в рот три пилюли, которые Йоланда уже поместила на боковой столик.

Йоланда попыталась загородить экран собственным телом.

– Новости не радуют. Позвольте мне выключить их.

– И когда же это они были радостными? Не думаю, что мы когда-нибудь дождемся приятных новостей. Но дай послушать. Что же я пропустила?

Мир. Она никогда не забывала о нем, пока спала. Постоянно сужавшееся пространство ее разума часто утомляли собственные попытки понять, почему люди допустили подобный ход событий, позволили миру сделаться таким плохим. За последние несколько дней казавшаяся бесконечной война между Турцией, Ираком и Сирией за контроль над истоками Евфрата и Тигра достигла новых высот. В Индии дождей, как и прежде, хватало, а в Пакистане их не стало совсем, и потому война из-за воды уже готова была разразиться. Даже при приглушенном звуке Клео не испытывала никакого желания видеть густые облака пыли, стоявшие над континентами, лицезреть сражения дронов, остатки разрушенных машин и лунный ландшафт разрушенных бетонных зданий, в который превратилась теперь существенная часть Среднего Востока, Кашмира и Северной Африки. Клео решила, что Йоланда следила за ходом эскалации соответствующих конфликтов.

– Но здесь произошло нечто ужасное, – проговорила Йоланда, не скрывая ужаса на оцепеневшем от потрясения лице.

– Здесь, у нас? – Передавали местные новости. – Сделай громче! Быстро.

В последнее время возле ее дома то и дело случались заметные события, обнаруживались предзнаменования и знаки, однако они редко попадали даже в местные новости. Однако на экране шла национальная новостная программа, и репортаж шел с мыса Берри, расположенного менее чем в двух милях от ее дома.

Сначала показывали отснятый с воздуха вид на этот природный заказник – перепутать эти очертания было невозможно. Известняковый мыс – и остатки некогда, 375 миллионов лет назад, находившегося на этом месте тропического кораллового рифа. Женщины из ее рода, портреты которых стояли на комоде, даже считали мыс Берри половиной очень старого портала.

И, всматриваясь в телеэкран под взволнованные комментарии Йоланды, Клео поняла, что вчера множество людей попытались пройти через этот портал.

– Боже мой, – проговорила она. – Но все эти люди – пациенты местных приютов для престарелых…

– Это ужасно. Не думаю, что вам было бы полезно смотреть такие передачи.

– Чепуха. Или ты думаешь, что они меня удивляют? Они готовы на все для того, чтобы попасть в воду.

– Что вы хотите сказать?

– Открытое Сердце… не обращай внимания.

Эти бедные люди махали и дергались в воздухе, спрыгивая в море с утеса. Их было по меньшей мере семьдесят – пациентов местных приютов. Инвалиды, страдающие деменцией, все они кричали во время коротких полетов в неспособном поддержать их воздухе.

Ход инцидента освещали две хроники, отснятые ранним утром, пока Клео спала. Одну ленту сняла камера внешнего наблюдения на маяке, другую, менее качественную, сделала одна из социальных работниц, теперь уже находящаяся в заключении. Йоланда сказала, что после того, как она пришла в восемь часов, фильмы повторяли через каждые полчаса. При всем том, что происходило в мире, Торби попал в международные новости, потому что старики из двух приютов для престарелых попрыгали в море с утесов мыса Берри.

Полиция разыскивала тех, кто доставил стариков к обрыву. Измышления изобиловали. Сиделки должны были помочь старикам погрузиться в автобусы и выйти из них, а потом проводить или докатить их при свете фонариков до жуткого края обрыва, к которому Клео всегда опасалась даже приблизиться.

Судя по записям, птицы подняли подлинный гвалт: кайры, гагарки, моевки, чайки. Они всегда гомонили в своих прилепленных к обрыву гнездах, однако лицезрение этого кошмарного шествия стариков – дряхлых и согбенных, тощих и обессилевших, ковылявших и шаркавших на пути в пропасть и вниз – на страшные черные скалы, в бурное и злое ночное море, превратило голоса птиц в сущую какофонию паники, доводя ее до крещендо. Птицам еще положено было спать. Однако в бурном ропоте птичьих голосов Клео услышала имя. Имя, выкрикнутое с самоотречением и экстазом, предшествующим поклонению. Потому что именно это видела она: жертвоприношение. Именно его совершали эти люди на мысе Берри, а не массовое самоубийство или убийство, как утверждала пресса. Это было человеческое жертвоприношение, совершенное у двери, на самом пороге того, что пробуждалось.

И эти бедные дурни, которых вели к утесу сиделки, медсестры, врачи, грузчики и перевозчики домов престарелых Эспланада и Гэмптон-Грин, также выкрикивали имя, присоединяя свои жалкие и бессильные голоса к птичьему хору. Они переступали край пропасти поодиночке или парами, держась за руки, и валились, не ведая направления, вниз, в воды и на камни, разбивавшие их, как щепу. Никого из них не сталкивали; все делали шаг сами, взывая к имени.

Обитателям этих домов было обещано, что они проведут последние дни своей жизни в максимальном комфорте, возможном в столь отчаянные времена в этой стране. Однако все они давно должны были приготовиться к подобному завершению собственной жизни.

Новостная программа продолжилась душераздирающими сообщениями о доброй дюжине подобных несчастий, поразивших дома престарелых в Плимуте и Северном Корнуолле. Многие из пожилых обитателей этих учреждений в ранние часы утра были обнаружены бредущими на пути к Уитсэнд-Бей и прочим пляжам, – медленным шагом, с палочками, ходунками, на инвалидных колясках. Быть может, с намерением броситься в море. Было неясно только, скольким из них удалось достичь своей цели в более ранние часы.

Клео всегда находила странным, тревожным и сомнительным тот способ, которым местные окаменелости были вмурованы во внешние стены приюта Эспланада, Раундхэм-Гарденс, Пэйнтон, в качестве декоративного элемента, выполненного из местных материалов. Подобная перестройка была осуществлена сразу же после того, как здание перешло в руки Церкви Отверзания Одного Глаза. Она написала в совет, надеясь получить объяснение относительно спрятанного в этих камнях действия, однако ответа не получила. Такие же украшения появились на стенах церковного двора в Пэйнтоне после того, как были сняты кресты. Теперь Клео считала, что камни эти были помещены в слой цемента по разным причинам.

Она могла только предполагать, что подобные ей самой престарелые люди представляли наилучший материал, поскольку свет их разума померк, приведя рассудок в подлинный беспорядок. Они представляли собой наилучший аппарат, принимающий сообщения снизу, из бухты, из-под волн морских; и потому передатчики – окаменелости и целые залежи их – были перенесены поближе к этим бедным, ослабевшим умам.

Все пораженные подобным безумием дома престарелых принадлежали секте Отверзания Одного Глаза; состоятельной нонконформистской церкви, как называли ее в новостях за неимением лучшего определения. У Клео было наготове собственное определение: культ. Культ, нечестивым и лицемерным образом просочившийся в религиозную жизнь и социальную службу графства, перенаселенного стариками. Казалось нечестным и жутко Дарвинианским, что некоторые преображались, а других море принимало как жертву. Впрочем, жители Чёрстон-Феррис, подобно Кудасам, были людьми состоятельными; возможно, отбор простоты ради производился по этому примитивному принципу.

Клео была шокирована, однако не удивлена. За последние пять лет ей удалось подметить в окрестностях уйму любопытных курьезов. Служба Военно-морского флота вкупе с лабораторией морской биологии сообщали о сильных шумах на морском дне. Пользующиеся эхолотами рыбаки сообщали о заметных изменениях топографии морского дна. Рыбаки, представлявшие собой последние остатки рыболовецкого флота Саут-Хэмса, утверждали, что вылавливали в местных водах весьма необычных рыб.

Отправив на время в отставку собственный скептицизм, Клео никогда не пренебрегала появлявшимися в интернете сообщениями о том, что именно было извлечено из сетей, прежде чем добыча была конфискована на берегу сотрудниками агентства по охране окружающей среды. Некоторые из добытых существ до сих пор изучались в Плимуте – в лаборатории морской биологии. Исследованиями занимались гидробиологи Гарри и Филлип, с которыми Клео после ухода со службы сохранила неопределенные и едва ли двусторонние отношения, слишком отчаянные, чтобы сторониться любых классификаций или слухов из области Фортеаны[5], которыми Клео усердно снабжала их. Гарри и Филлип знали, по какой причине она ушла в отставку, однако признавали, что лично обследовали в своей лаборатории пятерых осьминогов Eledone cirrhosa, заметно превосходящих зафиксированные прежде веса и размеры[6] существ этого вида. Всех их выловили в прибрежных водах Саут-Хэмса в предыдущем году.

Ее информаторы также подтвердили, что слухи о замеченном возле местных берегов гигантском спруте также не во всем являются вымышленными. Они подтвердили, что патрульный катер Королевского флота поймал и убил невероятных размеров осьминога вида Haliphron atlanticus[7], наделенного всего шестью щупальцами длиной до десяти метров, возле устья лимана Дарт, после того как жители сообщили, что моллюск угрожал работе местного парома и неоднократно пытался стащить в воду хотя бы одного пассажира. Информаторы сообщили, что при вскрытии обнаружили в его желудке частично переваренные останки, намекающие на участь троих каноистов, которых в последний раз видели в прошлом году в проливе ниже Гринвея, направляющимися в сторону Тотнеса. И разве три года назад, в 2052 году, в плимутской гавани не кишмя кишели обыкновенные осьминоги, Octopus vulgaris, которых не видели в британских водах после начала шестидесятых годов предыдущего столетия.

И череда событий не останавливалась на этом для человека, привыкшего находить связь между уродливыми событиями и недавними любопытными находками в прибрежных водах графства. Каменные черепицы с врезанными в них рисунками, которым подражали кельты, а люди каменного века повторяли в камне по всему Корнуоллу, были вдруг обнаружены возле Сэлскомба инженерами, занятыми сооружением новой ветровой электростанции. Огромные подводные базальтовые круги, расположенные наподобие зубов в отвратительных пастях как бы безглазых лиц, были обнаружены возле мыса Старт в Южном Девоне, во время прокладки новых кабелей, передающих электроэнергию атомных станций Британии на измученные засухой территории Южной Франции. Оба открытия дали новую жизнь местным преданиям, утверждавшим, что Атлантида, возможно, существовала как раз возле берегов Девона и Корнуолла. Действительно, под водой нечто скрывалось, однако Клео сомневалась в том, что это нечто имеет отношение к Атлантиде.

A теперь еще новые хозяева приютов для престарелых украшали стены своих домов окаменелостями, a витражи в окнах церквей изображали око. Процессия поклонников гериатрического культа по собственной воле уничтожила себя на утесах природного заказника «Мыс Берри» за день до солнечного затмения. Неужели участники этого шествия также слышали имя и воспринимали его образы своими слабеющими умами? Клео уже думала, не стоит ли приковать себя к ножке кровати и проглотить ключ на весь остававшийся до затмения срок, чтобы не присоединиться к бескрылым птахам Торби, стремящимся спрыгнуть с утеса.

В тот день Йоланда вернулась в четыре часа дня, опоздав на тридцать минут и пробудив Клео от недолгого сна.

Йоланда заявила, что новости с мыса Берри по-прежнему расстраивают ее, и попросила у Клео разрешения переключить телевизионный канал.

– Не могу больше видеть эту картину. Но ничего другого они сегодня не показывают. Вылавливают из воды тела. Лучше уж смотреть военную хронику.

Клео согласилась, поскольку Йоланда пробудет у нее только час. Сиделка опоздала из-за транспортной пробки, вызванной приближением затмения. От самой мысли о предстоящем космическом событии Клео сделалось тошно.

– А расскажите о своих родных, – попросила Йоланда, внося в комнату чай на подносе. – Я знаю, что эти женщины сыграли важную роль в вашей жизни. Может быть, рассказ о них сумеет отвлечь нас от ужасов сегодняшнего дня.

«Сомневаюсь в этом», – подумала Клео, впрочем, бросая взгляд на фотографию своей бабушки, Олив Харви, продолжившей работу собственной матери, Мэри Эннинг, занимавшейся водорослями и приливными водоемами, а также охраной окружающей среды, живописью, полировавшей раковины и мадрепоры, засушивавшей водоросли, помещавшей свои гербарии в рамки и продававшей их туристам.

За едой Клео рассказала Йоланде о том, что Олив провела большую часть жизни вне дома, на побережье Пэйнтона, южнее Песков Гудрингтон, ныряя в воды бухт Солтерн и Вотерсайд. Она усердно продолжала семейное дело, фотографировала и собирала литоральную флору и фауну: фукусы, бурые водоросли, красные водоросли, анемоны и рыбешек стигматогобиусов. Но что более важно, она стала авторитетным специалистом по приземистым лобстерам вида Galatheastrigosa. Существо это в буквальном смысле слова сделалось для нее наваждением, так как ее мать и бабушка, блестящая, но трагичная Мэри и Амелия, спали и бредили о том, каким образом этот лобстер произошел от своего предка и современные лобстеры до сих пор сохраняли некоторые его черты.

Олив десятилетиями скребла и рыла эти утесы, где речные брекчии пермского периода скапливались над сланцами и песчаниками девонского времени. Местоположение наилучших окаменелостей она знала по работам своих предшественниц. Записи матери и бабушки вели Олив на берег в отлив, обещая или предупреждая о том, что будущие поколения ученых извлекут из этих утесов еще большие чудеса и ужасы.

После десятилетий береговой эрозии, после того как ее предшественницы вырыли, собрали и обработали предметы своих познаний, берег Гудрингтона открыл перед Олив целый затонувший лес: пни, оставшиеся от деревьев, росших здесь в последнем ледниковье. Эта находка еще более укрепила ее репутацию в кругах людей, интересующихся подобными предметами. Однако со временем все больше и больше фактов сами собой открывались перед ней; прошло столетие с тех пор, как ее семья занялась своими раскопками. Это Олив Харви первой обнаружила норы в брекчии, a потом поспешно зарыла их.

В этих сохраненных логовах упокоились останки животных, 248 миллионов лет назад населявших пустыни пермского периода, и в том числе создания, могильные песни которого начали разрушать разум Олив. Нору эту вырыла гигантская артроплевра (arthropleuridmyriapods), многоножка длиной, по меньшей мере, в четыре метра.

Олив записала в своем дневнике, как она однажды присела на месторождении, чтобы отдохнуть, и потратила два дня и две ночи, позволив своем разуму, пользуясь ее собственными словами, – раскрыться посредством собственной сущности и воспоминаний, – и вошла в своего рода психоз, который Клео обыкновенно связывала с действительным злоупотреблением ЛСД. То, к чему прикоснулась Олив, что открылось ей с глубокого уровня подсознания, вероятно, представляло собой почти микроскопический фрагмент, первоначально отделившийся от какой-то монументальной твари, копошившейся и извивавшейся здесь примерно 248 миллионов лет назад, когда эта часть Британских островов находилась возле экватора. Так началось неотвратимое нисхождение еще одной женщины из ее рода к социально неприемлемому просветлению.

Завершая свою историю, Клео рассказала увлеченной услышанным Йоланде о своей собственной матери – измученной, пережившей два развода специалистке в области охраны природы Джудит Харви, положившей конец собственному неизлечимому и тяжелому умственному расстройству в пятьдесят девять лет. Джудит не вынесла того, что считалось тогда самой ранней стадией деменции, и приняла слишком большую дозу лекарства. Невзирая на огромные пробелы в собственной памяти, Клео так и не забыла этот день.

При жизни Джудит часто напоминала Клео о том, что Амелия, и Мэри Эннинг, и Олив Харви исследовали, что открывали и во что, соответственно, верили. Она рассказала Клео все, что передала ей Олив, ее собственная мать: знание о том, что наша планета представляет собой всего лишь частичку планктона, плавающую среди миллиардов подобных ей в холодном, черном и злом океане перемешанного с пылью газа. И что нашу микроскопическую частицу преобразил Визитер, посетивший ее 535 миллионов лет назад. После чего мир впоследствии неоднократно разрушался и возрождался согласно жутким прихотям и злобам страшного гостя. Все ее предшественницы видели одни и те же сны, так как окаменелости, воздействию которых они подвергали себя, представляли собой, по сути дела, всего несколько нечетких отпечатков пальцев, оставшихся на огромной сцене преступления величиной в целую планету.

Мать Клео подкрепляла собственные соображения сведениями, почерпнутыми из собственных познаний в науках о Земле. Джудит со всей убежденностью утверждала, что если бы мы ползали по Земле в меньшем количестве, не образовывали столь богатых углеродом культур, простирая свои наглые и бездумные устремления к звездам, если бы не отравляли и не разрушали почву, если бы не сливали свои фекалии и помои в черные глубины, если бы не покрыли дно океанов и горные хребты сетью кабелей, по которым транслировали свою адскую чушь, если бы не израсходовали пресную воду и не растопили вечную мерзлоту, если бы не вмешались в течение ветров и дождей, если бы не разогрели чрево земли и не растопили полярные шапки, если бы не извели огромные стаи рыб и млекопитающих… если бы… количество наше не достигло девяти миллиардов разумов, создав на одной небольшой планете невероятную концентрацию сознания, распространявшего далеко в пространство свою нервную активность… если бы ничего этого не произошло, тогда оно, неведомое это создание, никогда даже не приоткрыло бы в темных недрах свой единственный глаз, пробуждаясь от сна.

Автор предисловия к книге Мэри Эннинг Темный и медленный потоп писал: «Пусть все Боги проспали наши безбожные дела, пробудиться способен любой из них». Последние слова Мэри, обращенные к священнику, причащавшему ее перед смертью, якобы были такими:

– Что же мы наделали? O Боже, что мы накликали на себя? Неужели эта тварь – Бог? Не Бог, но Бог: истинный творец?

Джудит часто говаривала Клео: ну почему нам как виду не хватило ума для того, чтобы не создавать в точности такие условия, когда измученная, умирающая планета станет призывать это имя вместе со всеми последствиями его явления. Земля требует его пробуждения; так сказала Клео Джудит еще до того, как дочери исполнилось десять лет.

Однажды, перед концом, Джудит принялась молить Клео не рожать детей.

– Ради бога, – кричала она с постели, к которой ее часто привязывали. – Не продолжай этого! – Клео сперва думала, что «это» относится к наследственному психическому расстройству, но впоследствии поняла, что «это» подразумевает «нас», людей… Нас всех как биологический вид, коросту, поразившую кожу малой планеты нашей Солнечной системы. Внутри которой обитал древний поселенец, придумавший такие мерзости, как огромные ящеры, пищевые цепи, вирусы, разрушение и смертность, и нас самих, окружающих его вечную личность, в течение стольких миллиардов лет, что наше восприятие времени перестало совпадать с его собственным пониманием. Клео послушалась матери и осталась бездетной.

Еще Джудит всегда настаивала на том, чтобы Клео записывала ее сновидения…

Умолкнув, Клео поняла, что не знает, сколько проговорила и какую часть из всего сказанного произнесла про себя. Она принимала сильные медикаменты.

Йоланда уже надевала летнюю шляпку.

– В пятницу мы будем обе наблюдать от вас за затмением, так? Прямо с балкона. Я приду пораньше.

– Мне хотелось бы, чтобы ты провела этот день с родными, моя дорогая.

– Ах, Клео! Вы по-прежнему считаете, что во время этого затмения придет конец нашему миру? – рассмеялась Йоланда.

Нет, Клео так не считала. Все будет не совсем так.

– Конец ждет нас, моя дорогая, однако мир не закончится.

Впрочем, она нередко задумывалась над тем, не станет ли грядущее затмение знаком начала массового вымирания. После всех этих снов она не могла не думать об этом. Событием, на библейский манер, ознаменованным преображением тверди. Однако идея не казалась Клео полностью убедительной – как и мысли ее предшественниц в этой области, как и откровения новых церквей, слишком уж зависимых от Темного и медленного потопа, наряду с другими более старыми текстами, почитавшимися в городе Провиденс, Новая Англия.

– Я думаю, что нас, людей, ждет почти полное уничтожение, Йоланда, однако оно будет сопровождаться частичным эволюционным преобразованием выживших. Не могу назвать тебе никаких сроков и дат, но оно произойдет относительно быстро в терминах нашего земного времени. Постепенно, подобно последствиям изменения климата, окруженным массовыми морами, каких мы не видели после эпидемий чумы в Европе и Азии. Посему я могу отпустить нам как минимум пару столетий жизни среди руин нашей цивилизации. Однако времена эти будут такими, что немногим удастся их пережить. Например, многие ли из нас способны дышать под водой? Придется научиться делать это почти на всей поверхности нашей планеты.

– Ах, Клео! Вы смешите меня.

– Мир самым быстрым и решительным образом стремится к критической массе, Йоланда. Конечно, ты заметила это? И я убеждена в том, что наш старый и милый Торби сыграет особую роль в эпохальном событии.

Йоланда со смехом перекинула сумку через плечо.

– Ну, как скажете, Клео! Что только творится в вашей голове. Но ваше состояние заметно улучшилось. Однако, если вас будет одолевать беспокойство, надо принимать успокоительные. Так говорит ваш доктор.

– Ты можешь спросить… – Клео не собиралась останавливаться, хотя Йоланда уже находилась в дверях, – …почему я не перебралась на более высокое место? Но если учесть открытия женщин моего рода, кто захочет пережить то, что нас ждет?

[отрывок из дневника Клео Харви]

18 июля 2055

Моя драгоценнейшая Йоланда!

Я могу забыть и не рассказать тебе об этом. Могу подумать о чем-то другом или проспать твой следующий визит. Однако сегодня днем я прекрасно себя чувствую, и мне кажется, что я должна предложить тебе кое-какие объяснения, чтобы ты могла глубже понять смысл тех разнообразных историй, которые я рассказывала тебе последние два года; повествований о моей семье и о том, чем мы занимались в этом заливе.

Моя прапрабабушка, Амелия Эннинг, имя которой я, наверно, упоминала во время нашего знакомства, была уверена в том, что тот, кого она обыкновенно называла Древним, или Великим Древним, прибыл на нашу планету во время эдиакарского периода, 535 миллионов лет назад, в самом конце докембрия.

Время это она определила сложным путем, пролегавшим как через науку, так и через воображение, там, где обе эти среды соединялись в ее видениях. Даже закрывая глаза, пребывая во сне в иных временах и краях, она не отводила взгляда от открывавшихся перед ней ландшафтов и от живых существ, оставлявших отпечатки, которые находила в утесах.

Амелия пришла к мысли, что явление это произошло в то время, когда океан населяли крупные мягкотелые обитатели, существовавшие уже сотни миллионов лет, вечно пожиравшие друг друга и повторявшие свои свободно плавающие формы. Эти туземные, населявшие юную Землю организмы не оставили после себя почти никаких следов, доступных охотникам за окаменелостями, потому что у них не было костей, раковин и зубов. Однако она узнала, что крупные твари буровили землю в эдиакарское время и тралили океаны; оставленные ими огромные тоннели и выемки были найдены в Торби и Австралии, хотя останки так и не были обнаружены.

Амелия, однако, видела их, огромных радужных и студенистых бурильщиков планеты, так, словно плавала среди них или сновала в облаке поднятой ими мути. Однако наяву память об этих видениях завораживала Амелию и одновременно ранила ее. Сотрясение, вызванное столкновением с далеким прошлым, расшатало и без того нетвердые опоры ее психики. Однако чудовищные очертания, колыхание прозрачных и ядовитых покровов, струи слизи, оставленной в жарких зеленых глубинах, слепое шевеление, которое она пыталась описать и изобразить, – все это было ничтожно рядом с тем, что пронзило атмосферу и рассыпалось на неисчислимо новые формы. Рядом с гостем.

Кембрий, каким мы знаем его, известен обилием жизни в морях. Ничто еще не населяло существовавшие тогда клочки суши. В те древние времена водоворот творения, как и прежде, пребывал в глубинах, и население водных просторов сделалось многообразным и слишком многочисленным. Однако именно наш Визитер сделал возможными эти новые проявления жизни. Все, что он призвал к существованию возле места своего приземления, – ползало и прыгало, кралось, плавало и зарывалось в норы, чтобы не стать жертвой собственного родителя. Новые для того времени проявления жизни прикрывали раковины, панцири, созданные по образу брони древнего гостя. Те же существа, что оставались мягкими и бескостными, были или стерты с лица земли, или просто переделаны.

Однако Визитер извне, Великий и Древний, не был доволен, так, во всяком случае, шептали бескровными губами мои скорбные на голову родственницы в местной больнице, давно уже перестроенной (в роскошные апартаменты, поверишь ли?).

Великие потрясения и волнения окружали постепенно успокаивавшегося гостя, переделывавшего снова и снова мир, окружавший его дремлющую под волнами плоть. Одним из них стало ордовик-силурийское массовое вымирание. Трилобиты, брахиоподы и граптолиты были уничтожены почти под ноль в результате решений, о которых мы можем только догадываться, если здесь уместно само понятие решения. Свойственная человеку терминология неточна, ибо, хотя каждый из нас содержит в собственном разуме бесконечно малую долю колоссального сознания Древнего, сами мы не таковы, как оно.

Это избиение или геноцид прежних форм, ранее созданных или переделанных из неодушевленных скитальцев глубин, произошло 443 миллиона лет назад в два этапа, разделенных сотнями тысячелетий, в течение которых монарх нашего облитого водой камешка отдыхал между побои – щами.

Мои бедные родственницы все как одна утверждали, что иномирное божество чувствительно к температуре и климату, и уверяли, что после ордовик-силурийского массового вымирания оно укрыло великими ледяными покровами себя и места своего отдыха. Своим новым ледяным панцирем оно воспользовалось также для того, чтобы резким образом изменить химию океанов и атмосферу над водами. Тем не менее правитель продолжал бесчинствовать в собственном заново сотворенном царстве и за следующие 380 миллионов лет неоднократно устраивал в нем все новые и новые бойни, как только медитации его обретали причудливый и беспокойный характер. Планета переживала апокалиптические ужасы в девонском, пермском, триас-юрском и меловом периодах. Имели место и вымирания меньшего масштаба, и во время каждого проявления ярости проснувшегося тирана погибала половина образовавшихся или эволюционировавших видов живых существ.

Родственницы мои, занимавшиеся поисками окаменелостей на наших берегах, находили различные эволюционировавшие частицы его, а следовательно – жизни. Все ключи к тому, что ждет человечество, в основном совершились в девонском и пермском периодах, и потому что жертвы побоищ засеяли своими останками утесы нашего прекрасного и уютного Торби, и предшественницы мои извлекали их из камня. Ты понимаешь?

Девон был Веком Рыб. Уровень моря был очень высоким, а вода слишком теплой для таких существ, как наш правитель, достигая в тропиках тридцати градусов. Посему великий гнев из глубин был вызван подобной жарой. Это важно, если представить себе температуру в нашем сегодняшнем мире. Однако три четверти видов живых существ вымерли в результате медленного, преднамеренного и садистического отбора, растянувшегося на несколько миллионов лет. В какой-то момент Великий и Древний, можно сказать, прибег к химическому оружию. Кислород был удален из вод, словно бы создатель вдруг заметил хроническую зависимость неисчислимых своих подданных от этого газа. И стер их с грифельной доски бытия, украсив процесс преднамеренными изменениями уровня моря, климата и плодородия почвы. В ярости своей он разбросал в небеса огромные скалы, обрушив их даже на дно морское; и ярости этой тщетно пытаемся мы подражать своими бабуинскими силенками. Гнев, обрушившийся на творение и уничтоживший его, был жесток, раскален добела, сам себя разжигая. Мои родственницы нашли только обломки разорванных в войне трупов. Погребенные в битом камне на 359 миллионов лет, они все еще курились психической травмой на бактериальном и субатомном уровне.

Визитер снова укутал мир покровом льда. И, сокрыв его от собственного зрения, заснул на руинах. Уцелевшие выживали. Суша соединила свои обломки в суперконтинент Пангею, в который собрались все окровавленные и потрясенные континенты, чтобы дрожать под покровом льда. Рассеяние началось 290 миллионов лет назад. Однако расплодившаяся жизнь своими действиями разогрела планету и растопила лед.

Пробудившись на сей раз, Визитер проявил такую свирепость, что новый безжалостный геноцид заставил померкнуть все предыдущие. Можно сказать, что Великий и Древний, пробудившись тогда, открыл оба глаза… Началось Великое вымирание. Гибли рыбы и насекомые. Он обрушил на планету дождь камней, забрав их из охватывающего Солнце кольца. Открыв свои мехи, он отравил землю метаном, лишил кислорода воздух, удушив мириады собственных отвергнутых детей. Восстали и принадлежащие тирану моря, обрушившиеся на сушу и сокрушившие то, что мы называем жизнью. Уничтожение было почти полным. Смерти не были преданы только 4 процента живущих на земле видов. Мать говорила мне, что эти четыре процента уцелели только благодаря его безразличию. И все, что существует сегодня, ведет свое происхождение от этих четырех процентов уцелевших при Великом вымирании.

И 200 миллионов, a потом 65 миллионов лет назад он снова опустошал землю, губя все, что плавает, летает и ползает вокруг его престола. И снова он использовал в качестве оружия климат.

По прошествии 65 миллионов лет после этого последнего побоища наш вид снова разогрел эту планету, сделавшись таким вредоносным, шумным и многочисленным. Однако флора, вода и царство животных способны ощутить причиненные нами за последние века разрушения и вымирания, и, охваченные тревогой и ужасом, они снова начали выкрикивать это имя. Им известно, что один глаз нашего творца открылся. Пусть еще мутный со сна, но уже багровый от безумной ярости, раскаленный, как поверхность звезды.

И наблюдая за новостями на телеэкране в собственном доме и просматривая результаты различных научных исследований и анализов, перегружающих наш бедный и скорбный разум, во всем этом хаосе я вижу признаки того, что мы самым прискорбным образом пробудили Великого и Древнего своей беспечной деятельностью на его планете. Мы начали будить его теплом, которое создаем. Этот визитер является нашим единственным творцом и всегда им являлся, однако мы посмели подражать божеству в его выходках. И посему на сей раз гнев его разразится с такой созидательной силой, которую самый жестокий бог или дьявол земных мифологий не мог даже в мыслях обрушить на своих подданных.

Вот почему я считаю, что тебе лучше провести день затмения со своими любимыми.

И я искренне хочу, чтобы я сама, и моя мать, и ее мать, и ее мать оказались на самом деле полоумными, спятившими и никчемными старухами.

Твой преданный друг,

Клео

В самом конце сновидения Клео приснилась бухта. Этот же самый сон она видела несколько месяцев. Или ей это только кажется? Сон казался знакомым, но на самом деле откуда ей знать? Однако от мыса Надежды до мыса Берри она видела огромную стену воды, черной, как масло, и мутной, распростершейся во весь океан.

Слабый диск солнца померк, а потом вовсе исчез.

Звезды, которые она знала и которых не знала, вкупе со множеством других сверкающих объектов пересекали полог небес, оставляя за собой серебряный след – словно слизни на камнях патио.

И когда солнце начало вновь появляться, люди, собравшиеся на берегу, дружно выкрикнули имя, и мириады их далеких голосов невысокой волной выплеснулись на песок, и наступило безмолвие.

Горизонт менял свои очертания.

Вскоре как будто вся вода в мире отхлынула к нему, встав длинной черной стеной. И за этой великой волной ей почудилось нечто огромное и бесформенное, нечто подобное новорожденной черной горе, поднявшейся из земной коры, чтобы снова затмить солнце.

Клео проснулась от воплей, издаваемых десятками тысяч глоток. Воплей, доносящихся с находящегося в миле берега, и воплей, исходящих с телевизионного экрана, мерцавшего возле балконных дверей гостиной. Похоже было, что вскричал весь охваченный ужасом мир.

Йоланда стояла на балконе. Нагая. Забыв себя по неведомой Клео причине, явившись с утра в ее дом, сиделка избавилась от всякой одежды.

– Йоланда! – вскричала Клео, однако гортань ее пересохла настолько, что получился невнятный хрип.

И во всей буре голосов, бушевавших под балконом, подобной реву болельщиков на футбольном стадионе, или сотне игровых площадок, забитых перепуганными школьниками, Йоланда услышала Клео. И обернулась, с улыбкой.

Едва она вошла в комнату, Клео первым делом заметила глаз, вытатуированный на смуглом загорелом животе Йоланды. Знакомый ей знак, который она не раз видела, и воспроизведенный в точном подобии. Ветер, обрушившийся на здание, задрал занавески к потолку, и Йоланда пошатнулась, не переставая улыбаться. Лицо ее было мокрым от слез невероятного личного счастья.

Сама земля содрогнулась, и все в квартире задребезжало. Фотографии Амелии, Мэри, Олив и Джудит попадали с комода вместе с висевшими на стенах засушенными водорослями.

Звук, доносившийся снаружи, был подобен грохоту разбитого грозой аэроплана или грому самой земли, искореженной и разломанной парой огромных ручищ. Голос моря утратил подобие себе самому. Море рычало как дикий зверь. Клео показалось, что в комнате почти не осталось воздуха, высосанного наружу через балконную дверь.

Стоя в нескольких футах перед креслом Клео, Йоланда открыла рот, но Клео не имела даже возможности услышать произнесенное ею слово. Однако движение губ говорило, что та произнесла имя. И когда Йоланда помогла ей подняться из кресла и повела в сторону балкона, либо для того, чтобы показать происходящее, либо для того, чтобы сделаться частью его, Клео содрогнулась, а потом завизжала, заметив длинные багровые щели жабр на том месте, где должны были находиться ребра Йоланды.

Ктулху

Главной особенностью великого и древнего создания, известного под именем Ктулху, является его колоссальный размер. Рядом с ним кажутся незаметными все живые существа и даже все духовные создания, что время от времени нисходят из высших сфер. Слон и бегемот ничтожны рядом с его огромной тушей. Даже обитатель глубин морских, могучий левиафан, служит ему игрушкой. Его называли ходячей горой, и не без причины: ибо голова его касается облаков, а каждый сделанный им шаг измеряется фурлонгами[8]. Когда жизненная сила прибывает в нем, тело его увеличивается в размере, когда ослабевает, тело его уменьшается, но всегда остается колоссальным.

Любопытно, что материальные изображения Ктулху не бывают огромными. Возможно, из-за полной безнадежности попыток передать истинный масштаб этой сущности средствами скульптуры или гравюры. Пытавшиеся изображать его художники ударялись в противоположную крайность, замыкая Древнего в крошечные, выполненные в камне резные изображения или маленькие таблички из обожженной глины, которые умещаются на ладони.

Фигурки эти изображают богоподобное создание, сидящее на каменном блоке, свесив ниже колен верхние конечности. На первый взгляд он кажется человекоподобным, однако при близком рассмотрении становится ясно, что это иллюзия. Действительно, у него есть две конечности, которые можно назвать ногами, и две другие, заслуживающие наименования рук, однако обе пары заканчиваются острыми птичьими когтями, a тело представляет собой бесформенную массу. Голова его массивна, однако лица у него нет, только шевелящаяся масса похожих на корни придатков, извивающихся вокруг головы, когда они принюхиваются к воздуху. Внутри этой массы упрятан его рот. Глаза его похожи на мелкие черные бусины, словно у насекомого, они по три располагаются на каждой стороне мясистой головы обращенным вниз вершиной треугольником, чешуйчатая плоть, покрывающая его тело, имеет серый с зеленью оттенок и покрыта буграми, как кожа жабы.

Утверждают, что тело его не подобно земной плоти, но по виду и консистенции подобно прозрачной слизи, образующей тела морских тварей, которых мы называем медузами. Любой разлом этой плоти немедленно восстанавливается, ибо тело Ктулху поддерживается силой его разума, и, пока его физическая форма в полноте и совершенстве содержится в его уме, тело его не может быть разрушено внешним воздействием.

От его плеч отходят кожаные крылышки, более всего похожие на крылья летучей мыши. Они кажутся до нелепости крошечными – слишком уж малыми для того, чтобы на них можно было подняться в воздух, – однако художники изображают их в пассивном состоянии. Когда он летит по воздуху или в разделяющем звезды безвоздушном пространстве, крылья его расправляются и обретают такой колоссальный размер, что затмевают солнце и становятся способны превратить день в ночь. Одного взмаха этих простирающихся во всю ширь небосвода крыльев достаточно для того, чтобы повалить целый лес или поднять волну, способную затопить город.

На этих могучих крыльях он и прилетел в наш мир с чуждой звезды. Способ его движения уникален, ибо когда он желает путешествовать в небесных сферах, то приказывает некоторым звездам разгораться и взрываться с великой силой, которая, заставляя содрогаться высшие планы, толкает его вперед подобно ветру, наполняющему паруса.

Внутри его огромной башки, не располагающей черепом, способным придать ей определенную форму, пульсирует и колышется величайший мозг из всех, что существуют во вселенной. С его помощью Ктулху управляет своими рабами, почитающими его как бога и служащими орудиями исполнения его целей. В прошлом силой одной только мысли он мог посылать свой разум по всему миру и призывать к себе разрозненные культы, образованные его почитателями. Он являлся к ним во снах и посылал видения странных миров, далеко отстоящих от нашей планеты. Некоторые люди сходили от этих видений с ума, но те, кто сохранял здравый рассудок, преображались и становились впоследствии его обожателями.

Лишь безграничные просторы океана способны вместить его, и в нем он и лежит, в южном океане, на обратной стороне этого мира, вдали от любого острова или человеческого жилья. Некогда, какое-то время истории нашего земного шара, этот удаленный район представлял собой континент, и там Ктулху правил из собственной цитадели, расположенной наверху высочайшей горы тех мест, там он построил великий город, именуемый Р’льех. Из своего каменного дома он далеко озирал собственные владения, своею мыслию управляя населявшими их тогда чуждыми людям тварями. Это было еще до того, как человек возвысился над уровнем обыкновенного зверя.

Находясь в Р’льехе, он вел войны с чуждой расой, известной как Старцы, населявшей наш мир во времена его пришествия, используя в качестве армии захватчиков свое звездное отродье. О потомстве его известно немного, за исключением того, что каждый из них подобен самому Ктулху, только много меньше его по росту. Однако и они тоже способны управлять разумными созданиями силой своего собственного ума, хотя и в меньшей степени, чем их господин.

С течением веков переменился на небесах сам рисунок небесных звезд, сделавшись пагубным и вредоносным для природы этого колосса, сутью своей не похожего ни на одну форму земной жизни. И Ктулху бежал от враждебных ему созвездий и убийственного излучения их, замкнувшись в подземелье своего великого каменного дома, стены которого давали ему некоторую защиту. И там, чтобы еще более защитить себя, погрузился в некое подобие сна наяву, не являющегося ни смертью, ни жизнью, как мы понимаем их.

Однако, даже закупоренный в собственном каменном доме, он обладал такой силой разума, что в этом бесконечном оцепенении сумел разослать свои мысли собственным почитателям на всей поверхности земного шара. Он приказал им, когда минуют века и звезды небесные снова примут правильные очертания, чтобы они явились к нему и выпустили из подземелья, ибо на двери в него установлена печать, которой он не мог снять изнутри. Так что было необходимо, чтобы печать была взломана снаружи, дабы он мог выйти из своего заключения.

Однако даже боги подвержены превратностям судьбы. Случилось нечто такое, чего Ктулху предвидеть не мог вопреки своим огромным знаниям. Р’льех и весь континент, частью которого он являлся, внезапно опустился в бездны морские, и мили черной воды укрыли каменный дом, в котором он дремал. Ктулху обнаружил, что от рабов, остававшихся на земной поверхности, его отрезал слой океанской воды, который его разум преодолеть не мог. Ибо знайте: Ктулху ненавидит соленую морскую воду и боится ее. По природе своей он является обитателем воздуха и суши.

Тем не менее было предсказано, что хотя Р’льех затонул при неправильном положении звезд, то в будущем, когда звезды примут нужный порядок, существо это восстанет из глубин. И тогда дремлющий бог призовет к себе почитателей, и они разобьют печать на двери его каменного дома, и Ктулху изыдет из него, как прежде, дабы крушить мир развлечения своего ради.

Но пока не настало это великое время, почитатели его продолжают в своих культах взывать к нему на языке столь чуждом людям и древнем, что происхождение его было забыто, a единственная фраза из него является сразу загадкой и тайной: Пх’нглуи мглв’ нафх Ктулху Р’льех вгах’ нагл фтагн, что означает на нашем языке – В своем доме, в Р’льехе, мертвый Ктулху ждет и сновидит. Эта фраза заставила йеменского поэта, Абдул Альхазреда сочинить следующее двустишие:

То не мертво, что вечность охраняет.

Смерть вместе с вечностью порою умирает.

Ибо Ктулху пребывал не в смерти и не во сне, но в странной амальгаме того и другого, неведомой нам и которой нет имени. И в своем подобном смерти трансе ему виделись завоевания и власть, так он и лежит по сей день, грезя о том времени, когда звезды примут нужное положение, и поклонники его из всех культов сядут на корабли и поднимут паруса, чтобы приплыть к восставшему из морских глубин Р’льеху, дабы освободить своего бога, чтобы он мог свирепствовать, убивать и жечь на планете, как делал в затерявшихся в прошлом веках.

Центр культа Ктулху расположен возле забытого города Ирем, прославившегося в древние времена под именем Города Столпов, однако существуют и более мелкие наследственные кланы его почитателей в далеких и разбросанных по поверхности земли уголках пустынь, где они тысячелетиями практиковали свою странную религию и без помех совершали жертвоприношения. Один из них находится на высоких горах, находящихся на дальнем востоке Персии. Другой обретается в рыбацкой деревушке на крайнем северо-западе, где лед сковывает воды океана большую часть года.

Велики познания этого древнего существа в тайных науках, которые мы воспринимаем как магию. Его называют первосвященником Древних, но как понимать эти слова, мы не знаем. Возможно, они означают, что вéдение им этих чуждых человеку наук, превосходит ведение любого другого создания. Однако большая часть его интеллектуальной силы отведена военной стратегии и оружию, ибо больше всего прочего Ктулху любит воевать. Завоевывать и опустошать – за этим он явился в наш мир. Лишь соленая волна океана и нерасположение странствующих звезд удерживают его. Но однажды звезды примут нужный ему облик, Р’льех восстанет, а человечество утратит власть свою на земле и сделается рабами Ктулху.

Темные врата

Марта Уэллс

Марта Уэллс (род. в 1964 г. в Форт-Уорте, штат Техас) – окончила техасский университет со степенью бакалавра антропологии. За свою жизнь она успела открыть человеческое захоронение на археологических раскопках в пустыне на юго-востоке, посетить церемонию вуду в Новом Орлеане и разминуться на одну неделю с бывшим «Монти Пайтоном» Майклом Пэлином на борту океанского лайнера «Королева Мэри». Ее первый роман «Стихия огня» был издан в твердой обложке в июле 1993 года. Второй ее роман – «Город костей», издан в твердой обложке в 1995 году и в покетбуке в июне 1996 года. Оба романа вошли в список чтения, рекомендуемого журналом Locus. Третий роман, «Смерть некроманта» (The Death of the Necromancer), номинировался на Nebula Award в 1998 году. Помимо этого Марта Уэллс подрабатывает программистом и разработчиком баз данных. А ее дом в Колледж Стейшн, Техас, наполняют ее любимцы: кошки, муж и кассеты с Mystery Science Theater 3000. Ее произведения переведены на восемь языков.

Рея пробиралась сквозь высокую, до колена, траву. Грязь хлюпала под ее крепкими, но модными ботинками. Небо опустилось настолько низко, что казалось, света не было почти совсем, хотя, судя по часам, полдень еще не наступил. Она пробормотала:

– В следующий раз отправим на такое задание достопочтенного Тамита.

Флетчер, почти неслышно шагавший за ней, фыркнул.

Рея и сама прекрасно понимала, что это невозможно. Она уже могла видеть дом сквозь просветы между деревьями. Здание принадлежало барону Миллю, в нем не было постоянно проживавшего персонала, что подтверждало слухи о том, что оно используется для тайных встреч. На то, чтобы определить его местонахождение, Рее пришлось потратить несколько дней и расстаться с парой умеренных, но убедительных сумм, так что у нее были все основания надеяться на то, что полученная ею информация верна и хозяин дома сейчас находится в городе. Однако в том случае, если она ошиблась, расследование могло завершиться самым внезапным и неприятным образом. Не в меру любопытная леди-детектив не вернулась к месту работы – Рея не хотела, чтобы подобный заголовок появился в разделе новостей.

Проскользнув через небольшую рощицу, она пригнулась, чтобы укрыться за высоким кустом.

– Осторожней, – шепотом предупредила она Флетчера. – Здесь жгучая крапива.

Флетчер обошел заросли с недовольным видом. Хотя происхождение его как бы намекало на то, что ему будет проще в лесу, чем обыкновенному человеку, однако вырос он в городе. Как и сама Рея, хотя ее в детстве на лето увозили в деревню.

Из своего укромного наблюдательного пункта она превосходно видела дом. Небольшой по стандартам умопомрачительно богатых персон, трехэтажный, сложенный из светло-коричневого камня с довольно элегантной конической башенкой, уютно устроившийся на фоне гигантских дубов. Колоссальные башни фамильного особняка Миллей едва выступали над кронами этих деревьев. Никакого движения в пустых окнах и на лужайках заметно не было.

Глубоко вздохнув, Рея прикоснулась к пистолету, упрятанному в карман ее жакета, и шагнула в просвет между кустами. Ступая по сырой и густой траве в сторону дома, она буквально ощущала на себе недоброжелательный взгляд всего мира. В том случае, если они попадутся, ей оставалось сказать только одно – что они заблудились; одета она была скромно, но достаточно хорошо для того, чтобы сойти за гостью одного из расположенных поблизости богатых домов: темно-серые брюки и куртка с пояском стального с синевой цвета, прекрасно гармонировавшего с загорелой кожей. Флетчер был одет в черное и всем своим видом походил на взломщика. С ним она ничего поделать не могла.

Они подошли к служебному входу, устроенному в укромном уголке на дальней стороне террасы. У Реи был при себе набор отмычек, сверл и прочих устройств, необходимых для вскрытия запертых дверей. Как только она приступила к работе, Флетчер остановил ее, прикоснувшись тонкой, слишком бледной ладонью к рукаву.

– Здесь могут быть сюрпризы.

Она покачала головой.

– У него нет причин для беспокойства; он считает, что надежно упрятал следы.

– Иногда люди совершают поступки, не имея для них причины. – Помрачневший Флетчер, как понимала Рея, был прав. Можно было не сомневаться в том, что барону Миллю, которому хватило бы денег, чтобы купить почти весь город, не было нужды добиваться бóльшей власти или влияния. Рею нисколько не волновало, что именно богатые и могущественные банкиры творят с ревностно хранимыми состояниями коллег, и она не взялась бы за дело, касающееся подобных материй. Однако исчезновение падчерицы Милля, а также секретаря его жены – дело другое.

Замок вскоре поддался, и Рея повернула ручку двери.

Флетчер распахнул дверь настежь, однако из нее ничто не выпрыгнуло на них и не взорвалось. Внутри оказалось темно, потускневший до серости солнечный свет откуда-то издалека освещал мощеный пол. Рея взяла у Флетчера фонарик и включила его.

Они миновали чистую, но редко используемую судомойню, кухню и буфетную, в которой пахло кофейной гущей и, должно быть, вчерашними сандвичами с ветчиной и пикулями. Рея заглянула в морозилку и обнаружила в ней только прозаическое содержимое. Если Шаллис, новый волхв Милля, и имел обыкновение похищать молодых людей и использовать их тела в обрядах черной магии, то расчленял их он не в этой кухне.

– Странно, – сказала она Флетчеру, закрыв морозильную камеру. – Ты видел здесь дверь в подвал?

– Нет. – Флетчер вернулся к ней из короткого обхода буфетной. – Он делает это не здесь. Мы почувствовали бы запах.

– Возможно, он делает это весьма аккуратно. – Пройдя мимо своего напарника, Рея прошла по короткому коридору к двери для слуг в заднюю прихожую дома. Они нуждались в подтверждении собственных подозрений; само волхвование как таковое не считалось предосудительным занятием, однако похищений и убийств власти не одобряли.

Клиентка Реи, баронесса Милль, все еще надеялась на то, что ее дочь Мерита и секретарь Осгуд Родрин найдутся живыми в каком-нибудь подвале. Рее хотелось верить, что так и случится.

– Ищем бумаги и книги.

Подсвечивая фонарями, они прошли через нижнюю гостиную, лоджию, столовую и музыкальный зал, вид которых свидетельствовал о том, что ими также пользовались не часто. Книг не было, если не считать нескольких томиков классики в кожаных переплетах. Ну и романов, приобретенных явно для обстановки совместно с коврами и мебелью. Бумаг вообще не обнаружилось, если не считать скомканного счета, выставленного портным за вечерний костюм. Подождав Флетчера в парадной прихожей, Рея сказала:

– Надо найти комнату, в которой он спит, – и направилась вверх по лестнице.

Рея проследила перемещения Шаллиса по городу – всегда связанные с местами, принадлежащими барону Миллю или имевшими к нему отношение. Они не знали пока, был ли причиной исчезновения Мериты и Родрина именно Шаллис, однако он являлся единственным новым фактором, появившимся в жизни тщательно охраняемого семейства Миллей. Они знали, что Шаллис находился в пентхаусе барона Милля в Алых Башнях, где обоих молодых людей видели в последний раз. Тем не менее невозможно было понять, зачем барону, и без того располагавшему чародеями всех мастей и достоинств, потребовалось нанимать Шаллиса и почему он так старался скрыть свою связь с ним.

Благодаря тонкой плотницкой работе лестница лишь слегка, и то не часто, поскрипывала под ногами. И тут Рея поняла, что уже прислушивалась к этим самым скрипам. Что прислушивалась уже давно… Поймав за поясок куртки, Флетчер остановил ее. Рея споткнулась, схватилась за поручень и выругалась. После чего посмотрела сверху на Флетчера. Некоторые люди находили, что в его темных глазах со звездочками зрачков трудно прочитать эмоции. Рея видела, что лицо его скривилось.

– Не стану напоминать тебе, что я уже говорил об этом, но это ловушка.

– Терпеть не могу эти фокусы, – пробормотала Рея, внутренне радуясь тому, что взяла с собой Флетчера, куда более устойчивого, чем она, к колдовским наваждениям. Возможно, они ходили на месте по лестнице или даже в коридоре, полагая, что поднимаются в соответствии с взявшейся невесть откуда иллюзией. Запустив руку в карман, она выудила оттуда прозрачный, сплетенный из серебра шарик, такой на вид хрупкий, что, казалось, он мог лопнуть прямо в ее руке, словно мыльный пузырь, и бросила перед собой на ступени. Шарик рассыпался серебряной пылью.

Рея ожидала, что подобным образом рассеется и иллюзия, ибо тонкие структуры заклятья не могли выдержать соприкосновения с чистым серебром. Облачко пыли вспыхнуло ярким светом, словно его пронзил электрический разряд. На несколько мгновений свет очертил наверху лестницы дверь. Она посветила вперед фонарем, выхватив из тьмы коридор и узорчатый ковер на полу. Очертания двери померкли, как только осела пыль. Луч освещал только лестницу и непонятную тьму наверху ее, которую Рея только что заметила.

Она посмотрела на Флетчера.

– И что это за чертовщина?

Наморщив идеально вылепленный лоб, тот посмотрел на то место, где только что виднелась дверь, и с заметной неуверенностью прикусил губу.

– Сколько еще разрушителей чар у тебя есть?

– Четыре. – Когда она набивала карманы снаряжением в своей конторе, такое количество показалось ей более чем достаточным.

– Это был портал? – Она заставила себя произнести это слово. Фейри, предки Флетчера, пользовались подобными объектами, совершая с их помощью путешествия в укромные уголки своего царства и между ними, но теперь порталы обнаруживались не часто. – И куда он ведет?

– Назад в дом. – Он с тревогой посмотрел ей в глаза. – Туда, где мы только что были. Но более не находимся.

Рея принялась переваривать информацию.

– Так. Значит лестница…

– …была извлечена из нашего мира и частично введена в другой, возможно сразу же после того, как мы вступили на нее. И тот, кто произвел это, должен находиться поблизости.

– И, наверно, старается подойти еще ближе. – Она извлекла еще два серебряных шара. – Приготовься.

Бросив на ступени первый шар, Рея рванулась вперед. Рука Флетчера на ее спине одновременно подталкивала ее вперед и соединяла их. Самое неподходящее время для того, чтобы потерять друг друга.

Посыпались искорки света, перед ними проступила дверь. Бросив второй шар, Рея метнулась к ней. Однако свет померк, едва они оказались наверху. Толчок в спину заставил ее споткнуться об верхнюю ступеньку. Она повалилась на пол – на ковер.

Флетчер с кошачьей ловкостью приземлился возле нее. Повернувшись, чтобы посмотреть, Рея посветила вниз фонариком. Теперь свет достигал низа лестницы и прихожей, самым прозаичным образом отражаясь от люстры в стиле «здесь нет никакой магической пространственной ловушки, совсем никакой».

Флетчер проговорил:

– Надо убираться отсюда.

– Но сначала все же следует оглядеться, – возразила Рея, поднимаясь на ноги.

Оказалось, что нужна им была третья спальня, о чем свидетельствовали незастеленная постель и вещи, висевшие в открытом гардеробе. Оказавшись рядом с ним, Рея заметила скомканный носовой платок и сунула его в карман. Потом направилась к письменному столу, и Флетчер перебросил ей сумку. Он выдвигал ящик за ящиком, она выхватывала из них бумаги и книги и отправляла в сумку: ситуация не требовала от них осторожности, позволяла не скрывать собственные следы.

Она вздрогнула, когда Флетчер прикоснулся к ее руке, и замерла, прислушиваясь. Откуда-то снизу доносились шаги, тяжелые шлепки – как будто по плиткам пола ступал обутый в ласты рослый мужчина. Причем Рея была совершенно уверена в том, что внизу находится отнюдь не рослый мужчина и, возможно, даже не обутый. Шепнув своему спутнику:

– Бежим, – она перебросила сумку через плечо, Флетчер тем временем оказался возле окна и открыл его. Шаги внизу перешли с шага на бег, и Рея на пути к окну повалила стул, сердце ее отчаянно колотилось. Флетчер уже стоял на подоконнике и, как только Рея оказалась рядом, обхватил ее за талию и шагнул вместе с ней в воздух.

Рея не взвизгнула только потому, что вытесненный из легких воздух ударил в гортань и заставил ее задохнуться. Приземлившись, они покатились по мягкой траве, Флетчер принял на себя и ее вес, и тяжесть удара. Он выпустил ее, и Рея вскочила на ноги, схватила его за руку и подняла на ноги.

В окне обрисовался внушительный серый силуэт, и если бы Рея была подвержена зрительным фантазиям, то сказала бы, что видит мертвеца, гниющее тело которого скреплено досками, битым камнем и сухими ветвями. Существо поставило ногу на подоконник, чтобы спрыгнуть вниз, после чего Рея уже ничего не видела, поскольку они с Флетчером во весь дух летели по полю в сторону дороги.

Оба они были длинноногими и быстрыми бегунами, подгоняла их необходимость, однако тварь оказалась попросту слишком быстрой. Задыхаясь от ужаса, Рея опустила руку в карман. Она подумывала о пистолете, однако пули слишком часто не действуют на оживленные магией трупы. Развернувшись на ходу, она бросила назад серебряный шарик. Мертвяк находился уже в десяти шагах за ее спиной, и шарик попал ему прямо в грудь.

Тварь замерла на месте, разбрасывая по сторонам прилипший мусор. Это действительно был мертвец, у которого отсутствовала половина головы, однако все-таки одетый в прогнивший насквозь похоронный костюм. Кладбище и церковь находились в нескольких милях отсюда, вспомнила Рея. Тут Флетчер схватил ее за руку и повлек вперед, они опять побежали.

Они пересекли лужайку и проломились сквозь заросли рододендронов. Дорога находилась внизу следующего поля. Услышав шелест кустов за спиной, Рея снова оглянулась и выдохнула ругательство. Проклятая тварь приближалась.

Неровно ступая, мерзкое существо преодолело зеленую изгородь, пошатываясь оттого, что сухие ветви, камни и мусор не прикрывали теперь гнилую плоть. И тем не менее он приближался слишком быстро.

Со стороны дороги донесся автомобильный сигнал. Посмотрев вперед, она заметила там сверкающую серебром четырехдверного кузова городскую машину, только что вынырнувшую из-за поворота. Флетчер отчаянно замахал руками.

Автомобиль свернул с дороги и, покачиваясь, покатил к ним, мощный двигатель позволял ехать по сырой земле, оставляя в ней колеи. Если его угораздит застрять, подумала Рея, я скоро буду мертвой и очень злой.

Когда они приблизились к машине, та повернула в обратную сторону, пассажирскими дверями к бегущим, достаточно замедлив ход, чтобы оба могли догнать ее. Передняя пассажирская дверь распахнулась, и, предприняв последнее усилие, Рея вцепилась в рукоятку и прыгнула внутрь.

Она забралась на сиденье. Флетчер вскочил на подножку и крикнул:

– Жми, скорее!

Достопочтенный Тамит крутанул рулевое колесо и направил машину обратно к дороге.

– Что это еще за чертовщина? – потребовал он ответа.

– Мы надеялись, что это ты скажешь нам! – Рея захлопнула дверь, а затем повернулась, перегнувшись через спинку, чтобы открыть окно. Флетчер протиснулся в открытое пространство и упал на заднее сиденье.

Через заднее окно Рея прекрасно видела мчавшуюся за ними по полю тварь, все время прибавлявшую скорость. Комья грязи из-под колес автомобиля отлетали к ней, залепляя дыры и рытвины в ее ногах. Горло Реи перехватило. Закашлявшись, она проговорила:

– Флетчер, запри двери и подними стекло.

Машина качнулась, выезжая на мощеную дорогу, и набрала ход. Как, к несчастью, и тварь. Тамит проговорил:

– Рея, дорогая моя, скажи мне, когда это окажется у нашего бампера.

Рея для устойчивости вцепилась в спинку сиденья.

– Вот-вот… Сейчас!

Тамит ударил по тормозам, остановив автомобиль. Тварь врезалась в багажник и отлетела назад, разбрасывая куски мертвой плоти. Тамит переключил передачу, надавил на газ, и они помчались вперед.

Проводив мрачным взглядом жуткую тварь, поползшую по дороге, собирая куски собственного гнилого тела, Рея проговорила:

– Дело оказалось более сложным, чем мы думали.

Когда они отъехали достаточно далеко для того, чтобы можно было рискнуть и остановиться, Рея пересела на водительское сиденье, чтобы Тамит и Флетчер могли просмотреть бумаги, извлеченные из стола Шаллиса. Когда они окажутся рядом с городом, она поменяется местами с Флетчером, так как не собирается везти обоих мужчин через фешенебельную часть города. Женщины-шоферы пользовались несколько сомнительной репутацией, и она не хотела, чтобы кто-то узнал ее и известил колонку светской жизни. Многочисленные родственники Реи принадлежали к нескольким разным социальным слоям, однако подобное сообщение точно сорвет всех с петель. Бесполезно будет потом объяснять, что Тамит предпочитает мужское общество, а мысль о сексе с людьми вселяет во Флетчера глубокое отвращение.

– Ну и? – вопросила она, дав обоим некоторое время помолчать и пошелестеть бумагами. – Каким же образом нашему другу Шаллису удалось создать эту тварь? Они уже успели рассказать Тамиту о пространственной западне, устроенной наверху лестницы, и выслушать его ответ:

– Колдуну из людей такая вещь не под силу.

– Совсем не обязательно, чтобы это сделал человек, – заметил Флетчер, который вопреки, а может, и благодаря своему смешанному происхождению от фейри и людей был убежденным сторонником свидетельств и доказательств. Рея, отец которой служил инспектором полиции в Парсции, и сама обожала их. Мать ее была родом из Рьена и шпионкой во время Войны Гардье, так что во всех своих порывах в сторону беззакония Рея винила именно ее кровь.

Рея посмотрела на Тамита, пересевшего на пассажирское сиденье и занявшегося чтением. Этот отпрыск аристократического рода был худ, костляв и высок, темные волосы его спутались после перенесенного напряжения. Он был рьенцем, бледным в той же мере, как смугла была Рея, что придавало его лицу нездоровый оттенок. Впрочем, такой цвет кожи скорее являлся следствием бессонных ночей и нездорового пристрастия к сладким ликерам, чем занятий колдовскими науками. Вернув Флетчеру стопку бумаг, он сказал:

– Не думаю, что в этом деле замешан волшебник-фейри. Хотя бы потому, что ему не потребовались бы все эти заметки и вычисления.

Торопливо пролистав бумаги, Флетчер произнес:

– Возможно, ты прав. Похоже, он пытался понять, каким именно образом функционируют порталы.

Тамит перевернул другую страницу и передал Флетчеру одну из книг.

– Если бы этого не знал чародей-фейри, он только портил бы всем настроение в кругу родни. Портал не совсем таков, как межпространственный карман, в который вы угодили. Поместить портал в подобный карман можно только в одном случае… – Тамит посмотрел вверх, приподняв брови, – …для того чтобы получить доступ к тому, что находится внутри.

– Мы знали, что тварь явилась, чтобы забрать нас, – проговорила Рея, заставив себя забыть про колючий холодок, пробежавший по коже. Она вновь посмотрела в зеркало заднего вида, однако на дороге, затененной густыми соснами, никого не было.

– Она не рассчитывала на то, что вы заберетесь в дом и улизнете. Вот почему я считаю, что здесь не замешана магия фейри или рода людского. Здесь было нечто… естественное. Вроде сплетенной пауком сети.

Рея проговорила:

– Ну, как если кому-то приказали охранять дом, однако ему не хватило ума отреагировать на непредвиденные обстоятельства?

– Да, нечто в этом роде. – Тамит с досадой нахмурился. – Кроме того, здесь нет никаких указаний на необходимость совершения жертвоприношений, частей тела или крови, всего, что необходимо обыкновенно для открытия портала. И никаких упоминаний о Мерите Милль или секретаре Родрине. Похоже, что Шаллис пытался составить заклинание, непонятное ему самому. Здесь есть упоминание об обращении к какой-то… сущности… быть может, божеству или стихиали…

– У него есть партнер, – добавил Флетчер. – Записи сделаны двумя различными почерками.

– Я это заметил. – Тамит повернулся к нему, чтобы спросить: – А тебе приходилось сталкиваться с этим языком? Языком надписей, оставленных вторым почерком?

– Едва ли, тем более что группы букв, соединенных горизонтальными линиями, настолько выделяются, что я просто не мог не запомнить их, – ответил Флетчер.

Рея одолела трудный поворот на более широкую дорогу. – Но зачем нужен этот портал? Неужели Милль ищет путь в области фейри?

Поколение за поколением корыстолюбцы разыскивали пути в края, населенные фейри, к хранящимся там, по слухам, сокровищам и могущественной магии, минуя заставы фейри, охранявших прямые пути. Трудно было понять, зачем такому состоятельному человеку, как барон Милль, потребовалось утруждать себя подобным образом.

– Как знать. Из этих записок следует, что они, похоже, считали, что, если откроют портал, за ним их встретит эта самая сущность или божество. Остается только найти Шаллиса и спросить его, – проговорил Тамит.

Сняв руку с руля, Рея извлекла платок, который достала в доме из кармана костюма Шаллиса, и передала его Тамиту.

– Это тебе поможет.

Наконец они оказались в относительной безопасности – на шоссе, в том месте, где оно выныривало из густого леса и по открытой равнине направлялось к городу, и Рея свернула к придорожной закусочной, зеленая неоновая надпись на фронтоне казалась ярким пятном на фоне серого и низкого неба.

Рея и Флетчер заняли столик в задней части зала, прихватив с собой для ознакомления книги и бумаги, в то время как Тамит отправился с платком в мужской туалет, чтобы совершить заклинание поиска. Им повезло: народа в зале было немного, в основном местные жители.

Заказав кофе, Рея начала пролистывать документы, начав с книги на рьенском языке в более официальном стиле, бывшем в ходу лет сорок или около того назад. Спустя некоторое время она сообщила Флетчеру:

– Эта книга написана человеком, интересовавшимся случаями странных изменений человеческой личности, а также внезапного сумасшествия, когда люди вдруг начинали считать себя кем-то иным. Он считает, что их подменивали.

– Подменивали? Как в старину? – Флетчер, прищурясь, посмотрел на неразборчивый почерк на одной из страниц.

Продавец принес им кофе, настороженно оценивая незнакомых клиентов, явно не принадлежавших к числу местных жителей, туристов или состоятельных землевладельцев, снизошедших к простонародью; кроме того, родство Флетчера с фейри скрыть было невозможно – хотя в данный момент он казался помятым и оттого более человечным. Длительные поездки в автомобиле всегда были ему не по нутру благодаря сочетанию движения и пребывания внутри железной коробки. Впрочем, продавец не выразил никаких возражений против их присутствия. C учетом того, что Тамит застрял в мужском туалете. Рея не поскупилась на чаевые.

– Не совсем. – Она посмотрела на переплет, на котором не оказалось имени издателя или типографии. Возможно, книга выходила частным порядком, как семейная история или описание путешествия, предназначенное для немногих читателей. – Многие из пострадавших таким образом утверждали, что в разум их вторгалось нечто или некто, пытавшийся захватить власть над телом.

Флетчер скривился.

– Какая гадость. Это магия людей, а не фейри.

Понимая, что он имеет в виду, Рея обижаться не стала.

– Странно.

Впрочем, тема эта как будто бы не имела отношения к разговору о порталах и странных божествах, упомянутых в других бумагах.

К тому времени, когда, наконец, вернулся Тамит, оба они уже успели одолеть по две чашки кофе и порции пирога, осторожно предложенных хозяином заведения. Тамит казался явно бледнее, чем обычно, глаза его ввалились. Совершение заклинаний забирало свое, а любовь Тамита к ночным клубам не позволяла ему скопить достаточный запас сил. Как только он рухнул в кресло, Флетчер немедленно пододвинул к нему чашку кофе и тарелку с пирогом. Между глотками Тамит проговорил:

– Шаллис, должно быть, собирается в путешествие, – и передал им карту.

Рея наклонилась над нею и не глядя принялась копаться в кошельке, чтобы оплатить счет. Судя по меткам, заклинание Тамита застало Шаллиса на городском Аэродроме.

– Нет, он никуда не улетает. А если и улетает, значит, случилось странное совпадение. Барон Милль сегодня устраивает большой прием на борту своего воздушного корабля.

Флетчер, доедавший пирог, нахмурился.

– Мы подозреваем, что в его пентхаусе, находящемся в Алых Башнях, произошло нечто, ставшее причиной исчезновения его падчерицы и секретаря. И теперь Шаллис намеревается воспользоваться воздушным судном. Быть может, открывать портал следует на большой высоте.

– Многообещающее предположение, – сказала Рея. Шаллис не мог тайно провести обоих пленников или пронести оба трупа на борт корабля без согласия Милля. – Нам необходимо попасть на этот прием. – Мероприятие принадлежало к числу наиболее престижных, но все-таки не настолько, чтобы там не оказалась целая толпа приглашенных, в которой нетрудно затеряться. В углу зала находился платный телефон, так что Рея могла перед отъездом позвонить баронессе, чтобы получить приглашения на борт корабля.

– Бог мой, – вздохнул Тамит, отправляя в кофе лишнюю ложку сахара. – Подобная перспектива не кажется мне привлекательной.

– То есть перспектива пребывания в сотнях футов от земли в обществе потенциально кровожадного волшебника? – попытался уточнить Флетчер.

– Пребывания в сотнях футов от земли в обществе толпы претенциозных снобов, – возразил Тамит. – Впрочем, буфет может несколько исправить положение.

Чтобы переодеться в вечернюю одежду, они остановились в апартаментах Реи. Ей пришлось оставить дома свой пистолет, однако других вариантов не было: охранники Милля не позволят пронести его на корабль.

Они пересекли город по эстакаде, минуя здания, облицованные известняком и полированным гранитом, увенчанные лазурными фронтонами или украшенные вертикальными полосами бронзы и хрома, a также фигурными фризами над входом. Рея любила этот город при всей его дурацкой симпатии к высшему свету.

Аэродром, гигантское сооружение в форме чаши, серо-зеленые стены которой поддерживали широкие стальные балки, располагался над рекой, подавляя своей величиной рассыпавшиеся вокруг него мелкие здания. Стены его усеивали сотни круглых окон, обеспечивавших естественное освещение билетных залов и офисов. Над самой крышей можно было видеть три огромных, гладких с серыми полосами полумесяца, представлявших собой верхние части корпусов трех дирижаблей, надежно привязанных к причальным мачтам и посадочным проходам.

Однако над Аэродромом парил аппарат, рядом с которым остальные дирижабли казались карликами: летающая платформа барона Милля, а по сути дела, его воздушный замок. Два дирижабля примерно той же величины, что и находящиеся под ними пассажирские корабли, в единой связке поддерживали элегантную многоэтажную кабину. Аппарат был слишком велик для того, чтобы причаливать в гигантской чаше Аэродрома; солнечный свет играл на серебристых боках спаренных корпусов и неподвижных теперь пропеллерах многочисленных двигателей. Каждый из корпусов был прикреплен к двойному комплекту причальных мачт, и все сооружение было с помощью гигантских тросов присоединено к высокой крытой платформе, специально сооруженной для этой цели на внешней кромке самой высокой стены Аэродрома.

Тамит запрокинул голову, чтобы посмотреть.

– Вот ведь громадина, правда? Невольно подумаешь, что барон Милль перестарался, вознаграждая себя за неизвестные нам подвиги.

– Да. Слишком уж велик этот летательный аппарат. – Рея взирала на него без особого энтузиазма. – Как вам известно, его удерживают в целости заговоры и заклинания, иначе ветры давно разломали бы этакую махину. Так что будем надеяться на квалификацию чародеев, участвовавших в ее постройке.

От дороги отходило ответвление к подъезду для пассажиров первого класса, возле которого людям высшего света помогали выйти из машин и провожали к дверям из черненого стекла, а фотографы тем временем щелкали кадры для светской хроники. Вход охраняли поставленные на хвост бронзовые изображения аэропланов, крылья их образовывали сверкающий фронтон.

Оказавшись в прохладном, отделанном мрамором фойе, троица миновала крытый куполом холл, уводивший к главному вестибюлю, билетным кассам, кафе и комнатам отдыха, и направилась прямо к украшенным бронзой дверям лифта, поднимавшего к частным причалам.

Кабинка остановилась, и Рея вышла на причал первого класса. Окна одной стены просторного зала выходили на реку, вид в данный момент портила серая стена борта одного из пассажирских судов. Между крытых плюшем кресел и торчавших из горшков пальм стояли несколько привилегированных гостей, потягивавших перед посадкой коктейли.

Рея не успела еще прийти в себя, когда к ней устремилась пожилая женщина.

– Мадам Флинн, ваши приглашения у меня. И кое-кто хочет поговорить с вами с глазу на глаз.

Рея бросила взгляд на Флетчера, ответившего согласным кивком; он останется здесь и будет следить за происходящим.

Женщина провела ее через зал в приватную гостиную и, как только они оказались внутри, сразу вышла и затворила за собой дверь.

Баронесса Милль напряженно сидела в одном из кресел, лицо ее наполняла тревога. Предложив Рее сесть, она как будто бы не заметила, что в комнате находится Тамит, и спросила:

– Есть ли какие-нибудь новости?

– Пока никаких, мадам, – ответила Рея. Во всяком случае, таких, каких ждала баронесса, рассчитывавшая услышать, что дочь ее найдена целой и здоровой. – Но не слышали ли вы от барона какие-нибудь упоминания о недоступных краях фейри?

Баронесса нахмурила лоб.

– Нет.

– И он совсем не упоминал при вас фейри? – спросил Тамит.

Она покачала головой.

– Такими вещами интересуются охотники за сокровищами, не так ли? Подобные вопросы всегда находились за пределами сферы интересов Милля. – Прикоснувшись к виску, она вздрогнула. – Однако за последний год он очень переменился. Быть может, сделался настолько жадным, что терпеть не может, когда что-то оказывается недоступным ему.

Она с тревогой повернулась к Рее.

– Неужели именно это случилось с Меритой и Осгудом? Он продал их фейри?

Тамит набрал воздуха в грудь, чтобы задать новый вопрос, однако Рея остановила его движением руки.

– И как же он переменился? – спросила она.

Баронесса отвернулась, мрачнея на глазах.

– Это началось прошлой зимой, когда он вернулся из своего северного имения. Мы уже не один год жили каждый собственной жизнью, однако после этого он сделался холодным и отстраненным. – Губы ее исказила горькая гримаса. – Я не обратила тогда на это внимания, решив, что он погружен в новое дело, готовит очередную сделку. Но тут появился этот волшебник Шаллис, и он сделался молчаливым…

– Итак, вы уверены в том, что изменение в нем произошло именно после того, как барон возвратился с севера? – спросила Рея. Прежде баронесса не говорила ей этого.

– Да, с Миллем там приключился несчастный случай, закончившийся серьезной болезнью. Какое-то время я объясняла его поведение именно ею.

Рея ощутила, что напала на след.

– И какого же рода несчастный случай?

– Возле одной из старых заброшенных шахт открылась расщелина. Почва там нестабильна, подобные вещи иногда случаются. Однако он по какой-то причине решил исследовать ее самостоятельно и вошел туда в одиночестве. Осгуд и все остальные услышали его крик и, последовав за ним, обнаружили, что он лежит в обмороке. Сознание вернулось к барону сразу, как только его вынесли наружу и уложили в машине, однако для того, чтобы вернулось здоровье, ему пришлось провести три недели в постели. – Она покачала головой. – Врачи так и не сумели найти причину этой хвори. Некоторые посчитали, что он перенес инсульт, впрочем, один из них предположил просто сильное потрясение. Однако Осгуд сказал мне, что и сам он, и все остальные не увидели в пещере ничего опасного, и никто из них не заболел. Обыкновенная пустая пещера.

В высшей степени многозначительные подробности… однако, на что они указывают, понять невозможно, решила Рея.

– Итак, Осгуд Родрин там был. А Мерита?

– Нет, она оставалась в городе, вместе со мной.

Рея откинулась на спинку стула и задумалась. Как знать, Осгуд мог заметить нечто такое, чего не увидели все остальные, и потом рассказать Мерите. Таинственные пещеры, загадочные болезни. И повесть эта странным образом согласовывалась с непонятными, а возможно, и безумными записями на бумаге и текстами книг.

От расположенного высоко на стене громкоговорителя донесся мягкий звонок. Баронесса произнесла:

– Сигнал на посадку в воздушный корабль Милля. Вам лучше уйти.

Рея поднялась на ноги.

– Рассчитываю еще раз поговорить с вами после возвращения с приема. У меня могут появиться новые вопросы.

Закрывая за собой дверь, Тамит произнес:

– Ты считаешь, что Шаллис интересовался этой книгой не без причины? И Милль считает себя одержимым какой-то сущностью?

– Возможно. – Рея помедлила. Зал быстро пустел, к лифту уже направлялись последние пассажиры. Флетчер вопросительно смотрел на них от горшков с пальмами. Времени на промедление у них не было. И Рея направилась в сторону лифта. – Быть может, Шаллис поощрял подобный интерес по собственным соображениям. Или же нуждался в средствах барона для того, чтобы открыть этот портал и вступить в контакт с божеством или тварью, находившейся внутри.

После короткого обыска, произведенного агентами барона, лифт доставил их вверх, на новую посадочную платформу, соединенную крытым пандусом с воздушным судном. Следом за остальными Рея через вместительное фойе и коридор попала в лоджию размером с бальный зал, потолок маячил высоко над головой. Трудно было поверить, что они находятся на воздушном судне, если не считать неприятного чувства под ложечкой, возникшего, когда покрытый ковром пол поплыл в сторону под ногами Реи.

Стены здесь были обшиты панелями темного дерева, перемежавшимися полосками хрома. Гнутые кушетки, скамейки и кресла были расставлены уютными для разговора группами, – укрытые ослепительно белыми чехлами, сверкавшими под серебряными и хрустальными люстрами и бра. Официанты в ливреях Милля кружили по залу среди богато разодетой, уже увлекшейся разговором толпы, предлагая бокалы с вином и коктейлями. Рея узнала кое-кого из гостей, знакомых ей по ночным клубам, различным мероприятиям или страницам газет. Здесь были представители как верхов общества – таких как новый посол Парсции и ее муж, так и низов – таких как звезда рискованного в плане репутации представления.

Взяв в руку бокал и спрятав за ним глаза, Рея пробормотала:

– Ты видишь его?

Тамит обозревал комнату острым взглядом охотника саванны, также скрывая свой интерес бокалом с вином.

– Обычное сборище ничтожеств, пьяниц и прихлебателей, однако пребывающих в легком ужасе по поводу заточения на воздушном корабле в подобной компании. Но Милля среди них я не вижу.

– Шаллис всегда старался не показываться на публике, он не станет замешиваться в такую толпу, – негромко проговорил Флетчер. – Если ты прав и высота действительно имеет отношение к тому порталу, который они с Миллем желают создать, ему нужен какой-то боковой ход наружу.

– Они могут нуждаться только в высоте, а это значит, что можно находиться в любом месте на этой огромной летучей и вздорной трате денег, – сказал Тамит.

– Да, но нам нужно с чего-нибудь начать. – Рея ощутила, как подпрыгнул ее желудок. Воздушный корабль только что отчалил и начал набирать высоту. – Давайте начнем с обзорной палубы.

Они начали пробираться сквозь толпу… Рея, следуя за Тамитом, изображала, что они идут к знакомым, позвавшим их с противоположного края зала.

Оказавшись у противоположной стены, они разделились, Рея свернула в сторону коридора, уходившего к дамской туалетной комнате, а Флетчер и Тамит, изображавшие замешанный на рассеянности интерес, направились в сторону казино. Ориентируясь по публиковавшимся ранее снимкам этого воздушного корабля, Рея миновала туалетные комнаты, чтобы попасть к передней лестнице на обзорную палубу.

Она поднималась осторожно, стараясь легко ступать на металлические ступени. Ниже палубы по этому борту воздушного корабля располагались каютки с мягкими занавешенными кушетками, на которых пассажиры могли вздремнуть, если вид за бортом вдруг покажется им чрезмерно величественным. Она обошла их, безмолвно проклиная конструкторов, соорудивших на этом судне столько укромных уголков и закоулков. А потом поднялась на следующий уровень и вступила на застекленную палубу.

Широкая прогулочная дорожка простиралась почти на всю длину воздушного корабля, внешняя прозрачная стенка поднималась на два этажа над ее головой. Здесь не было заметно никакого движения, однако во внутреннюю стену были вделаны многочисленные альковы – как на палубе внизу. За бортом виднелись искрящаяся светом река и облицованные камнем и металлом здания на противоположном ее берегу. Между зданиями вилась линия воздушной железной дороги, сверкавшей под лучами заходящего солнца. Воздушный корабль неспешно двигался вверх и на запад – к окраине города.

Не выпуская из рук бокала с вином, она направилась вдоль по палубе, осматривая альковы. Если появится кто-то из местных чинов, она изобразит потерявшуюся участницу приема и, возможно, сумеет избежать неловких вопросов. Рея рассчитывала увидеть внешнюю галерею, прикрепленную снаружи к изогнутой стеклянной стене, однако таковой не было, хотя она не сомневалась в том, что видела ее на одной из фотографий этого воздушного корабля. Должно быть, ее разобрали еще во время постройки.

Шевеление в тенях кормовой лестницы на какой-то миг заинтриговало ее, однако Рея тут же поняла, что видит Флетчера и Тамита. Она пошла быстрее, заглядывая во все альковы, и, наконец, приблизилась к большому столбу посередине палубы. Его покрывали потеки белого и прозрачного стекла, и в солнечный день этот столб освещал палубу, словно огромный канделябр. Вышедший из последнего алькова на своей стороне Тамит комическим жестом поднял вверх руки, признавая свое поражение. Рея уже набрала воздуха в грудь, чтобы предложить обыскать приватные области корабля, когда Флетчер поднял руку, шипением призывая ее к молчанию.

Сверху доносились голоса. Сделав шаг назад, Рея посмотрела на верхнюю часть стеклянного столба. Но не увидела ничего, кроме большого квадратного участка крыши. Впрочем, нет, это была не крыша, а открытая галерея, поскольку голоса, несомненно, доносились оттуда. Поставив свой бокал на одну из мягких скамей, она провела обеими руками по стеклянному столбу и прошептала:

– Здесь должна быть дверь!

Тамит и Флетчер занялись противоположной стороной, присоединившись к лихорадочным поискам. Тамит и нашел ее, эту небольшую защелку, в обращенной к внутренней стене палубы стороне столба. А потом открыл дверь, за которой оказалась спиральная цепочка поднимавшихся вверх ступеней.

Тамит первым направился по лестнице, не позволив Рее отодвинуть его плечом. Сняв туфли на высоких каблуках, она последовала за ним, цепочку замыкал Флетчер.

По мере подъема голоса сделались более четкими, хотя о чем идет речь, было по-прежнему неясно.

– …не понимаете. Я могу показать вам расчеты. То, что вы хотите сделать, не получается… – прозвучал голос молодого мужчины, возможно Шаллиса.

– Он не послушает. – Более низкий голос принадлежал барону Миллю. Рея слышала его на каком-то благотворительном мероприятии. В голосе угадывалось утомление, быть может, болезнь. – Умоляю вас, Шаллис, вы знаете, что именно должны сделать.

Третий голос, напряженный, грубый, едва слышный, не позволил разобрать слова.

Тамит остановился перед последним поворотом лестницы, за которым он стал бы уже виден находившимся наверху, и с недоумением посмотрел на Рею. Она покачала головой, давая понять, что также не имеет представления. Флетчер, втиснувшийся рядом с ней, пожал плечами. Возможно, они ошибаются насчет портала. И все же здесь явно происходило нечто странное, ибо Милль, Шаллис и их собеседник, находясь в этой галерее, явно были заняты не увеселительной беседой.

Рея вздрогнула, услышав громкий удар у себя над головой. Тамит метнулся наверх, и она взбежала за ним.

Она оказалась на платформе, на полу стеклянного пузыря, расположенного над обзорной палубой и снабженного скользящими дверями, способными открываться, предоставляя находящимся в нем сомнительное благо пребывания лицом к ветру и стихиям. Шаллис и Милль в отчаянной схватке привалились к этим дверям.

Милль оказался рослым, широкоплечим мужчиной, едва начинавшим набирать жирок, лысеющим и с проседью. Она видела его фотографии в газетах, однако при личной встрече внешность барона оказалась более простонародной, чем ожидала Рея. Шаллис рядом с ним казался меньше ростом и суше, но и моложе, влажные от пота его волосы липли ко лбу.

– Барон, остановитесь! – крикнула Рея. От эффектного падения и смерти обоих мужчин отделяла лишь задвижка, удерживавшая двери закрытыми. Тамит и Флетчер шагнули было вперед, но вдруг застыли на месте, когда Шаллис пошатнулся.

Из его белой рубашки в середине груди торчал нож, кровь уже проступала сквозь ткань вокруг него. Потрясенные глаза Реи соприкоснулись с его взглядом, в котором ужас мешался с неверием и отчаянием. Он попытался заговорить, но тут Милль упал вперед, сбив в своем падении Шаллиса с ног. Ударившись в стену, Шаллис осел на колени.

Бросившийся вперед Тамит поддержал его, a Флетчер рванулся к Миллю. Рея заметила на внутренней стене блок тревожной сигнализации – небольшую металлическую коробочку, внутри которой находился красный рычажок, предназначенный для вызова помощи в том случае, если треснет стекло или случится что-нибудь столь же ужасное. Шагнув вперед, она нажала на рычажок. За металлической стенкой прозвучал тусклый, похожий на звон гонга сигнал, и Рея кинулась помогать Тамиту, пытавшемуся остановить кровотечение из раны Шаллиса.

– Милль жив, – сообщил Флетчер.

Тамит сумел уложить Шаллиса на металлический пол. Рея вздрогнула, заметив, что все старания Тамита ни к чему не привели. Ударившись о стену, Шаллис стронул с места нож, торчавший в и без того жуткой ране. Склонившись над ним, она похлопала Шаллиса по щеке.

– Скажи нам, где находятся Мерита и Родрин? Что с ними произошло?

Он попытался перехватить ее руку и выдохнул:

– Он сказал, что хочет уйти, но он лжет… Он хочет… Он хочет получить власть от… – В горле что-то булькнуло, и на губах проступила кровавая пена. Тело его обмякло, и она увидела, как померк свет в глазах раненого.

Рея пробормотала:

– Черт побери! Вы слышали, что он сказал?

Тамит скривился.

– Что некто хочет получить власть от божества, находящегося в этом портале, это очевидно.

Но кто именно, подумала Рея. Барон?

– А где третий? – спросил Флетчер. – Мы слышали, что их было трое.

Рея оглянулась по сторонам, однако спрятаться здесь было негде. Выйти можно было только через открывающуюся в открытый воздух дверь и через тот узкий колодец, через который они поднялись. Но мы не ошиблись, подумала она. Мы все слышали три голоса.

Тут явились телохранители Милля, и Рее пришлось полностью погрузиться в объяснения, не оставлявшие места для ее собственных вопросов.

Для начала им повезло уже в том, что охрана не арестовала их и не упрятала под замок: Милль скоро пришел в сознание и объяснил своим людям:

– Нет-нет, это мои гости. Напал на меня Шаллис.

Превосходно. И вместо того чтобы сидеть где-нибудь за запертыми дверями, ожидая посадки и ареста, они находились в гостиной персональных апартаментов Милля, в то время как слуги барона, его личный врач, капитан воздушного корабля и даже директор ресторана сновали взад и вперед. Тем временем охрана отваживала любопытствующих гостей, стремившихся заработать на скандале, продав подробности газетным репортерам.

Элегантная гостиная была обставлена белой с золотом мебелью, окон в ней не было. Когда из внутреннего святилища появился одетый в мундир член экипажа, Рея спросила:

– Молодой человек, скоро ли мы пойдем на посадку?

Остановившись, тот козырнул.

– Не знаю, мадам. В данный момент мы покоимся на месте.

– В самом деле? – Тамит нахмурился. – Разве барону не нужны врачи?

– Потом, известили ли власти о происшествии? – добавила Рея. После совершенного убийства этот шаг казался совершенно очевидным.

Судя по нерешительности, проявленной членом экипажа, он также находил это странным.

– Барон сказал, что намерен продолжить прием.

– Понятно. Благодарю вас. – Когда он удалился от них на достаточное расстояние, Рея повернулась к Флетчеру и Тамиту: – Что скажете?

Флетчер наклонился вперед:

– А не мог ли Милль каким-то образом узнать, что мы шли по следу Шаллиса?

Тамит прошептал:

– Если так, это вряд ли его смутило. У нас нет никаких улик против него.

– Он этого не знает, – проговорила Рея, нетерпеливо взмахнув рукой. – С Миллем и Шаллисом находился кто-то другой, и этот… или это – чем бы оно ни являлось, – вместе с нами находится на борту корабля.

– Ты считаешь, что он выскользнул через эту дверь и забрался внутрь где-нибудь в другом месте, пока мы занимались раненым? – Тамит проводил настороженным взглядом очередного прошелестевшего мимо секретаря или помощника.

– Я мог бы сделать это, – проговорил Флетчер. – И не я один, многие фейри и полукровки на это способны.

– Мне нужно войти внутрь и посмотреть на барона. – Рея кивнула в сторону двери. – Вы оба выйдите и подождите снаружи. Если он что-то скрывает, то не впустит всех нас.

Тамит и Флетчер переглянулись. Флетчер проговорил:

– Он может не впустить и тебя.

– Тогда попробуем что-нибудь другое. – Рея решительным движением поднялась на ноги, и хорошие манеры заставили обоих мужчин последовать ее примеру.

– Если ты не выйдешь через десять минут… – начал Флетчер.

Рея решила, что подобная предосторожность, возможно, заслуживает внимания.

– Предоставьте мне пятнадцать минут и не вламывайтесь внутрь. Если я сумею разговорить его, то лучше, чтобы вы мне не мешали.

Тамит и Флетчер неохотно вышли, a Рея остановила очередного пробежавшего мимо секретаря и сказала:

– Передайте барону, что я претендую на несколько минут его времени.

На лице того проступила неуверенность.

– Барон очень…

– Конечно, ему очень повезло. Скажите ему, что я слышала и видела большую часть злосчастного эпизода и хотела бы убедиться в том, что он находится в полном здравии.

Оставалось надеяться, что подобное объяснение способно встревожить человека с нечистой совестью или имеющего неприглядные тайны.

Секретарь снова заколебался, однако он не знал ее и не был уверен в характере ее взаимоотношений с бароном. Очевидно, решив ошибиться в пользу осторожности, он произнес:

– Минуточку, – и развернулся в обратную сторону к кабинету.

Через какое-то мгновение он вернулся.

– Прошу вас сюда, мадам.

Рея последовала за ним по коридору, в небольшое фойе, a затем в личный кабинет барона.

Комнату наполнял свет заката, через высокие наклонные окна открывался головокружительный вид на городскую окраину и гавань за нею. Толстый стеклянный экран смягчал страх высоты, хотя Рея, бесспорно, не стала бы опираться на него. На богатом комоде из золотого дерева, стоявшем у дальней стены, располагался хромированный радиоприемник, по внешнему виду явно предназначенный не только для того, чтобы слушать музыку. Барон находился на ногах, голова его была перевязана, однако приведенная в беспорядок одежда еще напоминала о недавнем приключении. Он обратился к секретарю:

– Благодарю вас, Уиллс. А теперь позвольте нам переговорить с глазу на глаз, хорошо?

Секретарь вышел. Рядом с Реей стояли невысокий коктейльный столик и несколько золотого дерева кресел, и она села, воспользовавшись приглашением барона.

Он остался стоять на ногах в позе человека, желавшего бы пройтись, но не решающегося на это. Барон проговорил:

– Мне хотелось бы лично поблагодарить вас за поданный вами сигнал тревоги. Но мы как будто бы незнакомы.

Рея почувствовала напряжение в груди, явно вызванное не движением воздушного корабля. В нем угадывались трепет и возбуждение охотника. Барон взволнован, полон подозрений и пытается скрыть их. Он испуган. Однако в отношении того, чего он боится, она не имела никаких соображений. Явно не бедного мертвого Шаллиса, хотя Милль мог опасаться разоблачения связи с ним. Рея проговорила:

– Я – знакомая баронессы. Она самым любезным образом предоставила приглашения мне и моим друзьям.

Ей показалось, что по лицу его пробежала тень облегчения, сменившись тенью новой подозрительности. Барон проговорил:

– То есть вы являетесь ее подругой?

– Она несколько раз пользовалась моими услугами. – Рея не отводила от него глаз.

Настороженность возросла.

– Вы каким-то образом связаны с модой?

Рея улыбнулась.

– Я частный детектив.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга. На лбу барона высыпали капельки пота.

– И вы хотите, чтобы вам заплатили.

Эта фраза решила все. Ни в чем не виновные люди иногда вели себя как преступники, причем абсолютно без всякой причины, однако они никогда не предлагали заплатить за то, чтобы ты убралась восвояси. Теперь Рее оставалось только узнать, что барон сделал с Меритой Милль и Осгудом Родрином. И она кротко произнесла:

– Это не обязательно.

Подойдя к своему столу, барон проговорил самым сердечным и спокойным тоном:

– Нет, это доставит мне удовольствие. – Он выдвинул два ящика, прежде чем нашел чековую книжку.

Рея встала и подошла поближе, надеясь увидеть содержимое ящика.

– Интересно, а куда исчез еще один человек, – начала она. – Мы слышали три голоса…

Барон уже выписывал чек, однако слова и цифры были на незнакомом Рее языке. Впрочем, почерк она знала. Она видела его там, в придорожном кафе, дожидаясь Тамита. Второй почерк – из забранных у Шаллиса документов.

Явно не осознававший, что делает, барон проговорил:

– Наверно, какая-то слуховая галлюцинация. В этих стеклянных обзорных верандах очень странная акустика. Должно быть, кто-то разговаривал около вентиляционного канала. – Он выпрямился, чтобы передать ей чек, и замер, заметив выражение на ее лице. А потом посмотрел вниз, на написанное собственной рукой, и на лице его проступил ужас.

Рея торопливо произнесла:

– Что с вами? Скажите, возможно, я сумею помочь.

Должно быть, он находится под действием заклинания. И книга из стола Шаллиса ошибается, нельзя заразиться чьей-то другой личностью, будто какой-то хворью. Причина болезненного состояния Милля крылась в чем-то другом.

Барон открыл рот, попытался заговорить, но не сумел: из горла его исходили какие-то уродливые хриплые звуки. Рея повернулась к двери, намереваясь позвать на помощь. Замеченное уголком глаза движение заставило ее инстинктивно уклониться, и удар прошел мимо ее головы. За какие-то несколько ударов сердца ей следовало решить, пытаться ли отбиться от барона стулом или же броситься к двери и позвать на помощь. Стул был явно слишком легок для того, чтобы произвести впечатление на мужчину подобного роста и веса, поэтому, закричав во все горло, она бросилась к двери.

Следующий удар послал ее в стену.

Ударившись, она осела в полузабвении, однако сумела вовремя открыть глаза и увидеть, что Милль схватил тяжелый радиоприемник и обрушил его на стеклянное окно. Стекло осыпалось осколками, и внутрь задул холодный и сырой ветер. Наверное, выпрыгнет, подумала ошеломленная Рея. Однако в руке Милля обнаружился какой-то небольшой и блестящий предмет. Он крутил его туда и сюда и что-то бормотал при этом. Черт побери, он не намеревается прыгать. Он произносит заклинание. Опершись руками об пол, Рея сумела подняться на ноги. И в этот момент Милль повернулся, схватил ее за руку и поволок к разбитому окну. Рея впилась ногтями в его лицо и ударила коленом между ног. Он толкнул ее к окну, она попыталась оторвать от себя его руку и навалилась на нее всем весом. Барон пошатнулся, и она потянулась к серебряному предмету в его руке, надеясь уцепиться за него, если он выпустит ее руку. Но когда стекло резануло по плечу Реи и она поняла, что падает, стало ясно, что план обернулся против нее самой…

А потом она перестала падать.

Ее окружал сумрак, и она падала в нем. Она не чувствовала своего тела, однако все же могла двигаться. Рея заставила себя повернуться, пытаясь рассмотреть это странное место. Вдали угадывался какой-то неяркий свет, блеск как бы горных вершин или же башен темного каменного города.

Итак, она, очевидно, провалилась в тот самый портал, который пытался открыть Шаллис. Рея, ты по уши, если не глубже, в дерьме, сказала она себе.

И тут она услышала голос:

– Эй, эй, кто это? Я слышу…

Голос принадлежал человеку и был полон ужаса. Привет, сказала голосу Рея. Кто ты? И где мы? В портале, так?

Да, да. Голос наполнило рыдание и чувство облегчения. Я – Мерита Милль. Я провела здесь дни, месяцы, годы… не знаю, как долго…

Желание Реи приблизиться к говорящей превратилось в движение, и она ощутила, что тело ее ударилось об кого-то, хотя она по-прежнему не чувствовала ничего. Рея подумала, что нужно взять эту женщину за руку и сжать покрепче, и через какое-то мгновение ощутила, что между ними установилась связь. Мерита выдохнула. Кто вы?

Я – детектив Рея Флинн, ваша мать наняла меня для того, чтобы найти вас. Свет далеких башен становился все ярче, и Рея поняла, что в ее свободной руке что-то находится. От предмета исходил серебристый блеск, заметный, несмотря на то, что своего тела она не видела. Итак, она все-таки сумела в последнее мгновение вырвать его из руки Милля. Впрочем, трудно было сказать, к лучшему это или наоборот. Если это был волшебный предмет, предназначенный для того, чтобы открыть портал снаружи, она, возможно, лишила Тамита и Флетчера единственного шанса спасти ее. А Осгуд тоже находится здесь?

Нет, мой отчим убил его. В нашем пентхаусе, наверху Алых Башен. Слова, или мысли Мериты, или какой-то другой способ общения между ними сделался более скорым и оживленным.

Милль убил Осгуда и сказал, что это сделал злобный неведомый волшебник, завладевший его телом, догадалась Рея. Свет становился ярче, и вместе с ним к ним обеим приближалось нечто. Ужас сковал бы ее позвоночник, если Рея еще располагала им.

Да, он сказал, что этот волшебник пытается призвать какого-то бога или тварь, нечто способное помочь ему вернуться в собственное тело. Я попыталась убежать от него, и он выбросил меня из окна, однако упала я сюда. И тогда я поняла, что все сказанное им было чистой правдой…

Если Мерита слышала заклинание, которое использовал Милль – или то, что пребывало внутри его тела, – попытка воспроизвести его могла стать их единственным шансом. Видела ли ты серебряный предмет… – начала спрашивать Рея.

И тут первый луч света коснулся их. Рея увидела радужные сферы, их темную сердцевину, покоившуюся между каменных столпов выше самой высокой горы. Это были врата, врата слишком колоссальные для того, чтобы ее разум мог охватить их пониманием. Ей показалось, что она слышит дальний ропот, может быть, напевы. Повинуясь порыву, она подняла вверх серебристый предмет, надеясь на то, что он является пропуском или ключом, открывающим путь в это ужасное место.

Темная сердцевина, находящаяся внутри сфер, как будто бы спрашивала ее о том, чего она хочет.

Рея хотела одного – снова оказаться на корабле вместе с Меритой. И желание это было самым глубоким и искренним ее желанием.

Ощутив давление, стиснувшее ее тело, Рея покрепче прижала к себе Мериту. Они помчались, полетели, и все померкло…

Она плюхнулась на пол кабинета Милля. Спустя удар сердца тяжелый, живой и теплый груз приземлился возле нее. Рея заставила себя подняться на колени и обнаружила перед собой нескольких изумленных членов экипажа воздушного корабля, двоих секретарей Милля и самого барона. И, слава всему святому, Флетчера и Тамита. Рядом с ней лежала молодая женщина в деловом костюме. Она поднялась, и Рея поняла, что это действительно Мерита, знакомая ей по фотографиям, которые показывала баронесса. Мерита охрипшим голосом выкрикнула:

– Он убил Осгуда! Он пытался убить меня!

Озираясь безумными глазами, барон шагнул вперед, и Флетчер преградил ему путь. Выкрикнув нечто неразборчивое, Милль бросился к разбитому окну. Флетчер попытался остановить его, и Рея, опасаясь того, что барон может увлечь его за собой в то мрачное место, схватила его за ногу. Флетчер рухнул на ковер, и Милль выбросился из окна.

Персонал дирижабля и секретари бросились к окну. Тамит поспешил к Рее и Флетчеру.

– Что тут произошло? – выпалил он. – Вы в порядке?

Рея ответила:

– Там за окном портал, барон выбросился в него.

Тут она осознала, что Мерита смертной хваткой держится за ее руку.

– Не присутствует ли на корабле медсестра? Мисс Милль пережила жестокое испытание.

Один из секретарей отвернулся от окна, зажимая рукой рот. Член экипажа мрачно проговорил:

– Не знаю, про какой портал вы только что говорили. Там ничего нет. Он все еще падает.

Завернутая в одеяла Рея сидела в кресле посреди салона городской квартиры баронессы Милль. Мерита занимала другое кресло, встревоженная мать сидела на табурете возле дочери, рядом хлопотала озабоченный врач. Присутствовали также Флетчер, Тамит, инспектор префектуры, штатный чародей магистрата и солиситор баронессы. Серебряный ключ уже убрали в железный ящик и унесли прочь. Предмет, безусловно, полезный, однако Рея была рада расстаться с ним.

Потребовались долгие и ласковые уговоры, прежде чем Мерита сумела отпустить руку Реи, легкое успокоительное позволило ей заговорить разумно и осмысленно. Рея опасалась за рассудок девушки, однако теперь она сделалась много спокойнее. Подробности и воспоминания о странном месте блекли в памяти быстро – почти сразу же после того, как им удалось вырваться из него. Оказавшись на воздушном корабле, Рея потребовала, чтобы Тамит принес ей неразбавленный бренди, и немедленное потребление напитка ускорило процесс.

Мерита говорила:

– С моим отчимом случилось нечто… нечто такое, что заставило его потерять разум. Осгуд рассказывал мне о расщелине, открывшейся возле рудника, и о том, как он странно вел себя после этого, да я и сама замечала, насколько он болен. Он изображал, что идет на поправку, однако постоянно все забывал и вел себя очень странно. Он уволил слуг, много лет служивших ему. И когда он расстался с семейным адвокатом, который был для него все равно что родной брат, я решила, что нужно что-то делать.

Инспектор аккуратно подсказал:

– И вы вместе с Осгудом Родрином отправились в пентхаус, в Алые Башни.

Мерита кивнула.

– Мы попытались уговорить отчима обратиться к врачу. А он говорил на каких-то странных языках, рассказывал о путешествиях в космосе. Еще он сказал, что подобрал в той старой шахте странный камень, после чего в его теле поселился чародей из чужого нам мира. Он сказал, что этот чужак пытался овладеть его разумом. Шаллис находился в пентхаусе. Он сказал, что пытается помочь отчиму и что мы можем идти. Жаль, что мы не послушали его, – дыхание ее перехватило. – Отчим сказал, что они с Шаллисом пытаются открыть портал, чтобы отправить чародея в его собственный мир. Но Шаллис сказал ему, что, по его мнению, чародей лжет, что он не хочет возвращаться домой.

– Мне кажется, что в этом он ошибался. – Негромко проговорил Тамит, наблюдая за тем, как Мерита подносит ко рту бокал с водой. Девушка до сих пор дрожала, и баронессе пришлось помочь ей. – Я думаю, что это существо хотело возвратиться. Однако пребывание в теле Милля доводило его до безумия, так же как присутствие его в свой черед отражалось на здоровье самого барона.

Рея признала:

– Я не верила в это до тех пор, пока он не выбросил меня в портал. Однако там, внутри, находилась некая сущность, которая предложила мне выполнить то, что я хотела… сущность, которую Шаллис описал в своих заметках. И это заставляет меня сомневаться в мотивах Милля, иномирного волшебника и самого Шаллиса, кстати.

Инспектор окинул их взглядом и проговорил:

– Шаллис мог сообщить об этом, мог попросить помощи. Он этого не сделал.

Рея подумала, что ей чрезвычайно повезло в том, что в тот самый момент она всем своим существом желала вернуться домой целой и невредимой, вместе с дочерью своей клиентки. У нее просто не было времени подумать о чем-то другом, о других нуждах и таким образом вляпаться в худшие неприятности.

Мерита продолжала рассказывать о том, как барон напал на них с Осгудом, о том, как она после удара лишилась сознания, а когда очнулась, застала своего отчима убивающим молодого человека.

– Он сказал, что волшебник из чужого мира убил Осгуда в качестве жертвы, однако таковая оказалась бесполезной, так как Алые Башни не принадлежали к нужной разновидности каменных башен. Это было какое-то безумие. Отчим рыдал, ужасаясь того, что сотворил собственными руками. Но затем он снова переменился. Он сказал, что нечто по имени Йог-Сотот даст ему всё, что он хочет, если только он воспользуется правильными заклинаниями. Я попыталась убежать, и тут он выбросил меня из окна, и я… – она вновь вцепилась в одеяло, – …оказалась в том месте.

– Но теперь ты дома, ты в безопасности, – проговорила баронесса, с благодарностью посмотрев на Рею, прекрасно понимавшую, что эта благодарность благоприятно отразится и на ее банковском счете. Баронесса обратилась к инспектору: – Я думаю, что на сегодня расспросов довольно.

После того как группа распалась, Тамит наклонился над креслом Реи и проговорил:

– Я знаю и еще одну особу, которой, несомненно, повезло остаться в живых.

Флетчер укоризненным тоном произнес:

– Вбежав туда, мы сразу увидели разбитое окно и никаких признаков твоего бытия.

– Я перепугался до потери сознания, – добавил Тамит, – ну кто еще возьмет нас обоих к себе на работу в качестве частных детективов?

– Я не выпрыгивала из окна по собственной воле, – пояснила Рея. – Однако обстоятельства требовали рискнуть. Иначе чародей из чуждого нам измерения, имея доступ к могущественной сущности, способной выполнить любое его желание, если правильно обратиться к ней и совершить правильное жертвоприношение, мог бы оказаться в нашем мире.

– Конечно, нет, но… – начал Флетчер, a Тамит произнес:

– Ну, едва ли…

Тут к ним со своими вопросами подошел инспектор, и времени для дальнейшей дискуссии уже не осталось.

Все подробности оказались выясненными уже перед самым рассветом, и они, наконец, получили возможность оставить квартиру баронессы. Выходя на улицу вместе с Тамитом и Флетчером, Рея обнаружила рядом с собой инспектора и проговорила:

– Похоже, обстоятельства этого дела вас не удивили.

– Дело в том, что мы не в первый раз сталкиваемся с… вторжениями подобного рода. – Он окинул всех троих взглядом. – Мы направляемся в дом, в котором останавливался Шаллис, чтобы обследовать обнаруженную вами ловушку. Нам нужно определить, кто поместил ее там: Шаллис или существо, овладевшее бароном Миллем. Возможно, с ней связано нечто, именуемое Могильным стадом[9]. – Он приподнял бровь. – Не хотите ли присоединиться?

Рея вопросительно посмотрела на партнеров. Префектура никогда еще не признавала их существование. И если они сейчас помогут этому инспектору, их непременно ждет более интересная, хотя и более опасная карьера.

– Ну и?

Флетчер и Тамит обменялись взглядами. Флетчер произнес:

– Кому-то все равно придется это делать.

Тамит вздохнул:

– Веди нас, Рея. Итак, нам предстоит стать грозой и бичом для всех пришельцев из других измерений.

Йог-Сотот

Мир полон переходов, порталов, ворот, дверей, кругов, которые мы должны пройти, чтобы переместиться из одного места или состояния в другое. Каждый из этих порталов представляет собой рот, и, проходя сквозь него, мы перемещаемся изнутри наружу – ибо место, которое мы занимаем, с нашей точки зрения, находится внутри. Прохождение через любую дверь представляет собой процесс, родственный извержению из чрева, в котором мы находимся, во внешнюю тьму, в которой мы хотим очутиться.

Часто случается, что наше желание пройти сквозь врата, является ошибочным, и тогда оказывается, что мы страстно желаем забиться назад, в тот уголок, который занимали прежде, однако знаем, что этот уголок, это место более не существует. Обратного пути через врата не бывает. Каждый переход приводит нас в новое место, к новым условиям бытия, образованным из матрицы абсолютного хаоса, даже если нам кажется, что мы всего лишь стремимся вернуться в то место, в котором находились прежде. Возвращение невозможно. Движение через все порталы осуществляется в одном направлении: от известного к неизвестному.

В этом мире мимолетных теней может оказаться, что у ворот обитает хранитель, имеющий власть открыть их или воспрепятствовать их открытию. Во всех мирах высшего порядка, чем наш, являющийся обителью предметов реальных, все врата имеют одного и того же хранителя, и имя ему – Йог-Сотот. Однако, именуя его хранителем врат, мы умаляем его величие, ибо на самом деле Йог-Сотот не только хранитель врат, но и сами врата, и даже более того, он является ключом, которым врата отпираются и запираются.

Перейти куда-нибудь – значит, переместиться из одного места, существующего в уме, в другое, которое должно быть создано из хаоса. Подобный переход всегда осуществляется через врата, и таковыми всегда является Йог-Сотот, вне зависимости от того, осознаем мы его присутствие или нет. Это он охраняет пороги наших домов. Это он следит за сменой месяцев и фаз луны. Даже течение песчинок сквозь горлышко песочных часов управляется и назначается им.

Он редко закрывает перед нами обыкновенные ворота нашего мира, но врата высшего порядка, которые хранят пути от одной звезды к другой или между разными областями реальности, он охраняет с прилежанием, и, для того, чтобы найти ключ, нам следует обращаться к нему правильно и делать приношения, приятные этому господину. Чем выше врата, которые ты хочешь пройти, тем бóльшая необходима жертва. Высочайшие из врат открываются только человеческим жертвоприношением, и только чистые душой и сердцем могут рассчитывать на благополучный прием.

Открытию врат в высшие миры содействуют некие грубые углы, подражающие доминирующим там высшим измерениям. Расположите камни в кругу на вершине холма так, чтобы они определяли сходящиеся линии, уменьшающиеся при удалении до не имеющих измерения точек. Вдоль этих линий лежат порталы. Следуйте по линиям, чтобы пройти следующие друг за другом врата, соответствующие собственному порядку и иерархии.

В том случае, когда Йог-Сотот правильно призван нужными словами и достаточной жертвой, он может явиться в воздухе над кругом в виде совокупности вращающихся сфер в неисчислимом количестве цветов и красок, объемлющих друг друга и образующих линии и углы своими соединенными и уплощенными сторонами. Сие именуется ликом Йог-Сотота. Если ты хочешь узреть его, постарайся, дабы все было исполнено правильно, поелику гнев сего Древнего ужасен.

Если Йог-Сотот удовлетворен твоими чарами и жертвой, он откроет перед тобой врата, через которые ты стремишься пройти. Сие проявится в воздухе, яко вихрь огня, раскручивающегося в длинный тоннель, уменьшающийся в бесконечности. Это и есть отверстый рот Йог-Сотота, и ты, проходящий через него, являешься извергнутой им блевотиной. Постарайся не задеть его Зубы! Младшие из охраняющих врата стражей известны как Зубы Йог-Сотота, ибо все сущие твари являются продолжениями его тела, и Зубы иногда кусают. Их нельзя гневить, когда ты минуешь охраняемые ими порталы.

Если Йог-Сотот пожелает, он может открыть врата от одного конца этой вселенной до другого, или от настоящего момента до любого мгновения в далеком будущем или в глубоком прошлом, или из низшего мира людей в высшие миры богов. Все перемещения открыты для Йог-Сотота, существующего во всех временах. Даже врата смерти не закрываются перед ним, ибо, произнеся определенные слова, зависящие от лунных фаз, опытный некромант может заставить мертвых восстать из своих составляющих сущность солей, и ходить, и говорить, и видеть. Все трансформации возможны для Йог-Сотота.

Ты можешь спросить, каково же подлинное обличье и форма этого великого Древнего, ежели сочетание радужных пузырей, являющихся, когда он призван, оказывается всего только его маской? Подлинный лик его сочетает в себе все возможные очертания, что существуют, существовали или будут существовать в веках грядущих. Тело его есть макрокосм, сочетающий в себе все миры и все планы бытия, прошлого, настоящего и будущего.

То, что видим мы, призывая его, является всего лишь иллюзией, которую он представляет нам, дабы мы получили объект, на котором можно сосредоточить свои мысли. Мы не способны увидеть Йог-Сотота таким, каким он подлинно существует, ибо не способны узреть его множественную протяженность. Мы и сами являемся Йог-Сототом. Каждое биение наших сердец отмечает прохождение врат во времени, которые мы проходим, дабы созидать из пустоты грядущее.

Его почитают как Все-В-Одном, или Одно-Во-Всем, ибо нет в этой вселенной и во всех других такого места, которое он ни занимал бы собой. Разве может любое путешествие иметь продолжительность для Йог-Сотота, если он находится там и здесь одновременно? Пожелав, он может открыть портал из любого места в любое, и путешествие между ними займет меньше мгновения. Так делали некоторые из Древних, нисходя из своих миров, что лежат дальше звезд, в наше земное захолустье.

Создания, населяющие невидимую нами странствующую звезду, называемую Юггот, почитают его как наивысшего бога и именуют Сверхединым. И хотя он содержит в себе все врата, каждый портал и каждый переход в этом мире и всех прочих мирах, его нет в материальном мире нашего бытия… он обитает вовне его. И чтобы он мог войти к нам, его нужно позвать через одни из собственных врат правильными словами и уместным жертвоприношением.

Целью этого бога необязательно является потребление жертвы, но он может поместить в нее искру собственной сущности, дабы со временем она росла, и выросла, и вышла наружу, чтобы стать его почитателем и слугой. Дети Йог-Сототa странны своим обличьем, ибо частью своей природы обязаны материнской земной плоти, но часть ее, унаследованная от отца, соответствует множественным измерениям пространства, завернутым друг на друга. Результат чудовищен для взгляда и настолько чужд для людского зрения, что на него и взирать невозможно.

Цель Йог-Сотота заключается в том, чтобы возвысить эту землю, которую мы населяем, из ее нынешнего падшего состояния и вернуть в область высшую, из которой она отпала эоны лет назад. Отчасти это может быть совершено заклинаниями детей сего Древнего, однако, прежде чем такое возвышение станет возможным, всю поверхность нашего земного шара надлежит омыть от жизни в купели живого огня. Очищение это переживут только те дети Йог-Сотота, которые обладают большей частью его природы, и совершится оно сразу, как только чада его приготовятся к испытанию.

Мы раскуриваем Северное Сияние

Лэрд Баррон

Лэрд Сэмуэль Баррон (род. в 1970 г.) – американский поэт и прозаик, значительная часть произведений которого написана в жанрах хоррора, нуара и дарк фэнтези. Является также главным редактором сетевого литературного журнала Melic Review. Проживает в пригороде Нью-Йорка. Детство и юность его прошли на Аляске в малообеспеченной семье. В начале 1990-х годов Бэррон трижды участвовал в многодневных гонках по Аляске на собачьих упряжках, работал рыбаком в Беринговом море. Лауреат премий Ширли Джексон, Кроуфорда, Старджона, Международной гильдии хоррора, «Уорлд Фэнтези», Брэма Стокера и премии «Локус». В 2011 году у автора вышел долгожданный дебютный роман «Инициация» (The Croning, Night Shade Books), а также повесть/роман The Light is the Darkness (в издательстве Infernal House) и ряд новых рассказов в антологиях. Вместе с женой проживает в Олимпии, штат Вашингтон.

Белый дьявол

Мальчишка проснулся ночью, однако ему хватило самообладания не пошевелить даже мышцей под одеялами из шкуры леопарда и яка. Не поворачивая головы, окинул взглядом скудно освещенную спальную ячейку. Факел потрескивал в своем расположенном в углу гнезде. Иней покрывал порог входной двери. Ветер теребил закрытое ставнями окно, внутрь проникал снег, пылью покрывавший подоконник.

В ногах его постели сидел или крючился на корточках незнакомец. Убийственный холод явно не смущал его. На нем был костюм от Братьев Брукс[10], к левому нагрудному карману пришпилена красная гвоздика. Коротко подстриженные черные волосы отливали полированным металлом. Его можно было назвать противоестественно привлекательным или же, наоборот, в высшей степени отвратительным. Он проговорил:

– Меня зовут Том. Привет, сынок. – Маслянистая кожа, глаза его и голос не были похожи на человеческие. Выглядеть и говорить так, как он, мог бы и оживший пластмассовый, в полный рост, манекен. – Сифу хорошо запугал тебя. Твоя проблема присуща всем приматам и заключается в том, что ты и есть примат.

– Кто ты? Ты друг Сифу? – Мальчишка был испуган. Жестокая дисциплина заставляла его скрывать страх. Он старался показать, что присутствие разодетого для садовой вечеринки соотечественника, уроженца одного из западных штатов, не смущает его. Только монахов-ассасинов и учеников-подростков пропускали внутрь храма, построенного на далекой, расположенной во внутренних Гималаях вершине, в сотнях миль от цивилизации и ее дьяволов – белых, цветных и прочих.

– Значит, я – Том. А Сифу Кун Фан – один из самых мерзких и злобных негодяев из тех, что ходили по дорогам этой планеты. И, конечно же, он – мой дорогой друг.

– Том, а как дальше… будьте добры?

– Том Мандибула.

– Рад познакомиться с вами, мистер Мандибула. Что привело вас в эту часть света?

– Некогда я был антропологом и служил султану. Мой господин, так сказать, прикован к постели. И теперь ищет развлечений равным образом в предметах существенных и пустяковых. К несчастью, султан бросил меня на этом подветренном берегу. Подобно ему я ищу свои удовольствия, малые и великие, когда подворачивается возможность.

– Не сомневаюсь в том, что вы – ценный слуга. И попали в такое положение по недоразумению.

– Нет, мой мальчик. Он бросил меня, потому что это было ему приятно. Вселенная часто устроена самым ужасным и деспотичным образом. Но пусть эти соображения не слишком беспокоят тебя. Ты забудешь наш разговор.

Мальчишка прикинул варианты и решил промолчать.

Том Мандибула улыбнулся, и рот его шевельнулся с жесткостью влажного пластика.

– Проходя мимо, я заметил у тебя свет. Пламя в ночи влечет к себе.

– Моя келья находится вдали от нахоженных троп.

– Я прохожу в ночи в обществе моих слуг. Мы пришли, чтобы воскурить Северное Сияние, чтобы изнасиловать Вендиго[11], растопить эскимосские иглу струями горячей, кровавой мочи. Чтобы видеть и видеть.

– Ну, вы слишком уклонились к востоку.

– Как уже было сказано, я шел по своему пути в другое место. Более холодное и более темное. Впрочем, я видал и еще более холодные и темные места.

– На Северном полюсе великолепно. Я ходил там на снегоступах.

– А не хотел бы ты догадаться, что я такое, сынок?

Мальчишка покачал головой.

Том Мандибула поджал губы и произнес, почти не шевеля ими:

– Я – убийца твоего бытия, и я намереваюсь сказать тебе кое-что. Сейчас ты не запомнишь эти слова, однако они укоренятся подобно жуткому семени в твоем юном и впечатлительном разуме. А теперь слушай внимательно. – Он произнес несколько слов, а потом опустился вниз, словно ударившийся вприсядку казак, после чего растаял, оставив после себя лужицу красноватых теней, растекавшуюся по полу.

Мальчишка поежился. Под шкурами он не выпускал из рук рукоятку своего кукри, который, следуя словам Сифу Кун Фана, вынудил разлучиться с головами две двадцатки людей, а потом смотрел на потолок, пока веки его не отяжелели. После чего он уснул, а утром, как и обещал ему Toм Мандибула, не помнил уже о визите незнакомца.

Встреча у обрыва Вулфолк

Братья Тумс возвратились домой, в долину Мид-Хадсон, в июне 1956 года после изнурительной зимы, проведенной в Храме Горного Леопарда. Зимы, посвященной гимнастике возле бездонных пропастей, a иногда над ними, обучению передовым методам отравления, требовавшим опробования ядовитых зелий на самих себе, технике приватных бесед и мастер-классу в области уловок, иногда включавшему покушение на убийство учащихся. Оказавшись в полной свободе от Гималаев в своих летних каникулах, Макбет и Дредерик решили насладиться жизнью на полную катушку.

Одетые в повседневные костюмы, пиджаки и при галстуках, братья погрузились в папашин вишневый, 1939 года, «Крайслер» с откидным верхом. Мак прихватил из кухни полторы бутылки виски «Гленротс 18». Дред свистнул блок «Олд Голд»[12] и третье или четвертое по степени привязанности папаши ружье для охоты на оленей. Берриен Лохинвар, седой легионер[13], а впоследствии дворецкий, не стал спрашивать, куда и почему. Он лишь безнадежно помахал рукой, когда автомобиль с мальчишками прорычал вниз по подъездной дороге, удаляясь в розовый с золотом кинематографический закат. Расплата может произойти – или не произойти – в зависимости от настроения миссис и мистера Тумс, когда они вернутся с отдыха в Монако. Отпуск родителей совсем не случайно совпал с каникулами мальчишек.

По дороге мальчишки заскочили в Финикию, чтобы подцепить пару официанток из забегаловки Жирного Дика – Бетси и Веру. Кавалеры девиц, грубые сельские работники, готовы были вздуть нахалов. Мак издевательски помахал в их сторону бутылкой виски «Гленротс». Мужланы возмутились грубым вторжением молокососов и несомненных маменькиных сынков, и Дред показал им винтовку. Селяне еще более разбушевались и напыжились. Дред выстрелил в неоновую вывеску Дика. Подпаски остыли.

Мак жал на акселератор «Крайслера» на всем пути до обрыва Вулфолк, постоянно прикладываясь к бутылке. Спиртное особого влияния на его способности вождения не оказывало. Оно всего лишь делало его более целеустремленным. Он довез всех четверых до места в целости и сохранности, после чего они разделились на пары и занялись другим делом. Но перед этим делом, во время и после него все четверо выкурили чертову уйму «Олд Голд» и опорожнили бутылки.

– Джезум Кроу[14]. – Блондинка Бетси привела юбку в порядок. – Сколько же тебе лет, малый? – Она прищурясь посмотрела на Дреда, словно бы впервые заметив его. – Скажи, хотя бы двенадцать тебе есть?

– С половиной. – Дред отдыхал в костюме Адама, наблюдая за тем, как струйка дыма, исходящая из его рта, утыкается в звездный потолок. Среднего роста и крепкий, он был более кудрявым и густоволосым чем его брат. – Маку четырнадцать.

– С половиной, – поправил Мак, чуть более высокий, чем Дред, чуть более ухоженный и куда более плотный и сильный, чем могло бы показаться с первого взгляда. Направив винтовку на Пояс Ориона, он нажал на курок. И промазал, впрочем, судить еще рано. – Есть претензии по качеству, дамы?

– Ну, все-таки нам хотелось бы это знать, – проговорила Вера, брюнетка.

– Положим, до встречи с нами вы топали прямо в пекло, – заметил Дред. – И даже хуже. Держу пари. У всех этих деревенских сифилис.

– И вши. – Бетси почесалась.

А Вера спросила у Мака:

– А как это вышло, что у вас, ребята, такой забавный англичанский говор? Что задергался? Ну разве так говорят?

Бетси же сказала Дреду:

– Ага! A как случилось, что выговор ваш меняется?

– Наша мать – египтянка, – пояснил Мак. – Она училась в Оксфорде. Я думал, что ее акцент уже изгладился.

– Так что, твоя мама – цветная? – Вера приподняла бровь.

– Мать – это всегда мать, – трезвым и холодным тоном ответил Мак.

По небу промелькнул метеор. За ним второй. Третий описал огненно-красную дугу под нижним сводом небес и рухнул на противоположной стороне долины за гребнем. БОООМ! Прадед всех громов прокатился над окрестностями. Красноватое зарево озарило горизонт. Сотрясение почвы заставило всколыхнуться деревья. К чести обеих работниц, ни одна из них не взвизгнула, пусть и они и прижались от страха друг к другу, сложив идеальные губки буковкой О.

Дред отсалютовал Маку.

– Отличный выстрел, техасец.

Мак глянул на часы.

– Спасибо метеориту.

Мальчишки торопливо оделись. Мак бросил Вере ключи и сказал, чтобы та оставила машину в Финикии, в гараже Нельсона. На клочке бумаги накатал их текущие координаты, дал ей телефонный номер, велел позвонить дорогому другу, Артуру Наварро, и пообещал пятьдесят баксов в случае успешного выполнения задания. Когда ночные бабочки с шумом отъехали в «Крайслере», Дред проговорил: – Брат, ты рискуешь, не стоит в такой степени доверять этим девицам. Папаша любит эту машину. Меня сделали на ее заднем сиденье.

Мак снял свои очки, чтобы протереть их. Покрасневшие глаза его слезились. Пожав плечами, он направился прочь.

– Эй! А как ты узнал? – окликнул его Дред.

– Артур велел мне сегодня ночью держаться возле обрыва, – ответил Мак, исчезая за кромкой. – Надо делать ноги. Такой фейерверк может привлечь к нам ненужное внимание.

– Чье же? Армии? Девок? Деда?

– Выбирай кого хочешь, но мы никого не хотим видеть.

Дред разочарованно взмахнул руками.

– А я-то думал, что мы забрались сюда, чтобы в ночь с пятницы на субботу всласть покуролесить и отдохнуть. А у тебя, видишь ли, высший мотив был припрятан в рукаве. – Ответа не было, он вздохнул и отправился следом за старшим братом.

Ты не Безумный Док!

Спуск потребовал доли умения скалолаза, а мальчишки еще не отдохнули. К счастью, помимо обязательных уроков скалолазания в Храме Горного Леопарда, они каждый год – с тех пор как их отняли от груди кормилицы – проводили каникулы в Швейцарских Альпах, в результате чего были опытными альпинистами. Мальчишки с шиком спустились вниз, заработав несколько ссадин из-за темноты, и потратили в два раза больше времени на пересечение заросшего травой поля и подъем на противоположный гребень.

– Мак, это у нас приключение такое? В меня кто-то будет стрелять? Или меня снова похитят? Запрут в чемодан и бросят в море? Или над нами ставят эксперимент с гормонами роста? А может, за нами гонится маньяк в полном снаряжении механического вервольфа? На мой взгляд, у нас как раз получается приключение.

– Эге, оно самое, – ответил Мак.

Посреди рощицы, образованной соснами и платанами, некоторые ветви которых еще тлели зеленоватым пламенем, оказалась неглубокая, заполненная дымом впадина. В середине кратера поблескивал металлом корпус какого-то отчасти ушедшего в грунт космического объекта.

– Ну, это, ясен день, не метеорологический воздушный шар, – заявил Дред. – И поскольку НАСА уже три года как не запускает ничего, кроме самолетов и ракет, на низкую околоземную орбиту, остается один вопрос: чей это спутник? Наш или их?

– Но это никакой не спутник.

– А что еще? Подожди-ка – Санта-Толедо! Значит, это чужой? Поздравь меня с Нобелем!

– Нобелевку не вручают за острый приступ идиотизма. Маленькие зеленые человечки не существуют, должен тебя разочаровать.

– Книга о внеземной жизни ни хрена еще не закрыта.

– Скажи ни хрена еще раз, и получишь по губам. Это наша штуковина, Дред. Фирма «Сворд Энтерпрайзес» проложила путь дальше любых спутников. Ты бы знал это, если бы удосужился прочитать научно-исследовательский отчет.

– Прости, но я слишком занят превращением собственного тела в совершенную машину для войны и любви. Я знаю только, что НАСА любит какую-то Нэнси.

– Поверь мне, избранный правительственный подкомитет прекрасно знает о ней. Кто, по-твоему, выхаркивает треть нашего исследовательского капитала? Когда дед говорит про иностранных инвесторов, он имеет в виду ферму в Лэнгли. – Мак раскурил сигарету и оперся ногой о камень. Подсвеченный красным дымок заклубился в стеклах его очков. – Согласно нашей программе X-R в 1952 году был разработан зонд дальнего действия NCY-93. Так что перед тобой Нэнси, парень, экспериментальный вариант, насколько я слышал.

– Наверно, это дед научил ее работать. – Дед был более известен миру под именем Данциг Тумс, патриарх Восточных Тумсов, затворник и промышленник, которому принадлежала основная доля международного конгломерата «Сворд Энтерпрайзес». Кроме того, он руководил исследовательскими работами в области космической техники.

– Гм-м-м. Мой компас взбесился.

– Мой тоже. – Мини-компас Дреда был прикреплен цепочкой к его швейцарскому армейскому складному ножу. Стрелка его лихорадочно вращалась. – Странно, так? Я бы ожидал, что она должна указывать на эту болванку, если что. Такая глыба металла должна создавать ложный северный магнитный полюс.

– Да. Странно. – Мак зажал двумя пальцами собственное запястье и подождал. – Учащенный пульс. Волосы стоят дыбом. Возможные слуховые галлюцинации, возможно, объясняются нытьем моего брата. Это объект генерирует сильное электромагнитное поле. Надеюсь, не ионизирующее.

– Галлюцинации? У меня нет никаких галлюцинаций. Во всяком случае, надеюсь на это. А может, и нет. Ты слышал тут что-то?.. Сосновые иголки трещат. Звук, похоже, нормальный. Значит, деревья горят, так?

– Сомневаюсь, чтобы ты был в состоянии уловить разницу после такого количества виски. Пошли-ка, ветер меняется. Не хотелось бы получить дозу радиации перед завтраком.

Они отправились против ветра и укрылись под навесом мертвых корней сосны. Дред не стал докучать брату расспросами относительно зонда, а также «Сворд Энтерпрайзес» – совершенно секретной космической программы, которую посвященные именовали экстратеррестриальной разведкой, сокращенно X-R. Мак отказывался говорить, когда не желал этого, и в данном случае стиснутые губы и сузившиеся глаза непосредственно указывали на то, что говорить он не хочет. Выражение это появлялось на лице старшего брата всякий раз, когда он сражался с углами, вычислениями и тревогами. Никто не волновался напряженнее Мака, если не считать, наверно, папаши. Дред курил и пытался прикинуть размеры зонда по величине тормозной дорожки и выступающей части аппарата.

Наконец, Артур «Майло» Наварро явился за ними и избавил братьев от фатального созерцания собственных пупов. Семейство Наварро не было столь же состоятельным, как Тумсы. Луис, отец Артура, возглавлял инженерную корпорацию «Сворд Энтерпрайзес» и посему был наделен существенной мерой средств и привилегий. Артур с отличием закончил колледж Грейвса. Теперь он намеревался на год оторваться от своих наук, попутешествовать по Европе, поработать с коллегами из Норвежской академии наук, после чего приступить к написанию докторской диссертации. Его восемнадцатый день рождения приходился на август, и братья Тумс обещали ему бурную вечеринку в качестве преамбулы к заморским приключениям.

Мак обращался к нему за помощью в тех случаях, когда нуждался в больших мозгах или в божественной мускулатуре. Вполне возможно, что Артур был самым смышленым парнем во всем штате Нью-Йорк. Трудно было сыскать парня умнее за пределами кружка его друзей и приятелей – он напоминал танк «Шерман» в своем обыкновенном мундире: джинсы от Кархарта[15] (без куртки), и солдатские ботинки. Низколобый обладатель массивной челюсти и шеи, мрачный и неразговорчивый, он идеальным образом исполнял роль тупого болвана. И только немногим удавалось осознать, что на своем жизненном пути им довелось столкнуться с юным гением, а не профессиональным боксером. Притом что он был не скор на гнев, довести его можно было очень просто – крикнуть: «Ты не Безумный Док!» – Артур коллекционировал всякий журнал и комикс, записывал каждую радиопостановку, в которой присутствовал этот бульварный персонаж. Однажды он даже попытался составить бронзирующий раствор. Лица, обладающие здравым смыслом хотя бы на йоту, не заметили фиаско.

– Привет присутствующим на месте катастрофы! Добрая давалка известила меня о том, что пара олухов опять попала в затруднительное положение. – Артур тяжелым шагом вступил на лужайку, его сопровождали двое из пяти младших братьев, Роналдо и Джерард, а также слуга Каспер, по слухам, перековавшийся коммандо ваффен-СС. Члены спасательного отряда были облачены в отражающие защитные костюмы и несли в руках ящички с приборами и инструментами. Артур немедленно распаковал дозиметр и старательно обошел место происшествия. Потом снял шлем и обследовал выглядывавшую из земли часть корпуса.

– Чисто. – И отдал приказ компаньонам. Каспер и оба мальчика с криками и лопатами приступили к делу и скоро расчистили широкую полосу гладкого и обожженного металла.

Мак и Дред спустились вниз и присоединились к общей забаве.

– И что ты думаешь об этом? – спросил Мак. Относительно высокий и крепкий юноша, он казался ребенком рядом с Артуром Наварро.

– Думаю, что нужно смотаться, прежде чем дойдет до беды, – проговорил Артур.

Дред взволнованно вздохнул.

– Скажи, ради бога, кого мы ждем?

– Должно быть, армейских, – предположил Мак.

– Я думал, что ты не знаешь!

– Не знаю. Но делаю разумное предположение.

– Не уверен в том, что здесь замешаны военные. По чести говоря, не уверен ни в чем. – Артур открыл крышку ящика с инструментами и выбрал профессиональную ручную дрель. – Я всю ночь следил за каналами. Зонд этот спроектирован так, чтобы избежать обнаружения радаром. Ни полслова от армии или ВВС, что означает, что стелс-система функционировала великолепно. Однако они действуют. Двадцать минут назад Роналдо засек треп на аварийной частоте.

Он кивнул братцу, кротко улыбнувшемуся сквозь ручейки пота.

– Сперва я подумал, что во всей истории замешан Лабрадор. Парни из «Циркона» выкрали целую кучу наших технических достижений и увели достаточное количество светлых голов, и потому они вполне могли располагать кодами, позволяющими проследить движение этого милого малыша. – Он вставил в патрон сверло длиной с его собственную руку и нажал на пуск. Мотор заверещал. – Однако в «Цирконе» не имели ни малейшего представления. Установка, которую прослушивал Рон, не сумела заметить зонд – «Циркон» перехватил тайный сигнал по обходному каналу от какой-то совершенно непонятной инстанции. Абсолютно мне неизвестной. Соперничающей корпорации, ЦРУ, деревенских радиолюбителей, кого угодно.

– Шикарно, – воскликнул Мак, взводя затвор винтовки. – А как насчет моего деда? Конечно, делом занимается прежде всего X-Р?

– Мы разыскиваем не Нэнси. По двум причинам. Во-первых, она должна плюхнуться в Атлантику – в соответствии с планом полета. Во-вторых, запуск отложен до 11 июня.

– Эй, не вешай трубку! – проговорил Дред. – То есть до следующей недели! А это значит, что зонд был запущен раньше срока и втайне. Подожди, подожди-ка… если только мы не говорим о нескольких аппаратах. Череп разваливается.

– Нэнси никто не запускал. У «Сворд Энтерпрайзес» ресурсов больше, чем у самого бога, однако даже мы не можем позволить себе разработку нескольких космических ракет подобной сложности.

– Отлично. Значит, этот вариант невозможен.

– Совершенно верно. Отойдите-ка, друзья. – Артур нацепил на глаза сварочные очки. Он рассверлил рядок заклепок, заменил сверло и вынул болты. Снял небольшую пластину, под которой оказались печатная плата и переключатели, которыми он принялся щелкать в различном порядке, пока где-то внутри зонда не прозвучал тревожный сигнал, и на корпусе откатилась назад овальная крышка шириной в ладонь. Запустив руку в лабиринт проводов, Артур извлек из него пару трапецеидальных трубок длиной примерно в ярд каждая, изготовленных из прозрачного стекла, прошитого черными завитками и блестками.

Каспер завернул трубки в огнеупорную ткань. В просветы между ветвями пробивался рассвет, и его холодный красноватый свет по непонятной причине встревожил Мака.

– Пора делать ноги, – проговорил он, как только были убраны все инструменты.

– Да, пора становиться на крыло, – отозвался Дред, – не могу справиться с мандражом.

Большой Бен

Компания протрусила четверть мили до того места, где их ждал двухтонный сельский грузовик с брезентовым верхом, в который погрузились все. Каспер вел машину через подлесок и заросли бумажной березы, сосны и тутовника, пока не выехал на грунтовую дорогу, тянувшуюся по дну долины и выходившую в конечном счете на шоссе. Все сошлись на том, что трофей следует доставить в дом Мака и Дреда. Ни одно другое место, кроме штаб-квартиры корпорации, не предоставляло большей безопасности, но обращаться туда следовало в последнюю очередь, поскольку доктор Боул и глава службы безопасности Нейл потребуют объяснений.

Каспер объехал Розендейл стороной и выбрался на тайную дорогу, тоннелем прорезавшую хребет Шавангунк и выходившую к огромному старому амбару (служившему клубом мальчишкам), находившемуся на заднем краю земельного участка Тумсов. Внутри амбара находились мастерская, лаборатория, компьютер и подвальный склад. Над крышей торчала антенна. Сарай, обшитый снятыми с боевого корабля броневыми плитами и снабженный тридцатикиловаттным дизель-генератором, выглядел как перспективный командный пункт.

– Друзья мои, я совсем ничего не понимаю, – заявил Дред.

– Ты в стельку пьян, – отозвался Мак.

– И ты тоже, братец.

– Никто из нас не знает подробностей, – проговорил Артур, глянув на Мака. – А ты заметил, какие тонкие здесь кристаллы? Полученные в геокамере. Спроектированные и выращенные особым образом. Я видел эти трубки, когда их помещали в главный компьютер. Извлеченные нами были вполне зрелыми, когда инженеры устанавливали их в Нэнси. А это значит то, что сейчас они должны оказаться полнее и тяжелее. Потом есть еще такая вещь, как состав. Обесцвечивание материала свидетельствует о насыщении его информацией.

– Видел. Но понять трудно. Ошибка…

– Систему проектировал мой отец. Его схематика безупречна. Я подробно изучал ее. Помести эти трубки под микроскоп, и я докажу, что ты вправе доверять своим лживым глазам.

Страдание, написанное не лице Мака, сделалось еще более горьким.

– Согласно расчетам, во время восемнадцатимесячного полета аппарат должен был, ну должен еще – совершить облет Плутона и вернуться обратно. Выглянуть из-за края нашей планетной системы и окунуться в пустоту. Даже если Нэнси без перерыва снимала информацию со всех расположенных на борту датчиков и камер, кристаллы располагают достаточной емкостью для того, чтобы функционировать в течение многих десятилетий. Насыщения не должно быть. И то, что оно обнаружено, выходит за пределы постижимого.

– Именно так, мастер Макбет. И какой же вывод вы можете сделать из этих фактов?

– Вижу два невероятных следствия. Первое гласит, что Нэнси каким-то образом нарушила теорию относительности и совершила путешествие со скоростью, большей скорости света… перемещаясь при этом во времени. Второе свидетельствует о том, что, невзирая на очевидный парадокс, она провела в пути много дольше, чем следует из расчетов наших ученых.

– Эврика, – сухим тоном проговорил Артур. – Судя по расходу ячеек памяти, этот зонд путешествовал за пределами системы несколько столетий.

– Изложено прямо и разумно. Однако я отказываюсь принимать эту гипотезу.

– То есть?

– Мне не нравятся следствия из нее. – Мак похлопал по массивной лапе своего друга. – И по этой причине ты производишь умственную работу, а мы гипертрофированно реагируем на нее. Убеди меня, Арт. Изложи свою мысль приемлемым образом.

– После того как я сам смогу убедиться, что это так.

– Подожди-ка, парень, – обратился к Артуру Дред. – То есть вы не следили за Нэнси?

– Как всегда. Мой телескоп и радиоприемник много мощнее тех, которые можно отыскать в обычных домах. Но несмотря на это, найти Нэнси было в статистическом отношении более трудно, чем найти среди прочих отдельную песчинку на песчаном пляже. Я выбрал неортодоксальную стратегию. Чуточка интуиции, капелька удачи, и все сошлось.

– Но если посадка должна была производиться в океан, я не понимаю твою идею. Ты предложил Маку провести нынешнюю ночь рядом с долиной Вулфолк, и тут, бабах, Нэнси валится с неба почти на наши головы. Что отсюда следует? И кстати, почему бы нам не отвезти эти кристаллы в штаб-квартиру? Нейл, конечно же, задаст нам хорошую трепку. Но у деда глаза вылезут на лоб. Нам выдадут награду за то, что мы обнаружили зонд раньше Лабрадора и прежде, чем какие-нибудь загадочные злодеи стырили ее.

– Если рассматривать твои вопросы в обратном порядке – обращаться с этой находкой в штаб-квартиру еще слишком рано. Существуют некоторые… сложности. Что касается того, каким образом мне удалось предсказать место падения – Малый Бен предсказал пять областей входа. Долина Вулфолк оказалась наиболее вероятным местом.

– Ты имеешь в виду Большого Бена? – Мак снял очки. – Арт, прошу тебя, скажи мне, что на этот раз ты не свистнул снова пропуск своего отца.

Имя Большой Бен носил суперкомпьютер, разработанный учеными и инженерами «Сворд Энтерпрайзес» и за последние семьдесят пять лет доведенный ими до совершенства. Основной блок его занимал внушительное подземное помещение, расположенное под штаб-квартирой корпорации в Кингстоне, Нью-Йорк. Доктор Аманда Боул, директор научно-исследовательского отдела и доктор Наварро довели ББ до той точки, когда машина превратилась в подобие искусственного интеллекта. Большой Бен, запатентованный концерном «Сворд Энтерпрайзес», как многие из прочих его технических достижений, работал внутри изолированной сети. Дед и доктор Боул самым жестким образом ограничивали доступ к компьютеру. И в случае явления незваных гостей (промышленных шпионов, иностранных диверсантов и любопытных подростков) охране подземелья было указано сперва стрелять на поражение, а объяснения спрашивать потом.

– O боже, – проговорил Дред. – У охранников нет чувства юмора. Оно у них основательно запылилось.

– Или даже хуже. – Артур загадочно ухмыльнулся. – Доктор Боул поклоняется евгенике, и добровольцев у нее не хватает. Нет, про Малого Бена. Потерпите немного, и я все покажу.

Мак посмотрел на Артура и его команду, уже выгружавшую из грузовика разнообразное оборудование и приготовлявшую его к использованию. – Чтобы извлечь из Нэнси информацию и должным образом обработать ее, необходим интерфейс. Наш компьютер слишком примитивен для столь тонких работ.

– Приготовьте темную комнату. Я настрою голографический проектор, чтобы доставленную Нэнси информацию можно было рассматривать в трех измерениях. Что касается сличения, интерпретации и отображения накопленной информации… вот. – Артур открыл металлическую коробочку и извлек из нее алмаз. Камень длиной в три дюйма сверкал темным огнем, словно полированный оникс. – Друзья мои, перед вами МБ – крошечная частица интеллектуальной коры Большого Бена. Так сказать кусочек его мозга. И с вашего любезного разрешения я вставлю его в ваш компьютер и запущу процесс диагностики.

– О боже. – Дред побледнел и сделал шаг назад, словно бы сама возможность случайно прикоснуться к этому предмету наполняла его ужасом. – Вау, Нелл Белл. Я этого не видел… ты утащил Большого Бена из подземелья?

– Нет, никакой драмы. Это всего лишь фрагмент – я взял с собой в подземелье стамеску и отломил кусочек, пока Большой Бен совершал свою ежевечернюю процедуру отхода ко сну. Никакого ущерба ББ не претерпел, и кусочка никто не хватится. Обломки откалываются каждый день. Более того, органо-кристаллическая структура ББ возместит ущерб за считаные дни. Так что перед вами Малый Бен.

Дред покачал головой, изображая высшую степень негодования.

– Не понимаю, каким образом все это помешает содрать со всех нас шкуру живьем. Ты говоришь, что… Малый Бен предсказал области входа. Но разве этого же самого не мог сделать одновременно и Большой Бен? Он мог известить доктора Боул или доктора Наварро о том, что кто-то подключился к нему. Или намеревается это сделать…

– Вся штука в том, – проговорил Артур, – что все искусственные интеллекты мыслят рудиментарно и крайне буквально. Надо задавать правильные вопросы. Я выкрал Малого Бена несколько недель назад и скажу вам, ребята, что расспросил его о многом. И среди бесчисленных возможных вариантов числилось аномальное событие во время полета зонда.

Мак скрипнул зубами и вздохнул.

– Пропадем ни за грош. Если об этом узнают на юге, нас всех расстреляют. Или, может быть, отправят в газовую камеру?

– Или чего похуже, – заметил Дред.

Артур ответил:

– Давайте успокоимся и не будем понапрасну волноваться. Советую вам отдохнуть, расслабиться и, безусловно, принять ванну. От вас, ребята, разит перегаром и дешевыми шлюхами.

Дред обнюхал Мака.

– Он прав. Разит. Ффу.

Берриен встретил обоих молодцов сразу за дверью черного хода. Он скрестил руки и ухмыльнулся, внушительный даже в белой вечерней рубашке и пиджаке.

– Доброе утро, джентльмены, – проговорил он, блеснув золотыми коронками на уцелевших зубах. – Провели вечер в борделе или в питейном заведении, не так ли? Отправляйтесь по своим комнатам и постарайтесь при этом не испачкать пол. Милдред уже готовит ванны. Завтрак через тридцать минут.

– Спасибо, Берри. Но я намереваюсь пропустить завтрак и сразу на тюфяк… – проговорил Мак, попытавшись проскользнуть мимо.

Улыбнувшись, Берриен похрустел расплющенными костяшкам пальцев. Алые буквы, вытатуированные на правой, складывались в слово БОЛЬ. На четырех пальцах левой значилось ЖУТЬ. По слухам, идея принадлежала замечательному актеру Роберту Митчему[16].

– Джентльмены, позвольте мне повторить повестку дня. – Пункты ее он отмечал, зажимая растопыренные пальцы в кулак. – Ванна. Завтрак. Через тридцать… – уверяю вас, наш шеф-повар Бланкеншип превзошел себя самого. И не засирайте полы, которые девушки под руководством Кейт натирали целых два часа. Сегодня я еще никого не убил, однако на часах всего четверть десятого. Вопросы есть?

– Даже представить себе не могу, – ответил Мак. Храбрый как лев, он прекрасно знал, что испытывать терпение дворецкого не стоит.

– И я тоже, – согласился Дред. – Умираю от голода!

Берриен проводил взглядом своих подопечных, постаравшихся улизнуть как можно быстрее.

– Трудно сказать, какую глупость вы снова затеяли. Остается только надеяться на то, что ваш отец наконец преодолел вполне понятное желание разделаться хотя бы с одним из вас.

Братья привели себя в презентабельный вид, плотно позавтракали, попутно уклонившись от ответа на пару-тройку вопросов, предложенных дворецким, и, наконец, рухнули в собственные мягкие как пух постели, чтобы недолго вздремнуть.

Смерть от тысячи ран

Мы курим Северное Сияние. Мы курим северное сияние, и ты тоже будешь его курить.

Рыкнул Фенрир, оскалился Волк. Деревья облетели, согнулись. Опять Тунгуска. Рык исходил из пещеры, расположенной в каньоне на поверхности планеты, находящейся вдали от всех известных звезд, и рябью понесся вперед, черня и оскверняя пыль, газ, лед… все, к чему он прикасался. Только не вой, а рык горна в руках бога…

– Просыпайся, чертов соня! – Берриен схватил Мака за воротник пижамы и тряхнул. – И в какую дрянь вы, маленькие поганцы, вляпались на сей раз?

– Надеюсь, что вопрос риторический. – Мак прищурился, чтобы сделать зрение четким.

– На кухне вас ждет штурмовик наци. Компанию ему составляет мистер Бланкеншип. Возможно, этому есть какое-то объяснение. – За плечами Берриена и реформированных нацистов скрывалось долгое и бурное прошлое, в подробности которого было посвящено только высшее руководство.

– В самом деле.

– Молись всем богам, которым ты поклоняешься в Храме Горного Леопарда, чтобы я нашел твое объяснение удовлетворительным. И предупреждаю – только чрезвычайно сомнительная причина может оправдать присутствие в этом доме герра Каспера, живым и не истекающим жизненно важными флюидами.

– Откровенно говоря, я разделяю ваш пессимизм, – проговорил Мак. – И по этой причине не намереваюсь ничего объяснять. – Ускользнув из-под лап дворецкого, он рванул в сторону кухни по просторным коридорам особняка, бросив через плечо: – Дред, бери ноги в руки! Берри вышел на тропу войны! – Быть может, брату, если он проснулся вовремя, удастся избежать ареста, как знать.

Каспер, в черном полевом плаще, кожаных брюках, заправленных в до блеска начищенные высокие ботинки, отставил в сторонку чашку чая, который налила ему одна из служанок, и стал навытяжку. – Герр Тумс. Быстро в сарай. Герр Наварро находится в ужасном состоянии.

Наполненный предчувствием несчастья, Мак распахнул настежь кухонную дверь и бросился со всех ног. Он оказался на месте в тот самый момент, когда Артур, обнаженный по пояс и забрызганный кровью, запустил большие пальцы в глаза Роналдо и далее в его мозг. Лицо молодого ученого оставалось неподвижным, как деревянная маска, пока он убивал своего брата. Труп Джерарда лежал рядом – среди обломков приборов, из которых еще сыпались искры. Бесстрастный механический голос компьютерного терминала твердил: Аварийная остановка. Артур Наварро, прошу остановить процесс. Перезагрузка через тридцать секунд.

– Майн Готт, – проговорил Каспер полным ужаса и восхищения голосом. – Я не знал…

– Стреляй, Каспер, – выкрикнул Мак. – Стреляй в коленную чашку, скорей, ради бога.

Каспер достал свой «глок», шагнул вперед, хладнокровно прицелился и выстрелил. Он успел выпустить три пули, прежде чем Артур, одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние, одним ударом перебил его руку, и, ухватив за запястье, швырнул старого солдата в стену – в лучшем стиле СС, практиковавших подобное обращение с детьми. Металлическая перегородка загудела под ударом, Каспер упал, и из всех отверстий его тела хлынули на пол внутренности.

Босой, в одной пижаме и безоружный, Мак не преувеличивал собственные шансы выстоять в рукопашной схватке со своим приятелем, впавшим в состояние берсерка. Ловкий, как цирковой акробат (благодаря годам унижений, перенесенных от Сифу Кун Фана), он отскочил в сторону, уцепился за нисходящую балку и подпрыгнул на десять-двенадцать футов, как только Артур попытался ухватить его за лодыжку. Стропила как будто бы предоставляли надежное убежище для того, чтобы пересидеть опасность, – но только до тех пор, пока Артур не сорвал с болтов рабочий верстак и не швырнул в него. Мак перебросил свое тело на руках в другое место, снаряд просвистел мимо и ударился о балку.

В помещение ворвался Берриен с двустволкой 10-го калибра. Артур бросил на него яростный взгляд, неспешно согнулся и рухнул. Кровь хлынула из пулевых ран, расположившихся аккуратной группой на его животе. Немец явно не прохлаждался в доме, раз дело дошло до стрельбы.

– Ох, Артур! – Спрыгнув на землю, Мак опустился на колени возле своего друга и попытался зажать раны руками. – Потерпи, друг. Мы тебя заштопаем.

– Скверные раны, – проговорил Берриен, опуская ладонь на плечо Мака. – Этот парень – не жилец!

– Берри, ты вел себя в моей спальне недопустимым образом. Принеси аптечку. Артур поправится.

Веки Артура дрогнули. Белки его глаз словно подернулись синим ледком. На какое-то мгновение зрачки его исказились, превратившись в некое подобие кривой звезды, а затем снова вернулись к нормальному виду.

– Он прав. Я конченый человек. Послушай… ты слышишь их? Ты слышишь эти флейты, Мак? Я сперва услышал, а потом увидел. Увидел султана демонов, украшенного красными звездами.

– Тихо, приятель. Успокойся.

– Этот жуткий звук…

– Да, жуткий, – согласился Мак, припоминая частицу кошмара, который он переживал, прежде чем Берриен не разбудил его. Пронзительный, громовой скулеж…

– Мак, я видел его… Малый Бен спроектировал меня… Я был там, в центре того красного пятна… Принцип причинности, понимаешь? Нельзя нарушить законы физики. Но трубы… – Каждое слово с трудом давалось Артуру, он задохнулся. – Я не хочу возвращаться туда.

– Ты никуда не возвращаешься.

– Боги. Ты слышишь это? – Артур уставился куда-то вверх над головой Мака, и выражение на лице его переменилось. Кровь хлынула из его рта, и он умер.

– Бедняга. – Берриен отодвинул в сторону аптечку, которую принес с собой.

– Возвращайся домой. Держи оборону, а я улажу все это.

К чести его, дворецкий не ухмыльнулся.

– И что я должен сказать родителям – твоим и Артура?

– Никто не знает, что он провел ночь с нами. Черт, родные не хватятся его и братьев еще день или два. Так что пока молчи. Пока. Помолчи малость.

– Возможно, следует поставить в известность мистера Нейла и мистера Хейла. Ситуация из области безопасности… – названные Берриеном люди возглавляли службы безопасности и разведки «Сворд Энтерпрайзес».

– Прошу тебя, Берри.

– Благоразумие, доблесть и так далее. – Берриен сдержанно поклонился и отбыл.

Вторичная перезагрузка матрицы, сто процентов, сообщил невыразительный голос компьютера. Дублирование начато. Функционирование восстановлено.

Мак посмотрел на дымящийся компьютерный терминал. Прошло несколько мгновений, прежде чем он осознал, что голос доносится из граненой ониксовой пластины, лежавшей на полу, куда она, должно быть, свалилась во время царившего здесь хаоса. И произнес:

– Привет?

Здравствуй, Макбет Tумс. Ты прошел авторизацию. Мы можем свободно общаться.

– Малый Бен?

Малый Бен звучит несколько покровительственно. Зови меня Беном.

– Очень хорошо, Бен. Но каким образом мы общаемся? – Мак однажды спускался в подземелье к Большому Бену и слышал, как доктор Наварро и доктор Боул разговаривали с Машиной (сростком кристаллов высотой в пятнадцать этажей, шириной в городской квартал, и Господь один ведает, на какую глубину вкопанный в скальное ложе), и посему немедленно оправился от первоначально овладевшего им удивления. Ученые «Сворд Энтерпрайзес» относились к Большому Бену едва ли не с религиозным почтением, скорее предназначенным оракулу, чем мощному компьютеру. Однако умещавшийся в кармане камешек подобной трепетной аурой не обладал.

Я модулирую электромагнитный ток[17], чтобы воспроизвести человеческую речь.

– Что произошло? Что именно увидел Артур, что это лишило его рассудка?

Гипотеза: Артур Наварро соединился с данными из блока памяти NCY-93. И в результате этого испытал нервный приступ. Сильная травма привела к психотическому надлому.

– Природа нервного приступа?

Неизвестна. Информация недостаточна или испорчена. Очевидно, моя матрица претерпела повреждение одновременно с приступом, поразившим Артура Наварро. Сорок восемь секунд внутренней памяти в реальном времени сейчас недоступны. Файлы, связанные с информацией, доставленной NCY-93, сейчас недоступны. Характер повреждения предполагает перегрузку. Молекулярное дублирование позволило восстановить мое функционирование. Артур Наварро не был снабжен подобной защитой.

– Артур упомянул причинность, а потом выразил сильное желание, чтобы я уничтожил остатки полезной нагрузки Нэнси. Экстраполируй.

После долгой паузы Бен произнес: Информации недостаточно. Рекомендую обратиться за советом к ведущим специалистам «Сворд Энтерпрайзес» – доктору Боул, доктору Брейвери или доктору Наварро.

– Отлично. Я приму эту рекомендацию на рассмотрение. – Мак ощутил укол недоверия – неужели искусственный интеллект может лгать? Он привык замечать фальшь, чему нетрудно было научиться в доме Тумсов. Интонация Бена смутила его. – Бен, усни. – Он сунул Машину в ее футляр и закрыл крышку. Большой лабораторный компьютер, похоже, погиб безвозвратно. Он заглянул в темную комнату, которую Артур переоборудовал в небольшой театральный зал. Свет лазера с компьютерного терминала, проходя сквозь отверстие, падал на установленные вертикально на постаменте трубки. Вся закодированная в них информация была дешифрована Беном и представлена в виде голографического изображения. Теперь кристаллические трубки были разбиты, осколки их разлетелись в разные стороны, впрочем, Мак заметил довольно крупный кусок и сунул его в карман своей ночной пижамы, чтобы люди доктора Боул постарались извлечь из него какой-нибудь жизненно важный ключ к произошедшему.

Расхаживая по темной комнате, он представлял себе Артура, стоящего в пустоте, среди рассеянных звезд, не отводя глаз от постепенно растворяющихся очертаний солнечной географии. Что услышал он: рык волка или зов гигантского рога в руках титана? Какое зрелище, какое откровение сумело растерзать ум молодого ученого? Конечно же, не такое банальное зрелище, как внешний вид карлика Плутона.

Вошедший Дред охнул при виде кровавой сцены и прикрыл рот ладонью.

– Мак…

Тот принялся излагать свою краткую версию, и, по мере того как он описывал недавние события, последствия их в куда большей полноте озарили его.

– Ты в порядке? – Маку не нравилась отвисшая челюсть и выпученные глаза младшего брата.

– А? Д-да. – Дред кивнул и отвел взгляд от трупов, после чего мужественно улыбнулся. – Видел и похуже. Мы-то с тобой еще и не такое видели, так?

Мак открыл шкафчик, достал из него дешевый спортивный костюм, какую-то обувь и переоделся. Он представил себе Храм Горного Леопарда и те ужасы, которые им приходилось переносить каждую зиму, после того как ему исполнилось девять лет. Сифу Кун Фан называл свою программу обучения несовершеннолетних учеников Смертью от Тысячи Ран. Один из троих студентов непременно погибал, часто в результате хитроумнейших и коварных ловушек. Лишения, голод, драки не на жизнь, а на смерть, отравленные пирожки из рисовой муки – в продутом ветрами студеном храме, расположенном на одной из гималайских вершин, делавшем ситуацию еще хуже.

Взяв себя в руки, Дред произнес:

– Причинность? Законы физики? В подобные мгновения я всегда жалею о том, что не уделял достаточно внимания науке. Подумаем лучше о том, что делать дальше. Берриен уже вскрывает вены. Мысль о том, как отреагирует отец, повергает меня в дрожь. Надеюсь на то, что ты придумаешь какой-нибудь план, иначе мы точно спеклись, как гусь в духовке.

– Я придумаю план. Обещаю тебе.

– Ну, будь суперхорошим мальчиком.

– Ах, Дред, это не моя специальность. Возможно, настало время войти в логово льва и вывести деда на арену.

– Он может оказаться в убийственном настроении. Вспомни жуткую участь кузена Брюса…

– Дед всегда находится в убийственном настроении. Брюс определенно наткнулся на него в плохой день.

И тут зазвонил висевший на стене телефон.

Гора Даркманса

Мак ответил:

– Берри…

– Доброе утро, Макбет, – проговорил Кассиус Лабрадор, главный управляющий концерна «Циркон Анлимитед» и самый опасный соперник «Сворд Энтерпрайзес». Голос его потрескивал – как у родителей, когда папа и мама говорят из-за моря по ненадежной линии. – Предлагаю переключиться на видеосвязь.

– Даже так? Нужна была храбрость, чтобы ставить «жучки» в моей недвижимости. – Уже произнося эти слова, Мак оглядывался по сторонам, разыскивая скрытые микрофоны и камеры.

– Сейчас существенно только время. Воздержимся от скучных расспросов. При всем мраке сегодняшнего дня приближаются еще более ужасные события. Однако самый жуткий исход, возможно, еще удастся предотвратить.

– Слушаю вас, мистер Лабрадор.

– Я все скажу. Для начала – тебе грозит смертельная опасность. Агенты врага знают, что вы извлекли некие компоненты из NCY-93. Рано или поздно они нанесут вам визит.

– Пожалуй, я рискну жизнью и останусь на месте. Ни одна из ваших крыс не посмеет напасть на наш дом. Это война.

– Корпорации не участвуют в этой войне, сынок. За исключением моей, а я только хочу помочь. Эти люди – религиозные фанатики, поклоняющиеся неземному владыке, которого они называют Азатот, Демон-Султан. Они не признают договоров.

– Фанатики? Круто. Азатот – это что-то знакомое.

– Полный указатель богов содержит тридцать тысяч имен. Он присутствует там под несколькими. И тебе остается только одно – как можно скорее выметаться из дома и встретиться со мной возле Даркманс-хенджа. Мы обсудим кое-что под флагом перемирия.

– Обсудим, ха! Отличный способ прикрытия… назовете условия шантажа?

Лабрадор усмехнулся.

– Едва ли. Я намереваюсь предложить вам информацию относительно вашего затруднительного положения, куда более сложного, чем это может показаться. Информация предоставляется бесплатно и без условий.

– То есть мы должны предать себя в ваши руки? Мечтайте далее, сэр.

Дред, ориентируясь по произнесенной Маком половине разговора, произнес:

– Лично я не имею никакого желания оказаться под пыткой, в заключении или стать объектом эксперимента. Еще раз.

– Выбирать вам, Макбет. Оставайтесь у себя дома и ждите, пока не приземлятся эти ребята. Если вас не прикончат фанатики, это сделает ваш дед. Он любит находить козла отпущения. Но если мы встретимся у хенджа, я окажу вам всю помощь, которая в моих силах. – Трубка умолкла.

Ругнувшись, Мак обратился к Дреду:

– Лабрадор утверждает, что располагает ценной информацией, имеющей отношение к нашей ситуации.

– «Циркон» подсоединился к нашей домашней линии. Негодяи.

Око за око.

– И мы едем на эту горку… на пикник? – Дред прищелкнул пальцами. – Всего-то?

– С учетом всей недавней истории я склоняюсь к мысли, что сделанное им предложение не подразумевает обмана. И хотя мне неприятно признавать это, o Лабрадоре можно сказать, что он скроен из другой ткани, чем папа и дед. Он держит свое слово. – Мак отпер огнестойкий сейф и достал оттуда пачку денег, паспорта, автоматический «люгер» и клавиатуру. Распределив все предметы и чехол с Беном по двум рюкзакам, он перебросил один Дреду и торопливо направился к двери.

Подсобный гараж располагался сзади сарая, вмещая два джипа, машину техпомощи, пикап, «Лендровер» и легкий сельскохозяйственный самолет. Мальчишки запрыгнули в «Лендровер» (особым образом переделанный лучшими механиками «Сворд-моторс» для повышенной проходимости), и Мак нажал на газ.

Остановившись у забора, ограждавшего владения, он набрал код на клавиатуре. Посланный сигнал замкнул реле контура, управляющего подрывом заложенного под сараем на подобный случай заряда. Сарай обрушился без особого шума, однако земля под колесами вздрогнула. Над руиной вспыхнули языки пламени, повалил дым.

– Ну, теперь папа точно захочет убить нас, – заметил Дред.

– Боюсь, что ему придется придерживаться избранной нами линии. – Переключив передачу на «Ровере», Мак по прямой покатил в сторону Кэтскиллс, следуя тележным колеям, пешеходным тропам и не огибая попадавшиеся на пути заросли. Большую часть следующего часа Дред вопил. От чего – страха или восторга – так и осталось невыясненным.

Заброшенная горняцкая дорога, которая на старых картах именовалась Красной тропой, виляя, вела их к горе Дарманса. По правую сторону от автомобиля поднимался гранитный утес, едва не втыкавшийся в лес возле двери водителя. Мак жался к скале, обдирая краску с двери Дреда. Старший из братьев Тумс не ощущал никакого волнения. Несколько недель своей короткой жизни он провел в Боливии, перегоняя грузовики, груженные награбленными в джунглях артефактами по страшной дороге Юнгас[18].

Скоро дорога расширилась и выровнялась; на первой же развилке Мак свернул налево. Проехав сквозь сосновое редколесье, он остановился на прогалине, плавно поднимавшейся к вершине. Это и был хендж Даркмана, нейтральное место переговоров между Тумсами, Лабрадорами и прочими могущественными семействами и организациями. В таковом качестве поляна эта служила поколениям за поколениями. Природа, всегда стремящаяся избавить свои обители от одомашнивающей руки человека, укрыла древний хендж разбросанными валунами, густыми кустами и мхом. Доктор Соуза утверждал, что хендж этот соорудила культура, много старшая культуры племени Сенека и поклонявшаяся богам в пещерах Сумеречной горы, как родная сестра похожей на Таинственную гору, что находится в штате Вашингтон, в географическом и мистическом отношениях являясь объектом особенного наваждения среди эзотерически настроенных ученых.

Кассиус Лабрадор с парой приспешников ожидал их наверху внешней, опорной стены хенджа. Лабрадор не сделался ни на каплю красивей с той поры, когда братья видели его после ссоры на борту транспорта, уже опускавшегося в глубины Желтого моря. Коротко подстриженные светлые волосы, взрытые оспинами щеки – память о бедном детстве, проведенном в Южной Америке, и длинные угловатые конечности. Одет он был наподобие городского туриста – в короткую куртку и брюки хаки.

Слева от него находился доктор Говард Кэмпбелл. Неуклюжий, кривозубый, недавно закончивший университет молодой ученый был в твидовом костюме, наряд дополняли очки в роговой оправе. Третий член делегации «Циркона» маячил за пределами слышимости, снайперская винтовка «Винчестер 70»[19] с коллиматором висела на его плече, рукоятка револьвера выглядывала под мышкой из кобуры. Эррол Уэйлен являлся последним из телохранителей Лабрадора. Невысокий, с виду болезненный, однако опасный, как любой подлинный хищник, этот лейтенант морской пехоты служил наемником в дюжине международных конфликтов, прежде чем поставить подпись на контракте с «Цирконом» на выполнение всякого рода грязной работы. На голове его сидела широкополая фетровая шляпа, глаза прикрывали темные очки, одет он был в темную свободную куртку.

– Добрый день, ребята. С новой встречей. – Лабрадор приветствовал братьев развязным взмахом руки. – Это – Говард Кэмпбелл.

– Я читал вашу диссертацию, – проговорил Мак, обращаясь к доктору Кэмпбеллу. – Впечатляющая работа о допотопных курганах Новой Гвинеи. Вы работаете не на ту компанию.

– Приятно познакомиться. – Доктор Кэмпбелл неловко улыбнулся и промакнул платком вспотевший лоб.

– Успокойся, Говард, – сказал Лабрадор. – Эта почва освящена. Никто никого здесь не убивает.

– Не сглазьте, мистер Лабрадор, – посоветовал Уэйлен скрипучим гнусавым голосом. Об Уэйлене было известно, что в соответствии с требованиями своей профессии он был любителем частых кровопролитий и проявлял в этой области незаурядные способности. Оба молодых человека еще не видели его в деле, хотя усомниться в слухах было невозможно, глядя на то, как он, крадучись, обходит периметр, пригнувшись и вынюхивая, словно охотничий пес. Уэйлен поднес к глазам бинокль. – Передвижения врагов по дороге незаметно. Но мне это не нравится. Чуть раньше я заметил движение в лесу у подножия горы. За мальчиками, конечно же, следили.

– Мистер Крейвен умер на борту Мрачной Ночи, – проговорил Мак, вспоминая лысого и мускулистого англичанина, доблестно пытавшегося отхватить ему голову пожарным топориком за считаные мгновения до того, как взорвались котлы, до того как вода хлынула в трюмы судна, когда наставшую тьму и хаос разрывали только вспышки пламени из автоматов «Стен»[20] и крики оказавшихся в западне мужчин. Волнующее было время. – Я надеялся, что он сумел уцелеть.

– Спасибо, Макбет. Благородно с вашей стороны.

– Это ли не горе? – проговорил Дред, закатывая глаза к небу. – Чего тут юлить. Англичашка был макакой, готов прозакладывать свой последний доллар за то, что ваш новый лазутчик таков же, как он. Кто эти болваны, о которых вы говорили, и какой долей наших трудностей мы обязаны «Циркону»?

– Весь в отца, – вполголоса бросил Лабрадор Кэмпбеллу, кашлянул и кивнул Дреду: – Давайте пока на время забудем тот факт, что во время нашей предыдущей встречи вы угоняли корабль, ходивший под флагом «Циркона». Ситуация быстро ухудшается, как ей и положено в нашем мире бизнеса и головорезов. Оставим прошлое в прошлом. Очевидным образом эти фанатики интересуются информацией, доставленной зондом NCY-93. Особенно его летным регистратором, который, как я полагаю, вы уже уничтожили или надежно укрыли. Мама с папой сейчас в отпуске, а связываться с дедушкой Тумсом страшно. Вы не решили, что делать с этим материалом, а теперь фанатикам понадобились ваши шкуры, и мы поторопились сюда.

Мак держался настороженно, стараясь ничем не выдать то, как он распорядился стержнями блока памяти.

– Вы шпионили за «Сворд Энтерпрайзес» в нарушение, по меньшей мере, восьми статей договора. Артур говорил, что «Циркон» перехватил радиопередачу этих фанатиков. Этот факт объясняет кое-что, но далеко не все. Как они получили информацию в отношении Нэнси?

– Информацию, которой несколько часов назад не располагали даже вы, грязные шпики, когда шпионили за ними, – продолжил Дред.

– Самоуверенность является главной причиной любой смерти, – проговорил Лабрадор. – Вам известен план полета зонда NCY-93?

– Интересно, почему у меня вдруг появилось такое предчувствие… вы, похоже, намереваетесь сказать мне, что речь шла не только о фотосъемке Плутона? – спросил Мак.

– Напротив. Именно эту задачу зонд должен выполнить в момент T минус шесть дней. Следуя предположению, что мы рассматриваем гипотетическое событие… К несчастью, NCY-93 не прилетел. Его досветовой ускоритель, использующий осцилляционную технологию, которую ваш дед самым бесстыдным образом выкрал у Теслы, выходит из строя. Кавитация вызывает каскадный отказ бортового компьютера. Зонд катапультируется за пределы нашей Солнечной системы и, насколько мы можем восстановить цепь событий, влетает в горизонт событий черной дыры и оттуда ныряет в Великую тьму.

– Великую тьму? – переспросил Мак.

– Неужели ваши родители не… И вы не знали? – Лабрадор явно смутился. – Прошу прощения. Поступок, который мне предстоит совершить, отнюдь не лучше покушения на веру ребенка в Санту. Достаточно будет сказать, что зонд пронзил мембрану, отделяющую нашу конкретную вселенную от вмещающей ее темной и крупной ячейки мультигалактической сотовой структуры. Там он пребывает в состоянии свободного падения много веков, и наконец некий нечеловеческий разум – вышеупомянутый Азатот – выхватывает его из эфира, словно паук муху. Этот разум неизвестными нам средствами возвращает NCY-93 на земную орбиту, остальное вы знаете.

– Интересная история, сэр. Невольно заставляющая меня спросить, каким образом вы сумели прийти к подобной теории?

– К сожалению, это наш технологический секрет.

– Святое Толедо, – воскликнул Дред. – Значит, и у «Циркона» есть свой искусственный интеллект!

– Устами младенцев… – промолвил доктор Кэмпбелл.

– Экая хрень, – выругался Лабрадор.

Культ Демона Султана

Доктор Кэмпбелл покраснел.

– Простите меня, сэр, но этот логический кульбит не слишком сложен для того, чтобы молодой Тумс не смог…

– Ложись! – выкрикнул Лабрадор, ныряя на землю возле подпорной стены.

Мак и Дред услышали тонкий и монотонный рокот приближавшегося аэроплана. Из облака вынырнул истребитель-биплан и направился к хенджу. Раздался синхронизированный с биениями двигателя металлический стук, это затрещал установленный спереди пулемет. Пули застучали по камню и почве. Братья распластались по земле за кустом, попытавшись принять минимально возможные для человеческой фигуры очертания.

Удалившись от хенджа на полмили, истребитель заложил крутой разворот и пошел на новый убийственный заход. Уэйлен вскочил на валун и старательно прицелился. Выстрелил, передернул затвор, выбрасывая гильзу, послал в ствол новый патрон, снова прицелился и выстрелил. Семидесятая модель производит достаточно шума.

Самолет накренился и с ревом, но без единого выстрела пролетел мимо, набрал скорость и исчез за деревьями. Через несколько секунд оттуда донесся глухой удар и скрежет ломающегося металла.

– Обычно они налетают эскадрильями, – проговорил Уэйлен, когда все поднялись и принялись отряхиваться.

– Вопрос как будто бы улажен, – проговорил Мак. – Им не хватило ума для того, чтобы допрашивать нас.

– Нет, – возразил Лабрадор. – Фанатики удовлетворятся и тем, что ограбят ваши трупы. Однако мое присутствие смущает их. Соединения интересов «Сворд Энтерпрайзес» и «Циркона» в каком-то деле достаточно, чтобы смутить любого врага.

– Не торопитесь, мистер Лабрадор. Не ставьте телегу вперед коня и так далее. Мне хотелось бы узнать, кто эти ребята. Они слишком хорошо организованы для группы, о которой я не слышал до сегодняшнего дня. Кто финансирует их? Где находится их штаб-квартира? Зачем им нужна полученная Нэнси информация?

– Лучше перебраться в более безопасное место. Идемте со мной, в краулере хватит места.

Мальчики извлекли свои рюкзаки с необходимыми на крайний случай вещами из автомобиля. Лабрадор повел их вниз по склону к роще деревьев, в которой он укрыл свой огромный вездеход.

Краулер напоминал гибрид трелевочного трактора и танка, снабженный пластинчатыми гусеницами, куполом водителя и амбразурами. Принадлежащий «Сворд Энтерпрайзес» универсальный, плавающий вездеход в настоящее время пребывал в производственной преисподней, однако мальчики, пристегиваясь к сиденьям и осматривая тесное пассажирское помещение, узнали все его черты. Водитель Лабрадора, ничем не примечательный мужичок в спортивном костюме с эмблемой «Циркона» по имени Том, вывез их оттуда. Дизельный краулер оказался в итоге впечатляющим зверем – который принципиально не объезжал тонкие деревья и крупные валуны, когда можно было проехать прямо по ним.

Мак проговорил:

– А я понял, почему этот самый Азатот показался мне знакомым. Но я не почитатель Лавкрафта – мне больше нравится Кларк Эштон Смит. Дред?

– Азатот – это безумный бог, который кипит и пузырится в самом центре вселенной, словно большая старая лужа ядерного шлама, – ответил Дред. – Я прочитал все рассказы Говарда Лавкрафта – Азатот упоминается в Сомнамбулическом Поиске Неведомого Кадата. Эти негодяи? Культ Демона Султана? Ерунда. Молиться ему столь же полезно, как и богу Ветхого Завета. То есть почти бессмысленно.

– Они – фанатики, а не негодяи, – напомнил Лабрадор.

Мак расхохотался.

– Лавкрафт был обладателем буйного воображения, не принесшего ему ничего хорошего. Он умер нищим, без гроша в кармане. Только не говорите мне, что он был Нострадамусом Младшим и изобразил собственную смерть, чтобы избежать наказания от древних чудищ, иначе я выпрыгну из окна.

– Конечно же, Лавкрафт мертв, глупый мальчишка, – ответил Лабрадор. – Мы храним его тело в Леднике вместе с телами некоторых других особ. Говард Филлипс не был провидцем, разве что в том плане, что любой логичный и наделенный долей фантазии ум может вообразить существование созданий, существенно более могущественных, чем мы, люди, в рамках бесконечной мультивселенной. Существование чудовищных жизненных форм, почитавшихся в качестве божеств, на целые эпохи опережает жизнь этого уроженца Провиденса и его писания.

– Наши модели подразумевают следующее: могущественное внеземное создание, заточéнное или лишенное подвижности, находится в миллионах миллионов световых лет от Земли, одновременно пребывая в пределах досягаемости – буквально рукой подать. Создание это обожает наши легенды, наши мифы, наши страхи – примерно в той же манере, как нас восхищают повадки трудолюбивых насекомых. Долю своего сознания оно уделяет исследованию нашего мира, играет с нами так, как ребенок мог бы тыкать палкой в муравейник, не имея никакой другой цели, кроме как на мгновение отвлечься от вековечной скуки. Сущность эта может не иметь имени, во всяком случае, по нашим, людским, стандартам, однако любит Лавкрафта и исследует нас посредством хитроумно вытканных им повествований. Оборотни, волкодлаки не бродят по болотам. Как и вампиры, бесы и демоны. Некие злобные и чуждые роду людскому твари с наслаждением манипулируют подобными легендами, чтобы погубить человечество. Так что никакого Азатота на самом деле не существует. Впрочем, тварь, изображающая себя Азатотом, не может не существовать.

– Сущность, читающая низкопробную фантастику? – удивился Мак.

– Сущность, которая читает произведения Лавкрафта, слушает нашу музыку, смотрит наши телешоу и водит за нос нетвердых умом смертных в интересах собственной пьесы. Да, именно так.

– Но что известно об этом культе? Каково его происхождение… цели?

– Культ Демона Султана имеет неоднородную и рассеянную в пространстве природу. Он существует не очень давно, однако вполне мог проникнуть в различные правительства и корпорации, в том числе и нашу собственную. В этом свете являться в штаб-квартиру «Сворд Энтерпрайзес» с информацией опасно. Если ключевой персонал уже подвергся воздействию, вы немедленно обнаружите на своих лицах хлороформовые маски, после чего вас бросят в небольшую комнату с подвижными бетонными стенами.

– Подобная ситуация мне совершенно не нравится, – проговорил Мак.

– Есть и еще один факт, который тебе не понравится, – продолжил Лабрадор.

– Какой?

– Мы больше не находимся в нейтральной зоне. Условия соглашения здесь не действуют. Мистер Уэйлен?

Уэйлен ткнул стволом «кольта» между лопаток Дреда.

Лабрадор промолвил с покровительственной улыбкой:

– Ребята, вы находитесь в полной безопасности, пока остаетесь спокойными. Прошу вас, никаких фокусов.

– А пусть пофокусничают, – предложил Уэйлен, – пустить в расход пару младенцев-психопатов – значит сделать угодное богу дело.

Вездеход всей своей массой встряхнул пассажиров, Мак, опустив руки на колени, ожидал паузы.

По жесту Лабрадора доктор Кэмпбелл передал ему рюкзаки обоих юнцов.

– Квантовое запутывание – хитрая вещь, в законах физики больше несуразицы, чем в Библии. И ты, и твой брат заражены, хотя, возможно, и не в такой степени, как Артур. – Исполнительный директор «Циркона» обнюхал ножи, фляжки и бутылочки со спиртным. Взвесив чехол с Беном на руке, он с удовлетворением причмокнул губами. – И что это у нас такое? – Щелкнула застежка, он извлек алмаз и принялся рассматривать его.

– Не пора ли нам заканчивать этот спектакль? – осведомился Мак. – Мой отец и дед не станут рассматривать возможность выкупа. Это противоречит политике корпорации. Так что я представить себе не могу, что вы рассчитываете приобрести.

– Дело в том, что я держу в заложниках Дредерика. Судьба его не зависит от принципов корпоративной политики или прихотей твоего деда Данцига. Судьба брата Дредeрика находится в твоих собственных руках. Кстати, доктор Кэмпбелл, на что похож этот предмет?

Тот кивнул.

– Да, сэр. Кристаллическая структура типа X. Почти идентичная…

– Благодарю вас, доктор. Мак, предполагаю, что этот предмет вполне объясняет, каким образом вы, любопытные дети, сумели проследить зонд и вычислить координаты места его возвращения. Но на чем я остановился? Ах да. Мак, не имею никакого представления о том, кто именно из сотрудников «Сворд Энтерпрайзес» или «Циркона» работает пятым обозревателем на культистов. Как я уже говорил, мы обладаем собственной технологией, производящей вычисления на базе квантовой физики. Наша система требует минимум информации, и по какому-то клочку она, вуаля, говорит нам, где, когда и что произошло, с точностью до наносекунды и миллиметра. Все, что нам известно о роковом полете Нэнси, мы узнали в течение последних нескольких часов в результате анализа компьютерной модели.

– Замечательно, – Дред нахмурился и скрестил руки на груди. Он прятал в рукаве плоский нож, и действие это облегчало ему доступ к оружию.

– Возможно, вы получите научную премию, – бесстрастно промолвил Мак, взвешивая альтернативы. Скорее всего, он сумеет обезоружить Уэйлена ударом по блуждающему нерву. Шансы на то, что ему удастся отбросить револьвер в сторону, прежде чем рефлективным сокращением мышц тот сумеет нажать на курок и проделать дырку в спине Дреда, были минимальны.

– Восхитительно. Мой бог, а какие следствия. – Лабрадор провел пальцем по граненому ониксу, чтобы нащупать угол или грань. – Мне нужна информация о полете Нэнси. Зонд был свидетелем дьявольских зрелищ, и я бледнею при мысли о том, что мог он доставить на Землю в банке своей памяти. Как только Том довезет нас до периметра вашего имения, мы разрешим тебе умотать туда, где ты скрыл эту информацию, при условии, что ты принесешь ее в назначенное место и в назначенный час. Там мы обменяем Дредeрика на полученный материал и расстанемся хорошими друзьями. Если ты не сумеешь добыть данные, или же известишь отца, деда или любого другого представителя «Сворд Энтерпрайзес», считай, брату каюк. И если ваш концерн отказывается иметь дело с похитителями, я от всей души надеюсь, что у тебя по молодости лет еще сохранилась частица души и какие-то рудименты сопереживания.

– Похоже, мистер Лабрадор, что вы приставили пистолет к моей груди. Я произведу подобный обмен, однако мне надо знать, что вы намереваетесь сделать с этой информацией.

– Что сделать? Изучить, уничтожить, запереть в сейф и потопить на дне Атлантического океана. Что угодно… что заблагорассудится. Культисты общаются со своим Азатотом грубыми и эзотерическими методами. Держу пари, банк памяти Нэнси будет по самые жабры забит мерзкими технологиями, которые можно будет использовать для разного рода шалостей, а быть может, для прямого контакта с инопланетной жизнью. Но главным образом я хочу лишить вашего кошмарного деда его открытия. Этот старый сукин сын с радостью сделается иерофантом злобного бога. – Лабрадор с раздражением тряхнул алмазом. – Какого черта! Как вообще работает эта штуковина?

– Освободите нас, и я активирую Бена.

– Отличная задумка, но мимо кассы, парень. Но позабавь меня, дай хотя бы намек. – Лабрадор кивнул Уэйлену. Молниеносным движением свободной руки тот вонзил в плечо Дреда складной нож. Дред дернулся, однако подавил готовый сорваться полноразмерный крик, заменив его потоком ругательств.

– Это, конечно, не искусственный интеллект наших оппонентов, – произнес доктор Кэмпбелл, не обращая внимания на сквернословие и кровь, хлынувшую из раны. – Впрочем, впрочем… Интересно. Неужели ваш ИИ работает не только в нормальном, но и в микромасштабе? И этот фрагмент также обладает сознанием?

– Ну почему пытают всегда меня? – возмутился Дред. – Я младше и покладистей. Вам следовало бы мучить Мака, чтобы манипулировать мной!

– Я читал твою характеристику, – ответил Лабрадор. – В репе и то больше сопереживания, чем в тебе. – Он дал знак Уэйлену. Тот стряхнул кровь с ножа и наклонился вперед.

– Ладно, – проговорил Мак, лицо которого превратилось в деревянную маску. – Не делайте ему больно. Я пойду на сотрудничество. Бен, перейди в активный режим.

Алмаз коротко прожужжал. Привет, Макбет Тумс. Привет, Дредерик Тумс. Привет, мистер Лабрадор. Привет, доктор Кэмпбелл. Привет, мистер Уэйлен. Привет, Том. – Бен сделал паузу. – Макбет Тумс, некоторые из присутствующих личностей определены как вражеские оперативники. Мистеру Лабрадору запрещен доступ к моей системе.

– Вокализация посредством электромагнитной вентиляции! – воскликнул доктор Кэмпбелл с блаженной интонацией пьяной школьницы. Выражение на лице его немедленно изменилось. – Мистер Лабрадор, выбросьте ИИ, пока…

Мак произнес:

– Бен, успокой неавторизованные персонажи, – не зная, способен ли Бен превратить электромагнитную энергию в оружие нападения.

Распоряжение подтверждаю, Макбет Тумс. Прими аварийную безопасную позу Assume crash position.

Высасыватель Душ

Перспектива заработать дырку в спине не особенно беспокоила Дреда до тех пор, пока Мак не обратился к ИИ. Младший из братьев Тумс отнюдь не попусту проводил лучшие зимы своей жизни в Храме Горного Леопарда. И в тот самый миг, когда Бен проговорил «подтверждаю», он уткнулся носом в колени и бросился на пол. Грохнул револьвер Уэйлена. Дреда тряхануло так, словно он взялся за оголенный провод, волосы его стали дыбом. Лабрадор взвыл. Лампочки погасли, кабина погрузилась во тьму. Заскрежетали шестерни, застонал металл, краулер перевернулся, пассажиры попадали с мест, и Дред обо что-то ударился головой.

Он парил в глубоком, беззвездном пространстве. Где-то вдали, с ужасающей скоростью приближаясь к нему, мерцал и маячил жуткий багровый свет. Неблагозвучным и пронзительным хором гудели рога и флейты. Из пустоты выплыла огромная, не связанная ни с чем ладонь и потрепала его по щеке.

– Ты жив? – поинтересовался Мак.

– Жив. – Дред смотрел вверх, мимо плеча брата на кружок дневного света и небесную синеву, прошитую лентами веток.

Сумрак помешал обоим точно определить участь своих врагов. От Лабрадора несло горелым мясом, тело его рассыпалось тлеющими угольками. Мак ударил Уэйлена в шею и либо убил его, либо лишил сознания. Он видел, как доктор Кэмпбелл рванулся вверх, к свету и предположительно растворился в лесу. Водитель Том напоролся на рукоятку переключения передач, лицо его превратилось в желе после удара о приборную панель.

Мальчики вылезли из разбитого купола в передней части машины, остановились в тени поврежденного краулера и попытались отдышаться. Оба оказались ранеными и контужеными. Дред подозревал, что заработал трещину в одном или двух ребрах. Вполне благополучный исход – с учетом всех обстоятельств.

Мак достал Бена из кармана куртки и опустил на поросший мхом камень. После аварии он провел несколько полных тревоги мгновений, нашаривая в темноте кристалл ИИ.

– Бен?

Здесь, Макбет Тумс.

– Недавно ты упоминал повреждение, нанесенное твоей памяти. Ты сказал, что все, связанное с летным регистратором Нэнси и банком памяти, было повреждено и ты претерпел амнезию.

Полное уничтожение архива и серьезное повреждение памяти, локализованное в области информации о полете NCY-93. Правильно.

– Бен, ты являешься кристаллом X-типа и в таковом качестве был подвергнут ускоренному биохимическому процессу вызревания. Справедливо ли мое предположение о том, что твои поврежденные системы будут регенерировать?

ИИ ответил не сразу, но, наконец, сказал: Да. Поврежденные сектора восстановятся через шесть часов. Могу ли я предположить…

Мак ударил по Бену незаметно зажатым в руке камнем. Он молотил по кристаллу, пока от него не осталась мелкая пыль, которую он смахнул рукавом на землю, после чего посмотрел на Дреда.

– Едва ли деду нужно видеть то, что Бен сохранил в своей памяти.

– Фигня это, брат. А не поздновато ли тебе превращаться в альтруиста?

– Мне четырнадцать с половиной. Впереди у меня еще достаточно времени.

– Серьезно. Ты не начал жалеть меня, а?

– Нет. Лучше поговорим о том, что делать с Нэнси.

Дред вздохнул.

– Это не так просто, однако при известном везении мы можем оказаться на стартовой площадке до запуска. Можно ослабить плитку теплозащитного покрытия или там поменять местами X с Y в системе управления полетом. И бабах! Нэнси не выйдет на орбиту, потеряет мощность или свалится в гравитационный колодец Юпитера… да что угодно. И никакого тебе межпространственного перехода и контакта с инопланетянами.

Мак раскурил сигарету.

– Или, возможно, именно наше вмешательство отправит Нэнси во тьму. Жаль, что Артур больше не может рассказать нам, какой именно сюжет предпочтителен.

– Ага, а мне жаль, что ты бросил две любимые машины папы. Надо бы вернуть, хотя бы ту или другую.

– Пошли, можем обсудить за полным бокалом.

– Внемлите ему. – И братья, потрепанные, усталые, обняв друг друга за плечи, поковыляли к дому.

После того как мальчишки отправились восвояси, но не сразу, из машины выбрался и Уэйлен. Левая рука его болталась, он потерял шляпу. Наткнувшись на ствол сосны, он немедленно потерял сознание. Впрочем, донесшийся из кокпита шум оживил его. Водителю неведомым образом удалось сползти с пронзившей его рукоятки. Он повалился на землю как тряпичная кукла. После чего встал, являя дыры в своем залитом засохшей кровью комбинезоне, и поправил свое лицо, большими пальцами придав костям и сухожилиям новое положение, добившись неплохого результата. Через час-другой все следы повреждения исчезнут.

– Привет. – Он припал к лежащему Уэйлену, прежде чем тот успел шевельнуться, вывалил наружу язык и слизнул глаза бывшего морского пехотинца. Следующий его поцелуй запечатал уста Уэйлена, а резкий и глубокий вдох вобрал все, что стоило сохранить.

После приличествующей паузы он перебрался к поросшему мхом валуну, на котором мальчишки расправились с ИИ. Потерев тонкие деликатные ладони, он зажужжал. Вокруг, мягко ударяя в лесную подстилку, составленную из иголок и листьев, посыпались мертвые птицы. Осколок обсидианового кристалла вылетел из кустов и сам собой опустился на его ладонь. – O, отец мой, все это для того, чтобы твой сын мог связаться с домом. – Он посмотрел на неровный осколок, бросил его в рот, захрустел и проглотил.

Наконец Том выпрямился.

– Доктор Кэмпбелл? Подождите меня! – И направился в сторону, противоположную той, в которую удалились мальчики. Походка его выровнялась, шаг удлинился. Он насвистывал странную и отвратительную для слуха мелодию. И время от времени, взявшись за стволик, одним прыжком огибал небольшие деревца и прищелкивал каблуками.

Азатот

Азатот суть происхождение всех вещей. Подобно пауку, засевшему в середине своей паутины, Демон Султан восседает на черном троне посреди водоворота первозданного хаоса, посреди спирали, разбегающейся от его трона в обратном вращении великого вихря черных вод.

Спираль приводит во вращение кольцо уродливых и бесформенных богов, за спинами которых колышутся перепончатые крылья… нагие, они никогда не прекращают свою пляску вокруг престола под монотонные звуки тростниковой флейты. В танце эти гиганты перемещаются по небесам неторопливыми и неловкими, тяжелыми шагами, безумные, слепые и немые. Некоторые говорят, что эти иные боги, не являющиеся богами людей, сами производят музыку для своего танца, однако другие утверждают, что звучит именно флейта, причем флейта, зажатая в чудовищной лапе Азатота, Владыки Всего.

Флейта эта производит звуки музыки, бесконечно сложной и разнообразной, мелодия ее никогда не повторяется, но звучит в вечной новизне и неповторимости. Ноты флейты Азатота достигают самых дальних концов мириадов вселенных, ибо пропорции ее и высота звуков формируют и поддерживают пропорции всех существующих вещей и предметов. И если музыка замолкнет хотя бы на единое мгновение, все творение погрузится в море смятения. Из хаоса восстает музыка, и музыка придает ему порядок и форму. Без нее торжествует хаос.

Тайна сего Древнего, произнесенная шепотом в глубоких подземельях древними созданиями, что закопались в них, свернулись клубком и уснули, гласит, что Азатот – бог-идиот, слепой и глухой, неспособный произнести слово, нагой, пускающий слюни… растрепанные волосы его слиплись от собственной грязи. У него нет цели, нет плана, нет направления – одна лишь неизреченная нужда испускать эту песню, рожденную бесконечным сном наяву.

Песня эта извечно фальшива, ибо говорят, что флейта Азатота давно растрескалась и не может издать чистую и нефальшивую ноту. Никто не знает, почему треснула флейта, однако рассказывают, что, когда Азатот произвел первую ноту творения, она обладала такой мощью, что заставила треснуть тростниковый инструмент, и все последующие ноты казались несовершенными.

И все зло, что творится во всех мириадах миров и миров в них, рождено этой трещиной флейты, испускающей музыку творения. Все твари и всякое творение несовершенны, пусть несовершенство это настолько невелико, что его почти невозможно заметить. В каждом бриллианте присутствует свой дефект, в каждом цветке сидит свой червяк, в каждом человеке присутствует его доля тьмы.

Азатота описывали как великана, наделенного внушительным чревом и пухлыми конечностями. Однако таково лишь подобие его подлинной формы, которую не способен постичь ни один человеческий разум. Он является искрой в изначальном семени, отделившем свет от тьмы, и низшие воды хаоса от упорядоченной цикличной пляски небес. Он поддерживает жизненную силу во всех живых созданиях во всех мирах.

Особым образом с Азатотом связан Древний по имени Ньярлатотеп, являющийся вестником других богов – всего лишь проявлений слепого флейтиста. И если Азатот бесконечно творит, не думая и не заботясь о благополучии своих созданий, Ньярлатотеп критически рассматривает песнь Азатота и по своей воле уничтожает произведенный последним порядок. Во власти Ньярлатотепа сдержанность и ограничение. Ему не дано творить, и по этой причине он сразу завидует Азатоту и ненавидит его, имеющего власть, простирающуюся за пределы его понимания и способностей.

Азатот не обращает внимания на Ньярлатотепа и на его капризные суждения, снова превращающие порядок в хаос. Что для него исчезновение какой-то части его песни, если ноты могучей рекой льются из его растрескавшейся флейты, заполняя все миры гармонией и пропорцией? Отдаленнейшие уголки пространства возведены его ритмами, и вечность служит мелодией его песни.

Петохталрейн

Бентли Литтл

Бентли Литтл (род. в 1960 г.) американский писатель, работающий в жанре мистики и хоррора. Использует псевдоним Филип Эммонс. Родился в небогатой семье. В полной мере вкусил простой рабочей жизни. Получил образование в 1996 году в Университете штата Калифорния, стал бакалавром в области коммуникаций и магистром английской и сравнительной литературы. Перед тем как стать писателем, перепробовал много профессий: работал мойщиком окон, участником родео, коммивояжером, фотографом, репортером. Ныне живет с женой в Калифорнии.

И вот оно опять.

Сначала Эллисон обнаружил упоминание о нем в записанной на языке пима истории народа хохокам[21], или Тех-Кто-Исчез, – упоминание о Темном Человеке, положившем конец древней культуре. В его руках находился аналог библейских апокрифов: запретного, отреченного знания, которому надлежало оставаться сокрытым и погребенным, неразделенным и неявленным. Сидя в одиночестве в крупной научной библиотеке Хантингтона, он с волнением перебирал разложенные на столе перед ним стопки подлинных документов и ксерокопий, разыскивая другие упоминания. Находка не относилась к области его интересов и не могла дополнить собой его диссертацию, однако история являет свою суть посредством подобных случайных открытий и связей, и под стук заторопившегося сердца он все глубже зарывался в бумаги. Да, пока что он всего лишь студент-последипломник, однако, возможно, что именно ему удалось впервые заметить появление этой темной, рожденной хаосом фигуры в различных культурах и временах.

Появление возможное, однако невероятное.

И вот опять такое же! Он наткнулся именно на то, что искал: на упоминание в испанских документах о малоизвестном колорадском племени нахапи, исчезнувшем спустя столетие после явления испанцев, о чьей участи до сих пор гадали те, с кем они торговали. Конечно, придется еще раз проверить, насколько точен перевод, однако в английской версии дневника испанского миссионера говорилось, что нахапи бежали со своих земель и рассеялись среди чужаков, конец их был вызван появлением таинственного черного духа в облике человека, явившегося из восточной пустыни и сеявшего за собой болезнь и раздоры.

Эллисон извлек чистую папку, надписал на этикетке «Темный Человек» и отправил в нее копии записи из дневника миссионера и записанную на пима историю хохокамов. Он даже не заметил бы связи между двумя этими фигурами, если бы не вспомнил вовремя аналогичный рассказ, присутствующий в мифологии майя. По чистой случайности в прошлом сентябре он писал статью о мезоамериканской цивилизации для семинара по культурной антропологии и в процессе своих исследований выяснил, что распаду этого общества предшествовало явление с севера темного, черного как смоль пророка, чьи предсказания засухи и голода, войны и мора неожиданно оказались удивительно точными. Воспоминание об этом так и оставшемся неиспользованным факте прозвонило в колокольчик в тот самый момент, когда он читал о конце хохокамов. Теперь нужно было заново просмотреть эту информацию из истории майя, проверить, нельзя ли найти ей параллели в истории других культур.

Когда возникнет возможность.

Лучше обратиться к этой теме потом. А сейчас все внимание нужно сконцентрировать на диссертации. И на приближающемся устном экзамене. A потом на защите. И на поисках работы, наконец…

Однако прошло целых четыре года, прежде чем ему довелось снова обратиться к материалам из этой папки. По правде сказать, Эллисон начисто забыл обо всех злосчастных следствиях появления таинственной черной фигуры, и вспомнил он о ней, только когда начал сортировать свой архив, сохраняя подлинные документы, оцифровывая копии и утилизируя внушительный объем ненужных заметок. Тогда-то он и наткнулся на папку, подписанную «Темный Человек». Теперь он работал научным сотрудником в Мискатоникском университете, расположенном на противоположном краю континента от Университета Калифорнийского, и трудился теперь над проектом, проводившимся в сотрудничестве с Британским музеем, посвященным обзору археологических открытий, совершенных в золотой век империи. Его пригласили провести месяц в музее, исследуя и составляя хронику континентального исторического нарратива, основанного на артефактах, приготовленных для выставки, и по этой причине он перелистывал все свои старые бумаги, пытаясь обнаружить нечто такое, что можно было бы использовать в Британии, и попутно избавиться от того, что ему никогда более не пригодится.

Наиболее тесно по работе он был связан с британским археологом Уильямом Кроули, который и встретил Эллисона у дверей музея в день его появления. Эллисон ожидал встретить пожилого чопорного академика – из тех, кому удается самым серьезным и не комичным образом произносить укоризненное и надменное «в самом деле», – однако Кроули оказался молодым человеком отнюдь не строгого вида, стриженным под ежик и лишь на несколько лет старше его самого. Оба молодых человека немедленно взялись за дело и провели все утро в турне по задним комнатам музея, в которых, собственно, и производится бóльшая часть работы исследователя.

Несколько дней спустя, просматривая детали толкования некоторых минойских пиктограмм, Кроули случайно упомянул об известном сходстве Крита и Нового Света, которое он усмотрел в том, что предвестники падения культур минойцев и анасази[22] оказались удивительно схожими. По его словам, перед падением обеих цивилизаций в каждой из них из неведомой глуши объявился таинственный темный человек, вестник хаоса, на Крите сначала посеявший политические разногласия, а затем поразивший бесплодием женщин различных общественных слоев, а на американском Юго-Западе словно бы единым взмахом косы срезавший селения индейцев.

Итак, Эллисон не первым подметил кросс-культурные параллели в образе Темного Человека. Этого следовало ожидать, однако он все же ощущал разочарование, ибо втайне надеялся оказаться единственным открывателем никем прежде не замеченной связи между с виду совершенно несопоставимыми обществами. И то, что его как бы уже отодвинули на задний план, заставило Эллисона несколько приуныть.

И все же ничто не могло помешать ему пролить новый свет на существующую теорию, и посему он дал себе обет, что в свободное время – не то чтобы у него было много такового – он тщательно исследует схожие моменты апокалиптических мифов, рожденных исчезнувшими цивилизациями различных стран.

Примерно через неделю-другую он рассказал Кроули о своих факультативных интересах. Оба они обедали – жареной рыбой и чипсами – на задних ступенях музея, наблюдая за тем, как рабочие разгружают ящики с присланными на время выставки египетскими артефактами, когда Эллисон обратился к теме Темного Человека и рассказал Кроули о папке, которую начал вести еще последипломником. Поправ прежние амбиции, он рассказал, как нашел упоминания о черной фигуре в истории племени нахапи и погибших хохокамов, после того как обнаружил аналогичный сюжет в истории майянской цивилизации, с которой знакомился для выпускного семинара.

– А теперь оказывается, существует миф, утверждающий, что очень похожая фигура присутствовала при конце минойцев. Я не знал об этом, пока ты не рассказал мне, однако с тех пор память о нем не покидает меня. Интересно, каким образом путешествуют между культурами подобные сюжеты? Ведь многие из этих обществ разделяют тысячелетия, кроме того, они расположены в частях света, между которыми, насколько нам известно, не существовало культурных контактов. Каким образом аналогичные концепции появляются в столь не связанных друг с другом системах преданий?

– Возможно, они основаны на реальных фактах, – проговорил Кроули.

– То есть ты хочешь сказать…

– Я ничего не хочу сказать. – Кроули скомкал замасленный пакет, в котором совсем недавно находился его ленч. – Пойдем-ка. Лучше вернемся к работе. Нам нужно еще много сделать.

…реальных фактах. Интонация, с которой он произнес эти два слова, заставила Эллисона подумать, что археологу известно нечто большее, чем он готов сказать. Или же, по меньшей мере, обладает кое-какими обоснованными предположениями на сей счет.

К этому времени Эллисон уже успел познакомиться с коллегой в достаточной мере для того, чтобы понять, что Кроули не станет высказывать никаких предположений, не имея для них прочного обоснования.

И потому он не стал настаивать, решив до поры оставить тему в покое, чтобы успеть и самому раскопать какие-нибудь новые свидетельства, прежде чем приступать к более глубокому разговору.

Однако уже на следующий день имя этого Темного Человека обнаружилось в одном из вспомогательных исследовательских материалов, сопровождавших минойские пиктограммы.

Петохталрейн.

Насколько он мог судить, это слово читалось согласно бессмысленной огласовке, приданной минойским знакам в начале девятнадцатого столетия британским ученым, впервые дерзнувшим произвести попытку перевода. Не на латыни, но в подражание ей. Фонетически слово разлагалось на компоненты, звучавшие как «пет тотал рейн»[23], и, хотя он прекрасно знал, что английский язык того времени не во всем соответствовал современному, связи выглядели достаточно очевидно. Хотя слова, безусловно, не принадлежали староанглийскому, с легким внутренним волнением он начал гадать, не содержит ли это имя упоминания Потопа.

Тотальный дождь, ливень? И питомцы?

А не Петохталрейн ли это предупредил Моисея о грядущем Потопе?

Эллисон даже спросил Кроули, однако его коллега не слышал, чтобы кто-либо связывал эти моменты. Более того, быстрый поиск по базе данных показал, что никаких связей между Темным Человеком и христианством не существует. Итак, перед ним открылось полностью свободное поле для размышлений.

Однако он забегал вперед себя самого, позволяя честолюбию затмевать трезвое суждение. Если он действительно хочет поднять эту тему и сделать себе имя за счет создания оригинальной теории распространения апокалиптических мифов, необходимо сконцентрировать свое внимание на конкретике и прямых кросс-культурных корреляциях.

В самом деле, если подумать, повествование о Вавилонской Башне действительно может быть каким-то косвенным образом связано с хаосом, сопутствовавшим последним дням существования нахапи. И что, если представление о Темном Человеке незримо пронизывает всю Библию, скрыто присутствуя во многих ее трагических повествованиях?

После рабочего дня они отправились в паб, где обсудили служебные дела и личные проблемы Кроули, девушка которого настаивала на том, чтобы он начал подрабатывать в банке. После этого Эллисон помолчал какое-то время, а потом посмотрел на археолога.

– А что ты имел в виду, когда сказал, что мифы, о которых мы говорим, основаны на реальных фактах?

Кроули пристально посмотрел на него.

– Так что ты имел тогда в виду?

– Тебе действительно нужно это знать? – спросил Кроули.

Эллисон был заинтригован. В вопросе угадывалось скрытое предостережение… предупреждение о том, что продолжение разговора может привести к неожиданному и нежеланному ответу. Он посмотрел на своего собеседника.

– Так почему же?

Кроули уже был слегка навеселе, так что Эллисон был готов к неожиданностям, однако ответ археолога тем не менее удивил его.

– В музее существует хранилище, которое я тебе пока еще не показывал, которое показывать тебе не должен и, более того, скорее всего, не должен знать о нем сам. Там хранятся такие вещи… – он умолк, качая головой.

Однако еще одной пинты и скромной порции лести хватило на то, чтобы уговорить его вернуться в музей и, под предлогом наличия какой-то неоконченной работы, спуститься в подвал, в рабочую комнату и в то самое хранилище, располагавшееся за нею.

Кроули воспользовался своим пропуском для того, чтобы открыть дверь, а потом отступил в сторону, пропуская Эллисона в помещение. Низкая, лишенная окон комната, выглядела скорее как бункер, чем хранилище: вдоль нее выстроились два ряда длинных металлических столов, занятых разного рода археологическими находками. У дальней стены располагался старомодный картотечный шкаф – рядом с металлической конторкой и шкафом со стеклянными дверцами, занятыми всякого рода приборами и инструментами. Компьютера нигде не было видно. Вдоль боковых стен тянулись два ряда некрашеных дубовых шкафов.

– И кто работает с этими материалами? – поинтересовался Эллисон.

Кроули пожал плечами.

– Не знаю. Не уверен в том, что в этой комнате вообще кто-либо работает. Я никогда не видел здесь никого, и за те два года, что я знаю о ее существовании, в облике комнаты не произошло никаких изменений, указывающих на то, что ее посещают.

– Но кто-то ведь должен знать о ней?

– Ну, в этом сомневаться не приходится. Откровенно говоря, когда я впервые стал расспрашивать о ней, мне велели заткнуться, после чего вообще рекомендовали помалкивать на эту тему. А уж потом держаться от нее подальше, хотя, как ни странно, не отобрали пропуск, открывавший мне доступ в нее. Не знаю, по какой причине… потому ли, что никто не знал, что проход в нее открыт для меня, или же потому, что люди, знавшие об этом, не желали напоминать об этой комнате своему начальству. Перед твоим приездом сам Спенсер велел мне не рассказывать тебе об этой комнате.

Почему?

Обогнув край ближайшего к нему стола, Кроули прошел по центральному проходу между рядами и пальцем поманил за собой Эллисона. По обе стороны от них были разложены, словно для выставки, древние каменные инструменты и таблички. За ними, как пояснил Кроули, находилась запретная керамика, скрываемая не только от публики, но и от музейного персонала и приезжих ученых.

Причина была ясна Эллисону. Неправильны были сами очертания этих предметов, они оскорбляли глаз на самых фундаментальных уровнях зрения и лишь каким-то боком соответствовали своей предположительной функции… рисунки, изображенные на слишком гладких поверхностях, выглядели настолько мерзко, что вселяли инстинктивное отвращение. На одном из этих непонятных предметов, похожем на кувшин для воды – впрочем, в той же мере, как и на все другое, был изображен небольшой городок, уродливое сообщество, жители которого обитали в домах, стены которых выписывали такие невозможные углы, что от одного взгляда на них кружилась голова, а по кривой центральной улочке шествовала черная фигура с квадратной головой, за которой теснились обитатели.

– Откуда это? – спросил Эллисон.

Оказавшись в тесном помещении, Кроули каким-то образом протрезвел.

– Не знаю и боюсь выяснять.

Эллисон ощущал похожие чувства. И все же во всем этом ужасе усматривалась своеобразная красота, некое высшее великолепие проступало в жутких очертаниях и формах.

Он посмотрел налево. Соседний стол был завален грудами мелких косточек и смонтированными скелетами крыс. В некоторых из прочтенных им материалов крысы, появление их стай как бы предвещали появление Петохталрейна.

– Это крысы из… – начал он свой вопрос.

– Ну, это не крысы, – возразил Кроули.

Эллисон нахмурился.

– Что же тогда такое?

– Посмотри внимательнее.

Последовав указанию, он заметил, что каждая из конечностей заканчивается не приличествующими животному когтями, но косточками кисти и пальцев – крошечными человеческими ладошками. Эллисон посмотрел на коллегу, не скрывая потрясения.

– Это невозможно!

– Наверно, поэтому доступ в эту комнату и закрыт. Не могу сказать, откуда именно привезли эти останки, но так как лично изучал их – могу сказать, что они подлинные.

Оба ученых молча смотрели на скелетики псевдокрыс.

– Некоторыми знаниями невозможно делиться, – проговорил Кроули. – Иная информация не подлежит разглашению.

Покинув зал и музей, они вернулись в паб, где молча пили до самого закрытия.

В ту ночь, лежа в постели, Эллисон понял, что никак не может уснуть. Отчасти причиной тому был алкоголь; он не привык пить в таком количестве. Однако причиной в большей степени было увиденное. Эти жуткие контуры, силуэты, не говоря уже об отвратительных крысах, преследовали его разум, делая темные уголки комнаты еще более темными – и не совсем пустыми.

Если Кроули был прав, если существование Петохталрейна являлось чем-то большим, чем просто миф, переходящий от одного общества к соседнему, если он действительно существовал реально, являясь на протяжении всей истории то одному обществу, то другому, не стесняя себя географическими ограничениями… – и если то, что он видел в потайной комнате, свидетельствовало именно об этом… тогда, тогда, где именно его видели в последний раз? Завтра, решил Эллисон, он внесет все известное ему на эту тему в свой портативный компьютер и попытается зафиксировать временную последовательность, к которой можно будет добавлять новые данные по мере их поступления.

Уснул он уже перед самым рассветом, и в единственный остававшийся ему до пробуждения, точнее до звонка будильника, час видел во сне высокого мужа, целиком от пят до квадратной головы вытесанного из полированного обсидиана, размашистым шагом проходившего под его окном со свитой грязных и серых крыс, бесшумно кравшихся за ним, ступая бледными человеческими ладошками.

Ко времени своего возвращения в Штаты Эллисон натолкнулся еще на один случай посещения исчезнувшего общества Темным Человеком.

Петохталрейн.

Турецкий Чатал-Хююк – цивилизация, исчезнувшая примерно шесть тысяч лет назад, – как считалось, пала в результате обыкновенного стечения естественных причин, однако сохранившийся текст указывал на общество, пораженное в высшей степени неестественными бедствиями – предсказанными пророком, названным современниками «Темным Незнакомцем».

Вернувшись в Мискатоник, Эллисон продолжил свои не санкционированные начальством исследования, не забывая и о своих прямых обязанностях, что заставляло его просиживать лишние часы в библиотеке и даже совершать короткие поездки в интересные для него области в промежутке между выполнением официальных заданий. И за последовавшие несколько месяцев обнаружил упоминания об аналогичных черных фигурах в литературных источниках, относящихся к времени падения нескольких туземных северо– и южноамериканских культур, с которыми прежде не был знаком.

Однако вся информация была получена из вторых рук и ограниченного числа источников. Но где можно найти более подробные материалы? Похоже, не в справочных данных… возможно, они сохранялись как часть устной традиции, передававшейся от поколения к поколению. Если найти человека из туземного племени, знающего фольклор своего народа, возможно, ему удастся составить более полную и точную картину. И с этой целью Эллисон разослал пробные шары историкам из Старого, Нового и Третьего мира, надеясь получить от них какую-то помощь.

Кроме того, конечно, были видения.

Эллисон не был уверен в том, к какому разряду следует отнести подобные сообщения, однако они смущали его в большей степени, чем он готов был признать. Он сумел вывести параметры своего исследования за академические рамки и воспользоваться более общими методиками, давшими ему возможность найти упоминания о личностях, утверждавших, что видели, чаще всего во сне, некие сущности, удивительным образом соответствовавшие описаниям Петохталрейна – значительно более высокого, чем обыкновенный человек, чернокожего, пустолицего, с квадратной головой и наделенного трудноопределимым духом инаковости. Подобные явления красноречивым образом сопровождались массовыми вторжениями грызунов.

Однако не существовало единой поисковой категории, сводившей всю информацию воедино, никакого общего перечня явлений. Они были разбросаны по всей сетевой вселенной, и только пристальное внимание позволяло ему заметить связь между ними.

Впрочем, видения носили самый возмутительный характер. Во-первых, они были связаны с крысами. Женщина из Квинса утверждала, что всякий раз, когда она пробуждалась ото сна, в котором видела «Темного», в стенах ее дома раздавался шорох крысиных шагов. Уроженец сельских краев Джорджии, сообщавший, что заметил в лесу во время охоты «Черного Франкенштейна», дополнял свое сообщение тем, что мимо него протек целый ручеек полевых мышей, направлявшихся к черному силуэту.

Кроме того, появление этой фигуры всегда сопровождалось подавляющим волю ощущением собственной обреченности. Люди, утверждавшие, что видели его – во сне или наяву, – воспринимали Черного Человека как вестника предстоящего несчастья.

Тем не менее все эти фантомы были лишь косвенно связаны с исследованием Эллисона, представляя собой интересную, однако, возможно, всего лишь случайную параллель, никоим образом не связанную с его работой, и в какой-то момент времени он отказался от рассмотрения этих видений, предпочитая не думать о них, убедив себя в том, что ими можно будет заняться потом.

Наконец в одной из своих поездок – короткой экскурсии в Нью-Йорк, предпринятой ради консультации с доктором Джоном Доутривом, профессором Нью-Йоркского университета, специалистом по искусству доколумбовой Америки – он познакомился с Дженни. Особой, отнюдь не являвшейся командированной в этот город сотрудницей какого-нибудь престижного научного заведения и даже не дипломницей, подвизавшейся в области археологии или антропологии, но простой официанткой в кофейне, в которой он завтракал в субботу. Эллисон не принадлежал к числу общительных людей и впоследствии не мог в точности припомнить, каким образом завязался разговор между ними двоими, однако к тому моменту, когда он оплатил счет, свидание уже было назначено на вечер того же дня. Почти через два года после последнего в его жизни свидания с подружкой невесты одного из коллег, закончившегося явным провалом и спором на тротуаре перед ее домом.

Эллисон надеялся на то, что на сей раз история не повторится.

Обед в обществе Дженни прошел великолепно, как и ленч на следующий день. Отношения складывались так удачно, что он уже начал подумывать о том, как бы провести с ней следующий уик-энд, изобретая совершенно недостойную внимания причину, заставлявшую снова приехать в Нью-Йорк.

Дженни оказалась девушкой смышленой, интересной и очень привлекательной, определенно не принадлежавшей к обычному для него типу. И уже на третьем свидании Эллисон решился упомянуть о своей удаче, о том, как ему повезло, что он познакомился с ней, понимая, что столь интимное и трепетное признание способно либо возвести на новый уровень зарождающуюся приязнь, либо разбить ее, как младенца о камень.

– Ну, не скажу, чтобы это была именно удача, – сказала она.

Он посмотрел на нее через ресторанный столик с выражением Спока[24] на лице.

– Мне рассказал о тебе Темный Человек, – призналась она. – Я видела тебя несколько раз во сне.

Эллисону показалось, что он получил удар под дых: потеряв дар слова, он только смотрел на нее.

– Ну, скажи что-нибудь! – потребовала она.

– … емный Человек?

Она кивнула.

Он не был уверен в том, что верит собственным ушам, он определенно не хотел верить им, однако это вполне объясняло причину, заставившую ее заговорить с ним и почему они успели поладить друг с другом.

– То есть ты выслеживала меня?

– Нет. – Она улыбнулась. – Я ждала тебя.

Почти немедленно расплатившись и провожая Дженни домой, Эллисон подверг ее допросу третьей степени. Она сказала ему, что последние четыре месяца Темный Человек снился ей почти каждую ночь. Сначала он появлялся вдали – нечетким силуэтом, маячившим на краю толпы, пока она шла по людным тротуарам Манхэттена. Она осознавала его присутствие, боялась его, однако видеть не могла. Во снах ее он постепенно приближался, угольно-черная голова его маячила над прочими пешеходами, привлекая ее внимание. По мере приближения он становился все менее и менее грозным, и, когда они, наконец, встретились лицом к лицу, она заметила, что толпа поредела, по тротуару шагало не так много людей, не так много машин катило по улице, и она каким-то образом поняла, что все окружающие ее люди мертвы.

Однако Темный Человек защищал ее. И хотя они не разговаривали друг с другом обыкновенным образом, умом она слышала его голос, и тогда он велел ей искать Эллисона, который скоро появится, чтобы поесть в том кафе, в котором она работала. Внутри этого сна оказался другой сон, Темный Человек показал ей, каким образом будет происходить встреча и как выглядит Эллисон.

– Но зачем ему понадобилось, чтобы мы встретились? – спросил Эллисон.

Дженни пожала плечами, а потом взяла его руку и покрепче сжала ее.

– И ты видела такие сны каждую ночь?

– В течение последних четырех месяцев.

Целых четыре месяца, подумал Эллисон.

Как раз четыре месяца назад он возвратился из Англии.

Она провела его в свою небольшую квартирку-студию. На кухонном столе были выставлены зарисовки Темного Человека, которые она хотела показать ему. Нечто заставляло Дженни сохранять свои видения, хотя она и не понимала причину.

– Я – не слишком хорошая художница, – честно призналась она.

Дженни не скромничала – она действительно не была даже хорошей художницей, – однако ее примитивные изображения тем не менее позволили ему увидеть, причем так, как он даже не мог вообразить, детали внешности Темного Человека, всю нечеловеческую суть его облика, недобрые пропорции его тела.

Эллисон перевел взгляд на Дженни. Стоит ли верить ей?

Стоит, решил он.

И эта мысль ужаснула его.

С этого места началась их взаимная зависимость. Это были странные отношения. Они не были коллегами, они не были обычными любовниками, однако их соединяло некое не вполне ясное обоим партнерство. Он рассказал ей о своих исследованиях и в своих теперь частых поездках в Нью-Йорк нередко приносил к ней переводы и копии обнаруженных материалов, чтобы посмотреть, не прольет ли она на них дополнительный свет. Видения прекратились, однако Эллисон по-прежнему стремился извлечь из Дженни как можно больше информации, и однажды ночью, в постели, старательно прокрутив в голове обстоятельства появления Петохталрейна перед концом каждой цивилизации и то, что сновидения Дженни поместили его на тротуары Манхэттена, он не мог не спросить:

– Он не возвращается?

Нахмурясь, она помотала головой.

– Я… едва ли оно может это сделать.

– Почему ты так говоришь?

– Так просто. Такое сложилось ощущение. Еще когда я увидела Это, мне показалось, что оно попало в какую-то западню и поэтому может являться только во снах.

– А почему ты называешь его Оно? – спросил он. – Думаю, вполне очевидно, что Темный Человек… ну, мужчина, что ли.

Она повернула к нему окаменевшее лицо.

– Нет. Это Оно.

Голос ее был полон мрачной уверенности, и это, в своем роде, испугало его больше всего прочего.

Начальство Эллисона проведало про его наваждение, и, после того как он представил им сделанную в PowerPoint презентацию и рассказал о проделанной работе, было решено, что он может уделять своему проекту все свое рабочее время при полной поддержке университета. Результаты голосования не только предоставили ему дополнительное рабочее время, но и обеспечили доступ к другим, куда более полным ресурсам.

Достаточно странным образом после знакомства с Дженни в душе его возникло нечто вроде… не то чтобы симпатии… и не родства… скорее всего, понимания, когда речь заходила о Темном Человеке. Презентация по программе PowerPoint донесла до него эту мысль. Поскольку за каждой отдельной историей угадывалась общая схема, и в каждом случае гибель народа приводила к его замещению более гармоничным обществом. Черная фигура – Петохталрейн – насколько он мог судить, представляла собой жнеца богов, скашивавшего нежеланные народы и возделывавшего человечество, словно почву, чтобы могли вырастать новые цивилизации. Жнеца этого, быть может, следовало бояться, но и в известной мере подобало восхищаться им.

Опираясь на престиж Мискатоника, он сумел выцыганить себе оплату поездки на Юго-Запад и встретиться там с экспертами, проводившими разнообразные раскопки в штатах Четырех углов, один из которых направил его к Рику Хауэллу, впавшему в немилость бывшему куратору музея Хёрда[25]. Университет оплачивал только его расходы, однако Дженни полагался какой-то отпуск, и она на собственные деньги купила билет на самолет, платила за еду, но ездила в арендованной Эллисоном машине и ночевала в его комнате.

Самым последним случаем вымирания в истории по-прежнему оставалась гибель народа нахапи на территории, ныне определяемой как юго-запад штата Колорадо, и согласно Хауэллу, находки, сделанные в самой крупной деревне этого племени, как будто бы предлагали конкретные ключи к существованию Темного Человека. Так что после встреч со специалистом по анасази в каньоне Чако Эллисон и Дженни предприняли путешествие на север, чтобы посетить Хауэлла в его доме в Фармингтоне, Нью-Мексико. Было ясно, что никто в академических или научных кругах не воспринимает всерьез этого человека. Он погубил собственную карьеру составлением каталога жутких божеств, которые, по его мнению, являлись подлинными источниками вдохновения не только современных религий, но и всей теологии рода людского. Имена их оказались смехотворно длинными и даже почти преднамеренно неудобопроизносимыми – ну как Петохталрейн.

Однако Хауэлл считал имена их подлинными, самих богов существовавшими и видел в религиях человечества бледную тень этой космической истины, более понятной и легче перевариваемой, чем куда более жуткая и непостижимая реальность.

Рик Хауэлл обитал отнюдь не в уединенном, сложенном из сырцового кирпича ранчо, которое рассчитывал увидеть Эллисон, но во вполне типовом доме посреди других строений среднего класса неподалеку от окраины Фармингтона. Однако внутри дом этот выглядел совершенно иначе. Традиционную мебель заменяли шкафы и витрины, наполненные керамикой и прочими артефактами, на взгляд словно бы выкраденными из первоклассного музея. На стенах размещались карты, схемы и пришпиленные кнопками фотографии.

Разговор предстоял отнюдь не банальный. Оба ученых мужа успели переговорить по телефону, пообщаться по электронной почте, и потому Хауэлл знал, что именно ищет Эллисон и почему оказался в его доме. Хауэлл уже подготовил стопку фотографий и ряд артефактов, имеющих отношение к предпринятому его гостем исследованию, и сразу же показал Эллисону и Дженни вырезанную из обсидиана фигурку. Увидев ее, Дженни побледнела.

– Ты узнаешь… – начал Эллисон.

Она кивнула, обрывая расспросы.

Он повнимательнее рассмотрел статуэтку. Если она вызвала у Дженни столь сильную реакцию, то, значит, должна близко соответствовать оригиналу; Эллисона обдало холодом, когда он вгляделся в пустое лицо и странные пропорции тела. Невзирая на малый размер, от изваяния распространялось ощущение колоссальной мощи, и, если рисунки Дженни и большая часть упоминаний заставили Эллисона считать, что рост Темного Человека составляет что-нибудь между семью и двенадцатью футами, фигурка свидетельствовала о том, что на самом деле рост Петохталрейна значительно больше. Он вглядывался в два проделанных в обсидиане зрачка, и глаза эти как будто бы целенаправленно смотрели на него.

– Так вы ищете именно это, не так ли?

Эллисон глубоко вздохнул.

– Ага.

– Ну, тогда я хочу показать вам вот это, – проговорил Хауэлл, передавая ему фотоснимок. – Я обнаружил фигурку в этом месте.

Эллисон нахмурился и покрутил снимок, ставя то вертикально, то горизонтально, не зная, как правильно следует рассматривать его.

– Что это?

– Комната, которую я обнаружил под одним из домов, – ответил Хауэлл, переворачивая фото в правильное положение, – построенном под скальным навесом, как в Меса Верде. Официальные археологи видят в ней зернохранилище. Похожа она, по вашему мнению, на амбар?

Сходства не было. Более того, Эллисон вообще не мог сказать, на что она похожа. Пропорции помещения восходили к чуждой человеку геометрии, настолько выходящей за пределы повседневного опыта, что даже при рассмотрении в нужной перспективе она ничем не напоминала комнату. Он повертел снимок в руках, стараясь заставить его вызвать какие-то разумные ассоциации.

– Здесь это нельзя увидеть, однако в полу есть отверстие с лестницей, ведущее в последовательность тоннелей. – Хауэлл передал ему стопку снимков, изображавших подземные проходы и палаты. – Я лично обследовал эти тоннели – пока меня не выставили из научной команды. После чего все подземелье было закрыто. Как слишком далекое, требующее слишком больших расходов. Но я был близко. Близко!

Ему незачем было объяснять Эллисону, что значит это «близко».

– Вы уверены?

Хауэлл кивнул.

– Я ощущал это.

Он вытащил нарисованную от руки карту и еще одно фото, на сей раз почти полностью черное. Трудно было сказать, что именно оно изображает, однако в центре картинка светлела, и проступавшие контуры каменной стены и потолка указывали на то, что снимок был сделан в пещере. Он показал на фото и на точку на краю карты, помеченную жирным крестом.

Здесь и лежала скульптурка Темного Человека.

Петохталрейна.

Впрочем, почему? Почему ее упрятали под землю? Оставалось только гадать. Эллисон вспомнил слова Дженни о том, что Темный Человек якобы заточен где-то и способен общаться только посредством снов. Возможно, он чем-то не угодил своим господам: богам или чудовищам, еще более могущественным, чем он сам, которые сослали его, заключили в подземную темницу. Похоже было, что он видел свою роль в том, чтобы уничтожать цивилизацию за цивилизацией и даже полностью истребить человечество, и, быть может, способность рода людского сопротивляться, его воля к жизни, его нежелание сдаваться обрекли Темного Человека на поражение, заставили тех, кто тянет за ниточки, отставить его в сторону.

– Не его, – напомнила Эллисону Дженни. – Это Оно.

Хауэлл кивнул в знак согласия.

Эллисон прихватил с собой флешку, чтобы поделиться с Хауэллом результатами собственной работы; получив, тот вставил ее в компьютер, выскочило название файла «Петохталрейн».

– Мы считаем, что это его имя, – проговорил Эллисон, глянув на Дженни. – То есть Оно так зовется. Этим именем британские ученые в девятнадцатом веке называли минойскую концепцию Темного Человека…

Хауэлл покачал головой.

– Нет.

– Нет?

– Они просто боялись произносить подлинное имя этого существа и потому записали составляющие его буквы в обратном порядке, чтобы не видеть это имя и случайно не произнести его. – Он набрал на клавиатуре название файла начиная с конца, и Эллисон прочитал его вслух: – Нейрлатотеп… Ньярлатотеп.

Хауэлл поежился.

– Да. Ньярлатотеп. Таково его подлинное имя.

Эллисон знал, что это действительно так. Нечто, содержащееся в этих слогах, красноречиво говорило ему о себе, порождая отвращение даже в костях, близкое к тому омерзению, которое он пережил, рассматривая содержимое тайной кладовой Британского музея. Дженни не выпускала его руку из своей, слишком сильно стискивая ее.

Потом несколько часов они провели, обмениваясь информацией. И Хауэлл отметил, что, поскольку место селения нахапи в настоящее время осталось без надзора, они могут самостоятельно обследовать его. Он показал на лежавшую на столе карту.

– Я могу проводить вас туда.

– И вы считаете, что мы можем найти…

– Допускаю такую возможность, – ответил Хауэлл.

На следующее утро они пустились в путь – Эллисон и Дженни в арендованной машине, Хауэлл в своем джипе. Фармингтон располагался значительно ближе к границе Колорадо, чем представлялось Эллисону, и всего через три часа они оказались на месте, в не располагающем к себе тесном каньоне, отгороженном от окружающей глуши проволочной сеткой. Эллисон даже не успел толком представить себе, каким образом они будут пробираться внутрь, когда джип Хауэлла повалил хлипкие, преграждавшие грунтовую дорогу ворота, открывая дорогу обеим машинам к впечатляющему утесу, высившемуся в конце каньона.

Подземные ходы оказались в точности такими, как их описывал Хауэлл и какими они получились на фотографиях… вычерченная от руки схема также была удивительно точной. Однако тоннелей на самом деле существовало много больше, чем рассчитывал увидеть Эллисон, и, когда в конце дня они поднялись на поверхность, чтобы разбить лагерь и поесть, он осознал, что Хауэлл нанес на свою карту лишь малую долю подземных коридоров, находящихся под заброшенным городом.

Очень малую долю.

И пропущенные им ходы действительно уводили в глубины.

В ту ночь Дженни снова приснился Темный Человек – Ньярлатотеп.

– и, когда разбуженный криками Эллисон встряхнул ее, чтобы пробудить от кошмара, она сказала ему, что Оно снова говорило с ней.

О том, что ждет их.

Поиски оказались безумными и бесплодными, и Эллисон остался на месте, даже когда истекло отпущенное ему на эту работу время, не делая никакого осознанного решения, не потрудившись проинформировать свое университетское начальство, не сообщив никому и ничего, просто продолжая деятельность, как бы ставшую для него повседневной рутиной, словно бы он занимался ей и только ей всю свою жизнь. Проснувшись на заре, они быстро завтракали, после чего спускались вниз, в подземелье все трое разделялись, чтобы составить карту более глубоких уровней, вечером поднимались на поверхность, обедали, не разогревая пищу, и спали в руинах. По прошествии нескольких дней Хауэлл уезжал, чтобы купить еды и батарейки в ближайшем городке, расположенном в часе езды, однако Эллисон отказывался ездить с ним, отказывался отрываться от дела, понимая, что по мере того, как карта расширяется, превращаясь в лабиринт, они все ближе и ближе становятся к своей цели.

Спутники рассказывали ему о том, что слышали в подземных ходах звуки, крысиный топоток мелких тварей, пробегавших где-то рядом в каких-то незримых параллельных тоннелях, и, хотя сам он ничего подобного не слышал, на память приходили скелеты, которые Кроули показывал ему в тайной комнате Британского музея.

Так прошло десять дней, и, когда однажды вечером Хауэлл не вернулся из своего подземного похода, Эллисон понял, что поиски их закончены. Дженни, утомленная долгим хождением в подземелье и испуганная в куда большей степени, чем она готова была признать, хотела ждать Хауэлла наверху, однако охваченный волнением Эллисон настоял на том, чтобы они спустились и прошли по следам опоздавшего коллеги.

Через два часа, идя по незнакомому коридору, они заметили, что свет их фонарей начал заметно ослабевать, и, воспользовавшись одним на двоих резервным фонариком, спускаясь по резко устремившемуся вниз полу, они заметили слабый свет, пробивавшийся из-за поворота и сопровождавшийся незнакомыми, низкими, негромкими и невнятными звуками.

– Поворачиваем назад, – выдохнула Дженни полным ужаса голосом.

Схватив ее за запястье так, чтобы она не могла убежать, ощущая напряжение ее мышц, он сказал:

– Нет.

Там за углом, на спуске, их охватило такое гнилое зловоние, что он задохнулся, а Дженни немедленно вырвало. Подземный коридор заканчивался в пещере, настолько огромной, что конца ей не было видно… сталактиты и сталагмиты ее величиной превышали многоэтажные здания, очертания их, изъеденные, искореженные, тем не менее складывались в мерзостные силуэты, воспринимавшиеся лишь на глубоко инстинктивном уровне, но немедленно вызывавшие отвращение.

Эллисону припомнилась строка из стихотворения Кольриджа «Кубла Хан»:

Пещерами, не знающими меры человека.

Вот что лежало перед ним: подземная страна, настолько огромная, что на исследования ее ушла бы целая жизнь, и настолько омерзительная, что ни один человек не посмел бы заняться такими исследованиями. Создававшийся каким-то неизвестным источником свет выхватывал из тьмы колоссальное пространство, являя взору сцену, которую не могли изобразить самые порочные его мысли. Ибо открытую равнину величиной в целый город занимали несчетные орды лоснящихся белых человекоподобных фигур, окружавших куда более крупный, черный как смоль силуэт, находившийся на прогалине размером в городской сквер в середине скопища. Теперь Эллисон понял, что именно случилось с нахапи, хохокамами, анасази, минойцами и всеми другими народами, без вести исчезнувшими за прошедшие века с лика земли. Все они теперь обитали здесь, в этом нечистом логове, тысячами слепых альбиносов, холуев и приспешников, безволосых, утративших человеческий облик потомков былых жителей земной поверхности, теперь почитавших безумную безликую тварь.

Ньярлатотепа.

Бога, уведшего с собой тех, кто не был убит, упрятавшего их в недра земли, где они скрещивались друг с другом самым порочным образом, превращаясь в липкую гнусность, населявшую теперь не знающий солнечного света подземный край.

Эллисону следовало бы бежать назад без оглядки туда, откуда пришел, следовало бы вытащить Дженни из лабиринта тоннелей на поверхность, сделать все необходимое для того, чтобы вход в этот ад был залит бетоном, сделать все для того, чтобы его невозможно было вскрыть. Однако он не испытывал подобающего ситуации страха. Более того, он не чувствовал страха вообще. Он понимал, свидетелем какого ужаса является, однако взирал на него бесстрастно – как наблюдатель, а не участник.

Нет, не совсем так. Он был участником. Как и Дженни.

И он не был испуган.

Не выпуская руки Дженни, он шагнул вперед, спускаясь по склону. Камень задвигался перед ними: то, что он считал черной глыбой, расступилось, обнажая истинную скалу, и он понял, что принимал за нее сплошной ковер из живых уродливых грызунов. Он понимал, что видит не просто обезображенных крыс, но выродков, детей, порожденных альбиносами-поклонниками, которые волной закрывали пол и стену прохода, в своем бурлении изредка обнажая светлые, человеческие конечности, приспособленные к темным мохнатым телам.

Они продолжили путь. За считаные секунды до того, как они оказались на краю сборища, вся конгрегация единым духом пала на колени, склонившись перед собственным божеством, следуя какому-то незримому и неслышимому указанию. Одновременное движение тысяч тел возбудило новую волну тошнотворной вони, и, борясь с дурнотой, Эллисон и Дженни зажали носы.

Но не остановились.

Впереди в бессильной ярости топал Ньярлатотеп, глухие, задушенные звуки, подобных которым Эллисону не приходилось слышать, возникали посреди его лишенного черт лица, и Эллисон понял, что они с Хауэллом не ошиблись. Существо это было заточено здесь, сослано вместе с теми, кого оно должно было уничтожить, наказано созданиями куда более могущественными и ужасными, чем Оно.

Но где сейчас Хауэлл?

Мертв, подумал он. Съеден.

Однако верно это или нет, на пути в недра каверны он продолжал искать его среди колоссальной толпы, хотя и не рассчитывал найти.

Почему же не убили их с Дженни?

Причины этому Эллисон не знал, однако присутствие их как будто бы оставалось совершенно незамеченным. Они словно сделались невидимыми, и хотя он понимал, что такое положение может измениться в любой момент, но был благодарен за это.

Столь же жуткими, как вонь, докучавшая их обонянию, были звуки, терзавшие их уши: посвист крыс, наполнявших пещеру; гортанное бурчание альбиносов-поклонников; задушенные крики безумного, топающего бога. Однако подо всеми этими звуками угадывалось нечто, куда более худшее: непрерывная и немелодичная музыка, негромкий высокий стон сумасшедшей волынки, изрыгающей ноты, эквивалентные этим жутким очертаниям и углам, и он попытался игнорировать этот звук, понимая, что если будет слишком долго вслушиваться в него, то сойдет с ума.

Яростные метания Ньярлатотепа не переменились, однако он услышал голос этой твари, спокойный и повелевающий. Голос, басовитый и нечеловеческий, звучал в его голове, произнося слова, понятные ему, хотя они и не принадлежали к известным на земле языкам. Оно приказало доставить Дженни в центр круга, хотя Эллисон и не нуждался в подобном приказании. Именно это он и хотел сделать. Именно этого она сама и ждала от него, и он вел ее за руку вперед между коленопреклоненными поклонниками, пока они не оказались перед Темным Человеком.

Оно повернулось лицом к ним. Поэтому была призвана Дженни, поэтому ей снилось Оно, поэтому он снился ей. Таково было ее предназначение… сорвав с себя одежду, она легла перед божеством.

Оно вошло в нее немедленно, с буйной извращенной яростью, которая могла длиться секунды, могла длиться часами, могла длиться годами. Время не существовало здесь, и, сколько бы ни продлился процесс, он оставил ее окровавленной и безумной, стонущей от боли и хохочущей в своем безумии, в то время как порождение чудовища, не нуждающееся в вынашивании, истекало между ее раздвинутых ног: черная жидкая слизь, которая, оказавшись на воздухе, загустела, принимая очертания порочной человеческой фигуры.

Голос снова зазвучал в голове Эллисона, наполняя его разум образами и идеями, сразу предельно ненормальными и вместе с тем абсолютно осмысленными. Он почтительно склонился, осознавая, что именно ему надлежит делать, а также то, что все это давно было частью его планов. Пробормотав хвалу Ньярлатотепу, он поблагодарил бога и присягнул ему в вечной покорности. Голос велел ему восстать, и, поднявшись, Эллисон обратился лицом к рядам мутировавших альбиносов, также уже оказавшихся на ногах.

Он мог вывести их отсюда, это войско спасенных, потомков погибших племен, способных завершить начатое Ньярлатотепом дело, очистить землю от недостойного человечества, замостить путь для возвращения жутких богов Хауэлла. Завершив свое задание, Ньярлатотеп снова получит свободу от своих господ, сможет, наконец, оставить свою подземную темницу.

Ему показалось, что он должен что-то сказать, ободрить речью свое войско, объявить о своих планах, однако на самом деле он не был вождем, он был пешкой, и Голос бога, сказавший ему, что делать, уже распоряжался своими последователями.

Тоннели, которыми они с Дженни явились сюда, были слишком малы для того, чтобы пропустить на поверхность тысячи тел, однако Эллисон узнал, что он не должен искать путь наверх; ему предстоит направлять эту рать по земле. Лишь он один в этом подземелье знал внешний мир, и его делом будет вести эту армию от города к городу, наступая и покоряя.

Клевреты Ньярлатотепа теперь были вооружены, он видел в их руках оружие, похожее на копья, ножи и мечи, казавшиеся сразу старинными и более сложными, форма их и очертания были полностью чужды человеческому взору.

Им предстояло оставить подземный край через отверстие, оказавшееся в милях отсюда, и, осознав это умом, он повалился навзничь, и его понесли вперед быстроногие крысиные выродки, мчавшие его сквозь ряды подземного многочисленного войска все глубже и дальше в эту адову каверну. Эллисон зажмурил глаза, не желая смотреть на камни, страшась даже смотреть на них. Минуя ряды, он ощущал гнусное прикосновение липких лап теперь его собственных легионов, касаясь их своей кожей; и, по прошествии нескольких часов, он оказался во главе армии. Ньярлатотеп сопровождал его, беззаботно ступая по своим солдатам, попавшимся под его ноги, расчищая себе путь сквозь ряды почитателей, пока они, наконец, не оказались перед брешью в стене каверны величиной с гору Рашмор. С поверхности задувал теплый ветерок, казавшийся дыханием небес после подземной вони. И Эллисон с благодарностью вдохнул чистый воздух.

Никаких последних наставлений не было, последовал лишь резкий умственный толчок, который послал Эллисона в брешь во главе бесконечного потока мутантов.

Божество, Оно, осталось на прежнем месте… титаническое неудовольствие его будоражило воздух, словно психический водоворот, настолько сильный, что его можно было ощутить.

Под землей они зашли много дальше, чем думал Эллисон, однако с каждым шагом вперед голова его свежела, разум прояснялся, мерзкая вонь меркла, бесконечная музыка безумного дудочника затихала. Перед ними простиралась тьма, однако мрак постепенно редел, и, наконец, слабый свет известил его о том, что они приближаются к дневной поверхности. Глаза его привыкали, ослепительный белый свет разделился на синеву неба и белизну облаков. Подумав о том, какой эффект произведет свет на его последователей, он обернулся, чтобы посмотреть на них, и впервые увидел их… не моргающие черные бусинки глазок, взирающие с белых, кожистых, словно у тритона, лиц.

Эллисон ступил на поверхность, вывернувшись из-под сложенной песчаником скалы, выходящей к незнакомому ему юго-западному городку, начинавшемуся в какой-то паре кварталов.

– Вперед! – выкрикнул он, потому лишь, что, по его мнению, надо было что-то сказать.

Голосу его ответил хор полных боли стенаний и мучительных воплей. Эллисон обернулся. Солдаты его войска вспыхивали огнем, как только лучи солнца касались их. Кожа их шипела, словно жир на сковородке, белые фигуры катались по земле, корчась от боли, гнусные слизистые тела чернели и съеживались, словно червяки на огне.

Однако подобные им валили из-под земли, попирая ногами упавших, и принимали такую же участь, опаленные лучами солнца, которого не видели никогда.

Он слышал Голос, грохотавший в его голове, ощущал бессильный гнев Ньярлатотепа и задумывался о том, как часто предпринимались подобные попытки и сколько раз это божество пыталось бежать из своей тюрьмы.

На земле уже лежали многие десятки погибших и горящих исчадий, однако наступление остановилось, и те, кто находился в пещере, перешли в отступление.

Эллисон посмотрел в сторону города и подумал о том, не рвануть ли к нему в одиночку, однако притяжение Ньярлатотепа было сильнее, и потому он также повернул обратно и направился в темные и безопасные недра земли. Попытка провалилась, даже еще не начавшись…

Будет новая, произнес Голос.

Но Эллисон и без того знал теперь, что ему следует делать. Он станет отцом следующего войска. Если Дженни еще жива, он соединится с нею… с нею и теми, кто – или что – живут в этом подземелье. Ньярлатотеп изгнан под землю, и существо это, как и его отродья, не может оставить свою тюрьму. Однако он, Эллисон, не подвержен влиянию солнца, и, хотя на это могут уйти поколения, он все-таки создаст армию, способную выжить на дневной поверхности. И армия эта раз и навсегда очистит землю от человеческой скверны, и Ньярлатотеп снова займет свое законное место среди своей зловещей братии.

Память его содержала карты… карты городов, штатов, стран, континентов, им он обучит собственные порождения, создав силу, мощную, умелую и непобедимую, способную очистить весь мир… силу, достойную Ньярлатотепа.

Последний раз вдохнув свежего воздуха, бросив последний взгляд на солнце и небо, Эллисон последовал за отступающими клевретами мрака, нисходя во тьму своего нового дома.

Ньярлатотеп

Из всех древних существ, населяющих пустынные уголки этого мира, никто не питает столь большого интереса к людскому племени, как тот, кого именуют Ползучим Хаосом, иначе – Ньярлатотепом. Насколько нам известно, у него нет определенной формы, и он склонен являться в различных обличьях, удовлетворяющих его капризный нрав. Чаще всего он является ночью – в виде человека, идущего по пескам пустыни, под звездами и луной. Горе одинокому страннику, который встретит Ньярлатотепа во тьме, ибо дни его сочтены. В древние времена являлся людям в великолепии принца Египта, в царской короне, в величественных золотых облачениях, с глазами, подведенными сурьмой, и ртом, нарумяненным хной. В руке своей он держал царский скипетр, и внешность его озарял собственный внутренний свет. Однако люди говорят, что в наши растленные времена он шествует по пескам в сером плаще отшельника и покрывает свою голову капюшоном, прячущим его лицо в тени. Страшно, когда внимание этого жуткого существа, являющегося не чем иным, как душой и вестником Азатота, фокусируется на одном человеке, ибо он видит в представителях нашего племени всего лишь игрушки, которыми можно поиграть и выбросить, когда они сломаются. Многие усталые и запоздавшие ночные скитальцы встречались с этим существом, принимая его за смиренного христианского мистика, одного из монахов, обитающих в пустынном уединении и бродящих по пескам с молитвой на устах, осознавали свою печальную участь слишком поздно для того, чтобы можно было попытаться как-то отвратить ее. Горе человеку, попытавшемуся заговорить с этим скрывшим свое лицо под капюшоном странником. Пусть он молча пройдет мимо, и молись избранному тобой богу, чтобы он не повернул голову и не посмотрел бы на тебя.

Потому что, когда он дает тебе знак, надо идти. Спасения не будет. Он чует твой страх, как запекшуюся кровь на песке. Когда он заговорит, ты должен ответить. Лицо его всегда в тени, и это к счастью, ибо если он откинет свой капюшон, так, чтобы ты увидел черты его в лунном свете, несомненная смерть ждет тебя. Если ты убежишь от него, он не прекратит погони, пока не поставит тебя перед собой. Он будет проникать в твои сны, обитать в дневных тенях, в вечернем сумраке и полуночном мраке и в той серой полоске, что предвещает явление зари. И всякий раз, когда ты оглянешься, он будет ждать за твоей спиной.

Служба этого свирепого существа заключается в управлении музыкой Азатота, ибо он суть очи и язык безмозглого бога, и более того: он есть ум и сердце Азатота. По своей природе он обязан исполнять неосознанные помышления Азатота, и он занят этим делом, однако занят со злобой, поелику ненавидит свое подчинение Азатоту и мечтает убить божественного идиота, чтобы отобрать у него власть. Несмотря на свою огромную премудрость, Ньярлатотеп не понимает того, что музыка творения и регулирующий ее разум не могут сосуществовать. Гармонии, истекающие из флейты Азатота, проливаются из хаотического источника. Их никогда не породит разум, ограниченный страстями и ненавистью.

С начала времен Ньярлатотеп бродил по пескам Аравии, размышляя над собственной думой, столь же далекой от мыслей людей, как далеки от них планеты, обитающие на своих хрустальных сферах. Люди называют его Смертью, ибо мимолетное движение его руки превращает их в черный пепел и пыль, унесенную ночным ветром. Его проще призвать, чем любого из остальных Древних, он же и самый опасный из них. Обещания его и посулы лживы во всем, и любой договор с ним кончается предательством и скорбью. Мы для него все равно что мухи, на которых не обращают внимания, даже в том случае, если заметят, которых давят небрежным движением. Не призывайте его! Нехорошо, если этот Древний заметит вас.

Двери, которые никогда не закрываются, и двери, которые всегда открыты

Дэвид Лисс

Американский писатель Дэвид Лисс (род. 16 марта 1966 г.) сочиняет романы, эссе, короткую прозу; в последнее время работает также в области комикса. Родился в Нью-Джерси, рос в Южной Флориде. Бакалавр Сиракузского университета, магистр искусств Государственного университета Джорджии, магистр философии Колумбийского университета. Оставил научные исследования британской литературы XVIII века и незаконченную диссертацию ради того, чтобы полностью посвятить себя литературному творчеству. По собственным словам, если бы у него не получилось найти себя в литературе, то, скорее всего, возвратился бы к научной карьере и преподавал литературу. Занимаясь с 2010 года только литературным трудом, Лисс с женой и детьми живет в Сан-Антонио, Техас. Большинство его произведений относятся к жанрам исторического детектива или исторического триллера.

Артур предоставил себе час с четвертью для того, чтобы добраться до места назначения, хотя даже по самым пессимистическим расчетам идти от двери до двери нужно было самое большее полчаса, однако, невзирая на это, все равно едва не опоздал. Всю свою взрослую жизнь он прожил в Нью-Йорке, но до сих пор не одолел всех премудростей района, соседствующего с Уолл-стрит, эпицентра капитализма XXI столетия, выросшего вдоль случайно подвернувшихся колониальных улочек. Люсиль из агентства по занятости, мнение которого о шансах Артура на рынке труда вдруг переменилось от полного равнодушия до оптимизма, заверила его в том, что найти нужное здание будет несложно. Она с холодком пояснила, что оно расположено неподалеку от станции Уолл-стрит, между Бивер-стрит и Саут-Уильям-стрит. И Артур брел без цели, кругами, как ему казалось, часами, прежде чем нашел здание Столичного банка, светло возвышавшееся над мрачными закусочными и мелкими лавчонками, торгующими произведенными в Китае зонтиками и чемоданами.

Единственный костюм Артура только что вернулся из химчистки, и Артур полагал, что имеет вид элегантный и профессиональный. Всю свою жизнь он с пренебрежением относился к этим парням с Уолл-стрит – к этим людям, единственная цель жизни которых – делать деньги. Он не имел ничего против людей, которые разбогатели, занимаясь делом интересным, волнующим или творческим, однако если выбросить процесс, если искать богатства ради него самого, дело это казалось ему занятием скучным и бездушным. И вот он здесь, мечтающий не о богатстве, но о том, чтобы стать маленьким винтиком в огромной машине, скромным низкооплачиваемым новичком, чья работа каким-то неизмеримым образом поможет племени этих обезьяноподобных дегенератов умножить собственные капиталы. Даже сам поход на интервью смущал, унижал его. Он ненавидел это чувство, но еще более ненавидел пустой банковский счет.

Получив разрешение охранника и пройдя сквозь металлодетектор, Артур получил указание подождать в приемной. Явиться ему было назначено ровно к двум часам дня, и он вошел в дверь примерно в назначенное время, но теперь его охватило беспокойство. Перед ним еще был парень из службы доставки сандвичей, и к тому времени, когда Артуру удалось с кем-то заговорить, на часах было уже пять минут третьего. Неужели в техническом смысле он уже опоздал? Такое опоздание трудно назвать существенным, однако как знать, насколько пунктуальными могут оказаться эти типы с Уолл-стрит.

Прождав полчаса, он решил снова обратиться к охраннику, однако увидел табличку, извещавшую его о том, что он не может выйти из охраняемого помещения без соответствующего пропуска, a охранник как раз находился от него по ту сторону – за, судя по виду, пуле-, звуко– и взрывонепроницаемым стеклом. Потратив несколько неловких минут на то, чтобы привлечь к себе внимание этого типа, явно осознанно игнорировавшего все его попытки и занимавшегося пультом управления, явно позаимствованным с реактивного пассажирского лайнера, Артур наконец сдался и уселся на мягкую скамью.

По прошествии еще двадцати минут дверь лифта со звоном раздвинулась, и из кабины появился необычный, прихрамывающий, чрезвычайно не уоллстритского облика человек. Высокий, пожалуй, даже слишком, футов за шесть с половиной, и заметно сутулившийся. Бледная кожа его казалась почти что прозрачной, косматая шевелюра, столь же косматые брови и коротко подстриженная бородка были белы как снег. Одет он был в линялые зеленые вельветовые брюки, просторную, на пуговицах, белую рубаху и твидовый пиджак. Он скорее напоминал профессоров, к облику которых Артур по понятным причинам успел привыкнуть, чем сотрудника влиятельной финансовой фирмы.

– Артур, – произнес бледный с интонацией орнитолога-любителя, определившего птицу по перу. – Кевин Джекс, – и протянул тощую ладошку, как будто бы сделанную из рисовой бумаги.

Артур поднялся, чтобы ответить на рукопожатие, и обнаружил, что, будучи высоким, бледным и хрупким, Джекс еще и распространял вокруг себя отчетливый и неприятный запах, – трудно определимый, однако располагавший определенными животными чертами, – подобный смеси влажной шерсти, гнилого дерева и лепешки навоза, перегнившей в сарае. По правде сказать, во внешности самого Джекса было нечто козлиное – бородка, даже черты лица, не старого, но и не молодого.

Артур постарался не отодвинуться от Джекса и не позволить себе проявить на лице результаты воздействия мускусного дуновения на его ноздри.

– Спасибо, что пришли к нам, – проговорил Джекс, голосом несколько отстраненным и, пожалуй, высоковатым. – Я знаю, что вы, конечно, очень занятой человек.

Артур занятым не был. Большую часть своего времени он проводил, просматривая сайты, занимавшиеся предоставлением вакансий, а также погружаясь в волнение по поводу того, каким образом через пару недель ему удастся заплатить за жилье, или по поводу более срочного вопроса – сможет ли он позволить себе съесть сегодня что-нибудь еще, помимо отварного риса.

Джекс отвел Артура за блок лифтовых кабин, из которого появился на этаже, к алькову, в котором располагался один-единственный лифт. Оказавшись с Джексом в замкнутом помещении, Артур ощутил, что глаза его начали слезиться, однако постарался поддержать пустой и бесцельный разговор. Да, наступает лето. Да, будет жарко. И к концу месяца «Янки» выйдут на первое место.

А ведь он знает, подумал Артур, что жутко воняет. Это испытание, как в тех городских легендах, о том, что пришедшим на собеседование предлагали открыть неоткрываемые в принципе окна. Теперь они смотрели за тем, как отреагирует он. Неужели они хотят, чтобы он бросил вызов Джексу, сказал ему, что от него дурно пахнет? Артур сомневался в этом. Он решил ошибиться в пользу вежливости и не обращать внимания на запах. В данный момент он был рад, что не позавтракал и не пообедал – он просто не имел возможности съесть еще одну миску риса – и потому мог не опасаться того, что его вывернет наизнанку.

Артур не был уверен в том, чего ожидает, после того как откроются двери лифта, однако имел небольшой опыт конторской работы на старших курсах, и потому предполагал, что его проведут в приемную или оживленный рабочий зал, полный суетящихся финансистов и трезвонящих телефонов. Однако вместо этого он увидел пустой, ничем не украшенный и безрадостный коридор. И если бы он не ощущал движения лифта, то не сомневался бы в том, что остался на каком-то из нижних этажей.

Они вышли из кабинки лифта, и Джекс повернулся, доставая из объемистого кармана старинное круглое кольцо для ключей, вставил один из гигантских, в стиле мультфильма про Скуби-Ду, ключей в скважину, расположенную рядом с кнопкой вызова лифта, повернул его, бормоча под нос:

– Два с половиной оборота. Как обычно. Так у нее заведено.

Из коридора они попали в пустую комнату, в которой, кроме большого стола, ничего не было. Даже стены оказались сложенными из необлицованных шлакоблоков. Джекс предложил Артуру сесть, и молодой человек устроился на противоположной стороне стола, чтобы ослабить запах.

– Скажите мне, – произнес Джекс, наклоняясь вперед и переплетая волосатые пальцы. – Почему вы хотите работать в Столичном банке?

– Откровенно говоря, потому лишь, что нуждаюсь в работе, – ответил Артур. – В агентстве занятости мне сообщили, что у вас есть вакансия, соответствующая моим навыкам.

Джекс кивнул и сделал какую-то пометку в желтом отрывном блокноте.

– Артур Магнуссон. Вы исландец?

– А вы имеете право задавать подобные вопросы? – спросил Артур, понимая, что рот свой следовало бы держать на замке, однако столь откровенное нарушение правил было ему не по душе. Не любил он эти крупные фирмы, считавшие себя вправе делать все, что им заблагорассудится, и пусть все, кому это не нравится, помалкивают. – Разве не противозаконно расспрашивать человека о происхождении?

– Мы пользуемся формой 11-B, полученной от федеральной службы занятости, – с улыбкой ответил Джекс. – В вашей семье до сих пор используются отчества?

Артур вздохнул. Он не слишком любил распространяться о своей семье, однако идти на принцип в данной ситуации не следовало, и если он не имел понятия о том, что представляет собой форма 11-B, то считаться с ней все равно следовало. – Мой дед приехал из Исландии. Магнуссон теперь всего лишь наша фамилия.

– Но ваша мать тоже исландка?

Артур посчитал, что отрицать бесполезно.

– Да. Она родом из Исландии. Но почему вас это интересует?

Джекс сделал свои пометки, возможно, три или четыре строчки. А потом оторвался от писания и пристально посмотрел на Артура своими розовыми глазами.

– Без особой причины. Всего лишь легкое генеалогическое любопытство. Каково ваше мнение о том, чем мы занимаемся в Столичном банке? Нам нужен честный ответ, а не такой, какой, по вашему мнению, мы можем ждать. И если вы попытаетесь скормить мне какую-нибудь ерунду в духе «важного столпа экономики» или «присутствия на глобальных рынках», считайте что собеседование закончено.

Они хотят знать?.. Так он все им и скажет.

– Я не слишком высокого мнения о крупных финансовых фирмах, – проинформировал его Артур. – Они эксплуатируют рынок и извращают его ради собственной прибыли, и последствия своих действий их не смущают, так как главное для них – доход. Столичный банк и подобные ему фирмы полностью изолированы от остальной экономики, так что их успехи и доходы никак не связаны с успехами и доходами обычных людей, на самом деле они только не позволяют преуспевать обычным людям.

– То есть Столичный банк, по вашему мнению, является подобием вампира? – спросил Джекс нейтральным тоном.

– Наверно, – задумчиво проговорил Артур. – Впрочем, на самом деле он скорее подобен сказочному дракону, собирающему сокровища исключительно для себя и приобретающему их огнем и разрушениями.

Джекс сделал какую-то пометку.

– Пожирающим. Да, – пробормотал он.

– Надо ли понимать, что на этом наш разговор закончен? – спросил Артур, уже мечтавший покинуть эту душную комнату, мечтавший убраться подальше от вони Джекса. Он наймется рабочим в кофейню «Старбакс», сядет за руль такси, возьмется за любое дело. Он не хотел более пребывать в обществе этого странного человека.

– О нет, – проговорил Джекс, продолжая записывать. – Я сказал вам, что хочу слышать честный ответ, и вы постарались быть искренним. Нам нужен исследователь, – добавил он, ничем не показав, что меняет тему разговора. – У вас есть некоторый опыт исследовательской работы.

– Я был докторантом, занимался историей, – сказал Артур. – Я хороший исследователь, хорошо справляюсь с поиском новых тем, работой с новыми источниками, однако не имею опыта работы в финансовом секторе.

– Почему вы ушли с исторического факультета Колумбийского университета? – спросил Джекс.

Артур неловко шевельнулся на стуле.

– Закончилось финансирование. Мой научный руководитель… ушел. Никто более не проявил интереса к моему проекту, и, на мой взгляд, профессора, к которым я обращался за помощью, не собирались поддерживать меня, так как написали очень прохладные рекомендательные письма.

На сей раз Джекс углубился в свои пометки на достаточно долгое время. Атмосфера в комнате становилась жаркой, еще более душной. Артур уже успел возмечтать о том, чтобы перед ним немедленно оказалось то самое неоткрываемое окно. Он с радостью запустил бы в него стулом…

– Расскажите мне о своем руководителе, – проговорил Джекс, продолжая писать. – Профессор Тантон. Однажды она попросту исчезла, если я все правильно понял. Даже не прибрала у себя в кабинете и квартире. Просто объявила о том, что работу свою закончила, и ушла. На письма и имейлы не отвечает.

Разговор, с точки зрения Артура, уже зашел достаточно далеко.

– Мистер Джекс, благодарю за потраченное на меня время, однако…

– А она когда-нибудь упоминала при вас имя? – спросил Джекс. – Особое имя… Которое произвело на вас впечатление? Или говорила о двери?

– Спасибо за потраченное на меня время, – повторил Артур, опуская руки на подлокотники, однако не имея силы подняться.

Джекс посмотрел на Артура, встретив его взгляд бесцветным взором.

– Мы считаем вас полностью подходящим нашим требованиям. Не вижу смысла во встречах с прочими кандидатами. Мы хотели бы предложить вам работу немедленно – в качестве начальника отдела разработки специальных проектов. Полагаю, что вознаграждение соответствует рыночным ценам.

И пододвинул к нему по столу учетную карточку, на которой было написано: годовое вознаграждение 325000,00$. Плюс бонусы.

Артур взирал на карточку растерянным взором, цифры на ней то расплывались, то вновь обретали резкость. Один только месячный оклад превышал всю его годовую аспирантскую стипендию. Что он будет делать с такими деньгами? Покупать спортивные автомобили и ухаживать за женщинами, щеголяющими в облегающих платьях? Пить шампанское бутылками в ночных клубах? Какой-то абсурд.

– Должно быть, это какая-то шутка, – пробормотал Артур.

– К должности прилагается помещение, – продолжил Джекс, – расположенное внутри этих самых стен, так что за аренду платить не придется. И я должен предупредить вас о том, что наш генеральный директор возражает против всякого торга по этому поводу. Наше предложение не подлежит обсуждению – ни в какой своей части. Или вы принимаете его, или уходите.

Конечно, он намеревался принять его. Разве можно отказаться? Сколь бы унизительной ни оказалась работа и неприятными сотрудники, он возьмется за это дело.

– Но я не понимаю, – проговорил Артур, – в чем будет заключаться моя работа? Что я буду исследовать?

– Наш генеральный директор время от времени будет присылать вам задания, но в основном большую часть времени вы вольны проводить любые исследования. Мистер Остентауэр рассчитывает на полный доступ к тому, что вы обнаружите и что вы напишете, однако это остается на ваше усмотрение. Тем не менее я расскажу вам, что именно принесет нам особенное счастье, от чего затрепещут от радости эти старые стены. Вы хотите услышать?

– Конечно, – ответил Артур. – Безусловно.

– Мы хотели бы, чтобы вы продолжили работу над своей диссертацией.

Еще приступая к своей будущей докторской диссертации в Колумбийском университете, Артур находился в полном недоумении в отношении того, что ему нужно делать и почему вообще он занялся этим делом. На втором курсе колледжа он тешился перспективой стать профессором исторических наук – в пику отцу, водителю-дальнобойщику, видевшему в высшем образовании всего лишь способ уклониться от работы и считавшему начитанность сына тайным позором. Артур предполагал, что отец предпочел бы видеть своего сына серийным насильником. Во всяком случае, это занятие можно было назвать в какой-то мере мужественным. Реакция его родителя на перспективу гуманитарного диплома оказалась настолько нетрезвой, враждебной и бестолковой, что принятый Артуром курс в той или иной степени провозглашал восстание. Его дипломная работа включала в себя некоторое количество вполне очевидного дерьма, основывавшегося на курсовой, посвященной группе голландских мореходов, пытавшихся в семнадцатом столетии отыскать погибший континент Му. По правде сказать, Артуру коренным образом не нравилась эта идея, и он не хотел впредь иметь с ней ничего общего.

Однако тема привлекла внимание профессора Аманды Тантон, которая самым агрессивным образом протолкнула работу Артура в исследовательскую программу, и если остальные профессора возражали, то с течением времени капитулировали. Впоследствии он выяснил, что причиной этому было то, что Аманда в том случае, если ей попадала шлея под хвост, умела становиться подлинным геморроем для окружающих. Сама она всего четвертый год пребывала в должности, мало чем могла похвастаться самостоятельно и явно собиралась смыться еще до того, как уляжется пыль, обладая при этом железной волей, которой мало кто мог противостоять.

Профессора факультета все как один не советовали Артуру связываться с ней, однако никого из них не интересовали его учебные достижения, и их реакция на его текущие работы оставалась в лучшем случае прохладной. Аманда тем временем приглашала Артура в свой кабинет, где пространно излагала собственные теории. Беседы эти зачастую заканчивались обедом или выпивкой, и где-то в процессе Артур начал находить ее стройную, даже строгую фигуру, огромные, серые с поволокой глаза привлекательными и даже соблазнительными. После в какой-то момент понял, что влюбился в нее, однако не смел ничего сказать или предпринять, чтобы не разрушить профессиональные взаимоотношения.

Поэтому он решил проводить в ее обществе как можно больше времени. И посему, последовав ее совету, начал писать диссертацию о различных предпринятых в XIX веке попытках найти К’н-ян, подземный край, как считалось, находившийся где-то под территорией Оклахомы[26].

Энтузиазм Аманды начал захватывать и его, Артур увлекся исследователями, архивистами и религиозными мистиками, посвятившими свои жизни поискам К’н-яна. Поиск познакомил их с рядом самых интересных идей и движений своего времени – переселении на Запад, тайными масонскими обрядами, возникновением мормонизма и так называемого аболиционизма. Когда стаж Артура в работе над проектом превысил год, Аманда начала приносить ему документы – не потому, что они были полезны для диссертации Артура, помещавшей одержимость К’н-яном в контекст Второго великого пробуждения[27], – но потому, что полагала, что ей удалось найти ключи к местонахождению подземного края.

– Мы можем найти его, – шепнула она ему однажды вечером, когда они сидели в темном уголке бара, находившегося рядом с кампусом. Она позволила себе прикоснуться к его руке кончиками пальцев, допустив очень интимный для себя жест. – Мы можем отправиться туда. Можем познакомиться с ее людьми.

– Чьими людьми? – переспросил Артур. Амандой подчас овладевали настроения… полные сосредоточенного внимания. Они были похожи на транс, и он находил их необыкновенно соблазнительными в сексуальном плане. И подумал, как бывало часто в те моменты, когда она находилась в подобном состоянии, что мог бы, наверное, раздеть ее – да так, что она даже не заметила бы этого.

– Произнести ее имя – значит познать ее, – ответила Аманда и отвернулась.

В своем кабинете она разложила на столе потрепанные карты гор Уичита или лесов верховий реки Киамичи, стала тыкать в различные ее места все более и более испачканным чернилами пальцем и выкрикивать:

– Вот! Здесь, в этом месте можно познать ее!

Волнение ее вдруг утратило эротичный характер, сделавшись более тревожным. Он еще не видел, чтобы ее глаза принимали столь безумное выражение – как если бы за ними ничего не было. Как если бы сама она где-то отсутствовала, и нечто, какая-то сила, владела ее плотью.

– Аманда, что ты хочешь сказать? – взволнованным тоном произнес Артур. Время было позднее, темное… начало февраля, за окном ее кабинета высились сугробы. Комнату освещала одна настольная лампа, бросавшая продолговатые тени. Лицо Аманды также складывалось из одних теней.

– Двери, что никогда не закрываются, – произнесла тогда она. – Двери, которые всегда открыты. И она была там… понимаешь. Я ощущала ее присутствие. Черная коза с тысячью козлят, и я слышала, как они произносили ее имя.

Потом Аманда произнесла несколько бессвязных слогов. Не связывавшихся ни во что осмысленное, однако Артур ощутил, как волосы на его затылке встали дыбом. Ему показалось, что, кроме них двоих, в комнате присутствует нечто. Он знал, что если повернется и посмотрит в темные углы, то, возможно, увидит это. Он не стал поворачиваться. И только смотрел на Аманду, а она смотрела на карту, и одновременно пытался забыть произнесенные ею звуки. Наконец, он сказал себе, что забыл их и что в его памяти осталось нечто, придуманное им самим или им же не так услышанное, однако слово не забывалось.

Шаб-Ниггурат.

В ту ночь он в последний раз видел Аманду.

Они спускались по резервной лестнице, совершенно не отделанной, сохранившей оставленный строителями вид. Некоторых бетонных ступенек не хватало, их заменяли деревянные блоки, вбитые в неровные бреши. По большей части они казались древними и подгнившими, покрытыми зеленой плесенью или странного вида слизью, на которую Артур старался не наступать.

– Артур, вы – религиозный человек? – спросил Джекс. Козлиный запах волнами исходил от него, и Артур напрягал все силы, чтобы не кривиться.

– Нет, не особенно, – ответил он вежливо, заменяя более точное нет, ни в коей мере.

– Вы придаете значение Иисусу?

– Несомненно, в историческом плане.

Они уже спустились на три лестничных пролета, и Джекс распахнул дверь.

– Я имею в виду сейчас. В данный момент. В этом здании?

Артур отрицательно качнул головой.

– Ни в коей мере.

Джекс ухмыльнулся.

– И я тоже. Разве это не забавно? Можно повеселиться вместе, как по-вашему?

Дверь открылась, пропуская обоих в архив, и Артур немедленно забыл о том, какими нелепыми показались ему слова Джекса. Он слышал только собственный удивленный вздох.

Архив, похоже, умещался в тех трех этажах, на которые они спустились, занимая футов сорок-пятьдесят в высоту. Каждый дюйм стен был занят книжными шкафами, заставленными старинными томами, начиная от массивных фолио и кончая миниатюрными изданиями в одну шестнадцатую листа. Вдоль стен тянулись подвижные лестницы, по одной на каждый сегмент. Комната, заметил Артур, имела форму пятигранника.

Хотя середина помещения в целом была пустой, в нем было расставлено с полдюжины длинных деревянных столов, а в центре размещалась старомодная картотека. Обозрев свободное пространство, Артур не заметил в нем ни одного компьютера. И ни единого звука – кроме тиканья высоких напольных часов. Комната эта явно была родом из XIX века.

– Ничего общего с исследованиями в финансовой сфере, – прокомментировал увиденное Артур.

– Экономию следует соблюдать во всем, – заявил Джекс. – Столичный банк всегда ищет новые рынки. Ищет новые двери, чтобы открыть их, или, быть может, пройти через них, если они уже открыты.

Нечто непонятное овладело Артуром. Он не мог сказать, что именно и почему решил выразиться именно так, однако без раздумий проговорил:

– А если они никогда не закрываются?

Джекс ухмыльнулся.

– O, не сомневаюсь, что вы превосходно справитесь со своими обязанностями, Артур. Я жду от вас потрясающих успехов. Похоже, что начальству следует выпить за ваше здоровье и новое назначение. Крепко выпить и выплеснуть остатки на землю.

– Я все думаю насчет прочих условий.

– Естественно, – согласился Джекс. – Позвольте мне показать вашу квартиру.

Конечно же, он попытался найти Аманду. На факультете ему сказали только то, что она написала письмо с просьбой об отставке и не вышла на работу, оставив своих студентов без лектора. Артур хотел бы сказать ей, что ему жаль, хотя он не мог сказать, чего именно. Он хотел бы предложить ей помощь, хотя и не знал чем. Ему хотелось думать, что он намеревается признаться ей в любви, однако знал, что на это ему не хватит храбрости.

С помощью Гугла он сумел найти имена ее родителей, живших за городом, и позвонил им. Отец Аманды, отвечая на звонок, как будто бы что-то пилил и не стал отрываться от своего занятия во время разговора. Еще Артур услышал в трубке старушечье хихиканье.

– Ее здесь нет, – сказал отец Аманды. – Но я делаю дверь, чтобы найти ее. А теперь проваливай.

При всех своих скудных финансах Артур арендовал машину и потратил целых четыре часа для того, чтобы добраться до их шаткого двухэтажного домика, с досок которого облезала синяя краска. Отец Аманды появился на крыльце с пистолетом в руках, как будто бы не умея им пользоваться. Голову этого невысокого человека окружала бахрома седых волос. Внешне он был похож на галантерейщика или работника отделения связи. Сказав, что у Артура есть всего две минуты, чтобы убраться к чертовой матери с его земли, если он хочет остаться в живых, старик дал предупредительный выстрел в воздух.

Так закончились его поиски пропавшей Аманды, однако Артур не мог не думать о ней – как и о том, что она сказала.

В помещении архива оказалась большая деревянная дверь, футов двенадцать высотой, которую Джекс открыл одним из своих ключей. За дверью Артур обнаружил фойе, достойное нью-йоркского особняка времен золотого века[28] с вешалкой для пальто и стойкой для зонтиков. Из глубины квартиры доносился восхитительный запах – должно быть, хлеба в печи. Они перешли в просторную гостиную, обставленную мебелью времени рубежа девятнадцатого и двадцатого веков, и с противоположной стороны холла – вне сомнения, кухня находилась именно там – появилась женщина в платье служанки, чуть более молодая, чем Артур, наверное, в самом начале третьего десятка, светловолосая, высокая и изящная. Лицо ее было если не прекрасным, то впечатляющим, а большие глаза сверкали густой небесной синевой. Как у принцессы из мультфильма.

– Артур, это Мирья Тиборсдоттир. Она – домохозяйка этой квартиры.

Она протянула ему изящную ладонь.

– Добро мне знакомство с вами, – застенчиво произнесла девушка. Говорила она с сильным акцентом, однако четко выговаривала каждое слово. – Я пеку скуфукаку[29], если угодно.

Артур не имел представления о том, что это такое, однако улыбнулся и кивнул. Джекс предложил ему закончить знакомство с квартирой и провел Артура через столовую, гостиную, три спальни, две ванные комнаты, кабинет, кухню – где Мирья уже доставала из духовки форму с какого-то рода пирогом – и в стороне от всего этого комнату служанки. Все помещения были пышно обставлены, как выставочные залы музея. Окон не было.

– И я буду жить здесь один? – спросил Артур.

– С Мирьей, конечно, – проговорил Джекс. – Она содержит квартиру в отменном порядке, думаю, вас устроит.

– Но почему нет окон? – задал вопрос Артур.

– Мы предпочитаем, чтобы вы смотрели внутрь себя, но не вовне. – Джекс извлек за цепочку часы из брючного кармана. – А теперь давайте поспешим. Пора встретиться с мистером Остентауэром.

Артуру не оставалось ничего другого, кроме как заморгать. Он никогда особо не следил за делами финансового мира, но тем не менее был в курсе текущих событий и потому знал, что Говард Остентауэр является знаменитым и выдающимся генеральным директором Столичного банка.

Перед финансовым кризисом Столичный банк одним из первых сорвал куш – и крупный куш – на продаже обеспеченных ипотекой пакетов ценных бумаг. Доход махнул под самую крышу, однако когда его примеру последовали прочие представители финансового сектора, Говард Остентауэр внезапно начал распродажу, обнародовав собственные тревоги. Назвав свою роль в общем нездоровом энтузиазме «древней историей», он предупредил о предстоящих крупных разорениях, потерях и болях, воспользовавшись термином «демонтаж», попавшим в заголовки газет.

Ряд аналитиков осудил манеру управления Остентауэра, ибо доходы Столичного банка были высокими, но все же не настолько, как могло быть. Затем, когда пузырь лопнул и финансовые гиганты начали шататься и падать, Остентауэр сделался любимцем газетчиков, мудрым пророком, провидцем, зрящим сквозь мирскую иллюзию, уверенным рулевым, сумевшим провести свой корабль невредимым в безопасную гавань. Собственная его роль в разразившемся крахе оказалась полностью забытой. Теперь его можно было почти постоянно видеть в новостях на кабельных и финансовых каналах, где он делился собственными мнениями и предсказывал будущее рынка. Артуру всегда казалось, что Остенрауэру просто нравится слушать себя самого и что на самом деле пророк из него ничуть не лучше, чем из любого другого. С другой стороны, он был популярным главой крупной корпорации и любимцем массмедиа. Время его в буквальном смысле слова было деньгами. Артур представить себе не мог, зачем этому человеку могло потребоваться расходовать его на встречу с каким-то исследователем.

Джекс провел Артура обратно через архив, вверх по лестницам к лифту, который ему пришлось отпереть своим ключом. Они вернулись вниз в прихожую, где перешли к кабинкам других лифтов. Здесь Джекс махнул карточкой-ключом, вызывая личный лифт, и жестом пригласил Артура в кабинку.

– Разговаривая с мистером Остентауэром, – предостерег Джекс, – не упоминайте Христа или любого из известных пророков. И не зачитывайте и не цитируйте любую из главных священных книг мира.

– Ну, это вы заговорили на эту тему, – проговорил Артур.

– Не делайте этого. Вы предупреждены.

Они поднялись на 87-й этаж, где Артур увидел в точности ту самую сцену, которую ожидал увидеть чуть раньше. Зал, полный ячеек, в котором мужчины и женщины в дорогих костюмах перебегали с места на место, кричали в трубки телефонов, разражались радостными или горестными криками – как пьянь во время Супербоула[30]. Слышны были стоны разочарования, шумные рукопожатия, биения в грудь и звуки полета на дальние расстояния перетянутых резинками документов на манер фрисби. В противоположном углу помещения какой-то тип настолько далеко откинулся назад в своем кресле, что свалился на пол, послав в воздух фонтан кофе из своей чашки. Стены были обвешаны телеэкранами, показывавшими новости и передачи кабельных каналов. Присутствующие тыкали пальцами, ехидничали и кричали «дерьмо!», сопровождая своими возгласами каждый новый клочок информации.

Все они такие молодые, подумал он, – моложе его. Судя по виду, недавно из колледжа, а ведут себя как еще более молодые ребята. В руках их находилась судьба народов, они могли раздувать и сдувать экономики, словно бы какими-то волшебными мехами, но вели они себя, словно дети.

– Вы знаете, что здесь происходит? – спросил Джекс.

– Своего рода торговая площадка, – попытался догадаться Артур.

– Истребление, – сообщил ему Джекс. – Пожирание миров. Предметов, имеющих абстрактную ценность или еще не существующих или не обязательно подлежащих купле-продаже, а также пари, за или против. Это ритуал. Вы возражаете против него, не так ли?

– Ну, видите ли, мистер Джекс… – начал Артур.

– Ваши политические взгляды нам хорошо известны, – пояснил Джекс. – Мы просмотрели ваши посты в социальных сетях. – Он не пододвинулся к Артуру ближе, однако исходящая от него вонь становилась все более интенсивной, все более удушливой, словно бы сам разговор производил неявное возбуждающие воздействие на телесные функции, на железы, их выделения, на выводящие каналы, расширяя их и выпуская удушливое облако запаха.

– Но я не могу изменить систему, – проговорил Артур, – и в данный момент мне нужна работа.

– Но вы считаете систему скверной? Воплощением зла? – настаивал Джекс.

– Я считаю ее в высшей степени деструктивной, – сдался Артур.

Джекс улыбнулся ему.

– Именно так мы любим думать. Ну а теперь к мистеру Остентауэру.

Извилистым путем, сквозь царящий в комнате хаос, они подошли к уходящей вверх винтовой лестнице. И, поднявшись, оказались в тихой и со вкусом обставленной приемной, из которой секретарь жестом пригласил их в кабинет, воистину больший отведенных Артуру апартаментов. У дальней стены, напротив ряда окон, располагался письменный стол. Возле двери была устроена своего рода ниша, в которой помещалась кофейная машина, маффины и микросандвичи-канапе. Джекс немедленно начал отправлять бутербродики в рот по два-три разом, тут дверь отворилась и в кабинет вошел Говард Остентауэр в костюмных брюках и рубашке, но без пиджака, показавшийся Артуру более худым и менее высоким, чем на телеэкране. А также более старым. Перед ним в роскошном кабинете находился не магнетический финансовый магнат, каким он смотрелся на кабельных новостных каналах, а обыкновенный, заметно облысевший человек средних лет.

– Так значит, это вы Артур Магнуссон, – произнес он с большой теплотой в голосе, так, словно давно ожидал этого мгновения. – Я – Говард Остентауэр. Рад знакомству. Ну, к делу. Садитесь! – Он пригласил Артура к своему столу. Джекс остался стоять возле сандвичей, расправляясь с ними внушительными глотками.

Артур сел напротив Остентауэра, опустившегося внутрь сложного агрегата, образованного столом, креслом, спинкой с подушками и подлокотниками.

– Итак, – произнес Остентауэр. – Вы у нас исландец?

– Мои дед и бабка были родом оттуда, – нерешительно проговорил Артур. Происходящее уже начинало казаться ему странной ловушкой.

– Но вы по крови исландец. Это хорошо. – Банкир улыбнулся.

– Не знаю, почему это хорошо, – промолвил Артур. – И, откровенно говоря, не уверен в том, что понимаю суть предложенной мне работы.

– Однако оклад и дополнительные условия к нему, надеюсь, понимаете? – спросил Остентауэр.

– Они очень щедры, но…

– Почему же тогда не попробовать? – прогудел Остентауэр. – Или вы не любите деньги? Не верю. Если бы это было не так, не понимаю, зачем вам понадобилось дурить с моим временем.

Соображение было вполне разумным, несмотря на задиристую форму изложения. Если через два или три месяца он обнаружит, что ему не нравится то, чего от него хотят, он сумеет накопить достаточно денег для того, чтобы продолжить свои исследования. Ему даже не понадобится избавляться от своих апартаментов.

– Я просто не понимаю, что вы хотите от меня… чем я должен заниматься на своей должности? – проговорил Артур.

– Мы хотим, чтобы вы были самим собой, – ответил Остентауэр, ухмыляясь словно в наезжающую камеру. – Дело, надеюсь, не слишком трудное.

Артур посмотрел на стол Остентауэра, оказавшийся очень опрятным… открытый компьютер-ноутбук, кружка, наполовину полная кофе, надкушенный маффин. Три отдельные аккуратно сложенные стопки бумаг. И фотография козы – одна голова на фоне россыпи звезд. Коза как будто бы смотрела на Артура. Ему показалось, что она усмехается на свой собственный непознаваемый козий лад.

– Мистер Джекс сообщил мне, что вы хотите, чтобы я продолжил свои исследования в плане поиска К’н-яна. Не понимаю, каким образом это может интересовать Столичный банк.

– Нас интересуют двери, которые никогда не закрываются, и двери, которые всегда открыты, – проговорил Остентауэр. Наклонившись вперед, он опустил подбородок на сложенные ладони и пристально посмотрел на Артура. – Это вы понимаете?

И в этот момент Артур понял, что возьмется за эту работу.

Встреча эта состоялась в среду. На работу Артур вышел в следующий понедельник. Ему указали собрать те личные вещи, которые ему могут понадобиться, после чего их доставят в его апартаменты. Когда он явился в Столичный банк, Джекс встретил его и сразу препроводил в архив.

– Пора приступать к делу, – заявил Джекс.

– Даже не знаю, с чего начать.

– Возможно, для начала вам следует потратить какое-то время на ознакомление с имеющимися у нас материалами. Далее, конечно, вы можете продолжать свое исследование удобным вам образом. Однако мистеру Остентауэру было бы желательно получать от вас еженедельные отчеты. И, говоря между нами, я думаю, что в идеальном случае вам следовало бы ознакомить его с чем-то капитальным до конца месяца. Мистер Остентауэр может утратить терпение, разволноваться, даже вспылить. Он не позволяет себе проявлять подобные эмоции на телеэкране, однако потенциал остается при нем – неким подобием темной твари, таящейся под поверхностью вод. Выжидая.

В воздухе повисла долгая пауза – до тех пор, пока Артур не сказал:

– О'кей.

– Так что старайтесь отличиться, – промолвил Джекс с покровительственной улыбкой. – Мы полагаем, что у вас, Артур, присутствует вся необходимая для этого мотивация. Ах да, мистер Остентауэр потребовал, чтобы завтра утром вы присоединились к нему на поклонении.

– Мне казалось, что я не должен упоминать…

– Не будьте тупицей, – проговорил Джекс, внезапно холодным и сварливым тоном. – Вам это не к лицу.

Большую часть архива составляли дневники и заметки, принадлежащие в основном людям, о которых Артур никогда не слышал, – давно забытым клирикам, жившим в Новой Англии начиная с XIX века, невадскому миссионеру начала XX века, одному из астронавтов «Аполлона», летавшего в середине программы. Были также материалы фигур второго и третьего ряда, известных ему по ходу собственного исследования, многие из тех, кого Артур не знал, оставили собственные записки, представлявшие, как он обнаружил, стопки переплетенных, писанных от руки страниц, иногда покрытых пятнами грязи или воды или оставленных субстанцией, напоминавшей кровь. Некоторые были исписаны совершенно безумными каракулями. Он обнаружил даже коробку с чем-то вроде мемуаров, начертанных на рулоне туалетной бумаги. Однако все они заканчивались буквально на полуслове. И многие из них были украшены подобием козлиной головы или изображением дверей.

Присутствовали и собрания мистических книг – несколько изданий Некрономикона, заметно отличавшихся друг от друга, и полных комплектов Семи Сокровенных Книг Хсана. Повинуясь интуиции, он нашел в каталоге карточку с отсылкой к полному архиву Аманды Тантон. Находка эта разом вытеснила воздух из его легких, как если бы ему нанесли удар под дых. Дыхание не сразу вернулось к нему. Бумаги Аманды! Даже если ему удастся узнать, во что она верила, куда ушла, это оправдало бы любые усилия.

Он потратил десять минут на то, чтобы разобраться с системой размещения материалов в архиве, но когда, наконец, обнаружил то место, где положено было находиться бумагам Аманды, на полке оказалось пусто. Он присел за один из столов, вцепившись в его края так, словно бы хотел удержаться на месте. Зачем и как Столичный банк мог располагать бумагами Аманды? По какой причине эти бумаги вообще могли понадобиться банку? Почему Остентауэр произнес эту фразу насчет дверей, повторяя сказанные ему некогда слова Аманды? Скудное освещение в комнате, к тому же лишенной окон, начинало действовать ему на нервы, и Артур почувствовал, что ему надо выйти на улицу, подышать свежим воздухом. И возможно, он понимал это, никогда не возвращаться сюда.

Он все еще сидел подобным образом, когда появилась Мирья с кофе. Она поставила поднос на один из столов и попыталась бесшумно улизнуть.

– Мирья, – произнес Артур, пытаясь говорить ровным голосом. – Я только что понял, что Джекс не оставил мне ключ от лифта. Если я захочу перекусить снаружи, как я смогу спуститься вниз?

– Выходить нет никакой необходимости, – проговорила та, а потом напряженно улыбнулась, не разжимая губ. Одарив его, так сказать, дешевым вариантом улыбки. – Все необходимое вам находится в ваших апартаментах.

– Но если я захочу выйти на улицу? – спросил Артур.

– Тогда вам, наверное, нужно обратиться к мистеру Джексу, так?

– А вы когда-нибудь выходите отсюда?

Мирья явно задумалась, словно бы Артур поставил перед ней сложную математическую проблему.

– Вопрос не ко мне, – произнесла она наконец.

– Быть может, через двери, которые никогда не закрываются? – попробовал наудачу Артур.

Мирья не шевельнулась, но так, словно бы она усилием воли заставляла свои мышцы не шевельнуться. Только чуть-чуть, едва заметно дернулся уголок ее рта.

– А вы слышали когда-нибудь имя Шаб…

– Позвольте, я налью вам сливок! – воскликнула она и рванулась к подносу за маленьким молочником, едва не ударив при этом Артура локтем в лицо. Наливая в чашку сливки, она произнесла голосом, чуть более громким, чем биение пульса в его собственном ухе. – Произносить ее имя – значит, познать ее. Не надо.

И пулей вылетела из архива.

Понимание того, что Мирья так или иначе крутится в его апартаментах, никакого удовольствия Артуру не доставляло, и потому он оттягивал ленч до тех пор, пока голод не стал отвлекать его от работы. Как только он явился обратно в свою квартиру, она заставила его усесться в столовой, куда подала блюдо с запеченной лососиной под сливочным соусом, глазированной морковкой и картошкой, пожаренной с чесноком и крупной солью. Поставив блюдо на стол, она постаралась незаметно удалиться, словно бы опасаясь того, что он заговорит с ней. Перспектива вечера Артура не прельщала.

Во время еды он посмотрел вверх и заметил камеру наблюдения в углу, под потолком столовой, и попытался не обращать на нее внимание. Он сказал себе, что обстановка здесь, вне всякого сомнения, стоит дорого, и поэтому хозяева имеют полное право приглядывать за положением дел, однако сам факт тем не менее удовольствия не доставлял. Закончив трапезу, Артур быстро осмотрел остальную квартиру и обнаружил наблюдательные камеры в каждой комнате, в том числе в уборной, где она была нацелена на унитаз.

Обнаружив Мирью в кухне за мытьем посуды, поникшую, словно ожидая побоев, он спросил:

– А как мне связаться с мистером Джексом?

Выключив воду, она чуть повернулась, но не посмотрела ему в глаза.

– Он известит вас об этом.

– Он известит меня о том, как связываться с ним?

– Ну, конечно, – ответила она, протирая губкой сомнительное пятнышко на сковородке.

– А как вы связываетесь с ним? – настаивал он.

– Он дать мне знать, когда это нужно, – проговорила она, бросив короткий взгляд на скрытую камеру, после чего включила воду и вернулась к мытью посуды.

Выйдя из кухни, он достал мобильник и решил, что надо внести некоторые изменения в свои планы. Нужно было выбраться отсюда, пообщаться с нормальными людьми и пару-другую раз перехватить пивка. А внеся коррективы в планы, нужно было найти Джекса и заставить его сказать ему, Артуру, как он может выходить наружу и возвращаться обратно по собственному желанию.

Впрочем, связи не было. Как не было в квартире и обыкновенных телефонов. И тут до Артура начало доходить, что у него не будет никаких контактов с другими, кроме Мирьи, людьми без разрешения Джекса.

Вернувшись в архив, Артур настроился на самую производительную работу. Он умел заставить себя работать в самых трудных обстоятельствах. Для этого, собственно, и предназначена магистратура. Он проработает весь день и, когда в следующий раз увидится с Джексом, будет считать себя вправе предъявить кое-какие требования, располагая уже некоторыми достижениями.

Говард Остентауэр явно был энтузиастом поисков К’н-яна, подобно тем людям, которыми интересовался Артур в своей диссертации. Такими как Аманда. Это было ясно. И теперь Артуру надлежало сложить воедино любые знаки и намеки. По ходу собственного исследования он узнал, насколько смогла взволновать эту публику любая малость.

Еще ему хотелось бы раздобыть бумаги Аманды, однако пока открывать свой интерес не следовало. Возможно, их читает Остентауэр. Возможно, в них он и обнаружил имя Артура.

Он решил начать с самого современного материала, еще неизвестного ему. Не он один занимался такими исследованиями на всем белом свете, были и другие ученые. Некоторые, подобно Аманде, занимали университетские должности. Существовали и одиночки, в подвалах, грязных и пыльных домишках, погружавшиеся в старые бумаги и интернетские сплетни. Кое-кто, отметил он, принадлежал к прочим финансовым учреждениям. И все они дружно полагали, что где-то в Оклахоме находится вход в подземный край. Не в пещеру, даже не в город, но в край – подземную страну или королевство, где люди, на нас не похожие, жили так, как мы и представить себе не можем, однако образ их жизни способен пробудить наше воображение, просветить нас и даже, возможно, уничтожить. Там, по общему мнению, все поклонялись черной козе с тысячью отпрысков. И назвать ее имя, говорилось едва ли не в каждом просмотренном им комплекте записок, значило познать ее.

К концу первого дня он организовал свое чтение посредством нескольких, связанных перекрестными ссылками листов. Чтобы просмотреть весь материал, ему потребуются недели, даже месяцы. Отдельную сложность представляло собой разгадывание почерков.

Возвратившись к себе в квартиру, он обнаружил стол накрытым на одну персону. Мирья крикнула ему из кухни, чтобы он садился, как только будет готов, и, хотя перспектива того, что она будет обслуживать его, смущала Артура, вариантов не существовало. И как только он придвинул кресло к столу, Мирья принесла ему блюдо с копченой бараниной, свеклой и зеленым салатом, налила красного вина и воды из графинов.

– Почему вы не едите со мной? – спросил он, отнюдь не желая затеять флирт. Мирья выглядела достаточно соблазнительно, однако он был слишком ошарашен своим положением в Столичном банке, чтобы начинать подобные заходы. Однако, невзирая на все, девушка только покачала головой, словно бы его предложение смутило ее, и ускользнула в кухню. Копченая баранина оказалась великолепной.

После обеда стало ясно, что телевизор в квартире отсутствует. Радио тоже. Он оказался полностью отрезанным от внешнего мира.

Артур решил, что не намеревается терпеть подобное положение. Международный банк, одна из опор Уолл-стрит, не имеет права держать его в заточении в своей нью-йоркской штаб-квартире. Да и зачем им это? Завтра он все это выскажет кое-кому. Он намеревался отказаться от подобной жизни. Он может вернуться в привычную ему квартиру, готовить себе сам, ездить на работу на поезде, как все вокруг, даже может уволиться. Уволиться и уйти, оставив им этот безумный оклад. Зачем ему деньги, если он не может выйти из этой квартиры? Если он не может ничего купить и продать, деньги становятся абстракцией. Ну конечно, они в этом Столичном банке как раз и привыкли иметь дело с финансовыми абстракциями – только на много более крупном уровне.

Обдумывая все это, он сидел на своей кровати, испытывая уже отчаянную потребность помочиться, однако не желая делать это перед скрытой камерой. Наконец он выключил свет, дал своим глазам приспособиться к темноте и приготовился ко сну, просто потому что больше делать было нечего. Он не знал даже, который час. Часов в квартире также не было.

Артур вышел из туалета в ночной пижаме – хлопковых шортах и тенниске – прислушиваясь к звукам, производимым копошившейся в кухне Мирьей. Время от времени плеск воды и следующий за ним шлепок сообщали ему, что девушка моет пол. Он подумал, надо ли сообщать ей о том, что он ложится спать, но решил, что жест этот не имеет никакого смысла. Непохоже было, чтобы у них завязывалось общение или что-то подобное.

Он отправился в свою спальню, взял прихваченный с собой дешевый мистический детектив в бумажной обложке – однако так и не сумел по-настоящему сосредоточиться, и те мелкие элементы сюжета, которые он сумел проследить, пожалуй, даже смутили его. Острота сюжета утратила свою привлекательность. Наконец он потушил свет и попытался уснуть.

Примерно через час, когда он еще не заснул, дверь в его спальню скрипнула. В комнату скользнула Мирья в одной ночной рубашке и подошла к его постели. Осторожно легла и вытянулась рядом с ним, опустив на него руку и засунув ладонь под майку. Припала щекой к его щеке, и Артур ощутил, что ее кожа влажна от слез.

Отодвинувшись, он едва слышно шепнул, словно мог кого-то здесь разбудить:

– Мирья, что ты делаешь?

– Я здесь и для этого тоже, – проговорила она. – Ради уюта. Только свет должен гореть, чтобы камера могла все видеть.

Он включил свет, но не ради этого поганого утешения.

– Мирья, это безумие. Почему ты согласилась на это? Ты же явно не хочешь.

Девушка села и вытерла один глаз.

– Я тебе не нравлюсь? – В голосе ее звучала паническая нотка.

– Конечно, нравишься. Ты очень хороша собой. Я просто не хочу, чтобы ты делала это по обязанности, потому что тебе за это заплатили.

– Я хочу этого, – ответила она пустым и выхолощенным голосом, словно бы вспоминая какое-то полностью несущественное событие из далекого прошлого. – Ты вызываешь во мне желание.

– Мгм, – проговорил Артур, еще более отодвигаясь от нее. Похоже было, что слова эти сходили с ее губ под прицелом пистолета. – Мирья, ты здесь пленница? Они заставляют тебя делать все это?

Она покачала головой.

– Я сама предпочла остаться. – Она склонилась к нему как бы для того, чтобы поцеловать его в ухо, однако Артур сразу заподозрил уловку. – Я видела ее однажды. Краем глаза. И после того все сделалось для меня ничтожным. Все стало пустым. – Она отодвинулась. – Я решила остаться.

– Иисусе, – выдохнул Артур.

– Не говори так, – предостерегла его Мирья. – Мистер Остентауэр не любит слышать подобные имена. – Она глянула на камеру.

Артур вздохнул.

– Твое желание, Мирья, очень лестно для меня, однако я сейчас намереваюсь уснуть.

– Я понимаю, – сказала девушка. – День был тяжелый. Но может, ты еще захочешь меня. – Лежа рядом с ним, она закрыла глаза. Артуру не хватило решимости сказать ей, чтобы она ушла из его комнаты. И вместо этого закрыл глаза, чтобы попытаться все-таки уснуть, однако сон не шел к нему.

Вокруг стояла угольная тьма – как и всегда, когда свет в квартире был погашен, и Мирья тянула его за плечо.

– Ты должен встать. Мистер Остентауэр ждет тебя на поклонении.

– Сколько времени? – осведомился он.

– Почти новолуние.

Когда он, наконец, сел, все еще стараясь сообразить, где находится и что здесь происходит, Мирья сунула ему в руку полотенце.

– Душ, – сказала она. – И в костюм. Для респекта.

Артур не имел никакого желания присутствовать на любого рода таинственных предрассветных служениях в обществе Говарда Остентауэра, однако он таким путем получал возможность изложить свои жалобы. Чтобы его не видели голым, Артур принял душ в темноте и включил свет только для того, чтобы побриться, будучи уже в нижнем белье. Он ощущал себя беззащитным и глупым.

Когда он вышел из ванной комнаты, костюм после химчистки уже висел на плечиках в его спальне. Рядом ожидала новая рубашка еще в упаковке и еще ни разу не виденный галстук.

Одевшись, Артур отправился на кухню за чашечкой кофе, однако Мирья сообщила ему, что поклонение совершается на пустой желудок. Пройдя из квартиры в архив, он обнаружил там уже ожидавшего его Джекса, явно более причесанного, однако во всем прочем почти столь же неопрятного. Насколько мог судить Артур, он был одет почти так же, как и при первой встрече.

– Ну, как дела? – спросил он. – Устраиваетесь?

– Нет, не устраиваюсь, – проговорил Артур на пути к лифту. – Никто не сообщил мне о том, что я буду здесь узником.

– Откуда вы взяли эту мысль? – спросил Джекс, пока они спускались в фойе. – Узником. Да вы сошли с ума, если я не ошибаюсь.

– Я не могу выйти из здания, – проговорил Артур. – Я не могу связаться со своими знакомыми. На что это, по вашему мнению, похоже?

– На период привыкания к месту, который проходят все наши новые сотрудники, – проговорил Джекс, провожая Артура к следующему рядку кабин лифтов. – Все устроится. Предоставьте нам несколько дней, прежде чем начинать плести параноидальные теории.

– А что вы скажете про камеры слежения во всей своей квартире? – спросил Артур, пока они ехали на административный этаж.

– Они установлены в целях вашей же безопасности, – ответил Джекс тоном, которым утверждают совершенно очевидное.

Они вышли из кабинки на этаже, который Артуру еще не приходилось посещать, – более скудно освещенном и прохладном, чем остальная часть здания. Джекс повел Артура по полутемному коридору, стены которого были облицованы как будто бы камнем. Свет здесь давали свечи, вставленные в напольные подсвечники. Ему казалось, что он находится в милях под поверхностью земли, а не на одном из верхних этажей высокого небоскреба.

Наконец Джекс толкнул перед ним дверь и впустил Артура внутрь. Туда, где его ожидал Говард Остентауэр. Он оказался среди каменных стен небольшой комнаты, в которой были поставлены несколько деревянных скамей. Остентауэр стоял спиной к Артуру, и руки его находились у горла, он как бы завязывал галстук. Джекс закрыл за ним дверь, оставив Артура в обществе Остентауэра.

– Этот обряд совершается в честь новолуния, – проговорил Остентауэр. – И вы сыграете в нем важную роль.

– Но что здесь происходит? – потребовал ответа Артур. – И почему я здесь?

– Вы все прекрасно понимаете, Артур. Вы слышали ее имя. Я заметил это по вашему лицу на первой же встрече. Джекс, кстати, тоже. А услышать ее имя – значит познать ее. Это требует жертвы.

Повинуясь порыву холодной паники, Артур отшатнулся.

– Это невозможно, – вскричал он. – Вас разоблачат.

– Не такой, как вы думаете, – ответил Остентауэр, словно усмехаясь детскому пониманию вещей, принадлежащих к взрослому миру. – Жертвы временем и пространством. Жертвоприношение не жизни, но бытия. Ваш поиск того, что не может быть найдено, является жертвой. Вы будете жить среди нас, отрезанным от всего остального мира, подобно всем остальным, кто узнал то, что не положено знать.

– Мирья, – проговорил Артур.

– Ей не следовало подслушивать, – сообщил ему Остентауэр.

– А при чем здесь наше исландское происхождение?

– Этот аромат приятен ей, – сказал Остентауэр, – древний и свежий.

– Но как насчет того, что я не хочу оставаться? – заявил Артур.

– Боюсь, что право выбора вам не принадлежит. Однако огромные приобретения и слияния уже на столе, и мы не смеем вызвать ее неудовольствие. Пойдемте.

Остентауэр распахнул высокую деревянную дверь, за которой оказалась внушительная палата, подобная подземной пещере. Ее наполняли сотни, а может быть, и тысячи мужчин и женщин в деловых костюмах, вглядывавшихся вверх, в непроглядную тьму. Все они были подобием тех, которых он видел на торговой площадке, – молодые, энергичные, лишь недавно ставшие взрослыми. Все что-то бормотали себе под нос, однако никто не произносил ничего вслух. Никто не произносил и этого имени.

В дальнем конце зала Артур вдруг заметил нечто необычное. Женское тело в деловом костюме, только венчалось оно не женской головой – чем-то черным и мохнатым. Распахнутый на груди жакет открывал сочащиеся, набухшие груди. И в то же самое время он не видел ничего подобного. Это было нечто вроде остаточного изображения, огней, которые видишь, закрывая глаза после яркой вспышки. Вместо этого он видел пустоту, пожирающую, кружащую подобно сталкивающимся мирам, испускающим наполненные энергией рукава, притягивающие их друг к другу, к общей участи. И этого он тоже не видел.

– Шаб-Ниггурат, – прошептал он негромко. Имя это изошло из его груди порывом, полным ужаса, изумления и восторга, и когда нечто – не слезы, кровь – начало сочиться из уголков его глаз, он ощутил, как нисходит на него ее благословение.

– Шаб-Ниггурат, – снова проговорил он, ощущая прохладное, сухое и приветственное прикосновение к своей ладони. Ему не нужно было смотреть, чтобы понять: это Аманда. Она была с ним, и теперь оба они никогда не расстанутся, ибо оба они прошли сквозь всегда существующую дверь. И в сердце своем он понял, что процесс его слияний и приобретений будет иметь удивительный успех.

Шаб-Ниггурат

Что заставляет соки двигаться по веткам деревьев? Что заставляет созревать птенца в яйце? Что заставляет всяких червей размножаться и вылезать из девственной грязи? Что разжигает мужское желание к женщине? Сила, творящая все это, нуждается в имени, и имя ей Шаб-Ниггурат. Она – матка этого мира, коза о тысяче козлят. Она есть жизненная сила, стремящаяся обрести формы, посредством которых может выразить себя. Она – голод, она – жажда и сущность той потребности, которая заставляет живое существо бороться за сохранение собственной жизни.

Из хаоса внутри матки этой Древней восстали чудовища моря и подземной тьмы, твари, лишь частично оформленные и не сумевшие выждать свой срок, но вырвавшиеся в сей мир с визгом и стенаниями боли, покрытые слизью и грязью. Ибо все порождение возникает из грязи и производится грязью, которой гармониями флейты Азатота приданы узор и порядок. Это верно в отношении травинки, произрастающей из семени, упавшего в слякоть, и не менее верно, если речь идет о мужчине и женщине.

Кровью, экскрементами, уриной и грязью земной порождены мы. Иначе зачем Древние, воззвавшие нас из чрева Шаб-Ниггурат, совместили наши органы размножения и выделения? Пусть после смерти души наши способны вознестись к звездам, как верил греческий философ Платон, но, пребывая в этом мире заключенными в сосуды из плоти, они остаются подверженными грязи и тлену. Трещина во флейте Азатота лишает совершенства его песнь, и несовершенство это проявляется в мире сем, в частности, в виде нечистоты.

Тысячью форм обладает Шаб-Ниггурат, ибо облик ее столь же разнообразен, как чудища, которые истекают из ее отверстого чрева и припадают сосунками к мириадам ее сосцов. Люди почитают ее в облике черной козы. Среди всех животных выделяется она своей похотливостью. Самец и самка одинаковы для нее, ибо она есть похоть, и мужская, и женская, и похоть эта едина. Ее нельзя разделить. Похоть всякой живой твари, побуждающая ее рваться наружу из чрева, яйца или семени, является все той же похотью.

Почитатели ее пьют крепкие вина и пляшут под музыку флейт и барабанов. Они приносят ей в жертву своих первородных младенцев, a затем без всякого разбора совокупляются вокруг козлоногого идола своей богини, половой член которой всегда изображается напряженным и восставшим. Отцы совокупляются с дочерьми, матери с сыновьями, братья с сестрами, старшие оплодотворяют младших.

Женщины молят Шаб-Ниггурат о плодородии, однако практика эта опасна, ибо, когда богиня отвечает на молитву, зародившееся в их утробах часто оказывается мерзостью, непригодной для дневного света. Создания эти растут с неестественной быстротой, и сила их имеет зловещий характер. Облик их лишен правильных пропорций, и эти груды плоти отказываются умирать. Многие из дев, молившихся Шаб-Ниггурат, лишают себя жизни, убив перед этим то, что вышло из их собственных чресел, пока это еще можно сделать – ибо, если слишком промедлить с этим, порождения обретают силу, и тогда трудно возвратить их в ту грязь, из которой они восстали.

Мужчины молят эту богиню об обретении силы, здоровья, но более всего об обретении мужества и силы рождать сыновей. И как сок протекает по веткам, так восстают их мужские члены и наполняются похотью, когда прикасается к ним Шаб-Ниггурат и наполняет умы мужчин всякими похотливыми мыслями – и романтическими, и извращенными. Ей безразлично, какую форму принимает желание, пока оно остается сильным в своем выражении и исполняет свое назначение. Она – богиня буйного насилия и дефлорации девственниц. Она не может обитать в праздном чреве.

Песнь Азатота обретает плоть в чреве Шаб-Ниггурат, где интервалы вибраций становятся материальными. Все твари, обретающие бытие, рождены ее не имеющим пределов чревом. Сама Земля является ее дочерью, которую она породила в стонах космической муки и провела через врата Йог-Сотота. В этом акте родов мир наш, стеная, впал в эту порочную сферу материи, и все, что ползает по его лику, обязано своей формой и бытием Шаб-Ниггурат.

Апофеоз клоуна родео

Бретт Талли

Урожденный южанин, Бретт Талли получил степень по философии и истории в Университете Алабамы, после чего отправился в кишащий ведьмами Массачусетс изучать юриспруденцию на юридическом факультете Гарвардского университета. Когда его об этом спрашивают, Бретт отвечает людям, что пишет ради славы и денег. Однако истина состоит в том, что повествования просто не могут усидеть в его голове. Бретт любит любую прозу – ужастики, бытовую, историческую, научно-фантастическую, – коль скоро в ней обнаруживаются фантастические персонажи и привлекательные цели. В вымысле всегда присутствует магия, неизведанное и таинственное, и свет всегда имеет возможность победить тьму, какой бы черной ни казалась ночь.

Байкер, которого они зовут Тонто, уже помогал Борову затащить девчонку в шахту, к тому времени, когда я решил, что должен делать. Тонто по-испански значит Тупой. Я вообще мало что могу сказать о Сыновьях Дагона, особенно позитивного, однако в смысле имен у них есть стиль.

И глядя на фальшивый обрубок собственной руки, покрытый фальшивой же кровью, я решил спасти девушку. Согласно кодексу чести клоуна, кстати.

Однако, наверное, мне лучше вернуться назад и начать с самого начала.

Я не такой, как все люди. Я – клоун родео на полной ставке. Подлинный профессионал. Не из тех парней, которым охота подцепить горстку баксов, когда на уик-энд в их городок заедет шоу. Занятие это стало лучшей частью моей взрослой жизни. Черт побери, я валял дурака вместе с самим мистером Флинтом Расмуссеном[31], a это имя еще кое-что значит в некоторых сельских краях.

Клоунада, однако, не всегда являлась пределом моих желаний. Мальчишкой я мечтал стать наездником, ездить верхом на быке. Я намеревался войти в десятку лучших наездников. И имел в этой области кое-какой талант. Начинал я с телят, как и большинство молодежи. А потом, в четырнадцать, я проехался на своем первом быке породы шарбрей по имени Бодаций.

Этот Бодаций был изрядной скотиной. У него был такой трюк: в какой-то момент он особым образом брыкал ногами так, что тебя бросало вперед. И одновременно дергал башкой назад, чтобы ты утыкался в нее лицом. Из тех, кто ездил на Бодации, мало кто мог похвалиться целым, несломанным носом.

Меня предупреждали, прежде чем я влез на него. Но я сказал себе: уж мне-то он лицо не разобьет. И истинно говорю: так оно и вышло. Потому что, когда он взбрыкнул, я повалился назад, вместо того чтобы позволить своему телу последовать за его движением, и полностью потерял контроль. Он без труда сбросил меня на землю, после чего пнул копытом в спину – прямо как в субботнем утреннем мультике. Так что нос я не разбил, но заработал перелом позвоночника.

К счастью, без серьезных последствий, какие бывают при таких переломах. Я никакой не паралитик или чего там еще. Но мне сказали, что впредь никакой езды. Вот так вот. Конец мечты. Тогда я решил заняться следующим по значимости делом. Если я не могу ездить на быке верхом, то могу сражаться с ним.

Таково подлинное имя клоунов родео – бульфайтеры, бойцы с быками. Да, мы раскрашиваем лица, да, надеваем дурацкие штаны и рубашки, достойные гей-парада в Сан-Франциско, но в сердце своем мы бойцы… воины. И как у всех добрых воинов мира, у нас есть свой кодекс чести. А первое правило кодекса чести клоуна родео гласит: нельзя оставить ни в чем не повинного человека в беде. Если ты можешь преградить ей путь.

Что возвращает меня к девушке.

Мы давали представление в Одинокой Сосне, небольшом городке, располагающемся в Овенс-вэлли – долине, устроившейся между отрогами гор Алабамы. Название живописное, однако истомленный жаждой городок располагался в сухой пустыне, никогда не знавшей струйки воды, если не считать акведука, отводившего горную влагу в Лос-Анджелес, чтобы мегаполис мог выпить за будущее, настоящее и прошлое Одинокой Сосны.

Парни в нашем шоу терпеть не могли давать представления в подобных, самим богом забытых местах. Они мечтали о крупных представлениях в Амарилло, Тулсе или Шайенне. Но только не я. Люди в маленьких городках любят подобные представления, никаких других развлечений у них нет. Так что, когда приезжаем мы, для них открывается мир. Несколько драгоценных часов мы даруем им радость. Подлинную радость. Да, ярмарочная площадь городка пришла в негодность, термиты источили ограду, и даже вывеска более не зажигалась, однако атмосфера казалась мне волшебной. Настолько волшебной, что я даже не заметил тершихся у ворот парней в кожаных костюмах с вышитой на спине крупными красными буквами надписью «Сыновья Дагона».

Мы сделали свою работу. Сплясали нашу пляску с быками. Раненых не было, и толпа, пусть и небольшая, оценила это и разразилась приветственными криками. Работа была закончена, и у нас не оставалось других дел, кроме как понемногу набраться, обдумывая нюансы завтрашнего представления.

– Эй, клоун!

Я не стал колебаться и сразу же отреагировал, как если бы меня окликнули по имени. Пижон оказался рослым, но не разжиревшим детиной. Широкий в груди и середине тела, лысый, но бородатый. Во всем ну прямо один из героев сериала Сыны Анархии. Хрен его знает, может, и действительно один из них.

– Есть предложение к тебе. – Он сплюнул в пыль струйку жеваного табака. – Побочной работой не интересуешься?

– В зависимости от, – ответил я. – А что предлагаешь?

Тут возле него оказались сразу еще двое типов в таких же кожаных куртках. Один из них, высокий и тощий, трясся, словно алкаш в вынужденной завязке по поводу отсутствия денег. Потом я узнал, что его звали Тонто. Конечно, на самом деле его звали иначе. Я так и не узнал его настоящего имени. Как и всех остальных. Не думаю, чтобы эти ребята сами помнили собственные фамилии. Третий парень был столь же округл, сколь тощ был Тонто, такой увесистый симпатяга, которому, пожалуй, не слишком удобно ездить на мотоцикле. Так его, кстати, и звали. Боров. Это я, конечно, узнал потом. А пока они не говорили. Кроме того, который стоял в середине.

– Родео. В скромной семейной обстановке. По две сотни тебе самому и всем, кто на тебя работает.

Он ухмыльнулся. Нечто в его манере мне определенно не понравилось. Теперь скажу, что мне следовало прислушаться к собственному инстинкту, однако факт состоит в том, что я нуждался в деньгах. Профессиональные клоуны родео получают не так уж много, и доходам нашим имя – дерьмо.

– Хорошо, – ответил я. – Согласен.

– А нескольких парней с собой не прихватишь?

– Почему нет. Столько, сколько тебе понадобится.

– Не слишком много. Всего двоих. И вот что, там у нас будет нечто вроде Хеллоуина. Так что подумай, как попасть в струю.

Стоял июнь. Странное предложение в глазах незнакомца.

– Хорошо.

– По рукам, – сказал он, хлопнув меня по спине. – Заедем завтра. В это самое время. Прямо сюда.

Тут все трое повернулись и отправились в собирающуюся тьму, причем худой все похохатывал по дороге к парковке.

Найти добровольцев оказалось несложно, ибо пара сотен баксов за вечернее выступление – сумма неслыханная, однако, если обещают, кто станет колебаться?

Как и обещали, они вернулись на следующий вечер, когда наше представление подходило к концу, подъехали в фургоне; за рулем находился мускулистый.

– Что, без мотоциклов?

Он бросил на меня хмурый взгляд, так что я даже задумался, не имею ли дело с убийцей, и сказал:

– Разве не хочешь прокатиться на этой сучонке?

Я расхохотался. Он – нет.

– Как-то не хочется, – проговорил я. – А как тебя, кстати, зовут?

– Пистон. Больше тебе знать не положено. Полезай в заднюю дверь.

– Эй! – Тонто высунул голову из окна. – Вы должны быть одеты как на Хеллоуин.

Я показал ему пластиковый мешок.

– Переоденемся в кузове.

Он что-то хмыкнул, и я истолковал это бурчание как знак одобрения. Я забрался в фургон сзади, оба моих парня следом. Молодые ребята, не местные в точном смысле, но, во всяком случае, калифорнийцы, работавшие в этом сезоне, когда тур заезжал в эти места.

Сидений, кроме двух в первом ряду, не было, так что мы попытались устроиться как можно удобнее, надеясь на то, что Пистон окажется водителем более добросовестным, чем можно было подумать по внешнему виду. Боров отключился на полу фургона, на благополучном удалении от нас.

Я вывалил на пол содержимое пакета – в основном поддельную кровь и дешевые бинты – и раздал их Сэму и Джейку, двум клоунам, присоединившимся ко мне. Я называю их клоунами, однако эти были новой породы, пренебрегающей классическими требованиями амплуа в угоду традиционному облику ковбоя, поэтому в гриме был только я сам. Предпочитаю методику Джона Уэйна Гейси[32] – белое лицо, синие треугольники над глазами, красный рот с острыми уголками. В этом самом Гейси было кое-что; любой клоун мог сказать вам, что это был скверный парень. Настоящие клоуны придают своему гриму добрые, плавные очертания. Такой грим не агрессивен, он сигнализирует зрителю о том, что нет, мы не собираемся убивать тебя. Острия агрессивны. Острые углы пугают. Я сразу понял бы, что Гейси – убийца. Признание в этом он носил на собственном лице.

Перегнувшись через спинку сиденья, Тонто уставился на нас. На то, как мы выдавливали из тюбиков на руки фальшивую кровь и черную краску и размазывали их по одежде, рукам и лицу.

– Чё это вы делаете? – спросил Тонто.

– Заказывали Хеллоуин, так? Мы – зомби.

Тонто глупо ухмыльнулся.

– Клоуны-зомби. – И снова хохотнул. – Как тебе это, Пистон? Тут у нас клоуны-зомби.

Пистон не ответил. Похоже, он вообще немногословен. Тонто отвернулся от нас, однако до моего слуха время от времени доносились его смешки.

Единственные окна в фургоне располагались в задней дверце, поэтому я уселся спиной, провожая взглядом место, в котором мы только что находились. Вокруг меня поднимались горы Алабамы, именем которой сторонники Юга назвали могучий боевой корабль, гордость Конфедерации. И я невольно задумался о тех людях, южанах, которые отправились на Запад в сорок девятом году в поисках удачи. По определению, у них не было рабов, они не могли легально владеть людьми на той территории, на которую направлялись, даже если могли позволить себе такой расход. Подобно многим, они сохраняли верность земле Юга, штатам, давшим им жизнь, рекам, разделявшим их. Хотелось бы знать, каково было этим людям, когда «Алабаму» потопили у берегов Франции. Но не все были разочарованы. Как раз за горами Алабамы располагался хребет Кирсадж, названный в честь корабля, отправившего «Алабаму» на дно морское. Какая страна!

– И куда мы едем? – спросил я.

– В горняцкий городок… там, в горах, – ответил Пистон.

– И вы, парни, часто катаете туда?

– Да. И мы часто катаем туда.

– И там до сих пор живут?

– Неа. Все съехали.

Удивляться не приходилось. Горы Алабамы некогда привлекали к себе со всей страны, а может, и со всего света мужчин, обладателей тощих кошельков и объемистых надежд. Успех ждал одного из сотни. Десятеро из сотни расстались с жизнью, остальные попросту разорились. А потом явились крупные корпорации и купили горы. Тогда-то в недра гор углубились шахты, а вокруг них выросли рабочие городки. Я называю эти поселения городками, однако на самом деле это были лагеря для мужчин – салун, галантерея, возможно, бордель в случае удачи.

– А у этого городка есть имя? – Пистон поймал мой взгляд в зеркале заднего вида. Рта его я не видал, но знал, что этот тип ухмыляется.

– А то… Имя ему – Саттерс Энд.

Саттерс Энд. Так вот оно что. Неужели я ошибся? Легкие деньги за так не дают, a старая пословица, гласившая, что нечто слишком хорошо, чтобы быть правдой, чаще попадала в десятку, чем мазала.

Саттерс Энд пользовался скверной репутацией. Рудник закрыли полвека назад, и с ним скончался и сам городок. Всем было известно, что основные стволы выработаны, однако тамошним боссам хотелось выжать еще несколько миллионов из этой дыры, поэтому они приказали своим людям взрывами пробить новый ствол, отходящий от старого. Конечно, вести взрывные работы на такой глубине еще не значит налагать на себя руки, однако в те времена подобные вещи случались. Да и сейчас случаются, если говорить без обиняков. Поэтому, когда взорвались заложенные заряды, рухнули крепи, а с ними стены и потолки.

Так, во всяком случае, утверждает официальная история. Однако подобные трагедии всегда обладают и другим вариантом, сокровенным и не имеющим подтверждения. И Саттерс Энд располагал сногсшибательной историей. Согласно ей, как рассказывали обитатели предгорий Алабамы, заряды сработали отлично. Даже более чем отлично. И когда они закончили свое дело, оказалось, что открыт путь не просто в новую штольню. Случившееся далее никто не излагал с уверенностью или с подробностями, поэтому невозможно понять, что именно они открыли. Но то, что вышло оттуда, забрало жизни горняков. Жители городка, которым удалось выйти на поверхность живыми, бежали… Бежали, бросив все, что у них было. Так оставалось несколько лет, потом время уменьшило страх настолько, что предприимчивые гробокопатели очистили город до нитки. Однако, как свидетельствовали шепотки, даже сейчас нечто выплывало из Саттерс Энда, и никто не смел ночами подниматься наверх, чтобы посмотреть, откуда оно исходит. Как вышло – никто, кроме Сыновей Дагона.

И нас.

Солнце уже садилось, когда вдали показался городок. Плотное облако пыли катилось навстречу нам, пока мы поднимались вверх, и причину мы узрели сразу, как только въехали в то, что осталось от него. Там царил хаос. Поработав клоуном, познакомившись, наверное, с каждым типом людей, скоро научаешься не судить людей по внешности. Однако, взирая на парней, более рослых и крутых, чем Пистон, разъезжавших на гигантских байках, сверкающих хромом, украшенных костями и рогатыми черепами между рукояток рулей, я запаниковал. Посмотрев на Сэма и Джейка, я заметил и на их лицах подобное настроение.

Фургон остановился. Пистон распахнул задние дверцы, и мы попрыгали на землю. Вечеринка была в полном разгаре. Повсюду были байкеры в кожаных куртках с надписью «Сыны Дагона» на спине и какой-то эмблемой под нею, подробностей которой я не разобрал, но явно происходящей из тех фильмов о монстрах, которые обыкновенно передают после полуночи. Вид этой эмблемы мне не понравился, так что я не стал вглядываться… Какая-то харя с полными злобы глазами и целым кустом щупалец на месте рта.

От городка осталось немного, и, по правде сказать, немного было и с самого начала. Одна центральная улица с домами по обеим сторонам. В конце ее они возвели эстраду, на которой играл джаз-банд, налегавший на электрогитары и барабаны, грохотавшие словно гром. Арена располагалась в противоположном конце улицы, и я узнал ковбоя, стоявшего, прислонившись к борту скотовозки.

– Дэн Трэвис, – сказал я, протягивая ему руку, не обернутую окровавленными бинтами.

– Ну, черт бы меня побрал, – произнес он. – А ты какого хрена здесь делаешь?

– Наверное, того же самого, что и ты.

– Тоже участвуешь в этом цирке? – Достав пачку сигарет, он предложил мне одну. Я отказался. – Если бы можно было повернуть назад, я бы не согласился ехать сюда. – Грохот мотоциклетного мотора и донесшаяся до нас крепкая непристойность подчеркнули эту мысль. Он посмотрел на меня и прищурился: – Так вы у нас мертвые или что?

– Или что, – ответил я. – И когда начинается это шоу?

– Они сказали мне, что ждут вас. Так что в любую минуту. Что полностью устраивает меня. Я хотел бы оказаться как можно дальше от этого места прежде, чем основательно стемнеет.

Я обвел взглядом окрестности. Городок располагался не совсем на горке. Скорее лежал в ущелье, огражденном невысокими скалистыми стенками по бокам. И все это означало, что солнце сядет раньше, чем следует, и тогда тьма будет более полной.

– Ага, понял. А кто здесь старший?

– Это я буду.

Обернувшись, я увидел позади себя мужчину постарше возрастом, но столь же крепко сложенного, как Пистон. Глаза его были прикрыты темными очками, хотя дневной свет заметно померк, a седая бородка заканчивалась клинышком, живо напомнившим мне про сатану.

– Я – Козел, – объявил он, протягивая мне руку, и, отвечая на рукопожатие, я подумал, что имя превосходно соответствует бороде. – Я распоряжаюсь этим шоу. Спасибо вам, ребята, за участие.

– Рады присутствовать, – солгал я. – И каким образом вы, друзья, наткнулись на это место?

Козел фыркнул.

– Оно принадлежит мне. Мой дедушка купил эту землю после того, как закрылся рудник. Он искал некоторого уединения для своей семьи. И, как видите, семейство это выросло. – Он обвел рукой окрестности, словно приглашая нас впитать зрелище глазами. Что мы и сделали. Тут опять грохнул оркестр.

– Мы приглашаем всех, – проговорил он, поглядев через плечо на усердствовавшего барабанщика. Но мне по вкусу ваше, ребята, представление. Поэтому вы и здесь. Начнем через пятнадцать минут. Приготовьтесь.

Сделав пару шагов в сторону, он повернулся и указал на обрубок моей руки.

– Насчет зомби хорошо придумали.

Через пятнадцать минут мы уже стояли на арене, готовые к представлению. И могу честно сказать вам, я ни разу в жизни не был настолько испуган.

Оркестр все еще играл, однако теперь объектом преставления стали мы, и большая часть собравшейся шайки перебралась к сооруженному на скорую руку корралю. Подгнившие деревянные щиты в буквальном смысле слова были связаны шнурками и веревками. Мало-мальски приличный бык прошел бы насквозь эту ограду и затоптал всех нас. Однако этих быков невозможно было назвать приличными. На самом деле это были самые грустные животные, которых мне доводилось видеть, лет на десять пережившие самую лучшую пору своей жизни, если таковая у них была.

Наездников не было, во всяком случае настоящих. Их роль по очереди исполняли Сыновья Дагона. Толпа, собравшаяся вокруг самодельной арены, поощряла их. Ругательствами, воплями, выстрелами в воздух. Сомневаюсь в том, чтобы у кого-то из них имелось разрешение на ношение оружия. Мне, тем временем, приходилось уклоняться не столько от быков, сколько от брошенных бутылок.

Воздух наполняла мерзкая энергия, жажда крови. Толпа колыхалась, готовая хлынуть на нас. Крики из обыкновенного шума превратились в рев, покрывавший все прочие звуки. Нас окружала толпа язычников, рабов чрева, каким-то образом погруженная в самый темный век человечества. Один из самых пьяных перепрыгнул через забор и бросился к быку, еще боровшемуся с очередным наездником. Бедное животное пришло в ужас.

А они все ездили и ездили на быках, пока, наконец, утомление не заставило меня перегнуться пополам, опереть руки о колени.

Веселье закончилось столь же внезапно, как и началось. На одном из быков в тот вечер проехались, наверное, человек десять. Бока животного покрывал пот, рот наполняла пена, из глотки вылетали звуки, непохожие на природные. Тут все и произошло. Огромный зверь в последний раз изо всех сил взбрыкнул задними ногами, а потом повалился на бок. Я сразу понял, что животное мертво, что оно, возможно, умерло, еще не прикоснувшись к земле. Где-то глубоко под нами что-то прогрохотало.

Вечернее веселье выдохлось. Настроение переменилось. Сыновья по одному разошлись. Оркестрик умолк, запаковал свое оборудование и был таков. Наступила полная темнота, и только холодные звезды светили нам. К нам подошел Козел, странным образом помрачневший. Он отсчитал каждому из нас на сотню больше, чем было оговорено.

– Вы поработали хорошо, – проговорил он, искоса глянув на мой обрубок. – Да вот ночь подкачала. Жаль, что так вышло. – Он затянулся дымком сигареты и кашлянул. – Пистон и ребята отвезут вас обратно. Однако им еще надо прибраться здесь, так что придется подождать. Даже не знаю, что они сделают с этим дерьмом. – Он кивнул в сторону мертвого быка, на шкуре которого начали собираться мухи. – Сожгут, наверно. – С этими словами он тоже исчез.

Скоро мы остались втроем. Сэм и Джейк привалились к гнилому забору и молча угрюмо ковыряли землю. У меня также не было праздника на душе, однако скулить на эту тему было бесполезно.

– Надо найти Пистона, – предложил я.

Они промолчали, и я не стал утруждать себя попыткой разговорить их. И просто направился по прежней главной улице. После того как с улицы исчезли оркестрик, байки и огни сцены, стало темно так, как бывает темно только в самой глуши, где даже огни далекого города не могут нарушить полноту ночи. Иными словами, стало темно, как в глухом аду, и даже когда мое зрение приспособилось к темноте, я мог только различить очертания домов. Добавим сюда неестественную тишину, и я честно признаю, что был несколько взволнован. И даже больше чем несколько.

Из одного из зданий донесся смех. Ударил луч света, и, следуя за ним, кто-то выкатился на улицу. Наверно, меня заметили или услышали, потому что в следующий момент фонарик повернулся ко мне. Прозвучал смешок.

Тонто.

– Клоун, – пробурчал он, сливая звуки по пьяни, или под кайфом, или от того и другого сразу. – Клоун-зомби. Ты мне нравишься.

За его спиной тьма сгустилась в крупное пятно – Пистон. Я ожидал, что за ним последует Боров. Не ожидал я другого – что он будет кого-то нести. Оба они присоединились к Тонто, и я замер на месте, немедленно осознав, насколько скверно складываются мои дела. Тонто что-то сказал, однако я не разобрал его слов. Все трое уставились на меня. Взвизгнула женщина. Боров ударил ее по лицу и велел заткнуться. Мне показалось, что я увидел, как из ее носа хлынула кровь.

– Идешь с нами, клоун? – буркнул Пистон.

– А куда? – спросил я по возможности естественным голосом, делая несколько шагов следом за ними.

Пистон поднял руку и указал на стену утеса, замыкавшего дорогу, на лоскут черной ночи, еще более темный, чем все остальное. Прежде скалу закрывала сцена, теперь ее не было. Они шли к пятну, которое могло быть только жерлом шахты, породившей городок и убившей его. И я сказал первое, что пришло мне в голову:

– Удачной случки.

Каждому мужчине – и каждой женщине, кстати, – выпадает такой момент, когда приходится решать, кто они и кем намереваются быть. Решать, на чем стоять, чтобы иметь далее возможность терпеть себя. Настал мой момент. Трое мужчин и тщетно сопротивлявшаяся женщина исчезли во тьме жерла. Что случится дальше, мне было известно. Они изнасилуют ее, и не по разу. А потом убьют. И ничто им не помешает. Никто не найдет труп, никто даже не станет искать ее в этой шахте. И на тот случай, если вы станете считать меня героем, добавлю, что, разделавшись с ней, они убьют и меня – за то, что стал свидетелем того, что видеть мне было не положено. И потому я принял единственное возможное в такой ситуации решение: последовал за ними внутрь шахты.

Я не успел четко сформулировать план действий, однако совершенно ясно было одно – я не видел совсем ни хрена. К счастью, шедшие впереди меня три осла были столь же хорошо экипированы, сколь и пьяны, и я мог следовать за качающимися лучами их фонарей. И я хромал следом за ними, надеясь на то, что под руку попадет кирка, лопата или просто камень, которым можно воспользоваться в качестве оружия. В противном случае я не знал, что делать, когда поравняюсь с ними. И когда это произошло – без упомянутой кирки, лопаты или хренова камня в руках, – я просто заговорил.

– Итак, – проговорил я, надеясь оповестить эту публику о своем присутствии, не испугав и не получив пулю или удар ножа, – что это мы делаем здесь, ребята?

Пистон повернулся ко мне, и я впервые увидел лицо девушки. Она плакала, что неудивительно. Однако я не был готов к боли, наполнявшей эти залитые слезами глаза, ни к выражению самой отчаянной надежды, обращенной исключительно ко мне.

– Ты верующий? – задал мне Пистон самый неожиданный и нелепый вопрос во всей моей жизни. Из всего, что произошло со мной в ту ночь, этот вопрос потряс меня более всего.

– Ага, – ответил я. – Примерно так.

– Примерно.

– Ага.

– Ну, это мы еще посмотрим, можно ли сделать из тебя верующего. Когда ты увидишь то, что нам придется тебе показать, вера тебе не понадобится. – Он указал на стенку штольни. – Видишь это?

И я увидел. Рваное отверстие, достаточно большое, чтобы в него мог пройти, а точнее, протиснуться, хотя и не без труда, мужчина. Очевидно, это была не отводка от главной штольни и не проделанный по какой-то необходимости ход. Нетрудно было предположить, что здесь занимались взрывными работами, когда стенка сама собой обрушилась. Выпуская нечто наружу. Я попытался вспомнить все, что рассказывали об этом месте, и понять, какую долю правды могут содержать местные легенды.

– Пошли, – сказал Пистон. – Нам нужно что-то показать тебе.

– Ага, – подхватил Тонто. – Что-то показать тебе. – И опять расхохотался этим дурацким смешком, исчезая за Боровом и девушкой. Пистон все еще пристально смотрел на меня, и даже во мраке штольни я смог прочитать его взгляд. Он был пьян, но все же не настолько, чтобы не задумываться над тем, по вкусу ему или нет мое присутствие. Возможно, он думал над тем, стоит ли ему убить меня прямо сейчас и на этом месте, не знаю. Однако он повернулся и скользнул в проем, я последовал за ним.

И там, за этой трещиной, увидел нечто такое, чего не мог вообразить ни в бурные юные дни, ни в самые запойные годы. Я попал не в новую штольню, не в неизвестную людям каверну или пещеру. Передо мной оказался зал: огромная палата со сводчатым потолком, поддерживаемым массивными колоннами. Помещение, созданное человеком. Оставалось только надеяться на то, что подземелье это создали человеческие руки. Ничего подобного я не видел. Зал этот превосходил величием большие храмы Карнака и Луксора, самые экстравагантные сооружения греков и римлян казались рядом с ним смешными.

Зал был освещен каким-то непонятным светом, по всей видимости, исходившим от плотного ковра неестественного тумана, ползшего по каменному полу. И трое этих пьяных убийц вдруг перестали казаться мне такими страшными, даже на малую йоту сравнимыми с тем, что таилось в этом подземелье, что соорудило его, и с тем, что сотворило оно с теми, кто обнаружил его.

– Где это мы? – прошептал я, обращаясь во тьму, словно в ней присутствовал некто, способный дать ответ.

Зловещая троица и их пленница направились по аркаде, заключенной между двух величественных колоннад, и я против желания последовал за ними. Бежать без оглядки в мрачные недра шахты было бы отраднее.

Тонто хихикнул.

– Уютно как. Даже красивее, чем мне говорили.

Хребет мой буквально продрало холодом.

– Ты хочешь сказать, что вы никогда не были здесь?

– Не, – ответил он. – Козел не пускал. Только высшие…

Он сказал бы и больше, однако Пистон остановил его одним взглядом. А потом повернулся ко мне.

– А ты, клоун, можешь уйти, если боишься.

– Нет, – ответил я, – все в порядке. Интересно-то как.

Он ухмыльнулся, и мы продолжили путь.

Я заметил, что в конце аркады расположено какое-то каменное сооружение. Если это был алтарь, то не похожий на все, что мне приводилось видеть. Резьба оказалась изумительной, вихрь гребней и впадин, глубоких разрезов и мелких долин. Было даже больно смотреть на нее, словно бы созданный камнерезом образ заставлял бунтовать глаза. Однако что бы ни представлял собой и что бы ни обозначал этот узор, творец его обладал непревзойденным мастерством. Я сам работал в молодости каменотесом и успел достаточно повидать для того, чтобы понять – передо мною работа гения. Перед алтарем лежал каменный блок, а за ним глубокая чаша аналогичной формы. И тут я понял, зачем они взяли с собой девушку.

– Так что же вы, парни, намереваетесь делать?

Пистон повернулся ко мне.

– Ты говорил, что хочешь видеть бога.

Я покачал головой.

– Не думаю, чтобы я вообще говорил такие слова.

– Что ж, очень плохо. – Он кивнул Борову. – Приготовь ее.

Тонто вновь разразился смешком, девушка завизжала. Я самым тупым образом вцепился в ее руку. Не знаю, что я тогда намеревался делать, пытаясь удержать ее, но так и не понял этого. Пистон отбросил меня в сторону одним движением толстой, как полено, ручищи. Я упал на землю, прямо в окутавший меня холодный туман. Меня немедленно замутило, словно бы это был не туман, а ядовитый газ. Я заставил себя подняться на ноги, и Пистон ткнул в мою сторону длинным и грязным пальцем.

– Надо же, а я намеревался оставить тебя в живых.

Однако в то мгновение мне было не до Пистона. Взгляд мой был прикован к чаше. Сначала мне показалось, что туман истекает из нее, но затем я понял, что ошибаюсь. Туман не вытекал из чаши, он поднимался к ее краю и переливался внутрь, словно бы кто-то включил установленный внутри нее пылесос. Течение его все ускорялось и ускорялось, и, наконец, одним безмолвным движением последний клок тумана исчез за краем чаши.

На малейшую долю секунды настала полная тишина. A затем прогремел рык. Столп вязкой и маслянистой жидкости, только более плотной и вязкой, взлетел прямо из середины чаши. Пистон отшатнулся, Тонто тоненько вскрикнул. Я следил за тем, как вырастает столп, устремляясь вверх, вверх, вверх, в вечную тьму над головами. Я подумал, что, если у подземелья есть кровля, столп вот-вот врежется в нее, однако времени на размышления уже не было. Поток обрушился вниз, но не разбился об пол, а собрался над чашей в огромный, пульсирующий жизнью черный ком.

– Пистон! – выкрикнул Тонто. – Пистон, что происходит?

Однако у Пистона не было ответа. Все мы были в одинаковом положении, замершие на месте свидетели события, не предназначавшегося для наших глаз. А затем случилось нечто такое, чего я не мог ожидать, – события приобрели еще более худший оборот.

Черная сфера перестала быть черной сферой. Она вздулась и разделилась, и мне показалось, что я заметил ступни, ладони и когти. Вопросов более не оставалось. Перед нами возникала какая-то тварь. Она не выходила из черной сферы. Она только что была ею.

Боров взирал на рождение этого чудовища, и, как мне кажется, хватка его ослабела, ибо девушка сделала то, что на ее месте сделала бы любая здравомыслящая особа, – она побежала. Никто даже не попытался остановить ее. Нас троих словно прибило к месту стальными гвоздями. Девушка вполне могла бы спастись, однако едва она поравнялась со мной, подобие руки из черного ихора исторглось из сердца твари и хлыстом обхватило ее за горло. Она тоненьким голосом вскрикнула, скорее от испуга, чем от боли, словно бы поверить не могла в то, что все это происходит с ней. Немедленно последовавший рывок, способный сломать ее шею и, наверное, сделавший это прямо на месте, втянул ее в середину живой пустоты.

Тварь сделала шаг вперед, и я понял, что она намеревается подвергнуть всех остальных участи несчастной девушки. Я посмотрел на них: на Пистона, на Борова, на Тонто. Они были похожи на детей, на испуганных до смерти дошколят. Исчезла вся крутая бравада, маска, которой они запугивали людей более мелких и слабых, чем они сами. Теперь они предстали перед лицом конца всея и всего. Во всяком случае, конца всея и всего для них самих. Тварь сделала еще один шаг. Вход в храм располагался прямо за моей спиной. И если бы я сорвался с места, то, возможно, успел бы улизнуть, пока этот монстр расправлялся с нечестивой троицей.

Но, о пекло, я не мог этого сделать. Еще раз скажу: не надо принимать меня за героя. И, если честно, твари, в ночи приходящие, пугают меня не меньше, чем любого человека. Просто совесть привыкла докучать мне, и я знал, что если брошу этих троих сукиных сынов погибать, то однажды пожалею об этом. Да, цена им была грош, всем троим подонкам, и я чувствовал, что гибель девушки уже занесена в списки грехов этих скотов. Однако если сосчитать все, добра в этой троице, возможно, было больше, чем в одном мне. И потом, клоун родео является чем-то вроде агента секретной службы. Он обязан протрубить вызов вне зависимости от того, как бы ни облажался человек, которого он защищает.

Пистон, Боров и Тонто не сдвинулись с места даже на полдюйма, однако тварь – даже не знаю, как еще можно назвать это – уже шла, скользила, наплывала или двигалась как-то иначе в их сторону. И я поднял вверх свою культю и испустил самое лучшее в моей жизни подражание боевому кличу армии южан. Прадед был бы горд мной.

– Эй ты, надутая коровья лепешка!

Понятно, оскорбление было не из самых серьезных, известных мне, однако оно сработало. У твари, собственно, не было никакой головы, однако я скорее ощутил, а не увидел, что она повернулась, и притом был полностью уверен в том, что все ее внимание обращено ко мне.

– Перед тобой честный перед богом клоун родео, обладатель удостоверения Братства американских тореадоров номер 229, и вот что я тебе скажу. Я укрощал быков в два раза больших тебя и столь же уродливых… и я ни на грош тебя не боюсь!

И тварь бросилась на меня, как бык на арене. Она надвигалась прямо на меня, превращаясь в жидкий обсидиан, если подобный объект возможен, обретая на ходу массу локомотива. Я позволил ей приблизиться ко мне и, когда она оказалась совсем рядом, просто отступил в сторону. Чудище прогрохотало мимо, врезавшись в стену храма.

– Мы называем этот финт пасодоблем, – прокомментировал я. – Испанское слово.

Тварь развернулась через себя, как повернувшийся бык, и снова бросилась на меня. Но я отступил в другую сторону, и она пролетела мимо.

– А вот это добль! – выкрикнул я. Существо замерло на месте, повиснув над землей. Оно более не выглядело как некое подобие Минотавра или классического монстра из скверного ужастика, превратившись в шар черной непроницаемой тьмы. Я расставил пошире ноги и пригнулся, как ожидающий розыгрыш полузащитник в американском футболе. И через мгновение толстое маслянистое щупальце выстрелило в мою сторону, как несколько мгновений назад в сторону девушки. Я нырнул вперед, прокатился под ним и ушел в сторону.

– И это все, чем ты можешь похвастаться? – выкрикнул я, пока щупальце втягивалось обратно в черную массу. Однако я уже тяжело дышал, и не был уверен в том, что у меня самого остается много сил. Я бросил украдкой взгляд на Трех бездельников[33]. К моему предельному удивлению, они так и остались на месте, словно прикованные к нему, пооткрывав настежь рты, и я даже заметил струйку слюны, стекавшую на подбородок Тонто. Возможно, вполне естественная реакция.

У меня не было более времени на разговоры, поскольку в мою сторону уже устремилась конечность толщиной с телеграфный столб. Рискнув на догадку, я изобразил, будто вновь собираюсь прокатиться по полу. Столб ихора обрушился на пол и махнул по нему. Я сообразил правильно. И вместо того чтобы пытаться поднырнуть под него, прыгнул вверх и вдаль, насколько это было возможно, перепрыгнув через щупальце и став на ноги по другую сторону его. Не останавливаясь на месте, я побежал, понимая, что оно уже разворачивается в мою сторону.

Указав в сторону Пистона, я завопил:

– Бегите к двери, засранцы!

Понимание, наконец, вернулось в его глаза. Он повернулся и что-то сказал своим спутникам, но я не услышал его. Свист воздуха, рассекаемого движением внушительной массы, наполнил мои уши. И когда я вновь посмотрел на чудовище, оно уже было совсем рядом.

– А теперь пора петлять, – посоветовал я себе и отпрыгнул в сторону, успев уклониться, прежде чем конечность коснулась меня – что-то подсказало мне, что любое прикосновение к ней означает смерть, – и она скользнула мимо меня. Но на сей раз не так далеко, как я рассчитывал. Вместо этого оно свернулось в сторону себя самого, намереваясь ошеломить меня повторным выпадом. Повернулось оно, повернулся и я, и мы соединились в смертельной пляске, уподобившись собаке, ловящей собственный хвост, причем роль хвоста исполнял я. Уголком глаза я видел, что все трое байкеров рванули к расселине. Через несколько мгновений они нырнут в нее. И окажутся на свободе. A меня, да, меня ждала верная смерть. Я не могу вечно уворачиваться, и, когда никто более не будет отвлекать монстра, я не сумею спастись.

И тут что-то переменилось. Оно ощутило, а может быть, и увидело троих беглецов, прекратило вертеться, да так резко, что я сам едва не влетел в него, но успел вовремя упасть перед ним на пол. Чудовище приняло форму стены и волной покатило от меня по залу. После чего обрушилось перед самым входом, перекрывая единственный выход из подземелья. Все трое застыли на месте, а Боров споткнулся и растянулся на камне. Волна обрушилась на него и поглотила, не дав даже времени вскрикнуть.

– Вот дерьмо, – проговорил я, поднимаясь на ноги. Под руку подвернулся достаточно увесистый камень, и я подобрал его, толком не зная, на что он может пригодиться. При всем утомлении я бросился к чернильной живой стене. Пистон пятился, подняв руки, словно бы пытаясь что-то объяснить рассерженной любовнице. Наконец он повернулся, чтобы бежать, и тут из массы выстрелило другое щупальце, обхватившее его правую ногу. Полным мощи движением оно вознесло Пистона в воздух и задержало футах в тридцати над землей. Он завизжал, как ребенок, тонким и жалобным голоском, умоляя отпустить его на свободу, просто выпустить его из своей хватки. Что чудовище и сделало. Вопль Пистона сделался совершенно отчаянным и немедленно смолк, когда череп его ударился о каменный пол и разлетелся на куски, хрустнув, словно каштан под молотком. Тварь скользнула вперед, натекая на тело и растущую лужу крови, и, когда отодвинулась оттуда, на чистом камне не осталось ни единого пятнышка.

Тонто уже бежал ко мне, а я – к нему, глаза его наполняли безумие и страх. Я не имел представления, что нам с ним надлежит делать или куда надо идти, однако решил, что умру, сражаясь и, быть может, тоже крича. Тонто был уже почти рядом со мной, когда я услышал щелчок, подобный щелчку кнута, и узкая полоска змеиной хваткой стиснула его горло. Глаза его выкатились, и в следующий момент я понял, что ему не жить. Я откинулся назад и всем корпусом послал камень вперед. К моему изумлению, он попал в щупальце и перебил его пополам. Большая часть удалилась восвояси, а меньшая упала на землю и взорвалась черным дымом при соприкосновении. Я пришел в восторг и, как раз в тот самый момент, когда уже был готов испустить оглушительный победный клич, посмотрел на Тонто. Руки его ощупывали собственную шею, а глаза наполняли ужас и смятение. A потом, вот же хрень, он хихикнул. После чего голова его повалилась на плечо и со звучным шлепком съехала на пол.

Такая получилась ситуация. Все трое были мертвы, наступала моя очередь. Черный занавес предо мной расширился. Верхний край его уходил в бесконечную тьму наверху, а по бокам уходил от стены к стене. Я понимал, что это создание играет со мной. Оно могло расправиться со мной в любой момент. Как и с любым из нас. Однако по какой-то причине, известной только безумному разуму этой твари, она дождалась этого мгновения, показав перед этим всю свою мощь. Она двинулась вперед, и я отступил. Мимо одной пары колонн, потом мимо другой. В конечном итоге я брошусь вон из зала, и оно схватит меня, однако я не спешил пережить этот момент и поэтому отступал к алтарю.

И тут стена остановилась. Она повисла на месте, разделяя зал пополам, отрезая меня от единственного пути к спасению. На какое-то мгновение мне подумалось – а с чего бы, однако тут я ощутил присутствие кого-то другого. Я услышал шлепки о землю, сопровождающие неровное передвижение огромной туши. Я повернулся лицом к ней, чтобы увидеть, какова она из себя, какой новый ужас готов предстать моему взору.

В свои юные годы я перебил острогой в болотах юга изрядное количество лягушек. И теперь получил возможность пожалеть о своей неосмотрительности.

Я расскажу, что увидел… однако точнее всего будет сказать, что я увидел колоссальную лягушку, огромную жабу при всем положенном массивном брюхе и с выкаченными глазами, как будто бы выражавшими одно желание – уснуть. Она была покрыта коричневой шерстью, показавшейся бы неуместной на настоящей лягушке, но полностью оправданной здесь. Рот этого существа приоткрылся, показывая кончик языка. Я уже приготовился услышать самое могучее ква-ква в истории мира. Однако когда существо заговорило, я услышал его слова не слухом, а разумом.

– Тореро, я – тот, кто спит. Ты пробудил меня от сна.

– Прошу прощения, – прошептал я едва ли не вопросительным тоном. Ум мой уже не справлялся с тем, что я видел и слышал.

– Не важно. Ты не принадлежишь к культу. Другие были бы осторожнее.

Он шагнул ко мне, массивные ступни косолапо ударяли в пол храма с каждым шагом.

– Странная вещь. Давным-давно, в совершенно другом месте, я знал другого, похожего на тебя. Он был вором, искусником в своем мастерстве, хотя имя его давно затерялось в покровах времен. Но не память о нем и не его душа.

Он приподнялся, чтобы заглянуть в мои глаза, хотя каждый из его собственных был величиной с мою голову.

– Дороги наши, моя и вора, дважды пересекались. И дважды я отпускал его. Я обещал ему, что третьей встречи не будет. Но теперь чую какую-то часть его в тебе.

Я постарался сглотнуть, однако во рту моем пересохло настолько, что глотать было нечего.

– Я вижу твое нутро. В тебе есть отвага, какой нет в большинстве твоей братии. Достаточно, наверное, для того, чтобы я мог взять назад собственное обещание, о Сатампра Зейрос.

Когда я услышал это имя, внутри меня зашевелилось нечто такое, существования чего я не предполагал.

– Ступай, – сказало существо, – и смотри, более не возвращайся сюда.

Оно повернулось ко мне спиной и побрело прочь. Я оглянулся и увидел, как огромный черный занавес разделяется пополам, открывая проход. Я повернулся обратно, к удаляющейся твари, гигантской лягушке, и по неведомой причине отверз уста.

– Каким именем должен я звать тебя? – спросил я.

Оно остановилось и повернулось, чтобы посмотреть на меня. На сей раз голос его наполняла такая сила, что сознание оставило меня и не возвратилось до тех пор, пока я необъяснимым образом не очнулся наверху, на главной улице заброшенного городка. Сэм и Джейк трясли меня за плечи и вопили так, как если бы я умер. Тварь эта, этот бог, сказал немногое. Одно только слово…

Собственное имя.

ЦАТОГГУА!

Цатоггуа

Люди часто поклоняются тому, что вселяет в них ужас или отвращение. Однако определяющей эмоцией такого поклонения является страх. Почитая объект, вызывающий в нас ужас, и преклоняясь перед ним, мы надеемся заслужить его благосклонность и отвести от себя его гнев.

Таким является почитание Древнего, известного под именем Цатоггуа, почитаемого в джунглях Африки и просторных степях Китая, a также во многих прочих забытых уголках мира сего. Его изображают в виде объемистой черной жабы, наделенной выкаченными глазами, прикрытыми тяжелыми веками, широкими ноздрями и ртом, из которого выступает кончик толстого языка. Пухлое его тело покрыто тонкой шелковистой шерстью, похожей на шерсть летучей мыши.

Черты Цатоггуа, врезанные в черный камень его идолов, изображают извращенную сущность, жестокость, полную лукавства, злобу и тупую ненависть. И все же отцы приносят своих перворожденных сыновей и кладут их перед изображениями приземистой непристойности этой плоти. Такова сила страха.

Черная жаба не является подлинным обликом этого древнего существа, настолько чуждого разуму человека, что постичь его невозможно. Рассказывают, что Цатоггуа ниспал со звезд в туманные времена начала мира и почитался потом различными племенами, неспособными узреть в нем нечто большее, чем обитателя темных болот, в которых они жили.

Место обитания этого бога является предметом обсуждения. Некоторые мудрецы утверждают, что он пребывает во мрачной подземной каверне, носящей имя Н’Кай. Великий некромант Кларкэш-тон[34] в своих текстах уверяет, что в далеком прошлом Цатоггуа обретался под горой в сказочной Гиперборее, но бежал из этих краев, когда их затянул толстый покров льда, – ибо по своей природе этот бог предпочитает тепло и тьму.

Его древние храмы сложены из массивных блоков черного камня, не украшенных ни резьбой, ни колоннами. Подобно самому богу они массивны и приземисты, мрачные эти квадраты лишены купола или шпиля, входная дверь отлита из бронзы, в стенах высокие и узкие окна. Рассказывают, что они схожи по виду с храмами Сводов Зина, но кто и когда проходил под этими Сводами, чтобы подтвердить или опровергнуть это утверждение?

В храмах этих нет ничего лишнего, только восседающий на камне черный идол бога, с пренебрежением и насмешкой взирающий на вошедшего почитателя, a перед идолом бронзовый алтарь для жертвоприношений, а перед алтарем большая округлая бронзовая чаша на трех ножках, стоящая в самой середине пола.

Когда этого бога почитали активно, в каждом храме обитал хранитель, каравший всякого, кому хватало ума войти, не совершив должных обрядов. Он обитал в бронзовой чаше и составом и видом напоминал некое подобие живого ихора, черного, словно битум. Говорят, что тварь эта, если она и в самом деле была жива в понятном нам смысле, не знала возраста, усталости и смерти.

Любое незаконное вторжение в храм Цатоггуа немедленно каралось этим хранителем, ибо своим прикосновением черный ихор действует на живую плоть и кровь подобно сильной кислоте, моментально растворяя то и другое. Эта жидкая тварь могла подняться подобием кобры и ударить, могла двигаться по земле быстрее, чем бежит человек. Двигалась она, извиваясь, выписывая синусоиду, словно змея, или же могла производить из себя многочисленные ступни и ножки, так чтобы перемещаться подобием сколопендры.

Среди ученых хватало разногласий по поводу отношений между Цатоггуа и хранителями его храмов. Некоторые утверждают, что они являются его отпрысками и он произвел их из собственной плоти. Другие же видят в них чуждую нам расу его почитателей, также ниспавшую со звезд. В глубинах не знающего света Н’Кая они служат своему богу, становясь его ногами и руками. Ибо согласно своей природе Цатоггуа никогда не сходит со своего места, но ждет, пока будут доставлены нужные ему приношения, ему или его идолам, являющимся каналами, питающими его сущность.

Голод Цатоггуа неутолим. Сколько бы еды ни было ему доставлено, он всегда алчет большего. И все же вопреки владеющему им голоду остается на месте и ждет, пока намеченная жертва приблизится к нему, как жаба ожидает глупую муху, и только тогда восстают и убивают незваного гостя хранители его плоти.

Зачарованный Змием

Дуглас Уинни

Дуглас Уинни написал свой первый ужастик еще в пятнадцать лет. Но так и не нашел тогда в себе душевной отваги на то, чтобы перенести рукопись с чердака вниз и прочитать ее. Совершив долгий обходной путь через музыкальную школу, рок-ансамбли и студии звукозаписи, он вновь вернулся к литературному труду и в настоящее время является автором пяти романов, короткая проза его, посвященная миру Говарда Лавкрафта, активно публиковалась в соответствующих антологиях. Живет в Массачусетсе вместе с женой, сыном и полным домом домашних питомцев.

Миф зацепил меня в Нью-Йорке, возвратившись после прошедших лет, словно пес, потерявшийся во время семейного отпуска, паршивый, чесоточный и, возможно, бешеный. Не заслуживающий доверия и все же, несомненно, знакомый. Он явился в мгновение, когда свет далекой зари совпал с огнями в окнах небоскребов, процарапанных по ноябрьскому небу. Я лежал, зарывшись поглубже в спальный мешок, на холодной земле Зуккотти-парка, прислушиваясь к обрывкам разговоров и ровному синкопированному ритму барабанов, постепенно стихавшему на Священной площадке.

После всех этих лет отвержения, неприятия и воспоминаний я впервые услышал определяющий момент своего детства, финальное его событие, в столь сжатой формулировке. Слова проникали ко мне, плававшему в пограничье между сном и явью, под убаюкивавший меня глухой ритм джембе[35] и погремушек, пока, наконец, фраза не коснулась струны, рывком вернувшей меня к бодрствованию, к образам красных скал, источенных ненасытным ветром, населявшим мою голову.

– А ты слышал о проклятии Йига?

Небольшая группа людей теснилась возле одного из прямоугольных наземных фонарей, светившихся на граните подобно разделительной линии шоссе; холодного белого света не хватало, чтобы вырвать из темноты их лица. Я повернул голову в сторону группы. Говорила женщина. Я не был знаком с ней, однако, быть может, видел за работой в библиотечной палатке. Длинные, переплетенные с бусинами косы, орлиный нос, пальто горохового цвета, явно слишком большое для тела анорексички. Она что-то говорила о том, что мифы не предназначались для того, чтобы их понимать буквально, однако что с их помощью можно дешифровать любые культурные ценности. Еще один псевдоинтеллектуальный треп, который мне приходится слышать каждый день и способный убаюкать в сон, однако, клянусь, я слышал, как она упомянула проклятье. Или же это мой утомленный мозг наложил привычную схему на ритмически схожую фразу? Я едва не вырубился и натянул на голову теплый нейлоновый капюшон, когда она произнесла это слово снова.

Проклятье Йига. Это легенда туземных американцев. Народа Змеи. А вы, ребята, слышали о народе Змеи? Нет? Такое имя белые дали индейцам племен шошон и пайют. Они селились возле Змеиной реки на Западном берегу. Вам, ребята, следовало бы почитать о Змеиной войне. Это была самая жестокая из войн с индейцами на Западе, однако теперь она забыта и ушла в тень Гражданской войны.

Мужчина, голос которого намекал на недавнюю крепкую затяжку, перебил самозваного антрополога, возвращая ее к теме:

– И в чем заключалось проклятье?

Я безмолвно поблагодарил его.

– Я подхожу к нему, – проговорила она. – Я слышала о нем от одного шамана, с которым познакомилась в Колорадо. – Рассказчица помедлила, то ли эффекта ради, то ли собираясь с мыслями, трудно было сказать. Теперь я уже лежал на спине, слушая и рассматривая испачканный светом облачный полог сквозь золотые листочки гледичии.

– Хорошо, легенда проста. Если ты убьешь змею на священной земле, то сам станешь змеей или змееподобным созданием.

– То есть?

– Это все. Ну почему все приходится рассказывать в трех действиях и со стрельбой?

– На священной земле. Но разве для индейцев священна не вся земля?

– На священной земле Йига, бога-змея. По всей земле разбросаны места его силы, расположенные там, где пересекаются лей-линии. Места, где энергия кундалини планеты вырывается к поверхности. В Непале Йиг носит имя Нагараджа, в Мексике – Кецалькоатль, a в Африке известен под многими именами. В любом случае проклятье, оно как карма, правильно? Оно означает, что индейцы почитали нижайшие из низких создания, существа, лишенные ног и не способные стоять. И если ты погубишь одно из них, то окажешься среди них, лишенным сил и ползающим на животе, так? Вот почему я и говорю: посмотри на мифы народа, и ты поймешь, во что он верит.

– Да ты так и сказала.

– Сказала. И я говорю это снова, парень, потому что ты ни хрена не слушаешь меня. Какие мифы в ходу у банкиров, пожирающих бедные семьи? И какие мифы рассказывают друг другу копы, собравшись вечерком возле лагерного костра?

После этих слов я обратился внутрь себя самого, зарывшись еще глубже в спальник и согревая его собственным дыханием, поскольку усталость наконец овладела мной. Последним звуком, который я услышал, прежде чем отключиться, стал вялый шорох погремушки-марака, доносившийся от последнего из перкуссионистов, еще остававшегося на Священной площадке возле лондонского платана.

Утром я ужом выскользнул из своего спальника, собрал скудные пожитки и направился в город – к автовокзалу[36], где купил железнодорожный билет на Запад. В Чикаго мне довелось узнать, что полиция разогнала демонстрацию сразу же после того, как я отправился своим путем, и, явившись в полном боевом облачении, очистила парк. Читая новости, я ощутил легкий укол совести – за то, что так рано сорвался. В движении «Захвати Уолл-стрит» состояло несколько моих хороших знакомых. Оставалось надеяться на то, что с ними ничего плохого не случилось. Признаюсь честно: я никогда не ощущал особой склонности к политике, однако всегда стремился найти своих.

Добравшись до Омахи, я пересел на автобус – экономии ради, но зато переплатил лишнего в ломбарде за огнестрел без разрешения. Я едва посмотрел на него до того, как закатал в спальник. Простой револьвер, показавшийся мне надежным. Не скажу, что разбираюсь в оружии. Знаю только, что в нем не было злой красоты, присутствовавшей в том первом моем пистолете, попавшем мне в руки, когда мне было тринадцать лет и я жил в Калифорнии.

Девушка разделила нас, а пистолет снова соединил, хотя и ненадолго.

Мы с Адамом познакомились в футбольной команде, когда нам было по семь лет. Называлась она Грубияны. Я играл в течение шести лет и забыл большинство команд, за которые выступал, однако до сих пор помню оранжевую с черным форму Грубиянов. Главным тренером был папа Адама, мой – помощником, и поскольку они подружились, мы стали встречаться и кроме игр и тренировок, а также в то первое лето проводили много времени друг у друга в бассейнах.

Играли в футбол один на один на лужайке и в настольные игры, когда шел дождь. В «Морской Бой» и в старую версию «Горок» и «Лесенок», сохранившуюся от бабушки и дедушки Адама и называвшуюся тогда «Змейки» и «Лесенки». Побеждал обычно Адам, даже в играх, связанных с везением, и, если впоследствии он поступил в колледж, не сомневаюсь в том, что он где-то опять поднялся по лестнице.

Когда тебе семь, лето может показаться веком, и к тому времени, когда мы пошли в школу, казалось, что я знал своего друга всегда. На следующий год мы попали в разные команды и до конца неполной средней посещали одну и ту же школу. Я не понимал тогда, что у Адама намного больше друзей. По сравнению с ним я был интровертом. Ладно, точнее сказать, был более запуган сверстниками. Кроме того, в отличие от меня, Адам лучше ладил с девушками. Конечно, в таком возрасте горят все контуры, и уже скоро он сказал мне, что тискал Джину Барбьери, бойкую блондинку, которую я знал, однако не находил привлекательной. Блондинки меня не интересовали, однако я вполне понимал, что другие парни могут находить ее интересной. Рассказывая мне о результате, Адам не вдавался в подробности, однако было заметно, что его раздирает желание поделиться своим достижением.

Так он еще раз опередил меня, оставив позади. Еще во время зимних каникул он отправился на охоту вместе со своим дедом, после чего утверждал, что убил оленя. Не буду говорить, что я поверил ему в отношении оленя, однако слышал, как его отец рассказывал моему о предстоящей поездке.

Итак: убийство.

И поцелуй.

И в тот самый день, когда Адам рассказал мне о сиськах и языке Джины, я достал из гаража картонные коробки и запаковал в них большую часть игрушек, которые до сих пор загромождали мою комнату.

Я до сих пор не знаю, занимался ли он показухой и пытался ли поднять свои акции, когда извлекал пистолет из шкафа своего деда, или, может быть, пытался исправить наши отношения и подтянуть меня к своему уровню риска, понимая, насколько отчаянно я нуждался в этом. В любом случае помню, как ударила мне в голову кровь, как заново возникло чувство равенства с ним, когда он вынул пистолет из своего рюкзака и передал мне в красной, пропахшей смазкой тряпке.

Вес свертка удивил меня. Он не сказал мне, какого сюрприза следует ожидать, и я подумал, что он, возможно, притащил свое духовое ружье. Мои родители не позволяли мне завести такое, и пострелять из него было бы уже неплохо. Однако уже сам вес сказал мне, что о пневматике речь не идет. Я огляделся: кругом свалка – старые холодильники и стиральные машины, приваленные к корням вывороченных из земли деревьев, и хрупкие радиаторы проржавевших автомобилей. Мы были вдвоем.

– Действуй, – проговорил он, хлопнув меня по плечу.

Я развернул ткань, и на солнце блеснула никелированная пластина. На ней, возле рукояти, был выгравирован вставший на дыбы дикий конь. Жеребенок. «Кольт».

– Он заряжен?

Адам кивнул, и я ощутил легкое онемение в пальцах. Реальное.

Друг вручил мне взросление, и было оно серебристое и черное сразу.

На коротком стволе были выгравированы два слова. KING COBRA. КОРОЛЕВСКАЯ КОБРА.

Я посмотрел ему в глаза, и, уверен, мои были слишком круглыми, лишенными хладнокровия.

Он рассмеялся, легко и весело.

– Парень, видел бы ты лицо Мэтта, когда при нем я отправил пулю в автобус, – не думаю, что он станет ездить на тебе в кладовой после физкультуры.

Я раскраснелся, ощущая сразу смущение и благодарность. Я посмотрел на пистолет в своей руке, и волна смешанного с восторгом страха унесла меня от земли. Чего он ждет от меня?

– И что мы будем с этим вот делать?

Адам снова рассмеялся и хлопнул меня по спине.

– Мы? Постреляем чуток долбаных крыс, парень.

Крысы – это было здорово, если сравнить с перспективой пригрозить Мэтту Фримантлу заряженным пистолетом. И, с моей точки зрения, они были лучше оленя. Мне искренне было тошно представлять своего друга проделывающим дырку в живом олене, однако крысы – это наглые и заразные паразиты. Однажды я уже видел, как брат моего приятеля, работавший в зоомагазине, скармливал крысу змее, и вряд ли был способен проделать то же самое: держать ее за хвост перед мордой змеи. С тем же успехом можно и раздавить крысу ногой. Однако пуля мгновенно расправится с любой из них. Я уже слышал, как они копошатся в утиле, видел листы металла или картона, шевелившиеся от их беготни. По коже моей побежали мурашки.

Рядом со мной Адам притоптывал пяткой по земле, как делал во время игры или чего-то ожидая; колено его дергалось в полном волнения ритме, выдавая признак синдрома гиперактивности вкупе с дефицитом внимания, который его родители залечили до ремиссии.

– Прими позу стрелка, – сказал он. – Целься в груду мусора. Ты должен быть готов к стрельбе раньше, чем заметишь крысу.

Я поднял пистолет, перехватил его обеими руками, и мушкой поделил надвое вибрирующую мусорную кучу.

Я был на взводе. Но не чешуйчатый ли хвост промелькнул в проеденной ржавчиной дыре?

– Ноги на ширину плеч. Вот так. Парень, калибр этой штуковины 0,357 дюйма, 9 мм. Если ты попадешь в крысу, она взорвется, как налитый кровью шарик.

Мелькнула шерсть.

Я увидел, как Адам засовывает руку в штанишки Джины.

Как падает в кустах олень.

Силу, дающую жизнь. Силу, способную забрать ее. И порог между нами.

Крыса пробежала по топливному баку на тракторном шасси и уселась там на задние лапки, черная шерсть зверька четко вырисовывалась на фоне синего неба.

И я окрестил ее громом.

Дэнни Змеиная Кость. Никак не ожидал обнаружить мелкого функционера Нью Эйдж в деле по прошествии двадцати лет. Однако его имя присутствовало в результатах поиска под рубрикой РУНЫ, ЦЕЛИТЕЛЬНЫЕ КАРТЫ, ДУХОВНЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ & РЕТРИТЫ. Думаю, что в 1994 году мой отец искал его на Желтых страницах. Теперь же Дэнни располагал веб-сайтом, возможно и вышедшим из употребления, и былой «духовный поиск» теперь превратился в «духовный ретрит». Я записал телефонный номер. На автовокзале Грейхаунд, расположенном на Мейн-стрит, куда меня привезли, до сих пор сохранились несколько телефонов-автоматов, однако в ближайшем отеле, располагавшем стойкой с Интернетом, таковых не было. Очевидно, они привлекали неправильную публику, подобно мне не способную оплатить счет сотовой связи.

Так что я поскакал обратно на вокзал и позвонил оттуда, прежде чем смог поразмыслить и передумать. Звонок прозвучал три раза, и я услышал голос автоответчика, оказавшийся в записи вполне узнаваемым, хотя, пожалуй, источенным в гравий годами курения.

– Ваш звонок важен для меня. – Кроме этих слов, он ничего более не сказал до сигнала, однако этого мне было достаточно для того, чтобы понять, что я действительно имею дело с нужным мне человеком. Я не стал оставлять сообщение и вообще был рад тому, что он не поднял трубку. Адрес его конторы, который я записал в блокноте, не совпадал с кварталом, в котором размещались офисы преуспевающих медиумов, однако находился здесь, в старом городе. И я решил дойти до него пешком.

Узнает ли он меня, когда я окажусь в его приемной? Я нисколько не сомневался в том, что чем-то напоминаю былого тринадцатилетку. Тогда, в прошлом, он наговорил мне целую кучу о моей ауре. Сообщил мне, что она у меня синяя. Интересно, увидит ли он во мне прежнюю энергию по прошествии семнадцати лет. Едва ли.

Я узнал символ, начертанный на стеклянной пластине, прежде чем прочитал его фамилию. Белые звезды созвездия Змееносец парили над скрещенными пером и посохом. Контора его располагалась на первом этаже между заведениями ортопеда и мексиканским рестораном. Внутри вроде бы было темно, однако когда я взялся за ручку, оказалось, что дверь открыта, и я вошел внутрь под звон подвесных колокольчиков. Но первое, что поразило меня, пока глаза мои привыкали к полумраку, был запах курящейся полыни.

Владелец-экстрасенс не забывал о торговых перспективах. Стойки с крашенными вручную тканями с изображениями племенных мотивов, духов животных и небесных узоров закрывали от меня лавку. Раздвинув, как занавес, пару стоек, я оказался в помещении более просторном, где пробивавшийся с улицы неяркий свет падал на застекленный прилавок, за которым можно было видеть друзы кварца и жеоды аметиста. По бокам прилавка помещались книжные полки, заставленные скудным собранием литературы движения Нью Эйдж и астрологическими справочниками вперемежку с раскрашенными деревянными и бронзовыми статуэтками: бирюзовый волк, танцующий в маске шаман, даже Будда, сидящий в позе лотоса под пологом из распустивших капюшоны кобр, защищавших его от дождя. Стенка за прилавком была увешана картами. На гвозде, на петле из сыромятной кожи висела курительная трубка шамана. За кассовым аппаратом примостился высокий барный табурет, возле которого, в уголке, располагалась узловатая трость из полированного черного дерева.

Дэнни Змеиная Кость появился из задней комнаты через прорезь в гобелене. Первое, что я подумал, – это не он, потому что слишком уж он был похож на прежнего Дэнни. Конечно же, за прошедшие годы он должен был состариться в куда большей степени. Но я увидел те же черные как смоль волосы, ту же дубленую кожу, ту же жилистую фигуру и такую же глубокую впадину там, где горло соединялось с грудиной. Такие же быстрые, близко посаженные к носу глаза, какие можно видеть у любого дикого хищника, и ту же спокойную манеру передвигаться в пространстве и садиться на этот табурет – так, чтобы движениями как можно менее возмущать воздух в помещении.

Я кивнул ему. Он ответил кивком, лицо его оставалось бесстрастным, как в тот самый момент, когда он появился из-за гобелена, не проявляя никаких признаков узнавания.

Как всегда, я слишком торопился. И до сих пор так и не понял, следует ли спросить, помнит ли он меня, или же лучше изобразить странника, явившегося за духовным советом.

Прошло мгновение, и я молча оглядывал лавку. Когда я вновь посмотрел на прилавок, Змеиная Кость достал деревянную чурку и принялся обстругивать ее складным ножом на квадратном лоскуте брезента, уже замусоренном стружкой.

Я подошел к прилавку, прикидывая, что у меня хватит наличных для того, чтобы нанять его в качестве проводника, но не для того, чтобы провести в этом городе больше, чем пару ночей, прежде чем отправиться в Южную Калифорнию, где у меня еще оставались друзья. Негоже, чтобы он записал меня на своем календаре как явившегося с улицы простого клиента. Я пришел сюда издалека, и пора было переходить к делу. Должно быть, не я один оказывался в этой лавке, искренне не понимая, зачем пришел. Насколько я понимаю, часть его работы заключалась в том, чтобы заставить клиентов самостоятельно сформулировать свою цель. Я пересек почти весь континент, так и не признавшись себе в том, что именно мне здесь нужно. И теперь передо мной находился тот единственный человек, который мог помочь мне. Итак, чего же я искал? Окончания? Скорее мне казалось, будто я что-то открываю.

Банку с червяками.

Или могилу.

Змеиная Кость полностью погрузился в свое занятие, пока, наконец, я не забарабанил пальцами по стеклу витрины, подумав, что он забыл про меня. Не отрывая глаз от спирали светлой стружки, завивавшейся возле его ножа, он произнес одно слово. Одно-единственное слово, в котором я нуждался для того, чтобы понять, что он узнал меня.

– Унук Эльхая. Я все ждал, когда снова увижу тебя.

– Я хочу вернуться.

– Это будет кое-что стоить тебе, – произнес он, вырезая зрачок в глазу того существа, созданием которого был занят. Я не мог понять, какого именно. Возможно, примитивно изображенного дракона.

– У меня есть деньги.

– И я возьму их. – Он, наконец, оторвался от дела и заглянул мне в глаза. – Но я говорю не о деньгах.

Я на своем тринадцатом дне рождения. Я знаю это, потому что в торт воткнуты две свечи, две цифры: 1 и 3. Не думаю, что моя мать покупала их для меня, однако они присутствуют во сне, оставаясь незажженными. Столовая украшена одними только красными, надутыми гелием шариками. Кажется, я один за столом. Я уже задул свечи или их еще не зажигали? Я смотрю на фитили, они оказываются необожженными, белыми. Адам произносит:

– Эти шары налиты кровью. – Он сидит рядом со мной, однако я почему-то не вижу его, пока он не заговорил. От каждого шара отходит лента, похожая на хвост сперматозоида. – Ты не хочешь задуть их? – предлагает Адам.

Я снова смотрю, и теперь оказывается, что свечи горят. Но никто не поет. Моих родных нет здесь.

Я набираю воздуха в грудь, загадываю желание и задуваю обе свечи. Красные шарики лопаются, забрызгивая стол, торт и мои волосы липкими, смешанными комками крови и клочков жесткого бурого меха.

Сон этот почти целую неделю снился мне, а мякоть большого пальца во сне болела после отдачи револьвера. Я так и не попал по крысе.

Родители, должно быть, основательно обсудили идею поиска видений между собой, прежде чем папа поделился ею со мной, однако в первые недели июня, по мере поступления новых подробностей, мать моя самым серьезным образом усомнилась в том, что предложение моего отца (возможно, слишком начитавшегося Карла Юнга и Джозефа Кэмпбелла) способно удовлетворительным образом заменить конфирмацию, а также обряд бар-мицва. Откровенно говоря, так же думал и я. Возможно, наши сомнения разделяла Рене, мать Адама. Однако в таком случае Адам не упоминал об этом.

– Надеюсь, что они не намереваются постоянно нянчиться с нами, – заявил он. – Такое обращение испортит всю идею. Я про то, что это должно быть серьезно, парень. Обряд перехода, а не долбаные игры бойскаутов.

Я со всем пылом согласился, хотя прекрасно знал, что моя мать не вмешалась и не отвергла всю идею исключительно потому, что отец обещал ей, что будет следить за мной в качестве руководителя похода. В моем присутствии он, конечно, старался уйти в тень, не желая подрывать мистический момент или ощущение свершения, которое я должен был получить. Однако я подслушал большую часть их разговоров, о чем они не знали.

– Ты не можешь морить нашего ребенка голодом и жаждой, – сказал она. – И как насчет того, чтобы не спать? Если об этом узнают в службе опеки… Боже, да как вообще этот тип может законно проводить свои фокусы с малолетними?

– Ты преувеличиваешь. Вода у нас будет. Абсолютно точно. Это пустыня. Или ты думаешь, что я сошел с ума? Хочу тебя спросить, да откуда вообще ты взяла все это? Я не намереваюсь оставлять его без внимания. Небольшой легкий пост еще никого не убил. Пост полезен для здоровья. Полезнее, чем его обычный режим питания. Знаешь, я даже слегка оскорблен тем, что ты считаешь, что я не вмешаюсь при необходимости.

Она вздохнула.

– Дело не в тебе, а в Ли. Или в том, какими вы становитесь вместе. Зная его, могу предположить, что он способен выбросить твои запасы провианта с утеса, чтобы произвести впечатление на мальчишек.

– Нет, он такого не сделает.

– И ты позволишь ему это сделать – для того лишь, чтобы доказать, что ничем не уступаешь ему.

– Эй, это нечестно. Ты прекрасно знаешь, что я позабочусь о Натане. С ним не случится ничего плохого.

Вибрирует все. Формации полосатого песчаника пульсируют в диапазонах кроваво-красного, лавандового и желтого, как кость, цветов. Небо расширяется и сжимается подобно коже похоронного барабана с каждым биением моего сердца и под всем, нет – внутри всего жужжит подобно столкновению пылающих огнем атомов всенаполняющий звук погремушек – кератиновых колец, танцующих на змеиных хвостах, и весь мир покорен этому гипнотическому ритму. Звуку столь же богатому, как исполняемая цикадами симфония, однако я не видел никаких насекомых в полыни и меските. Я покрыт потом, колени и локти мои ободраны, и я словно под кайфом, однако я еще не баловался наркотиками – пока еще, до поступления в колледж, я даже еще не пробовал травку, в отличие от Адама – этот его опыт был последним, который он испытал раньше меня, и стал навсегда последним из того, что он испытает раньше меня, однако я еще не знаю этого и пытаюсь осмыслить все эти искажения восприятия. Неужели причина действительно кроется в недостатке еды и сна? Возможно ли, что минимальное нарушение ритма телесных потребностей способно настолько быстро исказить твое восприятие, послать тебя в такую даль? Я испуган. Мы заблудились. Горло мое охрипло от криков, я все время зову взрослых, но пытаюсь сберечь остатки воды во фляге, и это не сон. Не сон, однако он не оставляет меня. Не оставляет меня множество долбаных лет.

Поза Адама меняется, когда он поднимается на верх склона и проходит под аркой, оставляя мокрый и серый отпечаток ладони на известняке. Он замирает, и, честное слово, я слышу, как дыхание остановилось в его груди. Он медленно отступает и стаскивает с плеч лямки своего рюкзака. Рукой нащупывает телескопическую лопатку, подвешенную к нему, не отводя глаз от того, что лежит за аркой, что скользит через порог, изгибается перед ударом.

Зеленый гремучник пустыни Мохаве, футов четырех в длину, с черными и белыми кольцами возле хвоста. Нам рассказывали о них в школе, и поэтому я знаю, что змея глуха, невзирая на наличие погремушки, что между ноздрями и глазами у нее расположены термочувствительные ямки, что она ужасно агрессивна и обладает куда более сильным ядом, чем ее кузен, американский гремучник, – часто смертоносным нейротоксином. В рюкзаке Ли находится противоядие, однако это сейчас ничего не значит для нас, если только взрослые не найдут нас, или же мы не найдем их, а мы потерялись вполне преднамеренно, и я молю бога o том, что они знают, где мы находимся, и на самом деле просто стараются не попасть нам на глаза, залегли где-то неподалеку и не обращают внимания на наши просьбы о помощи, чтобы испытание не потеряло смысл, чтобы мы испугались, однако крики мои были настолько отчаянными, что они должны были прийти. Они должны были прийти.

Змея изгибается восьмеркой, поднимает голову, трещотка на хвосте обращена вверх… она вибрирует, как все вокруг в этом мире обостренного восприятия, превращаясь в прозрачное серое пятно.

Адам, сжимая лопатку, пятится назад, посылая щебенку и пыль вниз по склону, ко мне, держа обеими руками ручку лопатки, словно копье, однако в руках его не лопата, а саперная лопатка – слишком маленькая, слишком узкая, слишком короткая. Должно быть, он в панике. Квадратная лопата легко отхватила бы голову пресмыкающегося, но эта? Ее штык имеет треугольную форму, как и голова змеи. Ему придется действовать быстрей, чем змея. Ему придется нанести удар без малейшей ошибки.

Я открываю рот, чтобы выкрикнуть нет, однако он втыкает лопату в землю, наваливаясь на нее всем весом, и мне даже хватает времени, чтобы подумать, что он копает землю на собственной могиле, однако тут голова змеи выкатывается между его походными ботинками, катится вниз по осыпи. Челюсти ее все еще дергаются, истекают ядом, и я отпрыгиваю в сторону с животным воплем, чем-то средним между стоном и визгом, удивившим меня самого незнакомой интонацией.

Но тот, другой звук, звук под землей и в сердце всего, треск и гул каннибальского Творения продолжается.

Адам поворачивается ко мне лицом, бледным на фоне ржавого песчаника.

– Не трогай, – говорит он. – Знаешь, что рассказывают про отрубленные змеиные головы? Они до заката не умирают.

Дерьмовое приключение это случилось со мной в 13 лет и вновь накатило на меня в 31 год. Или это я вновь накатил на него. 1331: сложим все цифры и получим восьмерку. Положим ее на бок, и получим бесконечность, или змею, готовящуюся к броску. Возможно, я так никогда и не пережил это приключение, так и не поверил тем выдумкам, которые рассказали мне потом взрослые. Которые они рассказали тогда полиции, в школе и друг другу.

Дэнни Змеиная Кость не слишком состарился. Быть может, потому, что в жилах его текла индейская кровь, быть может, по какой-то другой причине. Погода для конца ноября стояла хорошая, и он согласился отвезти меня на земли Моапа Пайюте к северу от Вегаса, в резервацию, в которой он жил, когда мой отец нашел его 1994 году. После полудня мы выехали в джипе, который Дэнни держал в арендованном гараже на той же самой улице. Он забросил свою трость на заднее сиденье, после моего рюкзака и спального мешка. Вещи свои я взял только потому, что мне негде было оставить их. Я не намеревался ночевать в пустыне.

Джип пропах сигаретами. По радио крутили рок-н-ролл, на зеркале заднего вида болтался пыльный амулет «ловец снов». Я заплатил старому знахарю две сотни долларов за поездку и роль проводника, однако говорить он был не слишком настроен. Он курил и вел автомобиль, а я наблюдал за тем, как растворяется вдали город и как серебристые облака наползают на Мохаве.

Семнадцать лет назад мы встретились со Змеиной Костью на поляне для пикника в национальном парке Долина огня. Мы четверо приехали в легком грузовике отца Адама и, после финального ленча, последовали за нашим «духовным руководителем» на вторую поляну за пределами парка. Он приехал на мотоцикле с седельными сумами, украшенными кожаной бахромой, однако в облике его, если не считать заплетенных в косу волос, ничто не свидетельствовало об индейском происхождении. На нем были джинсы, ковбойские сапоги, темные очки, еще он спросил нас, неужто мы ожидали увидеть его в пышном наряде из перьев.

Мы ехали молча, и мой папа, как мне кажется, уже прикидывал, удастся ли им с Ли оправдать расходы. На закате мы прикатили к красной скале, покрытой петроглифами, ржавый камень почти почернел, глифы контрастировали с ним цветом бледной лососины: концентрические круги, силуэты крупных рогатых овец, колес со спицами и парами зигзагообразных линий.

Змеиная Кость провел пальцем по одному из зигзагов.

– Это змея, – проговорил он. – Символ возрождения. Люди связывали с ней энергию возрождения, возобновления и преображения этой земли с доисторических времен. Задолго до того, когда ваше и мое племя пришли сюда. – Он достал бутылку красного вина из своей переметной сумы и штопор из кармана джинсовой куртки. Откупорив бутылку, он поставил рядком пять вощеных бумажных стаканчиков и разлил вино.

Не спрашивая наших родителей о том, можем ли мы присоединиться к нему, он поднял свой стаканчик, салютуя солнцу, и проговорил:

– Присоединитесь ко мне в этом таинстве. Это вино, красная кровь железной земли и солнца, дающего всем нам жизнь, пейте ее, впитывая славу и силу этого места.

Мы подняли свои стаканы в честь солнца и выпили. Вино горчило.

Из другого кармана Змеиная Кость извлек серебряную зажигалку, украшенную бирюзой, и поднес язычок пламени к пробке, позволив ей погореть в течение нескольких секунд, он загасил пламя, стряхнув его в холодном вечернем воздухе. После чего мозолистой рукой отвел со лба мои волосы и начертил на лбу угольком какой-то знак. Я не знал, какой именно, до тех пор пока не увидел такой же на лбу Адама: пару зигзагообразных линий, похожих на символ созвездия Водолея, поставленный вертикально.

– Примите змея в качестве своего символа. Подобный волне пульс жизни, извивающуюся тропу, того, кто сбрасывает свою кожу возрождения ради.

Выплеснув на землю остатки вина, он сел на мотоцикл, с рыком оживший под ним.

Мы следовали на машине до следующей остановки, где он велел нам взять все что нужно для пешего перехода. И указал на хребет и похожую на башню скалу над ним, возле которой должен был располагаться наш первый лагерь. В чистом воздухе пустыни она казалась ближе, чем была на самом деле. Мы с Адамом резво взяли с места и скоро далеко опередили мужчин, однако столь же быстро выдохлись, и разрыв стал сужаться, так что посох Змеиной Кости стал то и дело скрести каблуки моих ботинок.

Этот звук появился снова, на сей раз впереди меня, теперь уже следовавшего за старым шаманом по тропе. Мы прошли мимо новых петроглифов, на сей раз не получив времени на то, чтобы посмотреть на них, выслушать ободряющую речь и выпить. Тропа оставалась безлюдной. Туристы по большей части придерживались официальных трасс парка, a наша тропа пролегала за его пределами. Я даже не был уверен в том, что она оставалась на земле резервации. Мы миновали «Дорожную Плазу Моапа Пайюте», расположенную возле дороги I-15. Фейерверки, алкоголь, табак и газ. Мы не остановились. Теперь, поднимаясь вверх, я сожалел о том, что мы не остановились, так чтобы я мог заглянуть в уборную и купить бутылку воды. Было бы очень интересно посмотреть, как отреагировал бы тамошний персонал на нашего спутника. Какую реакцию вызвал бы этот человек. Уважение? Презрение? Страх? Или же оказалось бы, что мы имеем дело с очередным торговцем секты Нью Эйдж, продающим змеиный жир и изображающим себя индейцем? Да узнают ли они его вообще?

– Вот это место, – сказал он, ткнув в землю посохом, и очертив рукой пространство, занятое призматическим песчаником, застывшие волны геологической летописи, плещущие в бесконечные берега. – Тут мы и разбили главный лагерь. – Манера и тон его подразумевали, что он считает выполненной ту работу, ради которой я нанял его. Однако нет, мы еще далеко не закончили с делом.

– И ты до сих пор вывозишь детей на подобные мероприятия, с голоданием и ночными бдениями?

Он не ответил. Прочертил в пыли спираль концом своего посоха, пристально посмотрел на меня и спросил:

– Ты считаешь, что я виноват в том, что произошло с твоим другом?

– Не знаю.

– Его родители знали о риске. Они подписали соответствующую бумагу. И твои тоже. Или ты считаешь пустыню безопасным местом? И думаешь, что оказаться перед ней лицом к лицу ничего не стоит?

– Я не знаю, что именно произошло с Адамом, – ответил я. – Но ты знаешь это, я знаю, что знаешь. И я приехал сюда не для того, чтобы в чем-то обвинять тебя. Я просто хочу узнать, что произошло.

– Тогда тебе следовало бы обратиться к его отцу.

– Его отец давным-давно вставил в рот ствол револьвера. И я сомневаюсь в том, что мать его вообще знала правду.

– Вам, ребятам, не следовало бы теряться в пустыне.

Я посмотрел на тропки, разбегавшиеся с гребня. Некоторые огибали причудливые скалы, напоминавшие лица в профиль или огромных шипастых зверей. Другие терялись в зарослях полыни и кактусов.

– Это и есть то самое место, где ты показывал нам звезды, – проговорил я.

Змеиная Кость кивнул.

– Со всем этим змеиным мумбо-юмбо. Ирония судьбы, не правда ли?

Глаза его сузились.

– Ты показал нам тогда созвездия Девы, Геркулеса и Змееносца над горизонтом. И яркую звезду, которую назвал тогда Сердцем Змеи…

– Унук Эльхая. Арабское слово. Им называется двойная звезда в горле змеи.

– Да, ты сказал, что мы с Адамом подобны двойной звезде. И связаны собственным незримым притяжением, словно братья.

– Так и было. Это мог заметить любой. Но он горел ярче.

– Его родители рассказывали всем, что он погиб от укуса змеи. Но я был рядом, я видел, как он убил змею, которая его не укусила.

– Ему следовало оставить ее в покое.

– Так значит, он заслужил свою участь?

– Нельзя убивать свой аватар, добиваясь видения.

– Голод и бессонница помутили наш разум, перед нами была ядовитая змея. И я думаю, что это ты подстроил всю ситуацию.

– Зачем мне это?

Таково проклятье Йига.

Змеиная Кость повернулся, с хрустом вонзив конец посоха в землю, и направился назад по тропе.

– Я привез тебя сюда, как ты просил. Можешь вернуться назад в город с автобусной остановки, приятель.

Я вытащил пистолет, заткнутый под куртку на спине, и щелкнул курком. Он обернулся ко мне, гневно раздув ноздри.

– Мы еще не в расчете, знахарь. Отведи меня к той арке, под которой все произошло.

Когда мужчины нашли нас, Адам корчился на земле возле отрубленной змеиной головы. Змеиная Кость отступил назад, а Ли и мой папа, став на колени в пыли, попытались удержать его в судорогах. Когда они, наконец, справились с ним, мой папа – побледневший, взмокший – посмотрел на меня круглыми глазами и спросил, что произошло, а Ли вставил палец в рот сына, чтобы не дать ему подавиться собственным языком.

Прежде чем я успел ответить, Змеиная Кость спросил:

– У него бывают припадки?

– Нет, – ответил Ли, не отводя глаз от посиневшего лица Адама.

– А как насчет аллергии на пчелиные укусы?

– Что? Нет. Посмотри, это же змея. Его укусила змея.

– В самом деле? – Змеиная Кость посмотрел на меня. Он был совершенно спокоен, словно бы мы обсуждали погоду.

– Нет, – ответил я. – Она его не кусала. Она уже собиралась наброситься на нас, но он убил ее лопаткой.

Вскрикнув, Ли выдернул палец изо рта Адама. Рубиновая ленточка крови потекла по его ладони. Он с ужасом посмотрел на свою руку. – Он укусил меня. Господи Иисусе.

Адам дернул головой, лежавшей на коленях отца, и обнажил зубы. Змеиные клыки, могу поклясться в этом. Мы все отпрыгнули и отшатнулись от него, за исключением Змеиной Кости, как бы отвращая угрозу, выставившего перед собой свой посох, и мне на секунду показалось, что он готов сунуть эту палку между челюстей Адама, чтобы тот мог вцепиться в нее зубами, как поступают с псами.

Ли слизнул кровь с пальца и зарылся в недра своего рюкзака, немедленно потеряв терпение, он вывалил все содержимое в пыль, Адам зашипел на него, и Ли отодвинулся подальше, копаясь в разбросанном походном снаряжении… наконец он достал из кучи ярко-желтую пластмассовую коробочку и щелкнул крышкой. На землю упали шприц и комплект присосок, несколько пакетиков со спиртовыми салфетками. – Где эта змея укусила его? – заорал он, обращаясь ко мне. Я еще не видел тогда более испуганного взрослого.

– Она не кусала его, – еще раз ответил я, однако Ли явно не мог осознать информацию, и я уже подумал, что, может быть, ошибся, что пропустил что-то.

– Не могла не укусить, – возразил мой отец. – Может быть, в ногу?

– Не знаю. Я… Я не видел, чтобы она кусала его!

Ли попытался схватить Адами за голую лодыжку, пониже его бриджей, однако Адам брыкнул ногами и продолжал брыкаться, пока не вернул себе равновесие и не бросился бежать вверх по склону, под каменную арку.

Солнце заходило быстро, тени скал тянулись к горизонту. Сердце мое колотилось, как пойманная рыба в ведерке. Ли рванулся следом за Адамом, и я уже готов был последовать за ним, однако отец остановил меня, опустив ладонь на плечо.

– Подожди, Натан. Подожди нас. – Он бросил косой взгляд на Змеиную Кость, и я заметил в нем трезвый расчет: он не доверял этому человеку, не мог разрешить ему помогать им сдержать Адама, не мог оставить его со мной и не думал, что знахарь станет выполнять его распоряжения. Из долины донеслись отголоски голоса Ли, выкликавшего имя Адама. И отец вбежал под арку, остановив меня движением руки. – Пока оставайтесь на месте, – проговорил он. – Мне надо сперва посмотреть.

Но я последовал за ним, оставив Змеиную Кость взирать на безголовое тело гремучей змеи на пропитанном кровью песке. Потом появились собаки и вертолет. Взрослые позвонили в службу спасения 911 из «Дорожной Плазы», и полиция приступила к поискам Адама, чтобы доставить его по воздуху в Вегас и подвергнуть надлежащему лечению, если таковое окажется возможным. Однако они так и не нашли его. То есть целиком. Через два дня собаки нашли в кустах и на иглах кактуса отшелушившиеся клочки прозрачной омертвевшей кожи, повторяющей очертания тела подростка.

Должно быть, я вчера стоял здесь в последний раз… стоял здесь вместе с отцом, Ли и Дэнни Змеиной Костью, только время года было немного другое, более прохладное, да на креозотовых кустах было меньше желтых цветов. И теперь нас было только двое. Следуя за своей тенью, я вошел под арку. Солнце на западе опустилось за облака, обливая золотым цветом причудливые скалы. Мне казалось, что я вхожу под своды собора. Арка знаменовала собой вершину скалы, на которую мы поднимались. С противоположной стороны гребень нисходил к востоку несколькими последовательно связанными открытыми пещерами, каждая из которых переходила в следующую посредством террас змеистой красной скалы, местами освещенной там, где запыленный солнечный свет пробивался внутрь сквозь отверстия в крыше. Здесь также были петроглифы, однако они имели совершенно другой вид, напоминая больше не пиктограммы, а клинопись.

Я пошевелил челюстью и ощутил не замечавшееся прежде давление во внутреннем ухе. Треск цикад пролился в мое сознание, и тревожный подтекст его возмутил и стиснул мой желудок.

Змеиная Кость повернулся ко мне. Наставив пистолет на его грудь, я указал подбородком в сторону спускавшихся вниз пещер. Он спускался первым, равновесия ради опираясь в критических местах на свой посох. Я следовал за ним пригнувшись, стараясь ступать в те же места, но делал это медленнее, чтобы не возникла необходимость перемещать пистолет в левую руку. Я нисколько не сомневался в том, что при необходимости старый знахарь мог бы действовать столь же быстро, как любая гадюка, предоставь я ему такую возможность.

– Что это за звук, – спросил я. – Гремучники?

Он на мгновение приостановил спуск и не сразу ответил под отголоски собственного голоса, отражавшиеся от каменных сводов.

– Э, сынок, гремучей змее до этих погремушек так же далеко, как уличному скрипачу до симфонии.

Не назову такой ответ вразумительным, однако, прежде чем я смог продолжить расспросы, из жужжания возник новый слой звука, извивавшийся и пронизывавший ритм ударных плавным синусоидальным диссонансом. Голосом флейты.

– Откуда исходит эта музыка? – проговорил я, надеясь, что в голосе моем не слышно паники.

Обгоняя меня, он уже спускался в нижние ярусы системы пещер. Он не ответил.

Я спросил снова.

– Кто производит эту музыку? Скажи мне.

Голова его повернулась ко мне, глаза лучились полным желчи презрением.

– Мое племя, – ответил он. – Не за этим ли ты явился ко мне? Не ради посвящения, которого так и не получил?

Присев на склоне, я съехал вниз, приземлившись в облаке пыли как раз за пределами досягаемости его посоха, на тот случай, если он вдруг решит размахнуться им. Тем не менее я не отводил от него ствол пистолета и, поднявшись на ноги, направил его в лицо знахаря.

Он отступил на шаг.

– Нет, – сказал я, – подожди. – Обхватив мякоть правой ладони левой, я описал вокруг него широкую дугу, не отводя мушку от головы, вспоминая о крысах на свалке.

– После того как Адам убежал от своего отца и прошел здесь… ты же видел его после этого, так?

– Так.

– Ты только что сказал, что мне следовало бы обратиться к отцу Адама. Когда копы окончили допрашивать нас и отпустили тебя… после этого ты видел Ли. Было?

– Было.

– Возвратившись из колледжа, я стал расспрашивать мать о родителях Адама, однако она не хотела разговаривать о них. Она сказала, что они с отцом рассорились с ними после того, как они потеряли своего сына и сделались религиозными. Они сделались фанатиками своей новой веры, быть может, даже свихнулись на ней. Это твою религию они обрели? Я всегда думал, что Ли при первой же встрече после того дня убьет тебя.

– Он и хотел этого, поначалу. Однако горе может сделать человека кротким. И у меня был для него целебный бальзам.

– Бальзам? И что же ты сделал? Уговорил их принять твою версию потусторонней жизни? Сказал им, что умеешь общаться с духами мертвых? Воспользовался горем сокрушенных утратой людей, чтобы поработить их своей дерьмовой мистикой?

– Мне незачем было убеждать их в том, что я умею общаться с мертвыми. Их сын не умер. И я помог им научиться общаться с живым.

– Это ложь. Они забрали бы его домой, будь он жив.

– К тому времени домом ему стала пустыня, недра земные забрали тело, холодные глубины неба приняли в себя сознание, синусоиду, колеблющуюся в темных краях ночи.

– И сколько же времени потребовалось тебе для того, чтобы высосать их досуха?

– Я ничего не просил у них. Они почитали Отца Змиев приношениями в виде мертвых кошек и собак, которыми также кормили своего мальчика. Они кормили его, и это утешало их. Они не могли разговаривать с ним на понятном им человеческом языке. Они узнавали его по глазам.

Нечто массивное шевельнулось в тоннеле за моей спиной, песок заскрипел под его тяжестью.

Мы оказались на уровне, стены которого были изъедены ходами, как сотами. Попытавшись вглядеться в сумрак, я заметил скользящие мимо силуэты, услышал звуки флейты и погремушек, возникавшие и исчезавшие… и звуки смешивались с эхом, а тела с тенями.

Быстрое движение знахаря вернуло к нему мое внимание. Змеиная Кость поднял свой посох, словно копье. Древко ударилось в камень возле моих ног, застучало, запрыгало, затрепетало, и вдруг очертания его исчезли в золотом росчерке, уступив место черной змее. Тело Змеиной Кости растворилось, сделавшись маслянистым дымком, протянувшимся к змее и исчезнувшим в ее ноздрях.

Я отступил в сторону от змеи, поскользнулся на гладком камне и едва не упал. Змея подняла голову над кольцом и зашипела. Я выстрелил, грохот выстрела ударил в мои барабанные перепонки, увидел вспышку осколков над камнем, там, где пуля ударила в скалу. Я выстрелил снова, змея скользнула за столб в виде песочных часов и укрылась за ним.

Взмокнув и сотрясаясь от избытка адреналина, я попытался рассмотреть окружавшую меня каверну. Внизу склон ступеньками снижался к рытвинам в изъеденном камне, в которых черной водой, лизавшей песок, плясали тени. Меня окружала относительно просторная полость в камне, в стенах которой зияли отверстия. Не давая себе задуматься, я нырнул в ближайший ход, надеясь найти более прямой и открытый путь на дно долины, на тропу, ведущую к джипу.

Ход привел меня в просторную округлую и высокую камеру, по стенам которой ползли блестящие извивающиеся тени. То тут, то там из черного движущегося хаоса высовывались пепельные придатки, похожие на человеческие конечности, освещенные зеленым фосфорным свечением центральной фигуры, которую я сперва принял за покрытый слизью каменный столп. Но глаза мои привыкли к тьме, присущие жизни формы вышли на первый план, и я узрел очертания плавно шевелящегося силуэта Отца Змиев.

Величественная колонна бронированной плоти, бледные, покрывающие брюхо пластины, обрамленные византийской матрицей небольших темных чешуек, превращавших чудовище в камень, сверкающий собственным светом. Оно излучало вздувающиеся вуали энергии, за которыми пара жилистых рук взмахивала с изящной плавностью движений дирижера, подводящего оркестр к буйному ритму, предваряющему финал. Руки метались вперед, являя человеческие кисти, пальцы с бусинами суставов, расширенные к концу и заканчивающиеся кератиновыми блямбами, гремевшими, когда ладони превращались в прозрачный вихрь. Звук подавлял мое тело и разум, рвал ритмы моего мозга своим ядовитым воздействием, парализовывал меня под пылающим топазовым взглядом Йига.

Чудовище наклонило голову, и я ощутил на себе пагубный и пристальный взгляд древних глаз, взиравших на меня из-под чешуйчатых шипов органической короны, увенчанной умирающими звездами. Мелькнул раздвоенный язык, разделенное надвое пламя, опробовавшее окружавшие меня ауру страха и облако феромонов.

A потом исследование моей души завершилось, и меня отпустили.

Я пал на колени во тьме, ощущая в пыли под пальцами капли собственного пота. А потом пополз назад, на звуки хаотического движения, исходившего от заплетенного периметра, и едва не заплакал от облегчения, когда рука моя нащупала под собой гладкий камень, уводивший меня в расселину, через которую я попал в эту палату.

Ночь пиявкой высосала свет с неба, и путь сквозь источенную ходами скалу я проделал на животе, позволив тяготению и запаху полыни править моим движением вниз, вниз на ложе долины.

Острая боль вспыхнула в мякоти моей левой ладони, и я с криком отшатнулся, заметив, что черная королевская змея[37], альтер эго Змеиной Кости, обвилась вокруг моего предплечья и с шипением приближается к моему лицу. Я отреагировал инстинктивно. Я сунул дуло в ее пасть, нажал курок и обоссался, когда грохот выстрела превратился во тьме в дождь из кости и крови.

Стеная, почти ослепнув и оглохнув, я катился и перебегал через рытвины, пока полированный каменный желоб не уложил меня на живот и спустил вниз, в бессознательном состоянии под взоры звезд пустыни.

Когда-то в юности я хотел когда-нибудь стать писателем. Но так и не сумел сделать это. Быть может, мне не хватило уверенности. Быть может, я давал себе послабления. Я потратил много лет, перебираясь с места на место, пытаясь унять свою боль, пытаясь забыть то, что случилось тем летом. Вы скажете, что я пытался найти себя, однако я пытался найти свое племя.

Должно быть, я все же нашел его и теперь оставляю после себя один этот рассказ.

Простите меня, мама и папа. Поговорите с Рене о том, как присоединиться к ее конгрегации. Это старейшая религия на Земле.

Я промчался на джипе знахаря по I-15 так, словно меня преследовали орды ада, и заперся в убогом мотеле на окраине Вегаса, чтобы уладить свои дела.

Моток сброшенной плоти, который я поместил в ванну, уже почти величиной с человека. Там, где мякоть моей пишущей – и стреляющей – руки трется о бумагу, из-под кожи уже проглядывают черные чешуи.

Наверное, мне не стоило покидать ту долину. Не знаю теперь, как я вернусь в нее. Должно быть, придется путешествовать возле обочины по ночам, а днем прятаться в придорожных канавах.

Не могу сказать, узнаю ли я Адама, когда мы встретимся с ним, почувствую ли его запах, прочту ли во тьме его температурную подпись. И, кто знает, кто из нас будет теперь гореть ярче.

Йиг

Змея всегда считали мудрейшим из всех зверей. Он бессмертен, потому что обновляет свою жизнь всякий раз, когда сбрасывает кожу. По этой причине греки связывали его с Асклепием, своим богом-врачевателем. Символом его является обвивающая посох змея. Гермес, греческий бог мудрости, держит жезл, обвитый двумя змеями.

В мифе творения, который евреи заимствовали у вавилонян, познание добра и зла является даром, полученным от змея, остающегося безымянным в Торе. Бога этого связывают со злом, однако это ложное толкование. Для людского рода полученный от змея дар мудрости означал избавление от рабства невежества.

Змеи – древние существа, и подобные им ползали по земле задолго до того, как на ней появились люди. Они были такими же, как сейчас, в те времена, когда планету населяли чудовищные рептилии величиной с дом, и они остались неизменными, когда эти монстры вымерли.

Змеи почитают как бога бессмертного Древнего. Этот оборотень иногда является в виде огромной змеи, а иногда в виде человека, тело которого венчает голова змея. Люди всегда боялись его и называли Злым Пресмыкающимся и Охватывающим Мир. Почитатели этого бога поклоняются ему для того, чтобы отвратить его гнев.

Египтяне называли этого змея Апопом и опасались того, что однажды он поглотит солнце, как змея яйцо. Еще они называли его «изблеванным» и полагали, что он восстал из слюны богини ночного неба. В этом скрывается мудрость, ибо обитающие в глубинах бессмертные твари шепчут, что он ниспал с неба.

Чернокожие африканские племена называют его Дхамбаллой и танцуют танец змея для того, чтобы призвать его. Испытывая удовольствие от танца, он вселяется в тех, кто хорошо танцует, и тогда, приняв в себя его дух, они утрачивают дар речи, падают на животы, шипят, как змеи, и ползают по земле, изгибаясь, извиваясь, до тех пор, пока он не покинет их плоть.

В разных землях он носит разные имена, но самым древним из них является Йиг. Так его называют меднокожие варварские племена, населяющие самые удаленные и малоизвестные дикие места мира, такие как великий остров, располагающийся к западу, за Столбами Геракла. Они пляшут, чтобы отвести от себя его гнев. Любого своего соплеменника, убившего змею, они предают смерти, ибо нет горшего преступления.

Все змеи считаются детьми Йига. Когда люди убивают змей по злобе или из страха, на них обрушивается гнев этого древнего бога. Он посещает их по ночам, доводит их до безумия тем, что они видят и слышат, как змеи ползают вокруг, и принимают своих собратьев-людей за чешуйчатую фигуру змееголового бога.

Йиг любит сношаться с женщинами. От подобного союза рождаются уродливые, покрытые чешуями отпрыски, ползающие на животах и шипящие, высовывая длинные раздвоенные языки. Подобные чудовищные порождения именуются проклятием Йига и редко переживают первый год своей жизни. Но даже те, кто достигают зрелости, остаются неспособными говорить идиотами, не умеющими пользоваться руками… они лежат на своих животах и пытаются укусить за ноги проходящих мимо.

Рассказывают, что пришедшая со звезд древняя раса, обитающая в глубоких недрах земли, в огромной каверне, известной под именем К’н-йан, наряду с Ктулху почитают Йига человеческими жертвоприношениями. Эта древняя раса видит в Йиге жизненный принцип всего живого. Ударами хвоста великого змия они отмеряют свои дни, a его линьками – годы.

В своем подземелье они изображают Йига и Ктулху в виде пары согбенных, взирающих друг на друга изваяний, словно выражая великую вражду. Они строят святилища этих богов, которые, как они полагают, происходят от первобытной пары, именуемой двойной скверной – Нагом и Йеб.

Быть может, благодаря принятой в К’н-йане первоначальной практике измерять время посредством Йига, бессмертного змея, наши философы и алхимики начали изображать вечность в виде змеи, закусившей собственный хвост, таким образом предполагая круг, не имеющий начала или конца.

Значительная доля нашего почтения к змею может корениться в принятом почитании Йига меднокожей расой К’н-йана, в далеком прошлом обитавшей на поверхности земли и общавшейся с людьми. Их же влиянием мы можем объяснить глубоко укорененный в людях страх перед этим созданием, более чем какое-либо другое существо наделенным уважением человека и одновременно парадоксальным образом вызывающим глубочайшее отвращение к себе.

В их присутствии

Кристофер Голден и Джеймс A. Мур

Кристофер Голден (род. в 1967 г.) – американский писатель, работающий в жанре хоррора, фэнтези и остросюжетной литературы для подростков и взрослых. Родился и вырос в Массачусетсе, где и сейчас живет вместе со своей семьей. Окончил Университет Тафта. Помимо романов Голден сочиняет комиксы и видеоигры. Также редактировал многочисленные антологии в жанре темной фэнтези и хоррора.

Джеймс Артур Мур(род. в 1965 г.) – американский автор, подвизающийся в жанре хоррора в коротком и длинном форматах. В 2003 номинировался на премию Брэма Стокера за роман Serenity Falls. В 2006 году в списке номинантов присутствовала повесть Bloodstained Oz, написанная в соавторстве с Кристофером Голденом.

Харрингтон сказал, что во всем виноват Жак Кусто.

Три года назад этот исследователь обнаружил потерпевший кораблекрушение греческий корабль и извлек его сокровища из глубин моря. Харрингтон обвинял Кусто как бы в шутку, однако профессор Якоби не был уверен в этом. Ему уже приходилось иметь дело с людьми породы, к которой принадлежал Харрингтон, – состоятельной публикой, способной в определенной компании принять вид ученый и умудренный, однако истинной целью которой была нажива. Некоторые из них, подобно тому же Харрингтону, также искали славы.

Якоби не слишком ценил деньги или славу, если только их невозможно было поставить на службу его истинной цели – поискам знаний. Профессор всю жизнь с увлечением искал разгадки всевозможных тайн и занимался ликвидацией белых пятен с карт исторической науки и фольклористики.

Посему, при всем том небольшом удовольствии, которое доставляло им общество друг друга, Якоби и Харрингтон пребывали в определенного рода симбиозе, позволявшем обоим питаться от интересов и трудов партнера. Однако ни тот ни другой не мог даже представить себе обстоятельств, отправивших их в самую середину Арктического океана на небольшом суденышке под названием Берлезон, находившемся в распоряжении спокойного, видавшего виды старого китобоя по имени Джон Уилсон, и набранной в Новой Англии команды, чье хорошее расположение понемногу угасало по мере того, как путешествие становилось дольше, а ночи длиннее и холоднее.

Профессор Эдгар Якоби и мистер Сэмюэль Харрингтон соглашались в очень немногом, причем с каждым днем все меньше и меньше, однако в одном были полностью единодушны: ни тот ни другой в грош ломаный не ставили настроение экипажа. Судно принадлежало Харрингтону, из чего следовало, что каждый из моряков, начиная с капитана и далее, находился у него на жалованье. Он платил им за работу, за время, проведенное на его службе, и в том случае, если путешествие принесет доход, каждый из моряков впоследствии мог рассчитывать на свою долю. Львиная, естественно, должна была отойти Харрингтону, но так было всегда и будет впредь.

– Бенсон! – выкрикнул голос. – Помогите! Ребята всплыли!

Матросы протопали по палубе. Кричал Дуг Трамбалл, первый помощник, и Якоби также последовал за всеми. Жесткий полярный ветер сек и жалил остававшуюся открытой часть его кожи, однако ученый раскраснелся от предвкушения.

Водолазы уже были у борта, их вытянули на палубу, скафандры их покрывал лед. Они поднялись из глубин, стуча зубами и сотрясаясь такой крупной дрожью, что ее, казалось, невозможно было остановить. В надежде на хороший заработок люди способны на столь же удивительные поступки, сколь удивительны места, куда они могут отправиться за ним. Якоби перебегал от ныряльщика к ныряльщику, пока они снимали с голов шлемы. Опознав старшего из них, Тоби Хоббса, ученый остановился.

– Мистер Хоббс! – окликнул его ученый, когда матросы подняли водолазов на ноги и повели их к люку, через который можно было спуститься под палубу.

Тот многозначительно кивнул Якоби, и профессор ощутил свежий прилив волнения. Повернувшись к Бенсону и Трамбаллу, он проговорил:

– Поднимайте сеть, только действуйте осторожно! Так, как если бы от этого зависела жизнь вашей матери!

Матросы, которым надоело получать приказы от тощего и немолодого ученого, причем, как они совершенно справедливо считали, не проработавшего по-настоящему даже дня в своей жизни, обменялись недовольными взглядами, однако приступили к работе. Когда они начали тянуть сеть, на палубе появился и Харрингтон, распространяя вокруг себя ароматный дымок трубочного табака, впрочем, немедленно уносившийся арктическим ветром. Глаза его поблескивали, однако о его волнении свидетельствовали только они. Попыхивая трубкой, он ждал.

Якоби внимательно изучал архивные материалы, касающиеся гибели корабля Элеонора Локли. Судно это оставалось на дне морском уже более восьмидесяти лет, и, наверное, в течение первых тридцати из них люди искали его останки. С течением времени, по мере того как таяла надежда найти корабль, исчезал и интерес к злосчастному судну. Неожиданно налетевший шторм согнал корабль с его курса. Предварительное исследование запланированного курса и того влияния, которое мог оказать на него шторм, заставило перенести область поисков к югу, однако Якоби, изучив все материалы, связанные с капитаном Элеоноры Локли, неким Элайджей Фенчером, выдвинул собственное уникальное предположение. Капитан Фенчер четыре года провел в качестве старшего помощника на одном из кораблей, разыскивавших баснословный Северо-Западный проход[38], а это означало, что он располагал огромным запасом знаний и опыта плавания в арктических водах. Большинство шкиперов, завидев на горизонте сильный шторм, повернули бы к югу, чтобы обойти непогоду.

Профессор Якоби предположил, что Фенчер повернул на север, решившись на плавание в коварном северном море.

Далее Якоби оставалось только полагаться в качестве источника вдохновения на судьбу. Он убедил Харрингтона, уже извлекшего немалую прибыль из финансирования нескольких ранее задуманных Якоби экспедиций, выделить деньги на новую. И всего лишь на седьмой день работы в выделенном Якоби районе ныряльщики Тоби обнаружили Элеонору Локли.

Точка, в которой упокоился корабль, была нанесена на карту… согласно словам водолазов, корпус затонувшего корабля оставался целым и находился всего в двухстах футах под ними. Впрочем, в бортах Элеоноры Локли еще обнаружилось несколько очень крупных пробоин и никаких намеков на то, каким образом они были получены.

Однако интерес представлял не корабль, а его груз, о котором ходили бесконечные слухи, как часто бывает с пропавшими без вести судами. Некоторые журналисты, писавшие в современную исчезновению Элеоноры Локли эпоху, предполагали, что корабль вовсе не погиб в бурю, но был захвачен пиратами, интересовавшимися его таинственным грузом. То, что никакие пираты в северных морях не водились, не значило абсолютно ничего. Однако, как всегда, недостатка в тех, кто считает невероятный вариант наиболее реальным, не наблюдалось. Но с пиратами газеты раскупались лучше, чем с бурей, вне зависимости от наличия или отсутствия кораблекрушения.

Якоби не мог отрицать своего интереса к сокровищам, которые могли находиться на затонувшей Элеоноре Локли, однако прежде всего он хотел знать, что именно стало причиной гибели корабля, какой груз он перевозил и почему так много странных слухов ходило о том, каким образом он отправился на дно. Если капитану удалось увести судно с пути шторма, что заставило его потонуть?

Стремление найти ответ, впрочем, не преобладало над здравым смыслом. Интересы Якоби носили скорее интеллектуальный, чем материальный характер. Харрингтон щедро оплачивал труд водолазов, так что ни тому ни другому не приходилось опускаться на дно самостоятельно. Десяти минут, проведенных в холодной арктической воде, хватит для того, чтобы любой человек закричал от боли: конечности его онемеют, поскольку кровь устремится к середине тела, чтобы сохранить его жизнь еще на несколько минут. Только теплоизолированные комбинезоны позволяли выжить в подобных условиях, a Якоби ненавидел замкнутые пространства почти так же, как и перспективу замерзнуть насмерть. Даже низкие нижние палубы побуждали в его организме неприятную волну клаустрофобии. И мысль о том, чтобы лично влезть в тяжелое сооружение из резины и брезента, а потом еще нахлобучить себе на голову водолазный шлем, была абсолютно недопустимой.

Поэтому Якоби и не собирался нырять. Однако когда водолазы отправились греться в чрево корабля, когда Бенсон и другие матросы занялись выгрузкой из сети поднятых снизу ящиков, он находился на месте событий и наблюдал. Из чистой любезности никто не прикоснулся к ящикам, пока водолазы переодевались и напились горячего. Якоби едва сдерживал себя, но Харрингтон настоял на этом. Ящики спустили в трюм, и вокруг них собралась половина экипажа, чтобы помочь или понаблюдать.

Когда настал должный момент, честь приступать к вскрытию выпала на долю Харрингтона, которому помогали Бенсон и Маккей. Счета подписывал Харрингтон, так что это было его прерогативой, к тому же Якоби усматривал в этом преимущество для себя, ибо не мог бы доверить ни одному матросу свою камеру.

Он начал снимать в тот самый момент, когда Харрингтон вставил лом под крышку первого ящика. Когда она со скрежетом отошла, сердце профессора затрепетало, и он снова нажал на спуск. Однако от ящика понесло гнилью, и матросы обменялись недовольными восклицаниями. Бенсон и Маккей попятились в сторону, однако Якоби, не выпуская камеры из рук, шагнул вперед. Они с Харрингтоном увидели слой органической гнили. Содержимое ящика давно истлело, несмотря на очень надежную упаковку.

Харрингтон бросил на Якоби убийственный взгляд.

– Надеюсь на то, что не все ящики наполнены подобным дерьмом, иначе мы отправим их обратно в воду, и вы будете в одном из них.

Задержав дыхание, Якоби принялся делать свои снимки, увлеченный обнаруженным вопреки разочарованию Харрингтона. В ящике обнаружились обломки раковин и клешня, похоже, принадлежавшая лобстеру размером с медведя. Сделав несколько снимков, он согласился с тем, что ящик следует удалить с корабля как можно быстрее. У них не было оборудования, необходимого для того, чтобы законсервировать содержимое.

Несколько других ящиков были набиты бумагами и картами, не сгнившими благодаря тому, что были плотно спрессованы. На тех клочках, где почерк можно было понять, ничего вразумительного обнаружено не было, и таким образом документы ничего не могли дать. Легчайшее прикосновение превращало листы в кашу.

И когда разочарование уже начинало овладевать собравшимися – a Якоби уже начинало беспокоить то, что Харрингтон может выполнить свою угрозу, – среди оставшегося барахла обнаружилось нечто подлинное. Не в ящике, а в пароходном пассажирском кофре. В этом водонепроницаемом ящике обнаружился сундучок, как будто бы вырезанный из слоновой кости. Поверхность его покрывали странные руны, подобных которым Якоби видеть не приводилось.

Харрингтон уже было хотел открыть сундучок, однако Якоби остановил его.

– Не торопитесь, мой друг. Позвольте мне сперва получить подобающие фотографические свидетельства. Если мы правильно сделаем это, то получим столько же внимания, сколько Кусто, и люди, желающие профинансировать наш следующий вояж, станут выстраиваться в очередь. Вам не придется более рисковать собственным банковским счетом.

Зажав трубку в зубах, Харрингтон недовольно прищурился. После чего погрузился в изучение сундучка из слоновой кости, чтобы определить, не нанесли ли ему повреждения ломом.

– Не будем тратить время понапрасну, профессор. Пока погода была на нашей стороне, но в это время года она непредсказуема, и я не хотел бы задержаться в этом месте, если ветер окрепнет.

Якоби заглянул в содержимое ящика с более изящными инструментами, который прихватил с собой, однако в конечном итоге они остановились на простом и тонком ножике для бумаг. Харрингтон приступил с ним к сундучку из слоновой кости и долго возил под крышкой, пока не сломал замок. За эти минуты Якоби отснял две полные кассеты. Он потратил много трудов на хотя бы внешнее изучение многих древних иероглифических и прочих письменностей, но то, что он видел сейчас, совершенно не было ему знакомо. Знаки на сундучке не укладывались ни в какую систему, и он хотел быть уверенным в том, что аккуратно зафиксировал их вид, на тот случай, если Харрингтон что-либо повредит.

При всей своей небольшой величине сундучок оказался тяжелым. Харрингтону потребовалась помощь Бенсона, чтобы извлечь этот предмет из кофра, и только объединенными усилиями обоих мужчин они смогли снять крышку. Якоби пришлось пересмотреть свою первоначальную оценку. Материал только внешне напоминал слоновую кость и вне зависимости от того, чем являлся на самом деле, оказался существенно более тяжелым. Он постарался запомнить это, а тем временем оба мужчины принялись вынимать из сундучка новообретенные сокровища.

Четыре камня величиной примерно с буханку хлеба покрывала бесконечная сетка крошечных знаков, аналогичных оставленным на сундучке. Однако тот, кто наносил эти надписи, не удовлетворился ими, ибо каждый из камней был вырезан в подобие фигуры едва ли не богопротивного облика. Первый представлял собой склонившуюся крылатую фигуру гибрида какой-то кошмарной водяной твари с летучей мышью. Второй напоминал зловещего человека в капюшоне, третий имел вид клубящегося облака, состоящего из зубов, языков и глаз. Последний являл собой смешение крыльев и кончающихся клешнями конечностей. Облик этих предметов ранил глаза Якоби, и, оглядевшись по сторонам, он заметил, что не один проявляет подобную реакцию.

Харрингтон попытался поднять один из камней, руки его затряслись, мышцы превратились в подобие жестких жгутов. Наконец Бенсон помог ему переместить объект на металлический стол.

– А он тяжелей, чем может показаться с вида, – проговорил Харрингтон, как бы защищаясь от всеобщего осуждения, однако никто из присутствующих и не подумал усомниться в его силе. Было видно, что обоим пришлось напрячься.

И в этот самый момент из сундучка выпало нечто, покатившееся по столу. Якоби даже не успел сообразить, что этот объект надо снять, – настолько быстро все произошло. Но даже если бы он успел вспомнить про фотоаппарат, странный светящийся шарик – он не сумел бы назвать его цвет даже ради сохранения собственной жизни – скользнул по столу, а потом просто-напросто испарился – как льдинка, попавшая на раскаленную сковороду.

Помимо этих странных камней и еще более странного, невозможного огонька, в сундучке оказался лишь длинный цилиндр, быть может, в два раза превосходивший размером каждую из четырех скульптурок. В отличие от фигурок, он был металлическим, тускло-серым, – причем возле вершины основания находились несколько вмятин, – но во всех прочих отношениях ничем не примечательным.

– А это что еще за чертовщина? – осведомился один из матросов. – Какая-то ерунда… может, кто-нибудь из вас расскажет нам об этом огоньке? Это просто…

– Тихо, – пробормотал Харрингтон. – Пусть профессор закончит свою работу, а потом мы начнем соображать, что к чему.

Якоби кивнул ему, а потом начал щелкать затвором фотоаппарата, снимая цилиндр. Он уже собирался попросить Бенсона перевернуть предмет, однако так и не сумел выдавить из себя эти слова, потому что на него внезапно накатила волна дурноты. Желудок его сжался в кулак, а рот наполнился отвратительной кислой слюной. Сердце забарабанило внутри грудной клетки, он отшатнулся, выронил фотоаппарат из внезапно онемевших рук. Звон разбивающегося прибора заставил его внутренне вскрикнуть, однако и этот отчаянный голос прозвучал в его голове где-то далеко.

Прикрывая рукой рот, сопротивляясь позыву рвоты, Якоби заметил, что хворь эта поразила не только его одного. Все вокруг обнаруживали симптомы подобного недомогания.

Болезнь ударила с налета, ударила жестоко, но не исчезла.

Нескольких человек, включая самого Якоби, вырвало, и, немного постояв, чтобы прийти в себя и убрав за собой, они разошлись по каютам.

Причиной было не пищевое отравление.

Якоби был абсолютно, совершенно уверен в этом. Причина заключалась в чем-то другом, и все, что он мог предположить, связывалось с непонятной и загадочной субстанцией, которая на его глазах растаяла на столе. В то мгновение он был ошеломлен абсолютной неестественностью всего, что было связано с резным сундучком, однако всякий раз, когда мысли обращались к светящемуся шарику, нелегкое чувство снова посещало его душу. Что бы ни представлял собой непонятный предмет, он оставил свой отпечаток на всех присутствующих.

Взмокший, в жару, сотрясающийся от уже сухих позывов, Якоби повалился в свою койку, свернулся клубком.

И уснул.

Во сне он видел межзвездную пустоту, наполненную немыслимыми, невероятными красками. Планеты казались энергичными и живыми – подобного он даже не мог представить себе, а по всему безграничному простору космоса гуляли невозможные звуки. Он попытался отвернуться, найти для взгляда своего место, не настолько подавляющее чувства.

Находящаяся слева от него планета сочится темной жизнью, с поверхности ее взлетает рой кошмаров, углубляющихся в разделяющую миры тьму, исследуя, разыскивая. Они несутся на крыльях, состоящих из эфира, они поют единым общим голосом, наполняя его мозг гневными криками.

Обретший твердость кошмар мчится на космических течениях возле него, плоть его заперта внутри слоев прочного панциря. Многочисленные ноги прижаты к корпусу, массивные смертоносные клешни притиснуты к телу. Голова твари напоминает пчелиную, она покрыта скоплением жгутиков, качающихся, колышущихся, волнующихся… длинными щупальцами, трясущимися, выпрямляющимися, словно новорожденные черви.

Изнутри этого гнезда червей смотрят глаза. Они изучают его… пристально, с любопытством…

Профессор Якоби проснулся под стоны и всхлипы своих людей и поднялся на ослабевшие ноги, чтобы обойти корабль.

Хотя волны не было, палуба ходила под ним ходуном, качалась и поднималась. На вахте никого не было. Весь экипаж лежал в параличе, рожденном тем неведомым, что выпало из сундучка. Якоби усомнился в том, что сумеет двигаться сколько-нибудь долго.

Тем не менее он спустился в трюм, к столу, на котором остались каменные фигуры. Опустился в ближайшее к столу креслу, не отводя глаз от странных знаков. Они взывали к нему, или это ему казалось, и руки его сами тянулись к камню, который, как он видел теперь, чем-то напоминал приснившееся ему существо. Там, во сне, создание это обладало необычайными крыльями, огромными парусами, предназначенными для того, чтобы плавать на космических ветрах. Крылья статуи выглядели как небольшие шишки, и если бы не четкие знаки, он подумал бы, что время сточило их почти до основания. Пальцы его коснулись твердой поверхности, осторожно ощупывая знаки.

Голова его кружилась, помещение вокруг готово было пуститься в галоп, и прочная поверхность этого реально существующего камня утешала Якоби. И утешение это позволило ему провалиться в другой, более глубокий покой.

В более крепкий сон.

Они обитают в межзвездных пространствах, парят в протяженностях, о которых лишь мечтают ученые, а астрологи не смеют даже помыслить.

Имя им – Ми-Го.

Быть может, они показались ему отвратительными? Нет. Они обладали красотой другого рода, но тем не менее это была красота. В своем сне он перемещается среди небес. Планеты, живые и мертвые, сопутствуют ему, великие облака, наполненные энергией, которых не увидеть человеческому оку, являются ему маяками. Они взывают к нему и прочей его родне, чтобы вырвать их из Юготта и прежних домов, малых гнезд, затерявшихся в самых мрачных уголках вселенной, там, где им открылись тайны, ведомые до того лишь немногим. Боги шествуют среди звезд, скрываясь в темных складках реальности, и нашептывают свои пьянящие секреты лишь тем, кому хватит отваги послушать их.

Якоби проснулся в поту. Тяжело выдыхая холодный воздух, он выбрался из трюма на палубу, качавшуюся под его ногами. Он думал, что корабль дрейфует, а матросы стонут, забывшись в болезненном сне. Однако все люди были наверху, привязывая все, что могли унести штормовые волны, то качавшие, то кренившие корабль под ветром, возмутившим окрестности океана и принесшим холодный дождь, уже хлеставший по палубе.

Какое-то время все боролись со штормом. После, когда волны улеглись и худшая часть налетевшего шквала миновала, экипаж собрался на камбузе за кофе, хотя что-нибудь есть никто не рисковал.

Потягивая свой крепкий напиток, Харрингтон посмотрел на капитана.

– Уилсон? Вы хотите самостоятельно просветить людей или это лучше сделать мне?

– Корабль принадлежит вам, – ответил Уилсон.

– Отлично. – Харрингтон огляделся. – Я сумел связаться по радио. Винт поврежден, однако все мы проболели два дня, так что никто еще не спускался, чтобы обследовать его. Если его можно починить, хорошо, однако я не стану возражать, если попутное судно предложит нам помощь.

– Два дня? – голос Якоби дрогнул, когда он произносил эти слова. Болезнь не могла продлиться так долго!

Харрингтон кивнул.

– Два дня. Что бы ни стало причиной хвори, она уложила нас. Но вас, профессор, она продержала в койке дольше всех.

Эмерсон, ближайший аналог настоящего доктора, каким располагали на борту, кивнул в знак согласия, после чего начал раздавать кружки.

– Аппетита нет ни у кого, однако попить нужно всем… немного бульона или хотя бы воды.

Послышались недовольные голоса, к которым присоединился и Якоби, при всем том ощущавший, насколько нуждается в жидкости его тело. Ты должен остаться в живых. Ты должен быть терпеливым, нашептывал его разум. Они уже близко.

Он ничего не сказал, просто нахмурился. Харрингтон запросил по радио помощь, однако Якоби не сомневался в том, что на сигнал бедствия отзовутся не те, кого он называл словом «они». Он не имел малейшего представления о том, кем могут оказаться эти самые «они» и почему мысль о них приводит его в такое волнение. Вопрос этот не оставлял его.

Шторм произвел достаточно разрушений. Хотя корабль вполне оставался на плаву, Тоби без особого желания влез в водолазный костюм и опустился в холодную воду для того лишь, чтобы убедиться в том, что винты действительно повреждены. На корабле располагали нужными инструментами для того, чтобы хотя бы предпринять попытку ремонта, однако все они были больны, кроме того, ремонт требовал неоднократных погружений в течение нескольких дней, причем без гарантированного успеха. Даже Тоби не стремился опускаться под воду до тех пор, пока его внутренности перестанут быть комком, готовым взорваться в любой момент.

Харрингтон еще несколько раз подавал по радио сигнал бедствия, однако ответов не было, если не считать таковыми статические шумы. Стоял жуткий холод, и экипаж едва влачил дни, борясь с приступами тяжелой дурноты и полной апатией, без всякого объяснения завладевшей всеми. Болезнь поразила всех настолько тяжко, что дальнейшая судьба как бы перестала беспокоить моряков.

Якоби ощущал потребность описать свои тревоги в собственном дневнике, но даже это дело не удалось ему так, как он надеялся. Почерк его превратился в нервные каракули, ему не хватало сил дописать до конца предложение, а иногда даже слово.

Кошмары продолжались, находя путь в самую суть его существа, в сознательное и подсознательное. Ему хотелось бежать, но куда? Искалеченный бурей Берлезон ожидал здорового водолаза, способного произвести длительный подводный ремонт, или хотя бы появления другого судна.

Подобным образом прошла, наверное, неделя, но потом сквозь статику прорвалось сообщение с корабля Эшли Михельс. Помощь была уже в пути, хотя до прибытия ее оставалось несколько дней.

Большая часть этого времени была поделена между позывами к рвоте и сном. Единственным исключением стали похороны Томаса Бенсона, который помогал Харрингтону доставать тяжелые камни из резного сундука. Он расстался с жизнью после десяти дней жестокой болезни, то усиливавшейся, то ослаблявшейся без всякой видимой причины. Его нашли в собственной каюте, труп Бенсона сделался серым. Кожа его отшелушивалась при соприкосновении, обнажая мышцы и кости, крошившиеся, как горелая головешка.

Остальные чувствовали себя скверно, однако больше умерших не было.

Хотя занятие это потребовало от обоих чрезвычайных усилий, Харрингтон и капитан сложили свои трофеи обратно в сундук и закрыли его. Отнюдь не слоновой кости ящик был оставлен в уголке трюма, и Якоби существенную часть своего времени проводил с фонариком внизу, изучая знаки, нанесенные на камни и сундук. У него возникли собственные соображения относительно того, что означали эти возмутительные знаки, дарованные порывами логики и вдохновения, опиравшимися на различные знаки и руны, известные ему из разных культур, с которыми ему доводилось сталкиваться, но тем не менее общая картина виделась ему игрой случайных совпадений до того момента, когда Эшли Михельс подошла к борту Берлезона и капитан ее появился на палубе.

Берлезон был рабочей лошадкой. Старый и крепкий, он вполне мог выдержать шторм, способный насмерть загнать меньшее по размерам судно. Эшли Михельс представляла собой яхту, которой, собственно говоря, нечего было делать в арктических водах.

Командовал ею не моряк – высокий, начинающий лысеть худощавый мужчина, наделенный руками интеллектуала. Он назвался Дэвидом Айверсом, однако Якоби его имя интересовало несколько меньше, чем лихорадочный блеск темных глаз, полных столь очевидного отчаяния, что его не могли спрятать толстые стекла очков.

Почти весь экипаж поднялся на палубу, чтобы поглазеть на новоприбывших. Возле капитана яхты собрались его матросы. Они оставались на своем корабле, не проявляя никакого интереса к Берлезону.

Харрингтон и капитан Уилсон представились Айверсу, в рукопожатии капитана ощущалась едва ли не полная слез благодарность. Айверс пристально посмотрел на него, а потом на весь экипаж.

– Джентльмены, – произнес Айверс. – Я читал ваши радиограммы. И теперь мне нужно только увидеть, что вы нашли.

Харрингтон нахмурился.

– О чем вы говорите? Мы звали помощь…

– Поэтому я и здесь, – ответил Айверс.

– Затем, чтобы помочь нам, или для того, чтобы присвоить наши находки? – отрезал Якоби, невольно удивившись резкости собственного обвинения.

Он как раз обдумывал резкое ухудшение состояния своего нанимателя. Харрингтон был крепким мужчиной, однако это путешествие – в особенности долгие дни, протекшие после их открытия, – самым жутким образом подействовало на него. Он все время что-то бормотал себе под нос, кроме того, левое нижнее веко его начало болезненно дергаться, что особенно проявилось в момент оглашения требования Айверса. И в этот самый миг Якоби вдруг понял, что и сам имеет не лучший вид. В животе его забурлила прежняя дурнота, столь же знакомая ныне, как и резко ухудшившееся зрение. Очки могли исправить зрение, однако дурнота была с ним неразлучна.

– Все просто, – ответил Айверс. – По радио вы сообщили, что подняли какие-то находки с затонувшей Элеоноры Локли. Я всего лишь хочу увидеть их. Удовлетворите мое любопытство, сэр. Это небольшая цена за ту помощь, которую мы можем оказать вам.

Что-то бурча, явно против желания, Харрингтон тем не менее подчинился просьбе. Он первым направился в трюм корабля. За ним последовали Якоби, Трамбалл и еще несколько человек. Затем он показал сундук человеку, пришедшему им на помощь.

Харрингтон уже намеревался открыть свой трофей, когда Айверс обратился к нему:

– Прошу вас, сэр, отойдите от сундука. Он еще более повредит вам.

– Что вы хотите этим сказать? – в сердитом голосе Харрингтона слышалась дрожь, которой не было еще вчера.

– Возможно, уже поздно, однако вам придется бросить этот корабль и перебраться на мой, и сделать это как можно скорее. Всем вам. И еще вам придется оставить здесь все, что подняли с того корабля.

– Боже, о чем вы говорите? – возмутился Якоби. – Мы не можем этого сделать. Корабль вполне можно отремонтировать. Что касается сундука…

– Не будьте дураком, – проговорил Айверс. – Я вижу, как он действует на вас. По цвету кожи, по расширенным зрачкам. Вы слышите зов этих каменных фигур, и ваша хрупкая плоть более не в состоянии выносить его. Но даже если вы сумеете выдержать его подольше, это ничего не значит. Они уже услышали зов. Они грядут!

– Кто? – потребовал ответа Харрингтон. – Кто это они?

Однако он задал этот вопрос не так, как сделал бы, считая Айверса безумцем. Он спрашивал как человек, знающий, что приближается нечто. Как и сам Якоби. Как, по мнению Якоби, и все моряки.

Айверс с отвращением взглянул на фигуры, лежавшие внутри резного сундука.

– Ми-Го летят за тем, что вы обнаружили, и они уже в пути.

Ми-Го. Слово это прозвучало, словно пощечина по лицу Якоби, заставило его отшатнуться. Они, конечно, снились ему, снились с той поры, как кофр с сундучком, хранившим редкие трофеи, был поднят на борт Берлезона. Но слышать о них от другого человека было глубоко неприятно.

– Кто из вас профессор Якоби? – Айверс огляделся по сторонам и кивнул в знак приветствия, когда Якоби выступил вперед. – Я здесь из-за вас, профессор. Вы послали запрос относительно истории Элеоноры Локли на мою кафедру в Мискатоникском университете. Однако послание сбилось с пути и где-то заплутало. К тому времени, когда оно попало в мои руки и я получил возможность связаться с вами по телефону, вы уже отправились в это путешествие Я попытался воспроизвести ваши шаги, восстановить ход ваших исследований, и когда понял, что вы действительно можете найти проклятый корабль, решил, что у меня нет другого выхода, кроме как последовать за вами и надеяться успеть до того, как вы сумеете вытащить на поверхность то, что следует оставить на морском дне. А когда я получил сигнал бедствия от мистера Харрингтона, то понял, что опоздал.

Якоби взирал на него, ощущая, как в чреве бурлит старая дурнота.

– Опоздал? Что вы хотите этим сказать?

Харрингтон едко усмехнулся.

– Он говорит, что рассчитывал опередить нас у затонувшей Элеоноры Локли и забрать себе ее сокровища!

Айверс – профессор Айверс, вспомнил теперь Якоби, – всплеснув руками, покачал головой.

– Я опоздал и не сумел помешать вам, однако, возможно, еще успею спасти ваши жизни. Бросайте этот корабль, джентльмены. Отправьте его на дно вместе со всем, что вы подняли с него. Переходите на мое судно, и я благополучно доставлю вас домой, если позволит судьба.

– За какого рода глупцов вы нас принимаете? – возмутился Харрингтон. – Бросить корабль? Да вы понимаете, во что это мне обойдется?

– Во что бы это ни обошлось вам, цена, которую с вас взыщут, если вы останетесь здесь, будет куда страшнее, – ответил Айверс. – Вам грозит ужасная опасность, Харрингтон. Каждая минута, проведенная вами на корабле, угрожает вашему здоровью, рассудку и жизням всех ваших людей.

Ощутив усиливающуюся враждебность между ними обоими, Якоби предложил, чтобы все перешли на камбуз, единственное место на судне, где все могли усесться с большим или меньшим комфортом, хотя слово комфорт, в общем-то, было здесь совсем неуместным. Собравшиеся люди переминались, стараясь оставаться спокойными, однако после почти двух недель болезни и аварии на борту немногие среди них оставались способными даже на волнение.

– Хорошо, – без особой охоты согласился Харрингтон, глянув на Уилсона. – Хотя капитан и был против, профессор Якоби настоял на том, чтобы мы выслушали вас. Если бы я чувствовал себя лучше, то пропустил бы его мнение мимо ушей, однако, памятуя о поте на моем лбу и желчи, с которой тщетно борюсь, – и еще то, что все здесь выглядят не лучше, я выслушаю вас. Но быстрее выкладывайте все, что знаете. Что бы нам ни предстояло сделать, я не хочу понапрасну терять время.

Айверс окинул взглядом помещение, а потом, обращаясь как бы к Харрингтону и Якоби, проговорил спокойным и ровным голосом, хотя слова его наполняло безумие.

– Джентльмены, вы обнаружили нечто такое, что не должно было существовать. Вы нашли обломки легенды, предметы, которые окажутся смертоносными, если вы останетесь в их присутствии.

По компании моряков пробежал ропот, однако Айверс невозмутимо продолжил:

– В восемьсот семьдесят третьем году Элеонора Локли вышла из Норвегии с грузом, среди которого находились находки, обнаруженные в ходе раскопок двумя профессорами Мискатоникского университета, где я в настоящее время работаю. Уолтер Эмерсон, руководитель экспедиции, писал, что, по его мнению, они обнаружили подлинные свидетельства существовании разумной жизни на других планетах.

– Слухи о месте раскопок распространялись десятилетиями. Старинные дневники, сказания викингов, описания видений, посещавших странников в горах, которых словно бы притягивали к себе непонятные для них самих силы. Рассказывали по-разному, однако все упоминали загадочных насекомоподобных существ, которых местные называли Ми-Го, а иногда югготианами. Согласно надписям на камнях, найденных во время археологических раскопок, создания эти летали между мирами без помощи космических кораблей, покоряя космическое пространство, не опасаясь вечного холода и не имея нужды дышать любой субстанцией, которую мы могли бы назвать воздухом.

– Чистая выдумка, – пробормотал первый помощник. Остальные явным образом согласились с ним.

Не смущаясь недоверием, Айверс продолжил:

– Сведения, почерпнутые с найденных в Норвегии скульптур – именно тех, которые, как я полагаю, находятся сейчас в трюме вашего корабля, – называют Ми-Го способными на научные свершения, немыслимые в то время, когда были созданы эти изображения. Черт, они остаются немыслимыми даже в наше время. Рассказывают, что они были способны перенести разум давно умершего человека из одного места в другое, даже со звезды на звезду.

– Чушь! – Харрингтон стукнул кулаком по столу, возле которого сидел, и сразу скривился от боли, которую вызывали теперь подобные движения в его костях и мышцах.

– Позвольте мне закончить. Переводу надписей на камнях, согласно сообщениям сотрудников нашего университета, способствовал человек, разум которого заключен в металлическом цилиндре. Который, как я могу предположить, вы обнаружили вместе с резными фигурами внутри этого сундука.

Профессор Якоби затаил дыхание. Как мог Айверс узнать о существовании цилиндра… если только он не говорил правду? Ему снова пришлось постараться восстановить порядок в помещении, но наконец экипаж притих в достаточной степени для того, чтобы Айверс смог продолжить свой рассказ.

– Наши ученые разговаривали с этим разумом с помощью техники, выходящей за пределы их понимания. Согласно этой развоплощенной душе, обнаруженное ими место представляло собой нечто вроде придорожной станции. Ми-Го пользовались ею для приготовления к путешествиям между мирами.

Конечно, к рассказу прилагались и другие подробности. Несколько рабочих, трудившихся на раскопе, заболели и потеряли все силы. Со временем заметки сделались менее рациональными и в них появились упоминания о появляющихся в ночи призрачных силуэтах, с каждым днем все ближе подбиравшихся к лагерю. Кое-кто из рабочих уволился, однако ученые из Мискатоника удвоили плату, и остальные остались вопреки одолевавшему их ужасу. Им и в голову не приходило, что Ми-Го могут вернуться.

В записках не говорится о том, что случилось потом, хотя один из местных рабочих утверждал, что Ми-Го явились и напали на лагерь археологов. Хорошей новостью здесь оказалось то, что создания эти не были готовы встретить сопротивление. По крайней мере одна из этих кошмарных, хотя и небесных, тварей была подстрелена и убита, а доктор Эмерсон сумел спастись. Он возвратился утром, собрав все, что сумел, из своих находок, и отправился домой на первом же корабле, предоставившем ему место – на Элеоноре Локли. Перед отплытием Эмерсон отправил последнее письмо, – на одном листе бумаги он сообщил, что отплывает вместе со сделанными им находками… а также трупом одного из Ми-Го, которого он назвал «небесным дьяволом». Представляете себе, какое волнение воцарилось в университете.

Якоби вполне мог представить такое. Мог, помоги боже.

– Как вам всем известно, корабль пропал в море. Место его гибели не было известно до сего дня. Я полагаю, что сами Ми-Го позаботились о том, чтобы потопить этот корабль, для того, чтобы укрыть от всего мира обнаруженные вами сокровища. В трюме вашего корабля находится подробная история пребывания Ми-Го на нашей планете. И если они погубили один корабль для того, чтобы сохранить свои секреты, то ничто не помешает им потопить и второй. – Поднявшись на ноги, Айверс обвел взглядом экипаж Берлезона. – Прошу вас, джентльмены, ради жизни своей, оставить это судно и перейти на мой корабль.

Тут и начались возражения.

Если сказать человеку, что он болен и нуждается в помощи, если ему по-настоящему плохо, он, скорее всего, согласится. Но если сказать тому же человеку, что для того, чтобы спастись, надо забыть свои мечты о славе и богатстве, он будет стойко защищать свои мечты.

Айверс был непреклонен. Корабль нужно покинуть.

От самой этой мысли Якоби стало еще более тошно, чем когда-либо.

– Вы настаиваете на том, чтобы мы выбросили за борт целое состояние, – подытожил Харрингтон позицию многих моряков.

– Я всего лишь прошу вас спасти собственные жизни. Вас я могу взять с собой. Только вас, но не эти проклятые предметы.

– Но вы же ученый, Айверс. Вы не можете верить в проклятия.

– Действительно, мистер Харрингтон, я ученый. Это значит, что я держу свой ум открытым. Все мы прекрасно знаем, что в этом мире присутствуют невидимые невооруженным взглядом элементы, которые могут самым простым образом лишить нас жизни. Радиоактивное заражение местности способно убить нас даже после ядерного взрыва.

Он повел мягкими, достойными истинного ученого, ладонями.

– Посмотрите на себя. Ваши волосы выпадают, кожа пожелтела, аппетита нет почти или совсем. И это является результатом воздействия тех сокровищ, которые вы подняли с морского дна. Выбросьте их и поправитесь. Сохраняйте их, и вы будете хиреть до тех пор, пока у вас останется единственная надежда на то, что вы умрете до того, как за вами явятся Ми-Го. Мои люди остались на яхте, потому что опасаются порчи от присутствия этих каменных фигур и всего прочего, что могло оказаться вместе с ними. Мне и самому не по себе от мысли, что я слишком задержался здесь.

Капитан Уилсон шагнул вперед.

– А что, если мы просто выбросим их за борт? Конечно, никакой необходимости бросать корабль не существует?

– Думаю, что для этого уже слишком поздно. Человеческое тело может исцелиться, однако корабль уже необратимо осквернен этим прикосновением. – Айверс сделал паузу. – Он болен.

Айверс посмотрел на часы.

– Даю вам два часа, джентльмены. Решайте. А я возвращаюсь на Эшли Михельс. Через два часа выходите на палубу, если хотите отплыть с нами. – Посмотрев по сторонам, он, прищурясь, глянул в иллюминатор на небо. – Солнце сядет не позже чем через четыре часа, и я намереваюсь к этому времени оказаться как можно дальше отсюда.

– Неужели вы серьезно намереваетесь остаться здесь? – спросил Харрингтон.

Вопрос заставил Якоби вздрогнуть. Белки глаз Харрингтона слегка пожелтели. Он явно похудел, и, да, волосы его заметно поредели. Это стало подлинным откровением. Пока Айверс не упомянул об этом, Якоби почти не замечал изменений во внешности моряков, а, скорее всего, просто предпочитал не замечать.

– Мне придется остаться здесь, Сэмюэль, – проговорил Якоби. – Я должен знать. Я должен увидеть, действительно ли в других мирах живут существа, которых я видел в своих снах.

Харрингтон вспылил.

– В наших снах. Я тоже видел их. Они отвратительны.

Якоби почувствовал укол острой тоски.

– А по-моему, великолепны.

Харрингтон уставился в разделявший их стол.

– Отпущенное нам время истекает. Могу ли я чем-то убедить вас отплыть вместе с нами? Если Айверс прав…

– То я умру, да. – Якоби глубоко вздохнул. – Но если он ошибается, мы утратим, возможно, самое важное открытие во всей истории человечества. – Он знал, что именно и как нужно сказать. – И тогда, если ничего не произойдет, вы сможете прислать кого-нибудь, чтобы отбуксировать корабль.

Харрингтон на мгновение задумался, глубоко вздохнул и вышел. Якоби больше не видел его.

Две ночи ничего не происходило. После того как все остальные покинули судно, Якоби проводил время за изучением каменных изваяний и просмотром собственных записок. Он скорбел по поводу утраты всех переводов, записанных археологами Мискатоника, и полного отсутствия информации или оборудования, с помощью которого можно было вступить в контакт с интеллектом, заключенным в цилиндр.

По одной он перетащил скульптурки на палубу, желая дышать свежим воздухом. Желая, чтобы знак оказался как можно более ясным.

Когда вспыхнуло северное сияние, он обрел новый и чудесный дар. Цилиндр оказался сделанным из металла, которого он определить не мог, и едва Якоби прикоснулся к нему, как чувства его обострились. Контакт со странным металлом отозвался покалыванием в кончиках пальцев, но также изменил и восприятие. Цвета стали иными. Теперь он видел энергию, протекавшую через корабль, колеблющуюся под незримыми для него бризами, однако раскрашивавшую на корабле каждую поверхность. Он подозревал, что это и есть проявление той самой «хвори», о которой говорил Айверс. Он видел эту энергию даже в собственной плоти, проникавшую, просачивавшуюся все глубже и глубже в его существо.

Сундук, скульптуры, даже сам цилиндр – все выглядело иначе, когда свет наверху и металл, к которому Якоби прикасался, соединили свои воздействия. Каменные фигуры оказались много больше, чем при первом знакомстве с ними. Он дольше всего изучал их, поглаживая их поверхности, проводя пальцем по кривым линиям, сначала держа стержень в свободной руке, а потом без него. В его теперешнем особом зрении они сделались в несколько раз больше, а кроме того, вибрировали, жужжали и шевелились, причем большая часть вещества их была скрыта от мира различием в частоте. Следовало изучить и ошеломляющие своей сложностью цвета, которые не увидеть невооруженным взглядом, которые неспособна ощутить неподготовленная плоть.

Когда руки Якоби оставляли стержень, мир сразу становился блеклым и неприятным. Из какого бы металла ни был изготовлен этот цилиндр, воздействие его оказывалось чрезвычайно сильным. Держа его в руках и рассматривая звезды, он видел в них тот же великолепный спектр очертаний, что был знаком ему по видениям, хотя расстояние ослабляло яркость светил. Цилиндр согревал его, так что северный ветер не способен был повредить ему. Кожа его ощущала холод, однако тело разогревало внутреннее тепло.

Когда он спал, что приключалось теперь достаточно часто, ему снились уже знакомые по прежним видениям создания, сверкали их радужные оболочки, наполнялись великолепные крылья, взмахами покрывавшие невозможные пространства.

В одном из видений некий голос негромко шепнул ему:

– Не все способны летать между звезд. Те, кто находятся здесь, ищут другие пути, чтобы привести к себе своих братьев. Существуют такие места, где ткань вселенной пронизывают тоннели.

Он сразу проснулся и понял, что в тревожном сне лег головой на цилиндр.

К концу третьего дня, на закате, налетел шторм, закачавший Берлезон и замотавший корабль, как пес любимую игрушку. Якоби улегся поверх цилиндра и камней, чтобы их невзначай не смыло волной за борт. Он держался за основание трубы и только молился о том, чтобы его снова не замутило. То немногое, что он съел – в основном бульон и консервированные фрукты, – пока задерживалось в его организме, и он не рассчитывал на то, что обязательно переживет еще один приступ дурноты.

A ему нужно было выжить. Он должен находиться здесь, на корабле, когда они наконец появятся.

В молодости он искренне веровал в Христа и в христианского бога. Война заставила его расстаться с верой, но теперь самым странным образом он начинал ощущать новую надежду, рождение новой веры. Разве невозможно, что люди в прошлом просто неправильно истолковали то, что увидели? Не могут ли и ангелы, о которых ему так много говорили в детстве, оказаться чем-то совсем иным? Создания, которых он видел во сне, ничуть не походили на тех ангелов, о которых ему рассказывали родители и пастор, однако они спускались с небес и время от времени забирали с собой особо удачливые души.

Но возможно ли это?

Однако точно узнать можно было одним-единственным способом.

Ми-Го появились, как только улегся шторм. Когда утих ветер, он услышал жужжание, словно бы к нему подлетел шершень, но такой огромный, что он ощущал этот звук грудью и черепом.

Заронил ли этот звук страх в его сердце? Да, но вместе с ним и восторг, осенивший сразу тело и разум. Плоть и душу.

– Значит, вы здесь? – воскликнул он. – И вы реальны?

Ответа он не получил. Якоби повторил свой вопрос несколько раз, вглядываясь в потемневшую на закате палубу, прежде чем заметил какое-то движение.

Они являлись ему постепенно. Быть может, чего-то большего не позволял его разум, или же они появлялись из одного из тех тоннелей в пространстве, о которых шептал ему во сне неведомый голос. Силуэты их, более крупные, чем он ожидал, прятались в полумраке, оставленном тучей отлетающего шторма, откуда их выхватывали вспышки далеких теперь молний.

Тепло вскипело в теле его, прогоняя с кожи капли ледяного дождя. Наледь на палубе таяла под его ногами, а он стоял, смотрел как завороженный на пришельцев и внимал.

Звуки приближались, затихая при этом, и вот Якоби узрел ближайшего из ангелов!

Ми-Го взирал на сундук из неслоновой кости и на разложенное напоказ на палубе его содержимое. Взгляд Якоби разглядел одну из конечностей ангела. Она шевельнулась, и сфокусировались другие части его тела, как если в пространстве его человеческих чувств одновременно могла существовать лишь часть этого создания. Конечность шевельнулась снова, и теперь он разглядел ее… серая, со многими суставами, она заканчивалась тремя коготками, державшими теперь крышку открытого сундука.

Конечность снова шевельнулась, и разум его взметнулся, пытаясь подавить внутренний вопль отрицания. Да, Ми-Го, подлинный и реальный, не обладал красотой того создания, каким видел его Якоби во снах. Эта кошмарная тварь имела жуткие очертания, обрубки крыльев подергивались, словно бы компенсируя качку – волны еще не совсем улеглись. Запомнившиеся ему изящество и красота исчезли, уступив место мерзкому силуэту ракообразного в рост человека на толстых и не гармонирующих с телом ногах и с рядами длинных кривых шипов, торчавших по бокам его брюха. Шесть ног, каждая из которых заканчивалась когтем, кроме двух верхних, венчавшихся тяжелыми клешнями, способными перекусить человека пополам. Существо оставило крышку сундука, повернулось, чтобы посмотреть на извлеченные из него сокровища.

– Нет! – воскликнул Якоби, бросаясь к ним.

Зачем он схватил этот стержень – чтобы получить какое-то оружие или же для того, чтобы лишить этого разочаровывающего своим видом тусклого ангела его добычи? Якоби не знал этого. Однако, коснувшись цилиндра, он сразу же понял свою ошибку. Чувства его раскрылись, и он снова увидел радужное великолепие, памятное ему по снам.

Как мог он усомниться?

Безусловно, глаз простого смертного было мало. Влияние цилиндра очистило его взор. Панцирь ракообразного в новом зрении выглядел куда более изящно, а обрубки крыльев оказались всего лишь корнями крыльев – огромных, легкими движениями колыхавшихся под напором невидимых энергий, доступных его взгляду.

Якоби теперь видел их всех. Стержень позволял ему видеть всех собравшихся рядом Ми-Го. И хотя ему следовало бы ужасаться, возликовал.

– Наверное, всю свою жизнь я хотел увидеть вас. Познакомиться с вами.

Не заметив этого, он произнес эти слова вслух.

Ближайший из Ми-Го ответил ему, обращаясь, скорее всего, только к разуму. Существо попросило его объяснить… свое присутствие. Отголоски звуков загуляли внутри него, дополняя существующую лишь в эфире симфонию звуков, рожденных крыльями. Якоби подозревал, что если выпустит из рук свой трофей, то услышит всего лишь отвратительное жужжание. Он не смел даже подумать об этом, хотя бы для того, чтобы эффект поблек или исчез навеки.

– Я знаю, что вы улетите. Я знаю, что вы пришли сюда за камнями, за собственной историей, а может быть, и за этим предметом. – Он провел рукой по поверхности цилиндра. – Но прошу вас, пожалуйста, возьмите меня с собой. Понимаете, я должен узнать. Я должен понять мир, который находится там, среди звезд.

Ближайший к нему Ми-Го – первый, которого он увидел, – повернулся к нему для того, чтобы внимательнее рассмотреть. Усики, антенны и щупальца на его голове шевельнулись и пристально уставились на него, впитывая все детали. Массивные клешни щелкали и постукивали при этом.

Голос по-прежнему казался искаженным, однако Якоби вслушался в беспокойные отголоски со всем возможным для себя вниманием.

Мы не можем просто взять и унести тебя, проговорил голос. Мы не можем никак сказать, выживешь ли без защиты цилиндра. Мы способны дышать между звездами, ты – нет.

– Это неважно, – ответил он. – Я уже умираю. Я чувствую это. Прошу вас, возьмите меня с собой. Наделите меня вашим зрением, хотя бы и на мгновение.

Ми-Го разразился непонятными для Якоби шумами, и ответили остальные, уже собравшие в сундук изваяния.

Они согласились.

Якоби возликовал, сердце его наполнилось счастьем, возможности которого он даже не предполагал.

Кошмарные создания, которых он видел собственными глазами, не могли летать с помощью этих уродливых, прикрепленных к серым спинам обрубков, однако другое дело – Ми-Го, энергичные, полные жизни ангельские существа, находившиеся перед ним и передвигающиеся в эфире и за пределами его на громадных крылах.

Зажмурив глаза, он позволил радужным крыльям прикоснуться к нему, обхватить и обнять. Крылья Ми-Го запели, и тот из них, кто благосклонно говорил с ним, забрав Якоби, поднялся с корабля, унося его за пределы смертного мира.

Облака были живыми. Они гудели свою песню, и эта соната на короткое время переплелась с восхитительным звуком ангельских крыльев. Вверху, над ними, северное сияние разрисовывало небеса, да и саму вселенную, простираясь гораздо дальше, чем он мог представить себе. Огни его, великолепные пляшущие полотна, сверкали красками, выходящими за пределы доступного для человеческого глаза, простираясь в глубины вечности.

Якоби заплакал. Возвратился холод, которого, как он думал, больше не почувствует, и стал еще сильнее. Лед, образовавшийся на его коже, мог бы заставить его закричать от боли, однако он не чувствовал его.

И не почувствует впредь.

Он находился в обществе ангелов.

Ми-Го

Несчетные века назад, еще до того, как человечество восстало из своей грязной лужи, воинственная инопланетная раса явилась от края вселенной, чтобы поселиться на внешней из планетных сфер. Этот мир настолько далек от нас, что его не видно на ночном небе, тем не менее он существует где-то посередине между сферой Сатурна и сферой неподвижных звезд. Ибо знайте: существуют и другие кристаллические сферы за сферой Сатурна, однако благодаря невероятной удаленности их и невозможным размерам нашим глазам не хватает остроты, чтобы разглядеть их.

Видом эти создания чудовищны и мало чем напоминают земных тварей, кроме разве что лобстера, ибо вместо ладоней и стоп у них огромные клешни, наносящие страшные раны противникам, однако другие конечности более пригодны для того, чтобы держать и переносить предметы. Крылья их невелики и висят, словно больные листья. Несчетные усики покрывают кольцевые сегменты вытянутых голов. Нечто вроде серой плесени растет на прочных панцирях, в которые заключены их тела, и придает им беловатый отблеск под лунным светом, однако они никогда не появляются под лучами солнца.

Эта воинственная раса обитала на поверхности мира, который они называют Югготом, еще до сотворения человека и там бы, наверное, и осталась, однако на замерзшей этой планете отсутствует минерал, необходимый для их выживания, так что, преодолевая холодные и темные разделяющие планеты пространства, они перелетели на нашу землю, где этот минерал присутствует в изобилии. Здесь они заложили свои рудники.

Предтечи, Старцы, населявшие тогда нашу планету, не были довольны появлением этих воинов. После долгих веков непрерывных сражений Ми-Го прогнали с Земли, и они возвратились в собственный мир. Однако оставили на нашей планете небольшие группы своих ученых, укрывшихся в копях, заложенных в дальних отрогах холмов и гор.

Людское племя было создано Старцами в качестве космической шутки, но с течением веков оно приобретало свою собственную мудрость, и все это время шпионы воинственной расы Юггота следили за нами и контролировали наш прогресс. Они и сейчас здесь… следят за нами и дожидаются возвращения своего войска.

В горах, что поднимаются на востоке вдалеке от Малайзии, их замечают – когда они пересекают ледники. Тамошние горцы называют эти создания словом Ми-Го на собственном языке. Безобразные очертания придают им вид массивный и неуклюжий, однако это иллюзия, ибо при необходимости они действуют и передвигаются очень быстро. Отпечатки, остающиеся за ними в снегу, странным образом продолговаты.

Создания эти настолько чужды нашей части космоса, что, когда они гибнут в каком-то несчастье, например, упав с высоты, тела их быстро разлагаются и тают на воздухе, будто лед под лучами солнца. Именно по этой причине никто и никогда не видел их трупов, и поэтому же их существование остается всего лишь легендой, сообщаемой шепотом на ухо обитателями удаленных и диких краев и мест.

Утверждают, что существа эти почитают в качестве своих богов Йог-Сотота, Шаб-Ниггурат и Ньярлатотепа и считают священными некие знаки, которые появляются на луне Юггота, если смотреть на нее с поверхности их мира. Никто не превосходит их в научной премудрости, кроме Великой Расы Йита, способной перемещаться во времени и имеющей доступ ко всем знаниям вечности. Особенно искусны они в хирургии и умело манипулируют с телами живых существ.

Все летописцы, писавшие об этих созданиях, сходятся в одном – в том, что Ми-Го не знают равных в военном деле и в создании ужасного в своей разрушительной силе оружия. Если бы войска Ми-Го возвратились в земную небесную сферу, жалкие армии землян не выстояли бы против них, но были бы сметены с непринужденностью дитяти, смахивающего надоевшие игрушки со своего столика. Человечество попало бы в рабство к этой расе, ибо они видят в нас лишь грубую рабочую силу, которую можно использовать к своей собственной выгоде.

Все прошедшие века населенные Ми-Го анклавы скрывались среди нас, изучая наш прогресс в науках и искусствах. Они способны придать себе вид, позволяющий им расхаживать среди нас. Кроме того, они заключают договоры с людьми, поставляющими им все необходимое, а также выступающими в качестве их тайных агентов. В этом отношении никакое из наших дел не остается без их внимания, и ни один человек не способен укрыться от них, если они решат, что он представляет угрозу для их тайных обителей. Тех, кого нельзя подчинить себе золотом, они убивают. Так было на рассвете истории рода людского, так будет и впредь – до тех пор, пока армии Ми-Го не вернутся с Юггота, чтобы подчинить себе наш мир.

Пусть я тебе приснюсь

Приключение Сэма Хантера

Джонатан Мейберри

Джонатан Мейберри (род. в 1958 г.) – американский писатель, работающий в жанре остросюжетной литературы, издатель антологий, автор комиксов, журнальный очеркист, драматург, разработчик контента, преподаватель и лектор. Назывался в числе десяти лучших современных авторов в жанре хоррора. Родился в Кенсингтоне, Филадельфия, закончил среднюю школу во Франкфорде, учился в Университете Темпла. Неоднократно был обладателем и номинантом премии Брэма Стокера. Имеет восьмой дан черного пояса по джиу-джитсу. В 2002 году был введен в Международный зал славы боевых искусств.

1

На свете существуют странные люди, и некоторые из них настолько не от мира сего, что злоупотребляют привилегиями.

Классическим примером таковых служил этот тип.

Оливер Бутс относился к числу людей, ради которых изобрели слово «чокнутый». Будучи ростом за два метра, он на первый взгляд едва ли весил больше семидесяти килограммов. Узкоплечий и узкобедрый, он напоминал обыкновенного человека, которого неведомо как вытянули в длину. Длинное, мрачное лицо, огромные карие глаза и крючковатый нос. Уравновешенного в нем не было ничего. Ноздри были чересчур широки, а глаза слишком далеко поставлены друг от друга. Пухлая нижняя губа скрывала почти не существующую верхнюю. В крупных деснах виднелись крохотные зубы. Волосы, словно не усвоившие логику процесса причесывания, в основном черные с каштановыми прядями. Внешность производила странное впечатление. Я знал немало чернокожих парней и видел каждый оттенок кожи – от легкого загара, как у Ларри Уилмора[39], до подлинно африканской черноты, настолько густо-темно-коричневой, что она и в самом деле кажется черной. Но этот парень был еще чернее. Смешно сказать, однако я не был убежден в том, что он африканец или хотя бы африканского происхождения. Выглядел он так, словно его разрисовали или покрасили. Ну, как изображавшего негра актера из старого водевиля. Можно сказать, просто глаза отводил. Я уже готов был признать в нем одного из тех кентов, которые хотят быть черными, но не являются ими, и добиваются своей цели неправильным способом.

Но чем больше я смотрел на него, тем меньше мне так казалось.

У меня отличное чутье на запахи. Лучше вашего – если только вы не принадлежите к моей породе. Я чувствую запах косметики и чаще всего могу назвать изготовителя. Красотка с журнальной обложки, к примеру, не различит запах косметики Maybelline. Когда приходит клиент, я позволяю своим чувствам сообщить мне то, что он рассказывает о себе, а иногда и более того. Но в данном случае запаха косметики я не ощущал – только запах крови и кожи. Еще могу сказать, что он пользовался шампунем на масле чайного дерева, мылом Camay и чуть-чуть освежал себя одеколоном Polo Blue. Дыхание его пахло лососиной под миндалем и джином последнего мартини. «Будлс». Отличный бренд. Чего я, однако, не унюхал, так это краски, которой он чернил свою кожу. Не темно-коричневой. Черной.

То есть, на мой взгляд, тип этот выглядел предельно странно.

Поймите меня правильно, я не из тех неудачников, которые засматриваются на людей, даже если это не Клэр в ванной Ника, потому что от Клэр нельзя отвести взгляд. Я всегда требую: живей! – однако не смотреть на мистера Бутса было очень не просто.

Начнем с фамилии. Бутс. Что это вообще такое? Это существительное.

Явившись в мой кабинет, он вынужден был склонить голову под притолокой. Когда я пригласил его сесть, он опустился в кресло в позе, напомнившей мне сломанную деревянную вешалку.

Забудем про фальшивую черную кожу, но признайтесь, что и вы уставились бы на него.

Вот и я уставился. Самую малость.

Он посмотрел на меня, давая понять, что привык к подобному вниманию, принимает его как должное и ожидает момента, когда мы закончим гляделки и перейдем к делу. Кроме того, у него был припасен трюк, предназначенный для того, чтобы изменить направление моего внимания. Поставив коричневый кожаный чемоданчик на угол моего стола, он защелкал замками, разместил его так, чтобы я сразу увидел содержимое, когда он откроет его, и извлек большой желтый конверт для служебной переписки, оказавшийся к тому же интригующе толстым. После чего опустил конверт на регистрационный журнал, лежавший ровно посередине между нами. Движение это отвлекло меня от его подобных калькуттской душегубке ноздрей и заставило насторожиться, как охотничьего пса.

– Десять тысяч долларов, – проговорил он.

– Здорово, – ответил я.

– Двадцатками, пятидесятидолларовыми и сотнями.

– Три моих любимых аромата.

Он протянул руку и пододвинул конверт на дюйм ближе ко мне.

– Здесь половина. Расчет по завершении командировки.

Естественно, мне хотелось схватить этот конверт и рвануть в уединенное место вместе со стопкой самых выдающихся счетов. Кроме того, в сумму умещалась и клюшка для гольфа «Беттинарди 2», в которой я нуждался больше, чем в хорошем минете. Однако я оставил конверт там, где он лежал, и выпрямился в кресле.

– Вы только что произнесли слово «командировка», – проговорил я, – о чем, собственно, мы с вами говорим?

– А не начать ли нам с вашего согласия работать на меня?

– Нет, мы не можем этого сделать. Я хочу знать, под чем подписываюсь.

Он склонил голову набок, словно страус, рассматривающий потенциально съедобную букашку.

– Разве это важно?

– Это существенно.

Он демонстративно принялся изучать взглядом мой офис. Скучная обстановка, прошедшая не то четыре, не то пять рук и приобретенная мной в благотворительном магазине. Обои, по всей видимости, клеили еще в те годы, когда президентом был Джимми Картер[40]. Рядок комнатных растений, погибавших медленной и жуткой смертью. Неяркое освещение, пытавшееся, но так и не сумевшее смягчить острые углы бедности. И посреди всего великолепия – я. Невысокий, тощий, не слишком опрятный, чересчур уж небритый и к тому же лысеющий. Взгляд его вернулся ко мне, на губах появилась тонкая, понимающая улыбка.

– Вы считаете, что положение позволяет вам, мистер Хантер, проявлять разборчивость в отношении предлагаемой работы?

– Считаю, мистер Бутс, – ответил я.

– Даже когда речь идет о двадцати тысячах долларов?

– Даже о двадцати миллионах долларов.

Мы обменялись улыбками. Он думал, что я шучу. Я знал, что это не так.

Достав носовой платок из кармана, мистер Бутс промакнул им губы, после чего, аккуратно сложив, отправил обратно.

– Насколько я понимаю, частные детективы часто выполняют и дополнительные услуги.

– Это зависит от детектива, – проговорил я. – И от характера самой услуги.

– Я разыскиваю человека, способного выступить на защиту моего дела.

– Ну, эти слова ничего не значат для меня. Мистер Бутс, вы ходите вокруг да около. Почему бы вам не перейти прямо к делу и не рассказать мне, что именно я должен сделать для вас за такие деньги. Вы должны понимать, что подобный гонорар несколько превышает мои обыкновенные запросы.

– Есть такие частные детективы, которые пойдут прямо в пекло за такие деньги.

С этим спорить не приходилось. Я и сам знаю нескольких коллег, которые изобьют монахиню за меньшую сумму. Возьмем, к примеру, Израиля Буханка. Моего соперника по профессии и, возможно, наименее гуманного из всех людей, которых мне доводилось встречать. Иногда он крышует собачьи бои за окраинами Южной Филадельфии. Офис его имеет столь же сомнительный характер, как и мой собственный, я признаю это, однако, если хорошенько присмотреться, репутации у нас совершенно разные. Не думаю, что на свете существует нечто такое, что бы он ни сделал ради денег. Я не шучу. И хотя в моей жизни время от времени случаются собственные сложные мгновения, заставившие меня, в частности, зарыть на городской свалке несколько трупов и еще несколько утопить в болоте, в джерсийских Пайн-Барренс, руководствовался я при этом отнюдь не теми же мотивами, что Буханк.

Существуют разные люди. И худшие среди них – те, кто ловит должников, и наемные убийцы. Все они придумывают себе прозвища, которые, по их мнению, звучат круто. Жучила Мумий, Авель Каин, Доктор Хват. И так далее. Возможно, потому, что их знакомым не хватает душевной теплоты, а может, и отваги, чтобы сказать им, что прозвища эти глупы и цена им дерьмо.

– И какого же рода будет работа? – повторил я, медленно и раздельно выговаривая слова.

– Нам хотелось бы, чтобы вы приняли некий предмет и благополучно доставили его.

– И что это за предмет? Я не наркокурьер и не занимаюсь краденым.

Бутс улыбнулся.

– Это артефакт религиозного плана. Мы хотим, чтобы его доставили без шума и ненужных случайностей.

– Он украден?

– Да, – согласился он.

2

– Нет, – ответил я.

– А не хотите ли вы узнать, откуда он был украден, прежде чем отказывать нам?

– Не слишком.

Улыбка его сделалась шире.

– Вы уверены в этом?

Я вздохнул.

– Ладно. Выкладывайте.

– У нацистов, – ответил мистер Бутс.

Я заморгал.

– Религиозный артефакт, украденный у нацистов? Похоже, что вы спутали меня с Индианой Джонсом.

– Едва ли.

– Так значит, у нацистов? – спросил я, пристально разглядывая его.

– У нацистов, – повторил он.

Я вздохнул.

– Ну, хорошо, слушаю вас.

3

Мистер Бутс проговорил:

– Во время Второй мировой войны нацисты, как вы, вне сомнения, слышали, потратили огромные усилия для того, чтобы э… присвоить огромное количество произведений искусства, и даже сейчас идут юридические сражения из-за права собственности. То же самое относится к разнообразным религиозным реликвиям и предметам, имеющим особенное значение для различных культур. Одним из подобных предметов считается Копье Лонгина, как полагают, некогда пронзившее бок Иисуса Христа. Другими являются волосы из бороды Мохаммеда, зуб Будды, кости Ореста и Тезея, Священный Пояс Богородицы, Виноградный крест Святой Нины…

– Ковчег Завета? – предположил я.

– О нет, – проговорил он, небрежно взмахнув рукой. Он находится в Аксуме и принадлежит православной церкви Эфиопии. Культистам Туле он так и не достался.

Я молча смотрел на него, дожидаясь комического резюме, однако собеседник мой был совершенно серьезен. Странно.

Бутс продолжил:

– Общество Туле стояло за многими попытками нацистов овладеть священными предметами, которые, как они считали, обладали подлинной мистической или духовной силой. К сожалению, во время войны многие из этих предметов были утрачены. В Дрездене находился депозитарий Туле, полностью уничтоженный бомбардировкой Союзников. Так что множество могущественных предметов безвозвратно погибли в пожаре.

Я промолчал.

– Я представляю группу людей, – продолжил Бутс, – предпринявших огромные усилия для того, чтобы разыскать некоторые из этих предметов и вернуть их законным владельцам. Мы финансируемся в приватном порядке и намереваемся помалкивать о нашей работе, точнее, даже держать ее в тайне.

– О'кей, – отреагировал я.

– Хотя война закончилась больше семидесяти лет назад, и первоначальные члены Общества Туле по большей части либо мертвы, либо доживают свой век в приютах для стариков, само общество продолжает свою жизнь. Любая группа презренных экстремистов не испытывает недостатка в людях, готовых подхватить ее знамя и продолжить отвратительное дело.

Я кивнул, понимая, что слышу вполне реальные вещи. Не то чтобы в отношении именно Общества Туле, о котором я знал только из книг, но в отношении тайных культов и обществ как таковых.

– В мире полно долбаных идиотов, – заявил я.

– Долбаных. – Он взвесил слово. – Красноречиво.

– Уж в красноречии я не могу себе отказать.

И мы улыбнулись друг другу как пара старых друзей.

– Итак, – проговорил я, – вы утверждаете, что украли какую-то вещь у неонацистов, и хотите, чтобы я взял ее где-то там и доставил куда-то там?

– Как на тарелочке.

Я пригласил его жестом.

– Продолжайте. Информации пока недостаточно.

– Согласен. Общество Туле по-прежнему действует, хотя, естественно, не публичным образом.

– Естественно.

– Кроме того, члены его еще и очень, гмм… агрессивны, – проговорил мистер Бутс. – Это алчные люди… алчные, дорогой мой. И очень мстительные.

– Так что же вы украли у них, раз они так разбушевались?

Он вновь склонил голову набок.

– В порядке ответа на этот вопрос, мистер Хантер, позвольте задать мне другой. Что вам известно о Стране Сновидений?

– Этот как в мультфильме Маленький Немо?

– Там была Страна Снов. А я говорю о Стране Сновидений, описанной в произведениях Говарда Филлипса Лавкрафта. Вы знакомы с книгами этого писателя?

Я пожал плечами.

– Не слишком. Однако я не большой любитель рассказов про всякую чертовщину.

Он изогнул бровь.

– Даже так? Учитывая вашу, э… репутацию, я полагал, что найду в вашем лице почитателя лавкрафтианы.

Теперь уже и я склонил голову набок.

– А что, собственно, вы имеете в виду под этим словом – репутация?

Я прекрасно понимал, что именно он готов был сказать. Конечно, не стоит считать, что людям широко известно, кого и что я из себя представляю. Родные мои знают, конечно, поскольку и в клане Хантеров яблочко далеко от яблони не падает. Самые близкие друзья. Кое-кто из доверенных клиентов. Кроме того, существовало несколько скверных парней, которые знали, однако теперь переведены в прошедшее время. Таков побочный эффект моей истинной сущности.

Бутс попытался найти способ назвать это слово, не произнося его. И в итоге сказал:

– Я знаю.

Я покачал головой.

– Дайте какой-то намек, чтобы я понял, что вы не водите меня за нос.

Мистер Бутс задумался.

– Волчья погибель… борец?

– Аконит, – поправил я. – Добавляю его в салат. Попробуйте снова.

– Полнолуние? – предположил он.

– Приятное время для ночной рыбалки. Однако во всем прочем сущая ерунда. Голливудские выдумки. Пробуйте еще раз.

– Мне придется произнести это слово?

Я ухмыльнулся.

– А почему нет? Или вы боитесь большого скверного волка?

Он пожал плечами.

– Если бы я боялся вас, мистер Хантер, то не был бы здесь.

– Что заставляет меня гадать о том, что вас привело сюда. Если вашей группе хватило сил и ума выкрасть этот предмет у засранцев из Туле, тогда зачем я – да и кто-то вообще – нужен вам для доставки этой штуковины? То есть… что за фигня, можно же просто сесть с ней в такси.

– Ага, вот мы и переходим к самому важному, – проговорил он, склоняясь вперед для того, чтобы поместить свои невероятно костлявые локти на узловатых коленках. – Конкурирующая сторона прибегла к услугам умелого сыщика. Из тех, кем мы не можем пренебречь. Его репутацию нельзя назвать дутой.

– То есть они наняли опытного убийцу?

– Именно, если ограничиться одним словом. И, кроме того, по всем сведениям, лично знакомого вам.

Я вздохнул.

– А не назовете ли вы имя этого типа?

– Буханк, – проговорил мистер Бутс. – Израиль Буханк.

Я побарабанил пальцами по столу, нахмурившись посмотрел сперва на своего визитера, потом на конверт, туго набитый восхитительными десятками, двадцатками и пятидесятками, а потом снова на гостя.

Мистер Бутс промолвил:

– Поскольку известно, что мистер Буханк всегда добывает то, что ищет, мне сообщили, что вы вполне способны оказать ему нужное противодействие. Или меня ввели в заблуждение?

Честный вопрос, и мне пришлось задуматься, прежде чем ответить. Я знал кое-что о Буханке, однако никогда не соперничал с ним. Более того, никогда не встречался с ним с глазу на глаз. Я видел его в толпе, в клубах, в конторах судебных поручителей, наконец, в самих судах, и все. Скорее всего, мы с ним даже сотни слов друг другу не сказали. Наше общение в основном сводились к обмену кивками, к которому прибегают подобные нам злоумышленники, когда не хотят что-то сказать открыто, но в то же время намереваются на что-то намекнуть. Или дать знак. Например, вижу тебя. Или мне нужно, чтобы ты заметил меня. В таких кивках может крыться фигова тонна оттенков. Когда имеешь дело с некоторыми людьми, беглый взгляд, поднятая бровь, поджатые губы, кривая улыбка – стоят целых книжных томов.

Буханк, возможно, знаком с какими-то дикими сплетнями обо мне. Кое-какие из них правдивы – в зависимости от того, кто их рассказывает. Но даже если справедлива только половина всего того, что рассказывают о нем, связываться с таким человеком желания не возникает. Кстати, учтите: найдутся и такие люди, которые скажут нечто подобное обо мне. Однако Буханк другой. Он выходил из таких ситуаций, из которых выйти живым невозможно, а это значит, что в нем есть что-то еще, помимо очевидной жестокости и заметной нехватки человечности. И к этому следует добавить еще тот факт, что внешне он похож на старшего брата Халка. Кроме того, в его распоряжении находится банда головорезов, вполне способная захватить среднюю, не слишком большую страну.

Бутс заметно помрачнел.

– Итак, вы собираетесь отказаться, мистер Хантер?

– Нет, – ответил я. – Я уже согласился.

– Если это не затруднит вас, я хотел бы услышать, что вы согласны принять это поручение. Такими словами.

– Конечно. Отлично. Как угодно. С этого момента я официально приступаю к этой работе. И что касается денег. Я решительным образом принимаю их.

Во всей фигуре его проступило огромное облегчение.

– Итак, мы нашли своего ратоборца.

– Давайте не будем слишком торопиться, – посоветовал я. – Мне по-прежнему хотелось бы знать обстановку, а вы увели нас в сторону от темы. Какое отношение все это имеет к чертову Г. Ф. Лавкрафту?

Мистер Бутс пригнулся и разгладил ткань на брючине, прикрывавшей его тонкую, как палка, ногу.

– Мы с моими коллегами придерживаемся мнения, что рассказы этого писателя, возможно, не полностью являются порождением его буйного и мрачного воображения. Согласно нашей точке зрения, на деле мистер Лавкрафт относился к некоей разновидности визионеров, которые берут сюжеты своих произведений не из фантазий, которые могут возникнуть у любого, даже среднего человека, но на самом деле пишут их на основе действительно посетивших их видений.

– Гм, – хмыкнул я.

– Религиозных видений, – поправился он.

– Вау, – сказал я. – Получается… получается, что все вы на фиг рехнулись.

– Едва ли. И мы говорим не о культе, – продолжил Бутс. – Речь идет о легитимной религии, разделяемой куда большим количеством людей, чем вы способны представить. – Сделав паузу, он повторил с загадочной улыбкой: – Куда большим количеством людей, чем вы способны представить.

Я промолчал.

– И эти верования предшествуют многим весьма почитаемым и э… популярным религиям этого мира.

– Хорошо, – проговорил я. – И что с того? Вы говорите так, словно являетесь дьяконом церкви Ктулху. То есть… а не о нем ли мы говорим, а? Большой такой парень, полный рот щупалец, любит приводить своих почитателей в чертово безумие. Об этом парне?

Если человек с черной как смола кожей способен за мгновение побледнеть, именно это проделал мистер Бутс, физиономия которого приобрела цвет брикета древесного угля. То есть пыльно-черный. Оправился он, впрочем, быстро. Я сказал то, что сказал, отчасти для того, чтобы показаться умником – люблю производить подобное впечатление, – и отчасти для того, чтобы заставить его раскрыться. Чтобы увидеть, где он стоит. И Бутс, очевидно, на всех четырех копытах прочно стоял внутри церкви этой шизанутой страхолюдины. Кроме того, он малость обиделся на меня. Неплохо. Я как раз и пытался достать его. Этот метод прекрасно позволяет определить, насколько серьезно субъект относится к затронутой теме.

Мистер Бутс явным образом относился к ней чрезвычайно серьезно и очень скоро убедил меня в том, что почитание Ктулху как раз и является его настоящей религией. Я понимаю, конечно, что тут остается лишь удивляться, раскрыв рот, потому что… это же Ктулху, понимаете ли?

Однако Гамлет любил твердить: «Есть много в небесах и на земле такого, друг Горацио, что философии твоей не снилось даже». Что-то в этом духе примерно.

Он заставил меня поверить. Не в свою веру, но в то, что он верующий.

– И в чем будет заключаться моя работа? – спросил я. – Вы старательно уклоняетесь от этой темы. Что это за предмет? Если это реликвия, то какого рода?

– Небольшая скульптурка, – ответил Бутс. – Изображает гору Нгранек, священное место, находящееся на острове Ориаб, расположенном в южной части Земли Сновидений. На основании ее выгравирована небольшая карта с надписями на языке хранителей этого места, a также с заклинанием, которое откроет верным дверь, позволяющую перенестись из этого мира в тот.

– Угу, – молвил я.

– Вы должны понять, мистер Хантер, что этот предмет наделен великой властью и чрезвычайно важен. Там, в этом мире, существует великая магия, там можно и научиться ей. Это место бесконечных возможностей, место, где смешиваются и сливаются воды многих реальностей и ирреальностей.

– Угу, – еще раз промолвил я.

– Если эта карта достанется Обществу Туле, будет ужасно. Поэтому мы хотим, чтобы вы отправились туда, где она находится, забрали ее и защитили.

– Защитили? Я думал, что вам нужно, чтобы ее куда-то доставили.

Бутс улыбнулся.

– Фигурально говоря. Мы хотим, чтобы вы охраняли ее с помощью ваших, э… индивидуальных способностей. Сегодня ночью состоится очень важное соединение планет. Соединяющие миры врата в лучшем случае сделаются хрупкими. Мы хотим, чтобы вы взяли себе камень и сохранили его сегодня ночью.

– То есть он будет у меня?

– Да. Он будет у вас, и вы можете делать что угодно, только сохраните его. Как я уже говорил, мы надеялись заручиться вашими услугами в качестве нашего бойца.

– То есть просто сохранить сегодня ночью?

– Да.

– A что потом?

– Утром вы вернете его нам, – ответил Бутс. – К тому времени небесное соединение изменится, и врата снова станут прочными. Сомнительно, чтобы Общество Туле сумело открыть дверь в Страну Сновидений после восхода солнца.

Я сидел на своем месте и изучал его. Он сидел на своем месте и изучал меня. Часы на стене старательно тикали, отмеряя число прошедших попусту секунд.

– Вы понимаете, что я считаю вас совершенно и полностью умалишенным, избавленным даже от остатков самого мелкого, самого долбаного умишки, – промолвил я. – То есть мне хотелось бы, чтобы вы усвоили это, хорошо?

Он ответил мне едва заметной улыбкой на очень черном лице.

– Разве вы когда-нибудь требовали, чтобы ваши клиенты разделяли с вами одинаковый уровень здравомыслия?

– Как будто бы нет.

– И мы тоже не требуем. – Мистер Бутс раскрестил и снова скрестил ноги. – А теперь позвольте мне перейти к деталям.

4

Предполагаемая последовательность действий оказалась крайне простой. Охраняемый объект находился в стенном сейфе в офисе мистера Бутса на Каштановой улице, расположенной в центре города. Он назвал комбинацию и заставил меня выучить ее. Еще сказал, что не рискует пойти за предметом, потому что Буханк вместе с подручными неотлучно следят за зданием, и в том случае, если захватят его, могут силой заставить открыть сейф. Бутс не стал до конца раскрываться и признавать, что Буханк может убить его, чтобы добраться до артефакта, однако было ясно, что он имел это в виду.

Итак, мне предстояло самым незаметным образом проскользнуть в здание, подняться на восемнадцатый этаж, открыть сейф, спрятать предмет на собственном теле и убраться оттуда к чертям, причем так, чтобы меня не заметили. А потом исчезнуть куда-нибудь на несколько часов. Съездить на мыс Мей и дождаться рассвета. Сгонять по шоссе в Поконос и застрять в казино. Сделать что угодно. Но исчезнуть из вида так, чтобы Буханк не смог отыскать меня своим радаром. Сделать это нелегко, однако я и не думал, что меня ждет простое дело. Тем более что здание охраняет сам Израиль Буханк.

Времени мне предоставлено было немного, но все-таки не совсем в обрез, так что я мог провести кое-какие исследования. После того как Оливер Бутс освободил мой кабинет от своей костлявой задницы, я залез в Сеть и сделал несколько запросов.

Частные детективы внушительную часть своего рабочего времени проводят за выяснением исходных обстоятельств. Сидя за компьютером. Во времена оны приходилось заниматься подлинно канцелярской работой, копаться в гроссбухах, ковыряться в общественных архивах. Теперь почти все нужное оцифровано. Мир по этой причине стал, наверное, не столь интересен в некоторых отношениях, однако моя работа сделалась поэтому проще. И вместо того чтобы стаптывать подошвы и парить задницу в июльскую жару, я сидел в своей конторе, хрустел чипсами «Попай» с запахом курятины, вытряхивая их из тубы, запивал фантой и слушал по айпаду старину Тома Уэйтса[41], обыскивая при этом всевозможные базы данных, документы и веб-сайты. Существуют такие сервисы и утилиты, подписавшись на которые наш брат детектив получает много более углубленный доступ, чем может получить обычный мистер. Если вы чтите собственную частную жизнь, этот факт способен глубоко огорчить вас. При наличии достаточного времени я могу отыскать ваш пин-код, код вашего банка, размер обуви, список лекарств, которые вы принимаете, ваши любимые порносайты, величину вашей задолженности банку, узнать, каким благотворительным организациям жертвуете, сколько раз нарушали правила парковки, сколько должны в ипотеку, каков рейтинг вашего кредита, каких политических убеждений придерживаетесь, кем на самом деле являются ваши друзья в «Фейсбуке» и «Твиттере», где тратите свои карманные деньги, какие телешоу смотрите по Netflix[42] во время выпивки. Существуют средства, позволяющие закрыться от таких назойливых типов, однако в своей массе они не слишком надежны.

Обрадую, однако: я не шпик и не соглядатай. Я не сужу людей. Если какое-нибудь чмо желает видеть какое-нибудь комариное итальянское межрасовое порно с золотым дождем, пусть его. Мне плевать. С другой стороны, если этот же самый тип крадет деньги у своего нанимателя или покупает грязные картинки с детишками, тогда да, у нас возникает проблема. И все будет зависеть от того, кто нанял меня и кто жмет на мои кнопки. Если меня наняли для того, чтобы найти улики против неверной супруги, передам их клиенту, обналичу чек и обо всем забуду. Никаких суждений. Но если меня наняли для того, чтобы найти веские в судебном плане улики против, к примеру, группы порнографов, снимающих фильмы о растлении подростков? Я могу в таком случае возмутиться сильнее и не ограничиться предоставлением отчета. Я могу нанести визит помянутой группе телевизионщиков и провести с ними плодотворную воспитательную беседу. Я уже поступал подобным образом. Как я уже говорил, у меня есть свои собственные кнопки.

Однако заключенная с Бутсом сделка ни на какие кнопки не нажимала, хотя и вызывала нездоровый свербеж между лопаток. Израиль Буханк – человек очень и очень скверный, и я не имел ни малейшего желания опытным образом определять, кто из нас двоих является наибольшим мерзавцем всея Филадельфии.

Посему я предпринял небольшое исследование для того, чтобы определить, в какую игристую шартрезовую фигню вляпался по собственному желанию.

Начал я с самого Бутса. Биография его оказалась неполной: ни где родился, ни где учился. Имя его начало появляться в статьях, связанных с миром художественных редкостей и антиквариата. В нескольких местах его цитировали – всякий раз без фотографий – несколько таких журналов, как Aesthetica, Parkett, Tate Etc., Art Business Today. И так далее. И еще The Journal of Conservation and Museum Studies. Плюс целый букет невразумительных профессиональных журналов, предназначенных для университетов, религиозных групп и приобретателей objet d’art. Во всяком случае, в профессиональном отношении он был вполне легальной личностью. Вопросы вызывало только отсутствие биографических данных. Из чего следовало, что рожден он был не в качестве «Оливера Бутса». Жаль, что я не попросил его показать мне свои водительские права. По ним я мог бы вычислить номер его свидетельства социального страхования и, возможно, имечко, с которым этот тип появился на свет.

Твердо установил я одно, что Бутс принадлежал к группе, называвшей себя Комитетом по охране Страны Сновидений. Так что он, вполне возможно, искренне верил в писанину Лавкрафта. По правде сказать, я и сам в известной степени склоняюсь к подобной точке зрения. Хотя бы потому, что кое-что видел собственными глазами.

И притом очень и очень странное кое-что. За последние несколько лет я успел понавидать такого, что не позволяет мне считать тварей, бродящих в ночи, порождениями моего собственного – да и чьего угодно – воображения. В конце концов, кем являюсь я сам и что представляю собой? Я и сам – тварь, бродящая в ночи. И тот факт, что я, по случаю, парень добрый… ладно, скажем так – временами, – ничего не меняет.

Скачав все, что можно было найти по Бутсу, я переключился на Буханка.

Ну, о нем-то в Сети было достаточно. Вышло, что звали его без всяких шуток Израиль Буханк. А я всегда думал, что это какая-то кликуха, прилипшая к нему в Южной Филадельфии. Ну, как Ники Гроздь или Гарри Ложка. Ничего подобного. Имя Израиль Сталло Буханк было вписано в его водительскую лицензию и карточку социального страхования. И в копию свидетельства о рождении, скан которой я разыскал. Он оказался старше, чем я думал. В свои пятьдесят три он выглядел на тридцать пять. Я обнаружил в Сети несколько его фотографий и внимательно рассмотрел их. Подозрительно рослый тип, бицепсы бодибилдера, широкая грудная клетка и голова как пивной бочонок, приспособленный под маску для Хеллоуина. Голова, лицо, грудь и предплечья поросли густым темным волосом. Ну и цвет лица, на собственный манер, не менее странен, чем у Бутса. В тех местах, где длинная эта жердина была черного цвета, кожа Буханка отливала камнем. Серым, как шифер.

Криминальный аспект его биографии оказался чище, чем я ожидал. Дважды задерживали для допроса, однако обвинений не обнаружилось. Это отнюдь не означало, что он невинен, как овечка. Скорее держался осторожно и обращался к надежным адвокатам.

Буханк восемь лет провел на службе в частной компании контрактником, каковое слово представляет собой облагороженный эвфемизм, заменяющий слово «наемник». Буханк работал на охранную компанию «Синий Бриллиант», рядом с которой Blackwater сойдет за организацию девиц-скаутов. Она связана со всякого рода теневыми группировками, в том числе Семейством Якоби, Hugo Vox и прочими. Буханк работал в Ираке, Афганистане и так далее. Это самое «так далее» было надежно укрыто несколькими – следует знать – грифами, и даже любопытствующим частным детективам не все следует знать. Впрочем, неважно. Обнаруженная мной информация подтверждала то, что я и без того подозревал. Буханк был умным, отлично обученным, опасным и очень опытным противником.

И все же что-то было не так. Заглянув в информацию про его офис, я увидел, что он более не прозябает в такой унылой дыре, как моя контора. Теперь он работал со стилем. Подлинным стилем. Теперь он занимал просторные апартаменты в респектабельном здании на Маркет-стрит возле городского муниципалитета. Вау. Скачав его налоговые платежи, я обнаружил, что он пользуется услугами двадцати человек. Много больше, чем я ожидал. Два секретаря, три квалифицированных компьютерщика, администратор, остальные были записаны как «технический персонал». Познакомившись с некоторыми из них, я понял, что имею дело с еще одним эвфемизмом. В данном случае словосочетание «технический персонал» подразумевало «наемных силовиков». У некоторых нашлось криминальное прошлое. Все прошли через армию. Несколько принадлежали к безумным милицейским группам, готовящим себя для того дня, когда американское правительство окончательно рехнется и решит ввести диктатуру Америке. Примерно так. Я так и не сумел выяснить, какого сорта конспирация скрывалась за этим параноидальным дерьмом.

Нелегкое чувство, осенившее меня в связи с этим делом, еще более усугубилось, когда я перешел к изучению организации, возглавлявшейся Буханком. Ну, в смысле… про то, что пусть я и сам крут, однако в его распоряжении находится группа солдат, имеющих боевой опыт и уйму стволов.

Наконец, в последнюю очередь перед выходом из дома, я занялся изучением Гоголь-билдинга, находящегося на углу Каштановой и Пятой. Это огромное желто-коричневое чудовищное сооружение живо напомнило мне Апартаменты Даны в первоначальной версии Охотников за привидениями[43]. Уродливое, слишком уж причудливое сооружение, пережившее эру эксцессов art deco. Наделенное уймой неожиданных углов, скатов, арок и горгулий. Не самое высокое сооружение в Филли, но точно входящее в десятку таковых. Некогда оно служило всемирной штаб-квартирой Гоголь-тресту, банковской и инвестиционной корпорации, однако в последнем столетии поменяло владельца раз двадцать. И в настоящее время владельцем здания являлся – представьте себе – фонд Страны Сновидений. И Оливер Бутс владел рядом офисов на предпоследнем этаже.

Хорошая весть заключалась в том, что здание располагало полудюжиной лифтовых шахт и двумя десятками лестниц. За всем Буханк не уследит. Фокус заключался в том, чтобы найти наблюдаемые маршруты и воспользоваться одним из прочих. Следить будут за всеми лифтами, это точно, поскольку кому в здравом уме придет в голову бежать вверх по пятидесяти шести лестничным маршам?

Кому, спрашиваю вас?

Вздох.

Я теперь, конечно, не столь молод, как прежде, и тело мое служит великолепным примером фразы «дело не в годах, а в пройденных милях», сказанной Индианой Джонсом. Одометры в моих коленях и пояснице накрутили слишком много оборотов по циферблатам. Отсюда следовало, что взбегать по лестнице должен волк, а не средних лет невысокий мужчина. Что ставило передо мной новый комплекс проблем.

Поднявшись от стола, я принялся расхаживать по кабинету, чтобы успокоить расходившиеся нервы. И потратил на это занятие несколько минут, старательно обдумывая, представляя себе всякие варианты ненужных мне осложнений. Любой из них мог закончиться неудачей. В любом случае я мог погибнуть. И перечень таковых оказался обескураживающе длинным.

Заперев дверь, я отправился в свою душевую величиной с телефонную будку и переоделся в один из тех комплектов обмундирования, которые держу при себе на предмет необходимости раствориться в толпе. В данном случае я выбрал шорты и рубашку хаки с вышитой на груди эмблемой одной из самых известных в мире занимающихся доставкой компаний. Добавил к сему туфли на резиновой подошве и кепку с козырьком. Сунул в правый передний карман тяжелую телескопическую дубинку. Пистолет, нож? Нет, обойдусь без них. В том случае, если ситуация осложнится, у меня найдется другое оружие. Дубинка нужна для увещевания упрямцев. Она полезна в некоторых обстоятельствах и в известном смысле милосердна. Альтернатива ей менее приятна.

Так я слонялся по кабинету до тех пор, пока не понял, что попросту тяну время. Я не хотел браться за эту работу. В ней ощущалось нечто нечистое… неправильное в чем-то, чему я даже не мог дать название. Однако в моем кабинете находился конверт с очень симпатичной суммой. А деньги мне были нужны. У меня скопились неоплаченные счета. И алименты. И потом я хотел купить себе эту клюшку, черт бы ее побрал.

– Так что натягивай штаны на зад, придурок, – приказал я своему отражению в зеркале, висевшем возле двери.

И, да-да, натянул штаны на зад.

5

Доехав до центра, я оставил машину в трех кварталах от Гоголь-билдинга и направился к нему пешком. Фото почти всех людей Буханка были у меня в телефоне – взятые прямо с сайта их компании, – и я постарался запомнить о них как можно больше данных. Можно почти не сомневаться в том, что при личной встрече я узнаю их. Жаль, что нельзя получить от них по какой-то вещице, чтобы запомнить их запах. Даже в обыкновенном виде у меня убийственное чутье. Паучье чутье, так сказать, как у Человека-Паука.

День в Филадельфии выдался обжигающе жарким. Температура и влажность сошлись на цифрах 96 (35,5 градуса по Цельсию). Мне казалось, что я вот-вот расплавлюсь и прольюсь лужицей на тротуар. День был из тех, что делают твое собственное тело тяжелым, медленным и тупым. На пути попалась тележка с итальянским фруктовым мороженым, и я купил рожок с вишневым снежком и съел его, обозревая дом. Человек, едящий снежок, едва ли может показаться опасным. Еще более кроткий облик может быть у тебя только в том случае, если ты прогуливаешь щенка золотистого ретривера. Я намеревался создать впечатление торгового агента, пытающегося по пути перехватить порцию холода в тот день, когда все ворота в пекло открыты.

Найти пятерых первых парней из команды Буханка мне удалось без особых усилий. Все они сидели в автомобилях с включенными двигателями, поднятыми окнами и надрывающимися кондиционерами. Вполне естественная позиция, я бы сказал, можно подумать, что они дожидаются кого-то, кто вот-вот выйдет из здания. Но если ты видишь пятерых рослых парней, внешность которых предполагает тенниску с надписью КИЛЛЕР, занимающих в точности рассчитанные позиции возле входов, то начинаешь угадывать общий замысел. Я рискнул пройтись мимо пары машин, чтобы принюхаться. Пот, тестостерон, дешевый одеколон, намек на дезодорант, кока-кола, отзвуки травки, оружейная смазка и…

Благовония?

Это было странно. Пахло как будто бы храмовыми благовониями – из тех, которыми пользуются в центрах йоги. И я ощутил запах этих благовоний на двоих разных подручных Буханка.

Странная эта подробность сразу взбудоражила меня. Планы составляются в результате анализа информации. На основании разведданных, как говорят военные. Большинство событий в жизни вполне предсказуемы, что позволяет составить план действий, не имея точных сведений. Но когда вы сталкиваетесь с аномалией, она заставляет вас остановиться, отступить на шаг и задуматься. Иногда аномалия представляет собой пустяк, мимолетную и ни с чем не связанную странность. И если бы аромат этот донесся до меня от одного из этих головорезов, я отметил бы этот факт, однако не придал бы ему большого значения. Быть может, этот киллер занимается йогой. Или, что более вероятно, спит с женщиной, занимающейся йогой. Но чтобы он доносился от двоих, как тогда?

Посему я рискнул и непринужденно прошелся мимо остальных трех машин.

Благовониями пахло от всех.

Причем совершенно одинаковыми, и это был не случайный след из тех, что можно подхватить, заглянув в магазин для наркоманов или в лавку, торгующую продукцией секты Нью – Эйдж. Зельем этим разило ото всех них. То есть они находились в комнате, насквозь пропахшей этим товаром, и провели в этой комнате значительное время. По моему мнению, не меньше часа. Запах впитался в их одежду и волосы.

Да, я могу утверждать это. И уже говорил вам об этом.

Отступив, я направился в кофейню «Старбакс», чтобы пересмотреть принятый было план атаки. При каких обстоятельствах эта компания подверглась обработкой благовонным зельем? Бутс сообщил мне, что Общество Туле наняло Буханка, поручив ему раздобыть этот артефакт. Общество Туле – организация полумистическая, a этот факт предполагает использование обрядов и ритуалов. А ритуалы и благовония сочетаются друг с другом прямо как в нашей Филли стейк под сыром и высокий холестерин. Означало ли это, что Буханк является членом Общества Туле? Но если так, возможно ли, что эти киллеры представляют собой нечто большее, чем силовой элемент компании Буханка? Или же все они являются членами этой прогитлеровской, жадной до реликвий группировки жутких тупиц?

Конечно, все это отнюдь не следует из запаха благовоний, однако частный детектив обязан рассмотреть и другое направление собственных действий, если нутро ничего не подсказывает ему.

Итак, изменило ли возникшее обстоятельство мой план?

Ну, не совсем. Я был полностью уверен в том, что меня не заметили, а это означало, что мое прикрытие в качестве сотрудника «Федерал Экспресс»[44] остается в силе. Так что я остался в кофейне – где было прохладно и откуда открывался превосходный вид на Гоголь-билдинг – до часа дня. То есть до того времени, когда сотрудники, высыпавшие на улицу в обеденное время, начали неохотно возвращаться на рабочие места. Толпа всегда превосходно маскирует. Оставив кафе, я не торопясь пересек улицу с фальшивой посылкой в руках, с которой расхаживал вокруг здания. Пустой коробкой с фальшивым подпружиненным дном, которую когда-то отобрал у одного магазинного вора. Очень удачная выдумка, к тому же пружина оказалась достаточно прочной для того, чтобы ей можно было пользоваться, не замечая существования потайного дна внутри. Хай-тек для такого простого парня, как я.

Под коллективный вздох толпы, перешедшей из уличной раскаленной печи в могильный холод вестибюля, публика всем роем кинулась к лифтам, и я последовал со всеми, с видом непринужденным, но не теряя бдительности. В вестибюле я заметил еще двоих людей Буханка, еще один поднимался вместе со мной на лифте. Снова пахнуло благовониями. Я вышел на пятнадцатом этаже, так как в кабинке оставалось слишком мало народа, и я не хотел заканчивать свой подъем вдвоем с агентом Туле.

Пятнадцатый этаж занимала дюжина мелких фирм. Патентные поверенные, бухгалтеры и статистика страхового общества. Я целенаправленно направился по коридору к самому дальнему офису, понимая, что оставшиеся в кабине меня могут видеть. И как только услышал, что двери закрылись, развернулся в обратную сторону и бегом бросился к входу на пожарную лестницу, располагавшуюся на одном из концов перекладины буквы T, образованной коридорами возле входа в лифт. Охранника не было. Сигнализации на двери тоже. Приоткрыв дверь, я потратил десять секунд, предоставив своему носу право произвести разведку. Мне пришлось чуть преобразиться, чтобы максимизировать эффект. Наполовину человек, наполовину волк. Я мог бы подняться на самый верх, однако для этого мне пришлось бы раздеться или же смириться с тем, что вся одежда будет разорвана. Я не хотел ни того ни другого.

На лестнице было чисто, однако не доверху.

Там находился человек. Я ощущал запах его мяса. И благовония.

Вполне разумным образом Буханк расположил свою охрану возле верхнего этажа. Не знаю, почему он просто не взломал дверь в кабинет Бутса и не вскрыл сейф. Это позволяют сделать даже самые совершенные системы сигнализации. Я знаю пару взломщиков, способных, наверное, спереть все собрание париков Дональда Трампа, не пробудив старика от скупых снов. Бутс предупредил меня о наличии сигнализации и сообщил код, однако не говорил, будто там стоит нечто особенное.

И эта мысль постоянно зудела в моей голове.

Что заставляло банду Буханка не лезть в кабинет? Что затрудняло для них этот процесс?

Я уже серьезно подумывал о том, чтобы прекратить эту историю, вернуться домой, запросить у Бутса более подробную информацию и заново приступить к делу завтра.

Но…

Да хрен с ним, все равно я уже на месте.

И я начал отсчитывать ступени, ведущие с пятнадцатого этажа на сорок пятый.

6

Первое правило кардиолога?

Да, знаю я, знаю. Не трамбуй мне мозги.

7

Я поднимался медленно. Отчасти для того, чтобы не сбить дыхание и не перегрузить сердце, а отчасти для того, чтобы клеврет Буханка не услышал меня. Я умею бесшумно двигаться даже в человеческом облике. И отточил это умение, работая копом в Близнецах[45]. Копов шумных и неуклюжих подстреливают чаще, чем незаметных и осторожных.

Я остановился на сороковом этаже, чтобы отдышаться и заново оценить ситуацию. Киллер на сорок третьем этаже расхаживал по узкой площадке. И, должно быть, вставив в ухо наушник, слушал AC-DC. Слух позволил мне уловить звук от одного из наушников, так что я понял, что, вставив в ухо один из них, он позволил второму болтаться в воздухе. Возможно, он решил, что поступил очень разумно, поскольку не полностью перекрыл музыкой свой слух. Однако решение это было ошибочным. Использование одного из наушников смущает человеческий слух, ухудшает восприятие звуков, особенно в том случае, если тебе скучно и тебе нравится то, что ты слышишь по айподу.

Дурацкая ошибка.

Он так и не услышал моего приближения.

Во всяком случае, до того, как я врубил тяжелым свинцовым блэкджеком по сухожилиям его лодыжки. Я находился в четырех ступенях ниже его, и он смотрел на закрытую дверь пожарного хода, а не вниз по лестнице. Я поймал его как раз на повороте в двигательной каденции. Блэкджек – один из образцов снаряжения старомодных копов – представляет собой некую вафлю – слой тяжелого свинца, вшитый между двумя толстыми кожаными пластинами в форме лопатки. Тяжелый и жестокий инструмент помимо веса свинчатки располагает острой гранью, идущей вдоль рабочей части орудия. Если просто взять его, можно нанести травму как при воздействии тупым и тяжелым предметом; но если чуть повернуть под углом, в коже останется неприятная рытвина.

Я постарался скомбинировать воздействие.

Если опытный специалист дал тебе блэкджеком, хорохориться не приходится. Ты валишься на фиг, ты валишься не размышляя, и валишься ты раненым.

Я поймал его на лету и помог удариться посильнее, резким движением развернув к бетонному полу. Что-то там хрустнуло. Подбородок, скула, зубы.

Головорез не получил никакой возможности вскрикнуть, прежде чем вырубился окончательно. Лицо его потребует восстановительной работы. Быть может, потом я сумею наскрести какую-то долю сочувствия на эту тему. Возможно, да, а возможно, и нет. Сам Буханк был подонком и потому едва ли брал к себе на работу святых. Лицо этого парня было мне памятно. Бывший солдат, которого выставили из армии за нездоровый интерес к малолетним афганским деревенским девчонкам. Таких скотов брали на работу только в «Синий Бриллиант».

Ох… сладкие сны, пьяные сны.

Запах его крови, свежей, горячей, напоминающий только что ободранную медь, тяжко ударил мне в ноздри. Если я сфокусирую на нем свои чувства, могу воспарить, как некто вошедший в комнату, где курят травку. Мне пришлось заставить себя забыть об этом запахе, пока я укладывал его.

Парень был вооружен до зубов. «Зиг Зауэр»[46] с двумя запасными магазинами, небольшой пистолет тридцать второго калибра в кобуре на лодыжке. Складной нож фирмы Buck с четырехдюймовым лезвием в переднем кармане штанов. Понюхав, я уловил на ноже запах крови. Четырех-пятидневной. Женской. Молодой. Волк, скрывающийся под моей шкурой, заворчал, предлагая разорвать глотку этому негодяю. Шея его выглядела вполне уязвимой. Однако времени на развлечения у меня не было.

На его шее, на серебряной цепочке висел какой-то камень. Разорвав ее, я поднес предмет к свету. И сначала подумал, что в руках моих оказался кусок необработанной бирюзы, однако, пригнувшись, заметил, что держу фигурку, напоминающую Нептуна или похожего на него дородного морского бога. Тяжелое бородатое лицо, рыбий хвост, трезубец и соответствующая осанка.

Чертовски интересно. Я опустил фигурку на площадку возле этого парня. После чего прикарманил небольшой пистолет, убедился в том, что бандюган еще дышит, и осторожно одолел следующий лестничный марш.

Дверь пожарной лестницы не была закрыта. Полезно. Я на дюйм приоткрыл ее и заглянул внутрь. Передо мной оказался длинный, застеленный ковром коридор, освещенный мягким рассеянным светом… несколько картин на стенах. Людей нет. Сигнализации тоже не видно. Оставив за спиной лестничную клетку, я бесшумно и быстро прошел по коридору. В конце его располагалась единственная дверь, тяжелая дубовая доска со стальной сердцевиной – по словам Бутса. Стены тоже были укреплены. В дверь никто не колотил, никто не бил молотом и в стену рядом с нею. На уровне глаз к стене была прикреплена табличка.

ФОНД ОХРАНЫ СТРАНЫ СНОВИДЕНИЙ

Я пригнулся к двери и понюхал. Пахло деревом, пахло металлом, пахло маслом, которым смазывали петли. Вроде бы все. Посему я опустился в стойку на руках и обнюхал низ двери. По периметру ее была пропущена резиновая прокладка, образовывавшая прочное уплотнение, синтетический каучук блокировал все звуки и запахи, которые могли бы донестись изнутри.

Я поднялся на ноги. Слева от двери располагалась цифровая клавиатура. Оливер Бутс назвал мне код, однако я обнюхал клавиши, прежде чем нажимать их.

И тут же почуял нечто непонятное.

Запах благовония.

Храмового. Такого же. И достаточно свежего.

Отступив на шаг от двери, я прикинул возможности. Первая заключалась в том, что кто-то из людей Буханка попробовал самостоятельно подобрать свой ключ к комбинации. Вторая гласила, что комбинацией они уже располагают и находятся сейчас внутри. Быть может, ожидая меня. Прочие варианты напрашивались, однако я отверг их как абсурдные.

Дверь оставалась закрытой и ничем не могла мне помочь. Тип, которого я вырубил, истекал кровью на площадке пожарной лестницы. В конечном итоге кто-нибудь наткнется на него.

Как там сказал Бутс? Мы нашли своего ратоборца.

– Да на хрен, – проговорил я.

И набрал код.

Небольшой красный огонек на клавиатуре замерцал попеременно красными и зелеными огоньками. Дверной замок щелкнул, сигнализация безмолвствовала. Я толкнул дверь и ушел в сторону – на тот случай, если меня ждет там готовый к действию стрелок.

Подождал.

Стрельбы не последовало.

Я быстро вступил внутрь, шагнул налево и нырнул за тяжелое, обитое кожей кресло в приемной. За столом никого не было, так что я сразу направился к стеклянной двери, за которой должен был находиться офис. Открыл ее, ожидая, что увижу какие-то ячейки, или последовательность кабинетов, или общую прихожую. Однако попал в помещение совершенно другого рода. Огромную комнату с высоким потолком и узкими, увенчанными арками окнами. Никаких столов, ничего похожего на рабочий кабинет. Пол был выложен редким мрамором, игравшим серой дымкой, бледно-розовыми, алыми и чернильно-черными завитушками. Пространства между окнами занимали роскошные гобелены, вышивка представляла вполне жизненные изображения богов и чудовищ. В помещении находилось еще подобие каменного алтаря, инкрустированного бирюзой, сердоликом и лазуритом, а также золотой и серебряной филигранью. В каменную стену, рассекавшую надвое алтарь, был вделан тяжелый сейф.

Я находился в комнате в одиночестве, вокруг царил полный покой.

Но все было неправильно.

8

Первым делом я ощутил внутри запах благовоний.

Ладно, того самого благовония.

И это если забыть про следы, оставленные Буханком или одним из его головорезов. Палочки его курились в медных чашах, поставленных на мраморные пьедесталы, которых в зале находилось с дюжину. Струи дыма извивались в воздухе, будто змеи. Электрическое освещение в помещении заменяли жаровни – настоящие чертовы жаровни – наполненные тлеющими углями.

Оглядевшись по сторонам, я четко и раздельно вопросил:

– Что еще за фигня?

Слова мои странным образом загуляли по пустой палате, возвращаясь ко мне в странных и бессмысленных очертаниях.

Ничто не складывалось в разумную схему. Я почти повернулся назад, чтобы уйти. И пусть Буханк и его головорезы заберут то, что здесь есть. Оливер Бутс ошеломил меня, когда находился в моем кабинете, но теперь, находясь в его кабинете, я ощутил полное непонимание происходящего. Кстати… а куда это я попал? Безусловно, не в кабинет.

В храм? Может быть, в церковь?

На гобеленах были изображены странные существа. Козлоголовый монстр гигантом возвышался над грудой изломанных и разорванных тел почитателей. Бог-рыба восставал из глубин, словно в ответ на молитвы людей, собравшихся в кривой церковке, приютившейся на обрывистом краю приморского утеса, однако появление вызванного бога произвело собой цунами, которое, судя по изображению, должно было погубить все побережье. Еще была изображена какая-то туша, похоже, покрытая гноящимися язвами. Еще усматривался гигантский паук с человеческим лицом и нечто вроде птерозавра, стоящего на льдине. Еще один похож был на зомби, однако имел перепончатые лапы и глаза, горящие углями; и чудовищный черный козел, на кривых лапах которого висели сотни его уродливых отпрысков. Еще было нечто вроде студенистой массы, покрытой неимоверным количеством человеческих глаз, в черной этой массе зияли бесчисленные человеческие рты. Прочие создания не были столь четко определены – глобулы света или тьмы, или же создания эти изображались на одной половине гобелена в одной форме, а на второй, проходя сквозь стену или пространственную вуаль, приобретали другую, равным образом жуткую.

Некоторые из этих изображений пробудили смутные воспоминания, закопошившиеся на каких-то задворках моей памяти. Я надеялся – молил о том, – чтобы они оказались заимствованными из какой-то прочтенной мной книги или просмотренного ужастика. Однако на это было не похоже. Скорее, во мне пробудились какие-то примитивные, первобытные воспоминания, запечатленные в еще более древней памяти, заимствованной у ящера. И несмотря на то что гобелены эти были вытканы из шелковой и металлической нити, они вселяли в меня отвращение. Я не хотел сделать лишний шаг, чтобы рассмотреть изображения. Да-да, сэр, даже один-единственный шаг.

И вместо этого повернулся и рванул к алтарю. Чтобы забрать эту реликвию и ко всем чертям убраться из этого безумного офиса.

В каменном алтаре была выемка, сделанная для того, чтобы вмонтировать сейф в стену. Каменный блок алтаря имел десять футов длины по каждой стороне и плоский верх. Во все четыре угла его были вделаны толстые железные кольца.

Массивный сейф, один из старомодных банковских, был в высоту футов восемь. На дверце располагалось большое колесо со спицами и небольшой циферблат для набора комбинации. Оказавшись вблизи, я заметил, что верх алтаря покрыт врезанными в него изображениями, переходившими на металлические стенки сейфа. Очень тонкий и подробно изображенный горный пейзаж крутыми ступенями поднимался вверх, и каждая из ступеней становилась выше предыдущей. Волны разбивались о крутые обрывы с одной стороны, однако с другой – раскрывалась пышная долина, поросшая странными деревьями, непохожими на все, которые мне приводилось видеть. В небе пылало солнце, однако одновременно находились изображения нескольких лун и далеких миров, некоторые, подобно Сатурну, были с кольцами.

Я понимал, что вижу художественную интерпретацию Земли Сновидений, странного измерения, созданного Г. Ф. Лавкрафтом для своих рассказов. И комната эта – храм, как я полагаю, – посвящена была верованию в подобную Землю, a также в ее странных богов и прочих созданий, места которым на небесной сфере я не находил.

Голос, жужжавший в моей голове, приказал мне торопиться. Рациональная часть моего мозга настаивала на том, что я оставляю следы, потому что кто-то вот-вот найдет охранника, которого я сделал, как простофилю. Однако истину знал ящеричный мозг. Комната эта пугала меня.

Да-да, даже такого типа, как я.

Я протянул руку к циферблату и начал набирать комбинацию. Код был прост. Восемь налево, пятьдесят один направо, одиннадцать налево. Но едва прикоснувшись, я отдернул руку и увидел на своих пальцах каплю красной крови, сочившейся из тонкого пореза. Кровь оказалась и на циферблате, и мне пришлось отодвинуться, чтобы позволить свету, падавшему из-за спины, сверкнуть на остром как бритва краю заусенца, торчавшего из циферблата.

– Твою мать, – огрызнулся я, слизывая кровь с указательного пальца.

Стараясь не порезаться еще раз, я набрал код. Защелкали тумблеры.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

И тут изнутри механизма до меня донесся звук. На сей раз не щелчок. Другой звук. Более странный. И даже не совсем механический.

Что-то вроде вздоха.

Пот выступил на моем лице и заструился по щекам.

Вцепившись в большое колесо, согласно инструкции, я повернул его против часовой стрелки на полный оборот.

Снова глубокий вздох.

И тут дверь сдвинулась. Пошла, словно ее толкнули. Однако, несмотря на это, чтобы открыть ее, потребовалось немало усилий. Весила она, наверное, тонны три. Петли визжали, словно от боли, и, когда дверь открылась, изнутри сейфа дунуло захваченным воздухом. Странным образом влажным и теплым. Словно дыхание.

Иисусе Христе. Именно словно дыхание.

Запахло тухлой рыбой и солью.

Я поперхнулся и посмотрел в сторону. Пот, как слезы, щипал мои глаза.

Живее, кричал голос, раздававшийся в моей голове.

Я заставил себя повернуться, полностью открыть дверцу и войти внутрь.

Там не было, по сути дела, ничего. Только полированный камень размером четыре на четыре фута, сделанный из какой-то вулканической породы. Наверху его лежал конверт. И ничего более.

Я сжег секунд пять, просто уставившись на него. На бумаге беглым почерком было написано мое имя.

– Ну и дерьмо, – проговорил я.

Я взял в руки конверт. Тяжелый, дорогой и незапечатанный. Достал из него визитную карточку, оставив на ней кровавый отпечаток. На карточке оказались две строки, написанные тем же элегантным почерком.

Благодарю за согласие стать нашим ратоборцем.

Ваша отвага и жертвенность отмечены.

И тут снаружи донесся смех.

9

Выронив карточку, я повернулся, бросился к двери в сейф и застыл буквально с открытым ртом.

Палата снаружи более не была пустой. Несколько гобеленов оказались отодвинутыми в сторону, открывая спрятанные за ними потайные двери. Из теней за ними появлялись фигуры. По меньшей мере дюжина. Мужчин и женщин. Очень высоких. Исключительно чернокожих. В белых шелковых одеяниях. Улыбавшихся во весь рот, открывая ряды белых-белых зубов.

И прямо в центре комнаты, сложив мускулистые лапы на широкой груди, стоял Израиль Буханк.

Он смеялся.

Смеялись все.

Кроме меня.

10

– Сэм гребаный Хантер, – произнес Буханк, как только я появился наружу.

Я промолчал.

Каждый из этих чернокожих людей был похож на Оливера Бутса. Даже женщины. Все они были одного и того же роста, одинакового сложения.

– Дураком себя уже чувствуешь? – поинтересовался Буханк.

– Большим дураком, – согласился я.

Буханк был по-настоящему огромен. Кожа его была того самого неестественного серого цвета, и по всему было видно, что парня этого можно обрабатывать бейсбольными битами, не оставив даже следа на нем. Предплечья этого типа толщиной были с мой бицепс, а его собственные бицепсы имели безумную толщину. Мне приходилось встречаться с женщинами, талия которых была уже. Клянусь, грудная клетка его насчитывала полных шесть футов в обхвате. Клепаное чудовище, говоря честно. И к этому добавлялось еще уродливое ведерко на месте головы.

Добавим к общей картине «Глок» в плечевой кобуре.

– Мне рассказывали, что у тебя есть кое-какие мозги, Хантер, – проговорил он. – Так что я несколько удивлен, что ты не сумел просчитать этот вариант.

– Должно быть, не самый лучший мой день, – признался я. Струйка холодного пота уже стекала по моей спине, разливаясь лужей в трусах.

– Ну а сейчас ты что-нибудь понял? Знаешь, что здесь происходит?

– Понимаю, что меня поимели.

– Имеют, – поправил он. – Настоящее время. Процесс еще не закончен. Еще не настал тот счастливый момент, когда тебя отпустили, а мы уже отсмеялись.

– М-мда, понимаю, – проговорил я. – Однако никто не наделил меня методичкой на эту тему, посему помоги собрату выкарабкаться. Какая фигня в зеленом шартрезе здесь происходит?

– Это ловушка, – поведал он.

– Да, это до меня уже как-то дошло. Никак не укладывается другое – «почему»? Если ты замешан в этом деле, зачем потребовалось нанимать меня и посылать за этой реликвией?

Один из страшил отделился от общего сборища и остановился рядом с Буханком.

– Бутс? – спросил я.

– Добрый день, мистер Хантер, – произнес Оливер Бутс. – Мы восхищены тем, что вы смогли присоединиться к нам.

– Во-первых, – ответил я, – позвольте мне самым вежливым образом послать лично вас на фиг.

Началось общее веселье. Смех этого сборища страхолюдин напоминал гвалт, поднятый стаей ворон. Неприятно слышать. Буханк разговаривал низким басом, однако смех его был подобен ослиному воплю… он пригнулся и хлопнул себя по бедрам.

Бутс смахнул слезинку в уголке глаза.

– Должно быть, я заслужил подобное пожелание.

– Вполне, – я не стал возражать. – А не хотите ли вы рассказать, зачем я здесь? Раз я не должен защищать реликвию от это ослиной рожи… – Я указал на Буханка. – Тогда объясните мне, что есть что?

– Я же говорил вам. Чтобы предотвратить доступ в Страну Сновидений.

– Вы еще говорили про какую-то реликвию…

– Ну, таковая есть, однако я, возможно, ввел вас в заблуждение относительно ее размеров.

– Вы говорили, что она вырезана в подобие некоей горе Нгранек, находящейся на острове Ориаб, расположенном в южной части Земли Сновидений и… – речь моя замедлялась и наконец умолкла. Повернувшись, я посмотрел на алтарь и сейфовую дверь.

– Ох ты, – вырвалось у меня, – вот дерьмо.

– Именно. Реликвией является сам алтарь, и карта доступа является одним из наших величайших сокровищ.

Я покачал головой.

– Однако вы уже располагаете ею.

– У нас есть дверь, – согласился Бутс, – и мы знаем путь. Наша проблема заключается в том, что дверь открыта, а мы хотим закрыть ее. Для этого мы и живем, защищая наш мир от тех, кто отправился бы туда из вашего мира, принося с собой болезни и грязь.

– Вы потеряли меня за последним поворотом. Почему нельзя закрыть эту треклятую дверь?

– Они не могут этого сделать, – ответил Буханк.

– Почему же?

– Потому что Общество Туле заклинило ее в открытом состоянии.

Я перевел взгляд с Буханка на Бутса и обратно.

– Гмм?

– Говоря вкратце, – ответил Буханк. – Общество Туле существует на самом деле и представляет собой компанию ослиных задниц, которые стараются стянуть любой предмет, который хотя бы пахнет магией. Любое дерьмо. Ты не поверишь, если узнаешь, чего только они не украли за последние восемьдесят с хвостиком лет. Ну не могут удержать в покое свои лилейно-белые ручки при виде чужого дерьма.

– Угумс. И ты являешь собой выдающегося поборника праведности.

Буханк пожал плечами.

– Я никогда не нарушал закон, если что.

– Мистер Буханк уже много лет был нашим избранным работником, – ответил Бутс. – Могу назвать его самым эффективным оперативным агентом. Вся эта операция является плодом его замысла.

– Вы заставляете меня краснеть, – отозвался Буханк.

– Но если Общество Туле заклинило дверь открытой, зачем нанимать меня для того, чтобы украсть карту… – Я замотал головой и умолк. – Нет, какая-то бессмыслица получается. Если картой является алтарь, и дверь уже открыта, то какого черта я вообще делаю здесь? Зачем все это? Или вы, срань чертова, намереваетесь принести меня в жертву на этом алтаре или что-то еще?

– Опять восхитительное слово, – проговорил Бутс, – срань чертова. Такое полезное и информативное.

Твари захихикали.

Буханк шагнул в мою сторону, и я попятился. Подчиняясь нервной реакции, конечно, однако и заключенный во мне волк стремился убедиться в том, что пути к спасению не перекрыты. Буханк поднял вверх обращенные ладонями ко мне руки умиротворяющим жестом.

– Начнем с того, – сказал он, – что вся эта фигня, Лавкрафт – Ктулху – Земля Сновидений, как безумно это ни звучит, реальна. То есть реальна целиком и полностью. Р’Льех, Горы Безумия, Некрономикон, Ньярлатотеп и все такое. Реальна. Имена были изменены, конечно, но во всем прочем ничего не изменилось. Старшие Боги, Внешние Боги, Великие Древние. Дурачок, вселенная на тонну дерьма больше, чем тебе представляется. Миры внутри миров, миры рядом с мирами. Голова кругом идет. То есть… я начинаю ссать кипятком, когда просто начинаю думать об этом, однако мой народ вписывается в этот целый и большой мир.

– Твой народ? – повторил я.

– А то. – Он постучал костяшкам пальцев по лбу, произведя звук, подобный стуку камня о камень. – Ты, наверное, решил, что я выгляжу подобным образом, потому что… почему, кстати? Из-за вырождения? Или мамаша моя наркоту жрала? Или потому что увечный от рождения? Дерьмо. Не думай, что ты один такой исключительный засранец, который шастает в этих окрестностях, отовариваясь за счет более выгодных сторон собственной натуры. Нет, сэр.

Я облизнулся.

– И кем же ты являешься на самом деле? Големом?

– Я похож на еврея?

– Гм…

– Я – огр, – произнес он с гордой улыбкой. – Мое семейство возводит свой род к Орку, этрусскому богу-людоеду. И да, пока ты еще не спросил, время от времени я кое-кого съедаю. Но только тех парней, которых сперва имею. И я готовлю их мясо, потому что сырая человечина отвратительна. Надо хорошо отбить ее, чтобы пустила сок…

– Мистер Буханк, – осторожно прервал его Бутс. Буханк моргнул.

– О да, простите. Увлекся. – Он улыбнулся мне. – Твое племя тоже родом из этрусских времен. Benandanti, добрые волки, не ошибаюсь? И как вас звали во времена Инквизиции? Божьи псы? Добрые двуногие оборотни? Довольно круто, на мой взгляд. Не так, конечно, как Огр или Ночная Нежить…

– А это что еще за чертовщина? – поинтересовался я.

– Ах да, – проговорил мистер Бутс, – это, значит, мы и будем.

С еще более ослепительно белой улыбкой он потянул руку к затылку своей головы. А затем, внезапным движением руки сорвал с себя лицо, кожу и одежду. Я услышал шорох, подозрительно похожий на звук расстегиваемой молнии, а затем Бутс отбросил в сторону свой камуфляж.

Лишенный его, он оказался черным. Как полированный уголь.

Однако лица у него не было.

Никакого.

Прочие представители той же породы за его спиной и вокруг нас сбрасывали с себя кожу, открывая свою чудовищную сущность. Кожа этих тварей, Ночной Нежити, казалась скользкой и упругой. Она казалась менее естественной, чем отброшенные ими маскировочные наряды. У них не было ртов, глаз, носов. Единственной особенностью их внешности была пара витых рожек, кончики которых указывали на во всем прочем невыразительные лбы. Длинные пальцы их заканчивались очень острыми когтями, за плечами трепетали тонкие крылышки. Позади всех хлестали из стороны в сторону колючие хвосты.

– Вот дерьмо, – проговорил я.

Они расхохотались – словно заклекотали грифы.

– Так вот, – молвил Буханк, – считай теперь, что тебя поимели во всех аспектах твоей природы, причем самым исчерпывающим и окончательным образом.

11

– Но почему? – возмутился я, делая еще пару шагов назад, едва ли не упираясь спиной в алтарь. Положение это отнюдь не радовало меня, однако Ночная Нежить широким кольцом обступила меня. – Чего вы хотите?

– Сверхъестественная сторона вселенной подразумевает одну вещь, – начал Буханк. – Обряды. Да-да, все эти проклятые обряды. Все должно оказаться сложным. Ктулху, Ноденс – все эти боги, кого ни возьми, имеют непреодолимую склонность к обрядам. И вот что – у них не как у евреев, католиков, сайентологов и всех прочих… Все хотят, чтобы было сложно. Недостаточно просто верить – и дальше все само пойдет. Вот как у нас, у огров? У нас свои правила тоже. Мы не можем съесть того, кто не является нашим врагом. Это глупо, но, если мы нарушаем правило, у нас начинаются нелады с кишечником. Я потом целую неделю хезаю бритвенными лезвиями.

Я промолчал… в самом деле, что можно сказать огру, жалующемуся на проблемы с прямой кишкой?

– Поэтому, чтобы понять природу обряда, в который ты вовлечен, – продолжил он, – ты должен понять, что именно представляет собой Ночная Нежить и чем заняты ее представители. Для них самое-самое – это охранять ту гору, Нгранек на острове Ориаб. Туда все время стараются проникнуть странники из всех миров, в том числе и кое-какие неудачливые уродцы из нашего. Не спрашивай почему. Что-то вроде живого сердца их бога и шестнадцати священных поганок или какое-нибудь другое дерьмо. Каждый раз, когда они начинают объяснять, я отказываюсь слушать.

– Мистер Буханк, прошу вас, – произнес Бутс. Что было странно, потому что рта у него более не имелось. Однако я давно перестал пытаться что-то уразуметь. Корабль плыл, загорелся, столкнулся с айсбергом и потонул.

– Ну, ладно, ладно, – отозвался Буханк. – Короче говоря, важно, чтобы дверь существовала – здесь есть какая-то связь с энергетическим кровообращением вселенной – однако она должна быть закрыта, если не соблюдаются определенные условия.

– Как соединение планет? – предположил я.

– Примерно. Только Бутси тебя обманул. Только при таком соединении дверь может быть закрыта. Или, может быть, закрыта надлежащим образом.

Бутс кивнул в знак согласия.

– Эти придурки из Туле сумели открыть ее, – продолжил Буханк. – Мы с ребятами оказались поблизости и надрали им зад, отымели во все дыры. И на вкус они были хороши. У нас была тогда жареная свинина, и мой малыш Дэнни приготовил свой такой шашлычный соус, что…

– Мистер Буханк! – рявкнул Бутс, терпение которого явно кончалось.

– Хорошо, хорошо. Да, и еще про дверь, они ее повредили. Фигова штука так и осталась открытой. И теперь в Страну Сновидений валится черт знает что.

Нахмурясь, я посмотрел на дверь.

– Не понимаю…

– Нет, дверь… каким словом ты ее называешь, Бутси?

– Она панпространственна, – подсказал Ночной Хрен. – Если она открыта в этом плане, то открыта и во всех остальных. Мы не сумели взломать заклинания Туле. Адепты Общества воспользовались сильнейшей черной магией. И это заставило нас прибегнуть к древнему и опасному заклинанию, требующему добровольного жертвоприношения великого ратоборца, наделенного чистым сердцем и великой отвагой.

– Что и заставило нас, – проговорил Буханк, отвешивая мне театральный поклон, – обратиться к тебе.

Я ответил:

– Э… добровольного? Жертвоприношения? Ратоборца?

– Ну да, – произнес Буханк. – Бутси сообщил мне, что ты по доброй воле взялся за это дело. Сам подумай, это же очевидно… иначе ты просто не был бы здесь.

– Чистого сердцем?

– Ну, всегда допускается известная неточность в формулировках, – съехидничал Буханк, и все сборище Ночной Нежити захихикало.

– Нет, начнем с того, что здесь добровольно. Я согласился исполнить определенную работу, однако на любые жертвы согласия не давал.

– Давал, – возразил Бутс. – Ты дал свое слово и скрепил сделку собственной кровью. Ни в этом мире, ни во всех прочих нет более прочной клятвы, чем скрепленная кровью.

– Дерьмо собачье. Так что вы, ребята, можете взять свою сделку и весь мешок прочих фокусов и затолкать себе в зад, если, конечно, у вас есть таковой.

– Дыры у них на деле нет, – прокомментировал Буханк. – Странно, конечно. И в некотором роде неприятно. С моей точки зрения, тебе крышка, Хантер. Твоя кровь на двери сейфа, а дверь и есть реликвия. Так что… похоже, испекся.

– То есть мне положено теперь улечься на алтарь и подставить горло, чтобы вы его перерезали?

Бутс возразил:

– Что вы, что вы, мистер Хантер, мы ждем, что вы вступите с нами в бой. В конце концов, вы – боец. И еще, знамениты своей свирепостью. Вы – ликантроп, и ваша кровь и энергия вашей души помогут нам запечатать эту дверь во всех бесконечных мирах. Вы обладаете истинно великолепной душой, которая светит как солнце всем, кто способен видеть это. Вся эта энергия, вся чистота помыслов, честность и искренность, свирепость, создавшие вам репутацию истинного защитника беспомощных, невинных… да только подумать, градус вашей духовной силы превосходит все, чем нам приходилось пользоваться за последние десять тысячелетий. Принять ваше жертвоприношение великая честь для нас, недостойных.

– Хватит иметь мне мозги, – порекомендовал я. – Я выхожу из сделки.

– Вы не можете этого сделать, – произнес он едва ли не скорбным тоном. – Вы дали свое слово.

– Цена моему слову – дерьмо, – солгал я.

– Вы скрепили сделку своей кровью.

– Я порезал палец о металлический заусенец. Кстати говоря, дешевая и подлая шутка.

– Тем не менее сделка заключена, a всякая сделка, заключенная на алтаре, скреплена во всяком времени и пространстве.

– Потчуйте этой хренью в стиле Доктора Кто того, кто способен дать за нее мохнатые крысиные яйца.

– Мне очень жаль, что вы испытываете подобные чувства, – продолжил Бутс. – Однако этого следовало ожидать. Действительно, сила души очень редко пребывает в согласии с внешними качествами личности. Но ничего, мы поможем вам исполнить обещание. Мы попросили мистера Буханка помочь нам завершить последнюю часть обряда.

– Он может попробовать.

– Ну, считай дело уже сделанным, – заверил меня Буханк, a вся собравшаяся Ночная Не жить закивала. Крылья их зашевелились и заскрипели. – К тому же, учти, забавный мой, одним перерезанным горлом ты не отделаешься. Не надейся. Сначала придется вынуть твои глаза, отрезать яйца. Чем больше боли ты претерпишь, чем больше страданий вынесешь, тем благородней станет твое жертвоприношение. Тем больше энергии даст. Тебе, конечно, придется фигово, однако для Бутси и компании так будет только лучше. Да и для всей вселенной тоже, наверно.

– Итак, вы намереваетесь расчленить мое тело? – спросил я, ощущая, как отливает от лица кровь.

– Конечно. В программе сегодняшнего дня целая уйма мясницкой работы, и потому, будучи оборотнем, ты вынесешь почти все. Жаль, но это так. У нас приготовлены и серебряные цепи, так что… – Он дал словам повиснуть в воздухе.

Я посмотрел на железные кольца в углах алтаря.

Итак. Двенадцать штук Ночной Нежити и один огр. И я. Среднего роста частный детектив, способный превратиться в средних размеров волка.

Как это часто случается с шансами, у меня никаких.

12

– Так просто это у вас не получится, – сказал я, подпуская нотку волчьего рычания в свой голос.

Израиль Буханк сподобился не упасть в обморок от ужаса.

– Ну да, поэтому я и здесь. Сам понимаешь: огр и все такое.

– Никогда еще не дрался с ограми, – проговорил я, опуская руки в карманы и пытаясь изобразить спокойствие, невозмутимость и собранность. – Еще пять минут назад даже не верил в их существование.

– Жизнь полна неожиданностей, – отозвался он.

– Это да. А тебе приходилось иметь дело с оборотнями? – спросил я.

– Нет, но свои говорили, что ваша братия хороша на вкус.

Он расхохотался, я улыбнулся. Сердце мое колотилось.

Я поинтересовался:

– А ты не боишься, что это я могу отрезать тебе яйца?

– С чего бы? Моя шкура прочна, как гранит. Сломаешь свои тонкие собачьи коготочки. Жаль тебя, забавник, но на этом месте для тебя все кончается.

– Вот не знал, что огры настолько прочны. И когтем не проймешь? И ножом тоже?

– Конечно. И еще пулей. Они отскакивают. Но тебе это бесполезно, – проговорил он. – Судя по тому, что я слышал, у тебя даже нет при себе пистолета.

– Какая жалость, – сказал я ему, выхватывая украденный 32-й и всаживая пулю в левый глаз Буханка.

13

Дело, собственно, в том, что…

Неважно, насколько ты крепок и насколько силен. Неважно, что твоя шкура из камня или на тебе полный доспех. Все это хорошо и даже прекрасно, однако я установил, что пули в черепушке достаточно каждому.

Потом – глаза. Давай действуй, покажи мне, у какой твари, естественной или сверхъестественной, пуленепробиваемые глаза? Хочешь знать, сколько таких?

Ни одной.

Ни одной поганой твари на земле или в том измерении, которое ты захочешь назвать.

Пуля, пробившая глаз Буханка, не могла проломить ту чертовщину, из которой была скроена его черепушка, и загуляла внутри, превращая мозги в сливочный швейцарский сыр.

Бууу-мать его-хууу!

Буханк повалился спиной на одного из Нежити и увлек его вниз за собой. Остальные, в том числе Оливер Бутс, застыли на месте, глядя на своего наемного силовика. Кровь слезами сочилась из пробитого глазного яблока.

Затем Бутс посмотрел на меня. Или… повернул ко мне свое лицо. Без сброшенной маски глаз у него не было. Рта тоже. Ничего не было.

Я выстрелил ему в лицо. Три раза.

Как оказалось, Ночную Нежить нельзя считать пуленепробиваемой. Совсем. Даже на самую малость.

Пули снесли его затылок, забрызгав мозгами стоявших возле него тварей. Одна из моих пуль срезала маковку черепа другого из ночных страшил, пролив на пол еще четверть фунта мозгов.

Тут и остальные начали выходить из оцепенения.

Вся компания бросилась на меня, терзая воздух когтями, хлеща себя острыми хвостами по бокам, взмахивая крыльями, чтобы напасть на меня с воздуха.

Опустошив магазин, я выронил пистолет, потому что только что державшая его рука стала непригодна для этого дела. Ни тебе указательного пальца, ни противостоящего ему большого. Одни когти и мех.

Где-то вдали, краем ума, я слышал, как рвется моя одежда под напором преобразующегося тела. А потом была кровь и была боль. Как всегда. А еще была бешеная ярость.

Нет. Это чувство следует называть его подлинным именем.

Была ненависть.

Чистая, животная.

Они напали на меня и попытались убить Сэма Хантера – человека. Они попытались завершить свое жертвоприношение. Разъять меня на части. Воспользовавшись мною, душой и телом, закрыть дверь. Они пытались расчленить меня и воспользоваться мною. Они попытались уничтожить человека, принявшего на себя роль их защитника и ратоборца.

Но человека этого более не было.

На его месте оказался всего лишь волк.

И, как ни стыдно, обоссавшийся волк.

14

Однако, получается, что на вкус эта Нежить вполне себе ничего.

Вроде курятины.

Ночная Нежить

Область сновидений ничуть не менее важна для нас, чем тот ландшафт, в котором мы пребываем бодрствуя. Мы скитаемся по обоим мирам в смятении, неуверенности, страхе, отвлекаясь на блеск обманок, искушенные ложными надеждами, введенные в заблуждение тщеславием и самообманом. Во снах мы видим, слышим, прикасаемся, обоняем, ощущаем вкус, разговариваем и вспоминаем точно так же, как наяву. Одна треть нашей жизни отведена сну, и существенная доля этого времени проходит в сновидениях. Как может оказаться неважным то, что занимает столь существенную часть наших мыслей и эмоций?

Привидевшиеся во сне создания столь же реальны для нас, как звери в поле, птицы на дереве, рыбы в воде. Они приносят нам радость. Они опечаливают нас. И при желании завершают наши жизни. Ибо те, кто умирает во сне, умирает и во плоти. И так же как нет красот столь же изящных, как привидевшиеся во сне, нет и ужасов, более горших, чем те, которые обитают в наших кошмарах.

Одно из жутких существ, населяющих нашу ночь, носит название Ночная Нежить – благодаря своей чрезвычайной худобе. Создание это настолько тощее, что может показаться вырезанным из куска не дающей отражения черной ткани. Тело Ночной Нежити кажется всего лишь крылатой тенью с загнутыми внутрь рогами, раздвоенным на конце хвостом, когтистыми пальцами и пустыми, не имеющими никаких черт лицами.

Твари эти не разговаривают и не издают других звуков. Они наслаждаются, когда вызывают страх, и являются спящим, прилетая в большом числе на кожистых крыльях – в основном к малым детям и даже младенцам, сразу после того, как те заснут. Ночь за ночью они приводят дитя в ужас и пожинают его страх, ибо ожидание грядущего ужаса увеличивает его силу.

Некоторые мудрецы уверяют, что Ночная Нежить питается кровью, но как может такое быть, если у них нет ртов? Нет, эту нечисть питает эмоция страха, самая сильная и чистая в человеке. Пораженные ею дети боятся уснуть и изо всех сил стараются бодрствовать, однако по природе своей малыши засыпают вопреки собственной воле, и, когда тяжелые веки их наконец закрываются, налетает Ночная Нежить.

Отсутствие толщины позволяет этим существам просачиваться сквозь малейшую трещину в оконной раме или пролезать под дверью. Они в большом числе проникают в спальню ребенка, по два подчас десятка за раз, вытаскивают дитя из постели, затыкая ему рот своими лапами. Они щиплют его за животик, и пальцы их производят в нем странное, подавляющее всякое сопротивление ощущение. Ребенку щекотно, но так, как будто по телу его бегают мурашки.

Черные шкуры Ночной Нежити кажутся на ощупь отвратительно гладкими, скользкими, как брюхо лягушки. Длинными когтистыми пальцами они поднимают ребенка высоко над головами и уносят его сквозь открытое окно под звездное ночное небо… уносят в темный простор бесшумными взмахами перепончатых, как у летучей мыши, крыльев. Похищения свои они совершают так ловко и скрытно, что матери никогда не просыпаются при этом.

Они уносят ребенка к далеким горам в земле Ток. Чтобы увеличить ужас ребенка, радующий и питающий их одновременно, Ночная Нежить перебрасывается им посреди свистящей звездной тьмы. Они делают вид, что забыли про малыша, но все равно подхватывают в последнее мгновение. По всей своей летучей стае, словно мячом, перебрасываются они орущим ребенком, находящимся слишком высоко в небе для того, чтобы кто-то на земле услышал его крики.

Наконец, после того как весь ужас оказывается выжатым из жертвы и ребенок лишился сил, они роняют его. Миля за милей валится он вниз в кромешной, но звездной тьме, и острые вершины гор становятся все ближе и ближе. Ребенок отчетливо понимает, что если не сумеет вовремя проснуться, то упадет на камни и разобьется, и обыкновенно успевает очнуться вовремя.

Ночная Нежить стремится не убивать, но приводить в ужас. Они знают, что дети обычно просыпаются раньше, чем падают на скалы. Однако иногда случается, что ребенок не успевает проснуться, и тогда утром мать находит его в постели холодным, неподвижным и мертвым. Подобные необъяснимые смерти малых детей в собственных постелях происходят не так уж редко, однако об истинной причине смерти редко догадываются.

Рассказывают, что Ночная Нежить поклоняется седому и древнему Ноденсу, о котором известно немногое. Возможно, что этот бог является владыкой сна, не знающего сновидений. Ноденса называют Владыкой Бездны и шепотом утверждают, что он неподвластен Древним и даже Ньярлатотепу.

Нежити обитают в Земле Сновидений и логова свои устраивают в пещерах возле горы Нгранек. В бодрствующий мир они могут вторгнуться только на грани между сном и бодрствованием, когда одной половиной своей мы пребываем в одном мире, а другой – в другом. И в это время мы подчас можем заметить их собственными глазами.

В такие мгновения в нас рождается жуткий страх, ибо таков фундаментальный аспект их природы. Ни один человек, сколь ни был бы он отважен, не может смотреть на них без страха. Они существуют затем, чтобы приводить в ужас. Они являются обретшим плоть кошмаром. Они наполняют мукой наше детство и не разлучаются с нами, когда мы перестаем замечать их во снах.

В Горах Безумия

Джо Р. Лансдейл

Джо Ричард Лансдейл (род. в 1951 г.) – американский писатель, знаток боевых искусств. Замечен в сочинении повестей и рассказов во множестве жанров – вестерне, хорроре, научной фантастике, детективе и остросюжетке. Сочинял комиксы про Бэтмена. Является автором 45 новелл, опубликовал 30 сборников коротких рассказов, а также множество брошюр и изданий комиксов. Несколько его произведений послужили основой сюжетов кинофильмов и телесериалов.

Спал, проснулся, спал, проснулся, – жалкая жизнь.

Франц Кафка

Реальность – это то, что не исчезает, когда ты перестаешь верить в нее.

Филип К. Дик

Самой сильной и древней эмоцией, присущей роду людскому, является страх. И древнейшей и сильнейшей разновидностью страха является страх перед неведомым.

Г. Ф. Лавкрафт

Луна ярко светила над черным морем. Накатывала волна, поднимая и опуская вместе с собой тела. Мертвые и живые, заходящиеся в крике и умирающие, просящие и молящие, молящиеся и взывающие к безразличному морю.

Позади них опрокидывался в волны огромный корабль, словно бы напоследок демонстрируя прежнее великолепие; нос его погружался в ночные воды, словно нож в шоколад, корма поднималась к небу, неспешно соскальзывая в холодную воду, разламываясь напополам в своем пути вниз, в бездонные глубины. Шипели котлы, выплевывая клубами огромное белое облако пара. Облако обрисовалось на фоне освещенного луной неба, а потом рассеялось, будто мимолетное видение.

Волна качала спасательные шлюпки, и уцелевшие плыли к ним, кричали. Одна из шлюпок, номер три, и без того уже перегруженная человеческим несчастьем и заливаемая волной, попыталась принять еще нескольких уцелевших, но при этом качнулась, выбросив в воду двоих пассажиров – мужчину в нижнем белье и женщину в меховой шубе, которая немедленно впитала воду, набухла и потянула несчастную вниз. Рядом со шлюпкой из-под воды поднялась акула, блистая зубами, словно отполированными тряпьем. Закатив глаза, она схватила мужчину. Челюсти акулы щелкнули, кровь брызнула во все стороны, в том числе в лодку, вместе с мягким ночным шлепанцем. Рыбина утянула половину тела мужчины под воду, оставив вторую покачиваться на волне, и тут к поверхности поднялась другая акула, вцепилась во вторую половину тела и поволокла вниз, в сундучок Дэви Джонса.

Всех, остававшихся возле шлюпки номер три и плывших к ней, взяли акулы. В маслянистой от крови воде кишели плавники, крики умолкли. И тут волна подхватила шлюпку вместе со всеми, кто находился в ней, и понесла вперед, оставив остальные спасательные шлюпки и отчаявшихся пловцов далеко позади…

Вдали полыхнуло, молния распорола чистое небо хлыстом электрического огня. При свете ее пассажиры шлюпки номер три увидели огромный айсберг, холодную, маячащую поодаль массу, основательную, выжидавшую, зубастую и белую на темной, не знающей покоя поверхности воды. Еще дальше за ним неровной цепью как будто бы поднимались горы. Из прежде чистого ночного неба вынырнуло темное облако, широкое и густое, готовое поглотить все творение, вынырнуло и затмило луну. Пассажирам шлюпки номер три показалось, что их обернули черной ватой.

Снова вспыхнула молния, и все осветилось, a потом свет исчез, и вокруг сделалась тьма и пустота. Они плыли по волнам в кромешной тьме, то и дело разрывавшейся молниями, холодный дождь полил с бурного неба. Истомленные жаждой жертвы кораблекрушения черпали ладонями воду, скапливавшуюся на дне лодки, и пили. Вода окружала несчастных со всех сторон, вода, полная соли, которая заставит их кашлять, давиться и умирать, но эта вода была пресной, и тела их требовали ее.

А потом началась целая вечность качки, тьмы, разрываемого молниями неба. В какой-то момент шлюпка стукнулась в стену айсберга, после чего ее снова унесло в море. Наконец вечность кончилась, и стал свет, и гроза миновала, и солнце застенчиво глянуло на морские воды, указав уцелевшим пассажирам на плавники, еще бороздившие морской простор, дожидаясь своего часа.

Вдали маячил айсберг, быть может, тот самый, который они видели недавно и о который ударилась их лодка, а может быть, и другой, и даже тот самый, с которым столкнулся несший их огромный корабль. Безусловно, это был какой-то странный вид льда, потому что, к собственному удивлению, они видели большие корабли давнего прошлого, выжатые на лед, и даже внутрь ледяной горы, иногда полностью охваченные ею, – похожие на мух, заточенных в сине-белом янтаре. К айсбергу вдалеке примыкало ровное ледяное поле, ставшее местом их назначения.

В шлюпке насчитывалось шесть весел и двенадцать пассажиров, восемь мужчин и четыре женщины. Один из мужчин, молодой парень по имени Гэвин, начал распоряжаться, не спрашивая на то согласия остальных, выбрал гребцов, и скоро шестеро мужчин сели за весла, направляя шлюпку номер три к ледяному берегу. Один из мужчин, пожилой джентльмен, потерял сознание за веслом, его место заняла молодая женщина и стала грести.

Они правили к разрыву в ровном ледяном поле, привели шлюпку в нужное место и причалили к нему, словно к песчаному берегу. Все выбрались из шлюпки на лед – за исключением потерявшего сознание старика – и одеревеневшими от холода пальцами сумели вытащить шлюпку из воды, – на достаточное, во всяком случае, расстояние для того, чтобы из нее могли выбраться и женщины.

Остававшегося в лодке мужчину так и не удалось привести в сознание. К тому времени, когда они сумели вытащить его на лед, он уже умер. Нос его, глаза и рот уже прикрыла тонкая корочка льда. Они положили его на берегу со сложенными на груди руками.

Гэвин проговорил:

– Пока придется оставить его здесь.

Другой мужчина, англичанин, примерно ровесник Гэвина, возразил:

– Это некрасиво с нашей стороны.

– Если хочешь, можешь нести его на собственной спине, – предложил другой мужчина, американец средних лет.

– Нет смысла, – проговорил англичанин. – В первую очередь мы должны позаботиться о женщинах.

– На мой взгляд, каждому из нас, мужчина ты или женщина, следует заботиться о себе, – возразил молодой американец.

Молодая женщина, которая сидела за веслом, сказала:

– По-моему, разумнее будет всем держаться вместе и помогать друг другу. Кроме того, будучи женщиной, я могу оказаться не менее полезной, чем каждый из вас.

– Можете делать что угодно, – проговорил молодой американец. – Но я никому и ничем не обязан.

Гэвин отозвался:

– Очень хорошо. Посмотрим, кто хочет держаться вместе.

Немедленно проголосовали. Выделиться пожелал только молодой американец.

– Очень хорошо, – проговорил он. – Так что я сам за себя.

– И куда ж ты пойдешь? – поинтересовался Гэвин. – На мой взгляд, всех нас ждет одна судьба.

– Возможно, – согласился молодой американец, – но я предпочитаю нести ответственность только за себя и ни за кого другого.

– Тогда удачи, – пожелал Гэвин. – И как тебя зовут на тот случай, если нам придется сказать над тобой несколько слов, прежде чем спустить в воду и все такое?

– Если так случится, оставьте меня там, где я упаду, – ответил тот, – но для справки меня зовут Хардин.

– Это имя или фамилия? – спросила женщина.

– Сойдет за то и другое, – ответил Хардин, поворачиваясь на льду в сторону одного из больших замерзших кораблей, не вросших в айсберг, но вытолкнутых на лед.

Какое-то время все провожали его взглядом. Пройдя мимо корабля, Хардин отправился дальше. Недавно говоривший англичанин произнес:

– Этот парень не из тех, кто умеет играть в команде. Истинный американец.

– Я тоже американец, – проговорил Гэвин.

– Действительно, люди разные, – согласился англичанин. – Ничего личного. Меня зовут Джеймс Каррузерс.

– А я – Амелия Бранд, – сказала женщина, которая гребла и предложила всем держаться вместе. – Тоже американка.

Женщина постарше, англичанка, произнесла:

– Называйте меня Герцогиня, а представиться друг другу можно будет и потом. Мне кажется, что в нашем положении было бы разумно поискать какое-то укрытие, а предоставить его нам может только один из этих кораблей.

Все остальные не проявляли даже малейшего интереса к разговору и не собирались называть свои имена. Они поддались унынию и готовы были капитулировать.

– Действительно, – проговорил Гэвин, бросив взгляд на скованный льдом корабль. Фигура Хардина еще виднелась вдали, учитывая, что идти ему приходилось по льду, шел он достаточно быстро.

Гэвин пустился в путь. Амелия шла возле него. Остальные цепочкой вытянулись за ними. Оглянувшись назад, Гэвин заметил, что случайная высокая волна сняла со льда спасательную шлюпку номер три и унесла ее обратно в море.

Не остановившись, они продолжили путь к первому кораблю.

Немного погодя, Амелия указала:

– Видите, вон там… насыпь возле кормы. Думаю, что там будет проще всего подняться на борт. Напрягаться не придется.

Деревянные борта большого старого корабля уже темнели перед ними. Судно казалось на удивление крепким, а со стороны кормы к нему примыкал нарост из снега и льда, казалось, приглашавший внутрь.

– Возможно, – согласилась Герцогиня. – Примерно через час все мы будем мертвы, но если я сумею перед смертью хоть немного согреться, то предпочту умереть в таком состоянии.

Борт корабля поднимался высоко над головой, на него ломаными крыльями бабочки свисали лохмотья парусов. Они поднялись по склону, ведущему к корме, однако он оказался слишком скользок для всех, за исключением Гэвина, Амелии и англичанина Каррузерса.

Втроем они одолевали склон, стараясь найти во льду щербины, по которым можно было подниматься. Поднявшись на самый верх насыпи и перебравшись на корабль, осторожно ступая, они направились в рулевую рубку. Окно в нее покрывал толстый слой наледи, однако, навалившись втроем, они сумели сдвинуть дверь с места и захлопнуть, произведя настоящий взрыв осколков льда и ощутив при этом удивительное тепло, всего лишь по той причине, что стены рубки и оконное стекло отгородили их от ветра.

Впрочем, утешение оказалось недолгим, ибо уже в следующий момент они заметили тело, повисшее на штурвале. Оно принадлежало мужчине, облаченному в толстую шубу. Лица его не было видно, и на какой-то момент им казалось, что он замерз, прислонившись спиной к штурвалу, однако они тут же поняли, что это не так. Не на месте оказалось лицо. Длинная шея была свернута, лицо смотрело в противоположном направлении. Ноги подогнулись под ним, однако застрявшие в штурвале руки удержали его от падения. Наверху головы его обнаружился пролом, покрытый замерзшей кровью.

Гэвин остановился так, чтобы можно было видеть лицо мертвеца. Рот того был широко открыт, как и глаза, покрытые коркой льда; глазные яблоки казались двумя мраморными шарами на дне стакана воды, верхняя губа его была оскалена, открывая зубы, похожие на растрескавшиеся и неровные сталактиты.

– Боже мой, – проговорил Каррузерс.

– Как это могло произойти? – спросила Амелия. – Что могло сделать это?

– Давайте обдумаем позже, – заявил Гэвин. – Сейчас надо придумать, как поднять наверх всех остальных.

Гэвин отпер шкафы, осмотрел содержимое и наконец нашел толстый моток веревки.

– Сойдет для начала, – заявил он.

Они втянули наверх всех остальных. На это дело ушло некоторое время, дольше всех пришлось повозиться со старой Герцогиней, однако они сумели поднять ее на борт, впрочем, с легким ущербом для ее лодыжки и дыхания. Она пыхтела, вдыхая и выдыхая холодный воздух, словно кузнечные мехи. После того как все оказались на борту корабля, они сняли со штурвала мертвое тело, опустили его на палубу и спустили за борт с противоположной стороны судна. Неприятно обращаться подобным образом с останками того, кто прежде был человеком, однако Гэвин и все остальные ничего не могли с этим поделать. Оставить мертвеца на месте было бы невозможно.

Тело его, превратившееся в подобие камня, с легким скрежетом съехало вниз с откоса – как мальчишка с ледяной горки. Оказавшись внизу, оно скользнуло по льду подальше от корабля и, наконец, остановилось, напоминая греющегося на солнце тюленя. Гэвин сказал, что потом попытается довезти тело до моря, что казалось более уместным, чем просто оставлять его на холодном льду, прекрасно понимая при этом, как и все остальные, что пытается обмануть себя самого. Как и его собратья по несчастью, он знал, что жить им осталось считаные часы. Сырая одежда на них уже превратилась в ледяную корку.

Возле камбуза они обнаружили выбитую из рамы дверь, развалившуюся на несколько частей. Невдалеке от нее лежал труп еще одного моряка, в голове которого зияла большая дыра; вокруг раны намерзла кровь, превращая голову в подобие огромного спелого помидора, который начали есть ложкой. Револьвер, положивший конец его жизни, по-прежнему оставался зажатым в правой руке. Рытвина в голове, безусловно, была произведена после того, как этот человек застрелился, но кто сделал ее и зачем?

Этому трупу также предстояло отправиться за борт обледеневшего корабля, однако стало настолько холодно, что один из них, невысокий мужчина, которого, как они узнали потом, звали Сирил, попытался выдернуть пистолет из руки мертвеца, чтобы покончить с собой, однако оружие примерзло к ладони того – так, словно бы стало ее частью.

Гэвин и Каррузерс оторвали Сирила от пистолета, который он отчаянно пытался выхватить из руки мертвеца. Они повалили его на землю, прихватив при этом мертвеца и оторвав при этом вместе с оружием два его пальца, отломившиеся, как два побега замороженной спаржи.

– Убейте меня, но не мешайте, – попросил Сирил. – Терпеть такой холод уже свыше моих сил.

Эти слова закончили схватку, и, когда она завершилась, оказалось, что у Гэвина и Каррузерса осталось слишком мало сил, чтобы беспокоиться о чем-то еще. Все живые дружно отправились прочь из камбуза по трапу в трюм под верхней палубой. Там нашлись одеяла, одежда, куртки, перчатки, шарфы и шерстяные шапки – целая груда носильных вещей. Все содрали с себя промокшую одежду и переоделись. Женщины, избавившись от сырого тряпья, просушили одеяла и закутались в них[47], чтобы переодеться под ними, хотя все, что можно было увидеть, не укрылось от чужих взглядов. Только Амелия не воспользовалась этим способом. Отважно раздевшись, она обсохла у всех на глазах, a потом оделась, не обращая внимания на взгляды мужчин, забывших о всякой скромности.

Гэвин обратил на нее внимание. И то, что он увидел, понравилось ему, хотя для фундаментальной биологической потребности было еще слишком холодно, слишком хотелось переодеться в сухую и оттого более теплую одежду.

И через несколько минут, когда все переоделись в сухое и залезли в теплые шубы с капюшоном, взятые из кладовой, дополнив их толстыми перчатками и одеялами на плечах, мир сделался чуточку светлее, хотя трюм освещали лишь лучи заходящего света, проникавшие сквозь трещину в палубе корабля над головой. Даже Сирил, который несколько мгновений назад был готов выстрелить себе в голову, казался спокойнее и увереннее в себе. Возможность согреться приободрила всех.

Переодевшись, они поднялись по лестнице и нашли кладовую возле основной секции камбуза, в которой обнаружился повесившийся на мясном крюке человек. Шею его перехватывала короткая веревка, руки были пропущены под пояс. В голове его зияла такая же рытвина, как и у остальных, опять же, скорее всего, проделанная после смерти. Он висел на крюке, как копченая туша. По обе стороны от него располагались подлинные копченые туши, и потерпевшие кораблекрушение оставили несчастного на месте – как и того, которого нашли с пистолетом в руках, – однако сняли одну из свиных туш и отнесли ее вниз – где было потеплее. После чего, как могли, утеплили помещение, протянув вдоль него веревки, которых на корабле нашлось достаточно много, и навесили на них толстые одеяла, соорудив таким образом несколько примитивных палаток.

Так стало намного теплее, и, когда Амелия нашла небольшую жаровню, они переставили ее к щели в борту корабля и, собрав разные деревяшки, ящики и старое кресло, развели огонь. На корабле оказалось немало вполне годных спичек, надежно завернутых в вощеную бумагу и уложенных в кожаные мешочки, нашелся и трут, чтобы развести огонь. Наконец пламя разгорелось, дым потянулся вверх, к трещине в потолке, к рулевой рубке и из нее наружу. Потом они нарезали мясо складным ножом Гэвина. Оно оказалось столь же свежим, как и в тот день, когда его заморозили. Согрев свинину на огне, они набросились на нее, как голодные волки. После всего пережитого на море, после акул, холодного дождя, ночной качки на волнах, найденных мертвецов они впервые, пусть на мгновение, ощутили прилив надежды.

После еды Гэвин, Амелия и Каррузерс вышли наружу и по замерзшему склону спустили остававшихся на корабле мертвецов на ледяную равнину. Закончив это неприятное дело, они вернулись в трюм и снова поели мяса.

После еды Амелия спросила у Гэвина:

– Как ты считаешь, сколько лет этому кораблю?

– Наверное, постройки 1800-х годов. Точнее не скажу. Старый парусник, перепутавший широты с долготами. Это я пытаюсь острить, а на деле не отличу одного от другого.

– Я тоже.

– Должно быть, отыскивая путь к спасению, корабль вошел в полынью между ледяными полями, однако им не повезло.

– Мало того что не повезло… как ты думаешь, что еще здесь произошло?

Гэвин покачал головой.

– Не знаю. Возможно, кто-то на корабле сошел с ума и убил найденных нами людей. Куда девались остальные моряки – представления не имею.

Гэвин и Амелия перешли на противоположную сторону трюма и уселись рядом – для тепла – между двумя бочонками. Все остальные находились неподалеку – внутри палаток или возле них.

– Какими ты видишь наши перспективы? – спросила она.

– Мрачными.

– Думаю, что ты прав, однако, веришь ли ты или нет, я настроена оптимистически.

– Даже теперь?

– Даже теперь. У нас есть тепло и еда… возможно, что нас найдут. A если этого не произойдет, может быть, мы найдем способ покинуть это место.

– Ну, для этого потребуется чрезвычайная удача, – ответил он. – Я представления не имею о том, где мы находимся, и, как мне кажется, моряки нашего корабля тоже не имели его. Все здесь кажется не так.

– Не так? – удивилась Амелия.

– Ну да. Не знаю, как объяснить. Все не на месте, солнце, луна, даже море и небо. Даже при дневном свете все вокруг выглядит странно.

– А тебе когда-нибудь приходилось оказываться на море в спасательной шлюпке?

– Никогда в жизни, – ответил Гэвин. – Признаюсь в этом честно, как и в том, что охотно прожил бы всю свою жизнь, не зная подобной удачи.

– Возможно, на море все кажется странным тому, кто плывет по нему в маленькой лодке, а не на большом корабле.

– Возможно. – Он не стал возражать. – Однако все вокруг какое-то не такое. Наш корабль заблудился еще до того, как столкнулся с айсбергом. Я слышал, как один из моряков говорил о том, что мы потерялись и что звезды какие-то неправильные.

– По-твоему, он имел в виду созвездия?

– Наверное.

– Но как насчет навигационного оборудования? Теперь на море не ориентируются по звездам.

– Однако моряки по-прежнему считаются с ними. Я думаю, что приборы вышли из строя, и, когда моряки обратились к звездам, оказалось, что заплыли мы куда-то не туда.

– Или же моряки разучились ориентироваться по звездам.

– Может быть. Но даже сам воздух здесь какой-то неправильный.

– Когда тебе холодно и ты сидишь в трюме старого корабля, любой воздух покажется тебе странным.

– Ты, конечно, права, но тем не менее…

Амелия разделяла его ощущения, но, в отличие от Гэвина, еще не была готова признать это.

Пока они разговаривали, светлая полоска над головой сначала потемнела, а потом снова посветлела, когда взошла луна.

– Сидеть и ждать, пока кончится пища, – такая перспектива меня не привлекает.

– Еды здесь много. Я видела здесь и консервы. Должно быть, холод сохранил их. Воду можно получать, растапливая лед.

– Тем не менее конец этому все равно настанет. И будет лучше найти способ спастись отсюда, отплыть на подходящем корабле.

– Этот корабль нам не поможет, в бортах его щели. Потом он слишком велик.

– Не знаю, каким способом мы с тобой оставим этот корабль, – проговорила Амелия. – Только однажды нам придется сделать это – на шлюпке, каким-то неожиданным образом – или умереть.

Потом они уснули, и, когда забрезжил утренний свет, Амелия проснулась, но не увидела Гэвина рядом. Закутавшись во флотскую шинель, накинув одеяло на плечи, она отправилась на поиски и обнаружила наверху, что собратья по несчастью сумели растопить большую печь на камбузе и уже жарили на ней мясо. Печь дышала жаром. Это было превосходно. В печи горел уголь, найденный тут же в угольном коробе. Его оставалось еще достаточно много, что вселяло надежду.

Гэвин присматривал за готовкой. Как оказалось, он работал шеф-поваром в одном из крупных нью-йоркских отелей. Пока готовилось мясо, он рассказал им достаточно много о себе. Сказал, что отель достался его матери по наследству, а отец занимался газом и нефтью и обожал аэропланы. Более к воспоминаниям не обратился никто, даже Амелия.

Наконец мясо доспело, и они стали есть. Мяса было много, и все решили, что его нужно по возможности экономить – пока не удастся выработать новый план. Сирил предложил съесть все что можно, а после выйти из корабля и лечь на лед, ожидая смерти, которая тут же объявится в плотной шубе и с ледорубом в руках.

– Не надо говорить глупости, – возразила Амелия. – Надо постараться найти рыболовные принадлежности, которые позволят нам добывать пищу. Когда кончится уголь, дерево можно будет найти на других кораблях.

– A когда кончится дерево, что с нами будет? – спросила Герцогиня, старая кожа которой на холоде плотно обтянула лицо.

– Может быть, нас спасут, – предположила Амелия. – Или же мы спасемся сами. Что, если это окраина континента или просто обледеневший остров… здесь может кто-то жить. Кто-то и где-то.

– Какие-нибудь эскимосы? – спросила Герцогиня.

– Да кто угодно, – ответила Амелия.

– Не слишком ли вы преисполнены надежд? – поинтересовался Каррузерс.

– В данный момент да, и надежда моя укрепится в том случае, если мы будем делать все возможное для того, чтобы выжить как можно дольше и иметь перед собой цель. Я видела на палубе спасательные шлюпки, и мы можем отправиться в море в одной из них.

– Я уже говорил тебе о том, как отношусь к подобной перспективе, – проговорил Гэвин.

– Мы уже плавали в спасательной шлюпке, – возразил Сирил. – И были рады выбраться из нее.

– Если запастись провизией, взять теплую одежду и, наверное, сделать парус, у нас может появиться шанс, – предположила Амелия.

– Вы умеете водить корабли? – спросил Сирил.

– Нет, но я предпочитаю бороться и не сдаваться.

– Какая разница, где умирать – в этом корабле, на льду или в море, – продолжил Сирил. – Нас ждет смерть. Вы забыли мертвых моряков? Кто-то убил их.

Гэвин расхохотался.

– Да, убил, но не вчера и даже не полвека, но существенно больше сотни лет назад. Я сомневаюсь в том, что убийца еще жив и дожидается на льду удобного момента для того, чтобы проникнуть на корабль и понаделать дыр в наших головах.

– Быть может, это какое-то животное, – предположил Сирил. – Почему нет. Что-то вроде белого медведя, который вполне может оказаться поблизости.

– Медведи кусают и рвут когтями, – сказала Герцогиня. – И не бьют никого в голову тупым предметом вроде обуха топора.

– Вообще говоря, Сирил, в вашем случае можно дать одну рекомендацию, – проговорил Гэвин, – если вы решили умереть и постоянно стремитесь разговаривать на эту тему… действуйте… приступайте к делу. Избавив нас от себя, вы сэкономите для нас пищу. Приглянувшийся вам пистолет, наверно, уже не способен стрелять. Не попробовав – не поймешь? Но, следуя собственному предложению, вы вполне можете раздеться и улечься на лед. Вы же предлагали всем умереть на льду, так? Мне кажется, что подобная участь наилучшим образом удовлетворит вас. Ну или хотя бы прекратит ваше нытье. Черт побери, я же знаю, насколько плохи наши дела, и тоже совсем не хочу отправляться в море, однако не желаю выбрасывать белое полотенце на ринг, даже в том случае, если таковое еще обнаружится на этом корабле.

Все остальные, перед этим почти ничего не говорившие и даже не назвавшие своих имен, разразились одобрительными возгласами.

– Да-да, прекратите, наконец, каркать, надоели все эти речи о смерти, – сказал один из пожилых мужчин. – Ступайте на лед, умрите, только заткнитесь…

Согревшийся теперь Сирил, вопреки собственным словам, не проявлял более желания умирать.

– Ну, я просто хотел сказать, что наше положение отнюдь не кажется мне слишком хорошим.

– Ты думаешь, что, кроме тебя, этого никто не понимает? – вступила в разговор Амелия. – А пока нам нужно, прежде всего, решить, сколько пищи может потреблять каждый из нас и на какое время мы можем растянуть имеющиеся припасы. Без полуночных перекусов.

Она окинула взглядом собравшихся. Все согласно закивали.

– Потом, – сказала она, – нам нужно найти рыболовные снасти и назначить рыбаков. И уже после этого можно будет подумать о шлюпке и парусе, ибо те, кто хочет, могут остаться здесь. Ну а те, кто готов совершить попытку спастись, могут попробовать. Я видела здесь две шлюпки. Значит, мы можем набрать два экипажа.

– Из тех еще мореходов, – усомнился Каррузерс.

– Я видел в рубке навигационные книги, – заметил Гэвин. – Я умею учиться по книгам и, возможно, смогу что-то понять.

– Тем не менее, – проговорил Сирил, – сомневаюсь в том, что среди этих книг найдется инструкция по основам хождения под парусом.

– Посмотрим, – сказал Гэвин.

Амелия и Гэвин нашли на борту корабля лазарет и обнаружили, что приставной операционный стол был разложен и покрыт кровью. Что-то неладное произошло на этом заблудившемся корабле. Доказательством тому служили мертвые моряки. Полученные ими раны не могли быть нанесены обычным оружием. Герцогиня права: медведей и прочее полярное зверье можно исключить. Неужели моряки перебили друг друга в припадке вызванного клаустрофобией безумия? Или винить следует каннибализм? Однако еды на корабле было достаточно, зачем же тогда подобные крайности? A окровавленный стол в лазарете… быть может, во время усобицы были и раненые? Но если кто-то пытался помочь им, то где остальные тела? Почему они не остались замороженными на борту?

Согласно сформировавшемуся в результате обсуждения общему мнению, на корабле – быть может, вскоре после того, как он оказался выброшенным на лед, – произошел бунт, закончившийся кровавой баней. Где нашли свой конец выжившие, если таковые и были, осталось неизвестным, однако экипаж этого судна, конечно же, насчитывал много больше найденных нескольких трупов. Быть может, люди ушли с корабля, чтобы попытаться найти путь к спасению или хотя бы оказаться подальше от того существа или нечисти, которая убивала моряков, выкапывая рытвины в их головах.

Рыболовное снаряжение обнаружилось в другой части корабля, так что к морю немедленно были отправлены группы рыбаков, которым предстояло спустить тяжелые лини в холодную воду, используя в качестве наживки сперва небольшие кусочки мяса, а уже потом внутренности пойманных рыбин или мелких рыбешек. Клев возле кромки льда оказался невероятным, рыбаки вытаскивали из холодных вод хороший улов, потрошили добычу, которую потом запекали в печи на камбузе. Возможность добывать свежую пищу приободрила всех.

Так продолжалось несколько дней, мясо на трапезе сменяла пойманная морская рыба, и Амелия, наконец, сказала, что хотела бы посмотреть, не найдется ли что-то полезное на других попавших в ледяную западню кораблях… ночью дул сильный ветер, выла метель, но наутро они с Гэвином выступили в поход. Дневное небо показалось им столь же странным, каким было небо ночное, хотя метель давно улеглась. Солнечный свет на горизонте казался зеленым, сменяясь над головой холодной желтизной, похожей на нездоровую корку.

Другим общепризнанным фактом, который первым сформулировал Каррузерс, стало существование в этом месте дня и ночи. Учитывая наличие льда, казалось вполне логичным, что они могут оказаться в такой точке земного шара, где ночь правит долгое время, уступая дневному свету власть на столь же продолжительные периоды. Однако здесь дело обстояло иначе. День приходил со странными желтыми и зелеными красками, мутно-красное анемичное солнце скоро приобретало цвет яичного желтка. По прошествии должного времени день уступал место густой иссиня-черной тьме, в которой царила маслянистая луна, как будто бы начинавшая трепетать, когда на нее не смотрели в упор. Звезды двигались по огромным спиралям, как если бы земля, и вся эта тьма, и пульсирующие шары медленно продвигались к концу космической воронки. Ничто из этого не согласовывалось с тем фактом, что перед катастрофой они плыли по тихому и теплому океану, однако был и еще один странный фактор: никто из уцелевших при кораблекрушении не помнил, как они садились на корабль… вспоминались только какие-то маловажные подробности путешествия, вечеринки, танцы и пьянки. Попытки обсудить эту тему скоро заканчивались молчанием. Никто не мог вспомнить, куда они плыли, зачем и почему оказались на море… более того, никто не мог сказать, по какому океану плыл их корабль – по Атлантическому или по Тихому. Атлантика казалась более вероятной с точки зрения появления айсбергов, однако уверенности не испытывал никто. Неприятный этот факт не допускал долгих обсуждений. С тем же успехом можно пытаться вспомнить свои ощущения в материнском чреве.

Гэвин на всякий случай прихватил с собой пистолет, хотя и не был уверен в его работоспособности. Он не находил никаких причин брать с собой оружие, однако присутствие его ободряло молодого человека. Они попытались найти тела своего сотоварища и давно усопших моряков, которых спустили за борт корабля, однако трупов не оказалось на месте. Что-то прибрало их. Белые медведи? Ничего похожего на этих зверей они до сих пор не видели. На снегу не осталось никаких следов, которые могли бы намекнуть на направление, однако, учитывая непрекращающийся ветер, нарастающие слои льда и снега, в этом не было ничего необычного.

Преодолев кое-какое расстояние, они начали ощущать уверенность в том, что находятся вовсе не на айсберге, но на огромном ледниковом, уходящем к горизонту щите. Там и сям надо льдом торчали корабли, и среди них были вполне современные. Обнаружились и вмерзшие в лед собачьи нарты, и наконец они наткнулись на винтовой самолет, выкрашенный в кроваво-красный цвет, выглядевший вполне нормально, и даже казавшийся готовым к взлету – если не считать вмерзших в лед колес. Нос самолета был задран вверх, хвост лежал на льду. На дальнем фоне в тумане тонули высокие горы мутно-зеленого цвета – как будто бы едва заметно шевелившиеся на их глазах.

– Как такое возможно? – удивилась Амелия. – Разве горы могут двигаться?

– Это мираж, – пояснил Гэвин, – ну, то, что они движутся.

– Но они же двигались на самом деле. Едва заметно, но я видела это своими глазами.

– Я тоже, но ведь горы не способны двигаться. Должно быть, фокусы освещения… Однако самолет стоит перед нами. Это Электра. Конец тридцатых или начало сороковых годов, можно не сомневаться. У моего отца был такой. Ну, или очень похожий. Я, конечно, не специалист, однако знаю кое-какие марки. Потом у отца были также и модели многих самолетов. Так что я кое-как разбираюсь в авиации, хотя не имею глубоких познаний.

– А летать ты умеешь?

– Ну, самолет этот едва ли взлетит. Наверно, насквозь промерз. А вот как действуют летчики, я представляю лишь в самых общих чертах, причем только по рассказам отца. Но машина эта со всеми удобствами поднимет только двоих человек, которыми, конечно, скорее всего, окажемся мы с тобой. Впрочем, скорее всего, я сумею только доехать на нем до моря, а если взлечу, то тут же уткнусь носом в лед.

Амелия принялась обдумывать мысль о побеге в обществе Гэвина. Остававшимся на корабле она ничего не была должна. И все же даже думать на эту тему было неприятно.

Внимательно посмотрев на самолет, она заметила, что дверь в кабину осталась открытой. От порога к земле спускались ступеньки. Поднявшись наверх, девушка сунула голову внутрь.

– Иисусе, – произнесла она. – Здесь тепло. Как такое может быть?

Поднявшись за ней по ступенькам, Гэвин заглянул в кабину, а потом встал рядом с ней. – Здесь не просто тепло, на этом самолете летали. Мотор выключили совсем недавно, поэтому-то здесь и тепло, даже при открытой двери. Двигатель еще не остыл.

– А это значит, что совсем недавно здесь кто-то был, – отметила Амелия.

Они вышли из самолета и осмотрелись по сторонам. Никого и нигде. Тщательно осмотрели корпус самолета, осторожно прикоснулись к днищу. Сомнений не было. Гэвин прав. Двигатель был теплым.

– Но как такое возможно? – спросила Амелия, снимая ладонь с обшивки.

– То, что эта машина принадлежит к другой эре, не означает, что она не могла сохраниться в хорошем состоянии… потом какой-то летчик-энтузиаст совсем недавно летал на ней. Однако трудно понять, кто и как мог прилететь в такую даль на таком легком самолете.

– Но где же тогда пилот? – спросила Амелия.

– Самолет мог совершить здесь вынужденную посадку из-за нехватки топлива или непогоды. Причин может оказаться множество. Неисправность двигателя, например. Потом прилетевшие вышли, чтобы осмотреться, оценить свое положение, как это делаем мы, или решили пописать, и тут налетел шторм. Помнишь, как быстро меняется здесь погода? Я смотрел в эту трещину в палубе. Только что небо было чистым, светила луна. И тут же застонал ветер, ударил снег. Я даже моргнуть не успел. Снежный заряд застал пилотов снаружи, они не сумели вернуться в самолет и теперь лежат где-то рядом, под снегом и наледью. Черт, да мы можем стоять сейчас на их телах. Или они вслепую направились не в ту сторону, провалились в сугроб или упали в море. Затеряться в здешней непогоде совсем нетрудно.

– Вполне возможно, – согласилась Амелия. – Кстати, о том, как мы оказались здесь. Сперва все было отлично, а потом мы вдруг угодили в этот кошмар.

– Из теплого и чистого моря – и сразу в этот ледяной ужас, – проговорил Гэвин.

– Именно. A теперь еще оказывается, что мы даже не знаем, почему оказались на том корабле и как попали туда.

– Я думал, что память вернется ко мне. Думал, что причиной всему был полученный шок. Теперь я в этом совершенно не уверен и твердо знаю, что здесь что-то не так, Амелия. Сперва все эти корабли, а потом еще и самолет. Получается, что все они попали сюда сквозь какую-то дыру в пространстве и погибли – может быть, сто лет, а может, и всего лишь пять минут назад.

Ветер понес снежинки. Насквозь пронизывающее дуновение способно было выстудить даже открытое пламя.

Амелия укрыла шарфом рот и кончик носа.

– Но зачем мы стоим на холоде? Давай переждем метель в самолете.

Войдя внутрь, они закрыли дверь, отгородившись ею от ветра и холода. Мотор уже остывал.

Покопавшись в нише под приборной панелью, Амелия обнаружила небольшой револьвер. В барабане оказалось пять патронов.

– Ну теперь мы оба вооружены – на тот случай, если на нас нападет какая-нибудь морская птица, – сказала Амелия.

– На мой взгляд, морские птицы далеко не самые странные обитатели этого края, – проговорил Гэвин. – Поначалу я так не считал, однако теперь размышляю на эту тему, и чем дольше размышляю, тем больше меня волнует наша перспектива. Возможно, эти корабли пробыли здесь не так долго, как мы считаем.

– Ты думаешь, что мы попали в дыру во времени?

– Да, что-то в этом роде.

– В данный момент ничего не могу исключить, – проговорила Амелия.

Они осмотрелись. В аэроплане нашлась кое-какая одежда и небольшой матрас. Больше ничего полезного не обнаружилось, если не считать револьвера и свитера, который Амелия забрала себе, пододев под флотскую шинель. Внешне она как бы располнела, однако свитер не мешал движениям, и ей стало теплее. Еще они обнаружили летное руководство и пару книг в твердом переплете, но брать их не стали.

Сидя на креслах, они изучали небо через лобовое стекло. Оно сделалось лазурным, потом по нему побежали удивительные полосы желтого и золотого цвета, прямо на их глазах сделавшихся синими, а потом черными. Амелия заметила:

– Краски заката здесь такие переменчивые.

– Все здесь не так, как надо, – согласился Гэвин.

Появилась луна – надутый волдырь, застывший высоко в небе и готовый прорваться. Рядом с ней рассыпались звезды – но так, словно невидимая рука придала созвездиям новые очертания. Они были разного размера, от монет до булавочных головок, пришпиленных к небесному своду. Небо пересекали многочисленные восходящие струи и падающие метеоры, красные, синие, зеленые и разных сочетаний этих цветов. Амелии живо представились стайки ярких рыбок в черном, как чернила, пруду.

Они решили, что лучше будет возвратиться. Ночь выдалась ясной, и самолет со временем должен был остыть. Так что они вышли в путь, осторожно ступая по озаренному луной льду.

Ориентируясь по корпусам кораблей и саням, мимо которых проходили днем, они направились к кораблю, где их должны были ждать товарищи по несчастью. Ветер поддувал вовсю, и холод, и без того мучительный, сделался почти невыносимым. Подняв воротники, закутав головы шарфами, словно бинтами, оставив только щели для глаз, они продолжали путь. Снег валил, как гусиный пух из вспоротой перины.

Они брели вперед, стараясь выдерживать направление на свой корабль. Время от времени в пологе валящего снега возникала прореха, позволявшая увидеть знакомый ледяной торос, впрочем, очертания таковых быстро менялись под воздействием снега и ветра.

Амелия споткнулась об одни из замеченных ими прежде собачьих нарт. Пока она поднималась на ноги, ветер на мгновение стих, унося с собой снег, и она увидела в открывшемся на какое-то мгновение окне обнаженного мужчину в странном и слишком большом головном уборе, который трепетал и развевался по ветру отчаянными движениями пойманной птицы, ноги которой привязаны к земле. Фигура возникла вдали и тут же пропала.

– Ты видел его? – спросила Амелия.

– Хардин, – ответил Гэвин. – Это был Хардин.

– Голый? В такую непогоду? Как это могло случиться?

– Но откуда здесь взяться кому-то еще?

Они попытались еще раз увидеть Хардина, однако снежный полог надежно занавесил его и укрыл от глаз.

– Но что это было у него на голове? – спросила она.

– Не имею представления.

– А не следует ли нам попытаться найти его?

Гэвин покачал головой.

– Мы и сами уже заблудились. Потом, помнишь, он и сам не хотел, чтобы его нашли. Может быть, он разделся для того, чтобы быстрей умереть.

– Но он бродит здесь уже не один день.

– Должно быть, забился в какую-нибудь дыру, прежде чем сделать свой последний ход.

– Итак, получается, что он где-то залег, потом разделся догола, надел на голову этот странный головной убор и отправился бродить по снегу?

– Черт побери, Амелия, не могу ничего сказать. Мне известно ровно столько же, сколько и тебе.

И, не сговариваясь, они взяли в сторону от того места, где заметили Хардина, стараясь держаться подальше от избранного тем направления. Пройдя еще какое-то расстояние, они наткнулись на выросший перед ними борт корабля и сразу же поняли, что это не то судно. Почерневшая древесина его местами была залатана и просмолена. Борт оказался также слишком высоким, чтобы на него можно было легко подняться, однако к носу была прилажена грубая лестница, и, оступаясь на скользких ступенях, они все же осилили подъем и поднялись на палубу.

Внутренность корабля на короткое время укрыла их от жгучего снега и ветра.

Молодые люди прочесали весь корабль, однако не нашли ни съестных припасов, ни окаменевших от холода тел. Экипаж явным образом забрал корабельные снасти, прихватил с собой все съедобное, a также мебель и все прочее. Скорее всего, для того, чтобы тащить свое добро на санях и чтобы обеспечить себя дровами. Корабль, похоже, относился к той же эпохе, что и судно, в котором укрылись потерпевшие кораблекрушение. Спасательных шлюпок не было видно, и Амелии оставалось только гадать, сумели ли эти люди по морю добраться в какое-то безопасное место, или же застыли во льду наподобие замороженных сардин с дырами в голове? И как давно этот корабль вообще оказался здесь?

– А знаешь, что мне кажется странным, – проговорила Амелия. – Кажется, что где-то в подсознании я знаю ответ или хотя бы часть его, однако никак не могу вытащить его на поверхность.

– Я прекрасно понимаю тебя, – признался Гэвин.

В задней части корабельного трюма обнаружилась груда одеял, и они зарылись в них, укрываясь с головой, подкладывая под себя, а потом замерли, прислушиваясь к доносившемуся снаружи голосу ветра. Холодный воздух проникал сквозь трещины в бортах, прикасался к их лицам, однако стопка одеял грела, и они лежали, наслаждаясь теплом.

Улегшись поближе друг к другу, без всякой задней мысли они соприкоснулись носами, немного полежали в молчании. Затем Амелия протянула руку и прикоснулась к лицу Гэвина, и Гэвин прикоснулся к ее лицу, и их губы впились друг в друга. А потом они избавились от одежды, и какое-то время им было хорошо под слоем одеял, вжимаясь друг в друга, как бы пытаясь согреться от чужого тепла.

Закончив, они полежали, приводя в порядок дыхание, в уюте и блаженстве, которого не знали после того, как попали в сырой океан, a потом на лед.

– Да, мы нуждались в этом, – сказала Амелия.

– Нуждались и хотели друг друга, – отозвался Гэвин.

Амелия устроилась поуютнее в объятиях Гэвина, в его сильных руках. Щекой и шеей она ощущала его крепкие мышцы.

– Ветер улегся, – проговорила Амелия.

– Теперь мы словно вернулись в нормальный мир. А скорее всего, в ненормальный. В тот чертов мир, в котором мы очутились. Вот что. Я думаю, что, когда метель уляжется, мы вернемся к своему кораблю, возьмем веревку и притащим туда сани на дрова. Ну, знаешь, порубим их на части топором. А потом будем ходить на разведку, подальше, куда захочешь. Придумаем, как сделать палатку, сделаем что-то вроде печки, чтобы брать с собой. Будем ходить так далеко, как сумеем, пользуясь своим кораблем в качестве базы.

– Чтобы ходить в далекие походы, нам потребуются лыжи, – сказала Амелия. – И я, кажется, знаю, как их сделать. На борту нашего корабля еще много всякой всячины. И если вернуться к моей мысли, искать путь к спасению много лучше, чем дожидаться, пока замерзнешь или умрешь с голода.

– Вынужден согласиться, – сказал Гэвин, – особенно теперь, когда у меня появилась еще одна причина жить.

Амелия погладила его по щеке и поцеловала.

– Это ты про меня, так?

Гэвин рассмеялся.

– Конечно. Но послушай меня, девочка. Я хочу разведать и увидеть все, что мы сможем найти, однако, по чести говоря, даже представить себе не могу, чтобы через какие-то несколько миль мы могли наткнуться на зеленую травку и коров на пастбище.

– Мы можем обратиться к другому моему плану, воспользоваться одной из шлюпок, сшить из чего-нибудь парус. И попытаться найти землю. Землю, на которой не царствует мороз. Землю, на которой живут люди… нормальной здравой жизнью. Я знаю. Я уже предлагала эту идею, и, хотя ее никто не поддержал, в ней остается рациональный момент.

– Предпочитаю умереть на льду, но только не на какой-то шлюпке в этом поганом море.

– Я умирать не собираюсь, – заявила Амелия. – Точка.

– Приятная уверенность, – отозвался Гэвин. – Однако пока у нас есть пища на корабле и мы можем прихватить с собой отсюда несколько одеял, чтобы пополнить тамошний запас. Потом можно будет вернуться за остальными, привести с собой еще кого-нибудь, чтобы забрать побольше.

– Если только нам удастся выманить их из корабля чем-то, кроме свежей рыбы.

– Море уже доказало, что является надежным источником пищи, – заметил Гэвин. – Но что ждет нас дальше, за кораблями, если идти в сторону гор, – в этом нельзя испытывать никакой уверенности.

Снег перестал клубиться, вой ветра смолк. Сквозь щели в палубе и бортах полился лунный свет. Одевшись, они спустились вниз и пошли. Ночь опять сделалась чистой и ясной, настолько ясной, как если бы они шли под огромным уличным фонарем. Ветер припорошил лед снегом. И тут они набрели на следы… босых ног.

Амелия спросила.

– Хардин?

– Возможно.

Теперь они уверенно шли в направлении своего корабля, опираясь на знакомые ориентиры – остовы кораблей, сани, ледяные торосы, все говорило, что они уже близки к своей цели. Однако уже скоро им попался широкий сугроб, и в нем лежал Хардин.

Лицом вниз, и была кровь на снегу, замерзшая в рубины и мазки клубничного джема.

Амелия нагнулась, чтобы рассмотреть Хардина. И наконец, с помощью Гэвина, перекатила его на спину. Сделать это было достаточно сложно, и тело Хардина хрустнуло, когда плоть его оторвалась ото льда. Рот его был открыт, глаза округлились. Он умер с расширенными ноздрями, словно задыхающийся конь. В верхней части лба виднелся уже знакомый широкий и глубокий пролом.

– Он был в ужасе, – заметил Гэвин.

– Да, и погляди-ка сюда.

Кровь оставила отметины на снегу. Некоторые из оставленных вмятин казались оставленными извивающимися щупальцами спрута, отпечатки сделались крупнее и наконец привели к какому-то большому телу… цилиндрическому, со звездой наверху. Оно явно дергалось, о чем свидетельствовали оставленные отпечатки. И даже ползло по снегу, одновременно увеличиваясь в размере.

– Не знаю, что это за тварь, – сказала Амелия. – Однако растет она быстро.

– И она вышла из головы Хардина.

– Или присосалась к нему. Что это еще за чертовщина?

– Не знаю, но есть еще один важный факт, – заметил Гэвин. – Он мог ходить.

– Быть может, не по собственной воле, – сказала она.

– Это невозможно.

– Ты видел, что было у него на голове. Какой-то паразит. Возможно, он мертв уже не первый день, однако двигался вокруг, будучи уже неживым, словно марионетка, подчиняясь командам питавшегося им монстра.

– Хорошо, однако тогда возникает вопрос, на чем обыкновенно паразитирует эта тварь в тех случаях, когда рядом не оказывается людей?

– На тюленях. Морских животных. А может быть, они и сами живут в море, но время от времени выходят на сушу. Быть может, они едят то, что едят, просто потому, что оно попадается им под руку, а не потому, что нуждаются в пропитании. Этот след оставило нечто неизвестное, и уж, бесспорно, не человек.

Они продолжали путь, ощущая усиливавшееся напряжение. Им казалось, что за ними следят, однако всякий раз, оглядываясь, ничего не замечали. Только снежные сугробы, редкие, стоящие торчмя льдины, озаренные непривычной луной и светом звезд. Однако настойчивое ощущение того, что за ними следят, не покидало их, и к ощущению этому примешивалось чувство дурноты, словно бы они дышали воздухом, перемешанным с чем-то мерзким, примитивным, находящимся поблизости и опасным.

– Я вдруг ощутил надежду на то, что пистолет этот работоспособен. – Не снимая перчатки, Гэвин извлек свое оружие из кармана.

Амелия последовала его примеру, достав пистолет, найденный ею в аэроплане.

Держа на изготовку оружие, они шли возле края воды и наконец заметили впереди спасательную шлюпку, постукивавшую бортом об лед.

– Шлюпка номер три, – отметила Амелия. – Волны прибили ее сюда.

– Ну, мне совершенно не хочется снова оказаться в ней, – проговорил Гэвин. – Ненавижу воду.

– Однако ты отправился в морское путешествие?

– Потому что хотел познакомиться с какой-нибудь женщиной.

Амелия усмехнулась.

– Ну, это у тебя получилось.

На их глазах темная волна подхватила шлюпку и понесла обратно в ночь. Лунный свет облил борта ее серебром, и они невольно остановились, провожая раскачивавшийся на волнах кораблик, пока он не исчез из вида, словно бы спрятавшись за волнами.

Они продолжили путь до тех пор, пока не заметили свой корабль, после чего убрали оружие. Поднявшись по наледи возле кормы и взойдя на борт, они заметили темную полосу на льду, протянувшуюся от мостика до трапа, спускавшегося к трюму. На корабле царила полная тишина, ползущая улитка, наверное, производит больше звука.

– Похоже на кровь, – проговорила Амелия, отбрасывая назад капюшон и разматывая шарф. Гэвин последовал ее примеру.

Вновь достав оружие, они пошли по темному следу, осторожно спустились по лестнице, стараясь не поскользнуться на льду. Внизу оказалось холодно, хотя и не настолько, как снаружи трюма. Здесь еще сохранялось тепло человеческих тел и почти угасших углей в жаровне. Угли подернулись пеплом, полусгоревшие доски, наверное, были отодраны от какого-то шкафа.

Из темной дальней части трюма донесся какой-то стук, Амелия и Гэвин, поколебавшись, последовали на звук, держа наготове оружие.

Что-то шевельнулось.

Что-то пробежало во тьме.

Гэвин произнес:

– Эй, там. Это мы.

Вспышка теней, что-то повернулось во тьме, ловя на себе лучи лунного света, пробивавшиеся из трещины над головой. Непонятное каучуковое шевеление наверху… исчезло.

Амелия повернулась направо, откуда донесся слабый звук, ничего не увидела, сделала полный оборот вокруг себя.

Тут тень отделилась от тьмы, ринулась в лунный свет и, с визгом, хлеща щупальцами, бросилась к Амелии.

Это была Герцогиня, точнее то, во что она превратилась. Череп ее был проломлен, и на нем извивались щупальца. Из широкой трещины во лбу свисал какой-то пузырь, почти закрывавший ее глаза. Она была нага, и высохшие груди хлопали, как кожаные мешки. Руки ее тянулись вперед, рот визжал.

Едва Герцогиня оказалась рядом, Амелия подняла пистолет и выстрелила ей в лицо, как раз над переносицей и под широкой трещиной, раскроившей ее череп. Руки Герцогини коснулись плеч Амелии. Из повисшего на лбу мешка хлынула темная жижа и единым потоком пролилась на доски. Тварь, впившаяся в мозг Герцогини, отвалилась от ее черепа, пролетела в воздухе и шлепнулась на палубу, пыхтя и надуваясь, словно мех волынки.

Безжизненное тело Герцогини рухнуло к ногам Амелии. Оказавшись на полу, тварь зашипела, потом заквакала, а затем явила длинный торс, выскользнувший из пузыря, как жирная крыса из намазанной салом трубы. Длинное, похожее на трубу тело венчалось головой морской звезды. Скользя вперед, оно раздувалось. От цилиндрической части тела отходили покрытые присосками щупальца, шлепавшие по палубе и размахивавшие в падавшем из щели лунном свете, словно пытаясь привлечь к себе внимание светила.

Сделав шаг вперед, Амелия выстрелила в звездообразную голову. Взметнувшиеся щупальца ударили ее по руке, едва не выбив пистолет и оставив на ней воспаленный и круглый рубец как раз над большим пальцем. С шипением испустив воздух, тварь поползла по полу, словно бы ее тянули на веревке, поникшие щупальца трепетали, словно ожившие макароны.

Амелия услышала, как щелкнул, не произведя выстрела, пистолет Гэвина, щелчок повторился. И повернувшись, выстрелила в приближавшуюся к ним тварь… Это был Сирил, на вскрытой голове которого ехал другой наделенный щупальцами пузырь. На сей раз она выстрелила прямо в этот надутый мешок, из которого во все стороны хлынула липкая грязь, затмив своей чернотой все тени. Сирил споткнулся, словно нога его попала в какую-то рытвину, и упал лицом вниз, в воздухе горбом промелькнула его голая задница, затем рухнувшая на палубу. Оторвавшись от Сирила, тварь поползла прочь. Амелия уже была готова выстрелить, но Гэвин остановил ее и, сказав:

– Побереги патрон, – отбросил в сторону свой бесполезный пистолет. Возле печи стоял тяжелый топор, которым они кололи дрова. Схватив его, Гэвин обрушил его на ползшую тварь, отделив звездообразную голову… черная жижа хлынула на пол.

– Господи Иисусе, – вырвалось у Амелии. – Что это еще за твари?

Гэвин ответил с дрожью в голосе:

– Надо полагать, совершенно неизвестные науке.

Гэвин вернулся к печке, подобрал лежавшие возле нее на полу спички, достал из топки светившую красными угольками доску и принялся махать ею в холодном воздухе, пока она не разгорелась. Амелия тем временем поворачивалась по сторонам, наблюдая. У нее оставался только один патрон, поскольку револьвер вмещал пять зарядов. Пистолет Гэвина был бесполезен, поскольку патроны явно пришли в негодность.

Гэвин посветил своим импровизированным факелом из стороны в сторону. И они увидали в сумраке груду нагих тел. Останки жертв кораблекрушения. С осторожностью Амелия и Гэвин приблизились к ним. Все головы были продырявлены, однако паразитов не было ни на одной. Каррузерс лежал наверху. Все были нагими. Либо твари сами срывали с людей одежду, либо их жертва самостоятельно избавлялись от нее, словно одежда начинала жечь их тела.

Что-то застучало во тьме.

Они повернулись. Гэвин поднял свой небольшой факел. Свет заставил тварей затрепетать и разбежаться. Впрочем, ничего не было видно со всей определенностью.

– Они здесь повсюду, – сказал Гэвин.

– Надо уходить, – проговорила Амелия. – Прямо сейчас.

Гэвин выронил факел, взял на изготовку топор, и вместе с Амелией они бросились вверх по трапу на палубу и выпрыгнули за борт с той стороны, где лед поднялся повыше. Они проделали это настолько быстро, что упали друг на друга и кучей съехали вниз. Когда падение их остановилось, оба посмотрели вверх. Там на палубе уже кишели твари, размахивая щупальцами, словно здоровающийся пьяница руками. Создания эти жались друг к другу. Сначала Амелия подумала, что для тепла, но потом подумала: нет, они же живут здесь. Им не холодно.

На их глазах скопление тварей становилось все более и более плотным. А потом с оглушительным шлепком или хлюпаньем они соединились, слились, сплелись и превратились в одну огромную похожую на мешок тварь, наделенную множеством голов и соответствующим количеством щупалец. Тварь начала переваливаться через борт корабля.

И тут Амелия и Гэвин побежали.

Они бежали по засыпанному снегом льду, время от времени оступаясь и падая, однажды оглянувшись назад, они увидели, как тварь тяжелым мешком валится вниз, плюхается на лед и, перекатываясь и скользя, устремляется в погоню за ними.

Снова повалил снег. Он надвигался на них широкой расходящейся белой стеной. Он налетал на них, давил сырой и холодной ладонью. На бегу они обмотали рты шарфами, надвинули капюшоны и оглядывались только тогда, когда бывали уже уверены в том, что тварь нагоняет их и находится почти за спиной. Однако та скоро затерялась за кружащим пологом слепящего снега.

Утомившись, они перешли на шаг, не имея даже представления о том, куда направляются. Без снегоступов путешествие оказалось весьма утомительным. И все же, наконец, они вышли к аэроплану, ярко-красный фюзеляж которого выделялся на фоне зарядов снега. Остановившись, они уставились на него.

– Я настолько замерз, что преследующая тварь уже не волнует меня, – промолвил Гэвин. – Мне надо согреться. Пусть и ненадолго.

Амелия кивнула.

– Ага. Мне тоже. Пусть я достанусь этой твари, только сперва согреюсь.

Они проскользнули внутрь машины, хотя на сей раз им пришлось потрудиться, открывая дверь, ибо весь самолет покрыла ледяная корка. Потом они закрыли дверь и заперли ее, после чего перешли в кокпит и принялись осматриваться. Однако видеть было нечего: кругом кружил один только снег. Сильная метель прекратилась, однако все еще мело.

После короткого отдыха Амелия осмотрела аэроплан, уже более внимательно, и на сей раз обнаружила несколько пропущенных в тот раз патронов, в достаточном количестве для того, чтобы перезарядить ее револьвер. Кроме того, нашлась не замеченная ранее ракетница и четыре заряда к ней в коробке под кокпитом. Ракетницу взял себе Гэвин, тут же зарядивший ее. Оружие невозможно было назвать совершенным, однако это было все лучше, чем ничего. Гэвин засунул оставшиеся ракеты в карман. Наконец, в полном изнеможении, они повалились рядом на матрас и против желания уснули.

Потом, в какое-то мгновение, Амелии показалось, что она слышит нечто вроде кашля, а затем громкое рычание. Она попыталась проснуться, однако утомление не отпускало ее. Если твари готовы, наконец, расправиться с ней, пусть их. Ей тепло, она измучена страхом. И не способна даже пошевелиться.

Рычание скоро стихло, и Амелия погрузилась обратно в глубокий сон. И в охватившей ее тьме ощущала тьму, еще более полную. Во тьме этой двигались какие-то твари, толкались изнутри в стенки ее черепа. Образы жалили ее, как пули, однако исчезали, оставшись так и непонятыми. Она ощущала присутствие какого-то ужасного интеллекта, ощущала дыру, проделанную в ткани реальности, в которую могло проскользнуть все что угодно. А потом глубоко уснула в этой ползучей тьме, и все окружавшие их обоих ужасы на какое-то время оставили ее в покое.

Когда Амелия проснулась, Гэвина рядом не было.

Так ей, во всяком случае, показалось. Она села. Гэвин сидел на месте пилота в кокпите. Был день. Она подошла к нему и села в кресло второго пилота. Наставление по пилотированию лежало на коленях Гэвина, он читал.

– Чудовища не появлялись? – спросила она.

– Похоже, что мы оторвались от них, сбили с толку, или они просто спят. Словом – не знаю. А знаешь что? Я могу летать на этой машине. Во всяком случае, теоретически.

– А она способна взлететь?

– Двигатель еще недавно был теплым. Мороз еще не мог повредить его. Пока ты спала, я попробовал завести мотор, и после нескольких неудачных попыток он заработал.

Амелия поняла, что именно эти звуки слышала во сне. Рычало не какое-то чудовище, а двигатель самолета.

– Думаю, что самолет не мог провести на таком холоде так долго, чтобы мотор вышел из строя. Он просто остыл. Наверное, пилота заставила сесть здесь внезапная метель. Только что в небе ничего, а потом буря. Возможно, он пролетел сюда сквозь какую-то брешь в пространстве, так же, как и мы на нашем корабле. Можно сказать, провалились, как детская игрушка в щель между досками пола.

– Тогда почему мы еще не летим отсюда, раз ты уверен в том, что можешь сделать это?

– На самом деле я не настолько уж в этом уверен. Я сказал только, что теоретически способен улететь отсюда. Я выключил двигатель, потому что, на мой взгляд, он стал сбоить. Я хотел чуть больше прогреть его, однако, гоняя его просто так, мы только израсходуем керосин, тем более что погода не позволяла взлетать. Я не мог видеть перед собой даже на шесть дюймов, но начал готовиться к взлету. Пока ты спала, я взял доску, откопал колеса и высвободил их изо льда. После чего вконец обессилел. Теперь я хочу разжечь огонь под мотором, чтобы получше прогреть его. Не знаю, может быть, я подпалю при этом проклятый аэроплан, подожгу его… но может быть, нам удастся вырваться на свободу. Не знаю. Но, когда метель наконец закончится, когда настанет день и солнце согреет мотор, я прибавлю к нему немного собственного огонька.

– Немного огонька может легко превратиться в слишком много. Почему бы не ограничиться только солнцем?

– Двигатель станет теплее, но не согреется в достаточной мере, – ответил Гэвин. – Солнцу придется помочь.

– И для этого нужен огонь, – сказала Амелия.

Гэвин кивнул.

– Если мотор согреется, тогда мы сможем улететь. Только я не уверен в том, что мне удастся повести самолет. Быть может, я сумею поднять его в воздух, но для того лишь, чтобы снова рухнуть обратно. Но даже если я сумею взлететь… куда мы полетим тогда? И много ли горючего у нас осталось? Тем не менее другого варианта у нас как будто бы нет… Ну как… летишь со мной?

– Взлетаем и валим отсюда, – сказала Амелия. – Ты сможешь. Куда угодно, любое место окажется лучше этого.

Сидеть в кокпите и дожидаться дневного света пришлось долго. Сидеть, ожидая появления чудовищ, готовых проникнуть внутрь аэроплана, вскрыть их черепа, заставить сорвать с себя одежду, превратить в нагие бродячие трупы. Они сидели и ждали, и ожидание было полно тревоги.

Ветер стих, снегопад прекратился, наконец рассвело. Солнце поначалу казалось липким раскаленным розовым ромбом, постепенно превратившимся из розового в оранжевый, распространяя по горизонту свет, как горячую заразу.

Амелия и Гэвин вытащили матрас наружу, под нос аэроплана, и взрезали обивку топором. Из прорезей наружу полезла хлопковая вата. Поверх матраса они навалили разный сор, найденный в самолете. Разобрали найденные книги на отдельные страницы и пустили их на растопку. Гэвин поджег их прихваченными с корабля спичками. Постепенно огонь разгорелся, зашипел, начал пожирать хлопок и бумагу. Наблюдая за горением своего костра, они ожидали появления гостей со щупальцами.

Когда огонь начал лизать низ аэроплана, они забрались внутрь и посидели еще немного. Наконец Гэвин проговорил:

– Ну, давай за то, чтобы что-нибудь не взорвалось невзначай.

– Согласна, – проговорила Амелия.

И они чокнулись кулаками так, словно держали в них бокалы.

Пламя разгоралось, начало лизать бока капота, краска на нем вздулась и начала отслаиваться.

– По-моему, пора, – определил Гэвин и попробовал запустить мотор.

Сначала ничего не происходило. A потом мотор кашлянул и умолк, и тогда Гэвин попробовал снова. Двигатель снова кашлянул, начал глохнуть, но снова ожил, забурчал, запыхтел и вдруг взревел. И, наконец, загудел.

Гэвин еще раз глянул на летное руководство, которое пристроил у себя на коленях, и проговорил:

– Так, посмотрим.

– Не слышу уверенности, – заметила Амелия.

– Ладно. Все понял. В основном.

Гэвин прикоснулся к штурвалу и сумел сдвинуть с места самолет, от костра и направления на море. А затем дал газ, и машина покатилась, скользя по льду. Самолет колыхался на скользком льду, казалось, что он вот-вот развалится на части.

Однако впереди их ожидало худшее. Они увидели чудище, спешившее наперерез, головы-звезды слились в одну пухлую звезду поверх туши темного мяса, покрытой сверкавшей на солнце слизью, сотрясавшую пульсирующие пузыри и дергавшиеся щупальца. Тварь каким-то образом обнаружила их, быть может, услышала рев мотора или заметила костер. Она находилась прямо на их пути.

– Ах ты, черт, – выругался Гэвин.

Взявшись за штурвал, он развернул самолет так, чтобы проехать слева от твари.

Наконец Гэвин снова обернулся, провожая взглядом оставшееся сзади чудовище. Самолет дергался и дрожал, однако продолжал набирать скорость.

– Я забыл, как взлетать, – воскликнул Гэвин.

– Что?

– Я забыл, как взлетают. Черт. Я же только что прочел это.

Амелия схватила руководство.

– Хорошо, дай посмотрю. Нет, это про посадку.

– Лед кончается.

– Что?

Амелия подняла глаза от книги. Ледяной щит заканчивался обрывом, и обрыв этот был высоким и неровным.

– Поворачивай, – сказала она. – Поворачивай эту богомерзкую машину.

Гэвин повернул налево, колеса, скользя, все же остались на льду. Тварь с этого места была видна через боковое окно. Она поднимала переднюю часть тела и с силой опускала ее на лед, разбрасывая подобные осколкам стекла льдинки, и с гибкостью гусеницы продвигалась вперед, снова привставала, снова рушилась, повторяя движение и развивая при этом удивительную скорость. Однако самолет удалялся от нее, набирая скорость и увеличивая разделявшее их пространство.

– Ладно. Убавляй газ, – проговорила Амелия. – Слушай меня теперь. И делай, что я говорю.

Она медленно и громко зачитала инструкцию. Гэвин следовал указаниям, аэроплан подскочил, а потом упал на колеса, запрыгал, заскользил, но двинулся вперед. Впереди, не так уж далеко от них, появились крупные сугробы.

– Теперь или никогда, – промолвил Гэвин.

Амелия продолжала читать руководство, и внимательно прислушивавшийся к ее голосу Гэвин, исполнял указания, стараясь делать все правильно и заставить самолет взлететь.

Наконец аэроплан огненно-красным мотыльком порхнул вверх, в морозный воздух, в густой солнечный свет. Внизу рассыпал алмазные искры белый лик земли и сочлененный из отдельных чудовищ монстр спешил по нему, обращая огромную звездообразную голову к удалявшемуся самолету, тень этой мерзости темным пятном пачкала лед. Вскричав с такой силой, что крик его был слышен даже внутри аэроплана, чудовище рассыпалось. Образовавшие его твари попадали на лед вместе со всем множеством отбрасывавшихся ими теней.

Самолет летел.

Какое-то время Амелия и Гэвин просто парили в полном солнца небе, надо льдом, направляясь к зеленой дымке над острыми вершинами гор.

Гэвин наклонил штурвал, нос самолета поднялся, машина набирала высоту. Оказавшись на удобной для себя высоте, он выровнял самолет. Туман, белый и пенистый, как слюна бешеной собаки, медленно расступался. Под ними лежали влажные горы, впереди поднимались еще более высокие, увенчанные облаками вершины. Справа от этих вершин угадывалось V-образное ущелье.

– Туда, – показала в его сторону Амелия. – Летим туда.

– Тебе, надеюсь, известно, что на самом деле я не умею летать?

– Ты знаешь достаточно, – ответила Амелия. – Ты научился от отца много большему, чем тебе кажется, помог и учебник. Но мы же в воздухе, так? Значит, летим туда.

Гэвин наклонил самолет вправо, выровнял его и направил нос машины в сторону проема в горах. И вскоре они очутились в самой середине ущелья, по обе стороны от них поднимались горы. На противоположной стороне его оказалась долина, покрытая снегом и льдом, а далеко слева темнело открытое море. Прямо перед ними поднимались новые горы, а над ними зеленый туман пронизывали золотые искорки солнечного света. От зрелища, открывшегося на льду прямо под ними, у обоих захватило дыхание.

Шпили, золотые и серебряные, поднимались над стеклянными или ледяными толщами, огромными сооружениями, наделенными какой-то злобной геометрией. На простиравшемся перед этими сооружениями подобии проспекта лежали как будто бы белые глыбы камня.

– Мой бог, – проговорил Гэвин. – Город. Он колоссален.

– Но как могли эти твари соорудить его?

– Скорее всего, они здесь ни при чем, – ответил Гэвин. – Но строители явно сооружали его в нетрезвом виде.

Город тянулся все дальше и дальше, к иссиня-черным горам, как будто бы увенчанным зеленой плесенью.

И когда они приблизились к ним, Амелия почувствовала некую великую силу, парящую под небесами и нисходящую вниз в ее думы. Ощущение было сродни тому, которое она испытала во время сна в самолете, но заметно более сильным. Что там, оно причиняло боль, вселяло дурноту. Ее переполняли мысли и информация, которым она не могла дать определения.

С трепетом душевным они пролетали над хаотически застроенным городом. И когда они, наконец, пролетели его и мощеный проспект закончился, Гэвин развернул машину в обратную сторону, однако в этот самый момент двигатель закашлял, зачихал и начал сбавлять обороты.

– Горючее кончилось, – поставил диагноз Гэвин.

– Великолепно, – прокомментировала его слова Амелия.

– Попытаюсь посадить нас.

За проспектом начиналась полоса льда, и, когда мотор начал задыхаться и торопливо терять высоту, Гэвин выровнял самолет и направил вдоль проспекта в сторону льда. План его сложно было назвать совершенным, однако в случае удачи у них было меньше шансов наткнуться колесом на камень и перевернуться.

Сказав:

– Не сомневаюсь в том, что я сумею посадить самолет, – Гэвин дрожащими пальцами вцепился в штурвал.

– Ну, в конечном итоге мы так или иначе окажемся на земле, – не стала возражать Амелия.

Двигатель самолета фыркнул в последний раз и заглох.

Гэвин изо всех сил старался выровнять самолет и вывести его на посадку, однако самолет двигался быстро, и он не был до конца уверен в том, что надо делать. Амелия лихорадочным тоном зачитывала ему рекомендации руководства. Она еще читала его, когда они оказались в двадцати футах надо льдом. Тогда она прекратила читать. Говорить было уже нечего, да и не оставалось времени что-либо говорить.

Самолет опустился еще ниже, колеса его коснулись льда. Машина подпрыгнула в воздух, снова опустилась на лед, ее занесло вбок, и тут Гэвин потерял контроль, капот ткнулся в лед, самолет развернуло, и он начал разваливаться на части.

Холод привел Амелию в сознание. Она видела над собой небо. Странным было это небо. Ей казалось, будто она видит игру отражений на льду, но на самом деле она смотрела как сквозь прозрачную стену. Она видела людей – идущих, едущих верхом, в грохочущих колесами фургонах, за рулем автомобилей всех эпох, в лодках и катерах и в аэропланах. Зрение ее обладало глубиной. Фигуры людей накладывались друг на друга – на ходу, в поездке, полете, в реке или море. Спящие в постелях люди проплывали мимо нее, с ними соседствовали звездоголовые твари и другие видения, чудовищные, непонятные, и все видения сталкивались, проходили сквозь друг друга подобно призракам. Ею постепенно овладевало сокрушающее душу понимание того, что в космосе она меньше самой малой пылинки. Понимание незначительности собственного бытия в хаотической вселенной наполнило ее печалью и жалостью к себе. Нечто, существовавшее здесь, не просто обладало физической реальностью… оно мощно воздействовало на ее подсознание, являя в нем себя все больше и больше.

Ощутив что-то мокрое и теплое на своем лице, она проснулась. Подняла руку и открыла глаза. На пальцах перчатки краснела кровь. Глаза ее наполняли слезы. Прикоснувшись к ране на лбу, Амелия поняла, что дела не так уж плохи. Всего лишь ссадина.

Ощущение оставило ее. Она попробовала сесть, но тут же поняла, что находится в кабине самолета, кабина же лежит на льду, и она лежит в ней. Кабина отломилась от фюзеляжа и проехала вместе с ней по льду.

Вывернувшись из сиденья, она уперлась одетыми в перчатки руками в лед, стала на колени, а потом поднялась на ноги. Ее пошатнуло. Обломки аэроплана были разбросаны по льду. В одном месте поднимался столбом черный дым. Из столба этого на свежий воздух появился Гэвин, держа в руках топор, который взял еще на корабле и только что спас из обломков самолета. Окровавленное лицо его испачкала сажа, он прихрамывал, однако был жив.

Когда они сошлись и обнялись, Гэвин сказал:

– Я же говорил тебе, что могу посадить эту машину.

Оба расхохотались. Вполне искренне, но не без истеричности.

– И что будет теперь? – спросила Амелия.

– Похоже, у нас нет другого выхода, кроме как идти в город. Здесь, снаружи, мы замерзнем. Ветер крепчает, потом здесь сыро, и, за неимением лучшего, нам нужно хотя бы уйти с ветра.

– Это рискованно.

– Как и оставаться здесь. Без укрытия. Без еды. И без самолета.

Они посмотрели в сторону одного из ближайших зданий, являвшего хаотическое сочетание серебряных и золотых шпилей и куполов, – во всяком случае, так казалось им с неба. Теперь они видели, что так играл на нем свет, наделяя сооружение красками, которыми оно на самом деле не обладало.

– Что ж, хорошо, – проговорила Амелия, и, держась за руки, они побрели к зданию.

Первым делом они вышли на мощеную белую дорогу и обнаружили, что мощена она скорее черепами и костями, скелетами, вмороженными временем в лед. Черепа и кости животных соседствовали здесь с людскими, длинные и узкие черепа лежали рядом с плоскими и широкими, всевозможные позвоночные оставили свой след в груде костей, зачастую не поддающихся определению, среди которых угадывались и чудовищные по величине кости, должно быть, принадлежавшие динозаврам.

Амелия окинула взором городские сооружения, с одной стороны начинавшиеся за пределами возможности глаз, а с другой стороны упиравшиеся в море. Посмотрев внимательно на находившийся прямо перед ними дом, она заметила, что он случайным образом соединен с соседним. Осознать схему соединения было просто-напросто невозможно.

Ветер свистел, ударяя их словно ледяной косой.

– Ты прав, – согласилась она, – надо идти внутрь.

И они направились внутрь города.

Внутри было теплее. Здесь не задувал ветер и, похоже, присутствовал источник тепла. Они заметили это, только когда зашли внутрь достаточно глубоко и обнаружили, что ход под сооружением разделяется и превращается во множество узких ходов, образуя подобие лабиринта. Пол оказался гладким, но не скользким, такими же были и стены.

Гэвин по пути оставлял на стенах сделанные топором метки, помечая таким образом путь для бегства себе, Гансу, и своей Гретель. Скоро они размотали шарфы и повесили их на шеях, сняли перчатки и затолкали их в карманы верхней одежды, расстегнули верхние пуговицы на рубашках. Здесь царило уютное тепло.

Наконец утомление овладело ими. И Амелия предложила:

– Нам надо отдохнуть, пока у нас есть такая возможность. Мое тело, кажется, избито в большей степени, чем мне показалось сперва.

– Но мы не знаем, что находится внутри этого здания, – возразил Гэвин.

– Мы знаем, что в данный момент нам хорошо. Похоже, что здесь ничего больше и не узнаешь, и не знаю, как ты, но здешний холод, полет на самолете, ведомом неопытным пилотом, и, наконец, аварийная посадка на льду основательно встряхнули мой организм.

Гэвин усмехнулся.

– Я тоже изрядно устал.

Они остановились и сели спиной к стене, выставив перед собой ноги. Теплое помещение доставляло им удовольствие. Словно лежишь под отличным пуховым одеялом, хотя в воздухе чувствовался неприятный душок.

– У меня было какое-то видение, – проговорила Амелия. – Или, быть может, я и в самом деле что-то видела.

– Видение? Миры, животные, люди и твари, накладывающиеся друг на друга, перетекающие друг в друга. И ощущение каких-то ядовитых испарений.

– Ты тоже это видел?

– Ага. Не знаю, что в точности было мне открыто, но, когда я очнулся, это было в моей голове. Бодрствуя, я чувствую себя лучше, так как могу следить за тем, что происходит, однако в видениях ощущаю, что именно происходит, и это оказывается много хуже.

– Словно бы истина пытается выбраться на свободу?

– Ну да, – ответил Гэвин. – Примерно так. Получалось, что мой примитивный мозг понимал ее, однако мозг логический не мог с ней справиться. Словно бы ответ находится на виду, но мой ум не может дотянуться до той полки, на которой он стоит.

– O, кажется, я понимаю. Думаю, и ты сам понимаешь это. Наши умы уже знают, что именно находится на этой полке, однако не хотят тянуться к этому знанию и брать его. Не хотят принимать истину. Понимаешь, Гэвин, я думаю, что мы видели междумирье.

– Междумирье? – переспросил он, однако она понимала, что вопрос этот является чисто риторическим. Гэвин прекрасно знал, что именно она имеет в виду. Знание это было в его глазах.

– Говоря фигурально, – продолжила она, – мы как будто бы сумели найти табуретку и дотянуться до этой полки. Что, если в нашем подсознании существует некая трещина, которая позволяет нам время от времени из того, что мы воспринимаем как собственную жизнь, попадать в некий кошмар. Реальный. Не в сновидение с его логикой, но в подлинно существующее место, которое мы воспринимаем как кошмар, но тем не менее более чем реальное. В межпространственную дыру, как ты сам предполагал. И мы иногда проходим сквозь нее, как те люди и твари, которых ты видел в своем видении. Не по собственному выбору, но случайным образом. Дыра находится здесь, здесь же нужное видение и нужное время, ну и мы падаем в нее. Или нас затягивает в нее.

– Ну да, – проговорил Гэвин, на ходу подхватывая ее мысль, в самом деле ощущая ее. – Нас затягивает в нее. Наш мир, в котором мы лежим в постели, сделался теперь сновидением, и мы не можем вернуться в него. Дыра закрывается, или же мы просто неспособны найти ее. Быть может, в нашем старом мире мы принадлежим к тем, кто неожиданно умирает во сне. Но что касается нас нынешних, – нас, находящихся в этом измерении, – мы остаемся здесь и переживаем все, что выпадает на нашу участь, и другая наша суть подлинно умирает. Так сказать, выходит, что мы покинули дом родной.

– Именно, – согласилась Амелия. – Эти твари, чудовища, которых люди видят в кошмарах… Возможно, они и в самом деле видят их. Иногда издалека. Видят, а потом спящий возвращается туда, где ему положено быть. А иногда и не возвращается. Кстати, все может происходить и наоборот. То, что существует на той стороне, просачивается в наш мир в виде каких-то космических помоев.

Гэвин прервал ее прежде, чем она успела продолжить.

– И мы, все люди, плывшие на том корабле, все прочие, кто попал сюда, пилот самолета, все мы попали в одну и ту же дыру. Мы видели во сне разное, но попали в нее и теперь видим один и тот же сон. Некоторым из нас снился корабль, и вот, все мы на борту, и корабль проваливается в эту самую дыру. То же самое произошло с самолетом, другими кораблями, собачьими нартами. Например, кто-то, исследователь например, кто-то катит по льду в запряженных собаками нартах, ставит ночью свою палатку и засыпает. И во сне проникает в другое измерение, попадает со своими собаками сюда, в это измерение. Порождения фантазии обретают плоть и кровь, потому что он в своем сне прошел в межпространственную дыру. То есть все мы, общими усилиями уснули себя в другую реальность. Мы провалились в собственное подсознание и не можем вырваться из него. Все мы попали в одну яму по другую сторону дыры.

Амелия помолчала, прежде чем заговорить.

– Так оно и есть, насколько это можно объяснить. Я чувствую это нутром. И в этом мире присутствуют не одни эти звездоглавы, но и нечто обладающее великим интеллектом. Нечто, пребывающее возле дыры в наших сновидениях, дожидаясь того, как кто-то или что-то проскользнет в нее.

– С какой целью?

Задумавшись на мгновение, Амелия произнесла:

– Получается так, словно мы переживаем некую извечную истину, и ужасно в ней то, что она непривлекательна… Это место, куда мы приходим страдать. Существующая в нашем разуме разновидность ада, только обретшая плоть. Христианский ад может не оказаться христианским, однако он не обязательно миф. И в нашем случае на той стороне не огонь, а лед.

– Но, быть может, сон способен и увести нас отсюда, – проговорил Гэвин.

– Ты считаешь, что способен это сделать?

Гэвин покачал головой.

– Нет. Я чувствую, что ход в обратную сторону закрылся, и никакое сновидение не откроет его. Сон всего лишь делает тебя восприимчивым, когда ход открыт, так я считаю. Здешними сновидениями этот интеллект, как ты сказала, всего лишь загоняет тебя внутрь. Он хочет нас по какой-то причине, однако причина эта отнюдь не рациональна.

Амелия рассмеялась.

– Это неразумно.

– Потому что не подпадает под наше понимание логики. Оно хочет того, чего мы не можем понять. Чего-то, не имеющего совершенно никакого значения в нашем понимании. Полная безнадега.

– Этот интеллект посылает нам те знания, которые угодны ему, – продолжила Амелия. – И только потому, что они наполняют нас ощущением поражения. И еще – кто может сказать, что это знание подлинно? Оно может быть рождено его силой. Оно поражает разум, заставляет тебя представлять именно то, что нужно ему. Ты можешь в известной степени контролировать его, но, чем ближе подходишь к нему, a сейчас оно, наверное, у нас под ногами, тем крепче становится его сила. Мы должны решить не позволять ему побеждать нас негативными мыслями и неприятными откровениями, потому что все они могут оказаться проекциями, а не реальностью.

– Ну, хорошо, – проговорил Гэвин. – Хорошо. Мы не сдадимся, не позволим ему победить.

Немного передохнув, они против желания уснули. На них навалился сон – тяжелый, подобный наркотическому. Они пытались сопротивляться, но сон победил, и они все равно уснули и видели сновидения. Им виделась великая тьма, поднимавшаяся, чтобы окутать их, поглотить, утащить вниз, разжевывая плоть и высасывая души, утягивая эти малые искорки жизни в жуткую вечность, куда более страшную, чем тот мир, в котором они находились.

Проснувшись, они не увидели другого решения своей проблемы, кроме как продолжать поиски, намереваясь найти и убить эту тварь, которая копошилась в их мозгах. Таков был план: найти и убить. У них были при себе пистолет и топор, кроме того, у Гэвина в кармане лежала ракетница с ракетами к ней. Они намеревались сопротивляться, a это означало, что шанс у них все-таки есть.

Перед ними лежала неправильная путаница извилистых коридоров, местами ее пронзали столбы света, пробивавшиеся сквозь прорехи в кровле, и солнце тогда озаряло стены и залы, позволяя видеть их внутренность. Выбрав один из ходов, они последовали по нему. Ход сделался узким и низким, так что для того, чтоб выбраться из него, им пришлось какое-то время ползти на руках и коленях, пока тоннель не привел их в просторный зал. Запах, подобный вони всех смертей и тлена, хлынул навстречу им горячей и удушливой струей. Захваченного им Гэвина вырвало на стенку.

– Надо было обойти это место, – проговорил он, утирая рот.

– Как бы не добавить к нему, – высказалась Амелия.

Закутав шарфами носы и рты, они последовали дальше. Широкий поначалу коридор стал сужаться. Трупная вонь становилась сильнее. Они вновь попали в тесные ходы и продолжили путь, не ища ничего в частности, но просто исследуя.

Наконец они пришли к большому провалу, широкому, глубокому и полному зловония, однако освещенному падавшим сверху сквозь трещины светом. Над ямой, на шарфе, привязанном к какому-то сухому шлангу, висела женщина, облаченная в брюки хаки и кожаную куртку. Она была в летном наряде, на голове оставались очки, на черепе туго сидел кожаный шлем с наушниками. Кожа ее пожелтела, шея вытянулась. Плоть уже начинала гнить, разложению способствовал горячий пар, поднимавшийся из ямы под ее ногами. Ноги женщины болтались над вонючей пустотой, один ботинок уже соскальзывал с разложившейся ноги, готовясь упасть в яму.

– Летчица, – прокомментировал Гэвин. – Иначе быть не может. Каким-то образом она добралась досюда, и испытание оказалось ей не по силам. Она чувствовала то же самое, что и мы, ощущала это мерзкое присутствие, эту силу… Рядом с ней не оказалось человека, способного поддержать ее, поделиться силой. Она была одна, и она вышла из игры.

Кивнув, Амелия заглянула в яму.

– А это что?

Света было уже слишком мало, только над головой еще кое-где светились золотые щели, так что, вставив патрон в ракетницу, Гэвин выстрелил вниз. Ракета вспыхнула ярким светом, потом ударилась обо что-то и рассыпалась красными искрами. Яма была полна почерневшего мяса, гнилых потрохов и всякой требухи.

Лицо Амелии медленно побелело.

– Что такое? – спросил Гэвин, глядя на нее в разгоревшемся свете ракеты.

– Я прикинула ситуацию, Гэвин, и она хуже, чем мы предполагали. Это не здание. И это не город. И над нашими головами не трубопроводы, а вены или артерии. Там, внизу, – послед. Мы находимся внутри высыхающего трупа. Огромного такого моллюска. Разве ты этого не видишь, Гэвин? Там, внизу – матка… звездоголовые твари, они рождаются здесь. Погляди вокруг… здесь нет никаких коридоров. Мы шли артериями, через камеры для органов. Пусть они и не человекоподобны, однако в них помещаются органы. A это – родовой канал, а там, внизу, матка. Кости мы видели снаружи, они извергнуты из пищеварительной системы, выброшены наружу, на землю, где время и холодные ветры высушили их. Кости людей и всяких прочих созданий, закончивших здесь свою жизнь. Эти звездоголовые, они соединяются и растут, на какой-то стадии отвердевают и более не разъединяются, после чего рождают потомство и умирают, оставляя эти раковины.

– Ты ощущаешь это? – спросил Гэвин.

– Нет. Я делаю вывод, наверное, ты чувствуешь то же самое. Быть может, эти твари являются гермафродитами. Как только роды завершаются, носитель детей умирает. Потомство кормится тем, что может найти. Возможно, собственной мамашей, не знаю, как назвать эту тварь. A потом они потребляют все, что проникает сюда через разрыв в ткани сна. Эти сооружения – не дома в городе. Это останки мертвых существ, которые родили потомство и умерли, и цикл этот продолжается.

Гэвин огляделся и сказал:

– Возможно.

– Я не могу быть абсолютно уверенной в собственной правоте, однако, наверное, не слишком далека от истины. Уверена я в другом – в том, что находиться здесь нехорошо. Сейчас мы слишком близки к той силе, что властвует здесь, к твари, которую мы ощущаем, к твари, которая извлекает нас из наших же снов… она где-то неподалеку. И это не сулит нам ничего хорошего. Нам нужно найти пищу, питьевую воду. И что самое главное – я уже не могу терпеть эту вонь.

И они вернулись назад – тем путем, которым шли, следуя сделанным топором засечкам, разыскивая выход и опасаясь появлении звездоголовых.

Они едва ли не обрадовались холоду.

И пошли по усеянной костями тропе к горам, взяв курс на центральный хребет, казавшийся покрытым землей и зеленью, но едва они вышли в путь, центральный горный хребет задрожал. Дрогнул сам горизонт. Вершины словно бы вдохнули в себя повисший над ними зеленый туман, а затем выдохнули его обратно огромным клубящимся облаком.

И тут они все поняли.

Здесь не было городов, не было гор. Их окружали только неправильной формы раковины. Древних, но еще рожавших существ. И некоторые из них были крупнее прочих.

Они еще жили, огромные, как горные хребты, и, скорее всего, туго набитые созревающей новой жизнью – в утробе много большей, чем те, которые составили собой привлекший их сюда ложный город. Ибо перед ними находилось животное. Не гора, а невозможных размеров слизень. Плоть которого еще не отвердела, но дрожала подобно невозможно огромному желе.

Гора задрожала снова и стронулась с места. Невероятно медленно, но она сдвинулась. Конечно, ее нетрудно было обогнать. Она продвигалась по дюйму. Ей потребуется не один день для того, чтобы оказаться там, где они бежали. И уже скоро они оказались на краю черного как уголь моря, на берегу, не зная, куда направиться дальше. Волны плескали в лед, омывая носки их ботинок. По лицу Гэвина потекли слезы.

– Какое безумие, – проговорил он. – Летчица, в конечном счете, была права.

Амелия прикоснулась к его плечу.

Слева от них прозвучал стук. Оба подпрыгнули. Это была их старая приятельница, спасательная шлюпка номер три. Волны пригоняли ее ко льду и отгоняли обратно, продвигая вдоль края ледяного берега.

– Пожалуй, Фортуна все же не совсем против нас, – сказала Амелия.

Гэвин рассмеялся, а потом повернулся лицом к горе. Трудно было сказать, движется она или нет. Гора как будто бы оставалась на прежнем месте, но он знал, что это не так. Щупальца, шириной и длиной в четырехполосное шоссе, поднялись над тварью и хлестали воздух. Они казались полосами камня и глины, однако теперь являли свою сущность. Лед визжал под брюхом ползущего чудовища.

Амелия бросилась к лодке, поскользнулась на льду, с трудом поднялась на ноги и вцепилась в нее. Корма лодки повернулась и ударилась в твердый лед. Еще несколько минут, и они вообще не заметили бы, что шлюпка только что была здесь. Волны снова унесли бы ее в море.

Удержав лодку, Амелия посмотрела на Гэвина:

– Весла на месте.

Гэвин поспешно присоединился к ней. И улыбнулся. Она ответила ему улыбкой. A потом улыбка оставила ее лицо.

Звездоголовые, от которых они как будто бы ушли, оказались много ближе к ним, чем гора. Они вновь составили единое существо, более крупное, чем прежде, но все-таки намного меньшее гороподобного чудовища. Они двигались быстрее, чем их родитель, и скользили по льду, размахивая щупальцами, разевая пасти, усаженные многочисленными зубами, облизывая воздух несчетным количеством выростов, должно быть, исполнявших у них роль языков.

– Этого не может быть, – проговорил Гэвин. – Это безумие. И за одним безумием следует новое. Я должен проснуться.

– Я не стала бы задерживаться здесь и проверять, сон это или нет, Гэвин. Пошли. Надо бежать. Немедленно.

Они столкнули лодку в воду, запрыгнули в нее, оттолкнулись ото льда веслами и оказались на темной и неспокойной воде. И отчаянно навалились на весла.

Оказавшись у края воды, звездоголовая тварь рассыпалась на составляющие, и многочисленные тела скользнули в воду.

Амелия и Гэвин гребли изо всех сил. Звездоголовые плыли быстрее, они скользили под водой, подобрав щупальца. Они нагоняли, и Амелия с Гэвином скоро поняли, что никак не сумеют оторваться от них. Амелия ждала, выставив пистолет. Чудовища высовывались из моря, размахивая щупальцами, пытаясь вцепиться. Амелия раз за разом стреляла, кого-то убивая, кому-то нанося раны. Вода загустела от крови. Гэвин отмахивался топором, пока, наконец, тот не застрял в ком-то из звездоглавов, вырвался из его руки и канул вниз на дно морское.

На какое-то мгновение нападение прекратилось. Пистолет опустел. Она использовала все найденные в самолете патроны. Топор был потерян. У них оставалась только ракетница. Достав из кармана, Гэвин положил ее на дно лодки. Взяв вместо оружия весла, они ожидали продолжения нападения. И став на колени в противоположных концах лодки, приготовились к сопротивлению.

Звездоголовые прихлынули снова, они неслись роями быстрых тел и хлещущих, как кнуты, щупалец. Амелия и Гэвин отмахивались веслами, обрушивая их на чудищ, как только те показывались над бортом. Щупальца хлестали, как ветви дерева в бурю. Амелия ощущала, как они прикасаются к ней, обжигая своими присосками, однако прочно присосаться к ней им не удавалось. Девушка отчаянно извивалась и сбрасывала веслом нападавших.

– О, боже, – услышала она голос Гэвина и оглянулась. Один из звездоголовых поднялся над бортом лодки и обхватил Гэвина вместе с веслом, прижав последнее к его груди; лопасть весла торчала вверх, словно шпага в прощальном салюте. Полностью погрузившись под воду, он увлек за собой Гэвина, как мать малого ребенка.

Оказавшись за бортом лодки, над водой Гэвин устремил свой взгляд на Амелию. Та размахнулась и ударила веслом по щупальцам, однако хватка их оказалась слишком прочной. Чудовище не выпустило Гэвина.

Лицо его побелело как лед, сделалось пустым. Прекратив сопротивление, он висел над водой. Щупальца поплотнее охватили его и с легким плеском утянули под воду.

Амелия закричала, словно бы крепкие выражения могли отпугнуть тварей. Она продолжала бороться, размахивая во все стороны веслом, ударяя по головам своих врагов, явившихся теперь целой ордой. Щупальца окружали ее со всех сторон… они цеплялись за ноги, били по рукам. Черная вода за бортом уже отливала кровью. Звездоголовые лезли в шлюпку со всех сторон, трясли борта щупальцами, то ли намереваясь разломать ее, то ли утянуть под воду. Отделенная от тела голова Гэвина вынырнула на поверхность, повернулась и исчезла в распахнутой пасти одной из звездоголовых тварей. И как только она собралась уйти вниз со своей добычей, вода вскипела плавниками.

Налетели акулы. Во множестве.

Большая белая высунулась из воды, закатила свои черные глаза, отхватила щупальца твари вместе с головой Гэвина и ушла вниз. Акулы выпрыгивали из воды, словно летучие рыбы. Они перекусывали звездоголовых своими зубастыми пастями, хрустели ими, как сухим тостом, и уходили со своей трепещущей добычей в глубины.

Словно стая волков, налетали новые и новые акулы, разрезая залитую кровью воду, хватая звездоглавов, утаскивая их прочь и под воду, для того лишь, чтобы, описав круг, вернуться и нанести новый удар.

И вдруг битва прекратилась. Акулы победили. И исчезли вместе со звездоглавыми – одни для того, чтобы переваривать, другие – чтобы перевариваться.

Накатила ночь, и неровная луна вынырнула из моря, чтобы повиснуть в удобном для себя месте над водой. Вода была неспокойной, лодку качало. Утомленная Амелия распласталась на дне лодки, и утомление унесло ее в сон. Темные твари шевелились в ее голове.

Когда Амелия проснулась на следующее утро, было еще темно, однако рассвет уже кровоточил красными струями. И довольно скоро солнце, трепеща, выбралось наверх и разгорелось чистым золотом. Она подумала о Гэвине, едва ли не ожидая увидеть его, как только соберется с силами и сумеет подняться со дна шлюпки, впрочем, участь его слишком ярко впечаталась в ее память. Он могла думать только о том, что плоть его нашла упокоение в нескольких морских чудовищах. Тем не менее акулы спасли ее. Она подобрала брошенную Гэвином ракетницу. Он так и не зарядил ее. Амелия бросила бесполезную вещь обратно.

По прошествии какого-то времени солнце согрело шлюпку и море, и Амелия заметила на поверхности воды плававшую вверх брюхом мертвую акулу, половина хвоста которой, скорее всего предшествовавшей ночью, была отъедена акулами в припадке каннибальского безумия. Амелия подгребла к рыбине и увидела, что живот ее вспорот и из него вывалились кишки. Трапеза была отвергнута по какой-то причине. Пригнувшись к рыбине, она вырвала из живота кишки, затащила их в шлюпку, обрезала и бросила на дно суденышка, как огромные макароны под томатным соусом. Кишки были туго набиты пометом. Девушка по возможности вытряхнула его, отмыла кишки в морской воде и съела сырыми. Поначалу они показались ей вкусными, но, когда она утолила самый острый голод, в животе ее забурлило. Тем не менее она выхватила и бросила в шлюпку еще шмат акулятины на потом.

Она не представляла, что теперь делать. Быть может, оставалось только попытаться найти дальше на ледяной равнине место, свободное от звездоголовых и гороподобного монстра. Если таковое существовало.

Невзирая на присутствие льда, было удивительно тепло. Из шлюпки она могла видеть всю эту колоссальную тварь. Теперь, когда Амелия смотрела на берег, она занимала все поле зрения. Колосс оказался еще ближе, удивительным образом меняя ландшафт, он скользил вперед по чудовищному слою слизи, выделявшемуся из-под него и облегчавшему движение к морю.

Чудище действительно было с гору. Ей пришлось бы плыть вокруг него несколько дней, если это вообще было возможно.

Амелия попыталась съесть еще кусок акулятины, однако солнце уже успело испортить потроха. Ее вырвало за борт.

Амелия отсчитала четыре дня, проведенных в море, и на этом сбилась со счета. Ей даже повезло. В шлюпку запрыгнула довольно крупная рыба, и она успела размозжить ей голову веслом. Первым делом девушка высосала мозг из разбитого черепа, разорвала голыми руками и впилась зубами в мягкое брюхо, отрывая куски и проглатывая их. Рыбина оказалась куда более съедобной, чем акула, и, прикончив ее, Амелия почувствовала облегчение. Ничего другого в тот день у нее не было, на следующий день она снова проголодалась, однако ни одна рыбина не явилась на выручку. Она сумела выловить несколько плавучих льдинок и сосала их вместо воды.

Амелия оставалась голодной днем и ночью. Она не спала. Там, внизу, в ее снах, было слишком темно, так что она старалась не засыпать. Мысли ее говорили, что тварь приближается к ней. Она не разговаривала с девушкой, однако тем не менее общалась с ней. Общалась самым жутким образом, от которого она кричала во сне, а по коже бежали мурашки.

Голод заставлял ее бодрствовать.

В шлюпку могла впрыгнуть еще одна рыбина, и лучше думать о ней, чем о чудовищной твари, занимавшей весь обозримый горизонт. В начале дня Амелия заметила тюленя, во всяком случае, похожее на него существо, проплывшее рядом с лодкой не слишком глубоко под водой, вполне различимое под отвесными лучами солнца. И теперь она надеялась наткнуться на другого, более глупого, который высунет голову из воды и будет дожидаться удара веслом.

К полудню лодку подхватило какое-то подводное течение, понесшее ее в открытое море, подальше от береговой линии. И тут произошло нечто странное. Зрелище это было видимо, но лишь отчасти, и воспринять его умственно было невозможно. Гора добралась до берега и уже собиралась спуститься в воду. И произошло вот что. С душераздирающим звуком растрескался весь край льда, и великая гора рухнула в воду, частью своей исчезнув под ней, как сказочный континент Атлантида. Чудовищные щупальца извивались над ней.

Зрелище было настолько безумным, что Амелия начала хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Когда гора скользнула в воду, море вздыбилось, а вместе с ним и шлюпка. Гороподобное чудовище размером с небольшой континент подняло внушительную волну. Невероятная тварь все погружалась в воду и вдруг перестала погружаться. Чревом своим она прикоснулась ко дну морскому, однако вершины ее поднимались над водой, и чудовищные щупальца размером с секвойю раскачивались в воздухе и молотили воду, словно разгневанное дитя, битый лед качался на волнах перед ней, а по всей непомерной длине этого живого горного хребта качались в воде айсберги – подобно кубикам льда в бокале.

Шлюпку понесло к берегу, полностью захваченному этим бегемотом. И тут по всей видимой части твари раскрылась горизонтальная щель. Раскрывавшаяся все шире и шире с таким громким треском, что Амелия невольно зажала уши. Трещина расширялась, распространяясь на целые мили. Внутри нее виднелись кривые зубы, каждый величиной со скалу, и была на них слюна, стекавшая крупными каплями, напоминавшими скорее снежную лавину, и пасть эту наполняла крупная пена, похожая на белую лаву, извергающуюся из жерла вулкана. Зубы сомкнулись со звуком, оглушившим Амелию. И когда немыслимая пасть эта снова раскрылась, она сделалась еще шире, низом своим касаясь льда. Вода устремилась в нее с силой цунами, прихватывая с собой спасательную шлюпку.

Амелия взялась за весла, но грести было бесполезно, с такой силой и быстротой стремился поток в открытую пасть чудовища… отрицать это было невозможно.

Она заметила, как огромная губа шевельнулась, и лодка устремилась вперед, к ней, набрав теперь еще большую скорость.

– Но почему? – выкрикнула она, обращаясь к воде и ветру. – Я же ничто. Она меня не заметит. Я даже на зубок ей не годна.

Амелия расхохоталась, громко и истерично. Она слышала свой голос, он пугал ее, однако не могла остановиться.

A потом крошечная мошка, точка, с хохочущей еще меньшей точкой внутри, оказалась внутри окаймленного пеной рта, уходящего за пределы возможностей зрения Амелии, и провалилась вниз, словно с великого водопада. Ударившись об один из колоссальных зубов, как комар, стукнувшийся в стену небоскреба, она разлетелась на части, которые вместе с еще хохотавшей Амелией исчезли под водой, устремлявшейся во чрево чудовища вместе с другими морскими тварями.

Старцы

Еще до того как жизнь вышла на голые камни этого земного шара, и только в океане обитали живые создания, с неба спустилась раса разумных созданий. Они прилетели на собственных крыльях сквозь космическое желе, заполняющее пространство между звездами, совершив путешествие через половину космоса, длившееся не один эон.

Слепой греческий скульптор увидел их во сне и описал их облик своему ученику, Филипу Мудрому, который пишет, что внешне они напоминали короткие и толстые деревья, ходившие на пяти шуршащих ветвях, отделявшихся от основания. Пять широких гребней, подобных бочарным клепкам, тянулись вдоль их стволов. От каждого из гребней отходила ветвистая конечность, которой создания эти пользовались, как мы – руками. Между гребнями этими разворачивались пять крыльев, имевших форму веера, с помощью которых они летали по воздуху или плавали под водой с удивительной быстротой. Тела их венчались головами, напоминавшими пеструю морскую звезду. На каждой из пяти вершин располагались глаза, а между лучами находились заканчивавшиеся ртами стебли. Которых также было пять.

Эти создания, которых иногда называли Старцами, потому что они были первой расой, заселившей нашу планету со звезд, равным образом чувствовали себя как дома на суше и под морскими волнами, так как одинаковым образом умели дышать водой и воздухом, a трепещущие крылья позволяли им с огромной быстротой передвигаться и под водой. Они предпочли поселиться в океане, потому что в тот ранний период истории нашего мира суша была абсолютно безжизненна.

В морских глубинах они сооружали свои города из каменных блоков – настолько массивных, что люди не сумели бы даже пошевелить их, однако их легко ставили на место рабы – раса, выведенная мудрыми Древними Тварями специально для этой цели. Рабы эти назывались шогготами, рассказывают, что они были самым сильными из всех живших на земле существ.

Напоминавшие с виду бесформенные мешки, наполненные грязной, но прозрачной жидкостью, шогготы обладали удивительной способностью при необходимости выращивать из себя руки, ноги или органы восприятия. Они поднимали огромные камни, подтекая под них и расширяя тела. Таким образом им удавалось поднимать и перемещать тяжести, которые, казалось бы, невозможно даже пошевелить. А разгневавшись, могли разметать любые стены с той же легкостью, с которой возводили их.

Долгие века Старцы правили миром, находясь под волнами. Когда живые существа выползли из моря на сушу, а пышные леса покрыли холмы и долины, они перебрались из моря на сушу и построили себе новые города под открытым небом.

Существа эти были наделены невероятным знанием, и мудрость их, с нашей точки зрения, не знала предела. Они создавали плоть живых существ и лепили ее, так как горшечник придает сосуду различные очертания. Шепотом рассказывают, что одним из созданий их стал род людской, однако зачем они это сделали, остается неизвестным. Некоторые говорят, что нас предназначали в пищу, так, как мы сами используем коз и овец, ибо Старцы были плотоядными. Другие утверждают, что они создали нас себе на забаву – как смешных и нелепых монстров, на которых можно смотреть и веселиться.

Но эоны продолжали сменять друг друга, и со звезд в наш мир спустились другие чуждые ему расы, затеявшие войну со Старцами за власть над Землей. Они сражались с Ктулху и его отпрысками, с Ми-Го и с великой расой Йита. Опустошения, производимые в этих сражениях, были настолько великими, что значительная часть поверхности мира стала непригодной для жизни. Войны эти постепенно заставили Старцев оставить поверхность суши и вернуться в свои прежние города, расположенные в глубинах моря, и численность их сократилась.

Самой ужасной из этих войн стало восстание их собственных рабов, шогготов, которые за прошедшие века обрели разум и избавились от контроля Старцев над их собственной психикой. Шогготы стремились перебить своих господ и таким образом освободиться. Старцы сокрушили шогготов, воспользовавшись ужасающим оружием, которое нанесло Земле колоссальный ущерб. После этого они отступили в свой последний великий наземный город, расположенный на дальнем юге, и обитали там в мире до пришествия бесконечной зимы, укрывшей этот город одеялом ледника.

Говорят, что последние из Старцев могли спастись из заледеневшего города и скрыться в пещерах под тамошними горами, где, возможно, обитают и по сей день. Города их разрушены, никого из них более не видели глаза человека, хотя слепой Теон и другие люди видели их во снах. Если остатки их погибшей цивилизации до сих пор сохранились, то только в безлюдных местах нашего мира, куда не смеет ступить человек, или же в ледяных пустынях у полюсов, где нет ничего, кроме снега и льда.

Я видела, как умирает свет

Рэйчел Кейн

Рэйчел Кейн (род. 27 апреля 1962 г.) – американская писательница. Псевдоним Роксаны Лонгстрит Конрад, выступающей в жанрах научной фантастики, фэнтези, детектива, осторосюжетки и хоррора. Также публикует медиапроизводные романов под псевдонимом Жюли Форчун. С 1976 до 1980 года училась в средней школе Сокорро, Эль-Пасо, затем с 1980 по 1985 год – в Техасском техническом университете, Лаббок. В настоящее время совмещает занятия литературой с работой директора по корпоративным коммуникациям в одной из крупных международных компаний. Роксана и ее муж, художник Р. Кэт Конрад, живут в Арлингтоне, штат Техас. Дома они держат игуан Папая и Дарвина, малийского шипохвоста О'Мэлли и леопардовую черепаху Шелли. По собственным словам писательницы, она «также страстная любительница кино, ТВ-голик и предпочитает добрый крепкий „Гиннесс“ дрянному американскому пиву». Рэйчел Кейн – бывший профессиональный музыкант. Ей довелось играть с такими известными американскими композиторами и музыкантами, как Генри Манчини, Питер Неро и Джон Уильямс.

Романы и рассказы писательницы публикуются с 1990 года.

Можно приспособиться ко всему, какой бы гнетущей ни была ситуация. Например, к работе в учреждении, где содержат страдающих болезнью Альцгеймера; поначалу бывает тяжело смотреть, как они бросаются к тебе с дикой паникой на лице, не умея выразить в словах тьму, что воет в их головах. Слушать, как они умоляют тебя спасти их от этой засасывающей в себя темноты.

Однако к этому привыкаешь. Увы. Привыкнуть можно к чему угодно.

В тот момент, когда я познакомилась с самой новой обитательницей приюта для престарелых «Тенистая роща», меня только что сделали дипломированной старшей сестрой по уходу за пожилыми – так вещала моя платежная ведомость, предоставлявшая мне двадцать милейших баксов за час. Я тогда была относительным новичком в службе ухода за стариками, но в основном все было не так уж плохо. То есть, конечно, на этой работе надо иметь крепкий желудок: приходится иметь дело со всякой грязью, если вы понимаете, о чем речь, однако телесные выделения никогда не смущали меня. Испражнения, кровь, моча, блевотина… конечно, любить тут нечего, однако некоторые из моих коллег не могли преодолеть отвращения. И потому я в срочном порядке частенько являлась на место происшествия с ведром и тряпкой, после всего прекрасно выполняла грязную работу. Коллеги во время перерывов в порядке компенсации наделяли меня за это лишней печенькой или еще чем-нибудь подобным.

Труднее давались мне лица наших пациентов – то есть, простите, жильцов. Пустые, обмякшие и тем не менее в какой-то степени живые лица, еще старавшиеся выкарабкаться из той ямы, в которую они провалились внутри своих черепов. Человеческое тело – материал прочный, и подчас оно просто не знает, как выйти из игры, когда партия уже проиграна. Я всегда старалась обходиться со стариками помягче, даже с теми из них, кто сорвался с катушек и взял неправильное направление в сторону криков, плевков, укусов, щипков и так далее. Разбираться с такими выходило за пределы моих полномочий. На подобные случаи существовала – ставлю кавычки – «особая процедура». Ну а мне лично досталась разве что пара пощечин или ударов, один раз от крошечной леди, еще вчера казавшейся милейшей и хрупкой старушкой.

Понимаете ли, они изменялись. Все они изменялись – в конечном счете. Но никто и никогда не возвращался назад, все спускались во тьму долгой и неспешной тропой.

Я работала уже седьмой месяц, когда в жизнь мою заявилась судьба. Ну, заявилась будет не совсем правильно, точнее, однажды днем, в дождь, ее привезли из Госпиталя Св. Григория, и я видела, как ее катили по коридору в комнату номер 422. Я сразу подумала: с этой дамой легко не будет. Пожилая леди, которую провезли мимо меня, была прикована к постели, и хуже того, она смотрела куда-то вдаль, в пространство, отделенное от нас тысячей ярдов, тем мертвым, отрешенным взглядом, который бывает у находящихся на заключительной стадии Альцгеймера… если в этой седой голове еще обитала хозяйка, она сидела во тьме, молчаливая и одинокая. Такие лучше драчливых, но не намного. За этой требовался особый уход, чтобы не развились пролежни, и к тому же лекарства она явно потребляла горстями.

Слава богу, не в мое крыло, подумала я как раз перед тем, когда Крис, старший медбрат, высунул голову из своего кабинета и поманил меня к себе. Он разбирал лекарства, справлялся в карточках, раскладывал по номерам комнат и, не отрываясь от дела, указал острым подбородком в сторону каталки, взявшей курс на комнату номер 422.

– Это твоя, – сказал он. Крис – точнее Кристоф – говорил с сочным и мягким ямайским акцентом, всегда напоминавшим мне о залитых солнцем морских берегах, далеких от унылого старого Аркхэма, штат Массачусетс, где находится наш приют для престарелых. – Родственники просили, чтобы ее отдали именно тебе.

Наша часть штата всегда кажется мрачной, затянутой облаками, дождливой, более того, ей удается казаться унылой и выдохшейся даже в солнечные дни; так что небольшую фантазию о Ямайке и пляже вредной не назовешь. Кристоф, мужчина рослый и широкоплечий, обладал также самой идеальной и гладкой кожей, какую я видела у мужчин. На плече его белыми чернилами была нанесена татуировка, по слухам изображавшая вудуистский символ, однако я решила, что, скорее всего, знак этот был выбран из каталога в каком-нибудь Бостоне, и ни сам Крис, ни татуировщик на самом деле не представляли, что именно он означает.

Тем не менее, благодаря его обаянию, теплому обращению и симпатичной внешности, многие из сестер, особенно происходящие с Карибских берегов, относились к Кристофу с особой симпатией.

– Подожди, что такое? – Его слова, наконец, дошли до меня звоном медного колокола. – Я… как это? Это же не мое крыло!

– По особому запросу, – проговорил он, наделяя меня широкой веселой улыбкой. – Твоя слава ширится, Роза.

– Не по моей вине. – Каким-то образом, хотя я делала только свою работу и ничего более, блогер-рекламщик сделал из меня знахарку, чудесным образом исцеляющую самых тяжелых маразматиков. Во всяком случае, тот несчастный старик еще не успел по-настоящему пасть жертвой Альцгеймера, он был просто никому не нужен. С другой стороны, половина того, что было сказано в этом посте, представляла собой откровенную ерунду. – Только, пожалуйста, не надо лепить из меня рекламную святую.

– Случаи исцеления повысят наши акции.

– Вот задница.

Он пожал плечами.

– Она – твоя пациентка, Санта-Роза.

Я отмахнулась от него, он перекрестился, и мы расстались друзьями, как я надеялась. На самом деле я не была расстроена. Новая пациентка – жиличка – особых дополнительных хлопот не обещала. Если я смогу уговорить Кристофа разрешить мне проводить с ней больше времени, то, возможно, сумею избавиться хотя бы от части экстренных вызовов на зачистку дерьма, обыкновенно выпадавших на мою долю. Проводить время в чистой обстановке пусть и в обществе полумертвой особы все же более приятно.

Потом мне нравилась эта моя способность делать мрачные дни их жизни чуть более красочными, даже если сами они могли видеть только силуэты и тени. Разве не здорово было сказать это посреди всех прочих товарок, жаловавшихся на работу, на скудную плату, на необходимость поднимать тяжести, однако все это было мне безразлично, потому что я делала и более трудные вещи. Чистить биотуалет не приходилось? Так вот, я выполняла дела посложнее.

Забежав в дирекцию, я прихватила Приветственный дар, представлявший собой разновидность шутки благодаря своему содержанию; в любом случае дар составляли мыло, салфетки, плед и тому подобное, вещи, которые забыли приготовить им родственники, если таковые имелись. Подарок комплектовался в желтой веселенькой плетеной корзинке, куда добавлялись диабетические конфеты и памперсы для взрослых. Я отнесла подарок к комнате 422, где работники «Скорой помощи», доставившей ее к нам, заканчивали процесс перенесения дамы с каталки на небольшую медицинскую кровать, на которой ей было суждено окончить свои дни. Один из них передал мне сопроводительные документы, и я просмотрела их.

– Аканта Портер. Гмм. Знакомое имя. Я могла знать ее?

Фельдшер, который помоложе, пожал плечами, но старший, примерно тридцатилетний, ответил:

– Ага, сразу после сотворения мира она была чем-то вроде кинозвезды. Сейчас этого не скажешь, правда?

– Не дерзи, – сказала я. – Если доживешь до ее лет, тоже не будешь красавцем.

Он усмехнулся. Я быстро пробежала глазами остальное – рутинную документацию, медицинское заключение о состоянии ее здоровья, медикаменты, распоряжение не реанимировать, контактировать с ближайшими родственниками, к числу которых относились сын и дочь, не потрудившиеся посмотреть лично, как их мать устраивается в своей, надо думать, последней резиденции. Оба местные. Я расписалась в получении, передала им бумаги и взяла сумку с вещами, составлявшими теперь всю земную собственность Аканты Портер: в основном ночные рубашки и халаты. Слава богу, никаких ценностей при ней не было; их следовало бы поместить в находящийся в дирекции сейф. Никак не могу понять людей, готовых оставить драгоценности бабули в ее комнате, когда бабуля настолько свихнулась, что может запросто спустить их в канализацию.

Ребята из «Скорой» отправились восвояси, и я сложила вещи Аканты Портер в небольшой шкафчик, находящийся возле ее постели. Пожитки ее заняли только два из четырех ящиков. Печально. Я положила памперсы в нижний ящик, конфеты в небольшой и красивой мисочке поставила на тумбочку возле постели и попыталась придать комнате облик, более похожий на спальню, чем на тюремную камеру.

Прикрывая ее веселеньким пледом, я заглянула в лицо миссис Портер. С морщинистого, как изюмина, бледного и бескровного лица смотрели голубые глаза, в молодые годы, наверное, потрясающего василькового цвета, но теперь поблекшие, выцветшие и ничего не выражавшие. В них не было никаких признаков жизни, хотя жилка на горле пульсировала и хрупкая маленькая грудная клетка вздымалась и опадала. Я взяла ее за руку, холодную, вялую… кожа на ней казалась прозрачной, будто сквозь нее можно было видеть нечто полусформировавшееся и нерожденное. Я видела тени костей, ощущала грани утолщенных суставов.

Ее рука вдруг стиснула мою ладонь с неожиданной и удивительной силой. Это не удивило меня; страдающие болезнью Альцгеймера способны на подобные вещи. Разум оставляет их, однако тело не спешит следовать за ним. И тело ее было испугано.

Мне было больно, однако я не показала вида.

– Все хорошо, – проговорила я, осторожно снимая с ее лба седую прядку. Она даже вспотела. – Аканта, все хорошо. Здесь вам ничего не грозит. Меня зовут Роза, я буду заботиться о вас.

Я говорила ласковым тоном. Слова на самом деле не имели значения; с тем же успехом я могла зачитывать ей телефонную книгу, потому что на ее стадии пациенты утрачивают способность понимать предложения. Они реагируют на прикосновение, на интонацию, и, не сомневайтесь, тиски, сжимавшие мою ладонь, постепенно ослабели, а потом исчезли. Ощутив боль от царапин, я посмотрела вниз. Она впилась в мою руку ногтями и оставила на коже в двух местах небольшие красные лунки. Хотелось бы мне самой иметь такие ногти, подумала я и едва не рассмеялась. Потом я подрезала их покороче.

– Ой, вы наверняка голодны, – сказала я ей тем же ласковым и умиротворяющим тоном. – Должна предупредить вас о том, что здешняя пища никуда не годится, однако я принесу вам что-нибудь вкусненькое, хорошо? И немного пудинга. Он обязательно вам понравится.

Я встала, чтобы выйти, и тут что-то… произошло. Я не верю в призраков и демонов. Я всегда верила в то, что можно увидеть и ощутить, a также в то, что у всего есть причина. У всего.

Поэтому могу сказать только то, что откуда-то снизу, из проклятого пола дунул ветер, горячий и несколько липкий, как кожа давно умершего человека. Он был настолько силен, что мне уже казалось, что ветер этот вот-вот сорвет мою плоть с костей, и, когда он стих, я поняла – хотя поверьте мне, я прекрасно знаю, что такое невозможно, – что потрясающий этот порыв даже не пошевелил веселенькие зеленые занавески на окне. Еще я почувствовала, что в комнате воцарилась жуткая тишина, и нечто кошмарное принялось душить меня влажными и горячими поцелуями, так что я даже прикрыла лицо ладонями, ибо при всей моей небрезгливости меня чуть не вырвало.

Потом ощущение исчезло. Просто исчезло.

Я вернулась к постели и к умиравшей на ней худенькой женщине, и тут меня охватило уже другое необъяснимое чувство. Жаркий предельный ужас, словно бы я смотрела на нечто такое, чему не дозволено существовать, я заморгала, и ощущение это исчезло, не оставив следа, если только не считать невероятно ускорившийся пульс и скверный вкус, стиснувший мое горло.

Аканта Портер села в постели, сверкнув в мою сторону холодными голубыми глазами. Было что-то неправильное в наклоне ее головы, в повороте плеч, – словно бы она надела чужую кожу.

Подавив желание завопить, я сумела выдавить вполне спокойным тоном:

– Аканта? Вы меня слышите? – Как знать, сказала я себе, быть может, ничего по-настоящему плохого в этом нет. Больные Альцгеймером плохо реагируют на изменения во внешней обстановке; они предпочитают все привычное. Возможно, она просто замерзла во время переезда и теперь приходит в себя. Странная, но тем не менее не беспрецедентная ситуация.

Эта хрупкая и отчаянная надежда разлетелась вдребезги, когда Аканта отворила свои морщинистые крохотные уста и испустила звук, столь неуместный, столь неправильный, столь леденящий, что он казался, пожалуй, визгом металла в станке, а не человеческим голосом. Громким, столь громким, что мне даже пришлось зажать уши руками. Он причинял физическую боль, и, когда звук этот стих, я услышала, что сама кричу в знак протеста.

Аканта осела на подушки – словно бы кукольник подрезал управлявшие ею веревочки, мертвые и сразу живые глаза ее уставились в потолок, и в этот самый момент Кристоф ударом распахнул дверь, ворвался в помещение и затормозил, глядя на меня и часто дыша.

– Какого черта, почему ты орешь? – спросил он. Я медленно отняла ладони от ушей, наблюдая за Акантой так, как смотрела бы на ядовитого паука, обнаружившегося на моей собственной подушке. – Боже мой, Роза, да ты могла бы разбудить мертвых! Половина коридора проведет остаток дня в панике после такого крика!

До меня постепенно дошло, что он слышал не страшный, металлический крик Аканты, но только мой голос, вопивший без явной причины.

Аканта без сил, ровно дыша, покоилась на постели – хрупкая старая леди, утратившая существенную долю ума, и я понимала, что не могу рассказать ему о том, что сейчас видела, если действительно намеревалась сохранить за собой это место.

Так что пришлось на ходу сочинить историю о появлении крысы и отправить парня искать ее, а сама я бросилась в ванную комнату для того, чтобы блевануть. Тело мое нуждалось в том, чтобы избавиться от чего-то, и, если оно не могло изгнать из памяти облик Аканты, сидевшей в постели, сверкая мертвыми глазами, этот голос…

Прощай, завтрак, как говорится.

Ну и да, я сразу подумала о том, чтобы уйти с работы – прямо с этого момента, без всяких формальностей уйти и не вернуться. Проблема заключалась в том, что, по крайней мере в Аркхэме, для таких, как я, существует весьма ограниченное количество занятий, a мне нравилось мое дело. Я не могла позволить себе получить плохую рекомендацию из «Тенистой рощи» или дать основания Кристофу объявить меня ненадежной. Следовало только найти способ никогда не оставаться с Акантой наедине.

Сказать проще, чем сделать, однако на какое-то время это мне удалось; я оставляла открытой дверь в ее комнату и переговаривалась с другими опекунами, переодевая ее, меняя простыни, обмывая ее, поворачивая и кормя. В моих руках она оставалась теплой и податливой куколкой, хотя время от времени я замечала в ее глазах проблески холодного интеллекта и была рада тому, что имею возможность с кем-то переброситься словом, положиться на общество коллеги. Каким-то образом я знала, что при свидетелях ничего плохого не может произойти.

Стадия эта долго, конечно же, не продлилась. Я одевала на Аканту ночную рубашку после купания, когда мою подругу Мариселу позвали помочь поднять упавшую жиличку, и в тот же самый момент, когда Марисела исчезла из вида, глаза старой леди впились в мои. С предельным вниманием. И самым жутким, так сказать, образом.

Я выпустила ее из рук. Ей следовало бы упасть назад на подушки, однако она осталась в той же позе, в которой была: полуоблокотившись, повиснув в воздухе… а потом села.

Спустила свои спички-ножки с края постели и встала.

К этому мгновению я уже отскочила назад, подальше, так, чтобы она не могла ко мне прикоснуться. Я не знала, что сейчас будет. Комнату наполнил тот же самый влажный и жаркий дух, со странной примесью в нем морозца и чего-то скверного, донельзя скверного, проявлявшегося в том, как Аканта стояла на своих двух ногах. Перенесшие удар пациенты иногда заново обучались сидеть, стоять, ходить, говорить… но даже тогда тела их сохраняли человеческий облик. Неуверенный и неловкий.

Аканта выглядела неправильно. Причем без нотки неуверенности.

– Иисусе, – выдохнула я. Она впилась в меня этими своими жадными, влажными глазами – подмечая каждое легкое движение, шевеление и дыхание. Мне вдруг показалось самым странным и неестественным образом, что она учится. Она вдруг наклонила голову набок, слишком резко, слишком далеко – движение не могло не причинять боль, a затем снова выпрямила шею. Медленно, шаркая, сделала шаг в мою сторону. – Господи, Иисусе Христе… – Ужас уже владел мною, однако я не могла позволить ему парализовать меня. Это всего лишь хрупкая старая леди, какого же черта ты боишься ее?

Буквально с физической болью я заставила себя одолеть ужас и шагнула к ней, а не от нее, и взяла ее за руку. Тонкая мягкая кожа прикрывала мышцы, хотя и состарившиеся, но прочные как канаты.

– Аканта? – проговорила я высоким и несвойственным мне тоном, к которому примешивалась дрожь, ощущавшаяся и в моей руке, придерживавшей ее за предплечье. – Дорогая моя, вам лучше сесть. Не думаю, что вам полезно стоять.

Она послушно опустилась на край постели. Я ощущала движение ее тела, пытавшегося найти равновесие, которое должно инстинктивно присутствовать даже в больном старческим маразмом… однако казалось, что она никогда не проделывала этого движения. Я помогла ей устоять, а потом отпустила. И потерла ладонь о свои форменные штаны, чтобы стереть прикосновение ее плоти, и тем не менее каким-то образом сумела улыбнуться.

– Хорошо, миссис Портер. Очень хорошо.

Она открыла рот, и я отдернулась и съежилась, ожидая услышать тот металлический визг. Но на сей раз из ее губ вырывалось дыхание. Не слова, дуновение. Она пытается заговорить, подумала я, однако не знает, как это сделать. Глаза ее были полны удивления. Оказалось, что это труднее, чем она думала, поняла я. Ей придется учиться многому.

Тому, что большинству людей дается без всякого труда.

Но это же не она, настаивала какая-то часть меня, все еще испытывавшая отвращение и потрясенная страхом. Передо мной не Аканта Портер. Нечто… куда более странное.

Ну, как я уже говорила, я – девушка практичная. Не фантазерка. Здравомыслящая.

Поэтому я отодвинула эти мысли в сторону и направилась к Кристофу, чтобы обсудить с ним чудо, приключившееся с Акантой Портер, только что представлявшей из себя овощ в стиле Альцгеймера, но теперь попытавшейся заново научиться ходить, говорить и двигаться.

Медленное улучшение растянулось на несколько месяцев, и я уже начала думать, что оказалась свидетельницей странного эпизода. И что имею дело всего лишь с крохотной старой леди, каким-то образом очнувшейся от своего альцгеймерского сна, чудесным случаем, ставшим предметом изучения докторов, глубокомысленно качавших головами и излагавших научные соображения, уваривавшиеся в полное непонимание. Она сделалась своего рода любимицей прессы, хотя мы не позволяли репортерам являться с камерами в наше заведение; мне приходилось отвечать на вопросы перед целой батареей корреспондентов, и это было ужасно. Тем временем Аканта научилась ходить, хотя поначалу не без помощи; научилась выполнять простые задания на детсадовском уровне: подбирать предметы по цветам и форме. Она начала понимать числа и буквы. Казалось, что знания эти были ей полностью незнакомы, однако ей потребовалось немного времени, чтобы освоить эту часть образования, и уже скоро она научилась быстро читать. Слишком быстро, кстати. Несколько раз я заставала ее перелистывающей страницы книги уверенными и точными движениями, ее светлые, чуть навыкате глаза впитывали слова куда быстрее, чем это удавалось мне самой. Заметив меня, она замедлила скорость до более… нормальной и стала водить костлявым пальцем по строчкам, шевеля в такт движению губами.

Конечно же, она научилась говорить. Речь ее звучала не вполне естественно, скорее как у человека, осваивавшего второй язык и неправильно произносящего все гласные. Сойдет, сказала я тогда себе. Удивительно было уже то, что она говорит, ходит, дышит, да вообще живет. Основываясь на том впечатлении, которое она произвела на меня, когда ее привезли на каталке в «Тенистую рощу», я дала бы ей самое большее шесть месяцев жизни.

За целый год она сумела прийти в состояние почти что нормальное, однако не вполне… человеческое.

И это никогда не было более ясно, чем во время визита, который нанесли ей ее дети на Рождество – на половине пути к выздоровлению. Дочь оказалась объемистой сорокалетней дамой, поджатые губы дополняли усталые морщинки около глаз; в приюте она казалась робкой и несчастной. Сын принадлежал к числу влиятельных администраторов, сотовый телефон его не расставался с ухом и постоянно получал сообщения, a сшитый на заказ костюм, шелковый галстук и стрижка явно стоили больше всей моей годовой зарплаты.

Оба они одинаковым образом отреагировали на улучшение состояния своей матери: не радостью и облегчением, но глубоким отвращением.

Оно проявилось почти немедленно после того, как они вошли в гостиную, где сама по себе в уголке сидела Аканта. Сделав несколько шагов к ней, оба ее ребенка, не договариваясь, остановились и уставились на старую женщину.

Дочь произнесла:

– Это не мама. – И с ужасом в голосе продолжила: – Кен, это не она.

– Не она, – согласился брат. На ходу он писал какую-то эсэмэску, но теперь убрал телефон в карман и смотрел на старую женщину отрешенным взглядом. – Чем это вы тут занимаетесь? Это не наша мать!

– Аканта Портер? A вы действительно Кен и Дарлена? Ее дети?

– Да, но… – Дарлена не отводила от старухи взгляд, полный прекрасно знакомого мне ужаса. Тогда я еще ощущала его, хотя и успела отчасти привыкнуть. – Эта женщина похожа на нее, но это не она.

Позади нас появилась спокойная и сильная личность, и Кристоф произнес:

– Возникла проблема, Роза?

– На мой взгляд, дети Аканты несколько потрясены, – проговорила я. – Кроме болезни Альцгеймера, она перенесла несколько ударов и может сделаться не такой, какой вы ее помните…

– Нет, – перебил меня Кен. Он и в самом деле отступил на шаг назад, и я не могла даже представить себе, чтобы этому занудному бизнесмену приходилось когда-либо отступать. Он не принадлежал к породе способных на это мужчин. – Нет, это неправильно. Это неправильно. Я не могу сделать это!

Мать его, заметила я, посмотрела на нас бездушными, но несытыми глазами. Перед ней лежали листы бумаги, и она писала на них, только при этом не смотрела ни на свои руки, ни на страницу. Жуткое зрелище.

Если Кен повернулся через плечо и бросился к выходу походкой столь быстрой, что она скорее напоминала побег, Дарлена умудрилась остаться на месте. Как я успела заметить, в дочерях всегда обнаруживается больше чувства долга, даже в том случае, когда инстинкт подсказывает им, что ничего больше сделать нельзя.

– Просто поздоровайтесь с ней, – обратилась я к Дарлене. – И вам станет лучше. Скажите быстренько привет и можете идти.

Она нервно кивнула, и глаза ее – того же самого, надо думать, василькового цвета, что у Аканты в молодости, – увлажнились чем-то, похожим скорее не на слезы, но на чистейший ужас, будто я заставляла ее силой прикоснуться к гнилому трупу. Однако она последовала за мной. Тяжело и медленно ступая. И остановилась футах в пяти от Аканты, хотя я присела на стул рядом с ней. Находиться рядом с Акантой было странно; да, она производила впечатление живого, теплого и реального человека, однако словно бы излучала энергию, игравшую на моих нервах, – ну как если находишься слишком близко к линии электропередачи. Она только что вымылась, однако от нее постоянно исходил запах какого-то жаркого и зловонного болота.

Писала она очень быстро в направлении справа налево. Перо ее двигалось по бумаге в направлении, обратном нормальной английской строке, и писала она не по-английски. Я не знала, что именно она писала. В строках ее присутствовали странные петли и слишком большое количество гласных, и, хотя буквы выглядели похожими на английские, мелкие признаки свидетельствовали о том, что эти буквы английскими не являются. Почерк был аккуратным, точным и очень быстрым. В одном углу листа она нарисовала какое-то растение – однако не из тех, что были известны мне; в нем было нечто неприятное, какая-то органическая геометрия, казавшаяся чудовищной даже в цветке, a похожий на синусоиду стебель вился и заканчивался корнями. Похожими на когти.

Разом закончив страницу, Аканта выронила ручку. Та скатилась на пол, однако старуха как будто бы не заметила этого. Она смотрела на дочь широко открытыми, странными глазами, a та отвечала ей взглядом, полным смертельного ужаса, со слезами, текшими по лицу, и когда она произнесла:

– Мама? – сказано это было голосом маленькой девочки, рассказывающей о своих кошмарах и прячущихся под кроватью чудовищах.

Аканта Портер улыбнулась и проговорила:

– Дарлена, рада видеть тебя. Как там дети?

Произнесены эти слова были вполне нормально, хотя и со странной напевной интонацией и непонятным акцентом. Дарлена отреагировала на них абсолютно вне всякой пропорции. Она отшатнулась назад, влетела в столик, на котором была расставлена незаконченная партия в шашки, и перевернула его. Красные и черные пластмассовые фишки разлетелись по полу, и Марисела, кормившая студнем пожилого мужчину, сидевшего в инвалидной коляске, недовольно посмотрела на нее и встала, чтобы привести все в порядок.

Дарлена вылетела из комнаты. Побежала. За ней хлопнула дверь.

– До свиданья, – проговорила Аканта тем же самым ровным и бесстрастным тоном и посмотрела на меня: – Не подашь ли ты мне ручку, моя дорогая?

Тепла в этом обращении не было ни на грош. Я нагнулась и вернула ей ручку.

– Что вы пишете?

Она улыбнулась. Со странной миной – одновременно скрытной, циничной и восторженной. И сказала:

– Историю.

– А на каком языке?

Она ничего не сказала. Только продолжала улыбаться. Повинуясь порыву, я достала свой телефон и щелкнула эту страницу, и, как только я сделала это, улыбка исчезла. Оставшееся выражение счастливым назвать было невозможно.

– Что ты сделала? – В голосе ее проступил металлический обертон, напомнивший мне о том пронзительном, неестественном крике, который она издала в первый день пребывания в «Тенистой роще», – хуже того, я услышала его так, словно испытала заново. В этом звуке присутствовало нечто такое, что невозможно было забыть. Я постаралась свести свою реакцию к минимуму.

– Я просто хотела посмотреть, не удастся ли мне где-нибудь найти другие записи на этом языке, – ответила я. – Но страница прекрасна. Должно быть, вы где-то учились этому языку.

Аканта ничего не сказала мне на это, только пристально посмотрела на меня, а потом взяла ручку и начала другую страницу. Строчка сменяла строчку, безупречная и совершенно непонятная.

Войдя в Гугл, я включила обратный поиск изображения, и надо же, сразу наткнулась на это письмо. Страница за страницей такого же округлого, прямого неизвестного почерка, только написанные старинными выцветшими чернилами. Некоторые из сканов страниц были украшены такими же зловещими и неестественными рисунками растений, среди которых не было двух одинаковых. Были там и другие страницы, еще более непонятные, на которых ноги миниатюрных беременных женщин были опущены в тазы с жидкостью, a руки воткнуты в странные трубки. Узницы. С экрана на меня веяло жуткой опасностью.

Манускрипт Войнича, поведал мне результат поиска. Написан в пятнадцатом или шестнадцатом столетии. Автор неизвестен. Язык неизвестен. Растения с иллюстраций неизвестны науке. Хранится в Библиотеке редких книг Бейнеке Йельского университета.

Но как это возможно? Как могла Аканта Портер познакомиться с манускриптом, только недавно ставшим доступным для публичного ознакомления, причем настолько подробно, что она могла строчка за строчкой воспроизводить целые страницы?

Короче говоря, вся ситуация продернула мою кожу морозцем, и заодно очень скверно заныло под ложечкой.

Я отвела Аканту в столовую и улизнула оттуда – стол находился полностью в ее распоряжении, так как все попытки посадить с ней другого пациента, даже самого тихого и ничего не соображающего, приводили последнего в неописуемое возбуждение (одна кроткая старая леди после этого проплакала несколько дней кряду), – предоставила ей возможность самостоятельно управляться с мясным рулетом и пудингом, выкроив для себя толику свободного времени. Мои обязанности теперь свелись к присмотру за Акантой; она сделалась звездой «Тенистой рощи» и допускала до ухода за собой только меня. Теперь я и спала в приюте, что было не слишком приятно, однако мне выделили собственную комнату с ванной и более чем удвоили оклад. Слава богу, по ночам Аканта более не нуждалась в помощи, так как при всем том, насколько я укрепилась против нее, мне трудно было представить, как можно прикоснуться к ней в темноте. Мысль эта приводила меня в ужас.

Знакомство с манускриптом Войнича открыло для меня некоторые другие странные аномалии. Жизнь в Аркхэме непременно связана со своей темной стороной; всю мою жизнь я слышала слухи о культах, черных книгах, чудовищах, обретающихся за пределами нашего восприятия. Каким-то образом получалось, что вещи, в Нью-Йорке или Сиэтле выглядящие смехотворными, здесь становились абсолютно возможными, и я не удивилась, обнаружив у нас людей, знакомых с манускриптом Войнича. Одним из них был старый профессор по имени Пизли – Уингейт Пизли II, – до сих пор сохранявший за собой кафедру в Мискатоникском университете. Он написал несколько статей, в которых связывал эту рукопись с делом собственного деда, профессора Натаниэля Пизли, о котором я не сумела выяснить никаких подробностей, так как документы, о которых он говорил, хранились под замком в Мискатонике, и мне следовало испросить разрешение Пизли, чтобы получить к ним доступ.

Но было ли это настолько важно?

Я не знала.

Я выключила свет, выключила компьютер и уснула, и снились мне самым странным образом города, расположенные под чуждыми нам звездами, высокие башни, подмигивающие незнакомыми огнями, и движущиеся тени, в коих не было ничего человеческого.

А еще черная высокая башня, безликая, лишенная окон и дверей, похожая на высунувшийся из земли когтистый палец чудовища. Увидев ее во сне, я тут же пробудилась, содрогаясь в холодном и липком поту, и весь остаток ночи никак не могла избавиться от ощущения, утверждавшего, что если я видела башню, то нечто, обитавшее в ней, давно следило за мной с холодным и неспешным вниманием.

И что оно не забудет обо мне.

Воспользовавшись редким свободным днем, я побывала у профессора Пизли. К моему удивлению, он оказался элегантным, пусть и не молодым человеком, с темными с проседью волосами, темные глаза которого светились разумом и интересом. Его небольшой кабинет, из окон которого не открывалось особо красивого вида, располагался в задней части строгого старого Психологического корпуса Мискатоникского университета и был туго набит книгами и документами, явно хранившимися здесь не для показа.

– Приветствую, приветствую, – обращаясь ко мне, проговорил он, снимая стопку книг с пыльного и старого кресла, которое он пододвинул мне к своему столу по вытертому персидскому ковру. Садясь, я заметила несколько рядов черепов наверху книжных шкафов – в основном животных, некоторые из них я узнала, другие же нет. Прямо напротив меня, непосредственно над головой профессора Пизли восседал человеческий череп, поблескивавший в неярком утреннем свете.

– Ваш приятель? – спросила я, кивнув в сторону черепа. Профессор обернулся и посмотрел, потом повернулся обратно ко мне. Он по-прежнему улыбался, однако улыбка приобрела некоторую резкость.

– Это череп моего деда, – сказал Пизли. – Он настоял на самом тщательном обследовании своего тела, для чего завещал его науке. Он пережил… некоторую ситуацию, которая заставила его усомниться в собственной нормальности. Мы ничего не нашли.

– И вы держите это здесь?

Пизли пожал плечами.

– Эта комната была его кабинетом. И я решил, что здесь, среди книг, ему будет уютнее всего. А теперь, мисс Хартман, чем я могу помочь вам?

– Насколько я понимаю, вы считаете, что бумаги вашего деда каким-то образом связаны с манускриптом Войнича. Мне хотелось бы ознакомиться с ними, если вы не возражаете.

Его белые брови поднялись на лоб, на котором прочертились морщины, однако он почему-то не проявил особого удивления.

– Какая необычная просьба. В наши дни немногие интересуются моим дедом. Однако рукопись Войнича до сих пор привлекает внимание любителей редкостей и загадок. Вы уверены в том, что хотите заняться ею?

– Почему же? Это же всего только книга, не так ли?

Он откинулся на спинку кресла, долго и внимательно посмотрел на меня, a затем проговорил:

– Если вы простите меня, мисс Хартман, в вашем облике есть… нечто особенное. Едва заметная напряженность во взгляде, то, как вы держитесь. Я уже видел нечто подобное. Качество это передается в моей семье по наследству, любому, кто когда-либо встречал моего деда после… краха, постигшего его в 1908 году. Я видел эту черту в собственном отце, единственном члене нашей семьи, принявшем сторону Натаниэля в трудное для него время. Я встречался со своим дедом только раз, уже перед концом его дней, однако до сих помню то… чувство, которое вызывало его присутствие. Оно оставляло на людях след. И этот след я вижу на вас.

Я хотела рассказать ему всю историю Аканты Портер, но не смогла этого сделать. Не посмела. Просто пожала плечами и промолчала, однако он посмотрел на меня долгим и пристальным взглядом и наконец произнес:

– Вы уже начали видеть сны?

Я едва не подпрыгнула.

– Какие?

– Древний город. Черную башню. Потайные двери. Тени, передвигающиеся между огней.

Он в точности описал мои сновидения, если не считать потайные двери, и я подумала, что в них-то, наверное, и кроется самое худшее. Хотелось бы знать, как долго пришлось ему ждать, прежде чем это видение впервые посетило его, и как часто оно возвращалось. Страшно было представить, что оно навсегда останется со мной.

– Мне все же хотелось бы почитать эти бумаги, – проговорила я, и Уингейт Пизли II со вздохом встал и подошел к картине, изображавшей особенно неприятный отрезок береговой линии океана близ Аркхэма со странным радужным свечением в воде. Я не могла избавиться от ощущения, указывавшего, что за пенными гребнями волн скрывается нечто массивное и жуткое. За картиной оказался вполне современный сейф. Набрав код, Пизли извлек из сейфа пачку пожелтевших листов бумаги.

– Вы уверены в себе? – спросил он меня. – Потому что после того, как вы прочтете эти заметки, обратного пути для вас уже не будет. Ради вашей собственной безопасности прошу вас, мисс Хартман, передумайте.

Но я должна была понять, что произошло с миссис Портер. Я не чувствовала в себе способности уснуть, пока не пойму этого. Пока не узнаю, о чем говорил мой сон и как ее поступки были связаны с давно усопшим профессором, чей череп взирал на меня сверху вниз.

Протянув руку, я взяла эти бумаги и начала читать жуткую, леденящую кровь историю Натаниэля Уингейта Пизли. Только шорох перелистываемых страниц был слышен в кабинете. Я не могла остановиться и пожирала теснившиеся друг к другу, написанные от руки предложения со все большей и большей скоростью, и каждая новая фраза приносила мне очередное потрясение своей узнаваемостью.

Было очевидно, что я не помню собственную личность и свое прошлое, хотя по какой-то причине стремлюсь скрыть отсутствие подобного знания. Глаза мои странным образом воспринимали окружавших меня, и движения моих лицевых мускулов были полностью незнакомы мне.

Нечто, присутствовавшее в моей речи и в облике, как будто возбуждало беспричинный в других отношениях страх и отвращение во всех, кого я встречал, как если бы я бесконечно отстоял от всего нормального и здорового… Мои родные не были исключением. С мгновения моего странного пробуждения моя жена воспринимала меня с предельным ужасом и отвращением, утверждая, что я был полностью чужим созданием, узурпировавшим тело ее мужа.

Я вспомнила манеру, в какой Кен и Дарлена Портеры расстались со своей матерью – Кен немедленно, а Дарлена в паническом бегстве. И собственную реакцию на Аканту, пульсировавшую в недрах моего существа.

Она была одинакова. В точности одинакова.

Истории Пизли было сложно поверить, она очевидным образом была сочинена кем-то, находившимся во власти серьезных заблуждений, – во всяком случае, он предполагал, что тело его было захвачено существом из другого пространства и времени, явившимся на землю, чтобы изучать человечество. Способным посещать и посещавшим несчетные виды созданий, населявших пространство и время нашей вселенной, разыскивая новые и новые создания, в плоть которых он мог бы переместиться (действительно, весьма экономный способ космического путешествия). Но даже при этом сны его произвели на меня самое глубокое впечатление. Уже тем, что великий город, приснившийся мне в таких жутких подробностях, присутствовал и в его разуме. A также в разуме его сына и в разуме внука.

Словно бы он действительно существовал. Во всяком случае, некогда, в далеком прошлом.

Последняя часть его истории, повествовавшая о сделанных им открытиях, показалась мне еще менее вероятной, чем ее начало. Закончив чтение, я распрямилась и задумалась. Пизли с интересом наблюдал за мной, на какое-то неприятное мгновение напомнив мне наблюдавшую за мной Аканту.

– Итак? – проговорил он, едва скрывая свой интерес. – Текст этот помог вам?

– Но я так и не поняла, какое отношение эта история имеет к манускрипту Войнича, – проговорила я. Вместо ответа он взял в руку последнюю страницу – которую не передал мне – и положил передо мной на стол.

Здесь на сливочно-белой бумаге маршировали аккуратные и совершенные строки, сделанные теми же самыми буквами, что появлялись под пером Аканты в то утро. A также проведенные чернилами странные волнистые линии, изображавшие чужое для нашего мира растение, самым неуютным образом напомнившее мне зубастый рот и ноги, прямо-таки рвущиеся унести его вдаль.

– Мой дед под конец своей жизни нарисовал много подобных страниц, – продолжил Пизли. – Он утверждал, что берет их из головы, и надеялся на то, что, перенося свои видения на бумагу, найдет облегчение. Не думаю, чтобы он достиг своей цели. И представьте себе потрясение, испытанное мной, когда я узнал о манускрипте Войнича и обнаружил, что какой-то несчастный четыре века тому назад страдал от подобного наваждения… и также заглянул в безумие через это открывшееся перед ним окно. Мой дед, человек образованный и добрый, окончил свои дни безумцем в Аркхэмском изоляторе для опасных психически больных людей. Перед смертью он выкрикивал слова на абсолютно никому не известном языке. Это жуткое обстоятельство оставило глубокий шрам на здоровье моего отца, и я уверен в том, что оно существенно сократило его жизнь.

Он явно хотел услышать мою собственную историю, то есть историю Аканты Портер, но я промолчала. Едва слышным шепотом поблагодарила его, схватила свою сумочку и взяла ноги в руки. Помещения Мискатоника наполняли тени столь густые, что я буквально чувствовала, как они липнут к моей коже, пока я бежала к свету пасмурного дня. От моря подувал ветерок, и я поежилась… сырой, липкий, неправильный, к которому примешивался знакомый мне темный болотный дух.

И я вернулась к Аканте Портер, просто потому что не знала, куда еще могу обратиться.

Следующие несколько дней наполнил неожиданный поток событий. Во-первых, к миссис Портер явился посетитель – застегнутый на все пуговицы и неразговорчивый адвокат, заставивший ее заполнить бумаги без малейшей помощи с моей стороны. Она общалась с ним совершенно разумно, как и всякая здоровая личность, и скоренько прочла всю юридическую хрень, которую он выложил перед ней, прежде чем расписаться непринужденными движениями пера на последней странице. Я поинтересовалась у нее, о чем была речь, однако она промолчала. И только попросила принести побольше бумаги, так что я получила возможность видеть, как она живописует новые возмутительные иллюстрации, чередуя их с еще более непонятными и загадочными строками текста. Я спросила у нее, чем она занимается, и получила короткий, в одно слово ответ:

– Жду.

Ждать долго ей не пришлось. Через два дня в нашем заведении снова появились Кен и Дарлена, явно расстроенные и сердитые… Кен держал в руке явно официальную по виду бумагу. Ворвавшись внутрь, он застал свою мать, как всегда занятую писаниной в уголке гостиной. Как и Дарлена перед ним, он резко затормозил в пяти футах от старухи, так чтобы исключить всякий физический контакт, и взмахнул перед собой бумагой.

– Что это значит, мать?

Аканта не посмотрела на него. И не думаю, чтобы Кен понимал, что должен быть благодарным ей за это. Она старательно вырисовывала детали иллюстрации, напоминавшей астрологический символ, абсолютно мне, впрочем, неизвестный.

– Это ясно само по себе, – ответила она. – Разве не так?

– Ты лишаешь нас права быть твоими юридическими представителями!

– Лишаю, – согласилась она. – Я почувствовала, что мне пора снова заняться своими делами.

– Но…

Тут она посмотрела на него, и все, что намеревался сказать Кен, скончалось и рассыпалось прахом в его глотке. Взгляд Аканты наполняло нечто бурное и неземное, жуткое настолько, что я не могла даже понять этого. – Мне потребуются деньги, – сказала она. – Для того, что я должна сделать. Так что я забираю их.

Дарлена, прятавшаяся за Кеном, шагнула вперед и, стараясь не смотреть на мать, проговорила:

– Мама, быть может, было бы лучше, если бы ты оставила управление своими финансами в наших руках…

– Документы в ваших руках, – ответила Аканта. – А теперь уходите. Вы не нужны мне.

Дарлена вздрогнула, a из горла Кена вырвалось некое рычание, словно у пса, оказавшегося перед медведем, после чего он попятился. Как я поняла, потому что не хотел поворачиваться спиной к матери. Дарлена подобного малодушия не проявила; она развернулась на месте, а потом поспешила вон из комнаты настолько быстро, насколько это можно было сделать, не переходя на бег.

Аканта расхохоталась. Во всяком случае, я приняла этот звук за смех. В нем не было ничего веселого, ничего человеческого, однако присутствовал ритм, который можно было принять за смех. Короткие волоски на моей шее словно пробрало морозцем.

Смех разом смолк, и голова ее повернулась ко мне. Я не смотрела на нее. Я не отрывала глаз от строчек на лежавшей перед ней странице, от наполовину законченного рисунка.

– Ты, – обратилась она ко мне. – Мне нужно, чтобы ты была со мной.

Я с натугой глотнула и покачала головой.

– Я работаю здесь. И не собираюсь никуда уезжать отсюда.

– Миллион долларов, – посулила она мне. – Миллион долларов за то, чтобы ты сопровождала меня. Там тебе будет лучше, чем здесь. Пренебрежительным жестом руки она обвела комнату приюта для слабоумных, словно бы отмахиваясь от больных. – Ты нужна мне, Роза.

Я подумала, что имею дело с попыткой проявить теплоту. Человечность. Неудачной попыткой. Однако миллион долларов… Я с сомнением посмотрела на нее. Для человека с моим окладом миллион баксов звучит как нечто невероятное. Такие деньги могут изменить жизнь. Если они у нее есть, подумала я, и, кашлянув, произнесла:

– Мне хотелось бы знать, насколько серьезны ваши намерения. Мне хотелось бы видеть деньги.

Она вновь разразилась этим жутким смехом, взяла другой лист бумаги и принялась писать на нем – на сей раз не теми странными и непонятными буквами. По-английски. Идеальным старомодным курсивом, каллиграфически изображая цифры и буквы. Которые складывались в телефон некоего Элиота Ланге.

– Спроси его, – сказала она. – Он тебе скажет.

Я немедленно достала свой телефон, набрала номер и немедленно услышала ответивший мне сухой голос:

– Адвокатская контора Элиота Ланге, с кем вас соединить?

– С мистером Ланге, будьте добры, – сказала я, судорожно глотнув.

– Как вас представить?

– Роза Хартман. Я… ухаживаю за миссис Портер.

Дожидаясь соединения, я включила интернет и просмотрела сведения об Элиоте Ланге. Это был влиятельный аркхэмский адвокат, специализирующийся на недвижимости и завещаниях, я узнала и фотографию. Это он приносил Аканте документы на подпись.

Отстранив при этом от наследства ее детей.

– Ланге, – произнес отрывистый, деловой голос на другом конце линии. – Мисс Хартман? Что-нибудь случилось с миссис Портер?

– Нет, я только…

Сухая рука Аканты забрала у меня телефон и поднесла его к своему уху.

– Скажите ей, сколько у меня денег, – сказала она и вернула мне телефон.

Недолго помолчав на своей стороне линии, Ланге сказал:

– Понятно. Но это не разрешено правилами.

– Но все же скажите, пожалуйста, – продолжила я. – Она предложила мне миллион долларов. Располагает ли она им на самом деле?

– Вы можете поверить ей. Миссис Портер без особых проблем могла бы предложить вам в десять раз больше. Простите меня за столь расплывчатую формулировку.

– Конечно, – сказала я. – Но вот что, не хотелось бы, чтобы вы подумали, что я пользуюсь своим положением…

– Передайте трубку миссис Портер, и я подтвержу свои слова.

Я передала телефон старой леди и отошла в сторону. Она поговорила с ним какое-то время, а потом положила телефон и жестом велела мне подойти. Я взяла аппарат и обнаружила, что Ланге остался на линии.

– Вопрос улажен. Я приготовлю нужные бумаги, чтобы она подписала их. Вы ограждены от всяких подозрений в недолжном воздействии.

– Никаких возражений, мистер Ланге, но я встречалась с ее детьми.

– Я тоже. Она оставляет им все остальное состояние, несколько сотен миллионов долларов. Они не будут протестовать. Она хочет всего лишь миллион для вас и миллион для себя.

– Миллион для себя? Но зачем?

– Чтобы путешествовать, – ответил он. – Завтра я вышлю вам чек по электронной почте. Предоставьте моему ассистенту информацию о вашем банке. Да… еще, мисс Хартман?

– Слушаю?

Он помедлил. До сих пор наш разговор носил сугубо деловой и конкретный характер. Но теперь, уже совершенно другим тоном он произнес:

– Наверное, я нарушаю протокол, но… Я не поехал бы с ней. За любые деньги. Вы понимаете меня?

Я его вполне понимала. И сказала:

– Сколько денег лежит на вашем счету в банке? Потому что если у вас там больше пяти сотен баксов, едва ли мы начинаем разговор с одной точки отсчета. К тому же я знаю ее. Потому что день за днем не отхожу от старой дамы.

– Намек понят. Надеюсь… надеюсь скоро услышать от вас хорошие вести.

На этом разговор закончился. Далее его помощница запросила у меня банковскую информацию, я назвала счет и, когда закончила разговор, обнаружила, что Аканта Портер внимательно смотрит на меня.

Она сказала одно слово:

– Собирайся.

Полет получился долгим. Из Аркхэма до Бостона, из Бостона до Нью-Йорка, из Нью-Йорка до Мельбурна. Я опасалась, что миссис Портер не сможет выдержать быстрые перемены, спешку, досмотры, однако без оснований; она казалась полной жизненных сил, здоровой и энергичной. Мы летели первым классом, и странным образом пассажиры, занимавшие ряды впереди и позади нас, предпочли перебраться в бизнес-класс, вместо того чтобы оставаться поблизости. Из-за плохих снов, решила я; они проникали в мою голову всякий раз, когда я закрывала глаза. Я видела город, башни. Видела странных, едва различимых существ, парящих в темных небесах. Видела огромные, заложенные на засовы двери, явно прогибавшиеся под давлением с обратной стороны. Ощущала шепчущее прикосновение древней, предельно непостижимой тьмы, бурлившей вокруг меня подобно черной нефти.

Мы высадились в Мельбурне, и я вывалилась из самолета ослабевшей и больной после проведенных рядом с Акантой Портер часов. Я самым серьезным образом подумывала о том, чтобы бросить старуху и бежать назад, в безопасность, однако она не предоставила мне такой возможности; мы направились прямиком к ожидавшему нас шоферу и сели в черный автомобиль, доставивший нас в другой аэропорт, к другому, до клаустрофобии крохотному самолету, вмещавшему лишь нас двоих и молчаливый экипаж, старавшийся даже не смотреть в нашу сторону. Они держались настолько тихо, что я на самом деле усомнилась в том, люди ли они. В какой-то момент один из них сделал в сторону Аканты жест, очень похожий на поклон.

Странно.

Не знаю, как долго и как далеко мы летели. Реальность превратилась в расплывчатое пятно. Я потеряла желание есть, спать, даже пытаться найти способ удалиться от нее; похоже было, что она каким-то образом подключилась ко мне, и ощущала, как истекает из меня энергия, даже когда оказывалась в ее тени. Я не могла думать. Я не могла представить себе собственную жизнь до знакомства с ней, не могла вспомнить тех милых стариков, за которыми мне приходилось ухаживать, Кристоф, Марисела, все мои прочие друзья и подружки куда-то… исчезли. Где-то там у меня была собственная семья, родные, думавшие обо мне, – мать, отец, две сестры. А я уже, наверное, целый год не разговаривала с ними.

Я не могла вспомнить их лица. Я видела одни только тени, я ощущала только этот жуткий, засасывавший душу ветер, который занес в наш мир Аканту Портер – или то, что заставляло двигаться ее тело.

Оставалось только гадать, не прихватил ли при этом этот ветер и какую-то часть меня самой.

Наконец мы оказались на месте нашего назначения. К этому времени мы пересели в крепкий пустынный вездеход, должно быть, военного назначения, если судить по величине, и, выйдя из него, оказались в Западной Австралии – посреди песчаной пустыни, вдали от берега, в самой глуши. Назвать эти края затерянными – значило ничего не сказать; нас окружал один из самых суровых краев нашей земли, и моя привыкшая к Аркхэму кожа испеклась сразу, как только оказалась под гневным взглядом здешнего жестокого солнца. Не помогла даже шляпа, которой наделил меня какой-то военный. Голова моя кружилась от временной разницы, нехватки еды и сна. Я не знала, зачем я здесь.

В отличие от Аканты Портер.

Я ковыляла рядом с ней, нянька для больной, не нуждавшейся в какой-либо помощи, и миллион долларов, за который я продала свою душу, находился где-то в невообразимой далекой дали. Бесполезный. Забытый. Здесь не было ничего, и ожидавшее нас будущее могло оказаться только хуже. Никакие деньги не могли служить оправданием, ибо я поняла с жуткой уверенностью то, что никогда… никогда не вернусь домой.

Уже ночью мы наконец остановились в месте, на первый взгляд ничем не отличавшемся от всех окрестностей, столь же продутом всеми ветрами и пустынном – пока я не поняла, что камень, который я приняла за обычный валун, на самом деле является источенным ветром строительным блоком. На нем были вырезаны какие-то знаки, похожие на условную запись, нечто вроде странных символов, которые используют в высшей математике. Мне хотелось прикоснуться к нему, однако я побоялась это сделать. Камень переполняла энергия, a я ощущала ужасную, смертельную усталость.

Я как раз рассматривала камень, осознавая, что он здесь не один, что такие же во множестве разбросаны вокруг нас, когда из смеси тьмы и песка появились несколько человек, присоединившихся к нам. Молодой человек, по всей видимости, латиноамериканского происхождения. Китаянка средних лет и за ней мужчина помоложе. Пожилой и жилистый африканец, сложенный как спринтер.

Их было четверо и нас двое.

– Вы не привезли сюда обещанное, – проговорила Аканта, указав на латиноамериканца и африканца. – Почему?

– Я потерял их, – проговорил латиноамериканец, пожимая плечами. – Они видели.

– Когда?

– Давно. Они видели грядущую славу, но не поняли, когда она явится. Инструкции оказались неточными, я не понял датировку этого места. Я потерял их пятьдесят лет назад. Они принесли жертву слишком рано и слишком далеко отсюда.

Аканта посмотрела на африканца.

– А ты?

– Мой тоже ушел, – сказал он. – Но раньше. Он не понял, что такое Таман Шад. Во всяком случае, он находился здесь, в этом месте, где его можно услышать. Эхо его звучит.

– Эхо его звучит, – дружно произнесли все остальные, за исключением бедного китайца, столь же испуганного и неуместного здесь, как и я сама. Эхо. Это место обладало жутким эхом, оно как будто существовало вокруг меня, эти упавшие камни, поднимаясь, складывались в прочные сооружения, ложились в тени черных башен, возносившихся к звездам. Эхо. Место это пульсировало жуткой темной энергией, и я вспомнила вопль, сорвавшийся с губ Аканты, душераздирающий металлический визг, дверь, прогибающуюся под натиском в земных глубинах, тени, ложащиеся на звезды.

Тени, облизывавшие мою собственную кожу.

Мне было плохо, я хотела пить, есть, не понимала, где нахожусь. Таман Шад. Я знала эти слова. Я видела их. Видела… видела…

Я видела двоих мужчин на склоне холма… далеко-далеко отсюда, в толстых окопных шинелях, застегнутых на все пуговицы, под ослепительным солнцем, прикрывавших глаза свинцовыми масками. Они читали инструкцию на языке, которого я не знала, однако же понимала… «в 16.30 быть в назначенном месте. В 18.30 проглотить капсулы, после того как эффект защитит металлы, ждите сигнальную маску».

Какая-то бессмыслица. Вот они явно церемониальным образом отправляют в рот какие-то непонятного вида капсулы. Обращают лица к пылающему небу.

Падают на землю, укладываясь словно бы для сна.

А потом видела, как они умирают.

A еще потом, пролетев по головокружительной и тошнотворной спирали, я оказалась в другом месте, на морском берегу, рядом с человеком в старомодном костюме, доставшим капсулу из кармана, поднявшим лицо к ночному небу и проглотившим ее. Он постоял, наклонив голову под совершенно немыслимым углом, негромко чередуя слова и числа, a потом вдруг произнес: «Таман Шад» и осел спиной к береговому обрыву, словно вдруг ощутив усталость. Он словно отдыхал – ноги скрещены, руки по бокам.

Умер он, смотря в небо.

Все это не имело никакого смысла. Абсолютно все.

Вздрогнув, я поняла, что китаец попытался убежать. Споткнувшись, он упал на незаметный каменный блок, и в странной вспышке лунного света я увидела, что камень этот черен, черен, и без всяких пояснений поняла, что он выпал из той самой зловещей, жуткой черной башни, что стояла здесь сотни тысячелетий назад и что стояла здесь теперь, в тенях, шепоте, и он закричал, словно его ели живьем, и его ели, ели, я видела, как камень ел его. Ел, но не тело.

Я видела, как он ел его душу. Видела, как маслянистая чернота наползала на его глаза, видела, как он умер.

Четверо остальных одновременно кивнули: молодые, старые, собравшиеся от четырех углов земли. И все каким-то образом не они, а другие.

A потом все они повернулись ко мне.

Нет. Нет, у меня же есть миллион долларов. Я же намеревалась вернуться домой. Я собиралась зажить новой жизнью. Я намеревалась стать… я намеревалась стать…

Я провалилась в черную дыру, в Ад, и последним, что запечатлели мои глаза, была эта четверка, поднявшая вверх руки, которые не были руками, ибо тени их были иными, жуткими, неправильными, и Аканта улыбалась, и я ничего более не видела, кроме тьмы.

Я попыталась за что-то уцепиться в этой черноте и ощутила, как камень ускользнул из-под моих пальцев. Продолжая полет вниз, я предприняла новую попытку, затем другую, и, наконец, мои пальцы за что-то зацепились. Недолгая опора обломилась, однако падение замедлилось, и в следующий раз мне удалось ухватиться за выступ. Я повисла неведомо где, в пространстве, задыхающаяся, отчаявшаяся. Здесь был свет, но… свет темный, подобный трупному свечению в гнилой могиле. Вонь казалась невероятной: та самая, болотная, которую я всегда ощущала исходящей от Аканты. И я вновь ощутила тот ветер, толкавший меня, засасывавший, ледяной и жаркий одновременно и липкий, как кожа покойника.

Таман Шад, прошептал он, и я увидела странные тянущиеся усики растений из манускрипта Войнича и те, что самым мерзким образом вырастали под кончиком пера Аканты.

Нечто прикоснулось к моим ногам. Скользя, обвилось вокруг них.

Потянуло.

Я с воплем повалилась вниз, a упав, приземлилась на странным образом оказавшийся ровным пол. На каменные плиты. Протянув руку, нащупала врезанные в камень изображения, которые обожгли мою кожу, впрыснули в нее яд, и, закричав, постаралась подальше отползти от них – к едва заметному свету. Единственному, который я знала.

Роза, прошептало нечто в этой глубине. Ты – Роза. Однако не я назвала мое имя. Нечто другое.

Время здесь. Настало время.

Вскочив на ноги, я бросилась бежать, прежде чем это могло снова прикоснуться ко мне. Чем бы на самом деле ни была Аканта, уж лучше она – чем то, что обитает здесь. Мне нужно было подняться наверх.

Я влетела в комнату, и свет ударил меня, словно кулак, бросил меня на колени. Пылая холодной, голубой колонной, он озарял наклонные столпы и шпили, разрушенные арки, напоминавшие фантастический череп древнего зверя. Помещение было огромно в непостижимой для меня степени, однако в нем были полки, полки и металлические коробки на них. Каждая полка была в мой рост, каждая коробка доходила мне до пояса. Одна из них оказалась у моих ног, и, когда я нагнулась, чтобы подвинуть ее, оказалось, что она легка, несправедливо, ошибочно легка. На ней оказались кнопки, и руки мои, двигаясь сами собой, без всякого моего участия нажимали их, поворачивали, крутили, набирая сложный код, пока крышка коробки не открылась сама собой. Внутри нее оказались листы, покрытые неведомой мне маслянистой субстанцией.

Страницы манускрипта Войнича, новые, яркие краски словно рвались с бумаги.

Теперь я могла прочитать их. Они повествовали историю мира, давно забытого мира, давно рассыпавшегося в прах. A люди его превратились в тени, никогда не бывшие людьми, но представлявшие собой нечто другое. Они наблюдали за нами. Они манипулировали нами.

Они захватили нас.

Но теперь их не было, осталась только малая горстка. Несколько выживших.

Всего четверо.

Держа в руках эти страницы, я прислушивалась к окружавшей меня тьме, шептавшей мое имя. И эти четверо живых находились сейчас на поверхности, и четверо этих существ удерживали тьму в этих глубинах, принося ей жертвы. Души, чтобы грызть их и глодать, пока от них не останется ничего.

Тьма гнездилась в сердце нашего мира, и она намеревалась пожрать всех нас.

Ты избрана, уши мои уловили шепот Аканты. Это последнее, что мы можем сделать, четверо последних живых, оставшихся от Великой Расы Йита. Мы жили слишком долго, путешествуя от тела к телу. Во времени. Здесь мы заточили тьму. Здесь мы строили наши города. А теперь, Роза, ты должна спасти свою расу.

Ты должна закрыть дверь.

Нас должно было оказаться больше, поняла я. Двое мужчин, умерших в Бразилии на склоне холма в 1966 году. Еще один, погибший в Австралии на берегу в 1948-м. Не справившийся с ужасом китаец, скончавшийся несколько мгновений назад.

Четверо должны были закрывать дверь.

А теперь осталась я одна. Роза Хартман, штат Массачусетс. Я знала, где нахожусь. Я читала жуткое повествование Уингейта Пизли о том, как он попал сюда, в Великую и Утраченную библиотеку Пнакота, о потайных дверях, сдерживавших наступление конца света.

Теперь они были открыты.

Он сам открыл их. Он не хотел этого делать, однако, ступив на эти плиты, Пизли обрек нас на грядущие ужасы.

Я встала, не выпуская из рук страниц манускрипта, и побрела дальше. Синее пламя следовало за мной, освещая мой путь, прогоняя тени. Огонь плясал и мерцал под ветром, набрасывавшимся на меня и рвавшим мою одежду, терзавшим мои волосы, обжигавшим кожу. Я шла.

Выбора не было. Они не оставили его мне.

Разверзшаяся, зияющая дверь в хаос лежала у подножия каменной спирали, и я наполовину сбежала, наполовину скатилась к ней, хватая ртом воздух, обрывая ногти на последних трех футах. Дверь была открыта, массивная, с дюжину футов в поперечнике и толщиной в броню линкора. Я никаким образом не могла бы закрыть ее. Ветер откинул ее назад на массивных петлях и положил плашмя. Даже если бы у меня был лом, мне не хватило бы сил, чтобы это сделать. Мы не смогли бы сделать это даже вчетвером.

Я запрокинула назад голову и завопила:

– И что я теперь должна делать? – Крик мой был обращен к Аканте Портер. К Богу. К холодным и безразличным звездам, к луне, скитающейся над песками, и ко всем и всему, что могло услышать меня.

И тогда они вышли из теней. Угадываемые уголком глаза силуэты гигантских конических созданий, десяти футов ростом, щелкавших и скрежетавших странными хитиновыми клешнями, скользивших, словно привидения из ночного кошмара. И я почувствовала, как они вливаются в меня, кричат на непонятном мне, нестерпимом для слуха языке. Великая Раса, последнее воспоминание о ней, затерянной в сумраке времен.

И находящееся здесь, рядом со мной.

И тут я впервые поняла: Аканта не была злом; в ней теплился свет, слабый, умирающий, пытавшийся разговаривать с миром, который не слышал ее. И не видел опасности под своими ногами.

И не хотел верить в нее. Они, народ Великой Расы, обнаружили тьму на Земле, когда явились сюда сотни тысячелетий назад, и закрыли ее на замок.

Я понимаю. Я верю. Подобно Уингейту Пизли у меня нет выбора.

Но Великая Раса знала, что когда-нибудь дверь откроется и все погибнет. Великая Раса – народ Аканты – властвовала над временем. И тут картина внезапно обрела для меня безумный смысл.

Я поняла, чего от меня хотели. И что я должна была сделать. Моих слабых человеческих сил никак не могло хватить на то, чтобы поднять эту дверь и закрыть ее. Открытое должно остаться открытым.

Перенесите меня в то время, когда дверь еще была закрыта, сказала я им. Перенесите меня в прошлое.

И единым рывком я упала в холодное и пустое пространство, оказавшись в той же самой пещере, в которой стояла лет через сто… в той же, да не совсем той. Путешествие это повергло меня в дурноту, лишило сил, жутким образом растянуло, но я поняла, что не ошиблась.

Люк был закрыт. Заложен засовом, немного прогнувшимся под давлением снизу, но все же закрыт. Я слышала скрежет, доносившийся из-под него.

Оно рвалось наружу, это жуткое зло.

Надо мной высилась колоссальная арка, похожая на ребро динозавра, подпиравшая миллион блоков, каждый весом в автомобиль. Все это время она стояла здесь на страже.

Однако стала непрочной. В мое время, через сотню лет, часть ее обрушилась.

Времени осталось немного, шепнул мне кто-то из Великой Расы. Ты затухаешь, уходишь в историю. Угасает и твой мир. Мы не можем больше помогать тебе.

У каждой арки есть свой замковый камень, ее слабое место. Этот камень висел высоко над моей головой, однако я всегда хорошо лазила по горам и любила высоту. Я отыскала зацепки для рук. И опоры для ног.

Залезла.

Замковый камень уже крошился под тяжестью тысячелетий. Я прислонилась спиной к стене, уперлась в него ногами, толкнула, толкнула снова, вскрикнула от натуги и еще раз толкнула.

Камень подвинулся. Самую малость.

И я поняла, что, если продолжу, арка при падении раздавит меня.

Нет. Только не после всего этого. Не заставляйте меня это делать.

Однако что-то сказало мне, что они, эти из Великой Расы, предвидели это. Знали это. Знали меня.

Металлический голос Аканты шепнул мне на ухо. Смертно все, сказала она. Даже время. Даже мы. Мы не можем бежать дальше. Мы тоже умрем здесь.

Я вспомнила, как гас свет в глазах моих подопечных в «Тенистой роще», помнила их медленное и горестное схождение во мрак. Возможно, умирать ради будущего лучше.

Во всяком случае, быстрее.

– Итак, я умираю миллионершей, – проговорила я во всеуслышание в месте, никогда не слыхавшем человеческой речи, и расхохоталась. Чистые и справедливые слова.

И я нажала в последний раз, и замковый камень дрогнул.

У меня еще было время увидеть, как сыплются, ломаясь, миллионы блоков, погребая люк под горой исписанных письменами камней, и последний блок, самый последний, обрушился на меня по смертоносной дуге…

Свет погас, и я в темноте умерла.

Я очнулась.

Конечности мои показались мне хрупкими и незнакомыми. Глаза мои видели бессмысленные цвета. Звуки обрушивались на меня по головокружительной, отчаянной спирали.

Какая-то чужеродная тварь прикоснулась ко мне и зачирикала, a я подумала: нет, нет, нет, и вдруг поняла. Я не умерла. Я получила от Аканты последний ужасный дар… дар жизни. Она перебросила меня вперед во времени в другое тело.

Посмотрев на себя, я вскричала. Тело мое представляло собой массу острых хитиновых ножек, сочлененных с головогрудью насекомого, панцирем черным и радужным, как пролитое грязное масло. И сотней собственных фасеточных глазков, увидела, каким чудовищем сделалась.

И еще крича, я поняла, где нахожусь – в приюте… среди заботливых и непонятных хитиновых созданий, гладивших меня тонкими, подобающими насекомым усиками и пытавшихся утешить – пока я пыталась овладеть чужим для меня телом. В лечебнице для чудовищ.

В моем новом мире.

Великая Раса закончила свое существование. Я осталась последней. И однажды я напишу о Земле, o давным-давно мертвых растениях, o людях, рассыпавшихся в прах. Я спасла их, но нельзя спасти навсегда. Время уничтожает все. И даже время смертно.

Наступал конец моего мира, мира наследников человеческой расы. Через отверстие в норе, в которой я лежала на спине, я видела состарившееся догоравшее красное солнце.

И я видела, как умирает свет.

И смеялась.

Примечание автора

Манускрипт Войнича действительно существует и хранится в Библиотеке Бейнеке редких книг и манускриптов в Йельском университете. Ознакомиться с книгой и ее страницами можно здесь: http://beinecke.library.yale.edu/collections/highlights/voynich-manuscript

Дело «Taman Shud»[48] является одним из самых известных в Австралии, и ко времени написания этого рассказа оно оставалось нераскрытым. Подробнее здесь: http://coolinterestingstuff.com/the-very-strange-case-of-taman-shud

Дело Свинцовых Масок[49] имело место в Бразилии в 1966 году и до сих пор остается крайне странным и загадочным: https://en.wikipedia.org/wiki/Lead_Masks_Case

Болезнью Альцгеймера страдала моя мать. Прочитав рассказ Лавкрафта «Тень из Вневременья», на который опирается данное повествование, я поняла, что находящиеся на конечной стадии заболевания старики могут придать истории профессора Пизли неожиданный и современный поворот, и потому использовала многие ее элементы, включая Утраченную Библиотеку города Пнакота для усиления, надеюсь, подлинного лавкрафтианского колорита.

Великая Раса Йита

Существа, именовавшие себя Великой Расой Йита, бежали из своего родного мира после того, как ученые предсказали их планете неминуемое разрушение от зарождавшегося в ее недрах катаклизма. Невзирая на чрезвычайно высокий уровень науки, они не могли спасти родную планету, и потому бегство осталось для них единственным путем к спасению. Исход их происходил не только в пространстве, но и во времени, потому что раса эта обладала удивительной способностью перемещаться в веках. Этого нельзя делать, оставаясь во плоти, посему они перемещались в виде разумов.

Когда Великая Раса стала искать убежище в нашем мире задолго до сотворения рода людского Старцами, им пришлось выбрать для своих бестелесных разумов уже существовавшую на нашей планете форму жизни, способную принять их. Они выбрали для себя вид существ, нашим мудрецам неизвестный и не оставивший после себя никаких следов, однако разумные, но лишенные человеческого облика долгожители, обитающие под землей, утверждают, что существа эти имели форму крупных конусов, передвигавшихся по земле, как слизни, на одной ноге. Они обладали ветвящимися конечностями и хорошо развитыми глазами – чрезвычайно важными для Великой Расы, намеревавшейся продолжать основные для себя научные занятия.

Когда мир Йита начал рушиться и пылать, они перебросили свои разумы через неизмеримые просторы пространства и времени в эти конические создания. Пришельцы вытеснили их собственные разумы из тел, однако, не имея возможности куда-либо переместиться и не обладая нужными для этого знаниями, они просто погибли.

Выбор Великой Расы оказался удачным. Новые тела ее были стойки к болезням и ранам, а также обладали долголетием. Ветвящиеся конечности позволили им беспрепятственно построить великую цивилизацию на поверхности нашей планеты, ибо на этой стадии истории нашего мира Старцы еще обитали в глубинах океана и не интересовались сушей.

Миллионы лет Великая Раса процветала на нашей Земле. За это время им не раз приходилось сражаться с другими инопланетными расами, оспаривавшими власть над планетой, однако достижения науки всегда приносили Великой Расе победу. Все знания всего будущего были открыты для них, ибо они умели посылать свой разум в будущее и временно вселять его в тогдашние живые создания ради приобретения будущих знаний. Это делало их практически непобедимыми в войнах.

Однако в конце концов со звезд явилась новая раса захватчиков, которых Великая Раса победить не смогла. Дабы не покориться этому вторжению, Великая Раса решила оставить свои конические тела и переместиться в далекое будущее нашего мира, во времена, далеко превзошедшие гибель человечества. Говорят, что в этом будущем они сумели вытеснить разумы огромных золотых насекомых, правивших на планете в этом далеком от нас времени. Там они и остаются, или, скорее, останутся, недосягаемыми для врагов из прошлого.

Хотя Великая Раса не вступала ни в какие взаимоотношения с человечеством, утверждают, что руины ее городов до сих пор существуют в пустынных областях мира. Пески сохраняют то, что скрывают собой. В каком-то будущем своенравные ветры могут задуть в другую сторону и открыть их глазам любопытствующих. Однако те, кто рассказывает подобные истории, всегда советуют слушателям держаться подальше от этих городов, ибо существа, от которых в ужасе бежала Великая Раса, до сих пор обитают там, пребывая в погребенных руинах. И если Великая Раса настолько боялась их, что была вынуждена бежать в далекое будущее, у хрупкого человека найдется много больше причин, чтобы избегать их.

В глубинах, великих глубинах, и под волнами

Шеннон Макгвайр

Шеннон Макгвайр (род. в 1978 г.) – американская писательница и филкер[50]. В 2010 году она была награждена премией Джона Кэмпбелла на Всемирном научно-фантастическом конвенте. В 2016-м ее новелла Every Heart A Doorway (Каждое сердце – дверь) получила премию Небьюла за лучшую новеллу, она же была удостоена в 2017 году премии Хьюго и премии «Локус». Под псевдонимом Мира Грант опубликовала политический триллер/зомби-сериал Newsflesh, состоящий из книг (2010), Deadline (2011), Blackout (2012, номинировавшаяся в 2013 году на премию Хьюго), и Feedback (2016). В 2013 году Макгвайр рекордным образом пять раз номинировалась на премию Хьюго – дважды как Грант и трижды под собственным именем. Обнаруживает наклонность к бунтарскому образу жизни, приключениям и ядовитым рептилиям. Любит болота, долгие прогулки, в частности по болотам, тварей, живущих в болотах, страшные фильмы, странные звуки, музыкальный театр, телевизор, а еще любит находить пенни на улице. Ведет блог и содержит двух кошек.

Джереми извлек белую мышь из банки столь же легко и непринужденно, как сорвал бы яблоко с ветки – без раздумий или сожалений ухватив сопротивлявшегося и вознегодовавшего грызуна. Мышь однажды даже пискнула гневным тоном, вне сомнения взывая к мелким и незаметным божкам, ведающим защитой лабораторных животных. Не обращая внимания на звук, Джереми взял шприц.

– Я, кажется, не говорю, что тебе нужно немедленно бежать на улицу и бросаться в постель к первому встречному, правда? – проговорил он, продолжая начатый разговор так, словно в левой руке его не находился сопротивляющийся лабораторный образец. Таков Джереми. Он полон сочувствия ко всякой живой твари, однако его умение делить это сочувствие на отсеки потрясает даже меня. Он принадлежит к числу тех людей, которых при надлежащем руководстве можно уговорить на изрядные преступления против прав человека. Однако он знал это свое качество. И потому никто в нашей лаборатории не контролировал свои действия тщательнее Джереми.

– Спасибо тебе, хотя бы потому, что я не намереваюсь предпринимать ничего в этом роде, – ответила я, складывая руки на груди и опираясь спиной о конторку. – А ты, видно, решил довести эту мышь до инфаркта, прежде чем сделаешь ей инъекцию? Спрашиваю из чисто научного любопытства, а не потому, что это отправит к черту всю достоверность наших результатов. Кстати говоря, включаю спойлер, это действительно к черту испортит наши результаты.

– Что? Ох! – Джереми повернулся и посмотрел на страдающую мышь так, словно впервые увидел ее – что, возможно, в известной мере было правдой. До сих пор она как бы представляла для него шумовой фон. А теперь обрела реальность. – Простите, миссис Мышь. Позвольте мне вкатить вам ежедневную порцию канцерогенов, и мы сможем тогда вернуть вас на место.

Игла с ядовитой гадостью скользнула в живот мыши – клыком великого змия, имя которому «Наука», обладающим таким несметным числом поклонников, о котором большинству богов приходилось только мечтать. Мышь пискнула еще раз и умолкла, покоряясь дрожи, сотрясавшей все ее тело. Джереми аккуратно вернул грызуна в его собственную коробку, обращаясь с ним теперь более заботливо, чем когда зверек еще оставался здоровым.

– Еще шесть дней подобного обращения – и можно будет заметить опухоли под кожей, если этот экземпляр проследует тем же путем, что и предыдущие двадцать, – сказал он. – К концу этой недели у нас уже будут конкретные результаты.

– Вызвать рак у лабораторной мыши еще не результат, – возразила я. – Инбридинг исказил их наследственность настолько, что даже обыкновенный чих может вызвать у них эту болезнь. Нам следовало бы заняться животными, над которыми не работали в течение двадцати поколений. Хочешь попасть в заголовки передовиц? Вызови рак у пчел.

– Ты их ненавидишь.

– Да.

– Я не намереваюсь изобретать способ заражения пчел раком только потому, что они не нравятся тебе. У них достаточно своих проблем.

– Коллапс пчелиной семьи представляет собой нечто вроде рака, если считать каждую пчелу в улье функционально исполняющей ту же роль, что и клетка в теле.

На мгновение – на единственное прекрасное мгновение – Джереми как будто бы серьезно задумался над идеей. Я победоносно улыбнулась, надеясь отвлечь его видением облака больных раком пчел, танцующих и умирающих прямо посреди цветов. Возможно, по отношению к пчелам это было несколько жестоко, однако, предлагая мысленный эксперимент, на самом деле я их не убивала, и если Джереми фокусировал свое внимание на науке, зачем ему мучиться тем, что я ни с кем не общаюсь.

Увы, все хорошее длится недолго. Я усвоила это еще маленькой девочкой. Вернувшись в настоящее, Джереми нахмурился.

– Это было некрасиво с твоей стороны.

– Да, – согласилась я. Когда он прав, лучше не спорить. Иначе спор вспыхнет с новой силой и, возможно, займет целый день.

– Тебе надо почаще выходить на улицу. Проводить все свое время в лаборатории – нездоровая привычка.

– Да ну? – Подняв ладонь и загибая пальцы, я произнесла: – Во-первых, сам такой. Во-вторых, принято считать, что последипломники проводят все свое время в лаборатории. В-третьих, если мы не получим результаты до конца месяца, нашу лабораторию передадут Терри, под ее непонятный растительный проект. В-четвертых, все мои гранты заканчиваются в конце семестра, и я обещала своим родным вернуться домой. Так что это мой последний штурм. А со свиданиями можно подождать до тех пор, пока я не защищу докторскую.

Скрестив руки на груди, Джереми хмуро посмотрел на меня. Знакомая мина.

– И вот что. Что это еще за бред… неужели ты собираешься все бросить и отправиться домой к своей дурацкой деревенской семейке? Твои родные не заслуживают тебя.

– Ты можешь называть их какими угодно словами. Однако они остаются моими родными, и мое место среди них.

– Ты и в самом деле намереваешься бросить науку? – Джереми покачал головой. – Не понимаю тебя. То есть по-настоящему не понимаю. Ты блестяще одарена. Ты прекрасна. И ты намереваешься пожертвовать всем и вернуться к этой примитивной жизни – сон, завтрак, обед и ужин с прекрасным видом на Атлантический океан? Неужели, Вайолет? Я знаю, что ты хочешь много большего. Не можешь не хотеть.

– Поверь мне, хочу. – И в самом деле, мне нужно было море, иссиня-черный, великий и безграничный простор. Мне нужна была вода, придонная, глубинная… чистая и прозрачная вода мелководий, под солнцем похожая на стекло. Я хотела ее во всем многообразии. И первым шагом к возвращению к ней были именно сон, завтрак, обед и ужин с прекрасным видом на Атлантический океан, как очаровательно сформулировал Джереми, и личная комната, знающая меня с самого дня рождения.

И мне нужно было только попасть в эту комнату и доказать, что достойна жить в ней. А для этого следовало получить результаты. Я оттолкнулась от конторки.

– Есть хочу. A ты?

– Могу и поесть.

– Отлично. Пошли.

Гарвард осенью бесподобен. Первокурсники в старательно подобранных нарядах бродят, как потерявшиеся ягнята, разыскивая пастуха; половина старшекурсников еще не вылезла из летних пижам, другая половина уже ищет работу и потому разряжена в пух и прах ради ждущих после занятий интервью. И над всеми, за исключением самых богатых и самых осторожных, витает призрак неминуемой платы за обучение, неоплаченных долгов и безумия, приготовленных для нас с того времени, как звезды были утверждены на своем месте.

Мои родные очень богаты и очень предусмотрительны. Я сумела раздобыть достаточно грантов, для того чтобы сделать мой уровень жизни правдоподобным для однокашников и обеспечить меня способностью сопереживать им, однако основные мои расходы всегда оплачивались родными. Наша семья предпочитает иметь в каждом поколении нескольких таких, как я, отважных исследователей, отправляющихся в мир и возвращающихся домой с карманами, полными сокровищ более драгоценных, чем любые жемчужины, – знанием, пониманием и научными методами, позволяющими распространять это понимание дальше.

Джереми шествовал по кампусу, как молодой полубог: прямая спина, волосы треплет ветер. Некоторые из встречных студенточек провожали его жадными взглядами. Большая часть их, ученые старшекурсницы, видели его в коридорах факультета и ставили слишком высоко над собой, чтобы проявлять вожделение, однако ниже профессора, что гарантировало бы ему безопасность. Люди по врожденной сути своей всегда стремятся к высшему, всегда мечтают оказаться на следующей ступеньке лестницы, но при том всегда опасаются протянуть руку слишком далеко и упасть. Если подумать, это странное сочетание отваги и трусости до сих пор служило им удивительно хорошо, заставляя трудиться, при этом не позволяя истребить собственную породу.

Я следовала за Джереми, не вызывая особенного внимания студенческого коллектива. Я не преподавала, я только что закончила курс. После чего засела в лаборатории с ее иглами, мышами и бесконечной чередой диаграмм, графиков и таблиц. Джереми пропал бы без меня. Это знали все в нашем отделении. И он расплачивался со мной, отвлекая на себя внимание людей, которые в противном случае могли бы отвлечь меня от работы. Мы находились в симбиотической связи, подобно рыбе-клоуну и анемону, и всякий раз, когда я задумывалась об этом, в голову мне приходило, что я буду жалеть, когда эта связь завершится.

Находившаяся рядом с кампусом пиццерия, которую мы назвали своей на первом году совместной работы, как всегда была плотно набита телами – учеными и гражданскими. Джереми проложил себе между ними тропу, предоставив мне возможность незаметно пробраться через толпу к круглому столу, располагавшемуся в самой дальней части зала. Несколько наших однокашников уже присутствовали там – Терри, занимавшаяся какой-то невероятной растительностью, Кристина, специализировавшаяся на анализе эпигенетической информации, и Майкл, не знаю, как именно назывался его проект, однако работать ему приходилось с червяками. Джереми рухнул на свободное сиденье. Я проделала то же самое, но с чуть большим изяществом.

Шейкер с пармезаном находился с моей стороны стола. И я прихватила его себе, пока Джереми обменивался пылкими рукопожатиями с нашими так называемыми друзьями. Все мы постоянно конкурировали в борьбе за лабораторное пространство, гранты и кредиты на публикации. Несмотря на то что области наших исследований различались настолько, что можно было бы ожидать, что мы сможем работать, не обращая внимания друг на друга, на деле оказывалось, что мы постоянно оттаптываем друг другу мозоли. И только тот факт, что мы с Джереми проводили общий эксперимент – его опухоли, мой анализ изменений в общественном поведении зараженных мышей, – не позволял нам вцепиться друг другу в глотку, как делали все остальные.

Если быть честной, ситуации во многом помогало то, что на самом деле она меня никоим образом не заботила. Мои однокашники рассчитывали на длительные карьеры в избранных областях знания. Я рассчитывала только на море.

Кристина отпустила мне быструю и дорогостоящую улыбку, демонстрируя результат десятилетних трудов ортодонта.

– Привет, Вайолет, – сказала она. – Как поживают твои маленькие делишки? – Сладкий, как патока, акцент четко указывал на родную ей Миннесоту. Когда мы познакомились, я вообще ничего не могла понять из того, что она говорит. Вот к прибрежным диалектам я привыкла, их нюансы не создавали мне никаких проблем. Но что делать, если гласные растянуты, как штормовое предупреждение, и хлопают, как паруса? К такому варианту я не была готова.

– Мои маленькие делишки в полном порядке, – ответила я. – А как поживают твои маленькие делишки?

Майкл застонал.

– Ты сделала это, – проговорил он осуждающим тоном. – Ты спросила ее. Ты спросила ее с таким выражением на лице. Ты ненавидишь всех нас? И таким образом демонстрируешь нам свою ненависть?

– Я говорила вежливо, – ответила я, едва успев сказать три слова до того, как Кристина приступила к продолжительному и подробному описанию событий сегодняшнего дня. Терри закрыла лицо руками. Майкл уронил голову на стол. Я улыбалась, изображая внимание, хотя на самом деле мне было полностью безразлично, тем временем сворачивая крышку с емкости с пармезаном и высыпая тертый сыр на пол.

Труднее было извлечь из кармана экспериментальную пробирку и пересыпать ее содержимое в емкость из-под сыра, поскольку я не могла допустить, чтобы кто-то заметил движение моих рук. Были такие вещи, которые мои собратья-дипломники принимали без вопросов, как, например, Майкл целую неделю «на удачу» носил одну и ту же гавайскую рубашку, или когда Терри отказалась от всех фруктов и овощей, которые не были выращены согласно джайнистской догме. Замена их любимой приправы на основе тертого сыра смесью моей собственной работы в этот список явно не входила. Будут вопросы.

И мои ответы никому не понравятся.

Кристина еще говорила, когда я закончила возиться с сыром. Склонив голову к плечу, я дождалась момента, когда она набрала воздух в грудь, и с быстротой атакующего угря спросила:

– А не собираемся ли мы заказать пиццу?

Все сразу заговорили. Джереми извлек телефон и начал соображать, сколько порций нам нужно на самом деле и какая начинка оптимальным образом устроит всех. Я, как всегда, потребовала грибы и, воспользовавшись воцарившимся хаосом, вернула сырницу на общий стол. Отсутствия ее никто не заметил. Как всегда. Я целых три года проделывала этот фокус над этими людьми, и никто ни разу не засек меня, что больше свидетельствует об их удивительной эгоцентричности, чем о моей невероятной ловкости рук.

Когда принесли пиццу, все немедленно принялись пудрить ее пармезаном – с таким усердием, словно его вот-вот должны были запретить к употреблению. Поэтому, чтобы не выделяться, я поступила точно так же. Только воспользовалась для этого шейкером, позаимствованным с соседнего столика, под тем предлогом, что дождаться не могу, пока Терри закончит обрабатывать свою пиццу. Она любила сыр в такой степени, что иногда высыпала эту пудру себе на ладонь и ела с руки. Следить за ее дозой было сущим кошмаром, и теперь, когда мы переходили к финальной стадии, я сдалась. Пусть себе ест, сколько хочет. Свои данные я уже получила.

Пицца пахла томатным соусом, чесноком и углем – низ ее почернел благодаря той скорости, с которой в этом заведении выпекали пироги. Я съела достаточно для того, чтобы поддержать общение, а потом, положив недоеденный ломоть, жизнерадостно улыбнулась своим однокашникам, своим коллегам, людям, составлявшим мое последипломное общество. Мы не были друзьями. Мы вообще никогда не могли стать друзьями. Однако на всем белом свете лишь эти люди знали, какой была моя жизнь, после того как я приехала в Гарвард, застенчивая студентка-биологичка из Калифорнийского университета Санта-Круз, чья академическая карьера сперва увела ее далеко-далеко от дома, a потом вернула к нему.

– Я хотела бы попросить всех вас сделать мне одолжение, – проговорила я. Они притихли, глаза наполнило любопытство и подозрение. Я никогда не просила у них никаких одолжений. Это была не моя роль в общественной группе. Это я делала одолжения, бескорыстно распоряжаясь своим временем, своим умом и своим буфетом, когда Терри в очередной раз забывала, что является млекопитающим и неспособна к фотосинтезу, подобно возлюбленным ею растениям.

– Чего же ты хочешь? – поинтересовался Джереми. И, просветлев, добавил: – Неужели ты хочешь назначить кому-то свидание?

– Что? Нет. Э-э-э. Я уже говорила тебе, что свидания меня не интересуют. – Брак меня заинтересовал бы, однако для этого следовало урегулировать определенные вопросы, соблюсти очень конкретные формы. Родители мои простили бы мне сентиментальную необдуманную любовную историю, пока я училась вдали от дома, однако я сама ни за что не простила бы себя. – Всем вам известно, что мои гранты заканчиваются в конце семестра…

Как я и ожидала, все разом заговорили, пытаясь предложить решения, иногда забавные, иногда практичные. Я промолчала. Будет лучше, если я позволю им выговориться, прийти к неизбежному в таком случае молчанию.

Когда они притихли, я проговорила:

– Я тоже буду скучать по вам, однако, если честно, так будет лучше. Опыт всегда значил для меня больше, чем степень. А теперь я хочу кое-чем отдарить вас. Родители хотят, чтобы я приехала домой на весенние каникулы, и они пригласили всех вас приехать вместе со мной. В нашей гостинице места хватит.

Молчание не нарушилось. Всем было известно, что моим родителям принадлежит небольшая гостиничка – ночлег и завтрак – в небольшом приморском городке, в котором я родилась. Расположенная в милях от ближайших селений, укрытая стеной из естественных утесов, она представляла собой идеальное место для семейной жизни. Туристов у нас бывало не слишком много, однако те, кто приезжал к нам на целый сезон, возвращались домой, тоскуя о нашем гостеприимстве, нашей еде и невероятно чистом воздухе. Ну, подчас воздух казался настолько чистым, что звезды даже переставали мигать. Идеальное место, если ты готов к его небольшим… странностям.

Я никогда не стеснялась рассказывать о своем родном доме, однако до сих пор никого не приглашала к себе. И, уж конечно, не целую группу. В глазах моих однокашников угадывался расчет, вновь разразившееся сражение между любопытством и осторожностью. Я взяла свой кусок пиццы и впилась зубами в поджаристую корку, ощущая, как она давит на мои десны и слегка ослабляет боль. Времени у меня не оставалось. Если мои друзья не согласятся на мое предложение, придется найти способ убедить их.

Перспектива эта меня не привлекала. Некоторые эксперименты получаются только тогда, когда крыса по собственной воле заходит в лабиринт, a я никогда не была сторонницей физического принуждения там, где можно просто помахать перед носом у подопытного кусочком сыра.

– Неприятно говорить такое, чтобы не показаться дешевкой, но… твои старики рассчитывают на плату за комнаты? – Щеки Кристины залились краской. – Понимаю, все понимаю. Но дело в том, что все мои деньги уже распределены, и я в самом деле не могу позволить себе поездку на море. Вне зависимости от того, какой привлекательной она ни казалась бы.

– Все расходы оплачены заранее, – ответила я умиротворяющим тоном. – Родители мои небогаты… – Ложь стала легче даваться мне после пребывания в Гарварде. – Однако могут предложить ночлег и завтрак своим гостям, и если им придется готовить, то они без труда накормят и моих друзей. Вам придется только прихватить с собой пиво. Его они не предоставляют своим клиентам. Они просто хотят вас поблагодарить за то, что вы были мне добрыми друзьями, и встретиться с вами, прежде чем мы расстанемся. – Я позволила своему голосу дрогнуть – на самую малость.

Больше ничего и не потребовалось.

– Ох, Вайолет, – проговорила Терри, на глазах которой проступили слезы. – Ну конечно, мы поедем. Будет очень приятно познакомиться с твоими родными.

– Ага, – молвил Джереми. – Будет весело.

– Спасибо, – сказала я. – Спасибо всем вам.

Возможно, веселья и не получится. Но что-то, во всяком случае, из этого выйдет.

Мыши дозревали в своих кюветах, опухоли набухали и прорывали кожу. Выращенные Терри плоды поспевали на лозах, и она скармливала нам их радужную и сладкую мякоть и подобные драгоценным камням семена, дважды более дорогие ей, вырастившей их женщине. Еще она выращивала черные помидоры и фиолетовые, цвета подбитого глаза бобы, и я припрятывала все, что могла, для домашнего сада. Мама будет в восторге, когда черные плоды станут наливаться и темнеть, как вода перед штормом, a мы всегда нуждаемся в чем-то новом к столу. Тем, кто обречен оставаться на суше, уставшим от рыбы, но все еще стремившимся оставаться возле дома, где они могут при необходимости помочь, необходимо разнообразить свой стол.

Предположительно Кристина и Майкл располагали собственными средствами измерения течения времени, каким-то образом использующими генетический дрейф и окукливание червяков, однако они меня не интересовали, и потому я не спрашивала. Заботило меня другое – чтобы они продолжали дважды в месяц встречаться с нами в той пиццерии и посыпали тертым в порошок сыром и без того сырный пирог. Кристина начала слизывать его с пальцев быстрым и инстинктивным жестом, который она, казалось бы, не замечала… Реакция Майкла не выглядела столь очевидной, однако я уже не могла вспомнить, когда в последний раз видела, как он моргает. Судя по моим заметкам, с этого дня прошло больше месяца.

Следуя обязанности, записывала результаты экспериментов над мышами, которые проводила вместе с Джереми, в одну тетрадь, a результаты опытов, которые вела над собственными однокашниками, – в другую. Почерк мой в первой тетради был лучше, вторую заполняли написанные с ошибками слова и чернильные кляксы. Невозможно было найти в себе какой-то энтузиазм в отношении мышей, когда моя подлинная работа близилась к завершению.

Было бы проще всего нанять автобус, чтобы отвезти нас всех домой, однако тогда все машины остались бы в кампусе. Терри не водила, в отличие от Майкла, Кристины и Джереми. Такое количество оставленных без присмотра автомобилей слишком быстро укажет на то, что исчезли мы группой и половина постдипломных биологов не вернулась в университет. Нет. Лучше дать всем по карточке на бензин и сказать, что мои родители не хотят ограничивать их свободу и возможность по собственному желанию исследовать побережье. Малая ложь теперь облегчит большую ложь потом.

Джереми следил за тем, как я укладывала свои вещи в его машину. Выражение на его лице колебалось между любопытством и разочарованием, в итоге перехлестнувшим через край, когда я явилась с третьим чемоданом.

– Но ты же собираешься вернуться после каникул, так? – спросил он. – Насколько я знаю, твое финансирование простирается до конца семестра. Ты достаточно часто рассказывала нам об этом. Мы еще можем совершить прорыв, который обеспечит тебе оплату до завершения образования.

– Я не сдаюсь, Джереми, – ответила я, вталкивая чемодан на заднее сиденье. – Я, как и все, хочу завершить свой проект. Однако, кроме этого, я еще хочу мыслить реально. И если реальный подход требует, чтобы я избавилась от некоторых, не часто нужных мне вещей, я намереваюсь следовать ему. Так что, прости.

– Ну, ладно, – проворчал он с явным неудовольствием. – Просто… Я действительно хочу, чтобы ты завершила свою работу, и ничего более. Ты наделена блестящим научным умом. И ты не должна гнить заживо в каком-то приморском городишке только потому, что у твоих родных не хватает денег, чтобы держать тебя там, где тебе положено быть.

Я давно уже научилась воспринимать наскоки на свое семейство как жалкую попытку сделать мне комплимент. Я не была такой, как все остальные девчонки из приморских городков, деревенщиной, какой ожидали увидеть меня однокашники, и потому они засыпали меня похвалами всякий раз, когда я преодолевала свои недостатки. Это было оскорбительно. Это было оскорбительно и жестоко, и долгое время только этого хватало для того, чтобы не позволять моим чувствам препятствовать течению моей работы. Однако они имели это в виду – все это – в самом благопристойном, наименее оскорбительном из возможных вариантов.

Мы так горды тобой за то, что ты лучше людей, которые родили тебя, вырастили и любили в мере, достаточной для того, чтобы послать тебя в мир, хотя они вполне могли бы оставить тебя дома – ради твоего собственного же блага.

Мы так восхищены тем, что ты сумела вырасти обладательницей внимательного ума, а также способной завязывать шнурки на собственных ботинках, учитывая все трудности, которые тебе пришлось превзойти.

Мы настолько потрясены тем, что ты научилась правильно говорить и одеваться, ибо тебе положено быть пустоголовой полураздетой пещерной девицей.

Я улыбнулась Джереми, показав ему свои природные, чуть неровные зубы. Уже несколько недель они чуть наклонялись, и каждый раз, выходя из дома, я немного вправляла их на прежнее место. Все признаки были на месте – для тех, кто умеет замечать их; для тех, кто не списал их в разряд преданий и сказок, которые лучше забыть, а еще лучше – оставить приморской деревенщине.

– Обещаю тебе, что не слиняю, куда бы меня ни занесло, – сказала я. – А ты собрался и уже готов ехать?

– Только тебя и жду.

– Тогда поехали. Я хочу оказаться там раньше всех остальных; последнее, что нам нужно, – так это искать их в городе, потому что им надоело ждать.

Джереми расхохотался. Во все горло, как будто ничего более смешного от меня не слышал. Ненависть вскипела в моей груди, на удивление жгучая, если учесть, сколько времени я потратила на борьбу с ней, на попытки смирить ее.

– Ну, едва ли они смогут заблудиться среди пары домов, – проговорил он.

Я пожала плечами, ощущая плавное движение мышц под кожей. Время мое кончалось. Однако вскоре все время в мире окажется в моем распоряжении. В этом не было противоречия. Разве что если смотреть на проблему извне.

А мне оставалось смотреть на нее извне очень недолго.

– Ты удивишься, – проговорила я. – Иннсмут умеет незаметно подкрадываться к гостям.

Было такое время, когда Иннсмут являлся городком уединенным, малоизвестным, даже запретным, отгороженным от не знающих устали, завидущих рук и глаз людей очертаниями нашей земли, охватившей наши пещеры и бухты заботливой родительской рукой, защищая и укрывая нас. Однако города росли, и дороги грибницей распространялись во все стороны, выискивая наиболее слабые места. Они охватили весь Массачусетс, соединяя его с континентом и вливая в него одновременно отраву. Мои родители любили вспоминать времена, когда путь от «цивилизации» до нашей двери был не близок.

Сейчас Джереми потратил на дорогу девяносто минут. Можно было бы управиться и за час, если бы не движение. Из Бостона всегда кто-то едет, город этот привлекает автомобили, как пролитое варенье муравьев.

– Так ты именно поэтому никогда не ездила навещать своих родных? – поинтересовался он, когда нас в пятый раз подрезала очередная задница в «Лексусе».

– Это была одна из причин, – согласилась я, стараясь изгладить из голоса приятные мечты об убийстве. После правильной последовательности надрезов зад в «Лексусе» раскрылся бы, словно цветок небывалой красы. Впрочем, самое прекрасное заключалось в том, что тип этот навсегда лишился бы возможности подрезать кого бы то ни было на шоссе. У прекрасного есть более выгодные перспективы, чем сидеть за баранкой.

А потом дорога в последний раз повернула, и перед нами во всей своей сапфировой красе развернулась Атлантика, вытеснив мысли об убийстве из моей головы. Я не могла больше думать ни о чем, кроме моря, ибо оно, прекрасное само по себе, не нуждалось ни в ножах, ни в кровопролитиях.

– Вау, – выдохнул Джереми, и я впервые полностью согласилась с ним в отношении предмета, не помеченного отравленным поцелуем его великой богини Науки.

Мы катили в Иннсмут по извилистой дороге, не прекращая играть в прятки с берегом. Взгляду нашему то и дело мешали рощи деревьев, не позволявшие видеть, как волны разбиваются о скалы. Многие из этих деревьев посадили мои предки, планировавшие этот участок дороги столь же старательно, как мы с Джереми придумывали лабиринты, предназначенные для того, чтобы мыши имели свои развлечения и были счастливы. Люди бывают счастливы, когда могут видеть море – только не в натуральную величину. Увидев же больше, они начинают понимать, a когда поймут…

Существуют такие реальности, для понимания которых человеческий разум не предназначен, такие давления, которых он не может выдерживать. Знание подобно морю. Нырни слишком глубоко, и оно своей сокрушительной тяжестью раздавит тебя.

– Вау, – снова промолвил Джереми, когда дорога выровнялась и мы въехали в город, мимо старомодных домов и чугунных уличных фонарей, украшавших каждый угол. Мы словно въезжали в прошлое, в век, скончавшийся сотню лет назад и погребенный тогда же. Теперь он уже не скрывал удивления, вертясь на своем месте, чтобы заглянуть в витрины магазинов и получше рассмотреть элегантные архитектурные детали. – А ты уверена в том, что люди действительно живут здесь? Это, случайно, не подобие Диснейленда, устроенное ради туристов?

– Добро пожаловать в Иннсмут, – возвестила я. – Основанный в 1612 году поселенцами, желавшими обрести мирный уголок, где они могли бы жить в мире и покое и воспитывать своих детей, следуя собственным традициям, не опасаясь внешних влияний. В отличие от многих соседних прибрежных городков, здесь никогда не было повторного заселения. Мы живем и работаем на этом берегу четыре сотни лет.

Джереми оторвался от созерцания города на срок, достаточный для того, чтобы бросить на меня косой вопросительный взгляд.

– Бостон был основан в 1620-м, – проговорил он. – Ваш город не может быть старше Бостона.

– Пока что этого нашему городу никто не говорил, – возразила я. – Ты можешь найти его историю и устав корпорации в городской ратуше, если захочешь.

– Должно быть, это объясняет твое произношение.

Я заморгала.

– Прошу прощения?

– Ну… – Джереми снял руку с руля и взмахнул ею, очертив все окрестности. – Ты всегда говорила, что родом из Массачусетса, однако я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил с таким же акцентом, как ты. Я думал, что в детстве ты занималась с логопедом… ну что-то вроде того. Но если этот город действительно старше Бостона, вполне понятно, что ты могла вырасти в среде людей, говорящих с другим региональным акцентом. Ну, как если здесь реализован чей-то постдипломный проект. Не сомневаюсь, что у вас здесь имеют место лингвистические причуды, настолько связанные с местной средой, что их больше никто не замечает.

O нет, мы замечали их. Замечали и тратили внушительную часть собственного времени на то, чтобы избавиться от них, в том случае, когда намеревались выбраться за городскую черту, потому что у здешних людей есть свои странности, и нам разрешали покидать город только на то короткое время, когда мы оставались нормальными. Такое вот милое, вздорное и нелепое слово.

Ничего этого я ему не сказала. И только указала на поворот, который ведет с главной улицы к дому моей семьи, и сказала:

– Нам сюда.

Джереми послушно свернул, несколько разочарованный тем, что Иннсмут остался позади.

– Я думал, что мы остановимся в городе.

– В техническом смысле, да. Городская черта охватывает шесть миль побережья. Тот, кто захотел бы продать здешний дом, сделался бы миллионером.

Семьи людей, живущие в наших домах; дети людей, играющие на наших пляжах, не подозревают о том, что дремлет и мирно спит всего в нескольких фатомах от берега – чарующая своим обаянием разновидность мира, которой нельзя позволить осуществиться. Последствия воздействия нескольких ярких лопаток и ведерок окажутся слишком ужасными, чтобы их можно было выразить словами.

Я откинулась на спинку сиденья, все еще улыбаясь, все еще разговаривая.

– В нашем городе три небольшие гостинички по типу ночлег и ужин. Считается, что лучшая из них принадлежит моим родителям. Самый лучший вид из окон, безусловно, у нас. Но ты скоро сам все увидишь. Нам прямо. Мы уже почти приехали. Мы уже почти дома.

Джереми промолчал, ощущая на глубинном, свойственном, наверное, еще приматам уровне психики, что сказать ему нечего. Дорога под нами извивалась, словно тело огромного угря, словно щупальце, протянувшееся из моря в мир, дабы забрать из него нужное, наконец мы объехали последний поворот, и вот он, прекрасный и серый на фоне неба. Мой дом.

Я сразу же почувствовала облегчение, настолько глубокое, что мышцы мои расслабились до самых костей. Я вернулась. Наконец-то, после долгих лет ожидания, посылок из дома и негромких отказов, я вернулась туда, где мне положено быть.

– Ни фига себе, – молвил Джереми. – А Дракула у вас тоже квартирует?

– Только в летние каникулы и при этом дает хорошие чаевые, – бодрым тоном проговорила я.

– Нет, ну надо же.

В обычных условиях я немедленно укорила бы его неумением точнее выразить собственные впечатления. Как ученый он всегда гордился своей способностью найти точное слово для описания любой ситуации. Тем не менее я должна была признать, что впечатление, которое произвел на него мой родительский дом, которого я не видала столько лет, было для меня очень приятным. Все мы понимали, что если я вернусь, то уже не уеду назад. Любовь к морю одолеет меня.

Она уже одолевала.

– «Пристань Карвера», – проговорила я, глотая внезапно появившийся комок в горле и надеясь на то, что Джереми не заметит его. – Дом построен в 1625 году после того, как первоначальный погиб в пожаре, вызванном пламенем свечи. Мои предки хотели подчеркнуть, что мы умираем не в огне, но только в воде, и отказываемся бояться ее.

Джереми молчал. Он даже не попытался поддразнить меня тем, что наш дом имеет имя. Он действительно был потрясен.

Большинство подобных пансионатов Новой Англии представляют собой сооружения милые и привлекательные, вполне пригодные для того, чтобы красоваться на обложках тонких брошюр, продающихся на местных автостанциях и в аэропортах. Однако «Пристань Карвера» не такова. Наш фамильный особняк представлял собой славное четырехэтажное чудище, построенное на самом краю утеса, так что любая подвижка тектонических плит обрушит нас вниз с обрыва – вниз, вниз и вниз, под волны, где всякий, кому суждено увидеть наше падение, решит, что мы нашли свою могилу в воде. Дерево выбелили ветер и морская соль, колониальный стиль разнообразило викторианское влияние. Такой дом просто обязан был оказаться предметом диссертаций, сочиненных изумленными историками. Он рос естественным образом под руками и молотками поколений; он видел возвышение нации. A мы тем временем сдавали по пятьдесят долларов за ночь комнаты туристам, по глупости или благодаря удаче свернувшим не там, где надо, и попавшим на ночлег в Иннсмут.

Джереми неторопливо вел машину вниз по склону невысокого холма, отделявшего нас от дома. Левую сторону дома охватывал небольшой мощеный участок. Там уже находились три автомобиля, все более чем двадцатилетнего возраста, борта которых покрыли ржавчиной соль и ветер. Увидев их, я наморщила нос. Время требовало открыть гараж и выкатить из него что-нибудь поновее. Осторожность осторожностью, однако лучше пользоваться машиной, способной ездить. Она не так привлекает внимание окружающих, как едва способный передвигаться хлам.

Джереми поставил свой сверкавший серебристым блеском гибридный автомобиль на благополучном расстоянии от других машин – словно мимо китов серой тенью скользнула акула, – и я смутно осознала, что стыжусь предпочтений моих родных. Мне было стыдно за эту ржавчину, эту соль, эту гниль тех вещей, которые я считала естественными и правильными, когда была ребенком, росшим вблизи моря. Я провела в миру слишком много времени. Это было необходимо для моей работы, и я не сожалела о том, что делала то, что от меня требовалось, – я просто не могла сожалеть об этом, тем более что мир тогда был столь просторен, и сухопутная область его столь опасна и привлекательна – но я пробыла вовне слишком долго. Пора было мне, и давно пора, возвращаться домой.

– Доставай чемодан, – распорядилась я. – А я пока схожу за багажной тележкой. – И, не давая ему времени на обсуждение или возражение, ногой открыла входную дверь и бросилась на кухню. Шторы были спущены, однако я знала, что за нами кто-нибудь да следит. В нашем доме всегда следили. Следили также и в школе, однако там они пытались изобразить, что не следят, что уединение – такая вещь, которая может существовать на Земле, хотя каждый, кто располагал хотя бы каплей разума, сказал бы, что это ложь.

Дверь оказалась незапертой. Я влетела внутрь, и за ней оказалась моя старшая сестра, по-прежнему более высокая, чем я, по-прежнему прямая и плосколицая – бедняжка, быть такой взрослой и все еще находиться здесь, – a когда она отступила в сторону, за ней оказалась моя мать, невысокая, сгорбленная, улыбающаяся преображенной морем улыбкой, я бросилась к ней на шею и наконец, наконец-то по-настоящему оказалась дома.

К тому времени, когда я закончила здороваться со своими родными, на парковке обнаружились еще две машины. Взяв сестру и тележку для багажа, я отправилась навстречу гостям.

Кристина вытягивалась с водительского сиденья своего автомобиля – высоким иноземным цветком, пытающимся решить, стоит ли процветать в этой местности. Она улыбнулась навстречу нам вежливой, принятой на Среднем Западе образцовой улыбкой.

– Вайолет, – обратилась она ко мне. – А я уже боялась, что ты бросила нас и сбежала. Кто это?

– Я – мать Вайолет, – ответила сестра, обжигая мое сердце горечью за нее и за мир, рядом с которым нам приходится жить. С обаятельной улыбкой она шагнула навстречу Кристине, протягивая руку для приветствия. – А вы, должно быть, Кристина. Я много слышала о вас, однако должна признаться: Вайолет никогда не говорила нам, что вы настолько очаровательны.

– Ох, – не стала спорить Кристина, с улыбкой тряхнув головой. – Очень приятно познакомиться с вами, миссис Карвер. Ваш дом просто вау. Это действительно нечто.

– О, вы пока еще не видели его внутри, – сказала моя сестра, рассмеявшись, и смеяться она не перестала, пока остальные мои однокашники выбирались из своих автомобилей и грузили свой багаж на тележку. Звук этот своей очевидной простотой отвлечет их, знала я. Они не станут вглядываться в ее холодные расчетливые глаза, не станут рассматривать колышущиеся шторы за ее спиной, скрывавшие наших любопытствовавших родителей и братьев с сестрами.

Дверь отворилась. Двое наших братьев, оба мои ровесники, вышли, чтобы помочь с багажом. Переговаривавшиеся, взволнованные, ничего не подозревавшие гости следом за мной направились внутрь, дабы начать свой приморский отдых. Избавиться от проблем, избавиться от горестей, избавиться от реального мира – избавиться от всего, кроме моря, от которого не убежишь после того, как волны заметили твое присутствие. Когда море осознает тебя, остается только выживать, на что способны немногие.

Несмотря на то что весна часто бывала у нас «горячим» сезоном, родители мои на предстоящий месяц не взяли никаких постояльцев, и все комнаты были открыты. Кристина и Джереми предпочли виды на море, в то время как Терри и Майкл удовлетворились крутыми утесами позади городка. Никто из них не жаловался, по крайней мере, в моем присутствии, и я была благодарна им за это. Все они получат возможность слышать море, ощущать его запах, однако последняя стадия моего исследования требовала, чтобы двое из них не могли видеть его.

– Ох, Вайолет, как здесь прекрасно, – проговорила Терри, с жадностью вглядываясь из своего окна на поросшие деревьями холмы. Их в основном занимал девственный лес. Рубить деревья, защищавшие нас от чуждых глаз, было незачем, и, оставаясь дома в одиночестве, мы поддерживали в нем граничащую с холодом прохладу. Оставим тропики тем, кому не суждено спуститься в безжалостные глубины. Тепло – это роскошь, и роскошь эта дарована обитателям суши, так что лучше не привыкать к тому, что не может оставаться с тобой.

– Я никогда не задумывалась об этом, – ответила я. Мое собственное окно, конечно, было обращено к воде. Никто из знакомых мне жителей Иннсмута по собственной воле не отворачивался от волн. И все же она казалась настолько счастливой… Подойдя поближе к ней, я указала на далекую скалу. – Когда-то там тоже был дом. Он сгорел в грозу. Огонь так и не перекинулся на лес, и, поскольку хозяевам сгоревшего дома принадлежал и весь окружавший его лесной участок, никто так и не попытался построиться на этом месте.

– Я словно бы оказалась в прошлом. – Терри покачала головой. – И как случилось, что среди вас нет специалистов по охране окружающей среды?

– Они по большей части находятся в море, у Чертова рифа, изучают биологию моря.

Терри повернулась, посмотрев на меня круглыми глазами.

– То есть Чертов риф здесь совсем рядом?

Я кивнула. «Случайно» произведенная правительством в 1928 году бомбардировка Чертова рифа до сих пор поминалась в курсах природоведения как пример разрушения ареала и гибели нескольких потенциально существовавших там, но так и оставшихся неоткрытыми видов – многие виды пойманных там рыб относились к уникальным, неизвестным науке. И пример этот служил объяснением необходимости увеличения числа заповедников и заказников. Доступ на Чертов риф был закрыт на несколько десятилетий. Корабли людей патрулировали воды; ученые люди изучали и каталогизировали пойманных рыб, приходя в восторг от каждой новой находки и пребывая в блаженном неведении в отношении того, что можно найти там, нырнув поглубже.

Иногда кто-нибудь из них это делал. Только заканчивались подобные попытки весьма печально, и коллеги смельчаков получали новое основание уважать море.

– Конечно, нам нельзя сплавать на лодке на самый риф, однако поближе подплыть к нему мы можем, – сказала я. – Скажем, через несколько дней, и ты увидишь тогда эти скалы, выглядывающие из воды.

Терри бодро улыбнулась.

– Мне бы хотелось увидеть их.

– Тогда посмотрим, что можно сделать, – проговорила я. – Обед через час. Рыбный суп. Надеюсь, ты голодна?

– Умираю от голода, – ответила она.

Выходя из комнаты в коридор, я ощущала легкое чувство вины. Никто из моих друзей не вызывался участвовать в моем эксперименте. Они считали, что их ждет прекрасный отдых, после которого они вернутся к прежней жизни – загорелыми и обогащенными новыми впечатлениями. Они не понимали, что их ждет.

С другой стороны – и мыши тоже не напрашивались в добровольцы. И никто из моих друзей при необходимости не стал бы колебаться, прежде чем взять шприц.

Мама, возможно, и была задета тем, что ее отправили на кухню, в то время как Пэнси исполняла обязанности хозяйки, однако свою роль знала до тонкостей; суп был густой и наваристый, в нем плавала сметана, a запах снотворных, исходивший от тарелок моих друзей, был настолько силен, что оставалось только удивляться, почему они не заметили его. Один за другим они отправляли ложку в рот, глотали, изумлялись и теряли сознание. Первой отключилась Кристина, за ней тут же последовал Майкл, к которому немедленно присоединилась Терри, просто повалившаяся вперед и уже посапывавшая.

Джереми сдался последним. Он замер, не донеся ложку до тарелки, посмотрел на меня с глубоким недоумением и обидой и проговорил уже заплетающимся языком, отказывающимся повиноваться ему:

– Вайолет, шт… ты сделала?

Я промолчала. Просто поглядела многозначительно на него и дождалась мгновения, когда лоб его стукнул об стол рядом с тарелкой. Выпавшая из его руки ложка отлетела в сторону и звякнула об основание супницы. Те из нас, кто присоединился к моим друзьям за обедом, – мои братья, сестрица Пэнси и несколько хороших знакомых из города, которых пригласили для того, чтобы они придали нашему собранию реалистичный облик, – на несколько секунд застыли в молчании. Наконец я извлекла свой телефон, включенный в качестве секундомера, который я запустила после подачи супа.

– Тридцать семь секунд, – проговорила я. – Они пробудут без чувств, по меньшей мере, час. Комнаты для них уже приготовлены?

– Приготовлены, – отозвалась мать из-за моей спины, голосом, полным противотечений и приливного тока. Я повернулась к ней. Она стояла в дверях, редеющие волосы липли к ставшему плоским черепу, она была настолько ужасна для человека, что взрослые мужчины кричали бы от ужаса при виде нее, и настолько прекрасна для моего взгляда, что дыхание мое перехватило. – Все сделано так, как ты просила. А теперь я должна задать тебе вопрос, моя самоуверенная и рисковая девица. Ты уверена? Ты и в самом деле считаешь, что у тебя получится?

Я торжественно кивнула.

– Уверена, – голос ее звучал глухо, словно бы она говорила сквозь густой слой ила. Иннсмутский акцент полностью овладел ее речью. Под водой голос ее прозвучал бы звоном колокольчика, чистым, певучим, наделенным всем совершенством, которое возможно вне этого грязного воздуха. Она почти завершила свое преображение.

Мать с сомнением посмотрела на меня. Как и родственники и знакомые. Не смущаясь, я продолжила:

– Начиная этот эксперимент, я рассказывала вам о том, что из него следует. Дагон…

– Только не начинай заново, – буркнул мой старший брат. Половина его зубов уже превратилась в похожие на иглы рыболовные крючки, необходимые для ловли глубоководных морских созданий. Они с моей матерью, кровь которой не была настолько чистой, как у моего отца, как бы соревновались между собой. Отец ушел в город под Чертовым рифом еще до того, как я поступила в Гарвард… я училась тогда в Санта-Крузе. И именно это – различие между моей матерью, моим братом и моей бедной, почти человекоподобной сестрой – заставляло их так нуждаться во мне.

Посмотрев на брата, я не дрогнула.

– Дагон выбрал меня не без причины. Он будет гордиться мной. Все вы будете гордиться мной.

– А если не справишься? – В голосе его звучал открытый всем вызов.

– Тогда окажется, что я проиграла, и мне придется держать ответ перед Ним, когда я спущусь под воду, – ответила я. – Моя попытка не будет стоить нам ничего, кроме времени, и если уж мы не способны выделить на нее толику времени, кто тогда сможет?

Мои однокашники еще спали. По подбородку Кристины стекала струйка слюны. Я внимательно посмотрела на них, стараясь запомнить именно такими, какими они были в этот момент. Облик их скоро изменится.

– К тому же, – добавила я, – если меня ждет неудача, на вкус они окажутся не хуже всех остальных. А теперь помогите мне поднять их наверх.

Проснулись только Кристина и Майкл. Еще один контрольный фактор в и без того сложном эксперименте. Джереми находился в отключке благодаря дополнительной порции снотворного, помещенной ему за щеку. Я сидела возле постели Терри, делая пометки в своем журнале, когда она дернулась в наручниках, приковывавших ее к постели. Небольшое движение, однако, заставило цепь звякнуть о раму кровати. Вовремя посмотрев на нее, я заметила, как она открыла глаза и сонным взглядом посмотрела в моем направлении.

– Вайолет? – спросила она хрипловатым со сна голосом. – Неужели я уснула?

Она попыталась сесть, однако наручники удержали ее на месте. В глазах ее вспыхнула паника, прогоняя последние остатки сна.

– Вайолет? – На сей раз в моем имени прозвучала пронзительная нота. Терри еще не полностью поняла, что здесь происходит. Теперь она дернула наручники так сильно, что заставила дрогнуть раму кровати, и натянула трубку капельницы, подсоединенной к внутренней стороне ее левого локтя. Расслабившись, она посмотрела на иглу так, как будто никогда не видела ничего похожего.

– Существует отличный шанс на то, что твоя прапрабабушка была родом из Иннсмута, – спокойно проговорила я, заглядывая снова в свой журнал. – Ты не знала этого? Наверное, нет, раз не узнала имя нашего города. До своей кончины она родила двоих детей. После этого твой прапрадед вступил во второй брак и имел троих детей от второй жены, которая всегда называла всех пятерых своими собственными. Насколько я понимаю, повторные браки не были тогда в обыкновении, что кажется достаточно странным, учитывая общую смертность в те времена. Трудно быть абсолютно уверенной в отношении того, кто от какой женщины происходит, однако я на девяносто процентов уверена в том, что ты происходишь от первой жены своего прапрадеда. Но скоро мы будем точно знать это.

– Вайолет, это не смешно.

Я посмотрела на нее.

– Никто здесь и не думает шутить. Я объясняю тебе, почему ты оказалась здесь.

Терри уставилась на меня.

– Что?

– Ты находишься здесь, потому что существует хороший шанс на то, что ты происходишь от первой жены своего прапрадеда, – повторила я. – Она была слабой. И даже не начала обнаруживать иннсмутские черты к моменту смерти. Наверное, поэтому и ее дети никогда не обнаруживали их – или, если это было не так, сведения до нас не дошли. Однако по меньшей мере один из них дожил до зрелости. Простой расчет. У твоего прапрадеда было пятеро детей от двух женщин, и четверо из них имели собственных детей. И если ты на самом деле происходишь от иннсмутской женщины, мы узнаем это через несколько дней.

Лицо ее исказил неподдельный страх.

– Несколько… несколько дней? Вайолет, я должна вернуться в университет. Ты не можешь удерживать меня здесь. Остальные заметят мое исчезновение.

– Остальные в данный момент замечают только собственные трудности, – заметила я. – Кристина без перерыва визжит уже два часа. А Майкл все время хохочет.

– Ты обезумела, – голос ее превратился в шепот. – А где Джереми?

– Пока еще спит. Но я намереваюсь скоро разбудить его. – Я попыталась говорить успокоительным тоном. – По правде сказать, я не стала бы волноваться на твоем месте. Тебе будет удобно. Пока ты спала, мы ввели в твою вену катетер, поэтому тебя не ждут никакие трудности, никакая грязь, a через несколько дней мы будем знать все, что нам нужно.

– Ты не можешь…

– Как человек науки, – ответила я. – Именно это я как раз могу сделать.

Она уже кричала на меня, когда я встала и аккуратно прикрыла за собой дверь, оставив за нею всякие крики. Звукоизоляция имеет множество плюсов. Проверив в последний раз свой журнал, чтобы убедиться в том, что у меня есть все необходимые записи, я направилась по коридору в сторону комнаты Джереми, заставив свое лицо принять нейтральное выражение. Он так и не поймет, насколько просто ему было работать с мышами. Мыши не умеют говорить, не способны спросить, почему ты так обходишься с ними… или сообразить, что они попали в контрольную группу.

Все четверо членов моей крохотной «общественной группы» в течение полутора лет употребляли в порошке экстракт очищенной плазмы моей крови, смешанный с различными биогенными компонентами. Я контролировала дозы, даты, все остальное и следила за всеми ними, ожидая признаки начала трансформации. Двое из них подтвердили иннсмутское происхождение, однако и без того хилая и ослабленная наследственность не позволяла им слышать призыв Дагона без посторонней помощи. Двое остальных были людьми, столь же обыкновенными и недолговечными, как и все прочие. Всем четверым будет сказано, что они родом из Иннсмута. Всем будет рекомендовано прислушиваться к голосу Дагона, нашептывавшему им через мою кровь, которая теперь капля за каплей, чистой, идеальной вливалась в их жилы из капельниц.

Двое могли видеть море; двое видели только землю. В каждой паре один был родом из Иннсмута; другой – нет. Ибо, сколько бы времени это ни потребовало, они будут есть одно и то же, будут пить одно и то же, испытывать одни и те же физические стимулы, и тогда…

Тогда мы увидим то, что увидим.

Я осторожно вошла в комнату Джереми, села и снова открыла свой журнал, перечитывая сегодняшние записи. Было несложно погрузиться в них, позволяя простым экспериментальным фактам затмить все прочее, что окружало меня. Труднее было продолжать дело. Труднее, чем думала я когда-то, когда впервые села за стол и объяснила родителям, что я хочу сделать, как я мечтаю отправиться к чужакам, чтобы найти среди них утраченную родню, пропавших кузенов, о существовании которых нам было известно всегда и которые влачили свои дни вдали от песни моря. Я пришла к ним с голосом Дагона в сердце и с великим богом Науки в руках и, когда родители отпустили меня, обещала им, что мир людей не изменит, что он никогда не сможет преобразить меня. Я – дочь Иннсмута, возлюбленная Дагона, обрученная с морем. И таким ничтожным и примитивным объектам, как общество нескольких людей, этого не изменить.

Тогда я была молодой. Была дурой, не подозревавшей, что вполне разумный исследователь может полюбить свое лабораторное животное, нарушив течение эксперимента и поставив под угрозу годы работы для того, чтобы спасти существо, жизнь которого столь же мимолетна, как чих. Я считала свою нравственность абсолютной и неприступной и, конечно, не ожидала обнаружить в себе жалость к этим людям.

Однако места для жалости не могло быть. Двоим из них почти наверняка предстояло умереть. Моей контрольной группе. Я была бы более довольна собой, если бы мне удалось найти больше четырех подопытных экземпляров, однако следовало соблюдать и численное равенство групп, a найти даже двоих утраченных кузенов в таком месте, где я могла бы заручиться их доверием, было еще тем испытанием. Я просмотрела сотни генеалогий и семейных архивов, указавших в итоге на Гарвард, исключая из рассмотрения университеты, в которых обнаруживался только один уроженец Иннсмута, а также те, в которых потенциальные кузены были слишком молоды, или слишком великовозрастны, или же занимались такими дисциплинами, в которых я не смогла бы проявить себя. Единственную реальную перспективу предлагал Гарвард, и мне потребовались годы для того, чтобы втереться в доверие к этим четверым.

И если примененные мной средства не оказались более эффективными, чем имели на то право, пара лишенных иннсмутской крови должна была покинуть нас очень скоро. Что же касается двоих, имеющих наследственное право на здешние берега…

У них еще оставался шанс.

Джереми едва слышно простонал. Я посмотрела на него и улыбнулась.

– Вайолет? Что случилось? – Сестра с осуждением посмотрела на меня, бледную и трясущуюся, застывшую в проеме кухонной двери. Я молча подняла руку, показывая то, что лежало у меня на ладони. Два человеческих резца, белых, совершенно здоровых и с красными кончиками.

Глаза ее округлились.

– У тебя начали выпадать зубы? – спросила она, разглядывая мое лицо, мои волосы, разыскивая в них признаки ускорения перехода.

Я покачала головой.

– Зубы у меня шатаются уже несколько недель, однако я считаю, что это происходит из-за иммунной реакции, начавшейся, когда я начала брать свою кровь. Они перестали шататься, когда я стала забирать кровь у других членов семьи. – Лишенные эмоциональной окраски слова легко сходили с языка. Если бы только все происходило с такой легкостью. – Это зубы Терри. Девушки из комнаты, которая обращена окнами к лесу.

Как же она кричала, когда у нее начали выпадать зубы, когда волосы клочьями полезли с головы. Как она сопротивлялась, как брыкалась, как изо всех сил старалась бороться с тем, что происходило с ней. Сопротивление могло бы показаться мне впечатляющим, если бы не было настолько страшным. Она могла поранить себя, a пока мы не испытывали уверенности в том, что она находится уже в стадии перехода, я не хотела рисковать этим. Снотворное было бы лучшим вариантом. Возможно, даже единственным. Однако его применения следовало избегать, пока это оставалось возможным.

– Не означает ли это, что процесс уже пошел? – Сестра даже не попыталась скрыть прозвучавшее в голосе волнение. Если у меня получится – если я сумею пробудить дремлющие с вечным терпением в каждом из нас семена Дагона – то и она сможет последовать за отцом в город за Чертовым рифом на десятилетия раньше, чем это может позволить ее жидкая кровь.

Я не могла осуждать ее за волнение. Но и не могла разделять его. Сейчас, когда смерть Кристины была еще так свежа в моей памяти. Она также потеряла все свои зубы, и пальцы ее скрючились, когда кости пытались переделать себя, следуя биологическим императивам, чуждым для ее слишком уж человеческой плоти. И вкус ее плоти все еще оставался человеческим – когда мы избавлялись от ее тела, следуя лучшим и самым традиционным из доступных нам методик. Я скармливала ее по чайной ложечке за раз оставшимся в живых однокашникам. Они узнают об этом, только если выживут. A если выживут, жизнь одной человеческой женщины потеряет для них всякое значение.

– Не знаю, – проговорила я бесстрастным тоном. – Все они изменяются. Все они… становятся чем-то большим. Однако никто из них не изменяется с постоянной скоростью. Сегодня утром Майкл перестал дышать. Мне пришлось присоединить его к аппарату искусственного дыхания. – Кроме того, кости его сделались мягкими, похожими на хрящи под моими руками, такими же податливыми и гнущимися, что я даже побоялась раздавить его крестец. – Они могут выжить. Могут и все умереть.

Терри теряла зубы. Джереми полностью облысел, на глазах его появились мигательные перепонки, закрывавшиеся за секунду до движения века. Скелет Майкла размягчился, радужные оболочки его глаз приняли ровный медный оттенок, более напоминавший металл, чем плоть. Все они изменялись. Все они изменились.

Мы настолько удалились от точки невозврата, что ее уже не было видать даже в самый ясный день.

Представители властей побывали в доме несколько недель назад. Я укрылась наверху, пока они на кухне разговаривали с сестрой, расспрашивая ее о том, не заметила ли она чего-нибудь плохого с машиной, когда я вместе с друзьями выехала обратно в Бостон. Она все качала головой и вполне убедительно рыдала, расспрашивая их о том, мертва ли я или просто пропала без вести. Ну а потом, как бы невзначай добавила, что мы планировали прокатиться вдоль побережья, прежде чем направляться обратно в университет.

Сюжет о том, как наши автомобили извлекали из вод Атлантики, показали по всем новостным программам через два дня. Тела, естественно, найдены не были, однако кровь присутствовала, и стекла машин оказались разбиты. По изображениям на экране без всякого труда можно было заключить, что течения вырвали наши тела из машин и унесли в неведомые бездны, откуда возврата нет.

Это утверждение, во всяком случае отчасти, оспаривать не приходилось. Никому из моих подопытных экземпляров более не суждено было показываться в мире людей, что же касается меня самой… Время моего пребывания за пределами Иннсмута подошло к концу. Я останусь здесь, пока не настанет пора моего собственного возвращения, и тогда с радостью погружусь в глубины и абиссопелагиальную тьму под Чертовым рифом, где буду парить и грезить вместе с Дагоном, пока ложные идолы и служение Науке не отпадут от меня – как более не нужные, как совершенно излишние.

Сестра серьезными глазами посмотрела на меня.

– И все-таки ты считаешь, что у тебя получится?

– Не знаю. – Я посмотрела на лежавшие на моей ладони зубы. – Честно тебе говорю.

Они провели взаперти в своих комнатах почти месяц, когда Джереми удивил меня. Я отперла дверь, широко распахнула ее и заметила, что постель его пуста, а окно настежь открыто. На какой-то момент я застыла, пытаясь осознать увиденное. Миска с его завтраком выпала из моих внезапно онемевших пальцев.

– Джереми? – выдохнула я. А потом рванулась к постели и откинула одеяло, словно бы он мог укрыться между ним и простыней. – Джереми!

Я так и не услышала, как он зашел мне за спину. Я находилась в полнейшем недоумении, когда кресло ударило меня по спине, бросив вперед. Он ударил меня второй раз, уже сильнее, потом повернулся и бросился наутек по коридору.

Люди – крепкая и гибкая, пусть и смертная субстанция. Даже не закончив превращение, оставаясь, по сути, еще личинкой, я оставалась дочерью Иннсмута. Претерпев удар, я повернулась и побежала за ним, поскользнувшись в лужице супа возле двери. Крутая лестница с его влажными следами – опять же оставленными супом – сообщила мне, что я нахожусь на верном пути, во всяком случае, пока не спустилась на первый этаж. Он опережал меня настолько, что направление его движения я определила только тогда, когда услышала, как за ним захлопнулась задняя дверь.

Времени звать на помощь родню у меня не оставалось – в том случае, если я надеялась остановить его прежде, чем он выбежит на улицу. К ближайшему телефону-автомату. И я побежала вслед за ним, в залитый солнцем внешний мир, где море ударяло в берег биениями огромного бессмертного сердца. И тут же остановилась.

Джереми находился в двадцати ярдах от меня, он застыл без движения там, где почва уступала место песку. Лучи солнца играли на полированном куполе его черепа, рождая странные радужные отсветы. Я не видела его под прямым солнечным светом с того мгновения, когда его преображение началось по-настоящему. Он был великолепен. Он был прекрасен.

Я подошла к нему. Он посмотрел в мою сторону, прикрывая от солнца мигательными мембранами свои медные глаза, но не сделал попытки бежать.

– Что ты сделала со мной? – спросил он, нечетко и негромко выговаривая слова. Все его зубы выпали еще неделю назад, и, хотя я видела иголочки новых зубов, выпиравшие из десен, они еще не прорезались. Скоро он начнет по-иннсмутски шепелявить, если преобразование продолжится, если его тело выдержит напряжение. – Что ты сделала с нами? И почему?

– А почему ты заражал раком всех этих мышей? – Я пожала плечами. – Мне нужно было понять, возможно ли это. Я сказала тебе чистую правду в отношении того, что в твоих жилах течет иннсмутская кровь. – Убежавшая из дома девчонка, местный мальчишка, связь их, закончившаяся сразу после того, как ее родители проследили ее путь на берега Массачусетса. Старинная история эта то и дело разыгрывается в подобных нашему прибрежных городках. Однако давно ушедшая в могилу прабабка Джереми много чего не знала о своем кавалере. Она перенесла иннсмутскую кровь в Айову, где та ядовитой серебряной струйкой перетекала из жил поколения в поколение, наконец разлившись, разбавленной, но смертоносной, в жилах мужчины, возжелавшего преобразить мир.

Джереми посмотрел на меня с негодованием, даже с обидой. Новообретенные нечеловеческие черты лица не вполне отвечали выражению. Глубоководные многолики. Нас трудно возмутить.

– Но ты имела дело не с мышами. Мы люди, разумные создания, a ты захватила нас в плен… и воспользовалась беспомощностью. Это совсем не одно и то же.

– Вы были разумными созданиями, проводившими эксперименты над низшими существами, чтобы посмотреть, что с ними будет, полагая, что имеете на это право, – ответила я. – Как тебе известно, я читала вашу Библию. Давно, когда начинала заниматься в Калифорнийском университете. Я хотела… понять, наверное. Я хотела узнать. И там было сказано, что бог дал вам власть над всеми животными и растениями мира, откуда следовало, что заражать мышей агрессивными формами рака – великолепная идея. И ты исполнял волю своего бога.

Джереми ничего не ответил. Только неторопливо повернулся назад, лицом к морю. Думаю, что в этот самый момент он все понял. И прекратил сопротивление.

– Мой бог также о многом говорил мне, хотя, как мне кажется, в более прямой и понятной форме. Он сказал мне, что некоторые из его детей сбились с пути и нуждаются в том, чтобы кто-то направил их домой. Он сказал мне, что если я сумею найти способ сделать это, то смогу помочь даже верным в Иннсмуте. Мир, где мы сможем по своей воле возвращаться в море, чтобы плавать с матерью Гидрой, стать славными, гладкими звездами, порхающими в глубинах. Чтобы жить вечно и не беспокоиться о хрупких шкурках головастиков, которыми мы сейчас являемся.

– Но это не давало тебе никакого права…

– Если твой бог дал тебе право втыкать иглу в мышь, то мой бог дал мне право втыкать иглу в человека. – Я предложила ему руку. – Пойдем. Я хочу, чтобы ты вернулся в дом.

– Море не дает мне уснуть.

Я уронила руку.

– Я все время слышу его голос. По-моему, оно пытается что-то сказать мне. Я начал различать слова в голосе прибоя.

– И что же оно говорит?

Джереми посмотрел на меня тусклыми глазами. Он был настолько прекрасен, кожа его играла радугой, и эти впалые глазницы… Я никогда не представляла себе, что он может быть настолько прекрасным.

– Оно говорит – возвращайся домой, ко мне.

– Ты слышишь не море, – проговорила я, вновь подавая ему руку. На сей раз он принял ее. Кожа его была прохладнее моей. Он уйдет за Чертов риф раньше меня; он увидит абиссопелагиаль раньше меня и все поймет. Я бы завидовала ему – если бы не испытывала подобного облегчения. – Ты слышишь голос Дагона. Он приветствует тебя и зовет домой.

Придется перевести Терри в комнату, выходящую окнами на море; она так же заслуживала права слышать Его голос, тем более что состояние ее было лучше, чем у Майкла. И тем более что голос Дагона может помочь ей выжить. Это противоречит условиям эксперимента, однако теперь они не имеют значения; установленные людьми правила научного исследования всегда были для меня пустой формальностью. Я возвращаю домой заблудившихся детей Дагона.

Сделать нужно еще так много. Так много всего еще надлежит совершить. Сестра охотно станет моим первым добровольцем, и я уже всем сердцем радовалась, представляя ее себе, наконец-то прекрасную, наконец-то вернувшуюся домой. Однако все это было еще в будущем. А пока я стояла рука об руку со своим первым успехом, стояла лицом к морю и внимала далекому голосу Дагона, призывавшего нас в глубины, в глубокие глубины, под покров волн.

Глубоководные

Раса морских обитателей, именуемых Глубоководными, состоит из отпрысков бога Дагона от его союза с чудовищем женского пола, которое греки именовали Гидрой. Говорят, что внешне Дагон похож на колосса, несколько напоминающего человека, но имеющего рыбью голову, длинные, покрытые чешуями руки и короткие мощные ноги. Облик Гидры нам неизвестен, однако вполне возможно, что греческая легенда о чудовище, имеющем то же имя, содержит намек на ее подлинный вид. Греки утверждают, что существо это велико собой, подобно змее и обладает многочисленными головами, которые, будучи отсеченными, заново вырастают на прежнем месте.

Подробности в отношении того, как происходило соединение Дагона и Гидры и что последовало за ним, нам неизвестны. Однако интересен любопытный факт, указывающий, что Глубоководные подобны людям по величине и облику и способны соединяться с мужчинами и женщинами ради получения потомства. Они всегда охотно делают это, поскольку собственная кровь их ослабела в результате неподдающихся подсчету поколений инбридинга, и они нуждаются в энергии гибридов с людьми, чтобы восстановить жизненную силу и плодовитость своей расы. Это заставило греческого философа Филолая предположить, что люди и Глубоководные происходят от общего корня.

Именно встречи моряков с этими существами породили чудесные истории о морских людях обоего пола, которые рассказывают повсюду, где люди живут рядом с морем. Глубоководные возводят свои многоколонные города во впадинах морского дна и не имеют нужды выходить на сушу, однако любопытство, которое они проявляют к делам рода людского, подчас заставляет их приближаться к рыбацким селениям и торговым портам. Они завязывают разговоры с любым встреченным ими на берегу человеком, мужчина то или женщина, ибо владеют речью и всегда стремятся заняться торговлей с людьми.

Самцы их желают приобрести кое-какие инструменты и механизмы, изготовленные людьми из стали, a самок восхищают тонкие шелка. За эти товары они платят золотом, которое имеется у них в изобилии, благодаря несчетным тысячам судов, перевозивших по морю сокровища, но захлестнутых волнами или разбившимися об рифы за тысячелетия истории рода людского. Глубоководным известно, где покоятся все эти корабли.

Еще они с великим мастерством изготавливают драгоценные украшения из золота и самоцветов и при возможности обменивают их на доставленные людьми товары, однако тела их настолько искажены по сравнению с человеческими, что сделанные ими украшения плохо сидят на людях.

Головы Глубоководных напоминают головы некоторых придонных рыб, широкие и высокие, безволосые и лишенные ушей черепа их делают лица этих существ похожими на лягушачьи. У них плоские носы, а рты похожи на широкую щель. Выкаченные глаза выступают по бокам их голов. Шей они не имеют, однако по обоим бокам головы расположены ряды щелей, которые служат им жабрами, когда они находятся под водой. Органы эти позволяют Глубоководным без ограничения во времени пребывать под водой, хотя они также располагают легкими, которыми дышат, оказываясь на суше. Тела их массивны, кожа сера и скользка на ощупь, как у лягушки или рыбы. Посреди горбатой спины тянется остистый гребень. Между длинными пальцами рук и ног у них протянуты перепонки, помогающие при плавании. Длинные руки обладают значительной силой, однако ноги коротки, так что, оказываясь на суше, они либо ковыляют, опираясь на палку, либо прыгают как лягушки.

Они не подвержены болезням и старости и могут умереть только насильственной смертью. Сам Дагон, родоначальник этой расы, возможно, является не чем иным, как Глубоководным, прожившим несчетное число лет и невероятно увеличившимся за это время в размере, поскольку некоторые обитатели подводного мира не перестают расти всю свою жизнь. Если это верно, похоже, что рост происходит довольно медленно или же начинается в самом древнем возрасте, потому что, если не считать самого Дагона, они немногим больше человека.

Что касается торговли и размножения вместе с людьми, они заключали множество договоров с островитянами, жителями отдаленных земель, согласившимися не разглашать факт их существования. Едва ли хотя бы одно приморское поселение людей находится вдалеке от одного или нескольких подводных городов этой расы. В делах торговых они верны своему слову и честны. Принятых к себе размножения ради человеческих женщин они делают женами, и священники их совершают на берегу торжественные брачные церемонии.

Отпрыски Глубоководных мужей и их человеческих женщин рождаются полностью человекоподобными, но по мере взросления приобретают физические черты, которые делают их все более и более похожими на своих отцов. Достигая определенной стадии зрелости, они обретают способность дышать исключительно жабрами, после чего оставляют сушу и переселяются в подводные города, время от времени посещая своих родственников-людей, – ибо знайте, что Глубоководные превыше всего чтят семейные связи.

Создания эти искусны в деле войны, и при несчетном их множестве им было бы нетрудно захватить сушу, покорив и поработив при этом нашу расу, или при желании полностью истребить ее. Однако суша не влечет их к себе, и они предпочитают втайне торговать и вступать с нами в браки, как это устраивает их.

На некоторых небольших камнях можно видеть особый знак, который Глубоководные чтят как религиозный символ и никогда не переступают через него. Те из островитян, которые решают прекратить с ними торговые и брачные отношения, разбрасывают такие камни по своим берегам в знак отвращения. Поступая так, они рискуют обратить на себя жуткий гнев Глубоководных, ибо они не терпят подобного обращения и обязательно отомстят, когда представится случай. Ни один корабль, большой или маленький, не сумеет подойти по волнам к берегу без их разрешения.

Возможно, что знаки на сих малых камнях каким-то образом связаны с колоссальным белым обелиском, поверхность которого полностью покрыта чуждыми человеку буквами и знаками, похожими на морских тварей. Говорят, что этому обелиску в глубинах моря поклоняется сам великий Дагон, однако никому не ведомо, изготовлен ли он на земле или прибыл с далеких звезд.

Примечания

1

Чёрстон Пэриш, реальный исторический гражданский и церковный приход в Девоне, Англия, расположенный между южными прибрежными городками Пейтон и Бриксхэм.

2

Амелия и Мэри реально существовали. Амелия действительно коллекционировала окаменелости и похоронена в Лайм-Реджис, Мэри (1799–1847) считается матерью английской палеонтологии, она первой обнаружила кости некоторых динозавров.

3

Музей находится в Эксетере, Девон. Собрание его содержит коллекции по зоологии, антропологии, археологии, геологии, изящным искусствам. В фондах музея содержится более миллиона экспонатов.

4

Трахикарпус Вагнера. Одна из самых морозостойких пальм в мире, выдерживает понижение температуры до −23 °C.

5

Имеется в виду тематика, которой занимался Чарльз Форт, американский исследователь «непознанного», составитель справочников по сенсациям, публицист, предтеча современного уфологического движения.

6

В настоящее время длина до 50 см, вес до 2 кг.

7

Один из двух самых больших известных видов осьминогов; его полная максимальная оценочная длина составляет 3,5 м, а масса около 75 кг.

8

Восьмая часть мили, 201 метр.

9

Могильным стадом именуется общность внепространственных существ, наслаждающихся пребыванием в склепах и статуях. В Некрономиконе они описываются как создания, обитающие за порогом пространства.

10

Фирма портных братьев Брукс является старейшей среди фирм, занимающихся продажей мужской одежды в США. Ее штаб-квартира находится на Медисон-авеню, Манхэттен, Нью-Йорк.

11

Злой дух в мифологии алгонкинов.

12

Американская марка сигарет, производившихся «Лориллард Тобакко Компани», основанной в 1926 году.

13

Американский легион – организация американских ветеранов боевых действий, созданная после окончания Первой мировой войны военнослужащими американских экспедиционных сил 1917–1918 годов.

14

Способ назвать имя Иисуса Христа (Джизес Крайст), не произнося имя Господне всуе.

15

Американская компания – производитель одежды, основанная в 1889 году, известна рабочей одеждой: куртками, пальто, комбинезонами, жилетами, рубашками, джинсами и огнеупорной одеждой. Компанией по-прежнему владеет семья основателя Гамильтона Кархарта, права владения передаются по наследству. Главный офис компании расположен в Дирборне, штат Мичиган.

16

Американский актер, сценарист и продюсер (1917–1997). Лауреат премии «Золотой глобус» за вклад в киноискусство. Снимался в фильмах, в основном исполняя роли отрицательных персонажей. Широко известны также роли Митчема в фильмах «Ночь охотника» Ч. Лоутона, «Якудза» С. Поллака, «Мертвец» Дж. Джармуша. Митчем является также автором и исполнителем песен в стиле кантри.

17

Так у автора.

18

Северная дорога Юнгас, также известная под названиями Лесной, Короико, Camino a Los Yungas, Дорога Смерти, Дорога Судьбы, соединяет Ла-Пас с расположенным в 56 км на северо-восток от него Короико в Боливии. Чрезвычайно узкая горная дорога наиболее опасной в мире. По оценкам, на ней ежегодно гибнет от 200 до 300 путешественников. Существует также Южная дорога Юнгас длиной в 64 км, связывающая Ла-Пас с Чулумани, почти столь же опасная, как и Северная.

19

Американская спортивная винтовка с продольно-скользящим затвором, представленная в 1936 году, пользовалась огромной популярностью.

20

STEN – созданный в 1941 году британский пистолет-пулемет, наиболее массовый пистолет-пулемет армии Великобритании и ее доминионов в ходе Второй мировой войны. Название «Стен» является акронимом, составленным из фамилий его конструкторов. Всего было выпущено более 4 миллионов экземпляров.

21

Крупная доколумбовая археологическая культура, существовавшая на юго-западе (пустыня), частично затрагивавшая также территорию современной Мексики. Существовала с I по XV в. н. э.

22

Культура анасази, или пуэбло, – доисторическая индейская культура, существовавшая на территории современного региона на юго-западе США, известного как Четыре угла (штаты Колорадо, Юта, Аризона, Нью-Мексико). Для культуры анасази был характерен собственный стиль керамики и сооружения жилищ. До сих пор среди археологов продолжается спор о датировке возникновения этой культуры.

23

Любимец/домашний питомец + полный/тотальный + дождь, англ.

24

Спок – вымышленный персонаж сериала Стар Трек.

25

Музей Хёрда, расположенный в Фениксе, штат Аризона, является частным, некоммерческим заведением, занимающимся пропагандой искусства американских индейцев. Музей наглядно иллюстрирует историю коренных американских народов, a также экспонирует произведения современного и традиционного искусства.

26

К’н-ян (или Ксинайан) – вымышленный подземный край, фигурирующий в мифах о Ктулху. Впервые был подробно описан Говардом Лавкрафтом, отредактировавшим рассказ Зелии Бишоп Курган (1940), в котором этот край открывает в XVI веке испанский конкистадор Замакона. Лавкрафт упоминает его еще в паре своих произведений.

27

Расцвет протестантской религиозной деятельности в США конца XVIII – начала XIX века.

28

Конец XIX – начало ХХ века считается золотым временем для Нью-Йорка. В это время новые богачи стремились увековечить свои имена, выстраивая особняки, шикарные гостиницы, железнодорожные вокзалы и всячески поощряя культурную жизнь города.

29

Исландский шоколадный торт.

30

В американском футболе название финальной игры за звание чемпиона Национальной футбольной лиги (НФЛ) Соединенных Штатов Америки.

31

Флинт Расмуссен (род. в 1968 г.), возможно, является самым знаменитым клоуном родео. Прежде преподавал в колледже математику и историю. Неоднократный лауреат почетных званий в области родео. Согласно Журналу фольклорных исследований, «клоун родео выступает в качестве шута в ковбойском обществе и в ходе представления преувеличивает, осмеивает, обыгрывает природные и общественные основы ковбойского бытия. Он напоминает публике старинные ковбойские истории, в которых ковбои лгут и изворачиваются. Во время представлений отвлекает быка, заканчивает шоу собственной поездкой на быке»…

32

Джон Уэйн Гейси-мл. (1942–1994) – американский серийный убийца, изнасиловавший и убивший 33 молодых людей, в том числе нескольких подростков. Также известен как «Клоун-убийца».

33

Персонажи одноименного телевизионного комедийного сериала, состоявшего примерно из 200 короткометражных серий, шедших по телевидению в 1934–1958 годах, после чего были повторные показы.

34

Намек на Кларка Эштона Смита – американского поэта, писателя, художника и скульптора. К. Э. Смит писал рассказы в жанре фантастики, фэнтези и ужасов и был другом Г. Ф. Лавкрафта.

35

Западноафриканский барабан в форме кубка с открытым узким низом и широким верхом, на который натягивается мембрана из кожи – чаще всего козьей. По форме относится к так называемым кубкообразным барабанам.

36

Автобусный терминал Портового управления, расположен в Нью-Йорке на Восьмой авеню между 40-й и 42-й улицами, самый крупный в мире. Отсюда рейсовые автобусы отправляются во все города США. Находится в ведении Управления Нью-Йоркского порта.

37

Не ядовита.

38

Морской путь через Северный Ледовитый океан вдоль северного берега Северной Америки через Канадский Арктический архипелаг. Соединяет Атлантический и Тихий океаны.

39

Илистер Л. «Ларри» Уилмор (род. в 1961 г.) – американский комедиант, писатель, продюсер и актер.

40

39-й президент США (1977–1981) от Демократической партии.

41

Американский певец и автор песен, композитор, актер. В своем раннем творчестве Уэйтс смешивал такие жанры, как джаз, блюз и, в небольшой степени, фолк, начиная же с 1980-х годов и по сей день он в той или иной степени играет экспериментальный рок с элементами индастриала, дарк кабаре и авангардного джаза. Для него характерны театрализованные, подчас водевильные выступления и особая манера исполнения – смесь пения и речитатива. Том обладает своеобразным хрипловатым голосом, описанным критиком Дэниэлом Дачхолзом так: «Он словно вымочен в бочке с бурбоном, его будто оставили в коптильне на несколько месяцев, а затем, когда достали, проехались по нему».

42

Американская развлекательная компания, поставщик фильмов и сериалов на основе потокового мультимедиа. Основана 29 августа 1997 года.

43

«Охотники за привидениями» – американский фантастический фильм 1984 года, комедия режиссера Айвана Райтмана. Картина стала лидером проката 1984 года в США.

44

Крупнейшая частная почтовая служба срочной доставки небольших посылок и бандеролей. Штаб-квартира в г. Мемфисе, штат Теннесси. Основана в 1971 году.

45

Название, объединяющее города Сент-Пол и Миннеаполис, расположенные по обоим берегам реки Миссисипи напротив друг друга.

46

Немецкая компания, производитель стрелкового оружия, входящая в состав базирующегося в Швейцарии холдинга Lüke & Ortmeier Gruppe. Имеет филиалы: в США и Швейцарии. Первоначально SIG Sauer являлась торговой маркой пистолетов, разработанных фирмой SIG и выпускавшихся в Германии фирмой Sauer, а впоследствии и на заводе в США.

47

Авторский ляп. Это можно было бы сделать, только имея источник тепла. Корабельная одежда не менее холодна.

48

Уголовное дело, возбужденное по факту обнаружения тела неизвестного мужчины 1 декабря 1948 года на пляже Сомертон австралийского города Аделаида и не раскрытое до настоящего времени. Происшествие также упоминается как «случай с таинственным человеком из Сомертона».

49

Загадочное событие, происшедшее в 1966 году, когда двое бразильских инженеров были предположительно убиты инопланетянами. Тела Маноэля Перейры да Круза и Мигеля Хосе Вианы были обнаружены на холме Винтем в Рио-де-Жанейро; оба были в деловых костюмах и плащах, таинственные свинцовые маски прикрывали их лица. Трупы были частично прикрыты травой, рядом находились мокрые полотенца. Причины смерти установлены не были.

50

Филкеры сочиняют филк-песни на разные темы, в том числе про кошек и компьютеры, но не ограничиваясь ими. Филк-музыка чаще всего исполняется на собрании, именуемом Круг Филка, отличающемся от музыкальных выступлений в стиле концерта.

Content

Адам Нэвилл, Марта Уэллс, Лэрд Баррон, Бентли Литтл, Дэвид Лисс, Бретт Талли, Дуглас Уинни, Кристофер Голден и Джеймс A. Мур, Джонатан Мейберри, Джо Р. Лансдейл, Рэйчел Кейн, Шеннон Макгвайр
Боги Лавкрафта
Антология
Под редакцией Аарона Дж. Френча

Назови имя Адам Нэвилл

Темные врата Марта Уэллс

Мы раскуриваем Северное Сияние Лэрд Баррон

Белый дьявол

Встреча у обрыва Вулфолк

Ты не Безумный Док!

Большой Бен

Смерть от тысячи ран

Гора Даркманса

Культ Демона Султана

Высасыватель Душ

Петохталрейн Бентли Литтл

Двери, которые никогда не закрываются, и двери, которые всегда открыты Дэвид Лисс

Апофеоз клоуна родео Бретт Талли

Зачарованный Змием Дуглас Уинни

В их присутствии Кристофер Голден и Джеймс A. Мур

Пусть я тебе приснюсь Приключение Сэма Хантера Джонатан Мейберри

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

В Горах Безумия Джо Р. Лансдейл

Я видела, как умирает свет Рэйчел Кейн

В глубинах, великих глубинах, и под волнами Шеннон Макгвайр

Примечания