Айя Субботина

Обман

Глава первая: Вера

У всего в жизни бывает предел.

Это я поняла на втором курсе юридического, когда узнала, что за моими в легкую сдавшимися экзаменами у самого строго препода, стоит… мой папа. Пока придирчивый старикашка чихвостил в хвост и гриву всю группу, мне «милостиво» разрешили сказать ровно три предложения на первый из трех вопросов, и со словами: «Все бы так учились!» отпустили на все четыре стороны. Нет, я, конечно, была еще той заучкой и никогда не прогуливала лекции, но проблема в том, что нас таких заучек на потоке было достаточно, а суровая чаша обошла только меня.

Помню, пришла домой, устроила родителям грандиозный скандал и со словами: «Я буду жить самостоятельно!» выпорхнула из отчего гнезда. Налегке. В самый снежный и морозный январь за последние пятьдесят лет.

— Вера, мы с папой ждем тебя на юбилей, — говорит мама в трубку, пока я предаюсь внезапному приступу ностальгии. — Придут Семеновы. С сыном. И Волковы.

— Тоже с сыном? — не пытаюсь скрыть иронию. — Ма, а ты знаешь, как устраивались браки в средние века? Заказывали придворного художника, он рисовал портрет, и потенциальные супруги обменивались рукотворными фотками.

— Я совершенно не понимаю, куда ты клонишь, — степенно говорит мама. Сказывается прошлое пианистки: она даже в ванну входит как-то по-особенному, а уж у плиты точно как у рояля. — Это наши старые друзья, а Толик… Толик, Толик… Что за Толик?

Я пытаюсь вспомнить сына Семеновых, но он у них, кажется, то ли Саша, то ли Сеня. В общем, точно не Толик. Значит, Толик у Волковых. Господи боже, это тот самый Толик, который в тридцать отрастил живот, словно в анекдоте про арбуз и сухой хвостик? Мое громкое «хмммм!» привлекает внимание прогуливающейся рядом женщины с коляской, и ответное мамино:

— Толик очень над собой работает.

— У него фигура как у качка?

— Что? — переспрашивает мама, хоть мы обе знаем, что она достаточно придвинутая, чтобы понимать, о чем я.

Но все же не могу отказать себе в удовольствии и поддернуть ее острой шуткой.

— Ну, качка. Стал таким, как один из тех парней, на которых ты подписана в инстаграмм.

Если так, то я, пожалуй, дам Толику шанс. Правда, кажется, у него еще были проблемы с кожей, и желтые зубы…

— Он сейчас очень хорошо зарабатывает и вот-вот займет кресло своего отца.

— Я тоже сейчас неплохо зарабатываю, — не без удовольствия отвечаю я.

Нет, конечно, точно не так же, как Толик — его отец владеет долей в каком-то прибыльном бизнесе — но зато мне хватает на съемную «однушку» в хорошем районе, на нормальную одежду и косметику, и даже остается, чтобы откладывать на машину. С последней, правда, ждать еще года три, но терпения у меня всегда было в избытке. Хотя, и не в деньгах самое главное. Работая на Клеймана я получаю что-то гораздо большее — бесценный опыт. Год-другой — и займусь своей практикой, как взрослая. Жаль, что к тому времени родители точно заочно выдадут меня замуж. За кого-то вроде Толика. Бррррр!

— Я приду на юбилей, — взяв себя в руки, доброжелательно отвечаю я. В конце концов, я личная помощница Антона Клеймана, и за годы работы с ним у меня теперь железные нервы и стальное терпение. — Передай папе, что я его очень люблю.

Мама оттаивает, щебет на прощанье какую-то сентиментальную ерунду и когда ее голос начинает дребезжать, я быстро прощаюсь и разрываю связь.

Нет, я очень люблю своих родителей, потому что кроме них у меня больше никого нет, и потому что, хоть они и одержимы желанием превратить меня в мужнюю почтенную домохозяйку с выводком детишек, именно мои родители сделали меня той, кто я есть: целеустремленной карьеристкой с несгибаемым характером. Если и есть что-то в этом мире, способное пошатнуть мою уверенность в себе, так это мамины слезы. Поэтому я принимаю их дозировано, чтобы не заржаветь и не сломаться внутри.

В офисе сегодня тихо — редкое явление. Я ставлю на стол стаканчик с крепким кофе для начальника, проверяю ежедневник, делаю несколько звонков — напоминаю клиентам о встречах и еще раз согласовываю время. Делаю свою повседневную работу. До новогодних праздников еще две недели, но я больше всего люблю именно это время: людям перед праздниками даже разводиться неохота. Хотя, конечно, экземпляры попадаются всякие.

Через полчаса я уже жалею о том, что позволила себе расслабиться. Начальник появляется в офисе злой, как черт и, наученная горьким опытом, я тихонько отсиживаюсь за своим рабочим столом, делая вид, что снова зубрю базу законов. На самом деле, у меня все от зубов отскакивает, и Антон это точно знает, как и то, что я никогда не буду валять дурака, если не переделала всю работу до последней бумажки.

— В три у нас будет посетительница, — говорит Антон, накидывая пиджак, чтобы выйти покурить. — Особенная.

Это что-то вроде кодового обозначения для особо нервных клиенток, с которыми нужно держаться максимально корректно и сухо, выдерживая самый деловой тон. Не люблю таких: обычно с ними больше всего проблем. Но кто я такая, чтобы давать советы Большому Б[1]?

Но эта клиентка превосходит даже мои самые «смелые» ожидания. Она врывается в офис в густом аромате корвалола и швыряет в меня соболиной шубой, которая весит столько, что я с трудом держусь на ногах. От шубы несет табачным дымом. Что у людей в голове?

Портить шикарный мех такой дрянью.

Она торчит в офисе почти до шести — без малого четыре часа, два из которых очень театрально, со всей атрибутикой в виде заломленных рук и слез пересказывая историю своего брака. На чем свет стоит поносит мужа-кобеля, уверенная, что она — единственная женщина с такой тяжелой судьбой. Даже Клейман начинает краснеть, когда она снова и снова перебивает его попытки перевести разговор в деловое русло, и, кажется, по третьему кругу начинает пересказывать сцену, когда застукала своего мужа с любовницей в их «семейном ложе». Забавно, что каждый раз в истории появляется целая куча противоречащих друг другу подробностей.

В конце концов, Антон все-таки справляется с ней, они даже обговаривают основные моменты и детали, на которые можно надавить, чтобы отсудить о нерадивого мужа побольше «морального ущерба». Потом Большой Б уходит, потому что срочно понадобился жене, а я остаюсь, чтобы закончить с формальностями и навести порядки: после Рогоносицы в офисе остался не только дым столбом, но еще и куча чашек с крепким кофе. Она поглощала его в таких количествах, что я просто не успевала мыть.

О том, что у папы сегодня юбилей и я пообещала быть, вспоминаю только в семь, да и то после настойчивой вибрации телефона: уже десяток пропущенных от мамы и я просто не рискую брать трубку чтобы не нарваться на поток упреков. Она — хорошая мама, но иногда просто не понимает, что у карьеристов вроде меня работа всегда будет на первом месте. И это никак не связано с тем, что я не люблю свою семью.

Приходиться написать сообщение, что я застряла на работе, как всегда, сослаться на тирана-начальника, и пообещать приехать даже если продеться добираться вплавь через Северный Ледовитый.

И я почти успеваю собраться за десять минут, когда на пороге офиса появляется лучший друг Большого Б. На этот раз даже без компании стрекоз, колибри и прочих разноцветных пташек, что само по себе странно.

Черт, как же я его не люблю.

Снова придется корчить тихоню, пускать фальшивые слезы и закрываться в туалете, лишь бы поскорее отстал, пока я не вышла из образа обиженного Синего Чулка и не наговорила того, что приличным девушкам лучше держать при себе.

— Привет, Молька! — широко улыбается Марик, и успевает перегородить выход рукой.

Черт, что же ты такой огромный? — Куда спрятала своего начальника?

«В клатч, конечно же, два часа трамбовала!» — мысленно язвлю я, но вовремя вспоминаю о маскировке. Втягиваю голову в плечи, опускаю взгляд и делаю три шага назад. Марик тут же пользуется моим бегством, заходит в офис и осматривается по сторонам. Когда Антон на месте — вешалка всегда занята его верхней одежде, и чтобы понять, что друга нет, достаточно одного взгляда. Мистер Бабник как раз туда и смотрит, значит, через пару секунд сделает выводы и уйдет.

Но он почему-то не уходит, а прижимается плечом к дверному косяку, достает телефон и начинает кому-то названивать. Судя по разговору и игривым ноткам в голосе — одной из своих Птичек. Это же Марик, как я могла поверить, что он явится без эскорта. Просто после женитьбы Антон конкретно звереет, если он заваливается в офис в компании девиц.

Однажды их застукала жена Клеймана и… В общем, это было весело, громко и не для слабонервных.

Так что даже не обремененный интеллектом Марик сделал выводы и, наверное, оставил девиц где-то в кафе поблизости. Но все никак не может привыкнуть, что другу уже не нужно устраивать личную жизнь.

— Если ты уже все… — Я бросаю выразительный взгляд на настенные часы, надеясь, что в этот раз у Бабника нет настроения играть со мной в кошки-мышки.

Но куда там.

Он уже склоняет голову, оценивая мой строгий костюм с юбкой, прикрывающей колени на целую ладонь, и застегнутую до самого горла блузку с воротником-стойкой. Есть один минус в моей работе — приходится соответствовать образу помощницы адвоката. И женщинам, которые приходят сюда, чтобы разводиться, совсем не хочется видеть разодетую красотку с длинными ногами, похожую на ту, с которой им изменил муж. Это может показаться смешным и какое-то время я тоже так думала, пока на собственном опыте не убедилась, что в образе Поганки моя жизнь в офисе Клеймана будет намного проще.

— А тебе тут не скучно, Молька?

У Марика улыбка на миллион долларов: белые крепкие зубы, ямочки на щеках, прищур голубых глаз с парочкой харизматичных морщинок в уголках. Брутальная щетина по всему подбородку. И лицо, с которым он может запросто позировать на обложке мужского журнала, чтобы тираж сделали обалдевшие от такого мачо женщины. И он это прекрасно знает.

Правда, есть одно «но» в нашем с ним общении, хоть это совсем не подходящее слово.

Он мне глубоко неприятен. Абсолютно безразличен. И ничего при звуке его голоса или блеске улыбки во мне не ёкает, не дергается и не замирает. А вот врезать по роже, чтобы отстал от меня со своими сальными подкатами очень даже хочется. Но, увы, Поганка Клеймана должно быть тише воды, ниже травы, иначе этот мачо будет доставать меня еще больше. У него появится, как это модно называть, спортивный интерес.

— Мне очень нескучно, а будет еще не скучнее, если ты уйдешь.

— Только не говори, что опаздываешь на свидание, — насмехается он, снова сканируя взглядом и мои строгие, совершенно не сексуальные, но гиперудобные сапоги, и костюм, к котором сложно угадать очертания фигуры. — К профессору бежишь, с зачеткой?

Это у него дежурная шутка, кажется, выдает ее уже десятый раз, даром что в разных интерпретациях. А я терплю и продолжаю делать строгое лицо, хоть от желания заехать по наглой роже натурально зудят ладони.

Правда, я в самом деле опаздываю, поэтому ограничиваюсь кивком и, прошмыгнув у Марика под подмышкой, распахиваю дверь, жестом приглашая уйти и избавить меня от неприятной компании.

И он просто уходит. Наверное, сегодня у него слишком добродушное настроение, чтобы тролить помощницу своего друга одним из тех способов, от которых я мысленно уныло зеваю, а «на камеру» убегаю в слезах в дамскую комнату. Ну или де курицы, которым он только что вызванивал, слишком хороши, чтобы жертвовать их временем.

Я успеваю еще раз перепроверит все розетки, запереть дверь и галопом вылетаю на улицу.

Но, как говорится, раз в год и свинья соловей, что уж говорить об удобных сапогах.

Раньше, чем понимаю, что произошло, я очень стремительно, почти как на слаломе, лечу носом вниз прямо с крыльца.

Прямо в Марика, который стоит внизу спиной ко мне и как раз говорить по телефону.

Если бы я была хорошей и милой девушкой, которая не держит обид и ведется на белоснежные зубы и ямочки на щеках, я бы собралась с силами и закричала, потому что прямо перед Бабником гора грязного подтаявшего снега, и траекторию полета угадать не сложно. Я свалюсь на Марика, а Марик- в грязь.

«Ничего, — успеваю позлорадствовать я за секунду до приземления, — это тебе за Мольку».

[1] Сокращенно от Большой Босс

Глава вторая: Вера

Нужно отдать Марику должное — даже угодив мордой в грязь (о других частях тела можно уже и не говорить), он все равно не ругается. То есть, он что-то там очень выразительно перемалывает в своей голове, медленно стряхивая с дорогого пальто ошметки липкой грязи.

А я чуть было не выхожу из образа, потому что поднимаю руку, чтобы сбить щелчком со своей одежды несуществующую соринку. Наверное, если я так сделаю, он больше ни за что не поверит в Синий Чулок. А зачем мне это нужно: менять правила игры, когда Бабник стал как никогда предсказуем?

Поэтому, намотав волю на кулак, делаю перепуганные виноватые глаза и за секунду выжимаю приличную порцию слез. Для пикантности добавляю дрожащую нижнюю губу и всхлипывающее:

— Прости, пожалуйста, я просто поскользнулась!

Марик предпринимает еще одну попытку избавиться от грязи, но это все равно, что чистить снег в метель: чем больше он старается, тем выразительнее становятся пятна. А ведь он еще не видел себя в зеркало…

Чтобы спрятать злую ухмылку, начинаю демонстративно долго рыться в сумке: она у меня в пару к рабочему портфелю вместительная, но внутри полный порядок, и я прекрасно знаю, в каком кармане хранится пачка влажных салфеток. Но нужно же как-то замаскировать свою довольную восторжествовавшей справедливостью улыбочку?

— Боюсь, Молька, твоему профессору придется назначить тебе пересдачу, — говорит Марик, кое-как стирая со щек грязные разводы. — Потому что прямо сейчас ты не едешь ни на какое свидание.

— Боюсь, я не собираюсь вносить коррективы в свои планы, — отвечаю я.

— А придется!

О, я уже слышала этот фирменный Мне_не_отказывают тон. Еще когда Антон был свободен, а Марик устраивал им свидание, он всегда говорил так же, как сейчас. И с той же непробиваемой физиономией. У меня есть только один шанс избавиться от его планов испортить мне жизнь, но пока я предаюсь воспоминаниям, Марик успевает сцапать мой локоть и за секунду швырнуть на заднее сиденье своего «Порше».

— Что ты…!

Я даже не успеваю как следует захлебнуться от злости, потому что мне в лицо летит безнадежно испачканное пальто.

— Мы едем в химчистку, и ты оплачиваешь мой моральный ущерб. — Я открываю рот, чтобы возмутиться, но Марик снова успевает раньше. — Или покупаешь мне новое пальто.

Вот же засранец.

А ведь он запросто может устроить и такое: уж в чем-чем, а в обещаниях Марик всегда верен себе, и однажды, когда я особенно хорошо прикидывалась «бедной овечкой», Антон заставил его принести мне материальные извинения. Бабник пообещал, что у меня будет целый бриллиант, если я перестану реветь в течение трех секунд. Наверное, думал, что истерички просто не способны на такие героические усилия, а я что? Когда валяешь дурака, легко взять себя в руки. Как же у него вытянулось лицо, когда мои слезы высохли за секунду! Но! На следующий день на моем столе лежал футляр с цепочкой из белого золота и подвесом в виде орхидеи с сердцевиной из самого настоящего бриллианта.

Правда, я его так ни разу и не надела, из принципа.

Пока Марик ведет машину, я успеваю раз сто посмотреть на часы и прочесть десяток сообщений от мамы. В последнем она с восторгом — это чувствуется даже через буквы! — сообщает, что оба «мальчика» уже приехали, и интересуется, не забыла ли я нанести макияж.

Если моя мама решила, что сегодня она непременно пристроит нерадивую дочь в хорошие руки, то проще научить стену разговаривать, чем ее — отказаться от задуманного. Все-таки нужно было послушаться верную подругу Машу, которая предлагала своего старшего брата в качестве фиктивного парня. Жаль, у Димки рожа как у моржа. Был бы он покрасивее и по солиднее, чтобы даже моя придирчивая мама не нашла к чему придраться, все было бы…

Стоп.

Спокойно, Вера, притормози и отмотай мысль назад на пару секунд. Что ты сейчас подумала?

Марик останавливается на перекрестке, и мы пересматриваемся в зеркале заднего вида, словно Медуза Горгона и Персей.

Такой образчик мужской привлекательности точно бы впечатлил мою маму, и всех ее подруг-кумушек, и нашу бесконечную родню. Красивый, улыбка как из рекламы «Блендамед», богатый и подкатит на веселье на собственном новеньком «Порше».

Господи, если я покажу его в качестве своего мужчины, меня перестанут сватать за фонарные столбы минимум на год!

— Что у тебя с лицом? — ворчит Марик, снова безуспешно пытаясь оттереть грязь со щеки.

Я мысленно собираюсь с силами — и начинаю истошно реветь. Как никогда сильно.

У него нет никаких шансов, кроме как сказать «да» на любую мою просьбу, потому что в искусстве закатывать театральные истерики мне нет равных. Эх, Голливуд, ты потерял великую актрису!

Конечно, мое представление вызывает совершенно предсказуемую реакцию. Даже не нужно выходить из роли, чтобы «просмотреть» все стадии в своей голове. Потому что все как по накатанной.

Сначала Марик просто в шоке и искренне не понимает, почему его почти невинная угроза превратила Синего Чулка в Море горючих слез. Пытается повторить ситуацию в своем воображении, ищет проколы, а когда не находит ни одного — наступает вторая стадия: ступор. Я реву, он смотрит и пытается достать из кармана носовой платок, которого у него по жизни никогда не было. Понимает, что просчитался, бормочет что-то вроде: «Да что случилось-то?» и даже пытается забрать собственное пальто, сейчас списывая на кусок дорогой шерсти весь мой «спектакль». Но я отыгрываю до конца, цепляюсь в несчастную грязную вещь, словно коршун, и выдаю новую порцию слез.

Тогда у Марика начинается третья стадия, моя любимая: «Сделаю все, что хочешь, только перестань делать вот это!» Сейчас главное не остановиться и дожать, чтобы довести клиента до нужной кондиции отчаяния.

Вот когда он, окончательно обалдев, начинает пытаться перекричать мою «истерику» громким матом, я понимаю, что время пришло. Потому что когда один орет, а другой слушает — это почти диалог, а когда орут оба — это уж стационар известного заведения.

— У моего отца… юбилей… — Я судорожно всхлипываю, и даже жаль, что в эту минуту не могу сама себя вызвать на бис, так чертовски хорошо вошла в роль. — И там… будут… эти ужасные мужчины!

Марик собирается с мыслями, откуда-то все-таки достает упаковку бумажных салфеток, и я вытаскиваю сразу несколько, чтобы промокнуть глаза и энергично вытереть щеки.

Хорошо, что я без макияжа, а то бы превратилась в панду, а не в милую огорченную черствым чурбаном девушку.

— О каких мужчинах речь? — спрашивает Бабник.

Я выразительно сморкаюсь в салфетку, хоть на самом деле просто прячу за бумажным клочком триумфальную улыбку: все же мужчины так примитивны, особенно если хорошо изучить их психологию и повадки. А у меня была целая куча возможностей с примерами и даже целыми подходящими для наблюдений экспонатами. Все благодаря огромному количеству подруг и знакомых, с которыми я, как любая нормальная девушка моих лет, люблю проводить время и потрещать за вкусным коктейлем.

— О тех, за которых меня сватает мама. — Я поднимаю взгляд и смотрю на Марика долго и скорбно, а потом делаю контрольный выстрел — морщу нос и снова жмурюсь, как будто собираюсь повторить истерику в тех же цветах и красках.

Бабник стремительно — я даже на секунду «подвисаю» от его прыти — хватает меня за руку и скороговоркой проговаривает:

— Если ты больше не будешь реветь, как резанная, я пойду с тобой и прикинусь твоим парнем. Ну, знаешь, как в тупых романтических комедиях. Только, пожалуйста, Молька, не пугай меня этими слезами — у меня чуть яйца не отвалились.

— Не заикайся о яйцах при моей маме, — уже по-деловому выдаю я, и наслаждаюсь четвертой стадией затяжного процесса под названием «Откровения для Марика».

У него вытягивается лицо. Буквально. Становится на сантиметр длиннее, как будто Бабник запихал в рот лампочку и вынужден сидеть с открытым «закрытым» ртом. А все потому, что какая-то часть его мозга сигнализирует о подвохе: только что грозила устроить Всемирный потом, а через секунду уже вовсю командует. Я почти слышу, как Марик перебирает возможные варианты метаморфозы, но в конечном итоге сдается.

Потому что я для него — всего лишь Синий Чулок и Моль Клеймана, и просто не способна на такие многоходовки.

В этом прелесть маскировки, от которой порой сводит зубы. В нужный момент вы скажете спасибо за то, что держали себя в руках и не выходили из образа.

Глава третья: Марик

Я, вечный раздолбай и бабник, еду в дом к девушке, похожей на Моль, чтобы изображать ее мужчину, и все это — по моей же инициативе.

Моя жопонька буквально чувствует подвох, но как я ни стараюсь его найти — не получается. Зато отлично получается осознать всю глубину задницы, в которую угодил по собственной инициативе: мало того, что Серая мышь изваляла меня в грязи, так еще чуть не лишила слуха, потому что голосила в точности как та рыжая бабка из мультика про апельсин.

Еще и светофоры все через «красный», ну как назло.

Сегодня точно не мой день, хоть начинался он просто заебись: таких девочек, как та, что сейчас ждет меня в «Лимонадной долине», я уже давно не встречал. Вся такая вытянутая, фигурная, ногастая, выпуклая… От одной мысли тянет мысленно сглотнуть слюну, и парень в штанах возмущенно напоминает, что я уже неделю без нормального секса, а такого у нас не было с момента, как я познал радость плотской любви. Еще немного — и стану евнухом, или и того хуже — вспомню, что правая рука дана не только носить часы и подписывать документы.

К счастью, противоядие у меня с собой, и достаточно одной порции — быстрого взгляда в зеркало заднего вида — чтобы вернуть мысли исключительно в трезвое русло. Почему Антон не нашел помощницу покрасивее? Ах да, кажется, я спрашивал, и он сказал:

«Потому что я выбирал нее ноги, а мозги». Но какой смысл в мозгах, если фасад подкачал?

Вопреки моим ожиданиям, по указанному адресу не покосившаяся «хрущевка», а вполне модная новостройка. А ведь был уверен, что попал прямиком в сюжет фильма «Не родись красивой», и родители моей «зазнобы» типичные представители рабочего класса. Откуда я знаю этот идиотский сериал? Когда в семье две младших сестры и мама — мужчины в курсе, чем завтракала Катя Пушкарева, из-за чего в который раз поругались Росс и Рейчел, и моду на какую помаду завела Дженнифер Лоуренс.

— Ну? — тороплю я, и для доходчивости стучу пальцем по циферблату.

— У меня очень большое, ветвистое и плодородное родовое дерево, — шипит Молька. — И на юбилей моего отца приехали все, даже те, которые ради пяти часов застолья добирались двое суток. Половина из них сейчас прилипла к окнам, потому что я предупредила маму, что мы едем, иначе она приехала бы в офис прямо в нарядно-выходном платье.

Я вскидываю бровь, надеясь услышать более подробное разъяснение.

— Ты должен помочь мне выйти из машины, — менторским тоном втолковывает она. И тут же снова перепугано хлопает глазами: — Ты ведь сам предложил… Будет странно, если заботливый мужчина даже не подаст руки своей девушке.

Скрепя сердце и стиснув зубы, я выхожу из машины. Хорошо, что на мне сегодня модная рубашка и брюки, которые только чудом не пострадали, плохо, что мои руки далеки от идеала чистоты, как и манжеты.

— Полчаса, — предупреждаю я, когда мы заходим в лифт и Моль нажимает кнопку двенадцатого этажа. — А потом ты скажешь, что у твоего занятого молодого человека дела и он вынужден уехать.

На секунду мне кажется, что взгляд Моли наполняется слишком очевидным пренебрежением. Я даже подаюсь вперед, буквально зажимая это бесцветное невыразительное пятно двумя руками.

— Что ты…

— Вообще-то, — спокойно, но все же втянув голову в плечи, перебивает она, — что нам хватит и пятнадцати минут.

Ну и что это сейчас было? Завуалированный намек, что от моей компании тоже хотят поскорее избавиться? Вот это серое пятно, девушка-без-груди и Синий чулок брезгует моей компанией? Да не может этого быть.

— Ты не мог бы отодвинуться? — просительным тоном говорит она, но во мне уже проснулся азарт и хищник, которого оставили без ногастой газели, готов удовлетворить аппетит даже вот этой… альпакой.

Поэтому я делаю в точности наоборот: буквально расплющиваю Моль всем корпусом по стенке кабинки. Тараню всеми своими мышцами, над которыми убиваюсь в спортзале, подавляю волю улыбкой, от которой женские ноги просто рефлекторно раздвигаются до ста восьмидесяти градусов, и хриплым шепотом уточняю:

— Точно надо отодвинуться, Молька? А то я бы хотел, исключительно в целях конспирации, отрепетировать… глубину нашего знакомства.

Моль втягивает голову еще глубже, но на этот раз я успеваю поймать подбородок двумя пальцами и задрать его до нашего взгляда глаза в глаза. Вот сейчас, через миг, она просто поплывет. Никаких шансов, что с ней не сработает то, что безотказно действует даже на избалованных мужским вниманием женщин. Сейчас дерзкий Синий чулок узнает, чего стоит ее попытки корчить недо…

Ее взгляд в самом деле меняется.

Только вместо ожидаемого взгляда в ареоле радужных сердечек, я напарываюсь на полное, кристально чистое безразличие. Точно так же она могла бы смотреть на скучный пейзаж или нудное кино. Причем, сквозь меня.

— Вся глубина нашего знакомства закончится через пятнадцать минут, — спокойно говорит Моль. Так же спокойно высвобождает подбородок из моих разжатых пальцев и проходит в разъехавшиеся двери лифта. — Кстати, забыла напомнить — меня зовут Вера. И в присутствии моих родителей меня нужно называть только так. Или придется все свести к нашим забавным прозвищам, которые есть у всех парочек, и называть тебя… козликом или барашком.

— Вера, — тупо повторяю я, на хрен свергнутый с трона своей неотразимости. — Вера.

Она снисходительно качает головой, делает три шага ко мне, берет под руку и со словами «Расслабься, больно только в первый раз» нажимает кнопку дверного звонка.

Я — Марик Червинский, мне тридцать четыре года, и минуту назад невзрачная Серая моль нанесла непоправимый ущерб моим яйцам.

Нам открывает женщина в красивом голубом платье: видно, что она уже не молода, но при этом и прическа, и макияж и сам наряд соответствуют всем модным веяниям. Я бы сказал, что передо мной классическая молодящаяся дама «немножко за пятьдесят».

— Прости, что опоздала, мам, — трещоткой говорит Моль, и быстро подтаскивает меня к себе, хоть я вроде и не собирался сбегать. — У Марика в последний момент оказалась срочная работа и нам пришлось заезжать подписывать очень важные документы.

— Верочка… — Челюсть матери «моей девушки» падает на пол.

«Верочка» бойко встаскивает меня через порог, где меня мгновенно берут в осаду не меньше десятка женщин: молодых и не очень, и даже пара сморщенных, как курага, бабулек. И все просто смотрят и молчат, молчат и смотрят, пока «Верочка» позирует со мной, сияя от счастья, словно я — трофей Самой Главной Умнице. Честно, у меня даже нет желания открывать рот и здороваться, но видимо придется, потому что одна из бабулек распихивает толпу руками, прорывается вперед и с прищуром спрашивает:

— Он чё — немой?

Дружный женский хохот додавливает то немногое, что осталось от моих «бубенчиков».

— Нет, Наташа, он просто уставший, — за меня отвечает Моль, и вдруг начинает тереться щекой о мое плечо, словно кошка, которую подманили валерьянкой. — Знакомьтесь, это мой Марик. Правда, классный?

Со стороны может показаться, что ничего крамольного «Верочка» не сказала, но дьявол в мелочах, потому что все самое важное скрыто именно в интонации. С таким же успехом она могла бы притащить домой трухлявый пень и восторгаться его прекрасной текстурой.

Но и это не самое фиговое. Такое чувство, что в этих словах заключена какая-то магическая сила или, скорее, тайное послание, потому что после них сороки накидываются на меня, словно на булку: начинают трогать, щупать, морщить нос от грязи на манжете рубашки. Кто-то «на галерке» громко обсуждает пятна на моей обуви и вспоминает героя какого-то фильма. А «Верочка» продолжает тереться об меня и позировать с голливудской улыбкой.

— А вы приехали на той большой черной машине? — слышу пронзительный детский голос, и рядом с бабулей появляется девчонка лет шести, вся какая-то веснушчатая и с феерической прической из пары десятков косичек. — Я видела в окно.

— Снова забиралась на подоконник? — Женская рука с крова-красным маникюром а ля коршун сцапывает девочку ха плечо и напоследок мы обмениваемся понимающими взглядами жертв, бессильных против своей участи.

Блин, как меня так угораздило?! Где была моя голова, когда я предлагал помощь?

Ответ слишком очевиден, и он меня расстраивает, потому что крайне неприятно осознавать, что судьбоносное решение если не всей жизни, то по крайней мере сегодняшнего дня, я принял, находятся в состоянии аффекта. То бишь — думая о ногастой газели.

— Черная машина — это так банально, — говорит какая-то прокисшая девица примерно возраста Моли.

— Это «Порше», — все-таки огрызаюсь я.

— Гляди-ка, не немой, — продолжает отжигать бабуля. А потом с энтузиазмом начинает тыкать пальцем мне в живот, словно повар, пробующий мясо шипом кулинарного термометра. — Какой-то он немощный, худой совсем.

— Когда поженимся, обязательно его откормлю. — «Верочка» с восторгом озвучивает планы на будущее, и я живописно представляю свой с таким трудом вылепленный, почти скульптурный пресс, заплывающий толстым слоем жира от домашних борщей, картошки и булок.

Хотя, чего там — жареную картошку я люблю, правда сейчас у меня период «сушки» и приходиться фильтровать каждую калорию. А все для того, чтобы к пляжному сезону у меня было тело, от которого у женщин будет зашкаливать уровень эстрогенов.

— Как… поженитесь? — На арене снова мама, и хоть она не тыкает в меня пальцами, не пытается обозвать мою машину и не смотрит словно на унылое говно, именно от нее у меня волосы встают дыбом. Потому что у мамы такое лицо… В общем, я бы не удивился, если бы она приволокла икону, поставила нас с «Верочкой» на колени и совершила обряд венчания. — Верочка, тебе сделали предложение, а ты ничего не сказала маме?!

— Берегла для сегодняшнего случая, — ловко выкручивает Моль.

Если она и с Клеманом такая верткая, то понятно, почему он не хочет взять никого покрасивее. Я уже ее боюсь. Серьезно. Потому что… Бля, да потому что я понятия не имею, кто эта девушка и почему она трется вокруг меня, как шаман вокруг ритуального столба!

К счастью, серпентарий разбавляет появление мужчин: их тоже много, и первая мысль — как они все тут поместились? Человек двадцать — минимум. Когда мои родители устраивают праздники, мы всегда заказываем большой ресторан, но и там обычно теснотища, а здесь…

Моль, наконец, оставляет в покое мою руку и мне требуется все мое терпение, чтобы не воспользоваться свободой и не сбежать, пока святая мамаша не потащила нас в ЗАГС.

Пока Молька тискает отца и вручает ему подарок, меня снова обстреливают, но на этот раз уже собратья-членоносцы. Один тощий, словно жертва ботулизма, другой наоборот — румяный и пышный. Так и хочется предложить бабуле потыкать пальцем в него, проверить на упитанность. Прямо сцена из Чехова «Толстый и Тонкий». Правда, есть у них и кое-что общее: одинаково кислые рожи. Женихи что ли?

Закончив расцеловывать папу, Моль снова представляет меня и, к своему ужасу, я понимаю, что вынужден пожимать руки этим тюфякам. У толстого, предсказуемо, мягкие влажные ладони. Я словно берусь за хвост Джаббы Хатта. У второго длинные костлявые пальцы, и примерно то же самое я чувствовал, когда трахал одну аспирантку медунивера, и мы делали это в лаборатории, где на нас упал пыльный макет человеческого скелета.

Поэтому, когда гости потихоньку переползают из гостиной в комнату, а мы с «Верочкой» остаемся одни, я зло шиплю:

— Ты должна мне за то, что этот день отразится на моем душевном равновесии неизлечимой психологической травмой: я жал руку улитке и палочнику. Могу я уже валить? Понимаю, что ты потеряла голову от такой удачи, но на застолье мы не договаривались.

Вот зря я это сказал, потому что в ответ Моль врубает «Верочку» на максимум, и беспощадно проходится по мне безразлично-брезгливым взглядом. Искра в ее глазах намекает, что надо не спрашивать, а тупо уходить, потому что сейчас меня ждет еще одно глумление над начавшим выпочковываться мужским естеством, но я все равно не успеваю. «Верочка» хватает меня за щеку, оттягивает и треплет, словно паренька.

Она меня, типа, только что кастрировала?!

— Прости, Марик, но чтобы я потеряла от тебя голову, тебе придется минимум десять лет тренировать самую сложную мышцу.

— Трапециевидную что ли? — не въезжаю я. — Так у меня с ней порядок.

— Умственную, — сокрушенно бормочет Моль.

А потом разворачивает меня за плечи и буквально выпихивает за дверь. Даже обидно, елки-зеленые, я же не какой-то сетевой распространитель, чтобы выгонять меня взашей!

Я, между прочим, ей жизнь спас!

— Подожди! — кричит она, когда я нетерпеливо «насилую» кнопку лифта большим пальцем. Появляется через мгновение с несколькими купюрами в руках. Я снова жестко туплю, поэтому «Верочка» сначала грубо заталкивает деньги мне в карман, а потом, когда лифт распахивает двери, степенно «приминает» купюры шлепками поверх ткани.

— Если это за химчистку, то даже не смешно, — ядовито иронизирую я, но сразу же жалею об этом, потому что у «Верочки» снова то самое выражение лица. Его можно патентовать как инновационный метод безболезненной мгновенной кастрации. Владельцы собачек и неверных мужей выстроятся в бесконечную очередь!

— Это за спектакль, — грустно вздыхает Моль. — И это с чаевыми.

Я захожу в лифт и радуюсь, когда бледное лицо пропадет из фокуса моего внимания.

Хрен я теперь появлюсь в офисе Клеймана в ближайшие пару… тысячелетий.

Глава четвертая: Марик

Есть такая поговорка: не говори «гоп!», пока не перепрыгнешь.

Она как нельзя лучше характеризует всю прошедшую с момента моей «публичной кастрации» неделю. Потому что «Верочка» является мне в страшных снах. И это не преувеличение, это сраная реальность, в которой я просыпаюсь не как положено мужику с нормальным либидо — со стояком, а в, блядь, холодном поту! То она лежит на соседней половине кровати и монотонно прочесывает мой пах тем_самым_взглядом, то я почему-то изображаю стриптизера-самоучку, которому она сует деньги в трусы, а потом по-отечески похлопывает по тому месту, где у меня когда-то были яйца. И от этого похлопывания мои орехи болят даже сквозь сон.

Но самое ужасное даже не в этом.

Я вижу ее везде, в любой женщине, которая появляется на моем пути. Вот даже сегодня, когда приехал в офис и моя любимая бойкая секретарша Люба выскочила, чтобы освятить меня лучами добра, немеркнущей любви и бесконечного обожания, у нее было лицо «Верочки». Я чуть было натурально не перекрестился, но на всякий случай сделал то, над чем сам всегда громко и зло ржал — распорядился вызвать в офис попа и освятить углы «потому что так сейчас модно».

— Марк Анатольевич, — Люба вторгается на мою территорию, и я не успеваю зажмуриться. — Что-то не так? — оторопело спрашивает она, начиная поправлять то юбку, то пиджак, то бант на воротнике блузки.

— Башка раскалывается, — ворчу я. Ну хоть на этот раз без «Верочки», а то я скоро начну здороваться, говорить «Давно не виделись» и интересоваться, как прошел ее день. — Что у тебя?

— В среду День рождения вашей сестры Валерии. Вы просили напомнить заранее.

— Спасибо, Люба. Принеси пару таблеток аспирина и кофе. И отмени все встречи на сегодня, кроме ужина с «Ла Траст».

— И с Ритой Викторовной тоже? — вкрадчиво интересуется она.

Рита Викторовна — это кто-то вроде подруги детства, на которой я должен жениться, потому что когда-то, когда мы сидели на соседних горшках, наши родители решили — а почему бы и нет? Раньше, когда мы с Ритой были моложе, мы смеялись над планами нас свести, и даже изображали жениха и невесту, потихоньку тролля родительский умилительный восторг. Потом Рита ушла в модельный бизнес, стала дизайнером собственной линии одежды, а я возглавил бизнес отца. Мы встречались пару раз в год, обменивались подарками, успехами — и снова уходили каждый в свой фарватер. Но все изменилось год назад, когда на очередном семейном торжестве Рита встала и толкнула речь. Долгую и красноречивую, с душой, в общих чертах примерно такого содержания: я уже не молодею, а ты, Марик, вообще старый пердун, поэтому мы подумали и я решила, что из нас получится прекрасная семья. Когда через минуту до меня дошло, что над шуткой ржу я один, смех встал поперек горла.

И хоть в тот раз мне чудом удалось все свести к шутке, уже в следующую нашу встречу стало ясно — Рита взялась за меня всерьез. А женщина, которая научилась командовать стаей моделей, точно знает, где у человека самые эффективные болевые точки.

— И Риту Викторовну тоже отмени, — говорю я, жестом «вышвыривая» Любу из кабинета.

И только сейчас осознаю, что кроме кошмаров, бессонницы и навязчивой фобии, «Верочка» принесла в мою жизнь еще кое-что «прекрасное и неповторимое».

Я не думал о женщинах целую неделю. Ни разу. Вообще.

Я думал только о «Верочке», и украдкой щупал мошонку.

На всякий случай.

В общем, если бы неделю назад мне сказали, что из беззаботного бабника и знатока женщин я превращусь в монаха, ведущего жесткий аскетический образ жизни, я бы предложил этому умнику засунуть в задницу свои догадки и не смешить людей. А сегодня я сижу в своем любимом кресле и чувствую, как под моей задницей подгорает невидимый костер, сооруженный маленькими «Верочками». Не удивлюсь, если эти маленькие дьяволицы уже думают, с какого места начать свежевать тушу несчастного Марика. И мои несчастные полудохлые парни в штанах боязливо сморщиваются.

Во второй половине дня я все-таки беру себя в руки и практически как пионер отрабатываю полный рабочий день. Есть вещи, которыми я никогда не пренебрегаю, даже если с тяжелой попойки — что редкость при моем спортивном образе жизни — или после бурной ночи с парочкой красавиц. Как бы там ни было, но работа всегда будет для меня на первом месте. Всегда выше телочек. Такой уж я обязательный славный парень.

Дела отца легли на мои плечи только четыре года назад, но до этого я начал стажироваться в его офисе сразу же, как перешел на третий курс экономического.

Вспоминая те времена, я до сих пор не понимаю, как меня хватало сразу на все: и своим умом вырулить на красный диплом, и вникать в семейный бизнес без масштабных косяков, и практически раз в месяц менять девушек, при этом все время повышая их качество. У меня была даже парочка иностранных актрис, когда я ездил отдыхать в Монте-Карло на известный киношный фестиваль. Оказалось, даже среди них есть падкие на дорогие ухаживания малышки.

Из офиса я ухожу около шести, потому что перед ужином с потенциальными партнерами нужно успеть заехать в ювелирный салон и купить подарок сестре. Лера любит дорогие побрякушки, так что получив очередной кулон или браслет, точно не будет воротить нос.

А еще покупка украшения — почти беспроигрышный вариант подцепить малышку, которая, нацепив белые перчатки, будет вертеть бриллиант, который не может себе позволить, перед мужиком, которого тоже не может себе позволить, но если оооочень постарается… Но мне как-то катастрофиески не везет, потому что девица, активно бросающая мне многозначительные взгляды, совершенно не в моем вкусе: невысокая, бледная, невыразительная… Моль.

Я хватаю футляр с украшением, бросаю на витрину пару купюр чаевых и вылетаю на улицу.

Еще пара дней таких мучений, и я закажу обряд экзорцизма.

Деловой ужин проходит «на ура»: отец хоть и отошел от дел, но до сих пор принимает участие в подобных неформальных встречах, хоть обычно играет роль «свадебного генерала», своей репутацией добавляя солидности моему имиджу молодого хваткого дельца. За бутылкой хорошего вина и вкусным ужином, мы находим компромисс, и договариваемся о дате сделки. Все идеально, и почти без «Верочки».

Но мое хорошее настроение стремительно грохается оземь, когда отец сообщает, что на дне рождения Валерии будет Рита и вся ее родня: все-таки Агеевы наши самые близкие друзья семьи, а у Лерки юбилей, и мероприятие будет с шиком. А это значит, меня снова попытаются скрутить в бараний рог, доказывая, что в моем возрасте все приличные мужчины давно обзавелись семьей. И если раньше Рита сама открещивалась от сводничества, то теперь, когда и она переметнулась во вражеский лагерь, меня тупо возьмут измором.

В общем, в свою холостяцкую крепость я возвращаюсь прибитый этой новостью и весь в тяжких раздумьях, как бы избежать печальной участи. Нет, можно, конечно, плюнуть на всех и упереться рогом, но что я от этого выиграю? Испорчу настроение матери? Нарвусь на очередной вал родительского осуждения? И в итоге каждый все равно останется при своем мнении, а зная свою мать, нисколько не удивлюсь, если у нее взыграет желание уже из принципа побороть мое сопротивление. Она считает, что раз успешно выдала замуж двоих дочерей, то с сыном будет ее лебединая песня и ювелирная работа.

И словно в подтверждение моим мрачным прогнозам, приходит сообщение от Риты: я так хотела тебя увидеть, но ты занят… я приглашена на ДР твоей сестры… мы должный пойти туда вместе, ты же знаешь, как это порадует родителей…

Ей даже в голову не приходит, что я могу быть не свободен. Или, как вариант, меня сдали с потрохами свои же.

Эх, вот если бы…

Я пытаюсь отмахнуться от этой мысли, но чем яростнее отбиваюсь, тем притягательнее она кажется.

Блин, а почему бы и не… да?!

По фигу, что на часах уже четверть первого ночи, я нахожу номер телефона «Верочки» — пришлось взять его еще в прошлом году, и я честно не помню для чего, но наверняка повод был веский. Надеюсь, она все еще на нем. Позвонить или написать? Меня передергивает от одного воспоминания о ее интонации, поэтому быстро набираю сообщение: «Это Марик — чувак, которому ты провела безоперационную стерилизацию.

Ты мне должна за то, что я тебя выручил. В субботу День рождения моей сестры, будешь прикидываться моей девушкой».

Вот так, сухо и четко, все по полочкам. Ну не наведет же она на меня порчу через волны мобильных сетей? И не просочится, как Садако[1], через разговорные динамики?

Ответ я получаю через пять минут, и еще столько же настраиваюсь, чтобы его прочесть.

Интересно, а словами она так же умеет лишать мужчину достоинства? Может, ну эту затею? Найду симпатичную дуру из эскорта, выдам за любовь всей жизни, скажу, что уже придумал имена нашим детям и даже у моей матери не найдется аргументов против.

Я продолжаю смотреть на экран, мысленно проигрывая запасной вариант. И он ни хрена мне не нравится, потому что все эти эскортницы на одно лицо и скудными умственными способностями. Мне ли не знать. Стоит ей открыть рот — и все поймут, что я приволок в дом не девушку с томиком повестей Тургеньева, а деваху, занимающуюся узаконенной проституцией. И вот тогда меня точно женят на Рите до того, как я успею сказать «не согласен».

А «Верочка», хоть и ведьма, умная, и взгляд у нее такой… осмысленный.

В сообщении всего одно слово. Даже не слово, а две буквы: «Ок».

И я снова проверяю, на месте ли мои «камни».

[1] Садако — главный антагонист серии романов и фильмов «Звонок» (японской версии)

Глава пятая: Вера

— Ты ведь придешь со своим молодым человеком? — спрашивает мама, пока я выкладываю из банки домашнее малиновое варенье. — Приедет тетя Тамара, она же так далеко живет и так редко приезжает…

— Мам, у Марика очень серьезная работа, и он очень занят, — с лицом невозмутимого удава, говорю я. Меня, конечно, мучает совесть, что я вот так вру самому близкому мне человеку, но это для общего блага: она перестанет тратить время на сватовство, а я перестану дергаться каждый раз, когда прихожу на семейный ужин. — Не уверена, что он выкроит минутку.

— Верочка, перестань облизывать ложку.

Я виновато пожимаю плечами, но, стоит матери отвернуться, снова зачерпываю горку ароматного варенья и одним махом отправляю ее в рот.

— Верочка, ты знаешь, как я тебя люблю и как мы с папой хотим, чтобы ты встретила достойного мужчину. — Мама отодвигает банку на другой край стола, а я с тоской продолжаю облизывать уже почти стерильно чистую ложку. А ведь я догадывалась, что одного выхода в свет с Мариком будет недостаточно. — Но, знаешь, доченька, если мужчина не может найти час времени, чтобы познакомиться с родственниками женщины, которую позвал замуж…

— Хорошо, мамочка, — я отвоевываю назад банку с малиной, но на этот раз, совсем как медведь, прижимаю ее к груди. — Я уверена, что Марик не сможет мне отказать. Ведь для него это тоже важно.

Остаток дня вечера, даже вернувшись домой, я провожу в компании грандиозных планов, как заставить Бабника еще раз мне подыграть. Жаль, что это почти нереально, потому что я до сих пор впадаю в громкий хохот, стоит вспомнить выражение лица, с которым он садился в лифт. И как потом нервной походкой садился в «Порше». Да, Вера, пережала ты, пережала. А ведь Наташа говорит, что с мужчинами надо помягче, а то они хрупкие, беспомощные, надавила лишнего — и все, сложился, как карточный домик.

Но удача явно на моей стороне, потому что Марик сам появляется на горизонте, причем с аналогичным предложением! Так что, господин Червинский, теперь ты снова будешь у меня в долгу. И главное — получается, это не я его упрашиваю, а он без меня никак. Но, конечно, Марику об этом знать совсем нее обязательно. Лучший способ манипулировать мужчиной — внушить ему чувство долга, желательно, сущей безделицей.

Марик пишет в пятницу днем: прямо огромную простыню текста, который мне совершенно лень читать, потому что мы с Клейманом целый день морочились со скандальными клиентами, и я перечитала столько законов и подзаконных актов, что банально не способна воспринимать информацию из текста. Поэтому удаляю сообщение, и сама набираю этого балбеса.

— Что за детский сад, господин Червинский? — спрашиваю я, когда он отвечает на звонок.

— Я все написал, — как-то нервно отзывается Марик.

— А я все удалила.

Рычит чего-то.

Долго рычит, я успеваю сделать пару глотков капучино, стащить туфли и заложить ноги на стол. Антон уехал полчаса назад, а у меня законное время перерыва перед тем, как закончить оформление документов.

— Я заеду в шесть, — перестав издавать странные возмущенные звуки, говорит Марик.

— Зачем?

— Нужно купить платье. На Дне рождения моей сестры очень строгий дрескод.

— У меня есть подходящие платья, — фыркаю я.

— Ты не понимаешь…

— Нет, Марик, это ты не понимаешь. — Откидываюсь на спинку удобного кресла и прикрываю глаза. Мысленно проверяя свой гардероб, останавливаюсь на голубом платье «в пол». Надевала его всего пару раз. Может, оно и не стоит стотыщь миллионов, но ведь и ценник давно оторван. — Я не буду играть с тобой в «Красотку».

— А я не хочу прийти на праздник под руку с Молью в школьной форме, — снова рычит Марик.

Какой примитив, ну в самом деле. И какая беспросветная пошлятина.

— В котором часу начало смотрин?

— Я заеду за тобой в шесть.

Я снова говорю «Ок» и выключаюсь. Значит, в шесть и начну собираться.

Школьную форму, говорите, господин Червинский? Ну-ну.

Отставить голубое платье, Верочка.

Мне всегда «нравились» вот такие моменты в книгах и фильмах: герой берет героиню за руку, тащит ее в дорогой магазин и с барского плеча скидывает в руки консультантам с видом: «Сделайте с вот этим что-нибудь, за что я плачу такие деньги?!» И пока из Серой мыши делают Первую красавицу королевства, он, как важный индюк, сидит на диване и листает — минуточку! — женский журнал. То есть бессмысленные картинки, не несущие никакой информационной ценности и мозговой нагрузки в этот момент куда привлекательнее, чем, например, возможность заглянуть в примерочную и проверить, все ли в порядке у девушки с фигурой. Как вариант. Ну раз он тратит огромные деньги на то, чтобы избавиться от Гадкого утенка, то явно самый первый, кого должно волновать и состояние груди, и отсутствие целлюлита.

Но и это не главное.

Больше всего в подобных сценах меня раздражает культ тряпья. Да-да, именно культ, потому что женщина в футболке и джинсах от бренда «Ноунейм» с рынка или с распродажи априори не может быть милой, красивой и просто яркой. То ли дело платье от Диор: надела тряпку с ценником за пару тысяч басков — и сразу можно на подиум, затмевать ангелов «Виктории Сикрет». Ну а у бедного героя вообще нет шансов не влюбиться, потому что как только Прекрасная лебедь выплывает из примерочной, он сразу понимает, что именно эту женщину он ждал всю жизнь. А что там у нее в голове — кому интересно? Платье от Диора творит чудеса!

Жаль, что почему-то всегда остается за кадром сцена, в которой героиня укладывается спать и сбрасывает белое оперенье. По логике вещей, у героя должен случиться когнитивный диссонанс, потому что он влюбился в платье, а не в наполнение души и мозговых извилин. Конечно, я немного утрирую, но суть именно такова: все эти «королевские шопинги» наглядно показывают, как мало стоит женщина, которая продается за дорогую тряпку. Куда дешевле, чем пуговицы или ленты на наряде от «Диор».

Поэтому, я сделаю то, что всегда мечтала сделать: я научу Его Высочество Бабника видеть дальше, чем молния на спине. А заодно всю их снобскую компанию. И когда-нибудь он еще поблагодарит меня за это. При условии, что у него есть хотя бы зачатки способности трезво мыслить, но скептик во мне все равно сокрушенно качает головой.

Глава шестая: Марик

Я даже не питал иллюзий на счет того, что «Верочка» не просто так отказалась поехать вместе со мной в дорогой бутик и выбрать платье. Хотя, честно, я возлагал большие надежды на эту поездку, потому что в том мире, где живу я и где живут симпатичные цыпочки, внешняя обертка играет ведущую роль. И я нарочно, даже мысленно, не добавляю к этому определению «увы». Мне важно, чтобы девушка, которая рядом со мной, даже если «рядом» закончится через сутки или с рассветом, выглядела красиво и эффектно. А это априори невозможно, если она одета как монашка. Об одежде из «сэконда» я вообще молчу.

Вспоминая все костюмы Моли, я с ужасом понимал, что имею все шансы явиться на День рождения Леры не с красоткой, которая одним взмахом ресниц покорит моих родителей, гостей и даже цветы в горшках, а именно с Невзрачным чудовищем, которое выставит меня курам на смех.

В который раз, выруливая во двор «Верочки» я задаю себе вопрос: где снова была моя голова, когда я решил, что она станет прекрасной партией для еще одного спектакля?

Сказал бы, что в штанах, но это даже не смешно.

Вторая неделя целибата практически полностью лишила меня веры в возможность отрастить назад свои мужские причиндалы.

Я сажусь в лифт, нажимаю на кнопку и пока он черепашьим ходом ползет вверх, чувствую неприятное раздражение на себя самого. Никогда в жизни я не приезжал к девушке без цветов. Ни разу. Обычно всегда тащу дорогой веник, еще и стараюсь подойти к нему с выдумкой, выбирая то, что, как мне кажется, понравится именно этой девушке.

Но к Мольке я еду без цветов, потому она меня реально разозлила своим бестолковым упрямством. Что еще за феминистические замашки? Что плохого в том, чтобы я сам решил, как она будет выглядеть под руку со мной, когда на нас будут смотреть сливки общества и друзья моей семьи? В конце концов, сегодня «мой банкет» и я имею права решать, как все организовать.

Но все равно не по себе, потому что хоть «Верочка» и ведьма, она вроде как девушка, и у нас типа_свидание, пусть и фиктивное, а я получаюсь свином, который приехал только со «здрасте».

Дверь открывают не сразу: я даже начинаю прислушиваться, рассчитывая на топот шагов, но в ответ только тишина. У нее даже кота нет? Почему никто не мяукает? В наше время существуют одинокие девушки, которые живут без котиков, размером с бегемота? Не верю!

Но когда дверь, наконец, открывается, я остро осознаю две веще.

Первая: все же хорошо, что я без цветов.

Вторая: если бы я был с цветами, то с огромным удовольствием и наслаждением отходил бы «Верочку» по ее… даже не знаю чему, потому что в крохотную щель через цепочку на меня смотрит всего один глаз и намек на угол голого плеча!

— Ты еще не одета? — Я чувствую себя дурачком, который смотрит на машину без колес и удивляется, почему она не едет.

— Дай мне еще пять минут, — деловито бросает «Верочка». — Для тебя же стараюсь.

Ну если для меня…

Пытаюсь сделать шаг, но «Верочка» тупо захлопывает дверь у меня перед носом. Когда через минуту доходит, что зал ожидания прямо вот здесь, а не на удобном диване с чашкой кофе, я снова радуюсь, что без цветов. Сейчас бы несчастный веник конкретно попал под горючую руку.

От нечего делать начинаю бродить по короткому коридору, втыкать в телефон, вспоминать своих прошлых подруг и задаваться вопросом, почему я все еще здесь, а не махну рукой и не поехал на праздник сам. А ведь пару раз именно так и делал: когда девушка опаздывала на свидание больше моих пятнадцати минут терпения, я просто уходил. И никогда не жалел об этом, потому что до сих пор считаю, что женщина, не умеющая правильно распорядиться своим временем, так же не будет ценить и мое, а зачем мне такой геморрой?

Теперь загадка: прошло уже двадцать минут, а я до сих пор жду «Верочку». Почему?

Я ломаю мозг над отгадкой и не сразу слышу, как кто-то теребит меня за плечо. А когда поворачиваюсь, понимаю, что меня «поймали» на тупой остроте.

Нет, на Моли определенно… гммм… неплохое платье. Но я явственно вижу отголоски моей шутки насчет школьной формы. Только не той, где школьница уже созрела и из-под плиссированной юбочки торчит попа в стрингах, а той, которую носят в пансионе для благородных девиц. Черное одеяние в пол, по фигуре, но без четкого контура, с длинными рукавами, отороченными намеком на белое кружево. Высокий ворот с белой камеей.

Волосы собраны в тугой пучок на затылке, ни намека на косметику на лице, и ко всему этому — строгие «училковские» очки в тяжелой оправе.

И самое фиговое то, что я не могу придраться к ее внешнему виду, потому что она не одета вызывающе, и не выставила себя напоказ. Она просто похожа на любимую жену арабского шейха, только без хиджаба.

— Я готова, — говорит «Верочка», сияя, как майская роза.

— Эмм… — У меня нет слов. Впервые в жизни. Как сказать женщине, что ей лучше переодеться, когда единственный аргумент против ее внешнего вида — мое собственное «не нравится»?

— Я постаралась учесть твои пожелания, — стеклянным голосом произносит Моль. — Ну те. Насчет школьной формы.

— Разве я не просил одеться не в нее? — Я понимаю, что мне придется явиться на праздник под руку с Мэри Поплине, но продолжаю сопротивляться. А вдруг? Даже упавший в лужу жук до последнего дрыгает лапами.

— А ты не просил? — «Верочка» делает круглые глаза. — Правда? Знаешь, — она поворачивается в сторону двери, — у меня есть симпатичное платье цвета лягушачьей кожи, дай меня пять минут и…

— Нет! — Я сгребаю ее ладонь и тяну к лифту. Мы и так уже опоздали. А если переодевание затянется на «пять минут», то Пера просто испепелит меня на месте. Зная ее, могу точно сказать: мероприятие не начнут, пока за столом не будет любимого старшего брата.

— Снова рычит, — трагически вздыхает «Верочка», теперь уже даже не скрывая намерения вывести меня из себя.

— Молька, слушай…

Я заталкиваю ее на заднее сиденье «Порше», а сам стою на холодном декабрьском морозе в надежде хоть немного остыть.

— Вера, — поправляет она сперва меня, потом — очки. — Так меня зовут.

— Послушай меня, Вера, — выразительно прохожусь интонацией по ее имени, — сегодня ты должна выручить меня. И когда я говорю «выручить», то имею ввиду вести себя так, словно мы влюбленная парочка, у которой все серьезно и до крышки гроба. Без фокусов.

Лучше просто вообще молчи.

Она степенно расправляет на коленях несуществующие складки платья, потом поднимает на меня взгляд — и на секунду темные обсидиановые глаза словно прожигаюсь насквозь.

Только на секунду но я словно прилипаю к ним. И даже туго скручивает низ живота, где у меня — надо же! — оживает порядком подзабытое за две недели чувство…

— Ты прав, Червинский, — говорит она, и появление «Верочки» на главной сцене страны разрушает момент. — Лучше я буду молчать, потому что как только открою рот, разница наших интеллектуальных уровней станет слишком очевидна. Не в твою пользу.

Я отрываюсь на бедной двери, которую припечатываю так сильно, что удар отдается в ладонь.

Неужели секунду назад я подумал о том, что у нее красивые глаза? Мне точно нужен экзорцист.

Первые несколько перекрестков мы проезжаем в гробовой тишине. Если меня спросить, чего я хочу в данный момент, то мой ответ будет однозначным: быть подальше от «Верочки». Блин, куда делась Моль? Маленькая помощница Антона была понятнее и проще, я мог наперед сказать, какую реакцию она выдаст в ответ на мою очередную остроту. Ну и что, что почти всегда это были обиды и закушенные от немого негодования губы? Я хоть понимал, что с ней делать и с какого боку подойти. А что делать с той, которая сидит на заднем сиденье, честно говоря, ума не приложу.

И меня это нехило пугает, потому что именно эту гремучую смесь под непонятным соусом я везу на одно из самых важных мероприятий моей жизни. И от того, как «Верочка» сыграет свою роль, зависит, будет ли у меня спокойная жизнь минимум на полгода или я снова попаду в капкан родительской опеки, где моя скорейшая женитьба — задача первостепенной важности.

Поэтому, хоть мне и не хочется, я вынужденно нарушаю паузу.

— Нам нужно обсудить… детали.

Блин, я же никогда не заикался с женщинами! Я всегда знал, что и когда сказать, мастерски играл интонацией и не заморачивался над тем, как будут истолкованы мои слова. Опять же, потому что наперед знал все реакции. А тут у меня просто кот в мешке.

Или, точнее сказать, адская козочка в платье девочки-припевочки с пентаграммой во лбу.

— Какие детали? — Моль смотрит на меня в зеркало заднего вида, и на ее лице ни капли интереса. — Детали моего наряда? Мне казалось, этот вопрос мы решили.

— Кстати, — я выкашливаю попытки совести заткнуть мне рот, — милое платье.

— Звучит как «Ты пугало, дорогая», — язвит она, но почему-то это выглядит… мило?

— Ты пугало, дорогая, — невольно поддаюсь я, но вместо ожидаемой улыбки, получаю разочарованный взгляд.

Еще немного, и меня ждет превосходный «фейспалм» в ее исполнении. Не уверен, что после этого во мне вообще останется что-то мужское. В крайнем случае, у меня останется борода и небольшой шанс победить на «Евровидении» с гимном в защиту всех мужчин, униженных и притесняемых коварными женщинами.

— Хочешь обсудить нашу «историю»? — подсказывает Моль.

— Да, потому что в отличие от твоих родственников, меня будут расспрашивать о девушке, которую я люблю до беспамятства, но почему-то только сегодня решил показать ее семье.

— А разве ты не из тех мужчин, которые считают знакомство с родителями почти что обещанием жениться? — В моем лице она явно нашла отличную мишень для высмеивания всех мужских стереотипов. — То есть, ты вообще никогда и никого не знакомил с мамой и папой, потому что тогда на твое драгоценное хозяйство будут претендовать на почти законных основаниях.

Мое бедное хозяйство еще раз сжимается, и Верочка понимающе улыбается в ответ на мою гримасу боли. А когда у меня, наконец, начинают сдавать нервы, и крышка кипящего чайника почти натурально бряцает под клубами пара, вдруг делает вполне милое лицо и даже… черт, очаровательную улыбку? С ямочками. Как у нее это получается: менять маски у меня на глазах и при этом я понятия не имею, в чем секрет?

— Самая лучшая ложь — та, что больше всего похожа на правду, — заявляет Молька.

Да, вот так: когда у нее такое личико-сердечком, что я за секунду успокаиваюсь и начинаю верить в доброе и вечное, я хочу называть ее Молькой. Между прочим, в моей голове это звучит почти ласково.

Надо было приехать с цветами, успокоить фурию подношением. Может она поэтому так бесновалась?

— Или такие, как ты, не встречаются с помощницами адвокатов, у которых даже нет личного автомобиля?

— Почему не встречаются? — Я чуть не промахиваюсь на красный, но успеваю притормозить. Ладно, в жопу вранье, я не обязан корчить перед ней принца в сверкающих доспехах. — Да, такие как я, не встречаются с такими, как ты. Прости, но есть определенный порядок вещей.

— Расслабься, — машет рукой Молька, но я заранее готовлюсь к ответной оплеухе. И она прилетает. — Такие, как я, тоже не встречаются с такими, как ты. Боюсь, я бы просто умерла от скуки.

— А я от отсутствия эстетического удовольствия, — огрызаюсь в ответ.

— Да да, вот и я о том же, — охотно соглашается Верочка. — Меньше всего мне нужно, чтобы на меня смотрели как на мясной ряд.

Честно говоря, я никогда даже не задумывался о ней в таком ключе. Как можно фантазировать о том, что у женщины под одеждой, когда она не дает ни шанса для таких мыслей? Ни пары расстегнутых пуговиц на блузке. Ни юбки хоть немного выше колен, ни стройного силуэта. Я уже молчу об узком платье по фигуре.

— Хорошо, — вынужденно соглашаюсь я, — ты помощница Антона, мы познакомились в его офисе, некоторое время дружески общались, а потом я потерял от тебя голову.

— Годится, — слишком уж быстро соглашается она.

— Точно? — недоверчиво переспрашиваю я.

— Да, конечно. — Верочка пожимает плечами и отворачивается к окну. — Надеюсь, часа вежливости будет достаточно?

Ну и вот как ей сказать, что с таких мероприятий просто так не исчезают, тем более братья виновницы торжества, тем более, когда для меня наверняка припасено место в программе, где я должен буду толкнуть рыдательный тост о семейной любви, а я, как всегда, ни хрена о нем не подумал.

— Я постараюсь, чтобы все это не затянулось, — уклончиво отвечаю я, но Верочка продолжает смотреть в окно.

Надеюсь, на этом наши препирательства себя исчерпали.

Иначе она меня доведет… что придется с горя и разочарования в женском поле жениться на Рите.

Глава седьмая: Вера

У поганца Червинского… на удивление красивые глаза.

Не знаю, почему вдруг я думаю об этом именно сейчас, но мысль сформировалась ровно тот момент, когда мы смотрели друг на друга в зеркало заднего вида. Даже странно, что не глаза в глаза, а вот так — через кусок стекла.

Они у него не такие голубые, как у Антона, скорее — темно-синие с графитовыми нотками.

Так и хочется бросить экспонат на лопатки, забраться сверху и с лупой долго-долго пристально изучать радужку в попытках отыскать аномалию. Само собой, исключительно чтобы потешить нездоровое любопытство.

Но эти внезапные несвойственные мне телячьи нежности действуют удручающе, поэтому я начинаю играть в молчанку. Какая разница, как меня представит Марик? Это всего на час, а потом он снова будет мне должен, и на этот раз я сделаю так, чтобы у моего семейства не было повода думать, будто «любимый жених» меня не любит.

На торжество мы приезжаем в элитный московский ресторан. Кто бы сомневался, от количества элитных марок автомобилей начнется обильное слюноотделение даже у меня, мечтающей всего лишь о скромной маленькой машинке европейского происхождения. Ну или японского.

Марик помогает мне выйти, подставляет локоть и мы, словно две звезды, идем ко входу по выстеленной ковровой дорожке, потому что в декабре гости, согласно дрескоду, все сплошь в туфлях и туфельках.

— Главное, не дергайся, — берется успокаивать меня Марик. — Говорить буду я.

— А ты умеешь говорить больше десяти слов за раз?

Он только стискивает челюсти до выразительных желваков под брутальной щетиной — и я даже не успеваю насладиться моментом, потому что нам навстречу летит молодая женщина в потрясающем карамельном платье.

Господи, дай мне силы не броситься щупать эту великолепную ткань!

— Марик! — кричит красотка. — Ты опоздал! Опять!

— Прости, Лера, пробки. — Он выглядит искренне расстроенным.

Так, Лера. Его сестра, Валерия. Виновница сегодняшнего торжества. Не удивительно, что у нее вид повзрослевшей женственной красотки Диснея.

— Хотя бы ради моего юбилея ты мог сделать исключение и выехать пораньше, — негодует она, но все-таки подставляет щеку для родственного чмока, при этом обращая взгляд в мою сторону.

Она не оценивает ни мое платье, ни мою прическу, только секунду разглядывает камею — между прочим, она старинная, еще от бабушки — а потом не без интереса разглядывает мое лицо. Я внутренне напрягаюсь, готовлюсь дать отпор любым попытка указать на мое место, но ничего этого не происходит.

— Марик, наконец-то ты вырос, — говорит Валерия, и я делает шаг в мою сторону. — Стал совсем большим мальчиком и перестал играть в куклы.

«Ты моя героиня», — одними глазами отвечаю я, и с удовольствием приобнимаю ее за плечи, чтобы поцеловать в другую щеку.

— Вера — это моя сестра, Валерия, именинница. Лера — это Вера, моя… девушка.

— Это твое спасение, — поправляет Валерия и тут же берет меня под руку. — Классный стеб, — говорит с чертями в голосе. — Имею ввиду твой маскарадный костюм. Я бы и сама высмеяла все это высшее общество с его стереотипами, но, увы, именинница должна быть белой и пушистой. Но, может быть, я оторвусь на вашей с Мариком свадьбе?

От мысли о том, как я, вся в белом, прекрасная, как лань, пойду к алтарю с чурбаном Мариком, все мыслительные процессы которого начинаются и заканчиваются в области ремня для брюк, хочется нервно смеяться, но я держу себя в руках. Валерия хоть и превосходит интеллектуальный уровень брата в разы, все же его сестра и вряд ли ей понравится мой слишком уж однозначно уничижительный смех. Кроме того, я вроде как в образе влюбленной в него девушки, так что надо соответствовать. Поэтому я склоняюсь к уху Валерии и нарочито громким шепотом говорю:

— Свадьба обещает быть веселой?

— С каждой минутой я сомневаюсь в этом все меньше, — тем же манером отвечает она и заводит меня в богато украшенный зал.

При том, что я почти все время прикидываюсь Серой мышью, в своей привычной жизни с подругами, которые знают меня, как свои пять пальцев, я обычная двадцатипятилетняя молодая женщина, и веду довольно интересный и насыщенный образ жизни. Посещение хороших ресторанов — далеко не последний пункт в списке наших обычных девичьих дел.

Поэтому меня не удивляет ни богато украшенный зал, ни разодетые, как с подиума, гости.

Правда, оформление голубыми орхидеями сорта «ванда» действительно смотрится богато.

Особенно с учетом того, что на улице — последние недели декабря.

И, конечно, на меня все смотрят. Помните, как в «Сумерках» — появление Эдварда Калена в столовой было не таким эффектным, как мой променад количеством в десять шагов.

Ровно столько нужно чтобы оказаться пред светлые очи красивой пожилой пары. То, что передо мной родители Марика я понимаю еще до того, как Валерия представляет меня им.

Он как-то странно похож сразу на обоих одинаково: тот же разрез глаз как у матери, такие же губ как у отца.

— Мама, папа, это — Вера, — представляет меня сестра Марика, и я слышу позади себя подавленную ругань. Видимо, Марик не рассчитывал, что я настолько понравлюсь Валерии, что она решит взять меня на поруки в таком важном деле, как знакомство с родителями. — Вера — это наши с Мариком родители: Алла Петровна и Анатолий Викторович. Правда, они умудрились заделать еще одного ребенка и, к счастью, это торнадо в данный момент штурмует какую-то горную вершину, а не превращает мой праздник в стихийное бедствие и экологическую катастрофу в одном флаконе.

Мать Марика заметно бледнеет, цепляется в руку отца, и в этот момент Мой Герой, наконец, выходит на арену.

— Мама, Лера шутит, — беззаботным тоном говорит он, чмокает мать в щеку и пару раз хлопает отца по плечу. А потом вдруг приобнимет меня за талию, хозяйским жестом прижимает к своему бедру и с самой обольстительной улыбкой, какую я когда-либо у него видела, говорит: — Маринка у нас любительница экстремальных видов спорта. Помнишь, малыш? Я тебе о ней рассказывал?

Малыш?

Волна возмущения подкатывает к моему горлу и ползет выше. Я непроизвольно скашиваю взгляд на кончик носа, почти уверенная, что оттуда уже валит дым и вырываются языки пламени. Но Марик продолжает улыбаться и явно нарочно еще крепче сжимает пальцы на моей талии.

— У тебя такие… сильные руки… пупсик! — восторженно заявляю я, и краем глаза замечаю, что мама Марика снова бледнеет. Ну разве можно в наше время быть такой трепетной и впечатлительной? — Если ты когда-нибудь обанкротишься, то станешь прекрасным массажистом и будешь кормить семью, прощупывая радикулит у пухлых дряблых старушек.

Пылкий взгляд Марика меркнет, но хватка мягче не становится. Как еще сказать этому Мистеру Крабсу чтобы убрал от меня свои клешни?

Но, видимо, наше препирательство пока придется отложить, потому что моя задница чует… Даже не знаю, как это сказать, но точно не неприятности. Просто нехороший взгляд, такой, чисто по-бабски (я намеренно не говорю «по-женски», потому что это совершенно разные взгляды!) оценивающий и высокомерный. Наташа как-то говорила, что мы все — отпрыски потомственной ведьмы и у нас в крови предчувствие и «ведьмин глаз», поэтому я, даже не оглядываясь, могу с уверенностью сказать: на горизонте появилась крайне заинтересованная в шкуре Марика хищница.

— Марик… — подает голос хищница, а я мысленно закатываю глаза. Скажите кто-нибудь этой старушке, что в наше время томный голос с придыханием — верх пошлости и безвкусия. — Ты как всегда опоз…

Мы с Мариком синхронно поворачиваемся. Ну, точнее, он немного меняет угол и тянет меня за собой, словно мы сиамские близнецы.

И так, кто тут у нас?

А тут у нас натуральная швабра. То есть, абсолютно, еще и почти с Марика ростом, а он под метр девяносто, точно. Хочет предложить ей снять каблучищи и спуститься с Олимпа к простым смертным, потому что она смотрит на меня этаким богическим взглядом.

Рыжие волосы, голубые глаза, выпестованные мастером из салона макияж и прическа. Ну и платье в такт этому бессовестно дорогому оркестру: прямо чувствуется, что на такие вещи дизайнеры только усилием воли не нашивают ценник прямо поперек груди.

— Рита! — оживляется мама Марика. — Мы как раз… знакомились со спутницей Марика.

— А я как раз хотел сказать, что Вера — моя невеста, — продолжает сиять Марик. — Вчера я сделал предложение и она согласилась.

«Ох переигрываешь, Бабник, — мысленно фэйспалмлю я. — Такие золотые никем не пойманные мальчики-красавчики не сияют от восторга, добровольно впрягаясь в ярмо законных отношений».

Но в этот момент Швабра щурится и, стреляя в меня уничижительным взглядом, пользуясь тем, что ошалевшие от «счастья» родители ищут подходящие слова для поздравлений или соболезнований, говорит:

— Ты хочешь жениться на этом?

Она сказала «на этом»?!

Глава восьмая: Марик

Я даже не сомневался, что именно так Рита и отреагирует. Ни на секунду.

Она слишком амбициозная и самоуверенная, и если чего-то хочет, то должна это получить. Сперва законными способами, а потом — любыми, которые могут сработать. Но если мы с Молью хорошо отыграем до конца вечера, то моя несостоявшаяся невеста успокоится и пойдет искать новую жертву. А родители, получив долгожданное свидетельство того, что их сын вырос и созрел для семьи, наконец, перестанут меня песочить при каждой возможности.

Поэтому я приготовился к обороне, придумал правильные слова, ккогда меня начнут разубеждать. Даже морально настроился на истерику. Но я совершенно не был готов к удару в тыл, то есть — вот такому откровенному унижению Веры. Да, может она и похожа на викторианскую девственницу, но она — моя невеста. Задевать ее — значит, задевать меня и мой вкус.

Хотя, если уж совсем начистоту, я бы в жизни не связался с такой девушкой. Потому что «Верочка» сама по себе — мрак, а в монашеском костюмчике вообще восставший в полный рост ужас и кошмар.

Но она сейчас — моя невеста, и я должен прикрыть ее своей грудью, потому что…

Я не успеваю сделать первый выстрел, потому что «Верочка» триумфально выходит на арену, теперь уже сама потираясь об меня, как кошка в течке, и сладким голоском воркует:

— Вот это покорило Марика умом, обаянием и скромностью, а не пустыми мешочками из-под манки в декольте натянутого на швабру платья.

Мать моя женщина, а ведь у Риты правда нет груди. То есть, ее вообще нет, и все, что у нее в декольте, именно так и выглядит. Черт, жаль не могу расцеловать Мольку прямо сейчас, но при случае обязательно выражу материальную благодарность за пополнение моего лексикона очень точной фразочкой.

Но все это херня.

Есть кое-что другое, от чего я, выражаясь «пацанским слэнгом», не хреново очкую.

Пока Молька вот так об меня трется, и пока ее пальцы пробегают по моей руке вверх-вниз, я чувствую то, чего чувствовать не должен. Я же ее стараниями стал почти импотентом! Но сейчас та часть меня, которой я уже заказал пышную панихиду, стремительно восстает из мертвых. Причем настолько стремительно, то если срочно не возьму себя в руки, что всем присутствующим станет совершенно очевидно, насколько я в восторге от своей будущей жены.

То, что я пытаюсь сделать, трудно описать словами. С одной стороны, мне хочется прижать ее крепче, почувствовать, что у нее под этой мешковатой одеждой. Пока что моей фантазии приходится довольствоваться только видимыми ориентирами: у Мольки есть грудь, у нее в меру узкие икры и симпатичные щиколотки, и «задний борт» в полном порядке. Я не люблю женщин, которые выглядят как сушеная вобла, потому что в попытках выглядеть «стройняжкой» некоторые просто перестают чувствовать меру. И к тощей жопе обычно добавляются ужасные костлявые пальцы со здоровенными набалдашниками суставов, сухая шея а ля «мечта анатома» и да — те самые пустые мешочки вместо груди. В общем, в отношении Мольки у меня есть основания думать, что у нее неплохая фигура.

Но есть и другая сторона происходящего сейчас: моя личная буйная фантазия, которой вдруг понравилось прощупывать «Верочку» и которой до чертиков приятно ощущать, как эта адская козочка трется об меня, словно хочет оставить запах своих феромонов, чтобы отпугивать других самок. И именно поэтому я пытаюсь, насколько это возможно, от нее отодвинуться, потому что еще немного — и мне придется застегивать пиджак.

— Что… ты сказала? — бормочет оторопелая Рита.

— Только то, что думаю, — снова не теряется Молька. — Я вообще всегда только так и делаю — говорю, что думаю. И если ты хочешь побеседовать на тему наших с Мариком отношений, то я вся к твоим услугам.

— Я буду подружкой невесты на вашей свадьбе, — делая вид, что не хочет быть услышанной, уголком рта говорит моя любимая сестричка, похлопывает мен по плечу — и уходит в закат, оставляя меня одного разгребать эту кашу.

— Марик, ты правда женишься? — моргает мама и мне ничего не остается, кроме как кивнуть, надеясь, что в этот момент меня не перекосило.

— Я оооочень люблю вашего сына, — компенсирует мое молчание «Верочка». Поправляет очки и, притягивая меня к себе, словно ручного медвежонка, добавляет: — Он умеет быть таким настойчивым и обаятельным, когда влюблен. У меня не было никаких шансов. И теперь я понимаю, в кого он такой.

Она лучезарно улыбается моему отцу, и — чудеса! — мой строгий угрюмый папаша довольно хмыкает в ответ, даже как-то приосаниваясь.

— Это просто смешно, — никак не угомонится Рита. — Марик, твоя очередная шутка? Как в тех фильмах, где холостяк приводит подставную девушку, чтобы его расхотели пытаться женить?

Все же Рита не зря добилась определенных высот в бизнесе: невозможно построить карьеру с нуля, не разбираясь в людях и не обладая хотя бы зачатками интуиции. А у женщин, как я слышал, она от рождения неплохо развита. И если прямо сейчас я не придумаю достойный ответ, то это зерно сомнения успеет укоренится в головах моих родителей и тогда мое вранье долго не протянет.

— Я работаю у Антона Клеймана, — заявляет «Верочка», снова вживаясь в роль. — Уже несколько лет. Мы с Мариком довольно часто виделись и изредка общались. Так что, формально, мы не свалились друг другу на головы, и у нас было очень долгое знакомство.

А потом, как бы между прочим, начинает расспрашивать мать о моем детстве и вещах, которые я не помню, чтобы ей рассказывал! Откуда она все это знает?!

— Марик? — Молька делает паузу и смотрит на меня так, словно я в чем-то провинился, хоть до сих пор очень неплохо изображал карася в застенках. — Я думаю, вам с Ритой нужно выпить. А то лица у обоих такие… странные.

Она подталкивает меня прямо в гостеприимно распростертые объятия хищницы, и, наверное, в эту минуту у меня крайне отчаянный вид, потому что «Верочка» в кои-то веки на мгновение сбрасывает маску и на меня смотрят удивительные темные глаза, полные веселых искорок. Глаза, в которых мне хочется потеряться. Вот так — просто в омут. И желание настолько сильное, что я чуть было не посылаю на хер Риту, важное мероприятие и даже Верочкино невзрачное платье, чтобы сцапать хозяйку этих глаз и унести туда, где нас не достанет даже ее дурной характер.

Но наваждение спадает, потому что Рита уже обвивается вокруг меня ядовитым плющом и в прямо смысле душит ароматом своих духов, который напрочь забивает весь романтический флер. И я снова вижу перед собой просто_верочку, которая уже и думать забыла о моем существовании и целиком сосредоточилась на добивании жертвы. Бедная Рита — мне ее почти жаль.

— Не уверена, что верну его в том же виде, — шутит Рита, и меня подмывает отмочить какую-то грубую шутку, но в это нет необходимости — Молька уже и так в деле.

— Зато я уверена, что Марик абсолютно сыт и доволен, и не станет бросаться на кости.

Не знаю, как родители, но Риту она точно «впечатлила».

Глава девятая: Вера

Ничто так не унижает женщину, как уверенная в своих силах соперница.

Это всегда работает. Потому что одно дело изображать из себя тощую львицу и думать, что у меня от страха и паники дрожат колени, и совсем другое — получить желанную добычу просто так, добровольно. Только на том основании, что соперница чихать хотела на ценник ее платья и модный макияж, ведь она уверена — мужчина все равно вернется к ней.

Я прекрасно знала, что делала, отдавая Марика «в прокат». А заодно выкроила себе время, чтобы поболтать с его мамой. Бабник так напортачил своими бестолковыми редкими комментариями, что придется взять все в свои руки и разрулить ситуацию.

Следующие полчаса я практически забрасываю его маму флюидами своей несуществующей любви. Хвалю ум и щедрость ее сына, говорю, какой он красивый и мужественный. А потом, вгоняя себя в фальшивую краску, по секрету сознаюсь, что на самом деле я влюбилась в него с первого взгляда и просто ждала удобного случая, чтобы выразить чувства. В общем, говорю то, что порадует любую мать: хвалю ее сына, как будто он — Аполлон и Бред Питт в одном комплекте.

А самое главное — не даю ей оправиться от шока, пока она еще не понимает, что произошло и откуда на стволе их прекрасного цветущего семейного древа взялся этот мотылек-мертвая голова.

И у меня все получается.

Я бы сказала — идеально, потому что к щекам мамы приливает довольный румянец, и она начинает издавать более осознанные звуки в ответ на мои слова…

Но все меркнет за секунды, когда я случайно замечаю мужскую фигуру у нее за спиной.

Казалось бы — ну и что такого? Ну фигура, ну мужская. Здесь половина мужчин, и все в сшитых на заказ костюмах. Но не зря же у меня сердце падает прямо в пятки.

Если бы мы были на светском балу, я бы прикрыла свою не накрашенную физиономию роскошным веером, согнулась бы в три погибели и, по стеночке, выскользнула бы из зала, пока Он меня не заметил. Потому что это просто катастрофа: впервые за год разрыва увидеть Мужчину своей мечты и выглядеть как поганка.

Пожалуйста, высшие силы, сделайте его на минутку слепым и дезориентированным. Ну что вам стоит?

— Вера, а ваша с Мариком…

Я не слышу, что там наше с Мариком интересует его маму, потому что Мужчина Мечты все-таки поднимает голову и его бездонные карие глаза смотрят прямо на меня.

Мир, как в кино, перестает существовать.

Он теряет краски, становится черно-белым, потому что тот человек передо мной — он слишком яркий, слишком… идеальный. Такой… высокий, широкоплечий, с идеальной, но чуть растрепанной укладкой. Он даже удивление изображает с каким-то королевским шармом. Глядя на него, я готова стать рыцарем и перебить армию драконов, лишь бы растопить этот айсберг.

— Вера? — Егор подходит к нам и здоровается с мамой так, будто он не просто один из гостей, а чуть ли не друг семьи. — Что ты здесь делаешь?

Я открываю — и закрываю рот. У меня язык не повернется сказать своей мечте, что я тут «с женихом». Потому что единственный мужчина, за которого я когда-либо согласилась бы выйти замуж — прямо передо мной.

Ладно, вселенная, ты не захотела повернуть этот ледокол в другую сторону, но, может быть, придумаешь, куда деть мамочку?

Вселенная явно сегодня в ударе, потому что вместо того, чтобы избавить меня от одних посторонних ушей, она добавляет еще одни. Те, что растут из головы Червинского. И когда его клешня падает мне на талию, а Егор моментально ловит взглядом этот жест, я мечтаю только об одном — устроить Бабнику локальный апокалипсис.

— Привет, Егор, — здороваюсь я, пытаясь одновременно и поправить платье, и избавиться от крабьей клешни. Но Марик словно решил врасти в меня намертво: наверное, мне удастся избавиться от его руки только радикальным хирургическим путем, но я не видела, чтобы официанты разносили медицинские пилы, так что придется как-то выкручиваться.

Это самый поганый день в моей жизни, потому что я миллион раз представляла себе нашу встречу и даже в самых плохих вариантах все было куда оптимистичнее, чем сейчас. Как я могу сказать Мужчине своей мечты, что я здесь в качестве невесты брата именинницы?

Это все равно, что своими руками уложить в гроб надежду на то, что мы снова будем вместе.

— Вера… — пытается что-то сказать мама Марика, но переключает внимание на кого-то из гостей. Видимо, важного, раз она быстро, извинившись, исчезает, оставив нас втроем.

Спасибо, дорогая Вселенная! Ты помнишь, что я была хорошей девочкой!

— Егор, все совсем не так! — начинаю быстро тараторить я, практически по пальцу разжимая хватку Червинского. — Я просто… оказываю услугу старому знакомому.

Егор вскидывает одну бровь и Марик, заглядывая мне в лицо, делает ровно то же самое.

Да, я только сейчас понимаю, как многозначительно звучат мои слова, но это же Егор — он знает, что я… что для меня…

— Красивое платье, Вера, — спокойно говорит Егор, словно моих слов и не было. Как будто мой монашеский наряд заслуживает комплимента больше, чем я.

Но это же Егор: он всегда был таким сдержанным, таким жадным до простых ласковых слов, даже когда мы решили встречаться несмотря на неодобрение его родителей. Он редко говорил комплименты, и обычно хвалил либо мой ум, либо жажду выстроить карьеру размером с Эверест, но почти никогда не отзывался о моих глазах или фигуре. Я уже молчу о том, что слова вроде «Вера мне хорошо с тобой» прозвучали только раз — в день, когда мы решили встречаться.

Но несмотря на все это, он оставался и до сих пор остается самым Идеальным мужчиной из всех, когда-либо встреченных мною. Настоящий безупречный мистер Дарси.

— Спасибо, — благодарю я, наконец, отодвигаясь от Марика на полметра.

Червинский продолжает смотреть на меня тем же «что_вообще_происходит» взглядом.

Если бы у меня в клатче был черный мешок, я бы обязательно одела ему на голову, потому что это просто невыносимо: изображать не парочку, когда все выглядит так, словно мы парочка!

— Развлекайтесь, — улыбается Егор, демонстративно используя в подтексте слово «мы».

Он никогда не ошибается в словах, всегда знает, что говорит и осознание этого действует кислотным дождем на корни моего только что проклюнувшегося ростка надежды. — Был рад тебя увидеть Вера.

Как одна из тех мямлей, которые тушуются перед мужчинами, я блею что-то невразумительное в ответ, но Егор за считанные секунды теряется среди гостей и вряд ли его вообще интересовало, что там бормочет напоследок его бывшая девушка.

— У кого-то отыскалась Ахиллесова пята? — язвит Марик, и я — клянусь! — мечу в него взглядом молнии. Не просто же так он отшатывается и его «ироничная бровь» возвращается в нормальное положение. — Молька, ты забыла, что вообще-то моя невеста?!

— Я ничего не забыла, зато ты прекрасно вжился в роль, Червинский!

— Ты о чем? — не понимает он.

— О том, что если еще хоть раз будешь меня лапать, я… я…

От огорчения из-за Егора ушла в анабиоз даже моя вездесущая болтливость. Я же никогда не теряла слова и могла нокаутировать любого зарвавшегося мужика парой прицельных фраз.

— Ты — моя невеста, Молька, — ухмыляется Червинский, берет у проходящего мимо официанта бокал с виски, и сразу делает внушительный глоток. — И это нормально: хотеть обнимать женщину, на которой собрался жениться. Особенно, когда она надавливает на мои эрогенные зоны, называя «пупсиком».

— Скажи спасибо, что не козликом, — огрызаюсь я, но настроение безнадежно испорчено.

Нужно взять себя в руки и доиграть этот спектакль до конца. Марик мне еще пригодится для очередных смотрин с семьей, поэтому лучше не испытывать судьбу и не дать повода сказать мне «нет». — Как променад с рыбой-иглой?

Марик как раз делал второй глоток и ему явно пошло не в то горло, потому что он резко выкатывает глаза и начинает громко кашлять. А голос Риты за моей спиной, похожий на скрип ржавых дверных петель, говорит:

— Рыба-игла знает, что все ваши «отношения» — чушь и сказка, чтобы замылить глаза родителям Марика. Я, милочка, тоже читаю женские романы и смотрю мелодрамы.

Надо все же сказать ей спасибо, потому что злость возвращает ясность моей голове и через мгновение я уже во всеоружии, готова гарпунить даже эту несъедобную дрянь.

Можно же ее засушить и подарить Наташе на дачу, чтобы отпугивала скворцов от вишен в фруктовом саду.

— Обычно я предпочитаю смотреть блокбастеры про супергероев, а читать интеллектуальную прозу, но я рада, что твои желания совпадают с твоими умственными способностями.

Рита поджимает губы и становится похожей на тряпичную куклу, которой забыли прорезать рот. А я беру Марика под руку и тащу к выходу.

Глава десятая: Марик

Есть такой сорт людей, которых я просто физически не могу выносить: в их обществе у меня появляется желание глумиться над ними в самой жесткой форме. Примерно так, как это делает Верочка, упражняясь со мной в острословии. Или, точнее будет сказать, оттачивая на мне свои выдающиеся навыки.

Черт, мне нравится ее острый язык!

А моим рукам, как ни странно, понравилось прощупывать ее под одеждой. И даже сейчас, пока Молька с энтузиазмом волочит меня к выходу, изображая удачливого неандертальца, парень в моих штанах с пол-оборота напрягается, стоит подумать о том, что ловкие пальцы точно так же могли бы дрочить меня, вместо того, чтобы «залюбить» рукав пиджака. Дважды за час у меня встает — это хороший знак! Но встает на адскую козочку — и от этой мысли сразу появляется зуд в заднице.

Поэтому я быстро возвращаюсь к началу мысли. О чем я там думал, пока не захотел трахнуть Мольку?

Перед глазами, как живой, встает тот хлыщ с лицом, похожим на туалетного утенка.

Уверен, если бы мужик постарался, то без проблем точно так же изогнул бы шею. Кто он вообще такой? Откуда взялся среди Леркиных гостей? Не помню, чтобы моя сестра водила дружбу с такими типами, обычно она сама не прочь их постебать.

Но все это фигня, потому что единственное, что имеет значение — лицо Мольки, когда она смотрела на Туалетного утенка.

Просто, блин, чуть не с благоговением. А я, между прочим, выше его на полголовы, и плечи у меня покруче, а если раздеться, так уверен, что у мужика вообще все печально с животом.

— Отвези меня домой, — командует Молька, складывая руки на груди, пока я высматриваю в череде машин свой «Порше».

— Слушаюсь и повинюсь, — усмехаюсь я.

Когда она не в образе «Верочки», все намного проще. Передо мной все та же испуганная Серая мышь моего друга Клеймана, которую порой и не увидеть за горами папок и документов, и которая начинала дрожать, как осиновый лист, стоило мне завалиться в офис и метнуть взгляд в ее сторону. С этой малышкой все понятно и предсказуемо, поэтому…

Я распахиваю перед Молькой дверцу машины, помогаю сесть на заднее сиденье, и уже строю в голове коварный план по превращению Адской козочки в Ласковую кошечку. Все женщины абсолютно одинаковы, все любят, когда их доминируют по полной программе.

Даже в книгах об этом пишут, а я немало почерпнул из женской любовной лирики, потому что то, о чем пишут женщины и для женщин — бесценный кладезь подсказок для мужчины. Хорошо, когда в семье пара сестер и источник мудрости не иссякал ни на минуту.

По дороге я демонстративно молчу и старательно корчу из себя брутала: пристально смотрю на дорогу, рулю одной рукой, другой изредка почесывая щетинистый подбородок.

И делаю мысленную зарубку обязательно расспросить сестру, какой ураган приволок на ее праздник Элли из Канзаса.

Я притормаживаю около подъезда и, пока Молька пытается понять, как открыть дверь — я нарочно не включаю свет в салоне — успеваю выйти и открыть сам. Даже протягиваю руку помощи, но упрямая Моль просто игнорит мой дружеский жест. Ладно, не совсем дружеский, но она-то об этом не знает.

— Так, Червинский… — начинает она, но я, наконец, триумфально возвращаюсь в свою стихию.

Прижимаю ее к машине всем корпусом, буквально вжимаюсь в ее грудь своим торсом. Не просто так заранее расстегнул пиджак, и теперь эта строптивая адская козочка просто не может не чувствовать всю прелесть твердости проработанных мышц. Ну и что ты теперь скажешь, Молька?

— Скажу, что ты баран, — с каменным лицом говорит она, и я туплю, не сразу соображая, каким образом она читает мои мысли. Так бы и снова перекрестился. Ей-богу! — Прекрати изображать чесночницу, Червинский, и сделай хотя бы минимальное умственное усилие, потому что нам нужно поговорить.

Я бы и рад, честное слово, но моему члену до чертиков приятно чувствовать ее бедро даже через несколько слоев одежды. А когда во мне говорит тестостерон, голова работает в совершенно другом направлении.

— Молька, хватит разговоров, — я все же здоровый мужик и запросто перехватываю ее руки за запястья, практически лишая возможности двигаться. — Чем обычно заканчиваются все свидания?

Она делает вид, что раздумывает и моя главная ошибка в том, что я даю себя провести.

Потому что кроме рук у этой заразы еще есть колени, одно из которых врезается мне в пах.

Бля, давно я не танцевал вприсядку в декабрьском снегу!

К счастью, «Верочка» явно несильно старалась, когда оставляла гербовую печать на моем достоинстве. Поэтому боль вполне терпимая, хоть меня, конечно, нехуево скручивает. И я на всякий случай отодвигаюсь на безопасное расстояние, пытаясь хоть как-то сохранить лицо.

Какой бес в меня вселился, что я ВДРУГ захотел поиметь это очкастое чудовище?!

Хоть и не верю в подобную ерунду, но сейчас бы охотно признал, что Рита подсыпала мне в дерьмо какую-то дрянь для помутнения рассудка. Только сработала она с опозданием и не на ту женщину.

Но как бы там ни было, а боль основательно и за считанные секунды прочищает мозги. Я еще раз смотрю на «Верочку» и понимаю, что вовремя она мне врезала. Лучше минутная боль в яйцах, чем долгое адское страдание на утро после ночи с химерой.

— Надеюсь, эта точка будет окончательной, — говорит Моль, но все равно почему-то не уходит.

— Окончательнее некуда, — зло огрызаюсь я, и потихоньку топаю к водительскому сиденью.

— Нам нужно поговорить Червинский, — кричит вслед «Верочка».

И я вдруг конкретно завожусь. Меня так вклинивает, что если бы мы с адской козочкой не стояли по разные стороны машины, я бы точно врезал ей… по заду! Чтобы неделю сидеть не смогла. Еще и бы и наведывался в офис каждый день, чтобы как следует выстебать. Но мы по разные стороны баррикад, и даже окрик Моли не заставляет меня остановиться. На хрен! Пусть с сортиром поговорит, если приспичило!

— Марик! — Она тарабанит кулаками в боковое стекло, когда я завожу мотор. — Ты мне должен!

Что, блядь?!

Меня сделали моральным и физическим кастратом, а я же еще и должен?

Только из нездорового любопытства узнать, что в голове у этой психованной, я опускаю стекло и зло скалюсь в разгневанное лицо.

Нет, она просто бледная страшная невыразительная… красотка.

Я сглатываю, списывая эту путаницу сознания на алкоголь. Хоть сколько я там выпил? От двух глотков виски даже «гайцы» не поимеют.

— Мне нужно, чтобы ты еще раз прикинулся моим женихом, — спокойно говорит Моль.

Уровень пофигизма — богиня. Так, кажется, любит говорить моя младшая сестра.

— Что, прости? — смеюсь я. Правда смеюсь, причем очень нервно, и закашливаюсь, когда понимаю, что «Верочка» вполне серьезна и прекрасно понимает, что делает и о чем просит. Конечно, это же не ей двинули по самому дорогому. — Ты мне яйца отбила, а теперь хочешь, чтобы я снова кем-то ради тебя прикидывался? Ты совсем больная?

На секунду я все-таки замечаю на ее лице проблески сомнения в собственной правоте, но потом Моль задирает нос и с царским видом заявляет:

— Я провела вечер с твоей семьей, я ликвидировала Швабру и доказала, что твой выбор вполне обоснован. По времени ты мне должен, Червинский.

— Да ты что? — Я что есть силы цепляюсь в руль. Еще немного, и он точно лопнет, словно узкий картонный цилиндр. — Считай, что мы квиты, потому что все оставшееся время я тебе списал за удар по яйцам, а то бы прямо тут и закопал!

Я резко даю по газам, и мой бедный «Порше» рвет с места.

Все, в жопу Верочку!

А если Рита задумает меня разоблачить, пошлю всех на хер и женюсь!

На первой встречной.

Глава одиннадцатая: Вера

Все-таки даже на следующий день, когда эмоции уже улеглись, я вынуждена признать, что очень зря врезала Червинскому по орехам. Он, конечно, редкий засранец, но сейчас в моей жизни нет мужчины, который бы оказался достойной заменой «фиктивному жениху». Да и что говорить — внешнее впечатление он происходит весьма эффектное: красивый, спортивный, обеспеченный и на «Порше». А ум… Господи, но мне же не на самом деле идти за него замуж.

Хорошо, что сегодня суббота и я с чистой совестью могу до обеда валяться в постели, потому что люблю поспать и просто потупить в телевизор или полистать женский журнал, залипая на красивые картинки. После напряженной рабочей недели мой мозг нуждается в перезагрузке, а именно «глянец» и сериалы типа старичка «Район Мелроуз» справляются с этим на отлично.

Во второй половине дня я все-таки доползаю до душа, привожу себя в порядок и понимаю, что пришло время использовать тяжелую артиллерию.

А именно — коврик для йоги.

Когда тело скручено в брецель, мозг проявляет чудеса изобретательности для выхода из неудобного положения.

А как все хорошо начиналось: несмотря на все социальные и умственные различия, мы прекрасно могли бы выручать друг друга, изредка прикидываясь «женихом и невестой».

Пару раз в несколько месяцев прикрывали бы друг другу тылы, играли на публику по оговоренному сценарию и избавляли бы себя от кучи проблем до тех пор, пока на горизонте не появится кто-то подходящий.

Но какого-то черта Червинский решил, что просто лапать меня за талию ему было мало.

Я медленно поднимаю ноги вверх, превращаясь в «свечку» и практически чувствую, как кровь устремляется к голове. Сейчас, еще несколько секунд, и я точно придумаю, что сказать оскорбленному малышу, чтобы он сделал так, как мне нужно. Совсем чуть-чуть и…

Телефон вторгается в мое с космосом единение и я. Громко ругаясь, заваливаюсь на бок, ударяясь ногами о спинку кровати. Прихрамывая бегу в прихожую, потому что как всегда забыла его в своей не рабочей сумке, которую бросила в ящик. Нахожу только через пару минут, и мои глаза лезут на лоб, потому что на экране имя Мужчины Мечты.

Егор!

И когда я собираюсь взять трубку, он перестает звонить. Я с отчаянием кусаю губы, глядя на три пропущенных вызова от него, и понимаю, что он вряд ли наберет меня в четвертый раз. Но перезвонить, самой, после того, как мы расстались по его инициативе и с формулировкой «тебя никогда не примет моя семья» я просто не смогу. Потому что должна же в женщине быть хоть какая-то гордость, тем более, когда ее обозвали чернильным пятном на безупречном холсте. Фигурально, само собой.

Егор не давал о себе знать целый год, мы нигде не пересекались и от трагического пожирания конфет меня спасла только работа и суровый Босс, который терпеть не может женских слабостей. Я даже не помню, когда перестала ждать звонка и надеяться, что в моей жизни случиться прекрасная романтическая сцена с признанием вины, коленопреклонным извинением и красивым кольцом.

И вот, сначала мы встречаемся на «элитном мероприятии», а потом, спустя сутки, Его первым звонит мне, еще и трижды!

Я несколько часов мечусь по квартире, грызу ноготь большого пальца и гипнотизирую взглядом телефон, надеясь, что вот сейчас. через минутку, через полчаса Егор точно позвонит и скажет… Что он скажет? Спросит, что это вчера было? Скажет, что скучал?

Зачем вообще звонить мне спустя год? Точно не для того, чтобы спросить, как жизнь.

Но когда у меня, наконец, звонит телефон, на экране имя Клеймана.

И вот, спустя час, в свой законный выходной, я вся завалена работой, словно муравей.

Пыхчу, прогибаясь под документами, которые нужно систематизировать, делаю заметки и напоминания, куда и кому в понедельник мне нужно отнести то или это. Хорошо, что я карьерист-трудоголик и всегда нахожу радость в работе. А тем более сейчас, когда от дел некогда в гору глянуть, не то, что носиться с телефоном.

Наверное, поэтому, когда я выхожу на улицу и натыкаюсь на поджидающего меня около офиса Егора, мои глаза в прямом смысле слова лезут на лоб. Потому что он не просто как всегда безупречно выглядит, но еще и с невероятной охапкой роз. Моих любимых, пионовых, с огромными желто-палевыми бутонами. Тут штук пятьдесят — не меньше.

— Добрый вечер, Вера, — здоровается Мужчина Мечты, и я иду к нему, как романтическая дева из мелодрамы.

Правда, дойти все же не успеваю, потому что рядом с автомобилем Егора притормаживает знакомый мне «Порше» и оттуда выходит Червинский.

С цветами.

И тоже «при параде».

Сговорились они что ли?!

У жизнь очень странное чувство юмора, потому что за последнее время я жила почти как монашка, и все мужчины в моей жизни были только для работы с рабочими вопросами.

Когда ты карьеристка, строить отношения хочется куда меньше, чем карабкаться на Олимп.

И вот, когда было абсолютно пусто, стало густою Даже как-то через чур, потому что оба смотрят на меня явно как на принцессу в башне, а друг на друга — словно на дракона.

Особенно стреляет глазами Червинский, хотя я понятия не имею, что он вообще тут делает после того, как весь из себя разобиделся.

А Егор…

Я очень стараюсь не выдать свою радость, но наверняка рот уже до ушей.

Он не забыл, что я люблю эти розы, и явно ждал меня здесь, потому что на улице снег и его машину успело немного присыпать.

Но, блин, Червинский?!

— Я не вовремя? — интересуется Егор, поглядывая на Бабника своим фирменным взглядом сверху-вниз.

Хоть, даже при том, что мои симпатии на его стороне, это немного нелепо смотрится, учитывая их разницу в росте в пользу Марика. И Червинский тоже это понимает, потому что делает тот самый уничижительный взгляд, который всегда вызывает во мне желание врезать ему как следует. Пару раз он и на меня так же смотрел, гуру, блин, человеческих душ.

— Ты очень вовремя, — улыбаюсь я, и спускаюсь к своему принцу, окрыленная его появлением.

Хотя, если честно, что-то тут не так. Не могу понять что, но в моей голове крутится странная мысль, что для возвращения из забвения длиною в год, Егор как-то слишком лихо вдруг ворвался в мою жизнь. И почему-то не просто так, вдруг поняв, что все это время для счастья ему не хватало именно меня, а после вчерашнего «светского выхода» с Червинским. Странно, да?

— Он очень не вовремя, — ворчит Марик, в последний момент, когда я готова передать руку Мужчине мечты, загораживая меня своей спиной.

Кстати, при том, что Червинский не трогает ни моего сердца, ни души, не могу не признать — он идеально сложен. Весь такой… высокий, сильный, брутальный.

Я опускаю взгляд по спине модного короткого пальто, и сама не замечаю, как отклоняю голову назад, чтобы полюбоваться на упругую выступающую задницу, обтянутую потертыми джинсами. А что такого? Я же рассматриваю в инстаграм всяких качков, но это не значит, что я хочу замуж за каждого из них.

— Мы с Верой спешим, — заявляет Червинский. — На ужин.

Я собираюсь возмутиться и разоблачить наглое вранье, но Бабник поворачивается и буквально вколачивает в меня свой букет. Между прочим, это тоже розы. И тоже пионовидные. Только совершенно невозможного карамельного цвета. Их даже трогать страшно, настолько хрупкими они выглядят. И в ноздри сразу врезает приятный сладкий аромат, от которого у меня наступает секундное помешательство, иначе почему я тогда тянусь к этому засранцу, чтобы поцеловать его в щеку.

Я? Собираюсь поцеловать Червинского?!

Хорошо, что это затмение быстро проходит и Марик явно даже не в курсе, что у него чуть было не появился повод для новых насмешек. А ты, Верочка, держи-ка себя в руках: аппетитная задница вовсе не повод терять голову.

— Вера? — Егор пытается выглянуть из-за Червинского, но тот успешно теснит его обратно к машине.

— А ты вообще кто такой? — вдруг спрашивает Марик. — Три секунды на ответ, придурок, иначе я затолкаю эти розы тебе в жопу ножками вперед. Надеюсь, в магазине не срезали шипы.

Глава двенадцатая: Марик

Я до сих пор не понимаю, какого черта делаю возле офиса Антона.

С цветами, блядь.

Начать с того, что после дня рождения Леры я вернулся домой злой, как дьявол.

Буквально носился по дому, сбивая все, что неаккуратно встанет на пути: стулья, столы, тумбочки. Что-то я реально расколошматил так, что на утро было больно смотреть.

Я реально жалел, что я не перегнул засранку через колено и не всыпал ей как следует.

Потом я начал представлял, как бы это выглядело: я сижу, Молька у меня на коленях животом вниз, я задираю ее монашеское одеяние, а под ним она… восхитительно голая. И крепкий зад гостеприимно смотрит в сторону моей ладони.

И у меня встал.

Так сильно и болезненно, что я реально не знал, куда себя деть, так хотелось на все плюнуть и вызвать на ночь одну из безотказных девочек, чьи номера я на всякий случай всегда держу под рукой. Но в голове торчала Молька, а мысли о суррогате не вызывали ничего, кроме до предела обострившегося желания: она должна быть моей. Не какая-то другая замена на время, а именно Молька и, блядь, даже в том уродливом платье. Даже странно, что не поехал к ней прямо посреди ночи.

Но как-то все же взял себя в руки и понадеялся. Что утром башка придет в норму, и я десять раз перекрещусь, что чуть было окончательно не двинулся головушкой.

Утро и правда многое изменило в моей спокойной и веселой холостяцкой жизни.

Утром я понял, что хочу Мольку. Хочу их всех: Мольку, Моль, Веру и — ебическая сила! — даже «Верочку».

И хочу не просто в свою кровать, а чтобы была рядом и даже со своими ядовитыми замечаниями, подколками, острым языком и… Хотя да, от мыслей о том, что этот острый язычок может сделать с моим членом, парень снова восстал и мне пришлось позорно дрочить в душе, представляя все мыслимые и немыслимые способы, которыми я поставлю строптивицу на место.

В общем, примерно к обеду, сидя у себя в офисе, я составлял план покорения.

Она огрызается только потому, что не видела меня в деле. А я, чего уж там, вел себя как кусок дерьма, издеваясь над бедняжкой ради просто так. Не все в жизни рождены красотками, не всем дано блистать и сверкать, но история знает много примеров, где мужчина был харизматичным лидером, а его женщина — серой мышкой. Ну взять хоть…

Ленина и Крупскую.

Образ, живо вылепленный моей фантазией, заставил меня корчиться от хохота.

Ладно, пусть будет Бандерос и Гриффит: не просто же так ее называют «голливудским чучелом».

Занимаясь, как Юлий Цезарь, сразу кучей дел, я параллельно представлял, как шаг за шагом возьму эту неприступную цитадель, максимум, за две недели. Практически вижу, как моя адская козочка снимет колючую шкурку и охотно свалится в счастливый обморок прямо мне в руки.

А потом вдруг — бац! — и я торчу у нее под офисом с охапкой цветов, как какой-то влюбленный осел из мелодрамы.

Да еще и не один, а на пару с таким же кладоискателем, который смотрит на мою козочку, как кот на сметану. А она, вместо того, чтобы врезать ему по яйцам, готова свалиться в руки, словно груша.

Нет, сегодня я точно познакомлю ее задницу с тяжелой рукой Марка Червинского!

— Раз, — отчетливо говорю я, потому что до придурка явно не доходит, что я не шутил начет его веника и места, куда его воткну. Еще и так старательно, что через месяц у него из задницы прорастет целый розовый куст. — Два.

— Червинский, прекрати!

Моль пытается обойти меня, но я снова заталкиваю ее себе за спину. Пусть привыкает, что место женщины — за мужем.

— Три, — заканчиваю я, но Туалетный утенок, наконец, включает автопилот, и отваливает.

Жаль, что только к машине, а не за горизонт. — А теперь исчезни. Совсем.

Молька что-то выкрикивает у меня из-за спины, но я больше и сильнее, и вообще, если нужно, могу запросто закинуть ее на плечо и унести в наш счастливый закат.

— Я перезвоню, Вера, — раздраженно бросает придурок, садится в машину и нервно стартует с места.

Самое время наслаждаться триумфом, но не тут-то было, потому что стоит расслабиться — и на загривок опускается букет. Причем не раз и не два: Верочка обхаживает меня, как профессиональный банщик.

— Прекрати, блаженная! — ору я, только чудом пасуя вниз по крыльцу. Даже странно, что не скатился кубарем. — Успокойся, больная!

— Ты — наглая самовлюбленная свинья, Червинский!

Молька снова замахивается и на этот раз у нее такое хорошенькое личико, что я забываю выставить вперед руки. Блин, а ведь она не такая уж и серая мышь. Не красавица, конечно, но милая — жуть! Особенно когда такая румяно-злая.

— А ты — булочка, — пытаюсь засмеяться я, но вместо этого получаю еще раз.

Теперь уже от всей души, так, что рот наполняется лепестками и колючками, и глаза лезут из орбит. И пока пытаюсь выплюнуть всю эту дрянь, Верочка входит в раж. Наверное, со стороны мы выглядим очень влюбленной парочкой, потому что даже сейчас мне не хочется послать ее на хрен.

Хочется… Да, черт, хочется обнять!

— Ну все, адская козочка, пора в стойло, — сквозь дурной азарт рычу я и, улучив момент, хватаю Мольку сразу двумя руками. Она брыкается, вопит, обзывает меня гадом, но сила на моей стороне. — А ну-ка перестала дергаться, Молька. А то раздумаю жениться.

И она вдруг правда успокаивается, и даже роняет то немногое, что осталось от роскошного букета.

— Червинский, признавайся, — Верочка обеспокоенно хмурится, — ты того… пьяный?

— Нет, — широко лыблюсь в ответ, — я в тебя, кажется, влюбился.

Много лет назад, когда я был еще старшеклассником, я был… как бы так сказать… В общем, на свидание со мной не соглашались не то, что красавицы школы, но и не красавицы тоже. И даже страшненькие держали во френдзоне, потому что я был тощим, долговязым и прыщавым. В общем, тогда же меня угораздило влюбиться в одну красавицу, которая выставила меня на посмешище таким образом, что до сих пор противно вспоминать. После этого я понял свое предназначение: сбивать короны с вот таких напыщенных дур, чтобы у простых парней, вроде меня, был шанс вытереть об них ноги. Но я не стал надевать маску Бетмена, нее корчил Супермена. Я решил стать приманкой для Королев: самым охуенным мужиком, которого они встречали, и мимо которого просто не могли бы пройти. В этом слабость всех красивых женщин: они уверены, что против них невозможно устоять, и непременно захотят в свою коллекцию еще один Прекрасный образец.

Так я полюбил спортзал, подправил нос, запустил щетину и превратил секс — в искусство.

Правда, нужно сделать поправку, что я не был классической Золушкой, потому что родился Принцессой и деньги без ограничения спались на меня из родительского кармана.

Правда. Тогда никто не предупредил, что наступит время — и придется платить по счетам.

Я нашел ту школьную королеву, и она меня, конечно, не узнала. Я поднял ее к небесам, надел на ее пальчик кольцо с бриллиантом — и растоптал, когда она со слезами на газах совершенно искренне признавалась мне в любви. Я видел ее падение с пьедестала и во мне ничего не дрогнуло. Абсолютно.

Вот тогда в моей голове накрепко засел мысль: никогда и ни за что на свете меня не получит ни одна женщина. Я буду брать их — красивых, офигенных и крутых — использовать и уходить, оставшись в памяти самым лучшим мужиком, что у них был, и которого они так и не смогли заарканить.

И до вчерашней ночи я был верен своему личному кодексу.

Так что не будет большим преувеличением сказать, что сейчас я сам от себя в глубоком шоке. Собирался же просто предложить ей встречаться по серьезному, а тут вдруг:

«Люблю, женюсь…»

— Ты… что-то принял, да? — еще больше хмурится адская козочка. — У тебя сейчас инопланетяне захватывают землю? Пришла Годзилла? Падает луна?

— У меня сейчас срыв покровов, — охотно подыгрываю я.

Вот бы ее поцеловать! Пусть только даст повод обнять покрепче — на хрен зацелую всю, как маленький. Оставлю на ней кучу маленьких красных пятен, а Клейману скажу, что у моей невесты — ветрянка.

Ха, невеста!

Мне нравится, как это звучит, и ничего во мне не дергается от страха распрощаться со свободой. Значит, как говорит Антон, я вызрел для серьёзных отношений.

Правда, Вселенная, в следующий раз, в другой жизни, ты не могла бы влюбить меня в женщину… посимаптичнее? Ну так, на всякий случай прошу, не подумай, что жалуюсь.

— Червинский, убери от меня свои клешни и езжай домой, пока я не вызвала санитаров.

— К тебе домой — хоть сейчас. Ну или ты ко мне. У меня есть «Дом Периньон».

— Как пошло — ловить девушку на дорогое вино. — Молька каким-то чудом выкручивается из моих объятий, и я только усилием воли не разрешаю себе сграбастать ее снова.

Теперь я знаю, что любовь — это быть добровольно больным на всю голову.

Глава тринадцатая: Вера

Не, меня не трясет и не распирает от радости от этого признания.

Хотя нет, все-таки чуть-чуть меня трясет: от злости и от желания поднять то, что осталось от букета, догнать Егора и… исполнить угрозу Бабника.

Как он мог?! Приехать ко мне с цветами после стольких лет — и трусливо поджав хвост, сбежать от простой угрозы? Почему не набил Червинскому морду? Испугался что тот больше и шире, и выше на голову?

— Мне нужно поесть, — ворчу себе под нос, пытаясь на минуту отделаться от плохих мыслей. Так уж устроена моя голова: чтобы нормально думать, я должна как следует заправить «тепловоз», и тогда за пятнадцать минут все разложу по полочкам. А если добавить к этому чашку крепкого кофе, я становлюсь практически машиной Тьюринга. — Что? — вскидываю руки, когда понимаю, что Бабник и с места не двигается. — Что именно ты не понял?

— Жду название ресторана, — со спокойствием удава и улыбочкой Эрика из «Русалочки», поясняет он.

— Не хочу в ресторан, хочу дозу вредного холестерина. — Он все еще не понимает, так что приходиться пояснять: — В «МакДональдс».

Ну, конечно, мистер Крутой мужик не ходит в заведения для простых смертных.

Я отмахиваюсь от Марика, поправляю прическу и, на ходу застегивая пальто, иду вниз по улице. Поужинать могу и в полном одиночестве, для усвоения оно даже лучше, и никто не будет покушаться на мою картошку-фри.

Но Марик догоняет меня: его «Порше» обгоняет меня, прилипает к тротуару и из гостеприимно распахнувшейся дверцы выглядывает довольная рожа.

— Поехали в Мак, я разрешаю тебе есть эту дрянь только потому, что ты еще пока не моя жена.

— Кто-то слишком вжился в роль, — отвечаю я, и забираюсь в теплый салон автомобиля.

В «МакДональдсе» как всегда забито, но я привыкла, так что нагло напрашиваюсь подсесть за большой стол, где, судя по всему, романтический вечер у парочки студентов.

Парень заинтересовано косится в мою сторону, но тут же снова «весь влюблен» в свою подружке, когда Червинский возвращается с заказом: на большом подносе огромный гамбургер, большая порция картошки, молочный коктейль, булочки. Себе Червинский демонстративно берет только кофе, и то морщится после первого же глотка.

— Ты правда все это съешь, Молька? — Марик чуть отклоняется за пределы стола, изучая мои ноги. Вернее, то немного, что есть в просвете между юбкой и сапогами.

— Помолчи, а то у меня будет несварение.

Марик на минуту затихает, а потом вдруг поворачивается к студентке и в лоб спрашивает:

— Я урод?

Лицо бедняжки нужно видеть: уверена, она готова прямо тут вручить ему трусики и себя в довесок. А ее бедный парень даже ничего не может сказать, потому что… Да потому что Червинский правда выглядит угрожающе, особенно сейчас: в просто м тонком свитере, натянутом на все его мышцы, словно вторая кожа. И еще этот вырез широкой «лодочкой», откуда открывается прекрасней вид на ключицы и…

Я вгрызаюсь в гамбургер и нарочно выразительно его пережевываю.

Что хотел Егор? И как он посмел сбежать?!

— На днях приезжает моя тетя, — говорю я, когда от гамбургера остаются рожки да ножки.

— Мне нужно, чтобы ты еще раз притворился моим женихом. И имей в виду — я снова пущу в ход колени, если надумаешь распускать руки.

— Разве жених не должен обнимать и тискать свою невесту? — Червинский откидывается на спинку диванчика, закладывает ногу на ногу и…

Подмигивает этой осоловелой от аромата тестостерона соплячке!

Я даже не буду пытаться понять, почему меня это так задевает, но делаю трагическое лицо и со всей грустью мира в голосе выдаю:

— У него герпес. — А потом прикладываю ладонь к губам и уже шепотом добавляю: — Это передается половым путем.

В наше время такая необразованная молодежь, что не лишним будет объяснить, а то блаженная, чего доброго, подумает, что это марка автомобиля.

Парочку как ветром уносит через пять минут. И почему я раньше до этого не додумалась?

Только вот Червинский делает такое лицо, словно его раскатало масляным блином. Я хватаю коробку с картофельными палочками и начинаю быстро-быстро набивать ими рот.

Нужно срочно подбросить дровишек в голову, пока мои мысли не перетекли в неправильное русло.

— Обожаю, когда у женщины здоровый аппетит, но будь поосторожней с задницей — не хотелось бы, чтобы метр заноса помешал мне прикладываться к ней ладонью.

Я чуть не давлюсь картошкой, но быстро выставляю вперед руку, когда бабник пытается встать, чтобы похлопать меня по спине. Нет, он точно что-то принял, потому что даже раньше, когда издевался надо мной, не выглядел таким болваном.

— На мою задницу, Марк Червинский, мужчинам, не обремененным интеллектом, можно только смотреть, но не трогать. Заруби это себе на носу.

— Я закончил экономический с красным дипломом, — хвастается он.

— Уверена, он висит в рамке на почетном месте в доме твоих родителей.

— Неа, валяется где-то в коробке, — небрежно бросает Бабник. — А еще у меня красный диплом по маркетингу.

— И золотой член, — говорю первое, что приходит в голову… и снова экстренно набиваю рот картошкой.

Иногда лучше жевать, чем говорить.

— Самый обычный член, чуть больше среднего, обрезанный. — Червинский нарочно садится так, чтобы мой взгляд невольно уперся в выглядывающую из-под свитера бляху ремня, и немного ниже. — Никто не жаловался, Молька.

Он явно собой доволен. Это откровенное самолюбование просто злит, потому что как только я начинаю думать, что и Червинскому не чуждо ничто человеческое, он тут же убеждает меня в обратном. Но оно и к лучшему: последнее, что мне нужно — проникнуться симпатией к человеку, который даже не в состоянии запомнить мое имя.

Поэтому я приподнимаюсь, цепляю на лицо фирменную приветливо-бестолковую улыбку и, глядя прямо на ширинку Червинского, говорю:

— Рада знакомству Семен! Голова не болит?

Марик, который как раз сделал глоток, громко закашливается и выплевывает на свитер не выпитый кофе. Сначала матерится, а потом, давясь смехом, говорит:

— Вообще-то иногда я зову член Мариком-младшим, но сгодится и Семен!

Сказать ему, что он только что проорал это на весь зал?

Марик все еще вопросительно ждет моего ответа, когда начинает понимать, что сидящие за соседними столами люди очень пристально смотрят в нашу сторону, а некоторые даже расчехляют телефоны для прямой трансляции в ютуб. А что поделать, Червинский, это тебе не модный ресторан, где у посетителей есть понимание о такте. Да и то не всегда.

Здесь собирается публика, которая за годный стрим продаст душу дьяволу. Ну а мужик, орущий, что поименовал свой член, точно получит много-много «больших пальцев».

— Черт, — ругается Бабник, и пытается сесть боком, чтобы его лицо не очень попадало в объектив телефона сидящего напротив парня. — Молька, ты уже наелась?

Вообще-то да, но не могу отказать себе в удовольствии еще немного полюбоваться на полет подстреленного альбатроса. Червинский такой забавный, когда ему неловко. И это даже странно, потому что таким толстокожим должно быть наплевать на всех, а мачо ведет себя так, словно пара коротких видео могут испортить ему жизнь.

— У меня еще коктейль, — говорю я, размахивая перед носом Червинского большим и наполовину пустым стаканом.

Что-то ты скрываешь, толстокожий красавчик…

Что-то такое, что делает тебя простым смертным, и ты очень боишься, что и другие это увидят.

— Что? — Бабник сразу реагирует на мой прищур, и я не успеваю замаскировать мысли под что-то нейтральное. Видимо, не такой уж он дурачок, раз неплохо читает по лицам. — Думаешь, почему мне не срать на всех этих недоделанных Спилбергов и Джексонов?

— Типа того, — не отпираюсь я. Если уж пойман на вранье, то лучше не отнекиваться.

Ситуацию это уже не спасет, а вот усугубить очень даже может. Я и так слишком открылась перед чурбаном, и до сих пор не понимаю, как это вышло. — Ну так почему тебя это так задевает?

Марик минуту колеблется, а потом открывает рот… чтобы спросить:

— Ну и кого я должен корчить перед твоей теткой?

— Так и запишем: «Ну умеет филигранно уходить от ответов». — Я делаю вид, что пишу по невидимому пергаменту, а потом прячу его же в несуществующий карман на груди.

Что поделать — иногда меня тянет на театральность.

— А еще запиши, что ты от него без ума, — предлагает Червинский, и теперь уже я чуть не давлюсь напитком.

— Ты совсем берегов не видишь?

— Что за пошлый сленг, — он довольно улыбается, празднуя заслуженный триумф: все-таки не каждый день с меня вот так запросто сдергивают маску. К счастью, под ней у меня еще много всяких личин, и вряд ли Червинский так пристально следит за маленькой страшной серой мышью, чтобы заметить секундный проблеск настоящей меня. — Уговорила, Молька, беру тебя замуж. С Клейманом все решу. Скажу, что в ближайшие пару лет его помощница будет помогать мне обеспечивать продолжение рода Червинских.

— Да я лучше удавлюсь, чем рожу ребенка с такой фамилией, — огрызаюсь я и быстро поднимаюсь из-за стола. — Отвези меня домой, Казанова. На сегодня у меня передоз твоих глупостей.

Я срываю с вешалки пальто до того, как Червинский врубает джентльмена и помогает мне одеться. Но все же он снова меня достает, цитируя в спину глупую фразу из старого фильма:

— Первым у нас будет мальчик!

Глава четырнадцатая: Марик

Наверное, я мазохист.

Ну а как еще объяснит тот факт, что чем больше моя адская козочка огрызается и шипит, тем сильнее мое желание обладать ему единолично и на веки вечные? То есть, это сродни чувству счастья от того, что в тебя втыкают иголки: больно и некомфортно, но хочется быть психом, закатывать глаза, пускать слюни и просить «Ещееее…»

— Ты на дорогу смотришь хоть иногда? — ворчит Молька, когда я в очередной раз поворачиваю голову, что оценить ее ноги под юбкой. Все-таки, что там у нее? Я готов просить даже целлюлит, а это не просто подвиг — это лучшее доказательство любви.

— Похоже, чтобы я в кого-то врезался? — подначиваю я.

— Похоже, что я не хочу стать инвалидом только потому, что тебе не дают покоя мои колени.

— Ну ты же их вечно прячешь, а мне просто необходимо иметь достаточно простора для фантазии… чтобы не скучно провести вечер в компании с… Семеном.

Адская козочка медленно округляет глаза.

Да-да, Молька, нее одна ты умеешь шокировать, и ты совершенно правильно понимаешь, на такой вечер я намекаю. Потому что именно благодаря тебе мне теперь не хочется других баб, мне даже собственный кулак милее, чем развратная деваха с бампером пятого размера. Так что получай теперь нового Марика: верного, влюбленного осла с мозолями на руках. И далеко не все они — из-за штанги.

— Я не хочу слышать о твоих… грязных…

— Покажи колени, — перебиваю я.

Просто так. Даже ни на что не надеясь, на чистый «дурняк», на авось.

И Молька, явно злобствуя, тянет юбку вверх.

У меня моментально встает. За секунду.

И мысли приливают совсем не к той голове, которой положено следить за светофором, потому что нам уже моргает «желтый».

— Рули, Червинский, а то выйду и пересяду к вооон тому парню, — она тычет пальцем в улыбающегося водителя какого-то четырехколесного велосипеда.

Вот же зараза!

По дороге домой Молька рассказывает, что в выходные у нее семейный ужин, и там будет тетка, которая вечно любит учить всех жизни, а в особенности хвастаться тем, что все самое лучшее отхватила ее любимая доченька Оленька. И что я должен убиться, а доказать, как она не права. Потому что так нужно. Для всего Молькиного семейства, а ей особенно.

— Признавайся — Оленька увела жениха? — посмеиваюсь я, помогая Вере выйти из машины.

К счастью, моя будущая жена немного успокоилась и даже принимает руку помощи, не шарахаясь от меня, словно черт от ладана. Меня прямо выкручивает от желания воспользоваться ее сладко спящей бдительностью, и еще раз попробовать поцеловать в качестве мести за то, что колени мне так и не показали. Вот что за херня: я взрослый мужик, сколько всего перепробовал, а тут пускаю слюни на недоноги.

Но сейчас у меня другой план, и имя ему: «Никуда ты от меня не денешься, строптивая и глупая».

— Есть какие-то особые пожелания? — интересуюсь я, изображая полное погружение в наш коварный план. — Цветы маме, валерьяну бабушке?

— Бабушке лучше шар для боулинга и отойти подальше, — смеется Молька.

Искренне. Ярко. Морща нос и щурясь до крохотных лучиков в уголках глаз.

Я же обещал себе не трогать ее? Корчить брутала и все такое. Так какого же черта я снова срываюсь и тяну эту безбашенную прямо на себя обнимаю за щеки, чтобы не могла даже головой пошевелить, и смотрела только на меня. Ну и глаза у нее — точно обсидиан, ну и что, что сейчас меня прямо из бойниц размазывает гневная артиллерия.

— Червинский, я же опять…

— Да я помню-помню, — тяжело дышу я, подталкивая ее к двери, размыкая ноги своим коленом. Вот теперь пусть кусается сколько угодно — все равно не достанет.

— А ну убери клешни, Крабс… — уже слабее, явно в панике, бормочет Молька.

Просто чудо: ни тебе адской козочки, ни «Верочки» — только моя любимая испуганная малышка, с такими глазами и губами, что у меня каменеют даже яйца.

— Я же тебя сейчас поцелую, Молька, — по-доброму злорадствую я.

— А я тебе язык откушу, — паникует она.

Чувствую, что пытается сучить руками и ногами, но, как и говорил, я намного больше, сильнее и тверже. Поэтому даже не удивляюсь, когда, отчаявшись принести мне вред своими слабыми кулаками, Молька сдается и просто опускает руки мне на плечи.

Правильно, щупай и осознавай всю прелесть владения Мариком Червинским.

— А ты хочешь поцелуй с языком? — раззадориваю ее, но в действительно сам распаляюсь так что мама не горюй. — А как же конфетно-букетный период?

— Только попробуй, Червинский, — пищит Вера.

— Учти, адская козочка, откусив мне язык, ты лишишь себя возможности получить массу удовольствия от моего им владения… в определенных техниках.

Она краснеет: от хлынувшей к щекам крови у меня чуть не воспламеняются ладони, поэтому я посылаю на хрен все игры и обещания, и просто прижимаюсь к ее губам.

Буквально покоряю этот любящий ругаться рот, размыкаю его требовательным поцелуем.

Молька совершает пару нервных движений, но даже не осознает, что ее пальцы крепко цепляются в мои руки, и что прямо сейчас я немного отклоняюсь назад, чтобы проверить смелую догадку.

Молька, словно жадная девчонка, тянется следом, а, поняв мою хитрость… больно кусает меня за нижнюю губу!

— Ты гад, Червинский! — рычит и пыхтит, а потом ведет ладонями вверх, хватает за ворот пальто и требовательно тянет обратно. — Но целуешься классно…

В моей совершенно не монашеской жизни до фига всего слушалось, и порой такого, что мне не хочется об этом вспоминать даже наедине с собой и молча. Но за многие-многие годы я вот так сходу и не вспомню случая, когда бы ведущей стороной в поцелуях был не я. То есть, конечно, инициатива была в моих руках, но сейчас…

Блин, она сказала, что я классно целуюсь, но на самом деле ее губы — это просто… чистый кайф. И язык, который Молька ловко проталкивает в мой рот, чтобы перехватить мой и утянуть его в что-то такое… скользкое, эротичное, тепло-влажное. Я как будто вообще впервые целуюсь с женщиной, потому что происходящее заставляет меня закипать изнутри, медленно тлеть от необходимости не заканчивать, а потащить это сокровище прямо в кровать. Сегодня. Сейчас.

— Червинский… — Молька медленно отодвигается, и теперь уже я тянусь за ней.

— Адская козочка, прости, но мне глубоко плевать, о чем тебе захотелось поговорить в эту минуту, потому что мой мозг обезножено сожжен твоими поцелуями. И, если ты не против…

Яркая вспышка света на секунду обжигает мне лицо, и я непроизвольно прикрываюсь ладонью. Подозрение зреет за секунду и за секунду же себя оправдывает, потому что Молька что-то клацает в телефоне, а потом торжественно сияя, словно демонический подсолнух, показывает мне экран, на котором моя рожа в формате: «слепой щенок тянется к соске».

— Я правда так выгляжу, когда целуюсь? — Я задаю вопрос просто так, не рассчитывая на ответ, но Молька, конечно же, не может удержаться от колючего комментария.

— На самом деле ты выглядишь еще хуже, — прикладывая ладонь к губам, «радует» она. — На фото дивным образом проявился твой интеллект. Вот здесь, — она тычет пальцем в тень от пальца на кончике моего носа.

— Ты просто зараза, — улыбаюсь я. А потом беру ее за бедра и тяну к себе, ничуть не стесняясь каменного желания в штанах. Я же не мальчик, да и она не девственница, хотя… С такой манерой одеваться, я бы не удивился, доживи она до этих лет совершенно невинная. — Слушай, Молька. А у тебя уже был секс?

Зачем я спросил? Очевидно, чтобы напороться на взгляд а ля «придурок на связи».

— А ты из тех, которые, ну, знаешь, нуждаются в наличие девственной плевы, чтобы чувствовать себя самцом и воинственно рычать?

— Чего? — смеюсь я, но снова упускаю момент, когда Молька выскальзывает из моих рук и быстро набирает код на двери в подъезд. Судя по всему, чая мне никто не предложит.

— Спасибо за гамбургер, Червинский, — благодарит адская козочка, а потом захлопывает дверь прямо у меня перед носом.

Мне остается только развести руками и пожелать своим оттопыренным штанам набраться терпения и не трещать по швам в области ширинки.

Ладно, Молька, я завоюю твою маму, тетку, сестру, бабушек и даже кота, но ты сама упадешь в мои объятия, как спелая вишенка.

Глава пятнадцатая: Вера

Я понятия не имею, как ему это удалось, но гад Червинский преследует меня всю ночь!

Во сне!

Изображая принца на белом коне, которому я свешиваю косу и пою дурацкие песенки, словно влюбленная диснеевская принцесса. Для полного попадания в образ не хватает только поющих птичек и львов-вегетарианцев, которые дружат с бородавочниками. Но это все равно фигня, потому что самый кошмар случается уже под утро, в те несчастные пять или десять минут, что я умудряюсь заснуть между двумя сигналами будильника.

Этот бабник является ко мне в образе какого-то… Геракла, весь такой… мускулистый, большой и трогательный, а я, вместо того, чтобы выставить его за дверь, гоняюсь за ним по квартире чтобы укусить за зад!

Я! Укусить за этот упругий, круглый и твердый как орех зад!

— Ты помешалась, — обреченно говорю своему отражению в зеркале, вместе с зубной пастой выплевывая приличный комок слюны, который образовался от одних только воспоминаний.

Мне нужно сосредоточиться на работе и на задаче номер один: выпиливанию любимой кузины с пьедестала «Мисс Вселенная». Потому что, между нами говоря, это мое место. И я в курсе, что не страдаю от лишней скромности, потому что я ею наслаждаюсь.

В офисе как всегда полный завал: жена Клеймана поехала на какие-то курсы и мой босс снова превратился в саблезубого, питающегося человечиной монстра. Поэтому я веду себя тише воды — ниже травы: закапываюсь в бумаги, пару раз езжу в суд, привожу ему кусок мяса с кровью из стейк-хауса и вообще вся в своей стихии. В конце концов, до брака, он был еще хуже, а мне нужны такие встряски, чтобы держать себя в тонусе.

И не думать об аппетитной заднице Червинского.

Чтоб ему икалось за мои мучения!

— Марик? — Я прислушиваюсь к разговору Антона, когда слух цепляется за знакомое имя.

— Слушай, Туман, прекрати корчить из себя сваху и подыскивать жен моим холостым друзьям.

Хммм…

Я «случайно» роняю ручку, чтобы присесть и забраться под стол.

Что-то я не поняла: милая позитивная жена Клеймана собралась подсунуть Червинскому одну из своих подружек? Я честно пытаюсь засмеяться, но вместо этого получается какая-то болезненная непрекращающаяся икота, настолько явная, что Антон через весь коридор кричит, все ли у меня в порядке.

— Я просто… — пытаюсь встать и на всем ходу врезаюсь макушкой в столешницу. Ах ты ж ежечки-кошечки! — Просто немножко дура, — говорю себе под нос, а вслух уверяю, что у меня все отлично.

Наверное, будет очень странно, если я вдруг спрошу босса, за кого Таня собирается высватать Червинского. Я не знаю ее подруг, но вряд ли они намного старше ее. А Бабник под руку с девочкой-припевочкой — это веселее, чем «Фантомас» с Луи де Фюнесом.

Хотя, если уж совсем начистоту, еще меньше на эту роль годится Антон, но каким-то образом радужной малышке удалось его заарканить, а ведь тоже был тот еще убежденный холостяк.

Проходит час, другой — а мои мысли то и дело возвращаются к этой дурацкой мысли: Марик, с его кусательной задницей, и висящая на нем в образе медвежьей шкуры малолетка с клеенчатым портфелем.

Когда Антон уходит, я задерживаюсь под предлогом навести порядок в бумагах. А как только остаюсь одна, набираю Червинского. Зачем? Ну вот зачем, а?!

— Привет, моя адская козочка, — рычит он в трубку. — Твои трусики были мокрыми после наших поцелуев?

«Какой же ты придурок», — мысленно отвечаю я, прикладывая ладонь ко лбу, а потом тюленьим голосом сообщаю:

— Вообще-то у меня вчера телефон упал в ванну, и сломался внутренний динамик, поэтому ты сейчас на громкой связи и мои родители вместе с бабушкой, дедушкой и прабабушкой передают тебе привет.

— Ох ты… черт!

Грохот в трубке заставляет надеяться, что Червинский упал со стула и уронил на пол свой чумовой зад. Может быть завтра он приснится мне с пластырем между полужопками?

Хорошо, что я никуда не спешу, и могу наслаждаться его пыхтением, жуя свой утренний бутерброд.

— Скажи, что ты пошутила, — как-то нервно просит Червинский.

— Бабушка попросила валидол… — как бы вслух рассуждаю я. А когда Бабник начинает нервно бормотать себе под нос какую-то абракадабру, сжаливаюсь: — Да я пошутила, что ты такой серьезный?

Проходит пара минут, прежде чем к моему «женишку» возвращается дар связной речи.

— Твое счастье, Молька, что ты далеко, а то бы я как следует тебе врезал по пятой точке, — все еще немного нервно говорит Червинский. Но через мгновение уже снова в своей стихии: — Так что там с трусиками?

— Тебе не понравится мой ответ, так что лучше поговорим о другом…

А ведь я не знаю, что сказать Червинскому, потому что до сих пор в моей голове нет ни единой мысли, зачем я набрала его номер.

— Мне нравится твоя многозначительная пауза, — заливается соловьем «женишок». — Хочешь обсудить что-то интимное?

— Очень, — скептически разглядывая скол на свежем маникюре, говорю я.

— Я весь к твоим услугам, Молька. Могу быть у тебя через полчаса. Ты же еще в офисе, моя заскорузлая ударница труда?

— А когда свадьба, Червинский? — без предупреждения интересуюсь я. Будет очень неплохо, если он грохнется еще раз, чтобы прекратил, наконец, применять ко мне свои тупые подкаты. Неужели в наше время женской независимости и доступа к информации кто-то ведется на эту чушь?! — А то я тут платье присмотрела в каталоге — просто дивной красоты.

— Да просто ткни пальцем куда хочешь, Молька, — смеется Бабник. — Я уже и так весь твой: душой, но хотелось бы и телом тоже.

— Я вышлю тебе свой волос с пиджака — не благодари.

Кладу трубку и злюсь на себя за то, что поддалась слабости. Все, больше никаких звонков, поиграем еще раз в жениха и невесту — и «побьем горшки», как любит говорить Наташа.

Правда, телефон звонит снова, но на этот раз там фото другого мужчины, и другое знакомое имя.

Егор.

— Как ты мог поджать хвост и сбежать? — ору в трубку, совершено не думая о том, как это может выглядеть со стороны. — Ты же мог ему вмазать как следует!

— Ты не меняешься, Вера, — спокойно отвечает Егор. — Давай встретимся? Нужно поговорить… о многом.

Если совсем честно, то в ответ на его предложение во мне начинают бороться два противоположных чувства. С одной стороны, очень хочется послать этого труса куда подальше и большее никогда его не видеть, а с другой… Я никогда не скрывала, что очень любопытна. То есть вот прямо патологически сильно и, зная эту свою особенность, наперед точно знаю: я же спать не смогу, если не узнаю, о чем «обо всем» он хотел поговорить. То есть, конечно, спать я не смогу какое-то время, а не всю жизнь, но при моей работе и постоянных нервах с Червинским, крепкий здоровый сон необходим мне как воздух.

— О многом… — делаю вид, что размышляю над якобы глубоким смыслом этой расхожей фразы. — Может хоть намекнешь?

— Я бы не хотел обсуждать это по телефону, — уклончиво говорит Егор.

Ну, я особо ни на что и не надеялась — он всегда был таким: любил пустить пыль в глаза, а по факту чаще всего все сводилось к какой-то фигне. Правда, пару раз из таких сюрпризов получались прекрасные поездки и шопинги.

— Хорошо, я буду свободна через пятнадцать минут.

— Ты в офисе?

Почему-то мне кажется, что в этот момент он немного нервничает. Боится снова встретить соперника и на этот раз оказаться жертвой его угрозы? Ничего не могу с собой делать: живо представляю, как Червинский наклоняет умника в позу сломанной сосны, берет букет, злорадно посмеиваясь над обилием шипов на стеблях, и…

— Вера? Вера, ты тут? — волнуется Егор.

— Да, прости, немного задумалась — сам понимаешь: работа, дела, куча важных документов, которые порой просто… как ши в заднице.

Я прислушиваюсь, но в ответ никакого трагичного вздоха. Только тишина.

— Да, я в офисе, но мне нужно зайти в магазин, и мы можем встретиться возле метро.

Мы согласовываем ориентиры и договариваемся пересечься через сорок минут, но когда я прихожу на место чуть раньше назначенного времени, Егор уже ждет меня. Я даже притормаживаю, разглядывая его со стороны, пока он топчет снег возле машины.

Все же… Хм… Не знаю, может, всему виной его ужасное поведение и трусость, или снова постаралась аппетитная задница Червинского, но прямо сейчас я в упор не понимаю, почему считала Егора красавцем: да, он довольно высокий и стройный, но на фоне Бабника это скорее «щуплый и средний». И если вот так же сзади смотреть на Червинского, то за одни только плечи засранцу можно простить если не все, то многое.

Задница, опять-таки.

— Вот черт, — бормочу себе под нос, быстрым шагом направляясь в сторону Егора. — Я стала фанаткой капота Червинского. Срочно нужно принять таблеток для мозга: кажется, у меня начали выравниваться извилины.

На этот раз Егор с орхидеями: мне даже жаль маленький букет, потому что на улице конкретный минус, и бедные цветы могли бы все это время просто лежать в машине. Он что — всегда был таким тугодумом или это у меня глаза открылись?

— Привет. — Я становлюсь рядом, и стараюсь не замечать, как Егор поглядывает на часы.

Даже если бы опоздала — а я не опоздала! — это очень некрасиво с его стороны. Многовато проколов на квадратную минуту времени.

— Привет, Вера. — Егор протягивает цветы и помогает мне сесть на соседнее с водительским место. — Выпьем кофе и поговорим.

— Без проблем.

Что-то прямо… без огонька.

Глава шестнадцатая: Вера

На самом деле все печальнее некуда.

Во-первых, всю дорогу до кафе я только то и делаю, что глазею на руки Егора, и все больше убеждаюсь, что и по рукам он конкретно проигрывает моему «женишку». То есть совершенно проигрывает: у него какие-то вялые пальцы, и я понятия не имею, как это. Ну вот просто вялые и все. Ни тебе красивых вен, ни мозолей от штанги. Тоска смертная, а не руки. Если притронется, то ощущения будут, словно пышечку приголубила. Бррр…

А во-вторых еще «веселее», потому что одновременно с этим я умудряюсь каким-то образом переписываться с Червинским. То есть, пока еду на что-то вроде «почти не свидание, но очень на то похоже», я вовсю флиртую с Мариком в мессенджере: отвечаю на его заигрывания всякими наводящими ответо-вопросами. А если по-простому — мы просто дуреем. И мне все больше кажется, что в голове Червинского не только опилки, но и проблески мозгов. В конце концов, не зря же он руководит огромной папочкиной компанией и при этом умудрился не развалить ее, а приумножить капитал.

Но все равно он придурок, потому что когда в ответ на мое очередное: «не такой уж ты и красавчик, чтобы я за тебя замуж…» берет — и присылает фотографию из душа. Спиной и за мокрой пластиковой перегородкой, но, блииииин…

В общем, я со зла отключаю мобильный интернет и бросаю телефон в сумку.

— Все хорошо? — беспокоится Егор, а я просто машу рукой.

Это свидание становится все больше похоже на скучный секс: просто терпишь, постанываешь и ждешь, когда, наконец, закончится, чтобы поскорее баиньки.

Егор выбирает небольшой бар в восточном стиле, хоть все эти кальяны, подушки и странные алкогольные напитки я терпеть не могу, а восточные сладости на ночь не позволяю себе даже я — та еще разгильдяйка. Между прочим, в моем доме и весов-то нет.

Мы садимся за стол возле окна, и я радуюсь, как ребенок, потому что до Нового года остались считанные дни, и если Егор будет и дальше таким же скучным, я буду разглядывать людей с покупками, гирляндами и елками через плечо. С моей работой и, чего уж там, довольно толстой ленью, мой новогодний декор пройдет за пять минут тридцать первого вечером, путем втыкания сосновой ветки в старую бабушкину вазу. Не всем нужна елка до небес и дизайнерские шары.

— Как у тебя дела, Вера? — спрашивает Егор, когда приносят наш заказ. Я выбрала безалкогольный мохито и какие-то веганские кексы. На вкус как трава.

— У меня все хорошо, — лучезарно улыбаюсь в ответ. Он правда решил начать прямо вот так издалека? Зря я согласилась встретиться вечером: днем был бы повод сказать, что пора на работу. — Работаю, поднимаюсь по карьерной лестнице, набираюсь опыта и через годик хочу открыть свою практику.

— Ты всегда была карьеристкой, — немного снисходительно говорит Егор.

— А ты всегда считал, что я слишком красива, чтобы быть умной, — отвечаю я, не особо маскируя иронию. Год назад это казались почти милым, а сейчас ужасно злит. Откуда в мужчинах эта ересь, что красивая девушка — обязательно дурочка с полным гламуром головного мозга? Вот из-за него и приходится маскироваться под серу мышь.

— Я просто считал, что такая красивая девушка не должна пропадать в душном офисе, если может просто наслаждаться жизнью.

— Знаешь, не всем роль содержанки кажется вершиной эволюции, — снова довольно грубо отвечаю я, и Егор, посмеиваясь, машет салфеткой как белым флагом. — Мозг нужно кормить и тренировать, как и тело. А то он покроется коркой жира, станет гладким и крохотным, как орех.

И снова перед глазами зад Марика.

Только на этот раз почему-то в джинсах. Я даже закрываю и открываю глаза, чтобы навести резкость на сидящего напротив Егора, но задница Червинского все равно в фокусе.

Наверное, потому что сейчас она не плод моего воображения, а настоящая реальность, проходящая за спиной Егора.

И не одна.

А под руку с какой-то… девицей, которая весит на локте Червинского, словно клещ.

И еще что-то очень энергично рассказывает, и улыбается на все тридцать два, а этот… паразит! Смеется в ответ и вообще не замечает ничего вокруг. Конкретно — не замечает меня, а ведь я от неожиданности даже встали и сделанный из туалетной бумаги веганский кекс вприпрыжку покатился с тарелки прямо на пол.

— Что случилось? — Егор оглядывается, но сладкая парочка уже успела исчезнуть в дальней части зала.

— Показалось, — сквозь зубы цежу я.

И мне просто никак не сидится на месте, потому что внутри все клокочет и бурлит.

Нет, я, конечно, знала, что Бабник — тот еще бабник, но писать мне, что он просто в полном охуении — дословно! — от меня, слать мне свои голые фотки, а через полчаса тащить на свидание безмозглую дуру… Это вообще ни в какие рамки. Я соглашалась быть его фиктивной невестой, но не подписывалась на рога!

— … и когда я тебя увидел, сразу понял, что совершил…

— Извини, мне нужно в туалет, — бросаю я, даже не дослушав, что там понял и совершил Егор.

Сейчас это вообще последнее, что меня интересует.

Я должна предстать перед ясные очи Червинского, и показать его распрекрасной девице, какие «кадры» шлет ее благоверный другой женщине. Посмотрим, что она защебечет в ответ на эти откровения.

Интересно, а туалет вообще в той стороне?

Не то, чтобы я очень переживала об отсутствии обоснуя, почему меня понесло именно в ту сторону, но лучше иметь хотя бы один аргумент в свою пользу, чем не иметь его вовсе.

Тем более, что театрально это будет выглядеть лучше именно так: «Я вот тут шла, ничего не подозревала, а тут — ложь цветет буйным цветом!» Не совсем так, но у меня есть минута, чтобы поработать над текстом.

Я быстро крадусь по залу, наплевав на то, что собственное тело играет явно в команде противника: то я правда иду в полуприсядку, словно хочу скрыться от людей на ровном месте, то случайно задеваю плечом официантку, которая неловко разворачивается и полный поднос тарелок едва нее летит на пол. Хорошо, что успеваю вовремя подставить руки и спасти девчонку от финансовой дыры размером в пропасть. Она смотрит на меня огромными перепуганными глазами, но я быстро исчезаю со сцены. Сегодня у меня совершенно другая роль и другие планы. Сегодня я буду Верочка-мясник, и если Червинский думает, что что-то знает о женской злости, то у существенно обогащу его знания.

Ожидаемо, никакого туалета в этой части зала нет. И вообще ничего нет — ни единой проклятой двери, чтобы я могла прикинуться чайником и сказать, что просо заблудилась.

А вот отгороженная декоративными стойками часть зала как раз передо мной и именно оттуда раздается тот дурацкий смех. Никогда не понимала, зачем женщины смеется громче, чем играет музыка. Это такая мода — «услышьте мое счастье, неудачницы» называется?

— Марик, ты просто милаха! — визжит эта недорезанная. — Ну давай — покажи мне, видишь, уже никакого терпения нет.

И у меня все краснеет перед глазами.

Милаха? Этот бык-осеменитель — милаха?!

Даже не удивлюсь, если он ей в самом деле покажет. Вот прямо сейчас встанет, снимет штаны — и «покажет». У него вообще нет тормозов.

Чего я вообще так завелась?

Подумаю об этом обязательно, сразу после того, как разберусь со сладкой парочкой и покажу Червинскому, где зимуют раки, петухи, ослы и прочая бестолковая живность.

Я всегда умела появляться красиво и эффектно. Почти как в фильмах, но даже лучше.

Выходишь на сцену — и все взгляды на тебя. Многолетняя практика порядком улучшила мои навыки, и сейчас, выходя из-за ширмы со сладко-коварной улыбкой, даже не сомневаюсь, что Червинский меня заметит и успеет сотню раз сменить цвет, как индикатор из мультфильма про Алису. Тем более, что сидит как раз напротив, а его очередная «погремушка» — спиной ко мне.

— Какая встреча… — говорю я, нарочно растягивая слова.

И… на меня ноль внимания.

Первое мгновение я просто столбенею от такого безразличия: понятно, что музыка играет громко, но не заметить меня так же сложно, как и не разминуться с бетонной стеной поперек дороги. Но Погремушка продолжает хохотать, а Червинский так увлечен ее компанией, что не замечает ничего вокруг.

Я пробую покашлять в кулак, хоть это все равно провал.

И снова никакого эффекта.

Но самое ужасное то, что пока я тут прикидываюсь гусеницей-палочником, Бабник достает из кармана пиджака маленькую бархатную коробочку, протягивает ее своей курице и она, снова изображая пожарную сирену, начинает прыгать на месте. То есть буквально — задом на стуле.

В интернете ходят такие странные видео, где происходит какое-то совершено идиотское действие, но оно затормаживает, словно вирус, и все, что ты можешь — тупо смотреть зацикленную двух или трехчасовую запись, забывая о происходящем вокруг. Вот на меня эта «скачущая зайка» зайка действует именно так. Как она это делает? У нее там пружина что ли?

Только поэтому я не сразу замечаю, что именно находится внутри маленькой коробочки.

— Ничего себе… — растягивая звуки, говорит Погремушка, и вытягивает из коробки…

Ох, это выше моих сил.

Кольцо слишком красивое, а бриллиант такой большой, и чистый, что его свет явно затмевает мне мозги. Вместо того, чтобы, как порядочная, закатить скандал, я тут же наклоняюсь ближе и задерживаю дыхание, разглядывая настоящий шедевр ювелирного искусства. Оправа в виде распустившей лепестки розы тоже вся усыпана бриллиантами, но тот, что в середине — карат, не меньше!

— Марик, ну ты даешь, — запинается девчонка.

— Согласна, — сглатываю я.

Такие украшения мне даже приснится не могут: психика бдит, чтобы в арсенале моих желаний не появлялось ничего слишком дорогого, потому что на первом месте — машина, машина и еще раз машина. Но видеть это вживую, да еще и при таких обстоятельствах — это выше моего терпения. Тем более, когда эта девица вертит кольцо, явно намереваясь прямо тут надеть его на палец. На тот самый, где носят помолвочные.

Кстати, а ведь оно как раз подходит.

Марик что, совсем берега попутал?

— Вера? — слышу удивленный голос Червинского, но нарочно даже не смотрю в его сторону.

Просто кладу перед девчонкой телефон, где во весь экран красуется фотография полуголого Бабника. Нет, ничего крамольного там нет и даже если девчонке еще нет восемнадцати — бывают и такие скороспелые — ничто не пошатает ее нежную психику.

Только уверенность в том, что таким кобелям никогда нельзя верить.

— Марик! — Я всплескиваю руками, пока девица сперва задирает голову, а потом берет в руки телефон и начинает вертеть его в поисках лучшего угла обзора. — Я тут мимо проходила, решила поздороваться, спросить, как дела. Узнать, как поживает герпес.

— У тебя герпес? — хихикает девчонка.

— Вера, что ты тут делаешь? — тупо переспрашивает Червинский.

— Очевидно, — тычу взглядом в кольцо, которое теперь бесполезной безделушкой валяется на столе, — смотрю финал шоу «Холостяк». В первых рядах. В ВИП-ложе.

— Зммм… — Он перевод взгляд не девицу, но та уже вовсю увеличивает фотографию и снова глупо хихикает, когда Червинский резко выхватывает у нее телефон и сует в свой карман.

— Это, между прочим, мой телефон, — напоминаю я. — И присутствие там фотографии твой голой задницы не дают тебе право им распоряжаться.

— Слушай, Марик, хорошо зад сделал, уважаю, — говорит Погремушка.

— Я примерно тоже самое сказала, когда он прислал это фото час назад, — мило улыбаюсь я. — Там еще были всякие очаровательные комментарии, но, конечно, это все мелочи по сравнению с куском окаменевшего углерода, который выиграла победительница.

— А она умная. — Девица Марика задирает голову, окидывает меня долгим взглядом, а потом задирает вверх большие пальцы. — Слушай, я прямо одобряю. Берем!

— Вынуждена отказать, — корчу гримасу я. — Третьей в вашей любвеобильной семье я не буду. Именно потому, что умная. Моя бабушка любит повторять, что люди должны совпадать не только увлечениями и мировоззрением, но и КПД[1] серого вещества.

Червинский медленно прилепляет ладонь к лицу.

А его девица снова начинает подпрыгивать задницей на стуле, но при этом еще шире улыбаться.

— Вот так мило твоя невеста только что назвала нас идиотами, да?

Я машинально готовлюсь огрызнуться в ответ, но вовремя замечаю, что у девчонки… как бы это сказать… В общем, у них с Мариком как-то очень подозрительно странно похож цвет глаз. И еще цвет волос: у Червинского они даже зимой немного выгоревшие на концах, и у этой тоже самое. И даже загар почти одинаковый. Да и улыбка, особенно сейчас, почти деснами, почти один к одному.

— Вера, — Марик тяжело вздыхает, поднимается и показывает ладонью с сторону своей спутницы. — Знакомься, моя младшая сестра — Марина. Утром прилетела из Танзании, где покоряла Килиманджаро. Марина, это — Вера. Я тебе о ней как раз рассказывал.

Его младшая сестра?

То есть я пыталась впечатлить голым задом Червинского его собственную сестру?

Господи, какая же я дура…

[1] КПД — коэффициент полезного действия. Грубо говоря, соотношение потребляемой энергии к количеству отдаваемой мощности

Глава семнадцатая: Марик

Чувствую себя крайне странно.

С одной стороны, факты на лицо: моя адская козочка шипит и бодается от ревности, и это не может не радовать. Потому что симулировать безразличие она хорошо умеет, а вот симулировать отсутствие ревности пока явно не освоила. И мне ужас, как хочется.

Сгрести ее в охапку, погладить по невидимым рожкам и сказать, что она может быть спокойна за свою собственность. По хрену, что это звучит не по-мужски и «правильные пацаны» с лавочки на заднем дворе сказали бы, что я — тряпка. Когда любишь женщину, нужно давать это почувствовать. Хотя бы словами и поступками, раз пока не заработал доступ к комиссарскому телу.

А с другой стороны — ситуация комичная до смешного.

И я сейчас совсем не о том, что Маринка только что лицезрела мой голый багажник, хоть это тоже аукнется. Сестра та еще приколистка: не удивлюсь, если она расскажет этот «забавный казус» на нашей с Молькой свадьбе, еще и приукрасит для драматического эффекта.

Самое неприятное в этом всем — кольцо, которое я собирался вручить Вере. Ну, может я и бестолковый в каких-то вещах, но как сделать девушке красиво знаю и практикую.

Молька просила произвести эффект на смотринах, и я решил, что к цветам, которые я подарю ее маме и бабушке, и дорогому вину, которое принесу к столу, кольцо с бриллиантом в карат с небольшим, будет просто идеальным завершающим штрихом. А заодно сыграл бы ва-банк: вроде как я по серьезному делаю предложение, она должна согласиться, разразиться слезами от силы моей, облаченной в материальную форму, любви, взять кольцо и стать моей официальной невестой. А там уже дело техники.

А получается, что кольцо, которое обошлось мне в семизначную сумму, валяется на столе, пока у нас тут сцен разборок акт второй.

— Вера, я распереживался, куда ты запропас… тилась.

А на манеже все те же: Туалетный утенок собственной персоной. Нужно сказать ему, чтобы не зажаривался в солярии до цвета аппетитной хрустящей корочки, а то хочется окунуть его мордой в снег, чтобы охладился. Кстати, я вот прямо так и сделаю, только выясню, что он тут делает.

Так, Червинский, а ну тормози.

Что он сейчас сказал?

— Марик, ты ведь помнишь Егора, да? — хлопает глазками моя адская козочка.

Хотя нет, сейчас просто белый и пушистый одуванчик.

Подорожник, блядь! Хоть к ране прикладывай!

— То есть этот утконос и есть твое «я очень занята в офисе»? — елейным тоном интересуюсь я. — То есть ты тут со своим бывшим налаживаешь телемост, а мне закатываешь сцены ревности, хоть я просто зашел выпить кофе с сестрой?!

— Не обижай утконосов, — заступается Маринка, но я все равно уже зверею.

А когда я зверею, Туалетные утята запросто превращаются в хорошо отбитые куриные грудки.

Ну а адские козочки, прикидывающиеся одуванчиками, точно узнают, какой тяжелой бывает рука бешенного Марика Червинского, опущенная на их зад.

У моей покладистой Мольки такое лицо, будто я застукал непослушную малышку за поеданием банки варенья. Хоть доставай телефон и фотографируй, чтобы использовать в будущих спорах, где она снова будет отращивать рожки и выпускать «Верочку» поглумиться над моими светлыми чувствами.

— Ну, я до сих пор жду ответ, — напоминаю я, быстро вставая из-за стола и перегораживая утконосу путь к отступлению. А то паника в его взгляде вопит, что парень не зря чувствует зуд в заднице. В этот раз я его просто так не отпущу: покажу Туалетному утенку, для чего ему предназначена рожа. Буквально.

— Я еще не твоя невеста и не буду перед тобой отчитываться, — задирает нос Молька, но при этом косит взгляд на одинокое кольцо. — И вообще…

— А ты собираешься выйти за него замуж? — спрашивает Туалетный утенок с таким видом, словно я — какое-то недоразумение природы, и брак между нами равносилен скрещиванию лука и персика.

Мне нужно только протянуть руку, чтобы приобнять придурка за плечи. Со стороны должно казаться, что мы приятели и собираемся просто выйти освежиться: не могу же я при всем честном народе тащить этого сноба как положено — за шиворот.

— Что … я…

— Ну-ка пошли поговорим на твою территорию, Туалетный утенок, — сквозь зубы цежу я и волоку его через зал в сторону туалета.

Здесь он как-то хитроумно спрятан за ширмами и как раз свободен, так что я буквально пинком заталкиваю придурка внутрь и выразительно шевелю бровями, закрывая дверь на защелку. Нужно отдать мужику должное — он пытается храбриться и держать лицо, но все-таки я выше, крепче и, самое главное, злее. То есть буквально злой как дьявол, потому что одному малахольному хочется нарезать круги вокруг моей адской козочки. Она тоже свое получит, и ей повезет куда больше, чем этому придурку, потому что когда до нее дойдет очередь, я уже утолю свою жажду крови.

— Что вы тут делаете? — спрашиваю сухо и спокойно, медленно подтягивая левый рук свитера. — Кто кого пригласил?

Если он скажет, что Молька, я точно отобью ей зад, чтобы через пятую точку дошло, какому мужчине она принадлежит. Блин, а я тот еще собственник, оказывается.

— Я пригласил, — отвечает Егорка, и отшатывается, хотя я всего-то вскидываю правую руку, чтобы закатать и этот рукав тоже. — Мы давно знакомы. Нам есть, о чем поговорить.

Вера — свободная женщина.

Вот почему нельзя было ограничится одной фразой?

— А у тебя, я вижу, вообще нет инстинкта самосохранения, — печально констатирую я, открывая вентиль, чтобы как следует вымыть руки. Нарочно хорошо мылю даже между пальцами, словно хирург перед операцией, а потом промокаю ладони бумажными полотенцами, поворачиваюсь — и складываю руки на груди. — Не хочу, чтобы попала инфекция, когда я выбью тебе зубы.

На самом деле, я собирался просто провести ему мастер-класс по использованию рожи.

Раз родился Туалетным утенком — то и веди себя соответственно. Но Егорка этого не знает, и пытается тупо пройти мимо меня к двери. Само собой, хватаю его за шиворот и волоком тяну к кабинке. Он пытается размахивать руками, но я нажимаю на пару болевых точек у него на шее и выразительно веду его же носом в сторону унитаза.

— Значит так, чувак «Я круче всех». Вера — моя женщина. Абсолютно полностью и со всеми потрохами моя. Если я узнаю, что ты наяриваешь ей по телефону — вычищу твоей рожей унитаз. До блеска.

Он пытается вырваться, но при этом смешно оттопыривает задницу и сам делает только хуже, потому что мне приходиться сунуть его голову под подмышку и ощутимо сжать локоть. Боль в ушах будет его спутницей на ближайшие пару дней.

— Лучше не дергайся, а то тут не один сортир, а щетина у тебя, прямо скажем, рабочая, ершик.

— Ты не знаешь…

— … кто твой папа? С кем я связался? Что ты занимался ушу в третьем классе? — спокойно перечисляю я. — Я верю на слово. Я вообще хороший человек, Туалетный утенок, и всегда стараюсь верить людям и прощать им их слабости. Но только раз. Вот с тообой первый раз в жизни делаю исключение, а то бы ты уже торчал в снегу гвоздем, шляпкой вниз. Так что лучше не доводи до греха: скажи, что мы друг друга поняли и ты прямо сейчас устроишь себе амнезию и забудешь о моей невесте.

Он пытается что-то промычать, но я сжимаю руку еще чуть сильнее.

— Неа, молчи. Просто кивни. Я увижу.

Кивать, когда твоя башка в тисках — не самое приятное удовольствие, хоть оно мне и не знакомо. Так что Егорке приходится постараться, чтобы предоставить мне доказательства нашего полного взаимопонимания.

Туалетный утенок старается и я, наконец, отпускаю его болванку. Чувак так спешит отвалить, что пятится задом и наталкивается задом на ребро дверцы. Блин, Молька, что ты в нем нашла: он даже матерится без огонька.

— Исчезни, ершик, а то передумаю. И учти — в зале моя сестра. Подойдешь к Вере — и я об этом узнаю.

Не уверен, что он слышит мое последнее предупреждение — слишком спешит выйти из клетки с тигром. Надо было хоть нос ему разбить что ли.

Глава восемнадцатая: Вера

Во мне произошел, как любит говорить один приятель-программист, системный сбой.

Потому что когда Червинский тащит Егора для мужского разговора, мои симпатии полностью на стороне моего плохиша.

Что? Я правда только что назвала его «мой»?

— Брррррр… — мотаю головой я, и для верности щипаю себя за щеки.

— Может, присядем, пока мальчики устроили подпольные бои без правил? — предлагает Марина, и за руку тянет меня к столу.

Мы садимся друг напротив друга и одновременно смотрим на кольцо.

Оно великолепно.

Лучше я даже во сне бы не увидела.

— Марик говорил, что ты очень милая, — улыбается Марина, и она больше не кажется мне ни бестолковой прилипалой, ни дурочкой.

Все-таки, меня заедала ревность. Теперь это бессмысленно отрицать.

Видимо, моему либидо слишком приглянулась задница Марика, потому что влюбиться в него я совершенно точно не могла.

— А что еще говорил Марик? — спрашиваю я, как бы между прочим укладывая ладонь пальцами в сторону кольца.

— Примерь, — наклоняется вперед Марина. Просто Мефистофель в юбке, знает, чем искушать. — Все равно оно твое.

Я почти чувствую, как у меня загораются глаза, а внутри все звенит от желания поскорее окольцевать себя этим шедевром. Так что протягиваю руку и…

— Ну-ка убери копытца от того, что не твое, — грохочет у меня над головой Червинский и я непроизвольно втягиваю голову в плечи.

Правда, всего на секунду, потому что мой ослепленный блеском бриллиантов мозг снова начинает работать в штатном режиме, и с запозданием, но все же обрабатывает информацию.

— Ко… ко… копытца?! — завожусь я.

— Ты моя курочка, — лыбится Червинский, а потом берет мою ладонь, кольцо со стола и… кладет его в карман джинсов. — С копытцами.

— Да иди ты к черту со своим кольцом! — ору я, и несусь к выходу.

Он что, думает, что я вот так сразу и растаю ради какой-то безделушки, как его безмозглые подружки? Да ни один зад… Тьфу! Ни один Червинский этого не стоит!

Я выношусь на улицу на всех парах, иду в сторону метро… и только через пару минут, когда на улице как-то резко холодает, начинаю понимать, что оставила пальто и перчатки, и даже сумку в кафе за столом в кафе.

— Ну ладно, Бабник, раз уж мне придется вернуться, я все тебе выскажу, — громко соплю себе под нос. Поворачиваюсь — и на всем ходу врезаюсь в Червинского, который появляется на моем пути, как призрак — буквально из ниоткуда.

— Давай, высказывайся, Копытце, все равно кольцо тебе не видать, как своих ушей, — с видом сытого удава, заявляет он. — Потому что я собирался надеть его на палец девушки, которая за моей спиной не бегает на свидания к трусливому Утконосу!

— Не обижай утконосов! — на автомате повторяю фразу его сестры. — Блин! Я не это хотела сказать!

— Ты правда собиралась сидеть с придурком, который даже не способен отстоять свое право быть с тобой? — продолжает издеваться Червинский. — Ты вообще проверяла?

Спорим, у него нет ни члена, ни яиц.

— Это не твое дело!

— Нет, мое! — грохочет Марик.

— Я же просто монстр с копытами!

— Нет, ты просто дура!

Ну все.

Ну достал.

Надо закрыть ему рот, пока этот придурок не наговорил на самый классный секс в моей жизни.

— Что ты делаешь? — не понимает Червинский, когда я беру его за грудки и становлюсь на носочки. — Только попробуй сунуть руку в карман, козочка, и…

— Да заткнись ты уже, — говорю я и сама прекращаю наши прерикательства.

Поцелуем.

Все-таки, Червинский классно целуется. И классно обнимает: как будто сразу всю, словно я принадлежу только ему, и он заявляет право собственности.

— Засунешь язык мне в рот, Молька, двину тебе по яйцам, — скалится Марик. — И, кстати, убери руки с моей задницы.

— Хорошая задница — почему не потрогать, — посмеиваюсь в ответ, и для надежности засовываю обе ладони в задние карманы его джинсов. — А еще я готовлю вкусный чай. С липой.

И это совсем не намек, а самое что ни на есть честное предложение поехать ко мне.

Потому что… Ну если он так целуется, то дальше точно будут только фейерверки.

Марик на минуту застывает. Буквально каменеет, словно осознает, что целуется с болотной гадюкой и рискует получить порцию яда прямым попаданием в рот.

Я потихоньку отклоняюсь в сторону, изучаю его лицо, на всякий случай обхожу по кругу.

— Что-то потеряла? — не без иронии интересуется Червинский.

— Проверила, не торчит ли из тебя что-то колюще-режущее, — озвучиваю свою не самую удачную шутку. Но вообще он ведет себя так, словно в него вцепилась стая маленьких злых мопсов.

Он снова меня злит. Просто до бешенства доводит.

Вот почему каждый раз так: только я начинаю думать и верить, что в Червинском есть что-то хорошее, он врубает вот такое лицо и заставляет меня сожалеть о своей доверчивости. Я что, правда хотела «пригласить его на чай»? Вот этого ветреного…

Суровая правда жизни: я так увлеклась с работой, что уже год живу монашеской жизнью, а у девушки моего возраста есть вполне понятные физиологические потребности, и я не ханжа, чтобы от них открещиваться. Это только в ванильных романах девушки шарахаются от сексуальных красавчиков, даже если у них «потоп» под юбкой. А в жизни… Я еще раз окидываю Червинского придирчивым взглядом и вынуждена признать: такой экземпляр захочет в свою кровать любая девушка, если только она не мужененавистница.

— Я с удовольствием поеду к тебе на чай, — засранец нарочно выделяет эту фразу интонацией, и я все-таки на секунду отворачиваюсь, потому что неожиданно даже для себя самой густо краснею. — Сразу после того, как ты согласишься стать моей невестой.

Не фиктивной.

— Ты сдурел?

— Нет, серьезен. — Он похлопывает себя по переднему карману, и мои мысли снова уползают куда-то не туда. Блин, да что же это такое! — У меня есть кольцо, я тебя люблю, ты мне вполне подходишь. Хоть, знаешь, надо будет пересмотреть твой гардероб, но все мои доходы, адская козочка, в твоем распоряжении.

— Погоди-погоди, — торможу его тираду, стараясь не рвануть от подступающей злости прямо сейчас, — что ты сейчас сказал, Червинский? Я тебе подхожу?

Он нарочно делает вид, что размышляет над моими словами, а потом с довольной рожей кивает.

— «Я пришел к выводу, что вы меня достойны!», — цитирую главного героя старого советского фильма, и пока Бабник размышляет над этой фразой, я с трудом сдерживаю порыв еще разок залепить ему между ног. — Знаешь, что Червинский? Ты не чертов пуп земли! И если для тебя женщина ценится исключительно модными тряпками, то женись на … вешалке из магазина! Знаешь, в бутике «Диор» просто парад невест на любой вкус.

А ту, что с прошлого сезона, можно взять еще и с хорошей скидкой. И самое главное: она всегда будет молчать и на ее фоне твой интеллект, мощностью в половину лошадиной силы, будет смотреться просто великолепно. Заживешь!

— Молька…

— Да пошел ты, жених! Чтоб ты провалился!

Я пулей несусь в кафе, сгребаю в охапку вещи и кое-как одеваюсь на ходу, проносясь мимо остолбеневшего Бабника, словно бильярдный шар. Так бы и снесла на всем ходу, чтобы еще разок освежился в сугробе. Хорошо, что еще не поздно и я за час доберусь домой на метро.

— Молька, тебе же нужен красивый жених на выходные, — «просыпается» Червинский, и я так резко останавливаюсь, что ноги рыхлят снег.

Нет, все-таки придется повернуться, просто чтобы увидеть, как выглядит вопиющая наглость и самолюбование.

Червинский стоит на том же месте, улыбается на все тридцать два и с видом человека, без которого в моей жизни завтра не взойдет солнце, заявляет:

— Ты прекрасно знаешь, что только я, со своим кольцом, манерами, фасадом и «Порше» смогу раз и навсегда заткнуть рот твоей родне. И только у меня есть кольцо с бриллиантом в один карат. Так что, — он даже пытается сократить расстояние между нами, но я успеваю взять пригоршню мокрого снега из ближайшего сугроба и недвусмысленно леплю из него «пулю». Этого хватает, чтобы остановить Мистера Самолюбие, но не его эго. — В общем, я согласен выслушать твои извинения, и мы вернемся к нашему плану. А после семейных посиделок, ты дашь свой ответ. Положительный, само собой.

Он во всем прав: и насчет фасада, и насчет кольца, и, уж конечно, насчет машины и его умения располагать к себе людей, особенно женщин. Да и после того визит Наташа только то и делает, что выпрашивает «жопастика» еще разок в гости. Волшебная какая-то задница — разбудила либидо в бабульке, которая утверждает, что целовалась с Хрущевым.

Но… не будет ему торжества триумфа.

В конце концов, у меня теперь есть неплохая альтернатива.

— Поторопись на парад невест, Червинский! — Я стучу пальцами по стеку наручных часов. — Если постараешься, придумаешь, куда натянуть свою стекляшку!

К счастью, он слишком высокого полета птица, чтобы соваться за мной в метро.

Глава девятнадцатая: Марик

Вот что этим женщинам нужно, а?

Берешь их на раз, путаешь имена, отказываешься знакомиться с родителями — тварь, мудак и говнюк.

Зовешь замуж, покупаешь бриллиант размером с метеорит, деньги готов отдать на блюдечке с золотой каемочкой — и, опять-таки, тварь, мудак и говнюк.

А самое паршивое, что я даже у Клеймана не могу совет спросить, потому что … Ну потому что не знаю, как смогу полуфразами обсуждать его помощницу. Когда Антон узнает, что я нацелился на его драгоценную помощницу, он с меня три шкуры спустит.

В общем, я ночь тупо не сплю вообще.

Смотрю в потолок, вспоминаю мою адскую козочку и у меня стоит.

Через полчаса, когда становится понятно, что у меня жуткий недоебит по одной конкретной женщине, и я не хочу сбрасывать напряжение «подручными средствами», я начинаю рассуждать вслух.

— Понимаешь, Семен… — Докатился… — Понимаешь, Сеня, я жене просто потрахаться с ней хочу. Я хочу ее в жены. И в башню. Пусть вяжет, вышивает, учится быть покладистой женой и читает всякие книги для будущих мам. А что? Я хочу минимум двоих детей. А Мольке пойдет животик.

Я прикладываю ладонь к лицу и радуюсь, что мой член не болтлив и вряд ли сможет растрепать, о какой херне с ним секретничает его пропащий хозяин.

Под утро я даю себе обещание подержать Мольку на голодном пайке. Минимум неделю, а лучше две. Чтобы, когда появлюсь перед ней, она бросилась на шею, сказала, что любит, скучает и сама потащила меня в ЗАГС.

А к обеду заказываю букет для ее мамы и бабушки.

Ну и мой козочке веник, хоть она своим поведением заслужила разве что стог сена.

Ладно, на этот раз я ее снова прощу. Кто-то должен быть умнее и прощать женщине ее слабости.

Правда, тяну паузу со своим эффектным появлением не до шести, как мы договаривались, а до семи. Воображаю, какая паника у моей строптивицы: тетка празднует триумф, кузина-выскочка злобствует. Самое время мне театрально выйти на сцену, спасти мою красавицу из беды, и она упадет в мои руки как персик.

Я довольно улыбаюсь, нажимая на кнопку звонка, немного наклоняюсь вперед…

И из открытой двери на меня смотрит Туалетный утенок.

Что за…?!

— Опять ты? — рычу я, в наглую переступая порог. Пусть сученыш прямо сейчас начинает молиться и благодарить ангела-хранителя, потому что единственная причина, по которой я не вколотил нос ему в череп — в моих руках.

— Какого хрена ты приперся? — внезапно воинственно огрызается индюк, и я тупо складываю букеты копной на тумбу.

— Повтори еще раз, — злобствую я. — Только учти, это будет последнее, что ты скажешь перед затяжным курсом общения со стоматологом, челюстно-лицевым хирургом и проктологом. И, кстати…

Что кстати я не успеваю сказать, потому что за спиной маячит ярко-желтое пятно.

Подозрительно похожее на мою адскую козочку.

Только… если бы она вдруг скинула свою козью шкуру, почистила копытца и натерла до блеска рожки.

Девушка, которая стоит в коридоре, очень похожа на мою Мольку. Но она вся такая… охуенная, что я, не глядя, выпихиваю Туалетного утенка за дверь на площадку. Пусть там пока поживет, споет прощальную песню зубам и ровному носу.

Это все-таки Молька.

Такая высокая, с широкими бедрами пышной грудью в низком декольте, осиной талией и кожей цвета спелого персика. Желтое платье струится по ее ногам, и пока она идет ко мне, я буквально исхожу слюной, как полный придурок, потому что эти ноги — самое бесконечное, что я видел в жизни. Они такие… поджарые, но не сухие. И вся она слишком аппетитная, потому что у меня начинает реально урчать живот от потребности вцепится в нее зубами.

Ну а лицо. На ней словно и нет макияжа, но глаза темнее обычного, а я готов задерживать дыхание от каждого взмаха ресницами. И намотать на кулак эти гладкие каштановые волосы, чтобы притянуть для поцелуя.

Я же ее правда съем.

И я не знаю женщины красивее.

— Дай я сожгу твою козью шкуру, — бормочу первое, что приходит в мой ослепленный мозг, а в ответ Молька со всей силы топает ногой.

— Ты! Ты! Да кто тебя звал?!

— Я пришел, как договаривались… — туплю я, совершенно убитый видом сверху вниз в ложбинку ее декольте. Умная, красивая, страстная. Женюсь. Прям завтра.

— Я уже нашла жениха, — психует Верочка, и распахивает дверь, за галстук втягивая обратно Туалетного утенка. — Вот, знакомься, Егор — мой жених.

— То есть… вот это все… — Эту ересь даже вслух произносить не хочется, но только проговорив ее вслух, я пойму, что не схожу с ума, и все это происходит на само деле. — То есть ты стала красоткой ради вот этого?!

Не ради меня и не для меня?!

— Я всегда была красоткой, — спокойно, как удав, заявляет Молька, и в ее взгляде я вижу неприкрытый вызов моему терпению. — Всегда была такой. Уверяю, Мистер Протри глаза, я не стала бы делать пластику даже чтобы увидеть верхний предел вертикального растяжения твоего лица.

Что она только что сказала?

Мы смотрим друг на друга, как два идиота, потому на этот раз адская козочка переиграла саму себя — сказанула от души какую-то хрень, а теперь думает, как я должен ее расшифровать, чтобы понять высокопарный слог.

Но это все ерунда, потому что на повестке дня другой животрепещущий вопрос: какого, блин, хрена она скинула свою козью шкурку для бесхребетного млекопитающего, которое, кроме всего прочего, выдает за своего жениха?!

Правда, думать я сейчас вообще не могу.

Ну правда: как тут думать и анализировать мотивы ее бестолкового поступка, когда перед тобой такая красота, что хоть хватай, забрасывай на плечо и уноси в свой драконий замок, чтобы вытрахивать из нее дурь.

— Ты здесь лишний, — внезапно подает голос эволюционировавший початок кукурузы, и даже задирает подбородок.

Ты что, придурок, правда думаешь, что этого достаточно, чтобы догнать меня в росте?

— Еще щеки надуй — и вылитый «пионер — всем пример», — ворчу я.

Проблемы нужно решать по мере их поступления, а сейчас мне просто необходимо избавиться от «жениха», потому что любопытная козочкина родня уже начинает скапливаться в узком коридоре квартирки ее родителей. Объясняй потом, почему тут вместо меня солирует залетный гастролер погорелого театра.

— Ну-ка выбрось гадость из рук, — пытаясь улыбаться маме моей умницы, и одновременно выбрать из цепких лап козочки галстук Туалетного утенка, сквозь зубы цежу я.

— Да кто ты вообще такой, — возмущается она, но, что характерно, тоже шепотом. — В твоих услугах больше не нуждаюсь.

— Да мне в общем плевать, в чем ты там нуждаешься. Сейчас вытравлю тараканище — и мы с тобой доиграем спектакль. Кстати, очень советую хорошенько насидеться на своей аппетитной заднице, потому что на этот раз ты меня довела до ручки, и я не собираюсь спускать с рук откровенное издевательство над моими самыми искренними побуждениями.

Пока Молька пытается понять, что к чему, я замечаю на тумбе, под всеми моими букетами, ушко ножниц. Быстро выхватываю его и в один выразительный щелчок отрезаю галстук у самого узла. Молька выкатывает глаза, разглядывая вяло поникший в ее руке «язык», Туалетный утенок начинает подозревать, что в этот раз ему точно не уйти живым, и делает шаг к двери.

— Егор, вы уже уходите? — хлопает глазами будущая теща.

Я собираюсь сказать, что он не уходит — он улетает в космос на ближайшие пару жизней, но тут это недоразумение открывает рот и выдает:

— Нет, я как раз хотел попросить Веру… Эмм… Хотел попросить ее… стать моей женой.

И, хоть огрызок галстука смешно топорщится на фоне его рубашки, Тараканище сует руку в карман пиджака и достает оттуда коробку. Берет Мольку за руку и стройным речитативом строчит:

— Ты знаешь, что нам было хорошо вдвоем. И знаешь, какую непростительную ошибку я совершил, поддавшись на условности общества и ультиматум моей семьи. За этот год не было дня, когда бы я не пожалел о случившемся, и только страх быть отвергнутым удерживал меня на расстоянии. Но ты… В моей жизни не было женщи…

Он, конечно, не успевает закончить, потому что я отодвигаю козочку плечом и жестко сжимаю нос умника двумя пальцами. Прямо до приятного хруста. Оказывается, звук вопящего соперника почти так же приятен, как и стон кончающей женщины.

— Видишь ли в чем дело, кузнечик голубых кровей…

Он выпучивает глаза, а я киваю, мол, ты думал, я не разузнаю, что ты такое?

— Так вот: Вера никак не может стать твоей невестой, потому что вчера мы подали заявление в ЗАГС. А она меня так любит, так любит… что не хочет ждать положенный месяц, так что через недельку — максимум — мы станет мужем и женой.

— Что ты несешь?! — шипит моя адская козочка.

— Что? — раздается за моей спиной дружный хор родственников.

— Что? — гундосит Туалетный утенок, глядя на меня заплаканными от боли глазами.

Я молча беру у него коробку, открываю — и, скривившись, сую Вере под нос более чем скромное кольцо.

— Ты правда встречалась вот с этим? Молька, разочаровываешь.

Хотя, после феерического превращения гусеницы в бабочку, она больше никогда и ничем не сможет меня разочаровать. Сейчас закончим сцену — и в ЗАГС, а потом дам задание юристам, чтобы устроили нам быстрый брак без всяких формальностей. Ну а гражданскую церемонию проведем как положено: с платьем и подвязкой, которую я зубами стяну с ее ноги.

— Никогда в жизни не выйду замуж за человека, который интересуется только фасадом, — фыркает Молька.

— Сказала девушка, которая пускает слюни на мой зад, — не теряюсь я. А что, даже забавно с ней пикироваться, у меня в жизни не было девушки, которая даже бабскую истерику превращает в шедевр ораторского искусства.

— Ничего подобного, — морщит нос козочка.

— Правда? — Я заталкиваю коробку с кольцом в рот все еще громко охающего Егорки, и на чистой интуиции интересуюсь: — Тогда покажи заставку телефона. Что у тебя там?

Котик? Мопс? Сердечки-звездочки? Задница твоего без пяти минут мужа?

Судя по тому, как Бледная молька стремительно превращается в Прекрасный цветущий мак, я попал в яблочко.

Глава двадцатая: Вера

Вот свалился же на мою голову этот Червинский!

Все так хорошо шло: я позвонила Егору, прикинулась девой в беде, сказала, что ему нужно притвориться моим спутником на один вечер и он без всяких условий согласился.

Правда, когда сегодня появился на пороге моей квартиры, я с минуту пыталась вспомнить, за что же я в него влюбилась. Ну серый же. Абсолютно посредственный. И улыбка дурацкая, и эти его манеры словно из учебника для младших школьников.

А потом вдруг поняла, и порядком обалдела от открывшейся мне истины.

С Егором как раз все «так» — он остался тем, кем был год назад. Просто сейчас, хоть умри, я не могу не сравнивать его с Червинским. А это все равно, что поставить в один ряд спортивную «Ламборджини» и велосипед «Орленок»: разные весовые категории.

И, конечно, Егор не может затмить собой моего «прошлого жениха», и я с тоской жую лист салата, пытаясь убедить себя в том, что на безрыбье и карась — соловей.

Ну а потом появляется Бабник — и тихие унылые посиделки превращаются в «Дом-2».

Но самое ужасное то, что у меня в самом деле фотография Червинского на заставке. Та самая, которую я тыкала под нос его младшей сестре.

Ну а что? Имею право смотреть на красивые мужские телеса.

Пока я придумываю достойный ответ — все-таки нужно отдать должное — Червинский не дурак, когда хочет напрягать извилины — Марик перехватывает Егора за загривок и пинком выставляет обратно за дверь.

— А вдруг сбежит? — язвлю я. — Как же ты тогда будешь доказывать мужественность и метить территорию?

— А я хочу, чтобы мальчики тут репки начистили, — воинственно отзывается Наташа. И даже уверенно прокладывает путь вперед, расталкивая моих бесконечных тетушек, кумушек, сестричек и бабок.

Наташа вообще большая любительница смотреть смешанные единоборства, говорит, что это — лучшее средство от инфаркта.

— Я дам вам контрамарку в первый ряд, — заговорщицки шепчет Червинский, а потом, спохватившись, берет с горы цветов милый букет из ромашек, и вручает его с видом принца на белом коне. — Вы моя самая любимая сестра Веры.

Вот же засранец!

— Верочка, выходи за него замуж, или ты дура, — заявляет Наташа.

Марик хитро играет бровями, а я подавляю пожелание отхлестать его по наглой физиономии огрызком галстука. Хоть на что-то сгодилась бы нелепая шелковая тряпка.

Но Червинский уже в образе: вручает цветы моей маме, отвешивает комплимент ее новой прическе — черт, а ведь даже я не сразу заметила! — представляется моим родственникам, выразительно и четко озвучивая свою профессию:

— Марик Червинский, владелец «Альфа-Строй».

Даже если бы я закрыла уши ладонями, мне не удалось бы избежать временной глухоты из-за синхронного грохота упавших на пол челюстей. Но это только цветочки, потому что, прикончив моих родственников, Марик поворачивается ко мне и с видом «ну-ка угадай, что я припас для тебя?» сует руку в карман.

— Нет! — Я завожу руки за спину. Какая свадьба?! О чем он?! Я специально устраивала этот фарс, чтобы отделаться от приставаний родни и извечного: «Останешься старой девой!» — Нет, Червинский, или, клянусь…

Он делает это — контрольный выстрел.

Достает коробку с кольцом, открывает крышку — и этот огромный камень пулей врезается мне в сердце. Родня еще раз роняет на пол с трудом подобранные челюсти, мама рыдает и говорит отцу: «Не зря доченька так долго выбирала, ждала…»

— Я попросил ювелира подогнать под твой размер, — скалится Червинский, радуясь, что в эту минуту я единственный зритель триумфа на его физиономии. — Теперь, красавица моя, точно не потеряешь.

И каким-то дьявольским образом быстренько меня окольцовывает.

Ладно, в конце концов, имею право побыть просто девочкой, на палец которой только что надели красивый бриллиант. Я даже руку отставляю, выбирая ракурс, при котором на камень будет попадать как можно больше света. Он так искрит, что хочется зажмурится.

Безупречно чистый, огромный, невероятный.

Нет, Червинский все-таки знает, как произвести эффект. Уже сейчас мама готова вручить меня на блюдечке с голубой каемочкой. Просто за то, что теперь у всей нашей родни не будет повода говорить, что я — старая дева, и мой удел — вечно перекладывать бумаги в офисе Клеймана.

Когда уже мы станем цивилизованными и уйдем от архаизмов?

Краем глаза замечаю родственников, которые чуть не по-пластунски подбираются в мою зону комфорта. Вздергиваю бровь, когда тетка тянется к моей руке, хватает ладонь и начинает разглядывать кольцо, словно коршун. Бесполезно — эта «безделушка» слишком выразительно сверкает, чтобы даже заикнуться о подделке.

— Не спадет, — старательно корчу улыбку, прокручивая кольцо на пальце. Туго, конечно, но я его сниму. Хоть это и будет самая трагическая потеря в моей жизни. — Ювелиру передай мой комплимент, сделано так, что и не подкопаться.

— Я тебе потом скажу, чего мне это стоило, — подыгрывает стервец.

И не отказывается, когда мама берет под белы руки и ведет к столу. Хорошо хоть не садит во главе, а то нам тут сейчас с подачи Наташи и «Горько!» начнут кричать, а Червинскому только дай волю — у него на лбу написаны все далекоидущие планы.

— Кому звонишь? — зачем-то спрашиваю, когда Марик подносит уху телефон.

— Антону, — подмигивает Червинский, и весь глоток вина, который я сделала секунду назад, идет мне не в то горло.

Бабник, зажимая телефон плечом, от всей души «похлопывает» меня по спине, так что приходиться шарахаться от него, как от наказания, а когда мы смотрим друг на друга, еще и коварно скалится.

— Не смей, — предупреждаю я, догадываясь, зачем ему понадобилась переговорить с мим начальником прямо посреди застолья. — Или я тебя…

— На нас смотрит твоя тетка, — уголком рта шепчет Червинский. — Не пали контору, а то придется демонстративно утаскивать тебя в берлогу с золотым унитазом.

Я сглатываю, открываю рот, чтобы послать его к черту, но молчу. Я ведь правда вообще ничего не могу ни сказать, ни сделать, потому что буду выглядеть круглой дурой. И только тупо улыбаюсь, когда Червинский по телефону просит Клеймана обойтись без меня в понедельник и вторник, потому что «она будет занята со мной». Понятия не имею, что за планы у него на «послевыходные», но куда мы пойдем в понедельник, догадаться не сложно.

Червинский правда всерьез намерен лишить меня свободы, а я ничего, совсем ничего не могу сделать, чтобы не выставить себя на посмешище.

Это, наконец, случилось: меня проиграли. И кто? Человек, которого я считала чуть умнее обезьянки.

Никогда не недооценивай противника.

Я беру бутылку, наливаю себе полный стакан и выпиваю его в пару глотков.

Такого позорного поражения со мной еще не случалось. Имею право первый раз в жизни напиться вдрызг.

Глава двадцать первая: Вера

Есть такая старая-старая шутка о немецком разведчике в тылу русских партизан.

«День первый: Сегодня я пил с русскими — чуть не умер.

День второй: Сегодня похмелялся с русскими — лучше б я умер вчера».

Вот, пара предложений, которые характеризуют хорошее русское застолье. Особенно если вы — дева «на выданье», рядом сидит счастливый жених, а после второго бокала мама приносит старую энциклопедию имен и последнее, что вы помните: стакан коньяка без закуски, чтобы пережить «Матрену Марковну Червинскую».

Я открываю глаза, пытаюсь пошевелить руками или ногами, но тут же бросаю это гиблое дело. Голова просто раскалывается, а во рту знакомый вкус а ля «Ну кто так пьет?»

Кое-как привожу голову в порядок, сортирую мысли между «тут помню», «тут смутно» и «тут не помню» и делаю печальный вывод: я даже не в курсе, как оказалась в постели.

Задираю покрывало, вздыхаю и переворачиваюсь лицом в подушку. Первый раз в жизни я напилась до состояния, когда даже не смогла снять платье. Теперь понятно, почему мне всю ночь снились баварские колбаски.

Протягиваю руку, чтобы нащупать на тумбочке телефон, но вместо него нащупываю что-то похожее на книгу. И часы. И какие-то металлические штуки.

Ладно, нужно брать себя в руки и хотя бы попытаться сесть.

С третьей попытки у меня это получается, но вот комната… какая-то не то, чтобы моя.

У меня в жизни не было такого скучного серого постельного белья. И тумбочка у меня светлая, а не темно-коричневая. Ну и Пелевин с закладкой из заколки для галстука — это точно не мое. Не то, чтобы я не любила современную отечественную прозу, но она явно не для меня.

Ну и на закуску: мужские часы и запонки.

— Добро утро, адская козочка, — слышу до ужаса довольный мужской голоси медленно поднимаю голову.

Червинский стоит в дверях, грубо говоря, почти в чем мать родила. Потому что вот эти микроскопические шорты… В общем, абсолютно понятно, что трусы под такие не надевают.

— Что я делаю в твоей постели? — спрашиваю я, нарочно закрывая глаза одеялом.

Нечего на него пялится, подумаешь, смуглые мускулистые ноги, пресс и торс.

Да у меня таких… целый инстаграм! И получше есть.

— Ты тут спала, — говорит Червинский и подло сдергивает с меня одеяло. — А теперь у тебя «очень доброе утро».

— У нас был секс? — спрашиваю я, на этот раз пряча лицо в ладонях.

Нет, вселенная, пожалуйста, не поступай так со мной! Провести ночь с мужчиной и не вспомнить об этом на утро — это все равно, что идти ужинать в десять вечера, потому что в семь уже нельзя.

— Ну… знаешь, ты была очень настойчива, требуя у меня немедленно увеличить популяцию человеком на Матрену Марковну и Тихона Марковича. Становилась такой ненасытной русской женщиной. Я еле отбился грифом от штанги.

— Ты шутишь? — стону я, безрезультатно пытаясь завернуться хотя бы в простыню. Она у него что — к матрасу приклеена?

— Совсем не шучу, Молька. И, кстати, — он подходит впритык, бросает взгляд на часы на тумбе и заявляет: — Через полчаса приедут мои родители. Так что у тебя почти нет…

Звонок в дверь обрывает его на полуслове. Марик разводит руками.

— Мама любит приехать пораньше. Поэтому, красавица моя, давай-ка ускоримся.

То, что происходит потом, заслуживает отдельной сцены в фильме «Пила».

Потому что Червинский в буквальном смысле перебрасывает меня через плечо, несет в ванну, ставит в душевую кабинку и со словами «Надеюсь, ты сделала глубокий вдох» до упора откручивает вентиль холодной воды.

Я его убью.

Мне нужно несколько секунд, чтобы перевести дыхание, давясь, проглотить крепкие русские слова — единственные адекватные звуки, которые я могу издавать в этой ситуации.

С другой стороны, если альтернативой… гмм… бодрящему душу, было бы нелицеприятное знакомство со свекровью, то не такой уж Марик и засранец.

Тьфу ты, что у меня в голове?! Какая свекровь?

Я фыркаю от льющей в нос и глаза воды, наощупь нахожу вентиль и подбираю комфортную для себя температуру. Только потом с трудом выбираюсь из мокрой тряпки, которую больше в жизни не надену, потому что прямо сейчас выброшу в мусорное ведро.

Пусть Червинский делает с ней, что хочет — хоть за балкон вывешивает без всяких свидетельств нашей «первой брачной ночи».

Но, кстати, раз уж Червинский сам меня сюда затолкнул, посмотрю, чем этот позер наводит марафет. Он же у нас метросексуал, не удивлюсь, если у него в ванной две полки: одна для своих баночек и тюбиков, а другая завалена всякими женскими мелочами, чтобы его подружка было комфортно приводить себя в порядок до и после «страстной ночки».

Но, облом.

У него тут всего одна полка, и на той — стандартный набор: пена для бритья, шариковый дезодорант, гель для душа и шампунь. Отдельно лежит дорогая электробритва. В стаканчике с зубной пастой всего одна зубная щетка.

И даже женского ультракороткого халатика нет.

Ну и в чем мне выходить?

На сушилке пара полотенец размера «набедренная повязка» и даже если каким-то чудом удастся соорудить из них устойчивую конструкцию, даже я не настолько безумна, чтобы в таком виде показываться перед практически посторонней женщиной. Которая думает, что я — невеста ее любимого сына.

— Вера, я оставил кое-что на ручке, — слышу голос Червинского за дверью, и так спешу выбраться из душа, что чуть не падаю, но успеваю кое-как зацепиться за раковину.

Правда, грохот устраиваю все равно знатный, и Бабник даже не скрывает едкий смешок. — Пить надо меньше, красавица моя. Воспитывать тебя и воспитывать.

Вообще, я не пью. Только по праздникам или с подружками, когда есть повод.

Но ведь и набраться в стельку тоже бывает нужно. Особенно когда тебя — карьеристку и холостячку — за пять минут женят, обвешивают гроздьями детей и превращают в домохозяйку.

— Червинский, просто на всякий случай — пошутили и хватит.

Тишина. Ушел? Можно без опаски открывать дверь?

На всякий случай выразительно и громко говорю, что кольцо, конечно, хорошо, но стремление к гигантизму указывает на потребность компенсировать более скромные «нижепоясные размеры». Червинский не сможет промолчать, или я его совсем нее знаю.

А раз в ответ тишина, то можно смело открывать дверь.

В щелочке, куда я проталкиваю руку, замечаю странное цветастое пятно. Веду взглядом выше и наталкиваюсь на Червинскую-старшую. Судя по удивлению и шоку на ее лице, моя последняя реплика застала ее врасплох.

Что-то в последнее время я то и дело даю осечки с этим семейством.

— Это была просто шутка, — нервно улыбаюсь я и быстро захлопываю дверь.

Вот как мне теперь нос высунуть? Как посмотреть в глаза женщине, которая думает, что я подарю ей парочку внуков и мы вместе будем ходить на шопинг и в театр?

Ладно, буду решать проблемы по мере их поступления. Что тут за наряд принесла мне фея-крестная?

Как это… в духе Марика: подсунуть мне свои спортивные шорты и футболку, в которой я могу плескаться, словно в море-океане. Но хоть не подсунул трофейные тряпки своих бывших пассий. А, может, и тех, которые у него постоянные, для здоровья. В конце концов, даже у Антона долгое время были именно такие отношения.

Я кое-как привожу в п порядок волосы — с шевелюрой чуть выше копчика, без нормальной расчески, средства для укладки и фена, это просто задание из разряда «Адская кухня», так что видок у меня, прямо скажем, не фонтан. И это самое отвратительное. Я привыкла к образу Синего чулка и научилась мимикрировать под скучную серость, мне комфортно в своем родном стиле — обычной молодой женщины, которая любит ходить на каблуках и не смущается короткого платья или шорт. Но что мне делать с той лохматой, одетой в мужские вещи потеряшкой, которая затравленно смотрит в зеркало? Понятия не имею.

В общем, из ванной я выхожу украдкой, словно воришка.

Голоса раздаются откуда-то справа. Ну и хоромы у Червинского: тут можно рассекать на мини-автомобиле, не боясь помять бамер. Но как бы не хотелось устроить променад по холостяцкой берлоге, нужно отыграть роль. Червинский со своей справился на «отлично», если честно, и если я вчера спьяну не натворила дел, разговоров о кольце, машине и красавчике-миллионере тетушками кумушкам хватит до старости. Если Бабник перестанет вести себя как подарок судьбы, я с удовольствием поблагодарю его за спасение. В том числе и от нудной компании Егора.

Глава двадцать вторая: Вера

Кухня у Червинского, прямо скажем, еще один разрыв моего шаблона. Не стерильная, как морг, нашпигованная супердорогой ни разу не использованной техникой иллюстрация из журнала, а большая уютная и какая-то… домашняя кухня простого смертного мужчины.

То есть, занавесок в клетку на окнах нет, но здесь явно часто готовят. Потертые деревянный ложки и лопатки для готовки, разнокалиберные банки со всякими специями.

Но милее всего на этой кухне смотрится Червинский: в маленьком белом переднике, тех же невыносимо коротких шортах, разделывающий рыбные стейки доске в форме огромной рыбины.

Так, Вера, а ну прекрати смотреть на него с довольной рожей, а то мигом придумает себе черте что!

— Привет, — неуверенно здороваюсь я и, как дура из американской комедии, машу рукой его маме.

— Верочка! — Червинская гостеприимно хлопает по сиденью высокого барного стула рядом с собой. — Хорошо выглядишь.

Вот что значит воспитание: я-то знаю, что выгляжу как старое чучело в огороде у Наташи, но мама Марика смотрит на меня, словно на голливудскую звезду при всем параде на красной дорожке. Наверное, после моего наряда а ля Смерть в ударе, шорты и футболка Марика смотрятся и правда сногсшибательно.

— Как водичка? — на секунду отрываясь от мариновки рыбы, интересуется Червинский.

— Освежает, — с приклеенной улыбкой отвечаю я, и тянусь за чашкой с кофе.

— Ой, кольцо!

Мама Марика перехватывает мою руку и тянет прямо к своему лицу, любуясь кольцом с видом человека, который впервые в жизни увидел бриллианты. А ведь у нее, между прочим, такой же камень, ни капли не меньше.

— Оно потрясающее, Марик, — улыбается свекровь, и я снова непроизвольно улыбаюсь.

Все-таки мы обе девочки, и когда речь заходит о том, чтобы обсудить предложение — даже я не могу быть жестокосердной. Пока Червинский готовит завтрак — он умеет готовить?! — я старательно подыгрываю его маме: соглашаюсь, что со свадьбой тянуть не стоит, что обязательно нужно поехать в романтическое путешествие, из которого мы должны привезти пополнение молодой семьи.

— Да, конечно, — слишком быстро соглашаюсь я, но в тот момент, когда до меня доходит на что я только что подписалась, быстро исправляюсь: — Мы с Мариком решили пожить пару лет для себя, наслаждаться жизнью и друг другом, поездить по миру.

— И Матреной и Тихоном, — поддакивает Червинский.

— Такие… традиционные имена, — немного ошарашенно, соглашается свекровь.

— Это все Вера, — лыбится Бабник, подмигивая мне, словно мы с ним реально на одной волне. — Первым у нас будет мальчик!

Жаль, что надавать ему пощечин свежим рыбьим хвостом будет слишком экстравагантно даже для такой чокнутой, как я.

— А что у нас на десерт, дорогой? — чтобы перевести тему, елейным тоном интересуюсь я, взглядом простреливая умника навылет.

Мы секунду смотрим друг на друга, и Червинский вдруг медленно наклоняется ко мне, гипнотизируя своими невероятными голубыми глазами. И ресницы у него черные, как смоль, как будто нарочно подкрашены. Длинные, чуть загнутые вверх.

Ну, если у Матрены будут такие глазки…

— А на десерт у нас… — Марик наклоняется к моему лицу, пробегает языком по нижней губе.

«На десерт у нас губы Червинского, — мысленно продолжаю я и, упираясь ступнями в перекладины на стуле, тянусь ему навстречу.

— … шоколадные кексы с банановым муссом, — голосом шеф-повара говорит Червинский, резко распрямляется и снова скрещивает ручищи на груди.

Ну ладно, Червинский, сам напросился.

В конце концов, как любит говорить Наташа, никогда нельзя отказывать мужчине, если он зовет замуж — каждый должен быть наказан за свои ошибки!

Замуж так замуж.

В конце концов, чего крутить носом? Где еще я найду водителя с личным «Порше».

— Эх, молодежь, — счастливо улыбается мама Марика, и я не сразу вспоминаю, что сейчас у наших с Мариком пикировок есть как минимум один зритель.

Поэтому сажусь ровнее на стул, вытягиваю спину и, поворачиваясь к теперь_уже_точно_свекрови, завожу тему про гостей и будущую роспись. Раз теперь это совершенно точно моя свадьба, то почему бы не оторваться? Может быть, самое время осуществить мечту с красивой, как в романтических фильмах, свадебной аркой, увитой молодым плющом и белыми цветами орхидей. Если на секундочку прикрыть глаза, то я запросто могу представить эту красоту и себя в сказочном наряде принцессы с накинутой на лицо вуалью в пол а ля Грейс Келли.

— А мне не нравится западный пафос, — вставляет свои пять копеек Марик. — Чем плоха обычная роспись?

Мы с его мамой переглядываемся, в унисон говорим «Мужчины!» и Червинский быстро капитулирует, поднимая вверх руки.

Все-таки мама у него замечательная и не сноб, как я думала в день нашего знакомства. И раз уж мне предстоит стать частью этого семейства — я правда собираюсь это сделать? — мне нужно перетащить ее на свою сторону. Потому что свекровь-подруга — это как шпион в стане врага: расскажет обо всех слабостях своего сыночка, научит готовить его любимые пирожки и подскажет, с какой стороны к нему лучше подступиться. А еще именно с ней можно будет от души похохотать над его детскими фотографиями.

— Поможешь накрыть на стол, невестушка? — примерно через полчаса интересуется Марик, когда мы с его мамой вовсю обсуждаем варианты тропических островов, куда можно поехать в свадебное путешествие.

И в это время у его матери звонит телефон. Она извиняется и уходить поговорить в другую комнату, пока я, словно каракатица, сползаю с барного стула… прямо Марику в руки.

— Я вижу, кто-то просто в ударе, — говорит на ухо Червинский, прижимая меня животом к столу. — Глаза горят, как у настоящей невесты.

Я не ханжа и давно не «девочка», и не буду делать вид, что мне неприятно, когда меня вот так, немного грубовато и по-мужски, зажимают в тиски спортивными телесами, на которые просто любо-дорого смотреть. И я бы с удовольствием продолжила повышать градус наших пикировок, но, кажется, самое время сообщить жениху, что он доигрался.

— Ты как будто чем-то расстроен, нет? — Вскидываю бровь, немного поворачивая голову, чтобы Червинский мог видеть мою ухмылку.

— Я как будто совсем ничем не расстроен, — еще ближе наклоняется Марик, и я чувствую его мятное дыхание у себя на щеке.

Мурашки по коже рассыпаются с приятным покалыванием. И хочется еще немного повернуть голову, чтобы подставить «под удар» губы. Когда мужчина классно целуется, и когда от него так вкусно пахнет… Эмм… подгоревшим десертом?

— Черт! — Марик стартует с места со скоростью гоночного болида, а я снова оказываюсь в эпицентре внимания его мамы.

— Я бы с вами с удовольствием чай попила, но нужно бежать по делам.

Она неловко тянется, чтобы поцеловать меня в щеку, потом что-то говорит Марику на ухо, и быстро уходит.

— Из-за твоей соблазнительной задницы, — ворчит Марик, ставя на стол противень с подгоревшими кексами, — мы остались без десерта.

Так не честно: если я знала, что мужчины в передниках и с прихваткой действуют на меня как кошачья мята, я бы держалась подальше от гремучей смеси «Марик на кухне»!

— Ну, невестушка, не хочешь удивить будущего мужа своей стряпней? — Червинский пытается юморить, но он точно не в духе, потому что ему уже точно не удивить меня своими кондитерскими талантами. По крайней мере сегодня.

Так, кажется, пришла пора открыть страшную тайну.

Раз уж кольцо все равно у меня на пальце.

— Видишь ли, Червинский, — я разглядываю кексы в надежде найти тот, подгорел меньше остальных, — готовка, мягко говоря, не моя стихия.

Третий в четвертом ряду выглядит скорее метисом, чем полным афро-американцем, поэтому я сцапываю его на блюдце и, напевая под нос какой-то боевой марш, начинаю счищать с него черную корку. Даже подгоревший пахнет так, что хоть слюнями давись.

— Насколько сильно это не твоя стихия? — уточняет Марик, в одно движение отбирая у меня добычу. А чтобы я не возмущалась, пододвигает тарелку с завтраком.

На белом фарфоре лежит настоящее произведение искусства: обжаренные до румяного цвета маленькие кукурузные початки, ломтики корня сельдерея, медальон из семги и пара ржаных тостов с крем-сыром.

Ах молодец ты, Верочка! Такого парня отхватила!

Даже жаль его расстраивать и признаваться, что максимум, который я могу на кухне — декламация стихов Пушкина в трех разных тональностях. Ну и яйца в крутую.

Глава двадцать третья: Марик

Строго говоря, у меня никогда не было идеала женщины, которую я бы хотел взять в жены. Потому что я и жениться особо не рвался, и думал, что до сорока лет у меня еще вся жизнь впереди, чтобы серьезно задуматься над этим вопросом. Но если навскидку, то в голове была некая эфемерная фигура, которая была бы стройной, жопастенькой, с красивым личиком, но без перегиба в губищи и бровищи. Умная, образованная, с приятым голосом и интересным хобби, о которым бы было не стыдно сказать друзьям.

Но это так — нюансы, которые на разных порах моей холостяцкой жизни то появлялись, то теряли свою актуальность.

Но всегда неизменным было главное.

Моя будущая жена должна уметь готовить.

Не хуже, чем я.

Потому что вкусно поесть я люблю так же сильно, как и хорошо потрахаться. А лучше хорошо потрахаться, а потом хорошо поесть — и зайти на второй круг. Когда ты спортсмен и выбор продуктов, которые можешь себе позволить, весьма скудный и не интересный, очень важно, чтобы женщина умела готовить всем опостылевшую куриную грудку миллионом разных способов.

— Утка по-пекински? — наугад спрашиваю я, разглядывая Веру, которая с приятным аппетитом и без всяких фокусов, типа, тут я не ем и вот здесь не пью, начинает шустро разделывать рыбу.

— Люблю! — радостно сообщает она.

— Готовить? — так же радостно уточняю я.

— Неа, есть!

Я мысленно спрашиваю себя, как же меня так угораздило, и начинаю перебирать список блюд, которые в наше время интернета и всяких кулинарных шоу должна уметь готовить любая женщина.

— Плов? Рассольник? Мясо по-министерски?

Вера счастливо, как будто это большое достояние, разводит руками и аппетитно вгрызается в кукурузный початок.

— Омлет? — Боже, дай мне терпения.

— Яйца могу сварить, — снова скалится моя адская козочка. — Ты же спортсмен: вы, говорят, на яйцах только и выживаете.

Я вовремя закрываю рот, чтобы не брякнуть в ответ всем известную поговорку, и печально заталкиваю в рот сочный лист салата.

— Что-то не так, дорогой женишок? — интересуется Молька, явно не скрывая, что ее забавляет мое огорчение. — В следующий раз, когда будешь звать девушку под венец, советую для начала огласить весь список требований к кандидатке, а то вот я готовить не умею, а кто-то вообще дура может быть. Поверь, без утки по-пекински ты проживешь, а когда поговорить не с кем — это грусть-тоска.

Я бы и рад корчить из себя недовольного ошибившегося придурка, но на самом деле вообще ни о чем не жалею. Потому что, как оказалось, любовь зла, можно полюбить и мелкое парнокопытное с гонором царской канарейки, и радоваться, что успел прибрать его к рукам. А готовка… Я подпираю щеку кулаком и со счастливым видом наблюдаю, как моя ничего не подозревающая невестушка уплетает завтрак за обе щеки.

Есть масса способов сделать женщину послушной и покладистой.

Кстати, насчет последнего.

Я откладываю в сторону вилку и замечаю, что моя адская козочка косится на испорченный десерт. Она что — всеядная?

— Кое-что ты точно умеешь готовить, Молька, — ухмыляюсь я, в одно движение сгребая кексы в мусорное ведро.

— Зря ты так, там было с чем поработать. — Вера с тоской облизывает чистую чайную ложку.

— Как насчет… чая? — Я развязываю передник и бросаю его на спинку стула. — Липового.

Она пытается корчить недотрогу, но этот блеск в глазах мне ни с чем не перепутать.

— Ой, ты знаешь, для липового чая я что-то не в голосе. — Молька схватывается на ноги и отбегает на середину кухни. — Простыла. В ледяном душе.

Я пожимаю плечами, секунду раздумываю…

А потом подхватываю резинку трусов большими пальцами и стаскиваю их вниз, чтобы потом отшвырнуть ногой хер знает куда.

Вера сначала глупо хихикает, потом сглатывает и густо краснеет.

А что? Я в полном порядке, природой не обижен, обрезан.

— Червинский, ты дурак, — бормочет адская козочка, и продолжает уверенно пятиться в коридор.

— Неа, я твой будущий муж и по твоему же совету собираюсь испытать будущую жену на прочность. И, кстати, — я веду бровями, когда Верочка оказывается на распутье между двумя дверьми, — сейчас направо.

В глазах моей адской козочки явное сомнение. Она тяжело дышит, и я не без удовольствия наблюдаю, как она пытается не позволять взгляду сползать ниже моей груди. Ладно тебе, Молька, ты же не девочка — теперь я это точно знаю. И мне, строго говоря, плевать, кто было до меня и в каком количестве. После нашего секса она забудет их имена и все, что было до меня. Мой коварный план прост и, к счастью, хорошо реализуем: я затрахаю ее до состояния «не могу жить без этого мужика». У меня есть масса примеров, когда женщины после первой же ночи прирастали ко мне намертво.

Когда в кровати полный порядок, все остальное — просто дело компромисса и привычки.

А Мольке, судя по тому, как она на меня действует, я буду прощать многое. Черт, я уже прощаю ей столько, сколько не терпел ни одну женщину. Страшная штука любовь.

— Сегодня, женишок, ты очень зря выгуливал Сеню, — фыркает Молька, и с победным кличем скрывается за левой дверью.

Я торжественно улыбаюсь, жду секунду — и под возмущенный аккомпанемент Мольки, переступаю порог.

— Ты лгун, — шипит она, отступая спиной к постели.

— Это была демонстрация моего ума, — подмигиваю я, тесня ее дальше к «полю боя». — Надоело слышать, какой я бестолковый, а одна ты — Эйнштейн.

— А трусы ты снял ради какой демонстрации?

— Это чтобы ты перестала избегать знакомства с Семеном, — посмеиваюсь я.

Молька закатывает глаза, а я бессовестно пользуюсь моментом, чтобы поймать ее за руку и подтащить к себе. С оглядкой на то, как недвусмысленно она звала меня на чай, огромные от страха глазища намекают, что моя адская козочка растеряла свою спесь, и лучше бы мне не стоять в чем мать родила так близко к ее коленям. Но уже поздно метаться — у меня встал. И Вера вздрагивает, когда я нарочно крепко вжимаюсь бедрами в ее живот.

— Червинский, ты в курсе, что это называется «насилие над личностью»? — бормочет Молька, но даже не пытается отодвинуться, когда я поднимаю — и ставлю ее себе на ступни, чтобы вот так, шаг в шаг, довести ее до кровати. — И что за такое тебе грозит криминальная ответственность…

— Женщина, — я рискую разжать руки, чтобы взяться за нижний край ее «моей» футболки, и потянуть вверх. — Ты можешь заткнуться хоть на пятнадцать минут?

— Почему на пятнадцать? — Молька послушно поднимает руки, давая ее раздеть.

И я с шумом втягиваю воздух через ноздри.

У нее роскошная грудь. Большая, полная, с коричневыми сосками, которые под моим взглядом становятся похожими на маленькие вишни. Моя фантазия точно хромает на обе ноги, потому что когда я валялся в постели в полном одиночестве, представляя Молькины прелести, все это было намного скромнее и бледнее.

Хорошо, что сначала я влюбился в ее невыносимый характер, потому что сейчас был бы уверен, что моя голова повернута на ее груди.

— Хорошо, можешь заткнуться на десять минут, — выдыхаю я, за голову притягивая Веру для поцелуя. — А потом тебе разрешается стонать, кричать и всячески тешить мое мужское эго бурной реакцией.

— Ну и самовлюбленная же ты зараза, Червинский, — сопит адская козочка, но первой набрасывается на мои губы.

Глава двадцать четвертая: Вера

Все-таки Червинский классно целуется.

И даже если отбросить тот факт, что минуту назад он самым наглым образом нарочно загнал меня в свою спальню, и лучшее, что я могу сделать в этой ситуации — как следует еще разок ему врезать, здравый смысл шепчет: «Проведи ему тест-драйв».

А почему бы и нет? Я за него замуж собралась, у меня кольцо на пальце, и мы уже взрослые люди. Ну и, конечно, эта феерическая упругая задница. И передница.

Я закрываю глаза, проглатывая попытку чертыхнуться, потому что именно сейчас Наташин сленг, которого я черте когда успела нахвататься, вообще некстати: если засмеюсь в такой момент, Марик, чего доброго, примет это на свой счет. А судя по тому, что я видела даже мельком, природа этого мужика снарядила за двоих.

У него потрясающие губы: жесткие, уверенные, грубоватые.

Я пытаюсь брыкаться, не терять голову и держать иронию при себе, но стоит Червинскому протолкнуть язык мне в рот, как все попытки превращаются в назойливое жужжание. Зачем сопротивляться такому мужику, Вера? Успокойся и получай удовольствие!

И все-таки, решающим становится не приятное покалывание его щетины и даже не то, как Червинский толкает меня спиной на кровать. Все решает его проклятая супер-красивая и гипер-сексуальная улыбка, когда он стоит надо мной в полный рост и проводит пальцем по своим влажным губам, слизывая то, что осталось от наших поцелуев.

— Ну что, Молька, мы сегодня занимаемся любовью? Или у нас сегодня секс? Или мы тупо трахаемся?

Я приподнимаюсь на локтях, разглядывая крепкий пресс и лаконичную дорожку волос вниз. Быстро поднимаю взгляд обратно к лицу Червинского. Зараза видит мое смущение и, нарочито трагично вздыхая, окидывает меня долгим довольным вздохом, прежде чем опуститься на колени перед кроватью. Проводит шершавыми ладонями по моим лодыжкам, вверх до колен. Я вздрагиваю, когда большие пальцы очерчивают чувствительную тонкую коду на сгибе, прикусываю губу и прошу:

— Выше.

— Я не разрешал тебе разговаривать, Молька, только стонать и кричать.

— Самовлюбленная свинья, — теперь уже без злости, бросаю я.

— Строптивая стерва, — подхватывает он, и его руки движутся вверх по моим ногам.

У Червинского удивительные пальцы: тонкие и длинные, и удивительно ловкие. Он использует их сотней разных способов: то царапая внутреннюю часть моих бедер, вынуждая инстинктивно чуть шире развести ноги, то едва касаясь кожи живота, очерчивая пупок и талию.

— Приподними задок, адская козочка, — мурлычет эта зараза.

Я схожу с ума, но эти звуки — самое невероятное. Надеюсь, Червинский никогда не узнает, что когда он делает вот так, я превращаюсь в сливочное масло на солнце, которое мечтает только об одном: быть размазанным тонким слоем по этому шикарному мужику.

Шорты слетают вниз вместе с трусиками. И это самое приятное раздевание в моей жизни.

Как Марику это удалось? Нигде ничего нее запуталось, не превратилось в фарс, когда белье застревает где-то на полпути? Я раздета за секунду, и когда делаю вздох облегчения, Червинский уж нависает надо мной, прикусывая кожу над ключицей, одной рукой удерживая вес тела, а другой скользя вдоль по моему боку.

Еще одно движение.

Я замираю, потому что мои соски встали и ужасно болят от потребности оказаться в горячих губах, но Червинский нарочно останавливается. Кажется, с моих губ срывается злое рычание, потому что Марик в ответ посмеивается:

— Ну и стоило от меня бегать, адская козочка?

Я фыркаю, но снова обо всем забываю, потому что Червинский облизывает пальцы и обхватывает ими мой сосок. Удовольствие растекается по спине, приколачивая меня к постели намертво, на веки вечные. Тут и буду жить, если он и дальше будет творить со мной такие вещи.

Я прогибаюсь в спине, когда Червинский заменяет пальцы губами.

В голове шумит, тело становится тяжелым и легким одновременно, пока его губы посасывают меня то ласково, то жестко, полностью забирая тугую горошину в рот. Я что-то воплю, когда Марик прикусывает сосок, оттягивая его до сладко-острой боли, и тут же обводит ареолу языком.

Я успеваю обхватить Марика ногами как раз, когда он неожиданно отстраняется, и переворачивает мой и без того неустойчивый мир вверх ногами. Нужна пара секунд чтобы прийти в себя и понять, что теперь Червинский лежит на спине подо мной, а сежу на его животе.

— Охуенный вид, козочка, — уже без смеха, с приятной сексуальной хрипотцой, проговаривает Марик, и приподнимается, пытаясь ртом поймать мою грудь. — Когда подрастешь, Молька, я расскажу тебе, насколько сильно мне хочется трахнуть твои сиськи. Всеми возможными способами.

— Мой День рождения через три недели, — машинально отвечаю я, и наклоняюсь ниже.

Стону и прикусываю губы, наблюдая, как он прикрывает глаза, и снова ловит губами мои соски. Посасывает, смакует, словно удовольствие, а я ерзаю по нему теперь уже с совершенно неприличными влажными звуками.

У нас еще не случился секс, но я уже твердо знаю, что мы идеально подходим друг другу в постели: впервые в жизни я так легко завожусь с мужчиной, и впервые в жизни, хоть у меня есть опыт, буду сверху в наше первый раз.

— Давай, Молька, — подначивает Марик, руками цепляясь в мои бедра и подталкивая вниз, — твоими стараниями, я живу жизнью праведника уже неприлично много времени. Потяни еще пару минут — и у меня яйца лопнут.

Это — самое не романтичное, что я когда-либо слышала в постели.

Но именно от этого в моем животе появляется горячий ком, мягко стекающий между ног, до самого клитора, которым я совершенно бессовестно потираюсь об живот Червинского.

Я слишком энергично согласно киваю, поэтому Марик откидывается на спину и наблюдает за мной из-под чуть опущенных ресниц. Голубой блеск его похотливого взгляда — это что-то невообразимое. Я готова вытворять все, что угодно, словно под гипнозом, пока он смотрит на меня вот так: с потребностью, с желанием, с… любовью.

Мне до боли приятен этот взгляд, но он же заставляет мои щеки покрыться румянцем, а кожу превращает в один сплошной оголенный нерв. Простого касания пальцами колен достаточно, чтобы я развратно вильнула бедрами, и снова окунулась в стыд от собственных пошлых мыслей.

Марик забрасывает голову, когда я прижимаюсь губами к его шее, к коже под ухом, где хорошо видны вены и артерии. Прикусываю кожу, втягиваю в рот и проводу языком до его гортанного хрипа. Хочу отстраниться, но Марик быстро хватает меня за затылок, путает волосы между пальцами и безмолвно просит еще и еще.

Теперь я точно знаю, что за всей этой брутальностью и наглостью, скрывается очень чувственный мужчина, чей вкус точно станет моим особым лакомством.

Но его руки уже снова при деле: одну он укладывает мне на живот и толкает вниз, другой до боли сжимает бедро, вынуждая немного приподняться.

— Возьми меня в руку, — просит Марик, и я послушно сжимаю его пальцами.

Слава богу, он достаточно крупный, но не монстр, от которого сбежит любая женщина с нормальным влагалищем. Большой палец находит немного вязкую каплю, которую я, под звуки частых вздохов Марика, растираю по его головке, прежде чем приподняться еще немного, чтобы упереться в его член промежностью.

— Черт, Молька… — Червинский распахивает глаза, сжимает губы. — Прости.

В одно движение, резко сильно насаживает меня на себя, словно игрушку.

Влажных звук наших соединившихся тел. Выдох, короткое, «Блядь, классно!» и вздох облегчения.

Я распахиваю рот, готовлюсь к дискомфорту от слишком резкого и грубого вторжения, но вместо этого чувствую приятную глубокую наполненность. Словно он весь до краев во мне.

— А теперь можешь стонать, Молька, — адски скалится Червинский, приподнимая меня — и снова с силой насаживая на свой член.

Взгляд Марика до краев наполнен желанием и похотью, и он приподнимается, когда в очередной толчок моя грудь с приятной болью подпрыгивает напротив его рта. Стонет, закрывает глаза и ловит сосок губами, втягивая его в горячий рот, продолжая двигать бедрами мне навстречу.

Я подхватываю ритм, хоть сосредоточиться все сложнее. Сбиваюсь, всхлипываю от разочарования, и пробую снова.

Марик быстро перехватывает инициативу: ищет взглядом мое молчаливое согласие, спрашивая:

— Давай не нежничать, Молька? Потрахаемся до одури, а потом весь день наш.

Прямо. Честно. Открыто.

Идеально.

Я только киваю и одними губами говорю: «Все, что хочешь».

Его руки моментально ложатся мне на плечи, колени сгибаются в опору для моих ладоней.

Я приподнимаюсь — Марик за плечи жестко толкает меня обратно на себя, подается бедрами навстречу.

Глубоко и резко, сильно.

Я то ли кричу, то ли плачу от удовольствия, потому что от пупка уже расходятся круги удовольствия, и позвоночник простреливает раз и еще раз, превращая мир вокруг в непонятное разноцветное пятно.

Мы находим слаженный быстрый ритм, который заводит мою внутреннюю пружину до отметки «больше невозможно, дальше опасно для жизни». Но я продолжаю накручиваться, теперь уже сама врезаясь в его живот рваными сильными толчками.

Мне нужно все, до конца, до рваной сладкой боли между ног, которая резко и неожиданно прокалывает меня снизу-вверх, оглушая и ослепляя. Я чуть не падаю от неожиданности, Но Марик поддерживает меня за бедра, помогает растянуть удовольствие, пока я изо всех сил сжимаю его спазмами своего удовольствия.

— Черт, хорошо, хорошо… — сквозь судорожно сжатые зубы, рычит Червинский, выскальзывая из меня, обхватывая член рукой и в пару движений разряжаясь мне на живот.

Я сглатываю дрожь от еще не растаявшего оргазма и, едва ворочая языком, говорю:

— Ты зараза, Червинский, но трахаешься ты тоже классно…

Глава двадцать пятая: Марик

Можно сколько угодно говорить, что секс — не главное в отношениях, и что все должно строиться на духовной близости, но это все отговорки для пар, между которому не шипит и не трещит.

Хороший секс должен быть! Хотя бы как залог тому, что все семейные ссоры будут заканчиваться вкусно и с выдумкой.

И если бы я не любил Мольку окончательно и бесповоротно, после этого фейерверка в койке, я бы точно был у ее ног. Образно, конечно, но это самое лучшее определение моему состоянию. Всего раз — а я чувствую себя пристрастившимся к лакомству. И, конечно, к ее груди, от которой у меня снова встает, потому что Молька лежит рядом и даже не думает в панике натягивать одеяло. Я же говорил, что она идеальная: не стесняется своих классных форм, не корчит стыдливую девственницу после того, как только что поимела меня на радость нам обоим.

Я закладываю руки за голову, жмурюсь и мысленно считаю секунды до начала триумфальной оды в мою честь. Обычно, это максимум пять минут, пока партнерша отходит от оргазма и восстанавливает дыхание. А потом начинается мое любимое: «Ты был великолепен, у тебя такоооой член, ты просто супер-мужчина, такой невероятный любовник…» Но моя адская козочка — девушка с изюминкой, уверен, она порадует меня чем-то неординарным.

Но проходит пять минут, а потом еще пять — и ничего.

Я кошусь в сторону Мольки, и чуть не икаю от неожиданности: она, растянувшись на животе, обхватив подушку руками, довольно спит и громко посапывает во сне. Может, притворяется? Несильно трясу ее за плечо, но в ответ она только морщится и наощупь ищет одеяло.

Да уж, если ее сопение — это хвалебная ода, то я правда был хорош, как никогда.

Выбираюсь из постели, быстро натягиваю штаны и приношу из гостиной толстый плед, чтобы укрыть моего личного Рипа Ванвинкля. Готовить не умеет, после секса дрыхнет как мужик, красоту мою не ценит… Марик, вот она — расплата за всех брошенных, униженных и оскорбленных, так что принимай и не ной.

Словно прочитав мои мысли, Вера улыбается во сне и натягивает плед до самого подбородка. А я, между прочим, еще хочу. Но, блин, стремно: сунусь к ней — и снова огребу по бубенчикам.

Пока Молька спит, я навожу порядки в квартире. За годы холостяцкой жизни, привык, что все на мне и не считаю быт исключительно женской прерогативой. Не умер же я, в конце концов, моя посуду. И вагина у меня не отросла, потому что сам себе готовлю.

А еще через час, когда я с огнем и молниями отвешиваю по телефону словесные подзатыльник своему финдиру, кто-то звонит в дверь моей квартиры. Я бросаю взгляд на часы, пытаясь понять, кого это нелегкая принесла в два часа в субботу. Даже есть мысль не открывать: мы с Молькой имеем право насладиться первыми совместными выходными в полном одиночестве. И даже мои любимые сестры — не исключение.

Но кто бы это ни был, ему явно не очень горело со мной увидеться, потому что дверной звонок молчит. Правда, даже через ор на конкретно проштрафившегося Сергеевича, я слышу странный звук. Не очень понимаю, что это, но от него у меня почему-то нехорошо и ощутимо болезненно поджимаются яйца.

Я навешиваю «финику» последних крепких оплеух, прерываю разговор и напрягаю слух.

Это детский плач.

Хмм… На одном этаже со мной есть только одна квартира, и там живет такой же холостяк, как и я. Не помню, чтобы он завязывал со старыми привычками или чтобы перед глазами мелькала какая-то беременная краля.

Почему-то на цыпочках иду к двери, прислушиваюсь: ор становится громче, яростнее.

Открываю.

— Блядь, твою мать… — От всей души ругаясь я, и тут же закрываю рот ладонью, потому что при детях вроде как нельзя.

Даже если эти дети вряд ли понимают хоть слово.

На пороге мой квартиры стоит детская переноска: потрепанная и местами выцветшая, явно давно уже не новая. А в переноске лежит такой же не очень новый сверток, сильно смахивающий на конверт. И из-под белого кружевного уголка раздается тот самый вопль, от которого у меня нехило так дрожат колени.

— Что у тебя за караул? — раздается за спиной сонный голос Мольки.

— У меня тут вот это… — Я отступаю и с расстояния тычу пальцем в сторону свертка.

Молька вздыхает, спокойно берет переноску и заносит ее в мою квартиру. Я с ужасом смотрю, как она закрывает дверь и присаживается, чтобы взять сверток. Морщит нос, потому что даже с расстояния в пару метров я отчетливо слышу неприятный запах.

— Новый год закончился, а подарок только доставили, — смеется Вера. — А еще говорят, что Почта России плохо работает. Да эти ребята просто гипердрайверы по сравнению с рождественскими эльфами.

— А давай мы оформим возврат, а? — предлагаю я, отступая, когда Вера в шутку протягивает сверток в мою сторону. — Это чьи-то тупые шутки.

— Нет, Червинский, скорее всего, это твое веселое прошлое, — скептически кривит губы Вера, оглядываясь по сторонам. Потом кладет сверток на журнальный столик и запросто вытаскивает оттуда ребенка.

Неприятный запах усиливается, и я торопливо прячу нос в сгибе локтя.

Что-то выпадает из конверта, и я издаю такой звук, словно меня перетянули оглоблей поперек спины. Молька заразительно смеется, и взглядом предлагает поднять послание.

— А я пока помою ребенка, а то кто-то здесь явно прекрасно поел и сделал свои дела.

Меня передергивает от одной мысли, что это за дела, поэтому на сложенный вдвое тетрадный лист я смотрю словно на ядовитую змею. Зачем я вообще открыл дверь? Пусть бы этот подарок пьяных эльфов достался моему соседу.

Кстати!

Я внезапно снова начинаю чувствовать вкус жизни. Скорее всего, наши квартиры просто перепутали, и пьяные эльфы ошиблись адресатом.

Но прежде чем развернуть послание, настежь открываю балкон, чтобы проветрить комнату от запахов бурной жизнедеятельности маленького… сыруна.

Откуда только слово в голове взялось?

Плюхаюсь на диван, разворачиваю лист, предвкушая злорадство от того, как моего соседа вот-вот приложит приятной новостью. Уверен, что всегда был предельно аккуратен и не успел наследить. Я вон даже с Молькой держал себя в руках, а уж это было как никогда тяжело. Думал, что кончу раза три, прежде чем она получила свое.

По коже растекается приятно покалывающее послевкусие прекрасного секса, так что я совсем уж без страха вгрызаюсь взглядом в кривые каракули. Такое чувство, что их писала не очень грамотная и не очень взрослая женщина.

«Надеюсь, ты будешь хорошим отцом своей дочери, Марик Червинский. Ее зовут Елизавета. Можешь не разоряться на анализ днк — она твоя родная дочь. Сама воспитать ее я не могу».

Я почему-то цепляюсь взглядом в две вещи: то, что «ДНК» написано маленькими буквами и то, что ребенок-девочка Елизавета.

Конечно, у меня были всякие женщины, но абсолютно точно среди них не было неграмотных школьниц. Но в записке Черным по белому написано мое имя, причем именно Марик, а так меня зовут только те, кто хорошо знает. Ну или девахи, с которыми я спал.

Черт.

На секунду в голове мелькает шальная мысль: выбросить проклятую бумажку в окно, а Вере придумать какую-то чушь. Конечно же, она не поверит, но дело даже не в этом.

Это как-то… трусливо что ли.

И хоть я абсолютно уверен, что это левый ребенок, чьим отцом я совершенно точно не могу быть, подкидывать его под следующую дверь как-то не по-мужски. Ребенок не виноват, что у него хуевая мать.

Вера возвращается в комнату, и на этот раз от ребенка уже ничем не пахнет, разве что немного мылом. Молька сняла с него верхнюю одежду, и теперь, когда на малышке остался только неряшливый и явно не по размеру непонятного цвета комбинезон, ясно видно, что это абсолютный младенец.

— Девочке максимум пара недель, — с видом знатока говорит Вера.

— Откуда только познания, — недовольно ворчу я.

— Мне двадцать семь, Червинский, все мои подруги давно замужем и большая половина обзавелась потомством, так что кое-что в детях я смыслю. Ну и что пишут? — Она косится на брошенную на стол немилосердно скомканную бумажку.

— Что ее зовут Елизавета. — О второй части идиотской писульки нарочно умалчиваю.

— Елизавета Марковна, — нараспев декламирует Молька. — Звучит. С таким именем она обязана стать ученым. Я бы даже поставила, что в какой-нибудь очень заумной области: может, будет строить ракеты или изучать движение космических тел.

— Молька, это не мой ребенок.

— А пахнет как твой, — язвит адская козочка и, придвигаясь ко мне, торжественно вручает орущего младенца. — Значит вы тут знакомьтесь, а я пошла.

И пока я, заикаясь и чуть не на коленях, умоляю не бросать меня чудовищу на съедение, находит в моем гардеробе джинсы и свитер, а потом деловито зашнуровывает ботинки и накидывает сверху мою дубленку. Наверное, если я не хочу остаться наедине с Елизаветой Марковной, лучше не говорить, что выглядит Молька как чучело.

— Не плачь, Бабник, я за памперсами и детским питанием, — с выражением полного триумфа, говорит Молька, захлопывая дверь прямо перед моим носом.

Глава двадцать шестая: Вера

Такие истории — далеко не редкость.

Работая с Клейманом, я навскидку могу вспомнить минимум десяток случаев, когда причиной развода становились внезапно всплывшие от постоянных или случайных любовниц дети. Так что с разгульным образом жизни Червинского, появление вот такого подарка было лишь вопросом времени.

С другой стороны, хоть у Червинского явно порвало его аппетитную задницу, он не струсил, не стал прятать голову в песок и вообще вел себя на удивление ответственно. А ведь я была уверена, что Червинский и Ответственность — два слова, которые не могут стоять в одном предложении.

Пока я хожу с корзинкой по супермаркету, складывая все, что может пригодиться на первое время, в голове уже зреет план действий. По-хорошему, нужно заявить в полицию, но в таком случае ребенка заберут до выяснения обстоятельств и установления отцовства.

А это долгая и тяжелая процедура, а для ребенка так совсем некомфортная. С другой стороны, Червинский не может держать у себя ребенка, словно приблудившегося щеночка.

Вот найти бы мамашу-кукушку да врезать пару раз, чтобы через голову до матки дошло, зачем женщине дана детородная функция.

В общем, набираю своему знакомому из органов, вкратце обрисовываю ситуацию и прошу совета, как ее можно замять: мы с Антоном работает уже с фактом развода из-за «кукушат», а вот что делать с их оформлением — мягко говоря, совсем не наше.

Толик дает пару дельных советов и обещает до завтра разузнать что и как.

Так что к Червинскому я возвращаюсь на такси, с полными пакетами детских принадлежностей и примерным планом действий.

— Оно все время орет! — с ужасом в глазах, летит мне навстречу Марик.

— Не «оно», а Лиза, — недобро зыркаю в его сторону. — И привыкай — тебе с ней вот так лет двадцать… пять, пока не выйдет замуж за кого-то вроде тебя.

Марик внезапно меняется в лице, корчит страшную рожу и тоном «Я тут всех порву за свою кровинушку», выдает:

— Только через мой труп!

Я вручаю ему упаковку памперсов и подбадриваю:

— Ты эволюционируешь буквально на глазах.

Марик распрямляется, как будто получил королевскую похвалу и его глаза снова становятся того самого цвета, от которого у меня приятно теплеет в области сердца. Даже хочется взять паузу в наших боевых действиях и поцеловать его, но детский крик вторгается в минутную романтическую тишину, и Марик нервно сглатывает.

Я захожу в комнату, и прикрываю рот ладонью, чтобы не засмеяться.

Малышка лежит на диване, с одной стороны старательно «замурованная» подушками, чтобы не упала, а сверху укрытая пледом.

— Дети же мерзнут, да? — с надеждой спрашивает Марик, когда я разглядываю эту оду заботе.

— Ну, некоторые рождаются с мехом, — с философским видом говорю я, — но твоей дочери повезло.

Судя по недоверчивому взгляду Червинского, скажи я это чуть поубедительнее, он бы безоговорочно мне поверил. Вот как так можно: быть финансовым гением и в тридцать четыре года ничего не знать о детях?

Но шутки в сторону — девочку нужно кормить, тем более, она как раз начинает ворочаться и за секунду снова на всю громкость врубает «сирену». Марик заступает мне за спину и всем видом дает понять, что лучше пройдет без страховки по канату над пропастью, чем возьмет ребенка в руки. Мужчины так беспомощны, когда речь заходит о детях.

Особенно, бабники.

Хорошо, что у меня было много возможностей попрактиковаться на младенцах своих подруг, а в нашей болталке девчонки любят пообсуждать всякие «мамские» темы: какие соски крепче, какие смеси лучше и какие памперсы удобнее.

В общем, хоть приз «Мать года» я и не возьму, но что делать с грудным ребенком знаю.

— Поставь чайник, Червинский, а я пока переодену Лизу.

Второй раз просить не приходится — от радости, что его отпустили в тыл, Марик чуть не вприпрыжку сбегает с поля боя. А я быстро набираю номер своей подруги Нины и вкратце обрисовываю ситуацию. Нина — педиатр, а еще мать близнецов, так что на ее мнение можно положиться. Даже обещаю оплатить ей такси туда и обратно, чтобы приехала поскорее. Хоть девочка и выглядит здоровой, мало ли какие мелочи я могла упустить из виду.

Я успеваю переодеть Лицу в новый комбинезон карамельного цвета, и когда малышка снова начинает пищать, вместе с ней на руках иду на кухню, чтобы простерилизовать соску с рисунком в виде маленькой громко орущей гусеницы. И, конечно, Червинский снова бледнеет, когда я передаю ребенка ему на руки. Я бы сказала, что нашла универсальную пугалку для холстиков: суньте ему под нос плачущего ребенка, и он превратится с покладистого барашка.

— Сейчас приедет моя подруга, посмотрит Лизу, — озвучиваю план действий на ближайший час, — а потом один знающий человек скажет, как лучше оформить ребенка, чтобы девочку не отдали в приют.

Пока стерилизую соску и бутылочку, Червинский ходит из угла в угол и трясет бедного младенца с силой десятибалльного землетрясения.

— Перестань ее трясти, — прошу я, внимательно изучая инструкцию детской смеси.

— Ей нравится, — гордится Червинский, — видишь, даже плакать перестала.

— Слышу, что обделалась от страха.

Марик снова выкатывает глаза и отодвигает ребенка на вытянутых руках.

— Может ты поможешь? — спрашивает с надеждой во взгляде.

— Нет, Червинский, давай-ка сам, пока я буду готовить ужин нашей Дюймовочке. С этой задачей ты точно не справишься. Подгузники, детские салфетки и присыпка — на столе возле дивана.

Уже когда он уходит, я ловлю себя на отголоске собственных слов.

Я сказала «наша»?

Ну, такой вариант тоже возможен, раз уж перед Мариком забрезжила перспектива стать отцом, а я решительно настроена проучить бабника, став его женой.

Глава двадцать седьмая: Марик

Если где-то над нами есть космический разум, то сегодня у него очень странные планы на мою задницу. Сначала он щедро отвесил классного секса, а когда я размечтался на второй заход — от всей души врезал под зад отрезвляющий пинок.

Я кладу девочку на кровать, вспоминаю рекламу детских подгузников и мысленно прокручиваю все то же самое в голове. Ничего сложного, как два пальца!

Через минуту, когда я еле-еле справляюсь с пуговицами на комбинезоне, моя уверенность дают огромную трещину, а еще через минуту, когда я с трудом расстегиваю памперс, полный детской неожиданности, готов обещать Вере хоть звезду с неба, лишь бы она избавила меня от этой катастрофы.

К счастью, моя адская козочка приходит сама, и глядя на мои попытки как-то завернуть испачканный памперс, качает головой.

— Вера! — У меня паника до состояния «готов рвать волосы на жопе». — Пожалуйста, что хочешь проси, только не заставляй меня это делать.

Она передает мне бутылочку со смесью, а сама, наклоняясь к девочке, начинает ловко орудовать салфетками, баночками с присыпкой и детскими маслами, памперсами. Я смотрю на это, словно меня шибануло молнией: ни грамма отвращения на лице моей строптивицы, ничего такого, чтобы я подумал, будто она делает это с превозмогаем и через силу. Еще и щебечет что-то таким ласковым голосом, что у меня губы сами собой растягиваются в дурную улыбку.

Бессмысленно представлять на ее месте любую другую из моих бывших пассий. Те даже дунуть на маникюр боялись, не то, что сунуться с ним в детскую неожиданность. А что делать с маленьким испуганным младенцем знали еще меньше, чем я, потому что в салонах красоты не учат житейским мудростям.

И как озарение накатывает: с кем я вообще таскался, зачем, для чего? Убивал время на пустоголовых телок, мысленно сортируя их по размеру груди и оттенку «отсоляреной» кожи.

— Червинский! — слышу в ухо недовольный окрик. — Ты оглох?

Трясу головой, протягивая Вере бутылочку, а сам падаю в кресло, чтобы наблюдать, как она аккуратно укладывает девочку на сгиб локтя и кормит детской смесью. Запросто могу представить свою жизнь с этой женщиной: через полгода, год, даже через сто лет. Словно она — мое личное клеймо на лбу, на которое я обречен смотреть каждый день. И никакое она не чучело в моей одежде явно не по размеру, а вся такая… домашняя, уютная.

Мои романтические мысли прерывает звонок в дверь.

— Привет, — улыбается мне симпатичная щекастая пышечка ростом «три вершка от горшка». — Я — Нина, подруга Веры. Она сказала, у вас тут катастрофа.

Быстро отступаю от дери и пропускаю гостью внутрь. Нина не тушуется: бросает пальто прямо на пол, разувается и спешит в комнату с сумкой наперевес.

— А она ничего ей не сделает? — шепотом спрашиваю Веру, пока ее подруга осматривает ребенка, сгибает и разгибает ей руки, щупает живот и делает такие вещи, от которых мой отцовский инстинкт снова дает о себе знать. — Вера, Елизавета же ребенок, а не конструктор!

— А вот в голове у тебя точно ЛЕГО, — вздыхает Вера. — Не замолчишь — в следующий раз будешь сам менять дочери памперс, гордый отец.

Эта угроза действует на меня, словно паралич.

А через пару минут Нина, как Шерлок из сериала, озвучивает вердикт: девочке около двух недель, у нее есть все положенные прививки и за ее пуповиной хорошо ухаживали. Но у Лизы на лицо признаки недоедания, и первое время ее нужно держать на особенном режиме питания.

— Пойдем, подвезу тебя домой, — говорит Вера подруге, и это «подвезу» заставляет меня насторожиться.

И не зря, потому что Вера в самом деле сует ноги в ботинки и озирается в поисках моего пальто.

Она правда собирается оставить меня наедине с маленьким чудовищем?!

— Я никуда тебя не отпускаю, — заявляю я, становясь поперек дороги. — Ты нужна ребенку, бессердечная женщина.

Буду стоять на смерть, а из дома она не выйдет.

— Червинский, постарайся хотя бы час побыть отцом, пока я не вернусь.

— Вернешься? — недоверчиво щурюсь я.

— С вещами, — ворчит Вера, и запросто отодвигает меня в сторону, словно фигуру с шахматной доски. — Освободи пару полок в шкафу и место на обувной полке: я переезжаю к тебе, женишок.

Все. Контрольный.

— Я люблю тебя, адская козочка, — тянусь, чтобы расцеловать ее, но вместо этого громко чмокаю закрывшуюся за Верой дверь.

Что за строптивая женщина.

И все же, даже зная, что моя Волшебная палочка вернется через пару часов я чувствую себя той самой собачонкой, которую заперли в клетке с тигром. И не важно, что Тигра в десять раз меньше меня: она лежит на диване с соской во рту и смотрит на меня огромными синими бусинами глаз. Я где-то слышал, что все младенцы рождаются с голубыми глазами, но все равно меня это очень беспокоит. Потому что у меня тоже синие глаза. Я даже иду в ванну, чтобы поближе рассмотреть себя в зеркало, и с облегчением выдыхаю: у меня они гораздо ярче, а у Тигры скорее серо-голубые.

Или это тоже нормально?

Спустя пару минут маленькая поганка начинает вертеться, хмурить брови и, выплюнув соску, издает вредный громкий писк. Я чуть не подпрыгиваю на месте, потому что так ушел в откапывание школьной программы по биологии, что на время даже забыл, что не один.

Попытки успокоить Тигру ни к чему не приводят: она заводится все громче и громче, словно внутри сидит пьяный в дым ди-джей и все время подкручивает звук.

— Ладно, Червинский, это же просто ребенок: они любят, когда их берут на руки и трясут.

Считай, что у тебя сегодня незапланированная кардио-тренировка.

Я кое-как, почти не дыша, беру ребенка на руки и широким шагом курсирую по коридору и всем комнатам, раскачивая девочку, словно гамак. И она неожиданно замолкает, только смотрит на меня с явным недоверием и подозрением.

— И нечего изображать из себя подкидыша, — ворчу я, когда взгляд Тигры становится на удивление осмысленным. — Между прочим, я понятия не имею, чья ты, но точно не моя.

Твоя мама, кажется, не очень хорошо училась, а у меня не было девушек, которые не знают, что ДНК пишется заглавными буквами, потому что аббревиатура.

Малышка снова кривит рот и мне приходится сделать крутой вираж в свою спальню.

Разглядываю смятую постель и тяжело вздыхаю: я не чужого ребенка должен был нянчить, а идти на второй круг феерического секса. Или даже на третий.

— Между прочим, — я строго шевелю бровями, поглядывая на Тигру с видом занудного дядьки, — ты еще не выросла, но уже стала той еще обломщицей, совсем как…

Я так резко останавливаюсь, что Лиза громко икает.

Изабелла была той еще любительницей динамить. И у нее были именно такие серо-голубые глаза. А чем больше я разглядываю малышку, тем больше убеждаюсь, что они — на одно лицо. А еще Бель плохо говорила по-русски, потому что была итальянкой и училась на втором курсе нашего универа. Я все время поправлял ее школьные ошибки, а она все время морочила мне голову «не хочу» и «сегодня нельзя», а когда секс у нас все же случился, я понял, что пять недель ожидания и близко того не стоили.

И все это было прошлой зимой, как раз в конце февраля.

Но я ведь предохранялся.

— Так, Тигра, ну-ка давай кое-что проверим, — говорю я, перекладывая девочку обратно на диван. — Только договоримся: ты не будешь орать, пока я ищу твою мамочку.

Лица не моргая смотрит на меня и раздувает щеки, а я быстро приношу из комнаты ноут и устраиваюсь в кресле напротив дивана. Ребенок под присмотром, стоит поднять взгляд над крышкой девайса.

А ведь все было бы намного проще, если бы я сохранил номер телефона. Но, когда у тебя внешность Аполлона и женщины сами вешаются на шею, только дурак будет хранить номера тех, с кем не согласится даже на секс по старой памяти.

У Бель красивая фамилия — Тиссони. Так что найти ее страницу в социальной сети совсем не трудно. Вот она, королева инстаграма: длинные темные волосы, оливковая кожа, миндальный разрез глаз, пирсинг в пупке и задница не хуже, чем у Джей Ло. Только чуть поменьше.

Я открываю последнюю фотографию: Бель позирует на фоне дорогой блестящей тачки, явно где-то на автовыставке. Судя по шубке, фотографии зимняя, а выглядит итальянская динамщица совсем не как недавно родившая женщина. Хотя, сколько я их видел? Ни одной, кажется.

Но выдохнуть не успеваю, потому что взгляд падает на дату публикации, и внутри все до противного сжимается: седьмое марта. Блядь, седьмое марта! Для тусовщицы, которая спамила ленту своими селфи и фотографиями каждой выпитой чашки капучино, на год забросить инстаграм, все равно, что добровольно лечь в гроб!

Под строгим взглядом Тигры я снова и снова пытаюсь отыскать следы итальянки, но она словно канула в лету: ни следа. У нее точно была страница в фейсбуке, где она переписывалась со своими итальянскими подругами, но сейчас ее нет, а единственная ссылка, которую выкапываю из архива, ведет в пустоту.

Неужели, она?

Пытаюсь вспомнить, что я вообще о ней знаю, как познакомились, найти хоть какие-то ниточки. И ничего. Имя и фамилия, и что училась на международном. Но там простых смертных нет, тем более тех, которые одевают младенца в грязные тряпки.

Да ну его все!

Это вообще не мой ребенок, чего я так завелся.

— А твоя мама очень не умная женщина, — говорю Лизе, когда она снова начинает орать и приходится взять ее на руки. — Потому что только неумная женщина подбросит ребенка Марику Червинскому. У меня даже улитки из аквариума с рыбками разбежались.

Глава двадцать восьмая: Вера

— Максимум, чем я могу помочь — оформить временную опеку, — говорит женщина в службе опеки, куда мы с Мариком едем вместе с полицией, малышкой и парой натасканных адвокатов на следующее утро.

— Что? — переспрашивает Марик, но смотрит на меня, словно это я тут все знаю и вообще каждый день усыновляю детей.

— Временная опека до выявления обстоятельств, — поясняет работница службы. — Если ребенок действительно ваш, нужно будет…

— Не… — пытается протестовать Червинский, но я останавливаю его пинком под столом.

— Вот, — киваю на парочку адвокатов, — давайте найдем все вместе какой-то консенсус.

Ребенок не должен страдать от халатности своей матери, а ее отец, как вы видите, обеспеченный человек и имеет все возможности, чтобы обеспечить дочери комфорт, заботу и все необходимое. А через пару недель мы распишемся и у девочки будет полноценная здоровая семья.

И пока Червинский не начал городить огород, за руку силком вытягиваю его на улицу.

— Вера, это вообще не мой ребенок, — ворчит Марик. — Какой из меня отец?

— Думаю, хороший, раз не подложил девочку втихую под соседнюю дверь.

А ведь я об этом всю ночь думала, пока мы с Червинским, на пару изображая родителей, укачивали беспокойную малышку. И за все это время Марик ни разу не ругнулся, не устроил истерику, только наотрез отказался менять памперсы и в панике выскакивал прямо на лестничную клетку.

— Что? — Марик продолжает коситься на меня, словно ждет очередной подвох.

И в обще не зря, потому что я достаю из сумки пластиковый пакет, в котором у меня ушная палочка с образцом слюны Лизы. В конце концов, если оформлять ребенка, факт биологического отцовства будет иметь вес.

— Вот, — вкладываю пакетик в руку Марика, — подтвердишь, что отец, и все карты в руках.

— А если окажется, что она не моя?

Если честно, такое развитие событий не особо приходило мне в голову. Наверное, потому, что хочется верить в остатки человечности в голове и горе-мамаши: подкинуть ребенка лишь бы кому — это совсем уж… печально.

— Знаешь, Червинский, если вдруг она окажется не твоя, то мы ее удочерим.

Есть же в мире проведение, в конце концов. И если ребенок отказался у Марика под дверью именно в тот день, когда я решила стать его женой, значит, что-то в этом есть. Не котенок, не щеночек — маленький человечек.

Мои мысли о карме перебивать одетая в халат девушка, которая выносит орущую Лизу на крыльцо. У этой малышки точно папин характер — такая же вредная и голосистая, и такая же настырная, когда хочет добиться своего. А в данный момент она словно чувствует, что рядом Марик — заходится так, что становится страшного бордового цвета.

— Да что вы за звери! — басит Червинский, и чуть не силой забирает сверток.

Чудо — девочка за секунду замолкает, перестает изображать спеленатую змею и мило чмокает губами.

И лицо Марика становится горизонтальным от широченной улыбки.

— Тигра меня узнает! — громким шепотом сообщает он, а девушка в халате закатывает глаза.

В самом деле, какой мужчина назовет своего ребенка — Тигрой?

— А я вообще адская козочка, — мило улыбаюсь оторопелой девице.

— Тигра и Козочка, — подытоживает Червинский. — Напомни, невестушка, чтобы по пути в детский магазин заехали в ветеринарный и купил гламурный ошейник и полосатый слюнявчик.

— И намордник, — театрально хлопаю ресницами я.

— Зачем тебе намордник? — с невинным лицом переспрашивает Червинский.

Медовый месяц еще не начался, а у нас уже веселье.

По дороге в самый крупный магазин товаров для детей, я усердно грызу карандаш, пытаясь еще раз перечитать список первостепенных покупок и не упустить ничего важного. Марик изредка поглядывает мне через плечо, но благоразумно молчит. Не считая последних выходок, он вообще крайнее молчалив с утра и это настораживает, особенно в свете того, что обычно мне приходится прилагать усилия, чтобы закрыть ему рот.

Ладно, не верю, что я сама это делаю, но надо же как-то учиться разговаривать с будущим мужем. Особенно с оглядкой на то, что мы, очень может быть, скоро станем родителями.

— Что случилось? — Я закрываю блокнот, мысленно говорю себе «стоп», потому что мой список перевалил уже за сотню пунктов, и чтобы все это довезти нам придется заказывать не одну грузовую машину. — Ты с утра, как та Таня из детского стишка, только без мячика.

Марик делает странно-задумчивое лицо, а потом отмахивается от моего, вынуждена признать, не самого лучшего сравнения.

— Кажется… В общем, у меня есть мысль, кто может быть мамой Тигры.

— Червинский, прекрати называть ребенка Тигрой! Не все женщины в твоей жизни нуждаются в обидных прозвищах.

— Почему обидных? Ты слышала, как она рычит, когда ее сразу не хватают на руки? — Марик ежится, словно провел те пару часов не с беспомощным ребенком, а с мегалодоном. — И, между прочим, слово вполне хорошее. Еще скажи, что ты против быть моей адской козочкой.

Я искренне собираюсь покрыть его бестолковую голову самыми нелицеприятными словами, но вдруг понимаю, что мне приятно быть ЕГО адской козочкой. И ни капли это не обидно, а как-то почти по-домашнему, ласково.

— А у тебя уши покраснели, — деловито выдает Червинский и протягивает палец, чтобы показать где. — Кстати, женщина, я все еще жду.

Судя по тому, как он играет бровями, ждет он что-то очень важное и наверняка хвалебное.

— Господи, Червинский, не расстраивай меня. — Снова открываю блокнот и тут же закрываю опять. — Слушай, ты же не первый мужчина в моей жизни.

— Я как бы убедился, — немного хмурится Марик. — Но, знаешь, обычно женщины, с которыми я провожу ночь…

— … приносят тебе на порог младенца и записку с ошибками пятиклассницы? — подсказываю я. Еще не хватало выслушивать о его похождениях и хвалебных виршах. — У нас был секс, все было хорошо. Прости, но кубок «За выносливость» одноразовым сексом ты не заслужил.

— Все потому, что одна несносная женщина повернулась на бок и захрапела! — возмущается Марик, и резко тормозит на светофоре. — Первый раз встречаю женщину, которая засыпает после секса, как… какой-то мужик!

— Первый раз встречаю мужчину, которому нужны заверения в том, что его член хорошо откатал основную программу, — вроде как себе под нос, отвечаю я.

Хорошо, что у меня в блокноте пара визиток. Рисую карандашом круг, вписываю в центр «Мистер «Залетчик», наспех обрываю края и напевая марш победителей, кладу награду Червинскому в карман.

— Вот, Червинский, за ювелирную работу — дочка у тебя просто прелесть! А теперь рассказывай, что ты узнал о ее матери.

Глава двадцать девятая: Марик

Нет, я совершенно точно не из тех мужиков, которым каждый раз после секса нужны дифирамбы, пальма первенства и лавровый венок, но когда рядом — женщина твоей мечты, хочется хотя бы пару слов в духе «мне было хорошо!» или «ты лучший мужчина в моей жизни!». Просто чтобы я знал, что у нас и в постели полный порядок, а не только на ментальном уровне. То, что я с ней был просто на седьмом небе — это понятно, но ведь…

Блин, в общем, я снова старуха у разбитого корыта.

А что, если она симулировала? И нарочно сделала вид, что спит, чтобы не повторять это снова?

Мои бубенчики, которые за предыдущие дни успели выпочковаться и укрепиться на ветках, снова болезненно сжимаются, и я на всякий случай сжимаю колени. Угораздило же вляпаться в женщину, которую вообще не разгадать и не угадать, не понять, как японский ребус. Почему просто нельзя сказать, что и как, и мы вдвоем будем над этим работать!

Я не уважаю сомневающихся мужиков, терпеть не могу их вечные поиски проблем в себе, потому что и сам когда-то был таким же. Но стараниями Верочки, все мои остовы, все, на чем зиждется личность Марика Червинского, трещит и вот-вот лопнет, погребя меня под останками.

Теперь я знаю разницу между теми отношениями, что были у меня до адской козочки, и тем, что у нас сейчас.

— Я стал смертным, — задумчиво бормочу я, пока адская козочка под руку тянет меня в отдел детской мебели.

— Да-да, Червинский, а если тебя ткнуть, то потечет зеленая кровь. Как все-таки сложно с метросексуалами.

— Сама такая, — огрызаюсь я.

Но от обиды не остается и следа, когда Верочка, бросив меня, словно надоевшую игрушку, несется к белоснежной кроватке с балдахином из расшитого розовыми звездами шелка. Прыгает вокруг нее, словно шаман с потугами вызвать дождь, щупает, трогает, умиляется крохотными бантами на какой-то мягкой штуке по внутреннему периметру кроватки. Она такая… милая, что ноги сами несут меня следом.

— Ты очень трогательная, когда в роли мамочки, — обнимая ее сзади, шепчу я, но в ответ получаю по рукам.

— Червинский, ты в курсе, что лапаешь меня? — не особо сопротивляется Вера.

— Нет, адская козочка, ты трогательная, поэтому я тебя трогаю. И вообще…

Мое внимание перетягивает знакомая чья-то улыбка. Сбоку, в паре шагов от нас, стоит тело. Именно тело, потому что отсутствие интеллекта там просто во все лицо. Высокая, красивая, вся такая в косметике. В общем, то, мимо чего я бы никогда не прошел мимо. В прошлой жизни.

Пока Вера идет в сторону каких-то тумбочек, красотка уже тут как тут — боком в мою сторону. И улыбается еще шире. С такими зубами самое милое дело рекламировать стоматологию, я бы точно повелся. Но только на зубы.

— Привет, — улыбается красавица, но я отвечаю молчаливым кивком.

Сейчас она скажет какую-то глупость, потом сама же над ней посмеется, скажет, что не могла против мимо моего загара или чего-то в таком духе, а потом всучит свой номер. Я такую породу знаю очень хорошо.

Все-таки, общение с умной стервой кардинально меняет взгляд на мир. Это все равно, что после спортивной «сушки» дорваться до хорошо прожаренного свиного стейка: перестаешь понимать, как мог столько дней жрать только овсянку.

— Моя подруга родила пару дней назад, — продолжает сверкать улыбкой Овсянка. — Все маленькие дети похожи на пупырчиков, правда?

— Пупырчиков? — переспрашиваю я.

Овсянка смеется заранее подготовленным грудным смехом и тут из-за кулис выходит моя адская козочка.

С клюшкой.

Я даже моргаю от неожиданности, потому что в отделе с кроватками и колясками вроде как неоткуда взяться холодному оружию массового поражения. А, впрочем, это же помощница Клеймана: она натаскана доставать что угодно откуда угодно. Еще одна причина, по которой мне лучше не показываться на глаза Антону в ближайшие дни. За новость о том, что я собираюсь забрать его сокровище, он меня закопает прямо в бетон.

— Вроде грибной дождь обещали на следующей неделе, а поганки уже на каждом шагу, — так и сыплет лучами «добра» мое солнышко, опираясь на клюшку с видом человека, который точно знает, как побольнее пустить этот инструмент в дело. — Ох не печаль меня, Червинский.

Ну вот как ей сказать, что я тут просто починял примус и вообще не при делах?

— Значит так, грибница, раз твоему биологическому виду мозги не положены, придется быть снисходительнее и пояснить на пальцах. Что, по-твоему, мужчина делает в отделе детской мебели? Тешит свой тайный фетиш о быстром сексе беременной?

Овсянка просто в ступоре. Она даже не понимает, что происходит, потому что ее мозг, увы, не приспособлен обрабатывать такой поток информации, а уж тонкую иронию она вообще не распознает.

— Ладно, попробую еще проще, — печально вздыхает Верочка.

Именно та «Верочка», от которой у меня в свое время кровь стыла в жилах и которая теперь медленно, но уверенно становится смыслом моей жизни.

— Снимать мужика в детском магазине, это все равно, что угонять машину без колес.

— Мы просто разговаривали, — пытается отбиваться Овсянка.

— Вот к чему приводит халатное отношение к окружающей среде и огромный поток химикатов, который заводы сливают в реки. — Моя адская козочка подпирает кулаком щеку. — Грибы научились разговаривать. Пойдем, Червинский, пока этот мутант не сожрал твой мозг.

Сейчас, когда ее острый язык и отсутствие комплексов работают на меня, я готов рукоплескать ее этой… наглости что ли. Отсутствию комплексов, умению говорить то, что думает и поступать так, как хочет. Словно у нее пожизненное разрешение от Самого Главного — говорить людям в глаза, что они дураки, если они действительно дураки.

Завидую по-черному.

Когда-тои я пытался быть собой, говорить только то, что думаю, но все это привело лишь к тому, что Марк Червинский надолго оброс имиджем «неудачника, не умеющего подкатывать к девушкам». Справедливости ради, что-то подобное случилось почти со всеми моими приятелями, потому что в наше время, девушек, готовых слышать правду вместе показательной игры мускулами — меньше, чем прилетающих из космоса осколков метеоритов.

— Червинский, что с тобой не так? — Верочка под руку утаскивает меня в отдел с детскими вещами. — Почему вокруг тебя вечно… какие-то умалишенные?

— Например, ты? — подмигиваю я.

Адская козочка берет с полки упаковку с чем-то, похожим на детские валенки, и делает вид, что собирается использовать их на мне вместо кляпа.

— Я имею ввиду, что ты вот этим всем, — она выразительно проводит по мне взглядом сверху до низу, — притягиваешь определенный сорт женщин. Тех, которые у которых на странице в инсте одно сплошное селфи а ля «Я — тупая уточка».

Я снова вспоминаю о пропавшей Бель, и у меня снова зудит где-то в районе копчика.

— Ты не пробовал… ну, не знаю… Усложнять критерии поиска? Начать смотреть не только на то, что снаружи, но иногда и во внутренний мир?

— Хочешь сказать, что я притягиваю пустышек потому что сам — пустышка?

— Хочу сказать, что чтобы поймать золотую рыбку, нужно поменять наживку.

— Так я уже поймал, — подмигиваю ей. — Кажется, на фото голой задницы, но ради чистоты эксперимента могу прочитать наизусть Лермонтова.

Адская козочка делает огромные глаза, но стоит мне открыть рот — выразительно машет руками.

— Верю, что в тебе есть скрытые таланты, — говорит так, словно только что я чем-то очень сильно ее обидел. — Поэтому, когда в следующий раз будешь искать себе спутницу на всю жизнь, попробуй пользоваться не только мускулами.

Что значит «в следующий раз»?

Я пялюсь на спину Веры, пока она увлеченно складывает в корзину для покупок детские вещи и, кажется, уже вообще забыла о моем существовании. Так, нам точно нужно еще разок обо всем поговорить, потому что моя со всех сторон гениальная невестушка, тупит в самых простых вещах. И разговор лучше не откалывать на потом, пока ее дурная мысль не обросла комом таких же дурных, высосанных из пальца «фактов».

Но телефон в моем кармане оживает и на экране высвечивается незнакомый номер.

— Да? — резко отвечаю я. Если это не что-то важное — точно буду ругаться матом, потому что время, пока разговор с Верой еще будет актуальным, безнадежно тает, а сама Молька как раз уверенно топает в следующий отдел. Кажется, с разными детскими девайсами.

— Марик? — слышу на том конце связи ломаную русскую речь.

— Я слушаю. Кто это? — Широким шагом иду за Верочкой, уже мысленно готовясь послать собеседницу на все четыре стороны.

— Это… Изабель.

— Бель? — Поверить не могу, что в жизни бывают такие совпадения. Не могу — и не верю.

— Елизавета у тебя? Я хочу забрать ее!

А вот это уже точно очень херовый мультик.

Глава тридцатая: Вера

Есть две вещи, которые нельзя изменить, хоть в книгах и всяких «ванильных» сериалах телезрительниц любят убеждать в обратном.

Нельзя перевоспитать человека после двадцати пяти. Я бы даже сказала, что это крайне проблематично уже после двадцати, но парочку случаев знаю лично, поэтому моя личная шкала «невозврата» начинается именно с первого «четвертака». Не бывает так, чтобы лентяй вдруг стал тружеником, не может случиться, что бесхозяйственная женщина вдруг полюбит варить борщи и лепить всякие крендели.

Второе «не» — это отношение к жизни. Бабники не становятся верными мужьями, тусовщицы не превращаются в показательных мамаш. Вероятно, где-то во вселенной существуют примеры обратного, разбивающие наголо мою теорию, но пока я не встретила доказательств, буду считать это аксиомой.

Марик — он словно магнит для девушек типа Поганки. Они всегда будут рядом, всегда будут виться вокруг, потому что красивый успешный мужчина — он круче, чем гигантский магнит. И рано или поздно, когда у него закончиться флер выдуманной влюбленности, он окинет взглядом вот такой же длинноногий пустой мозг, и решит: «А почему бы и нет?» И наша «сказка» о том, как Красавчик влюбился в Бабу Ягу быстро закончится. И я снова, как тогда с Егором, буду сидеть и думать: почему я позволила сделать с собой все это, хоть знала, что ничем хорошим наши отношения не закончатся?

В общем, пока я выбираю вещи для Лизы, в голове крутится только одна мысль: нужно держаться от Червинского на расстоянии. Замуж — так замуж, но после развода (который обязательно случится, потому что есть Правило номер два) у меня ничего нигде не ёкнет.

И родители, наконец, перестанут гнать меня замуж, потому что тогда у меня появится железное оправдание: «Я там уже была и мне не понравилось».

Но все равно как-то грустно.

Словно нарочно вступить в «лужу» клопов-солдатиков.

Ну и потом: кто-то же должен научить Червинского обращению с ребенком, раз его основной контингент умеет только стряхивать остатки пудры с пуховки.

Я поворачиваюсь, чтобы прихватить еще один комбинезон, и натыкаюсь на Червинского, равномерно покрытого белыми пятнами поверх загара. Он что-то говорит в трубку, и я замечаю, как нервно бьет себя по карманам пальто, словно ищет сигарету. Он же вроде не курит? Что снова случилось?

Подхожу ближе и вопросительно приподнимаю брови.

А еще говорят, что это женщины вечно во что-то вляпываются.

— Дай угадаю, — говорю я, когда Червинский прячет телефон в карман. — Объявилась «яжемать»?

— Откуда ты…? — Марик, согласно кивая, морщит лоб.

— Давай на нее заявим, а? — злорадствую я. — Жаль, у нас не практикую кастрацию в качестве наказания вот таким Кукушкам.

— Вера, — Марик еще больше хмурится, — Изабеель говорит, что у нее украли ребенка.

«Просто Мария» на выезде.

— Ну и до чего вы договорились? Свадьба, семья и детей полная варежка?

А вот сейчас я действительно злюсь. Как подумаю, что там за Изабель в слезах и обиженных соплях — хочется сграбастать Марика в охапку и унести куда-то… на Аляску, где женщины похожи на Белых медведей. Ладно, не все, но на них столько одежды, что и не разобрать. А то сначала Поганки с неба падают, потому какие-то девы, с именами принцесс, а мы с Червинским еще даже не начали превращаться в уставшую друг от друга семейную парочку. И пока еще мне совсем не все равно, какие длинные ноги вышагнут на него из-за горизонта.

— Она попросила встретиться и отвести ее к дочери. Сказала, что написала заявление о похищении сразу же, как поняла, что девочки нет.

— Ну, если написала, то найти его не проблема. — Кстати, возможно, пока мы тут собираем приданное для кукушонка, полиция уже сопоставила найденыша и заявление о похищении. — Ладно, поехали посмотрим на эту твою «яжемать».

Понятное дело, что коляску и кроватку, и всякую мебель оставляем, но вещи для Лизы берем. На всякий случай.

А когда через полчаса заходим в кафе, где Кукушка назначила встречу, я вижу перед собой… ну, Барбару Палвин, как минимум[1]. В слезах, с запухшими глазами и без намека на макияж, она все равно выглядит так, что хоть сейчас на обложку журнала.

И, конечно, тут же падает Марику на грудь, что-то очень сбивчиво тараторя на итальянском.

Прямо воссоединение Ромео и Джульетты: двадцать лет спустя. Только Джульетте лет двадцать максимум.

[1] Барбара Палвин — модель и один из «ангелов» бренда элитного женского белья «Victoria's Secret» Марик, нужно отдать ему должное, старательно отдирает от себя этот прекрасный, как солнце, кусок скотча и на всякий случай какое-то время силой удерживает на вытянутых руках, потому что ревущую итальянку тянет к нему, словно намагниченную. А я смотрю на эту немую сцену и пытаюсь предугадать, какой вариант развития событий нам сейчас разыграют. Нет, я, конечно, не зараза и не стерва, и в любом споре всегда на стороне женщин, но иногда сама природа подсказывает характерной болью в заднице: готовься, подруга. Сейчас тебя будут грамотно разводить, не теряй бдительность!

В общем, когда становится понятно, что добровольно эта истерика стихнет еще не скоро, я волнорезом становлюсь между этими двумя. Потом главное не забыть напомнить Червинскому, что он должен мне за отчаянную отвагу, потому что итальянки — те еще любительницы пускать в ход не только сопли, но и ногти на пару с зубами.

— Так, предлагаю всем успокоиться, — говорю я именно тем тоном, который не раз выручал меня, когда офис Клеймана испытывала на прочность очередная обманутая жена.

Это почти тоже самое, что итальянка, но еще и со встроенной функцией «убийственного взгляда». — Давайте сядем за стол, выдохнем и попробуем поговорить без эмоций.

— Кто она? — спрашивает итальянка, разглядывая меня так, словно перед ней какое-то насекомое. — Почему она говорит?

— Надеюсь, Червинский, твое сопливое прошлое просто неверно использует падежи, потому что я как никогда близка к тому, чтобы превратить чье-то хорошенькое личико в повод носить маску двадцать пять часов в сутки.

Марик кое-как усаживает девицу за стол, а сам садиться напротив и за руку усаживает меня рядом, бедро к бедру. Итальянка разглядывает нас пару мгновений, но как только замечает, что под моим пристальным наблюдением, снова переводит взгляд на Марика.

Как будто меня тут и нет.

— Бель, знакомься, это — вера, моя невеста. У нас свадьба через пару недель.

Марик берет меня за руку, а я, как бы невзначай, выкладываю наши руки так, чтобы Артистка погорелого театра во сей красе рассмотрела мое кольцо. Чем раньше она поймет, что тут ей ловить нечего по крайней мере в ближайшее время), тем лучше для всех нас. Потому что, хоть у нас с Червинским все странно и непонятно, по крайней мере сейчас он со мной и я не собираюсь уступать его какой-то Кукушке.

— Изабель, — представляется она, мазнув по мне все тем же непонимающим взглядом.

Видимо в ее картине мире, все должно быть по правилам и законам природы: красавчики влюбляются только в красавиц. А я, хоть и не комплексую по поводу своей внешности, все же не дотягиваю до личика «ангела Виктории-сикрет». — Елизавета у тебя? Ты ведь не отдал ее… никуда?

Марик открывает рот, но я успеваю лягнуть его под столом и заглушаю недовольный вздох громким встречным вопросом:

— Изабель, а с чего ты взяла, что твоя дочь — у Марика?

— Наша дочь, — поправляет она.

— Это еще доказать нужно, — не тушуюсь я. Ох уж эти мне мамаши-потеряшки: только что рыдала по ребенку, а теперь готова глотку порвать, доказывая, что он — из с Червинским плод любви. Причем грубо и топорно. И это тоже странно, потому что если история с похищенным подкидышем — ее рук дело, то все это можно было сделать куда изящнее. А не вот так — почти сразу выдавать свои очень недвусмысленные планы.

— Марик, что она говорит? — снова заводит старую пластинку итальянка, но Червинский играет в моей команде и просит ответить на вопрос, потому что его он тоже очень интересует. Кукушка берет салфетку и начинает энергично вытирать нижние веки, хоть слез там нет и в помине. — Моя подруга, Наташа, сделала это.

— Вот что за время, — «возмущаюсь» я. — В мою молодость подруги просили блеск для губ.

— Молька, — наклоняется к моему уху Марик, — если ты будешь так очаровательно иронизировать в ответ на каждую ее фразу, то я точно утащу тебя в туалет и совсем не для того, чтобы поговорить по душам.

Все-таки он засранец, потому что от этого хриплого баритона у меня в голове становится странно облако от разноцветного тумана, а выводок личных чертей требует продолжить нарываться, чтобы получить обещанный «душевный не_душевный разговор».

Но надо разобраться с итальянкой, пока она не переусердствовала и не поверила сама себе.

Глава тридцать первая: Вера

— Когда я узнала, что беременна, мы уже давно были не вместе и я хотела тревожить тебя, — начинает свою историю Кукушка.

Если она и дальше будет говорить таким же полуживым голосом, я просплю кульминацию и развязку, так что на всякий случай усаживаюсь в максимально неудобную позу и делаю большой глоток кофе.

— Но я хотела ребенка, — всхлипывает Изабель. — Марик, ты знаешь, что семья всегда очень много для меня значила. — Судя по выражению лица Червинского, тут Кукушка ничего не приукрасила. — Но мой отец — ревностный католик: как только узнал о том, что у меня будет ребенок без законного мужа — лишил меня денег и поддержки, и потребовал, чтобы я сделала аборт. Я отказалась, потому что любила малыша с тех пор, как узнала, что во мне поселилась новая жизнь!

Я правда очень стараюсь не зевать, но уже сейчас эта история от идо нашпигована банальностями и шаблонами. Словно однажды это чудо природы село читать тупой дамский романчик, а потом вдруг подумала: а почему бы и мне так не сделать?

— Так я осталась совсем одна: в пустой стране, без возможности оплачивать учебу и без денег, чтобы снять жилье. Я пыталась найти работу, но без образования меня взяли только на кухню, мойщицей. С трудом сводила концы и концы.

— Концы с концами, — поправляю я, и на этот раз уже Марик топчется по моей ноге.

Чтобы я не слишком терзала бедное небесное создание.

— Так я познакомилась с Наташей. — Изабель, не обращая внимания не мои слова, продолжает развес лапши. — Она работала на выдаче и искала соседку по комнате. Мы стали жить вместе. Я рассказала о том, кто отец ребенка и что я не хочу привлекать его к воспитанию, потому что гордая и не хочу обременять мужчину нежеланным ребенком.

— И великодушная Наташа просто не могла пройти мио такой несправедливости, поэтому решила стать вестником правосудия.

— Вера, я же серьезно говорил насчет «уединения», — еще более низким голосом напоминает Червинский, и на этот раз у меня приятно теплеет в области затылка. — Еще пара словечек — и, обещаю, завтра ты просто не сможешь сидеть.

Надо бы напомнить ему об этом обещании в более подходящей остановке.

А пока подпираю щеку кулаком и снова пытаюсь делать вид, что хотя бы что-то в этой сказке похоже на реальную историю.

— Она говорила, что я должна найти тебя и обязательно рассказать о ребенке, что ты обеспеченный мужчина и можешь позаботиться о нас с Елизаветой, но я отказалась и просила ее не вмешиваться в твою жизнь. А когда неделю назад меня уволили из кафе, и я оказалась без денег с малышкой на руках, Наташа сказала, что либо я сама найду тебя, либо это сделает она.

Кукушка снова вытирает несуществующие слезы, а потом выразительно втягивает капучино через трубочку, как будто это самое вкусное, что она ела за последние дни.

Правда, если уж на то пошло, одета итальянка в самом деле скудно: это даже не сток, а что-то мешковатое, что явно не по размеру и уже кем-то ношеное, причем лет сто назад.

Но я лучше откушу язык, чем озвучу выводы вслух, чтобы эта аферистка думала, будто кто-то здесь может повестись на ее маскарад. В наше время «секонд-хендов» на каждом углу, одеться бомжом — дело пяти минут и тысячи рублей.

— Пару дней назад я очень сильно отравилась, у меня держалась высокая температура, и я попросила Наташу присмотреть за Елизаветой. Крепко уснула, а когда проснулась, то моей дочери… уже не было!

Снова град слез и удачная попытка схватить Марика за руки. Если она и дальше будет так же лихо подсекать, то у меня уведут жениха прямо из-под носа.

К счастью, Марик сам освобождает руки, и нарочно придвигается плотнее к моему бедру.

— Так это Наташа сказала тебе, куда и кому отнесла Лизу? — уточняет Марик.

— Нет, Наташа куда-то пропала! — энергично мотает головой итальянка. — Ее вещей нет, и она не отвечает на звонки. Но когда я поняла, что Елизаветы нет, то у меня словно… сделалось темно в голове!

— Разум помутился, — снова исправляю я.

— Я написала заявление в полицию, а потом подумала, что Наташа могла просто отнести ребенка тебе. — Темные и влажные, как у лани глаза, смотрят на Червинского с благоговением, словно от него зависит — жить ей или умереть. — Поэтому позвонила. Я просто хочу вернуть свою дочь, мне ничего не нужно! Я хорошая мать!

— Без работы и без денег, — обозначаю самое малое, что уже развенчивает ее образ.

— Она у тебя?! — вдруг начинает голосить Кукушка, пытаясь то ли перетянуть на себя Марика, то ли вскарабкаться на стол. — Я хочу видеть дочь! Где она?! Я умираю без нее!

Мое сердце болит!

Я качаю головой, прикладываю ладонь ко лбу, изображая тех чуваков с демотиваторов «фейспалма» и замогильным голосом говорю:

— Проверь чек, Червинский: сто процентов тебе всучили бесплатных клоунов к десерту.

Одно я вынуждена признать со всей ответственностью: девушка явно хорошо подготовилась. Не будь у Червинского тяжелой артиллерии в моем лице, она бы давно развела его этими трагическими слезами и большими печальными глазами. Не зря же она даже сейчас, пытаясь повиснуть на локте Марика, нет-нет — да и посмотрит в мою сторону. Как одна актриса всегда оценивает игру другой, мы хорошо понимаем друг друга.

На самом деле, у моего поведения есть цель, хоть высмеивать этот цирк мне искренне понравилось. Когда-то вычитала уже и не вспомню где, что лучший способ вывести человека на его истинные эмоции — выгнать его из зоны комфорта. Аферисты, которые разводят несчастных пенсионеров, разыгрывая перед ними заранее спланированный сценарий, явно забудут реплики по списку, если после милой бабульки на порог выйдет зловредный дедок с охотничьим ружьем. С итальянкой все то же самое: она видит, что ее спектакль на грани краха, начинает нервничать, пытаться что-то исправить и, в итоге, совершает ошибки. Вот, например, одна из самых главных — она уже нее смогла скрыть, что оценивает мою реакцию. Какая мать, потерявшая ребенка, будто заморачиваться такой чушью, как мнение совершенно незнакомой ей тетки? Я бы точно всех слала лесом и перегрызла глотку любому, кто хоть на минуту задержит меня вдали от малыша.

С другой стороны…

У Марика звонит телефон и после короткого скупого разговора, Червинский наклоняется к моему уху и шепотом говорит:

— Заявление о похищении действительно есть.

Не то, чтобы это такая уж неожиданность, но я была уверена, что отсутствие заявления будет самым лучшим способом поймать аферистку на лжи. Интересно, на что она рассчитывала, когда придумывала историю с похищением? Что Червинский вдруг воспылает родительскими чувствами и осыплет дитятко баснословными богатствами и колясками от «Феррари»? Дитятко и его маму, само собой. Но ради этого достаточно было просто с ним встретиться.

Тут что-то другое.

— Я хочу видеть дочь! — упрямо, как заведенная, повторяет итальянка, цепляясь в Марика, словно клещ. У нее и руки очень характерные: тонкие, сухие, с шишковатыми суставами, потому что на них реально почти нет мяса. — Отвези меня к ней.

Марик поглядывает в мою сторону с немым вопросом во взгляде, но на этот раз я просто пожимаю плечами. Его это ребенок или нет — еще предстоит выяснить, как и вывести на чистую воду эту драматическую Кукушку. Но ребенок-то тут причем? Девочка не виновата, что ее угораздило родиться не у той матери. Главное, что будет потом. А раз судьба забросила ее к нам с Червинским, значит, мы не имеем права от нее отвернуться.

Как в свое время от меня не отвернулись мои родители.

Я быстро отгоняю эти мысли, распрямляю спину и выхожу на сцену уже в новом амплуа.

Внезапность — наше все. Пока Кукушка будет пытаться угадать, что у меня на уме, я зайду через черный ход и взломаю ее мозги.

— Ну раз так, предлагаю уладить все дела с ребенком и вернуть Лизу ее матери.

Итальянка хлопает глазами, настороженно кивает.

Посмотрим, что ты будешь делать теперь, когда получишь ровно то, чего «хочешь».

Ведь взяв дочь на руки, эта прошмандовка должна будет срочно запустить следующую часть плана, под названием — «Приватизация Червинского и всех его капиталов».

Глава тридцать вторая: Вера

Пока мы занимаемся полицией и оформлением-переоформлением документов, я, между делом, собираю недостающие кусочки мозаики.

Записку с ошибками Наташа написала нарочно, чтобы выглядело так, будто это сделала Изабель.

Изабель было так плохо после отравления, что она выпила «много разных таблеток», которые тоже дала Наташа, поэтому так крепко уснула.

А еще — это Кукушка рассказывает без моих вопросов, добровольно — Наташа взяла все их деньги, которые они откладывали для оплаты аренды, и это кукушка узнала тоже только утром.

Не подруга, а просто стерва. Которая крадет последние крохи, но при этом из лучших побуждений крадет ребенка, чтобы устроить девочке незабываемую встречу с отцом.

— Интересно, — нарочно как бы себе под нос, но вслух размышляю я. — А если бы Червинского не было дома? Дом элитный, жильцы часто разъезжаются в теплые или холодные страны. Девочка могла просто замерзнуть насмерть.

— Елизавета родилась под счастливой звездой, — одухотворенно говорит Кукушка, и смотрит на Марика глазами кающейся грешницы. — Я всегда знала, что между ними есть духовная связь.

— Выложенная хрустящими купюрами, — снова себе под нос комментирую я.

Если очень коротко, то разбирательства с девочкой тянутся до самого позднего вечера.

Хуже всего решить вопрос с полицией, у которых тоже есть о чем расспросить «убитую горем мать». Но в итоге Марику приходиться вмешаться, потому что звучит фраза о том, что может быть целесообразнее оставить девочку под присмотром в специализированном учреждении. С поддержкой адвокатов, Лицу передают матери, а пока она рыдает от счастливой встречи, мы с Червинским стоим в стороне, и я пытаюсь понять странные чувства внутри меня. Теплые, уютные и… небезопасные.

— Если эта девочка — моя дочь, — как-то очень странно басит Марик, — я же себе не прощу, что она будет в казенных застенках и всяких латаных, штопаных вещах. А если не моя…

Ребенок-то все равно не виноват?

Вот, теперь я понимаю, что это за чувство.

Я пододвигаюсь к нему ближе, поудобнее хватаюсь за его пальто и становлюсь на цыпочки, чтобы чмокнуть в колючую щеку. На губах остается прохладных вкус лосьона после бритья, и хоть обычно меня тянет поскорее вытереть рот, в этот раз даже как-то приятно.

— Знаешь, Червинский, я тобой горжусь, — добавляю к поцелую, но тут же отдвигаюсь, когда Марик пытается сграбастать меня в охапку. У него вечно какие-то очень неандертальские замашки: таскать на руках, обнимать, чтобы мясо из всех щелей. — Но это не повод распускать руки.

— Мы занимались сексом, адская козочка, это более, чем повод делать с тобой все, что захочу. Это не считая нашей висящей на носу свадьбы.

— Пока что на носу у тебя висит перспектива стать папашей, — напоминаю я.

Изабель сходит с крыльца и прямой наводкой, словно снаряд, движется в нашу сторону.

Что ж, ребенка она держит так себе, но за пару недель даже я вряд ли стала бы образцовой матерью.

— Отвези нас домой, пожалуйста, — просит совсем уж убитым голосом. — У меня нет денег на такси.

Странная просьба: человек только что своими руками вынул тебя из задницы, а ты просишь подвезти тебя домой, словно он уже всем объявил, что ему плевать, как ты будешь добираться по морозу в легком пальто. А то, что не вяжется с правдой, скорее всего — чистой воды обман.

Но на этот раз я силой заставляю себя молчать: пусть играет акт второй.

О том, к чему была эта просьба, я понимаю еще до того, как мы переступаем порог ее квартиры. Один подъезд, исписанный похабной руганью, забитый странными личностями наркоманского вида, вызывает стойкое желание бежать отсюда на всех парах.

А когда мы входит внутрь, первое, что бросается в глаза — жуткий хлам. Полная мойка посуды, шкаф с одной дверцей, разбросанные тут и там вещи. Детский угол обустроен почище, но это только на фоне общего бардака.

Когда я вижу с каким ужасом Марик смотрит на все это, невольно вспоминаю свои студенческие годы и общагу, где я честно пыталась жить несмотря на то, что из родительской квартиры меня никто не гнал. У меня тоже было именно такое выражение лица, когда я увидела натянутые поперек комнат и коридоров бельевые веревки, посуду с «фигурными трещинами» и разнокалиберных тараканов, которые ходили вокруг, словно у себя дома.

Меня хватило ровно на неделю, после чего я сбежала в тихий и чистый родительский уют.

И дала себе обещание: как бы тяжело ни было как бы я не уставала на работе — у меня в квартире всегда будет чистота и порядок. И никаких усатых товарищей.

Место, где живет Изабель, вообще невозможно назвать пригодным для жилья.

Тем более нереально представить, как здесь может находиться ребенок.

И когда Марик спокойно, но жестко говорит, что «девочку в сраче он не оставит», я понимаю, к чему была просьба подвезти. Кукушка боялась, что Червинский оставит все как есть до выяснения отцовства, и вместо шикарной квартиры с дизайнерским ремонтом, она и дальше будет куковать в этом бардаке.

— Ты не заберешь у меня дочь. — Итальянка прижимает девочку к себе, и отступает с видом стоящей на смерть волчицы. Только вот на этот раз играет прескверно.

— Тогда вы поедете обе, — так же спокойно бросает Червинский.

Вуаля.

Дело сделано: итальянка хотела просочиться в дом — она в него просочилась. И мне даже придраться не к чему потому что, даже если подключать социальные службы, все это может привести к тому, что ребенка заберут у матери, но не отдадут нам. Одно дело — выбивать опеку над подкидышем, и совсем другое — над ребенком, у которого есть законная мама. Пусть и безалаберная.

Но кое-чего эта аферистка точно не учла. И мне крайне приятно снова выйти на сцену в своем любимом амплуа Верочки-людоедки, поэтому я становлюсь рядом с Мариком, беру его под руку и совершенно ангельским тоном с милой улыбкой в придачу, сообщаю:

— Я так рада, чтоб теперь мы будем жить вчетвером.

Лицо Кукушки перекашивает набок и это — лучший приз за все нервотрепки сегодняшнего дня.

Как я люблю обламывать бестолковых красоток — кто бы знал!

Излишним будет описывать выражение ее лица, но оно просто идеально описывает лисью морду, которая в последний момент зазевалась и выпустила из лап жирную куропатку.

Триумф медленно стекает ей за воротник, и под ним хорошо видно разочарование, от которого лицо красотки становится зеленым, как у болотной кикиморы. Хотя, нет, кикиморы — крайне симпатичные тетки, зловредные, но веселые и что-то не помню сказок, где они подкидывают своих детей потенциальным жертвам в мужья. И даже Шрека обижать не хочется.

В общем, итальянка просто зеленеет: по-змеиному сбрасывает шкуру, под которой есть хоть что-то живое и настоящее.

Правда, все это длится лишь несколько секунд и, конечно, проскальзывает мимо Марика, потому что пока я разыгрываю спектакль, мой жених снова превращается в самого верного зрителя, и разве что не растекается в довольной улыбке.

— Мне не нужны подачки, — вдруг заявляет Кукушка. — Я никуда не поеду.

— Что значит «никуда не поедешь»? — переспрашивает Червинский. — Нет, не так. А кто сказал, что меня вообще интересует твое мнение? Я забираю ребенка, а ты едешь только в качестве прицепа, потому что пока…

Я крепко щипаю его за внутреннюю часть локтя, и Марик морщится, поворачиваясь в мою сторону с немым вопросом. Никак с ним каши не сварить. Не умеет держать тузы в рукаве, но при этом отлично справляется с работой. Даже интересно, как ему это удается.

Не на одной же сумасшедшей харизме он выбивает каждую удачную сделку?

— Марик хочет сказать, что у тебя нет выбора, — елейным тоном подхватываю я. — Завтра здесь будут люди из социальной службы, и ты потеряешь ребенка, потому что невооруженным взглядом видно, что эта конюшня не пригодна для проживания. И тем более не подходит для маленького ребенка. Ты потеряешь дочь из-за гордости?

Это еще один хитрый ход. Если она и дальше будет упираться, то это станет еще одной монетой в копилку ее «истиной и бескорыстной материнской любви». Если на кону жизнь и удобства твоего ребенка — о гордости будешь думать в последнюю очередь. Я бы точно не думала вообще.

— Ты же не станешь забирать у меня ребенка? — накидывается на Марика итальянка. — Никто не отвезет меня в лес?

— Что за хрень ты несешь? — Червинский запросто отбирает у нее сверток с ребенком, и девица громко шипит, словно змея под подошвой. — Я подержу Лизу. Тебе явно лучше прийти в себя, прежде чем брать ребенка на руки.

Ну надо же.

Сегодня мой будущий муж просто полон сюрпризов. В особенности тех, которые раскрывают его с самых неожиданных сторон. Кто бы мог подумать, что под шкурой насмешника и гуляки, есть вполне человеческие эмоции, и слово «ответственность» ему тоже не чуждо.

Глава тридцать третья: Марик

Пока мы едем домой, я даю себе мысленное общение больше никогда не связываться с сомнительными женщинами, хранить верность моей Мольке и быть образцовым мужем.

Как мой отец. В коне концов, именно моя семья всегда была примером того, что я хотел бы для себя в том далеком будущем, где решусь остепениться и стать примерным семьянином. Правда, заглядывать так далеко я думал не раньше, чем лет в сорок, но когда на голову в один день падает ребенок и огромная ошибка прошлого, поневоле начнешь пересматривать приоритеты.

Но самое неприятное — мой дом больше не моя крепость. Я нормально мирился с присутствием Веры и даже радовался тому, что она перевезла ко мне часть вещей, но присутствие Изабель слегка… раздражает. Мягко говоря. Потому что когда она переступает порог, первое, что мне хочется сделать — громко выматериться, потому что она даже не снимает обувь, вытаптывая мой белоснежный ковролин. Между прочим, я тот еще зануда, когда дело касается чистоты.

— Может ты… — пытаюсь вставить своих пять копеек, но Верочка справляется намного лучше.

Становится на пути грязнули, уперев кулаки в бедра, и выразительно смотрит на ее обувь.

Бель пытается обойти ее, но Молька умеет становиться безразмерной, когда хочется — я успел убедиться в этом на собственном опыте.

— Знаешь, красавица, даже свиньи не гадят там, где спят, — улыбается Вера, оттесняя соперницу обратно к двери. — Или, конечно, можешь проявить характер и заночевать на коврике. Мы с Мариком не против, если тебе здесь будет комфортно. В любом случае, даже уголок около обувной полки чище, чем помойка, в которой ты жила с маленьким ребенком.

А ведь мы не пробыли в одних стенах и пары минут.

Если эти кошки сцепяться — одной из них точно придется вызывать ветеринара.

Бель нарочно медленно снимает обувь, а потом так же медленно снимает верхнюю одежду. Даже спрашивает, может ли помыть руки и принять ванну. Я жестами показываю, где и что, и мы с Верой переглядываемся, когда она скрывается за дверью.

— Я не правильная женщина, наверное, но чихать мне было бы на то, как выглядят мои волосы, пока я понятия не имею, где и в чем будет спать мой ребенок.

Вера забирает у меня малышку и начинает ворковать с ней, потому что девочка уже открыла глаза и смотрит на мою адскую козочку как мне кажется, с любопытством. Или это слишком рано для двухнедельного младенца?

— Завтра придется ехать за мебелью, — говорит Вера, распеленывая девочку.

Когда моих ноздрей касается знакомый «аромат», я ретируюсь в дальний угол комнаты.

Вера быстро снимает подгузник, вытирает девочку салфетками и заявляет:

— Вынеси это в мусор, Червинский.

— Ты издеваешься? Я лучше поцелую Чужого, чем притронусь… к этому.

Вера вздыхает, быстро заканчивает с Лизой и передает мне девочку, чтобы через секунду подсунуть под нос грязный детский подгузник. Наверное, когда святой Сульпиций плевал на Сатану[1], у последнего было такое же жалкое и полное отчаяния лицо, как у меня сейчас.

— Червинский, завтра я поеду покупать малышке кроватку и прочую мебель, а ты останешься здесь, потому что кто-то должен присматривать за мамашей, чтобы она не натворила дел. И тебе придется переодевать девочку самому. Я, знаешь ли, сомневаюсь, что она умеет это делать.

— Ну как-то же она справлялась с ней пару недель, — неуверенно говорю я.

— Ты забываешь о Наташе.

— Я вообще не думаю, что она существует.

Вера забирает ребенка и теснит меня к выходу, посмеиваясь над тем, что я несу подгузник перед собой на вытянутой руке.

— Знаешь что, адская козочка, — я переступаю порог, — не все мужчины умирают от умиления на детские… неожиданности.

А про себя добавляю, что пока совсем не уверен, что это вообще «неожиданности» моего ребенка.

Сказать, что ночь проходит плохо — значит, не сказать ничего.

Бель и девочка разместились в третьей комнате, где обычно ночуют мои друзья, когда остаются после наших холостяцких посиделок. Мы с Верой в моей спальне через стенку, и примерно через час начинается сущий кошмар, потому Лиза громко плачет, а в ответ на ее крик нет и намека на шевеление. Хорошо, что мы с Верой так вымотаны новостями и событиями прошедшего дня, что я даже не пытаюсь еще разок заявить на нее постельные права, иначе точно покрыл бы матом всех. Кроме невинного ребенка.

Несколько минут мы просто лежим в постели, надеясь, что у мамаши все-таки проснется инстинкт. Ну или банальная совесть. А потом адская козочка все-таки выбирается из постели.

— Знаешь, я ее за хвост и на солнце вышвырну, если только это… женоподобное существо спит.

И она таки спит.

Девочка разрывается чуть ли не до красного цвета, а Бель просто спит, как ни в чем не бывало. Причем даже благой ор Веры не производит никакого эффекта. Только когда грубо трясу ее за плечо, замечаю причину внезапной глухоты: она заткнула себе уши!

Бля, такие бабы реально существуют?!

Как можно? Даже у меня — черствого мужика, сердце дрогнуло, когда услышал детский плач.

— Я просто… — сонно оглядывается Бель, пытаясь сесть.

— Ты просто очень крепко спала, — подсказывает адская козочка тем самым тоном «Верочки», от которого у меня до сих пор нет-нет — да и сожмутся яйца.

— У меня болела голова! Я устала!

— Это оправдание ты использовала, когда оставила ребенка на подружку, — напоминает Вера.

Я догоняю ее уже на кухне: адская козочка колдует над бутылочками и смесями, при этом справляясь с малышкой одной рукой. Я даже секунду медлю предлагать помощь, потому что любуюсь своей умницей, чувствуя, что меня вот-вот разорвет от гордости и нежности.

Но все-таки забираю Лизу и снова активно трясу ее, потому что от этого странного танца девочка мгновенно успокаивается, словно в ней уже созрел талант к хореографии. Хех, я бы хотел водить свою девчонку в какую-то балетную школу, где бы она занималась в такой странной белой, похожей на блин юбке.

— Я приемная, — вдруг говорит Вера, энергично помешивая детскую смесь в маленькой кастрюле. — Такая же никому не нужная девочка, как и Лиза, только мне тоже повезло попасть в хорошие руки.

— В смысле? — туплю я.

— В смысле: я нашла документы, где об этом написано черным по белому Случайно.

Мы переезжали, мне на глаза попалась какая-то шкатулка.

Вера говорит так запросто, словно это совсем ничего для нее не значит.

— И… что сказали твои родители?

— Червинский, порой ты меня очень расстраиваешь. — Она поворачивается, протягивает мне бутылочку, но по нарочитым попыткам спрятать взгляд, я понимаю, что даже у моей адской козочки очень ранимое сердце. С рожками. — Думаешь, я сразу побежала к ним с вопросами?

— Я бы пошел, — пожимаю плечами я.

— А я не пошла. Они мои родители, не хотела их расстраивать неудобными разговорами.

— И тут же шлепает меня ладонью по плечу. — Корми ребенка, папочка. Меня это успокаивает.

— Вера?

— Червинский, если ты снова будешь признаваться мне в любви, то лучше помолчи и не опошляй момент.

— Какая же ты все-таки… коза.

Она секунду смотрит на меня, а потом корчит смешную рожицу и выразительно говорит:

— Бе бе бе!

Ну да, как я мог забыть об этом весомом аргументе любого спора!

[1] Отсылка к притче из книги Е. Хаецкой «Меч и Радуга»

Глава тридцать четвертая: Марик

Перед тем как уйти, Вера дает мне строгий зарок: присматривать за ребенком и оберегать Лизу от «материнской любви». Но при этом совсем ничего нее говорит о том, чтобы я держал руки при себе или чего-то в таком духе. Никаких собственнических замашек, а ведь тогда в баре с сестрой она чуть не сожгла меня заживо одним только взглядом.

Не женщина, а одно сплошное недоразумение. Странное, нелогичное, жутко сексуальное и абсолютно непонятное. Если бы я был биологом, назвал бы этот вид как-то вроде «Шизофила сколопендриум» и гордился открытием как какой-нибудь заскорузлый аграрий.

Кстати, хорошее название, нужно запомнить. Если когда-нибудь понадобиться использовать против Мольки шоковое оружие успокоения, думаю, это сработает безотказно.

Пока я задумчиво размешиваю давно остывший кофе, в кухне появляется Бель.

Если честно, после посещения ее квартиры, я думал, меня уже ничем не удивить. То есть, когда на моих глазах красотка превратилась в грязнулю — это было чем-то вроде падения шор с глаз. Тех, что еще остались после мощной атаки Мольки. Вообще вчера я понял, что никогда не задумывался о том, что под симпатичной внешностью может скрываться кто угодно. Абсолютно любая личность. Даже неприятная и вообще опасная.

Но когда передо мной во всей красоте появляется сошедшая с олимпа королева, я на всякий случай прикрываю лицо ладонью.

— Что-то не так? — беспокоится Бель, оправляя крохотное полотенце.

Что там можно оправлять — понятия не имею. Я его вообще использую для рук, как она умудрилась в него закутаться? Впрочем, снять снизу и сверху по сантиметру — и как раз хорошее фото для разворота «Плейбоя».

— Нет, просто прикрываю голову, чтобы не схлопотать ударную дозу неземной красоты, — очень даже язвлю я, но у Бель свое мнение на счет моей интонации, потому что она тут же врубает на всю катушку обаяние и кокетство.

Между нами обеденная мраморная столешница — очень удобная и довольно узкая, потому что не предназначена для шумных застолий. Поэтому, когда Бель усаживается напротив, нарочно подтягивая стул так, чтобы сидеть почти ровно по одной линии, мне приходиться заметно отодвинуться.

— Я рада, что мы, наконец, сможем поговорить без твой… знакомой.

— Вера моя невеста, — поправляю я, хоть прекрасно понимаю, что она нарочно выбрала более удобную формулировку.

— Я еще не слишком хорошо разбираюсь в словах, — как бы извиняется Бель, но это что угодно, но только не раскаяние.

Но все же: прямо сейчас она правда выглядит как журнальная обложка: вся такая красивая, ухоженная. Со всех сторон идеальная.

— Хорошо выглядишь, — бросаю я, снова ярко демонстрируя иронию, и снова не попадаю в цель, потому что таким же манером я могу стрелять из пушки по комарам. — Прямо такая метаморфоза за ночь.

— Моя бабушка всегда говорила, что женщину красит сон, — хлопает ресницами Бель, немного наклоняясь вперед, и я замечаю, что узел полотенца на груди начинает медленно послабляться.

Наклоняюсь на стуле, не глядя беру с кухонного диванчика плед и довольно грубо впечатываю его Бель в охапку.

— Ну-ка прикройся, красавица, а то у меня сейчас случиться помутнение рассудка, и я забуду, что ты мать моего гипотетического ребенка.

— Забудешь… и что?

Поверь не могу, что меня так грубо клеят.

Хотя нет, могу. Я же раньше сам был таким: такие же грубые шутки и подкаты, абсолютные шаблоны в поведении. Только то, что безотказно работает, и только с теми, кто на все это ведется. А теперь вот, угораздило побыть с обратной стороны: когда меня принимают за осла и пытаются «поймать на живца». Теперь понятно, почему Молька зверела, когда играл перед ней мускулами, и почему ей хотелось вернуть меня на грешную землю. Если я вел себя хоть в половину так же, как Бель, то это выглядело просто… тупо.

— Рад, что ты выспалась, но может поделишься сакральным смыслом: какого хрена ты сунула в уши затычки, когда рядом маленький ребенок?

А вторым пунктом у меня вопрос, как часто она это делала раньше. И еще прямо подмывает спросит, что она знает о воздержании после родов, потому что даже мне, далекому от этой темы, известно, что лучше бы придержать конец первых четыре-пять недель. А Бель прямо из лифчика выпрыгивает — так ей «чешется». Хоть ни о каком лифчике речь вообще не идет.

— Потому что я должна была выспаться, — меняет тактику Бель, из соблазнительницы превращаясь в несчастную Золушку. Из бабочки в гусеницу, за полсекунды. Жаль не успел достать телефон и снять еще одно чудо природы. — Потому что уже валилась с ног и у меня все путалось в голове. А твоя… знакомая, снова будет меня допрашивать и пытаться оболгать!

— Моя невеста, — уже грубее поправляю я. — Ты вообще в курсе, что когда ребенок плачет, ему что-то нужно? И что пока ты спишь, чтобы у тебя утром было время чистить перья, твоя дочь может задыхаться?

Бель явно понимает, что слишком хватанула с перевоплощением, поэтому снова меняет тактику. Не женщина, хамелеон: трансформируется под любой тип поверхности, под любую ситуацию и настроение.

Она прячет лицо в ладонях и начинает громко реветь. Прямо навзрыд. Словно Таня из детского стишка, только большая и грудастая. Вообще не трогает и не волнует. Но немного любопытно, во что она превратиться в следующий раз. Даже нарочно засекаю время до перевоплощения.

Бель кутается в плед, собирает плечи «в кучу», словно хочет собраться в комок. Была бы у нее грудь поменьше — драма была бы лучше, а когда сиськи лезут буквально из всех щелей, то это какая-то порнуха с актрисами третьего сорта, которые думают, что пара глубоких минетов сделают им дорогу в мир большого кино.

— Я плохая мать, — скулить Бель. Очень натурально, до тошноты. — Наташа так же говорила. Что я непутевая, что ничего не умею и все делаю не так, как надо. Она даже сказала, что найдет людей, которые тихо купят у меня ребенка за большие деньги и вывезут заграницу. Но я сказала, что нет, что не смогу жить без своей Елизаветы!

— Хорошо отбивалась? — иронизирую я.

Прямо вижу эту картину: безутешная мать и ее лучшая подруга-сучка.

Она меня, видимо, совсем за дурака держит.

— Что? — не въезжает Бель. — Я сказала, что не отдам Елизавету.

— И после того, как подруга вывалила правду-мать тебе на голову, ты продолжала жить с ней под одной крышей, не опасаясь, что твоего ребенка заберут силой, пока ты будешь «отсыпаться, чтобы не болела головка»?

Бель все же не умница, вроде моей адской козочки, поэтому не умеет соображать со скоростью реактивного двигателя. И точно не очень сильна в тонкостях эмоциональной окраски голоса. Поэтому, пока она пытается понять, что конкретно меня насторожило в ее рассказе, я спускаю ноги со стула и иду открывать дверь, куда как раз настойчиво звонят.

Кому из небожителей я успел так насолить, а?

Почему я еще жив и активно дергаюсь, а стервятники уже слетаются по мою тушу?

На пороге, в полном боевом обмундировании и лицом под стать, стоит Рита.

— Привет, Марик, есть разговор.

Я даже не успеваю «поднять откидной мост», как вражеская кавалерия во главе с Белым генералом вторгается на мою территорию.

Глава тридцать пятая: Вера

Я нарочно ухожу из дома, хоть уверена, что даже Червинский справился бы с покупкой детской мебели. В последнее время он сделал гигантский скачок в моих глазах, и продолжает расти несмотря на то, что я нарочно придавливаю его всем весом своего скептицизма и банального неверия в перевоспитание.

Но мне нужно разобраться. Понять, что я буду чувствовать, пока он там, наедине с готовой к взрыву секс-бомбой. Безразличие? Досаду? Легкий дискомфорт?

А заодно проверить, что он будет делать, когда его будут брать штурмом.

Нисколько не сомневаюсь, что именно этим займется итальянка, как только выйду за порог.

В общем, это все очень странно и не поддается анализу даже моей собственной логики, но, если в двух словах: я хочу его спровоцировать, убедиться, что он — простой бабник, и все попытки представить передо мной в выигрышном свете — лишь удачная маскировка под хорошего парня. А заодно проверить себя. Понять, что у меня ничего нигде не пригорит. И что я не вляпалась ни в какую любовь.

Я честно выхожу из дома, сажусь в машину и говорю водителю Марика, куда меня отвезти.

Честно начинаю листать свой инстаграм и любоваться на всякие рельефные торсы и качков.

Очень честно проезжаю три квартала.

И меня клинит.

Словно на голову падает здоровенная глыба, и мой бедный череп превращается в тибетский колокол на какой-то их самой высокой горе.

— Поворачивай домой, — говорю водителю и для большей убедительности начинаю копошиться в сумке. — Я кошелек забыла, и карты, и вообще… Все забыла.

«Голову ты свою забыла», — подсказывает внутренний циник.

Признаю — очень плохой был план.

Да какой нормальный здоровый самец откажется от прыгающей ему на член бабенки без комплексов, тем более, уже «распробованной».

И то делать, если правда застану их в койке? Думать, что это была слабость или моя слишком удачная провокация, а если бы я была рядом, ничего бы не случилось?

Я выхожу из машины, еще более-менее спокойно поднимаюсь по ступеням, но стоит зайти в подъезд — несусь через ступеньку.

— Ну, Червинский, ну если ты только… — Не буду произносить вслух эту гадость.

Настораживает стойкий и очень удушливый запах духов на площадке. Принюхиваюсь, иду по следу, словно гончая, и на всякий случай уверенно беру сумку двумя руками. Если застукаю — то застукаю, буквально.

Марик дал мне ключи, так что все карты в моих руках.

Открываю, на цыпочках переступаю порог…

— Ты чего крадешься? — громким шепотом спрашивает Марик, который вырастает передо мной, словно призрак — перед должником.

И за его спиной — еще парочка.

Белая и черная.

— Да вот, женишок, решила поохотиться. — Выразительно смотрю на каждого из них.

Марик вытягивается по струнке, невидимыми чернилами подводит глаза боевой индейской раскраской, поднимает руку и басит:

— Удачной охоты, Бешеная лань.

Нет, ну вот как в него не влюбиться?

Но за Бешеную лань я с него еще спрошу по всей строгости. Возможно даже каким-то крайне неприличным способом. Потому что раз тест-драйв прошел хорошо, то «хороший кабриолет — нужно брать». Хоть в случае с Мариком, скорее уж «Феррари» из Формулы-1.

Я на всякий случай завожу руку за спину и незаметно щипаю себя за мягкое место, делая вид, что поправляю одежду. Если мысли утекли в сторону наших постельных игрищ, значит, не так уж я и зла, а это абсолютно точно не так, потому что прямо сейчас где-то в моих цепочках ДНК просыпается та крохотная часть, которая досталась мне от предков-людоедов. Точно от них, потому что сейчас я вижу перед собой не двух охотниц на чужого мужика, а Гламурную сосиску в тесте и пережаренную в солярии сухую Французскую вафлю. Руки чешутся сделать их низ непонятно гастрономическое блюдо, затолкать его в блендер и взбить до однородной массы, чтобы сцедить ее в канализацию через мелкое сито.

В общем, мои негуманные предки, раз уж во мне сейчас крайне силен ваш кровожадный голос, давайте постараемся сделать так, чтобы всякая говорящая от избытка ГМО пища перестала появляться на горизонте двух ЗОЖников[1].

— Кот из дома — мыши в пляс, — говорю я, разглядывая две вытянувшихся физиономии.

— Кот лучше уберется с линии огня, — разумно говорит Марик, и отходит в сторону. — Не очень зверствуй, Дикая лама, а то не хватит мешков для мусора, чтобы прятать трупы.

У Кукушки, кстати, крайне цветущий вид. Пока я сидела с ее ребенком и зарабатывала себе синяки под глазами, она спала жопой вверх, чтобы утром штурмовать амбразуру своим выдающимся бюстом. А он у нее правда ого-го, это даже я со своим вполне себе почти четвертым вынуждена признать. И это она еще грудью не кормит, а так была бы просто_мечта.

— Могу я узнать, что у вас тут за несанкционированный ведьмин шабаш? — крайне мягко интересуюсь я. Незачем пугать добычу, лучше усыпить ее бдительность и по легкому свернуть шею.

— Что она здесь делает? — кривит нос Рита.

— Я здесь вроде как у своего жениха, — без проблем отвечаю я. Пусть не думает, что ее адмиральские замашки могут хоть кого-то испугать. — У тебя есть пригласительный?

Право на проход? Любой другой документ, который оправдывает визит в одиннадцатом часу утра? Потому что это единственное, что удержит меня от желания сделать из тебя баварскую колбасу.

— Что? — торопеет она.

Машу рукой, мол, с тобой все ясно.

— Кстати, на вашем месте, я бы поменялась местами. — Я пальцем указываю примерное расположение. — Тебе лучше встать Кукушке за спину — так твои Пустые мешочки хотя бы не бросаются в глаза. Потому что, извини, но у меня для тебя плохие новости — по размеру сисек она тебя точно уделала и положила на лопатки. И если бы я была тупым мужиком, у которого текут слюни на выдающиеся горные пики, то у тебя не было бы никаких шансов.

— Я вообще не хочу с ней разговаривать, — заглядываясь на Марика, заявляет Рита, нарочно делая вид, что меня тут попросту нет. — Скажи ей, пусть убирается. Или, знаешь…

Она начинает копошиться в сумке. Достает кошелек и вытаскивает пару купюр. Подходит — и тычет их мне в карман куртки.

— Сходи, попей кофе, съешь какой-нибудь фастфуд, пока мы будем говорить о вещах, которые тебя не касаются.

Если честно, то ей все-таки удается меня шокировать. Не то, чтобы сильно, но я испытываю замешательство. Не каждый день с тобой обращаются, словно с разносчиком пиццы. И если уж на то пошло: она вообще в курсе, сколько в наше время стоит хороший кофе и фирменный бургер в нормальном заведении?

Хорошо, что работа у Антона научила меня двум вещам (ко всему прочему): быстро переформатироваться под ситуацию и ставить на место королев жизни. Особенно тех, которые думают, что их высокомерие — это вездеход на гоночной трассе, и им позволено сбивать все, что ниже высоты колеса.

Я достаю мятые купюры, делаю вид, что подсчитываю общую сумму, и удрученно качаю головой.

— Скажи мне, Червинский, ну и как оно — дружит с ящерицей? Знаешь, там, играть в игру «оторви хвост», например?

— Верочка, — он явно с трудом сдерживает смех, — мешков для мусора реально почти нет.

Ты не очень зверствуй.

И пока мы вот так обмениваемся репликами, Кукушка впервые делает хотя бы один разумный поступок — она тоже отодвигается от Риты, причем так рьяно, что чуть не влипает в противоположную стену. Просто сюжет для канала «Дискавери»: теория Дарвина в действии.

— Я поняла, хорошо. — Рита снова достает кошелек и дает еще пару купюр, но на этот раз держит их на вытянутой руке, потому что я успеваю сделать шаг назад. Нетерпеливо трасте ими в воздухе. — Просто уйди уже, да? Нам нужно поговорить без клоунады.

Я просто смотрю на нее в упор. Долго, с интересом. И, конечно, Рита начинает дергаться, когда пауза становится слишком очевидно странной.

— Что?! — первой не выдерживает Пустые мешочки.

— Смотрю на уникальное природное явление — говорящую ящерицу, — поясняю я.

— Марик, убери ее, она явно не в себе.

— Ага, очень не в себе, — с широкой довольной улыбкой соглашается Червинский.

Думала бы, что говорит, а то напугала кота сливками.

Я снова чувствую приятное тепло в груди, и снова вынуждена припрятать эти эмоции до лучших времен.

— Просто поражает смелость, с которой ты вот так запросто протягиваешь ко мне руки, — начинаю расшифровывать свои слова. Без подсказок, похоже, вообще никак. Зато Червинский сразу все понял, умница моя. Все же, светлая у него головушка, особенно, когда он использует ее по назначению. — Так вот и подумаешь, что либо у тебя припрятана за пазухой третья рука, либо оторванная быстро отрастет-лучше прежней…

Минутную гробовую тишину нарушает… громкий смех итальянки.

Бедняжка еще не знает, что она у меня на десерт.

[1] ЗОЖ — здоровый образ жизни

Глава тридцать шестая: Вера

Я уже предвкушаю безудержное веселье, когда вслед за смехом мамаши-кукушки из комнаты раздается детский плач и это единственное, что немного приводит меня в чувство. Это — и вытянутое лицо Пустых мешочков, когда она, наконец, понимает, что продолжая разговаривать таким тоном, действительно сильно рискует. Руку я ей не оторву — членовредительство у нас преследуется законом — но превратить салонный макияж и прическу в грим для фильма ужасов очень даже могу.

— Не хочешь взять ребенка, мамаша? — интересуюсь я, придерживаю рванувшего было в сторону спальни Марика. — Заняться материнскими обязанностями, проверить, все ли хорошо и, может, девочку пора кормить?

Кукушка очень выразительно давится мехом и быстро уходит.

Очень странная «безутешная мать». Я бы даже сказала — крайне странная. Но зато путь свободен и теперь Ритулю не прикрывают горные пики ее сообщницы. Даже если они заявились сюда каждая своим путем и с радостью откусят друг другу головы, против меня они охотно ополчились.

— Не можешь избавиться от Хаоса — подчини его, — с глубоким философским выражением на лице, вещает Пустые мешочки. — Марик, ты меня ужасно разочаровал.

— Рит, да мне как-то однохренственно, — спокойно говорит Червинский. — Зачем приехала?

— Проверить слухи. Думала, меня разыграли. Мне и в страшном сне не могло приснится, что ты приютишь в своем доме… — Рита сначала смотрит на меня, потом нехотя кивает в сторону вышедшей из спальни Кукушки. — Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь?

— Как обычно, — спокойно, не поддаваясь на провокации, отвечает Марик. — Давай ты сейчас просто уйдешь? Я не звал в гости, не приготовил пироги и блины.

— Даже странно, с таким-то гаремом, — фыркает Пустые мешочки.

Но все-таки идет к двери, нарочно задевая меня плечом, словно тот самый вездеход, который никак не может удержаться, чтобы не наехать на мотороллер.

Ну ладно, сама же захотела.

— Погоди, я тут…

Хорошо, что сумка у меня на плече и можно быстро достать кошелек. У меня там всегда есть наличка, и пара крупных купюр, которые я без жалости засовываю Рите в карман. С улыбкой, как будто совершила доброе дело.

— Тут неподалеку есть отличный кафетерий. — Мой тон — само радушие и желание искренне помочь. — Купи себе хороший кофе и большой сладкий торт — у тебя явно недостаток глюкозы в крови, оттуда и повышенный уровень сучности.

А чтобы нахалка не устроила истерику, грубо захлопываю дверь у нее перед носом, и довольно отряхиваю ладони как после хорошо сделанной работы.

— Червинский, ты должен мне ужен в хорошем ресторане — кажется, злобствование передается воздушно-капельным путем.

— Она пришла забрать моего ребенка? — громко, словно сигнализация, кричит Кукушка, прижимая бедного ребенка чуть ли не с нарушением всех пунктов конвенции о правах человека.

И яростно сопротивляется, стоит попытаться забрать так же громко орущую Лизу.

Отступаю только ради ребенка, уговаривая себя не нервничать и не забывать, что проклятых мусорных мешков у нас действительно мало.

— Кто-то с утра просто сверкает — смотреть больно, — огрызаюсь я.

Кукушка уже и так меня боится — моргает, как ужаленная в зад буренка. А жажду «поиздеваться просто так» я уже утолила.

— Я просто выспалась, — вздергивает подбородок итальянка.

— Какая неожиданность, — всплескиваю руками. — Это же нормально — хорошо и долго спать, пока твой ребенок превращается в помидор. А еще…

Про еще я не успеваю, потому что телефон Марика начинает настойчиво вибрировать у него в кармане. И после короткого разговора Червинский выдает:

— Хорошие новости — Наташа нашлась.

Итальянка бледнеет даже сквозь явно не один слой штукатурки. Так и хочется подойти, и сковырнуть. Но не суть. Важно, что новость о подруге, которая, наконец, нашлась и может все рассказать и за все ответить, не превращает разъярённую мамашу в жаждущего крови хищника. Скорее, в Цокотуху, которая вдруг осознала, что ее подружки пали в неравном бою с мухобойкой.

Похоже, начинается самое интересное.

Если жизнь с Червинским и дальше будет такой интересной, надо всерьез подумать о покупке автомата для жарки попокорна.

— Нужно ехать в полицию, — говорит Марик, а когда Кукушка начинает выразительно мотать головой, повторяет с крепким нажимом: — Я не предлагаю, Бель. Я говорю, что нужно ехать, и ты поедешь.

— Мы поедем, — поправляю я. — Надеюсь, никто здесь не думает, что эта история — не моего ума дело?

Прямо сейчас я очень злюсь. Потому что, каким бы неверующим в добро и порядочность циником я ни была, до последнего хотелось верить, что Кукушка — вполне обычная представительница распространенного вида «охотница на богатых мужчин». Что что-то в ее голове притупилось, затормозилось и просто никогда не работало, раз она решила провернуть эту аферу только сейчас, а не девять месяцев назад. И что на самом деле она просто пользуется ситуацией, которую ей так удачно подстроила сердобольная подруга.

Кстати, тоже не редкость: у меня была парочка таких, которые в порыве искренней дружбы звонили моим бывшим и говорили всякую чушь обо мне и моих страданиях, пытаясь таким образом свести меня с «хорошими парнями». Или, тоже хороший пример, родители, которым так хочется моего личного счастья, что они, исключительно из благих намерений, окольными путями пытаются утроить мою личную жизнь. У всех нас хоть раз в жизни была история, когда чужие благие намерения в отношении нас в итоге выходили боком. Но паника в глазах итальянки… Я не полиция и не детектор вранья, но такие взгляды видела множество раз, когда Клейман пытался вывести клиентов на чистую воду, задавая неудобные вопросы: всегда важно знать, о чем умалчивает клиент, прежде чем идти в суд, чтобы узнать об этом от адвоката противоположной стороны.

У Кукушки взгляд пойманной на вранье лгуньи.

И становится противно, что именно в этот момент она держит на руках ни в чем не виновную девочку. И от всей души хочется, чтобы малышка действительно оказалась дочерью Червинского, потому что тогда бы она была в надежных руках.

— Одевайся, красавица, — говорю уже без сарказма, потому что от злости распирает изнутри. И на этот раз итальянка не орет, когда я забираю у нее девочку. — Посмотрим, что там за Наташа.

Пока Кукушка одевается, я меняю Лизе подгузник, переодеваю в теплые новые вещички и думаю о том, как было бы классно просто взять — и оставить девочку себе. Без всяких тупых тестов. Просто себе. Чтобы у девочки было нормальное детство, а не череда «папочек», которых ее мамаша будет пытаться развести на деньги. Или — такая перспектива более возможна — итальянку просто лишат родительских прав и девочку ждет «полная интересного» жизнь в детском доме.

— Марик, а если Лиза не от тебя? — Я говорю шепотом, чтобы не посвящать Кукушку в свои планы.

— Да я почти уверен, что не от меня.

— Что ты будешь делать? Ее нельзя оставлять этой мегере.

Все-таки Червинский — мужчина. Природа заложила в них инстинкт охоты и размножения, а вот забота о потомстве у них далеко не всегда на первом месте. Тем более — забота о чужом потомстве. Поэтому Марик, с видом «я же не могу усыновлять всех сирот», пожимает плечами. И ведь даже винить его не в чем.

Но тут Марик снова меня удивляет встречным вариантом решения.

— Я уже нанял людей, которые найдут выход на родителей Бель. Если отец девочки не я, думаю, бабка с дедом не останутся равнодушными, если встанет вопрос о будущем девочки.

Гениально. Почему я сразу лоб этом не подумала?

— Видишь, — придерживая девочку под голову, я поднимаю ее «столбиком» и даю посмотреть на Червинского, — он у нас умный, а зачем-то притворяется.

— Сказал бы я тебе… — Марик делает вид, что сердится, но в глазах целые табуны смешинок. — Но не при детях.

Глава тридцать седьмая: Марик

Когда мы приезжаем в полицию, дело уже идет полным ходом.

Пока улаживают какие-то формальности, Вера меряет шагами коридор и уже даже не пытается делать вид, что ей все равно.

Если честно, ее вопрос о том, что будет с девочкой, застал меня врасплох. Потому что, хоть мне очень жаль ребенка, я не готов начинать свою жизнь с усыновления, если бы об этом действительно встал вопрос. И хорошо, что идея с итальянской родней пришлась по душе моей адской козочке. Тут уж я точно не буду сидеть в стороне и сделаю все, чтобы строптивые старики забрали внучку.

Чуть позже, когда удается договориться со следователем и все акценты в деле расставлены, нас запускают в кабинет, где Наташа и Бель сидят в разных сторонах комнаты. Судя по виду — разговор был не из легких. И нас, понятное дело, пустили, когда главные залпы уже отгремели.

Если в двух словах, то история оказалась очень простой и даже тупой: Наташа поругалась с парнем, бросила все, собрала вещички и сказала, что возвращается к родителям в Тулу.

И уже не вернется. Ну и в голове бель созрел совершенно бредовый план, как все оставить и выйти сухой из воды. О том, что ни в чем не виновную девушку будет искать полиция и это может кончиться даже тюрьмой, Бель в голову не пришло. Впрочем, она всегда была тупой, и повестись на такую мог только прежний Марик, за многие поступки которого мне теперь просто пиздец, как стыдно.

Историю с подкидышем Бель прочла в журнале — Наташа даже вспомнила, как они бурно обсуждали поступок отчаявшейся матери, которую в итоге отыскал отец ее ребенка и в итоге все кончилось красивой свадьбой и хэппи-эндом.

Но самое «веселое» обнаружилось под конец: я был не первым «отцом», которого Бель пыталась заарканить в брачные сети. На ранних сроках она пыталась свалить беременность на одного известного футболиста, видимо посчитав, что моя фамилия не то, что недостаточно известная, но еще и не особо благозвучна. А потом закрутила роман с врачом, пытаясь давить на жалость к матери-одиночке.

И даже сейчас, когда все вскрыто и предельно ясно, сидит в своем углу и пытается изображать оскорбленную невинность. А у меня стойкое ощущение, что я смотрю в кривое зеркало, где в самом гротескном виде проносятся последние лет десять моей жизни.

Когда дело доходит до формальностей и Вера начинает странно кривить губы, я беру ее под локоть, откланиваюсь и прошу следователя держать меня в курсе дела. О том, что девочка до всех разбирательств и решения суда, останется в службе опеке, можно и не упоминать.

— Она твоя дочь! — кричит мне вслед Бель, когда я подталкиваю Веру к выходу.

— Врет она все, Марк, — говорит зареванная и явно ошарашенная таким сюрпризом Наташа. — И говорила, что тогда у нее было трое мужиков, и кто из них отец — она не знает. Я ей говорила, чтоб отдала девочку в приют, там ее бы взяли добрые люди, но…

— Ах ты…!

Я успеваю захлопнуть дверь до того, как эти двое сцепятся в битве двух обозленных кошек. О том, чтобы Наташа не пострадала под этим катком, позаботится адвокат — и я буду считать, что основательно почистил карму.

Вера летит к выходу буквально на всем ходу, чуть не путается в ногах. Приходиться бежать за ней, чтобы догнать уже на обледенелых ступеньках, с которых моя адская козочка снова чуть не делает свой знаменитый кульбит вниз головой.

Молька проходит мимо машины и чешет по тротуару прямо до ларька с шаурмой.

Молчит и сопит, а когда пробую как-то подстроится под ее шаг — одергивается и обходит, словно боится, что от нашей близости кого-то ударит током. Вот что с ней делать? Когда женщина плачет — все понятно: обнял, погладил по головке, чмокнул в щеку и сказал, что она — лапочка. Безотказно работает. А что делать, когда она Суровая угрюмая лама?

Ладно раз вариантов целый один, то воспользуюсь им же: буду просто наблюдать.

Вера заказывает какую-то огромную шаурму, напичканную всем на свете и вообще не комплексует, откусывая сразу огромный кусок. Я иду рядом и несу ее кофе, потягивая свой с видом «мои уши к твоим услугам».

— Я училась в частной школе, — говорит Вера, когда половина шаурмы из книги рекордов Гиннеса, исчезает в ней за пару минут. — В младшую школу ходила в государственную, и это были лучшие воспоминания об учебе и о детстве. А потом дела у отца пошли на лад, и родители решили, что у меня должно быть высококлассное образование, и перевели в школу для «крутых». Знаешь, в ту, где форму заказывают у дизайнеров и в ней можно даже в ресторан пойти, а деток привозят на «Майбахах» и «Роллс-Ройсах».

Я с трудом заставляю себя кивнуть. Конечно, я знаю такие школы — я сам учился в такой, и у меня тоже был костюм от дизайнера и галстук стоимостью всего «обмундирования» обычного старшеклассника. И мои одноклассницы были все под копирку — фотомодели.

Только мне не повезло быть страшненьким, хоть у Мольки на этот счет явно другое мнение. Даже интересно, что бы она сказала узнай правду о моих «счастливых школьных годах». Только не узнает, потому что эту часть своей биографии я предпочитаю не вспоминать. Даже альбому храню на чердаке в закрытом ящике, а матери вру, что случайно все выбросил, когда переезжал. Она до сих пор простить не может, говорит, что тот еще балбес.

— Хочешь расскажу, что я там поняла? — Адская козочка не ждет мое «да» — ей прямо чешется рассказать. — Я поняла, что любая «Риточка» может вытереть об меня ноги просто потому, что она — «Риточка Дочка_крутого_папы», а я — Вера Ноунейм. А «Красавицы-итальянки» считают, что им все можно, потому что у них генетически сложилось с внешностью, задом и успешной длиной ног. Могут строить глазки учителям и не сдавать рефераты, могут быть главными хищницами в стае и, забавы ради, устраивать травлю на тех, «кто с другой стороны реки». Ткнуть в жертву своим пальчиком и сказать:

«Фас!» И все это — незаметно, чтобы никто не видел и не знал. Потому что за испорченный имидж школы могут и отшлепать.

И это мне тоже знакомо. Только вот я был из «своей стаи», но тоже получил ударную дозу насмешек. Такую жирную, что она убила во мне все хорошее на долгие годы. И в итоге я даже выработал собственную философию, чтобы стать таким как они.

Хорошо, что мой кофе уже остыл, потому что следующий глоток я делаю, что говорится, от души.

А Молька усмехается, откусывает жирный кусок шаурмы, прожевывает и добавляет:

— Пришлось оттачивать единственное оружие против королев автострады: сарказм и стеб. Они так смешно от него шарахаются. Ну, знаешь, когда думают, что Их Величества могут огрести по напудренной физиономии — знают, что делать. А когда делают вызов их мозгам — тут автоматическое фиаско. У них даже глазки становились маленькими-маленькими, как у змей. Хотя нет, змей я тоже люблю. Так что глазки были просто маленькими, как у не умных женщин, пытающихся думать.

Она берет паузу, чтобы доесть шаурму, и я еще раз удивляюсь, как с такими зверскими аппетитами она умудряется быть такой фигуристой. Нет, конечно, она не худышка, а вполне себе здоровая девушка с нужными приятными округлостями, но при этом ни тебе складок, ни тебе обвислостей. И мне реально нравится ее здоровый аппетит…

— А дальше была еще одна школа жизни — контора Клеймана. — Вера бросает обертку от фастфуда в ближайшую урну и забирает из моих рук свой стаканчик кофе. Когда пьет, то почему-то смотрит прямо мне в глаза, словно ждет нелестные комментарии.

— К нему приходили дорогие жены дорогих мужей, и у них тоже было свое мнение насчет того, какой должна быть помощница адвоката: молчаливой, совершенно невзрачной и по покорности где-то между тумбой и настольной лампой.

— И поэтому ты стала… молью, — как-то немного ошарашенно озвучиваю свой вывод.

— Да. Потому что незаметную моль никто не станет трогать, травить и самоутверждаться за ее счет. Когда к одному богатому мужику приходит одна богатая женщина, она хочет все его внимание, и не станет терпеть соперницу, даже если по факту именно она будет вести всю бумажную волокиту ее блестящего развода. Ну и когда ты — что-то вроде пресс-папье, тебя просто не замечают. Все счастливы.

Вот так, мы впервые говорим без насмешек, серьезно и по-взрослому, а у меня даже слов нет. Только большое желание взять себя за шиворот, вернуть в прошлое и хорошенько врезать за секунду до того, как я впервые полез к Мольке со своими глупыми шутками.

Потому что не понимал, зачем Антон держит возле себя Ослиную шкуру, если может взять любую красотку. И потому что мне нравилось доводить ее до бегства. Я ведь тоже когда-то был Ослиной шкурой и, положа руку на сердце, измывался над ней чтобы никто не заподозрил во мне прошлого Марка Червинского.

А ведь мне тридцать четыре.

И я вроде как давно не нуждаюсь в общественном одобрении каждого поступка.

Глава тридцать восьмая: Вера

Вот кто бы мне сказал, чего вдруг я так разоткровенничалась с Червинским?

Видимо, наружу вылезли старые комплексы и, чего скрывать, мое собственное прошлое «подкидыша». Почему-то захотелось рассказать Червинскому, как становятся Мольками и злыми на язык женщинами, хоть вряд ли он так уж много понял. Красавчики и красавицы всегда из других вселенных, где прекрасны даже дождевые черви под ногами.

Пока мы прогулочным шагом молча идем по заснеженному тротуару, у Червинского то и дело звонит телефон. Марик что-то ворчит, потом кричит, потому уже почти не сопротивляется и в конце концов, пряча телефон после десятого звонка, останавливается и говорит:

— Мне надо вернуться в офис: случилось ЧП и это, кажется, надолго.

— Без проблем, — улыбаюсь я.

На публику, потому что именно сегодня хотелось провести вечер не одной. Нет, можно и подруг позвать и даже открыть то дорогое шампанское, которое берегла для особенного случая, но факт остается фактом — мне хотелось побыть с Червинским. И повторить наш постельный подвиг. Возможно даже пару раз. Возможно даже с финальной хвалебной одой в его честь.

— Я отдам тебе водителя, а сам поеду на такси.

— Ок.

Он секунду смотрит на меня, и как будто чего-то ждет.

А я быстро поворачиваюсь и ныряю в машину, которая все это время следовала за нами, как привязанная. Нельзя показывать, что я к нему привязываюсь. Потому что тогда он будет думать, что покорил вершину и вытоптал ее вдоль и поперек.

Раз мне больше не за кем присматривать, то нет смысла возвращаться к Червинскому домой.

А у меня в квартирке тишина — как в склепе.

И даже порадоваться не получается, потому что я слишком привыкла, что Марик всегда рядом: шутит, обзывается и… делает всякие приятные мелочи. Грубо, но ухаживает. И приятно пахнет.

Самый ужас начинается утром, когда я сонная иду готовить свое фирменное от «шефа» — хлопья с йогуртом и бутерброды с арахисовым маслом и ветчиной. И тупо таращусь на ни разу не использованную мультиварку и сковородки, и всю остальную посуду, вспоминая, как ловко Марик готовил завтрак и умудрялся при этом выглядеть не перепуганным мужиком с девятью из десяти порезанными пальцами, а почти богом.

Да ну блин!

Я что — безрукая? Я тоже могу. Подумаешь — омлет, пффф!

Через час, когда моя чистая кухня превращается в полигон битвы, а я, с зареванной физиономией лью горючие слезы в намертво пригоревший к керамической сковороде омлет, до меня доходит, что все — дергаться поздно.

Я влюбилась в гада Червинского.

И не потому, что он красавчик, который умеет готовить, ворочает миллионами и классно целуется. Не за фантастический секс, и не его доброе сердце.

А… просто так.

Мой рациональный мозг не может разложить чувства на атомы, отсеять лишнее и избавить себя от патологического желания взять — и отправить ему тупое селфи, или просто голосовое сообщение. И если от первого меня удерживают красные глаза и сопливый нос, то второе я сделать не успеваю, потому что на экране планшета, где я уныло листала ленту инстаграма, появляется знакомое лицо.

Червинского. С улыбкой во всю рожу и огромной подмышечной грыжей, которая почему-то похожа на Риточку.

От неожиданности у меня мгновенно высыхают слезы, и я успеваю поймать ускользающую новость до того, как ее сменит другая. Даже не пытаюсь анализировать, откуда ЭТО взялось в моем инстаграме (судя по текстовому сопровождению — из каких-то гламурных новостей). Но то, что это мой Червинский — нет никаких сомнений. Одет с иголочки, а рядом, вцепившись в него клещом, позирует Риточка.

И приписка: «Редактор модного журнала, наконец, рассекретила личность своего жениха!»

— А ничего, что это личность моего жениха?! — Я яростно тычу пальцем в довольную моську Пустых мешочков, сожалея лишь об одном: почему в наше время никто не додумался сделать приложение «Вуду онлайн»?!

Когда через полчаса моя чудесная стерильная кухня превращается в поле боя между моим «я не ревную» и «я эту Риточку на американский флаг порву», у меня звонит телефон.

Осматриваюсь, пытаясь хотя бы примерно, на звук, определить, куда его зашвырнула в порыве злости. Кажется, за диван, так что приходиться поднапрячься, чтобы отодвинуть проклятую мебель подальше. А еще говорят, что в состоянии аффекта у человека случается неконтролируемый прилив сил. Куда, скажите пожалуйста, подевался мой?

Обрел разум и пошел разбираться со сладкой парочкой?

Когда достаю телефон, на экране пара неотвеченных от Червинского. И чего, интересно, вдруг забыл о работе, решил позвонить. Может, думает, что я еще не в курсе и сейчас расскажет сказочку про серого бычка?

И не успею я решить, перезванивать или вообще выключить телефон, Червинский звонит в третий раз. Я беру трубку и прежде чем дать ему произнести хоть звук, громко зеваю. А пусть думает, что только проснулась.

— Ты что, еще в кровати? — настороженно спрашивает Марик, и я сонно говорю «Ага!». — Задницу отлежишь, красавица моя.

— Что это ты так о ней переживаешь, — не могу удержаться, чтобы не подыграть в ответ.

Хоть очень стараюсь, но внутри все словно мурлычет и тянется к нему. А, может, ну ее, Риточку?

— Потому что у меня на твою филейную часть, адская козочка, большие и далеко идущие планы, — чуть смягчает голос Червинский, но тут же снова переходит на деловой тон. — Рита устроила представление для зевак. Говорю об этом сам, потому что только что узнал.

— Что за представление? — интересуюсь я, очень умело изображая удивление. Интересно же услышать его версию событий. Они случайно столкнулись на лестнице, она упала, он, как настоящий рыцарь, подал руку… до самого плеча.

— Приехала ко мне и закатила скандал. Пришлось выволакивать на улицу, а там уже были фотографы.

— Какое совпадение! — Мысленно всплескиваю руками, меду которыми зажата головушка соперницы. Никогда так не хотелось превратить чью-то прическу в идеальный порядок «под ноль». Пинцетом. Медленно. По волоску.

— Молька, давай только ты не будешь верить во всякую чушь, — пытается выдержать ровный тон Червинский. — Я сказал, что с тобой и хочу на тебе жениться. Поэтому мне скандалы и недопонимания не нужны.

— Да ты взрослеешь, — улыбаюсь я, с совершенно счастливым видом разглядывая разбитый глиняный горшок. Была одна большая луна, стало два полумесяца. Ручная работа, винтаж. Посажу туда что-то милое и колючее, чтобы когда Червинский провинится в следующий раз, запустить ему в больное место. Любя, само собой.

— Вера, я серьезно.

— Слушай, Червинский, ты же бабником родился — бабником и умрешь, — подначиваю его. Хочу, чтобы сказал что-то приятное в ответ. Что-то теплое, признался еще разок, как умеет только он. И тогда моя ревность заснет сладким безмятежным сном.

— Ты серьезно? — неожиданно тихо переспрашивает Марик.

— Я…

Но он не дает мне закончить, за секунду превращается из газовой горелки в Везувий.

А я — в бедные обреченные Помпеи.

Глава тридцать девятая: Марик

Я крайнее терпеливый человек. То есть, чтобы разбередить мою злость, нужно еще крепко постараться. Кроме случаев, когда дело касается жопоруких сотрудников: тогда я зверею.

Но заслуженно: если я плачу человеку — крайне прилично, между прочим! — то пусть он будет готов ответить за каждую копейку, которую я теряю по его вине.

Но не суть и не об этом речь.

Если покопаться в памяти, хорошенько и даже с фонариком, то я не могу вспомнить случаев, когда бы меня выводили женщины. Когда бы я бесился из-за того, что они говорят или делают, или, наоборот, не говорят и не делают. Всегда либо пропускал мимо ушей, либо просто не обращал внимания. Подумаешь, что говорит какая-то безмозглая малышка? От ее слов мне ни холодно, ни жарко. Главное, что она хороша в другом, а если через пару недель мы разбежимся и я даже имени ее не вспомню — чего зря переживать?

Однако, Молька, чтоб ее, уникальна во всем.

Сначала, по ее милости, я превратился в ревнивца, который чуть не убил человека с особой жесткостью, а теперь…

У меня даже слов нет.

Настолько нет, что стакан с коньяком, который я вливаю в себя, чтобы перебить послевкусие Риткиных губ, превращается в упрямый эспандер для ладони, который я в конечном счете сжимаю. В тот момент, когда Молька смеется и называет меня неисправимым бабником. И это после того, как я уже которую неделю храню ей физическую и моральную верность. А с последним у меня вообще впервые, потому что если в моей жизни встречались красотки, затрахивающие меня до потери физического желания, то тех, которые так же затрахивали бы мой мозг, еще не было. Ни одной. Куда бы я ни смотрел, о чем бы ни думал — моя адская козочка всегда рядом, и мне тупо не хочется никого. И все женщины вокруг стали автоматически не красивыми и не сексуальными, потому что на фиг вообще другие красотки, когда от одной мысли о Мольке у меня тупо встает.

И после всего этого, я, оказывается, бабник.

— То есть ты меня приговорила и осудила, да? — Ну и голос у меня сейчас — можно камни дробить. — То есть, ты решила, что я бегаю за каждой юбкой?

— Ну бегал же. Долго. — Я не могу этого видеть, но понимаю, что она пожимает плечами.

Так и вижу, как смотрит в потолок, улыбается и с полным пофигизмом выслушивает мое признание насчет Риты. Ей же все равно, она же вся такая независимая и эмансипированная.

— Знаешь, что? — Стакан лопается у меня в руке, и я шиплю от боли, когда осколки режут руку. Матерюсь на чем свет стоит, а Вера обеспокоенно спрашивает:

— Что там у тебя случилось?

— Да увидел тут короткие ноги и блинную юбку, побежал, споткнулся…

— За короткими ногами? — Ее голос потрескивает от едва сдерживаемого смеха.

Что, блин, я сказал?

— В общем, можешь и дальше думать, что я бабник, — огрызаюсь, хоть вряд ли она это слышит, потому что как раз взрывается заразительным смехом, от которого мои губы предательски растягиваются в улыбку.

— Червинский ты что, обиделся?

— Нет, нашел ноги красивее, — отбриваю ее последнюю попытку меня уколоть, и кладу трубку.

Правда обидно.

Я мужик или где?

Замуж позвал, кольцо подарил, секс устроил, накормил-напоил — и все равно, блядь, недостаточно хорош для Ее королевского Высочества Моли Великой и Ужасной. Она тоже дурочку валяла, но я же не тычу этим по поводу и без. Пусть подумает над своим поведением, загнет рожки в обратную сторону и, как послушная девочка, вернется в мои объятия со словами извинения. Иначе мы так и будем всю жизнь доказывать друг другу, что я не бабник, а она — не обиженная на весь мир девочка.

Но проходит час, два и даже три — а от Мольки никаких вестей. Ни звонка, ни сообщения.

Обычно девушки начинают штурмовать СМСками в духе «Сам ты дурак!», но моя же, блинский фиг, уникальная, существо из Красной книги, размеров в три тысячи страниц, где Молька — единственный экземпляр.

Так бы и затрахал всю, чтобы больше не думала всякие глупости!

Я торчу на работе до семи вечера, и только краем уха слышу, как моя умница-секретарша шепотом советует всем, кто суется в приемную, сегодня не ходить в клетку к тигру, даже если это очень важные дела, потому что «начальник злобствует».

Поэтому, когда в приемной раздается ритмичный цокот каблуков, и очередное, заученное до автоматизма предупреждение, я удивляюсь, слыша в ответ знакомым женским голосом:

— Да пусть злобствует, господи…

Вера?!

Дверь кабинета широко открывается, и моя адская девчонка появляется на пороге, словно Черная вдова. То есть красная, потому что на ней какое-то микро-платье яркого алого цвета, с таким декольте, что я начинаю желать смерти всему мужскому населению земли уже за то, что, хотя бы гипотетически, они могли видеть вот эту красоту и сексуальную ложбинку. И эти бесконечные ноги.

Блин.

У меня снова встал.

За секунды полторы.

Хорошо, что сижу за столом, плохо, что столешница стеклянная. Человек, который придумал прозрачные офисные столы, был евнухом.

— Ты не могла бы закрыть дверь? — предлагаю сквозь стиснутые зубы. Где она откопала эту красную тряпку для моего быка?

— А что, есть какие-то проблемы? — Адская козочка делает круглые удивленные глаза и ведет плечом, отчего ее грудь мягко покачивается, гипнотизируя меня, словно проклятый сексуальный маятник.

— Вижу, кто-то не одел лифчик на мирные переговоры, — прищелкиваю языком. — Грязная игра, Молька.

Она спокойно прикрывает дверь, я бы даже сказал — слишком спокойно, а потом так же медленно и спокойно достает из сумочки что-то черное, прозрачное и кружевное. Держит на пальце, словно белый флаг, немного раскачивая из стороны в сторону.

— Если тебе слабо говорить вот так, то я могу облегчить задачу, — улыбается это адское создание, ничуть не смущаясь того, что от каждого движения и даже просто тембра голоса, ее грудь вздрагивает, превращаясь в боль для моих натруженных нервов.

— Прямо здесь и переоденешься? — подстрекаю я. — Помочь?

— Буду очень признательна, — мурлычет Вера, подбираясь к моему столу сексуальной походкой «от бедра».

Святые яйца!

Я почти слышу, как жалобно, раскрываясь, трещит моя ширинка.

Фантазия рисует все самые невероятные сцены секса на столе, куда Верочка сейчас ляжет, словно персональный десерт. Что под платьем я не обнаружу даже трусиков, а только чулки и подвязки. С такими крохотными атласными бантиками, которые потяну зубами вниз, и…

— А теперь, Червинский, ну-ка объясни своей будущей жене, что это за «ноги покрасивее» ты нашел?!

— Что? — моргаю я. — Ты серьезно пришла выяснять отношения?

— Я бы назвала это «профилактической установкой мозгов»! — орет моя сексуальная ведьма, и я едва успеваю пригнуть голову, когда в нее летит… даже не знаю, что, но какая-то большая и тяжелая штука с моего стола. Но вместо того, чтобы разозлиться, меня взрывает дурной смех до колик в животе. — Не попала!

— Ну, Червинский! Ну… — Она швыряет сумку, но этот снаряда легко перехватываю на лету. — Только попробуй еще раз бросить трубку, когда я с тобой разговариваю!

— Только попробуй еще раз назвать меня бабником, — выдвигаю встречные условия.

— Бабник! — зло щурясь, выкрикивает она.

И я обескураживаю ее пазухой. Просто стою и ничего не делаю. Улыбаюсь во весь рот, словно она только что меня похвалила, а когда Молька начинает щуриться, быстро обхожу стол и успеваю перехватить обе ее руки, когда она пытается защитить свое личное пространство от моего вторжения.

— Ты что делаешь? — Ее злость быстро сменяется паникой, стоит подтолкнуть Мольку к столу.

Нагло ухмыляюсь и, усаживая Веру задницей на столешницу повторяю за ней:

— Я называю это «профилактической установкой мозгов».

Любой мужчина, когда получает собственный отдельный кабинет, мечтает о том, что когда-нибудь, прямо на вот этом рабочем столе, у него случится крутой быстрый секс с роскошной и на все согласной женщиной. Он думает об этом почти каждый раз, когда в завалах бумаги разных отчетов намечается просвет полированной или покрытой лаком древесины. Думает о том, будет мифическая красотка лежать или сидеть, или просто упрется ладонями в стол, призывно отклячив задницу.

Я — не исключение.

И секс в кабинете у меня был. Много раз. В таких позах, что об этом даже порно не каждый отважиться снять. Все мои сексуальные фантазии осуществились с избытком.

Но с Молькой все равно какая-то мистика, потому что с ней у меня каждый раз — как первый. И даже несмотря на каменный стояк и реально трещащие по швам трусы, я конкретно очкую, когда двигаю ее роскошный задок дальше, «вглубь» стола, вынуждая развести ноги на максимальную ширину, иначе мне просто не притиснуться к манящей развилке.

— Червинский, если ты прямо сейчас не остановишься…

Я сглатываю, уговаривая себя не обращать внимания на совсем не игривый тон ее голоса.

Это же притворщица Молька: она несколько лет успешно дурачила меня, прикидываясь страшилищем, так что я не поведусь на смену интонации. Даже если она звучит весьма правдоподобно. До такой степени правдоподобно, что мои яйца обретают способность телепатической передачи мыслей и настоятельно требуют не повторять прошлый подвиг и держать их подальше от острых колен ненормальной козочки.

— Марик, я же не шучу, — еще на полтона понижает голос Вера, но я решительно и бесповоротно проталкиваю бедра между ее ног.

И почти готов к тому, что через секунду два острых каблука гвоздями впиваются мне в лодыжки. Пока отчаянно жую нижнюю губу, сдерживая болезненный вопль, моя адская козочка «крайне удивленно» вскидывает брови и явно раздумала бежать, потому что как раз примерятся ладонями к столешнице, опираясь назад ровно под таким углом, чтобы с высоты моего роста открывался самый лучший вид на ее грудь. С тугими сосками, которые бесстыже торчат под тканью маленькими косточками.

Жертва вдруг поняла, что Хищник не то, чтобы очень клыкастый и можно попытаться загрызть его на его же территории — вот как называется это взгляд. И вряд ли я когда-нибудь придумаю более короткое определение.

Если каждое наше занятие любовью будет сопровождаться такими фейерверками, мое либидо будет живо до ста лет!

Но шутки в сторону, Марик. Пока показать этой засранке, кто в доме хозяин, потому что она, судя по триумфальной ухмылке, решила, что секс будет только после ее «хочу» и так, как ей захочется.

Хрен там плавал.

Я нарочно провожу языком по нижней губе, на которой у меня конкретная рана от зубов.

Завтра заставлю целовать меня целый день, буду корчить грустные рожи и требовать обезболивающее. А сегодня, пожалуй, начну с рубашки. Точнее, с галстука.

— Червинский, ты совсем двинулся? — уже не так смело спрашивает Вера, наблюдая за тем, как мои пальцы распутывают узел галстука. — В приемной сидит твоя секретарша.

— Она умница и не ломится в кабинет без приглашения, если знает, что я не один.

На самом деле — пару раз ворвалась, и получила за это «на орехи», так что теперь, я уверен, от греха подальше просто тихой сапой сбежит пораньше, тем более, время как раз подходящее.

— Я тебя не хочу, — очень смело заявляет Молька, стараясь на смотреть на пальцы, которыми я нарочно медленно выталкиваю пуговицы из петель рубашки.

От ворота вниз, по одной, даже не трудясь раздвинуть полы, потому что сегодня на мне белый шелк, а загар с поездки на острова приобрел именно тот оттенок, который заставит Мольку хотеть облизать меня с ног до головы.

Ну и что, что позерствую?

Хочу видеть, как упрямая коза снимет маску пофигизма и вопьется в меня взглядом. А потом хорошо бы и губами. Ниже пояса.

— Если ты не прекратишь раздеваться… — Голос Мольки срывается, она сглатывает и пробует повторить предложение с начала, но на этот раз не может одолеть даже первое слово.

— Ты меня зацелуешь до смерти? — предполагаю я, расправляясь с последней пуговицей.

Лениво вынимаю полы рубашки из-под ремня, и снова кривлюсь, потому что Вера еще сильнее вжимает каблуки мне в ноги. — Копытца убери, козочка, а то придется найти твоим ногам более подходящее место.

Она фыркает, сверкает темным взглядом.

Понятия не имею, что за каверзу задумал ее гениальный мозг, но точно что-то покруче моего недо-стриптиза.

Вера тянется навстречу, хватко сжимает в кулаке ткань рубашки и ведет каблуком вверх по моей ноге, пока я не чувствую острый угол где-то почти возле задницы. Она нажимает сильнее, вынуждая толкнуться бедрами у нее между ног. Такая горячая, порочная и каким-то непостижимым образом совершенно невинная. Словно танцующая стриптиз монашка!

Обувь медленно падает на пол, но расслабиться мне не удается, потому что через секунду Вера валится спиной на столешницу, ерзая задницей так, словно под ней шипи раскаленная сковорода. А мне достается роль зрителя, пока она приспускает платье с плеч.

В гробовой тишине тихим шелестом ткань ползет ниже и ниже, пока ореолы сосков темно-коричневого цвета не проступают наружу призывными полумесяцами.

У меня нервы плавятся, а ей хоть бы что — лежит словно на нудистском пляже, и вместо того, чтобы окончательно избавиться от одежды, вдруг сует в рот большой палец, и улыбается совершенно сладкой ухмылкой. Остатки моего разума растягивают большой транспарант с лозунгом: «Трахни ее или умри!»

— Дальше сам, — предлагает Адская козочка, и снова ведет бедрами, слишком недвусмысленно потираясь крохотной черной полоской трусиков об мой вставший в брюках член. Хоть зубами скрепи, лишь бы не сорвать с себя штаны и не показать ей, что все эти игры хороши на сытый желудок, но ведь тогда мне автоматом зачтется проигрыш.

Я на секунду крепко жмурюсь, даю себе обещание довести задуманное до конца и в один рывок тяну ее платье с плеч, до самой талии.

Сглатываю, впиваясь взглядом в безупречную светло-карамельную грудь, с сосками, от вида которых у меня мгновенно полный рот слюны. Блин, ну я же не животное, я разумный человек, я вообще имел стольких женщин, что вот так дуреть просто тупо стыдно, но… Да ну на хрен! Это самые шикарные сиськи, какие я видел: большие, тяжелые, полные. В своих порочных мыслях я уже тысячу раз загнал член в ложбинку между ними и как следует отодрал, кончая прямо на сморщенные вершинки сосков.

Завтра. Я обязательно сделаю это завтра. Не имею привычки надолго откалывать свои сексуальные фантазии, особенно те, от которых мозги в хлам.

Я опираюсь на руки, зависаю на долю секунду на расстоянии пары миллиметров от ее сосков, наслаждаясь тихими постаныванием в груди моей горячей малышки. А когда она звереет и начинает рычать, опускаю рот на тугую вершину, затягивая ее с такой силой, что Вера громко чертыхается и больно сгребает мои волосы на затылке. В отместку прикусываю ее, оттягиваю и выпускаю изо рта, любуясь влажными следами на сморщенной шоколадной плоти.

— Червинский, ты гад… — тяжело дышит Молька.

— Но ты меня хочешь, — подытоживаю я, и на всякий случай, чтобы ни у одного из нас не осталось сомнений на этот счет, запускаю руку между нашими телами, нащупывая влажную ткань трусиков. Поглаживаю сверху, безошибочно угадывая уже набухший от желания клитор даже сквозь тонкие кружева. Нажимаю пальцем, позволяя шершавой ткани добавить толику болезненной пикантности в тонкое блюло звуков, которые Вера беспорядочно бросает с полураскрытых губ. — Так хочешь, что готова на все.

— Заткнись. Червинский! — злится она, но я уже слышал эту злость, и теперь знаю, что с ней делать.

Кладу ладони ей на грудь, зажимаю соски, потягивая и перекатывая их между шершавыми пальцами, понемногу заставляя Веру тянуться навстречу, пока она не садиться на столе, практически прилипнув ко мне грудью. Пытается что-то возразить, но я уже сгреб в охапку ее волосы и выразительно толкаю вниз. Темные глаза похотливо блестят, взгляд наполнен вызовом. Думает, беру ее на слабо?

— Давай, моя строптивая, поработай ртом, — ухмыляюсь я.

Мелькает мысль, что это слишком грубо и сейчас вся красота момента полетит к чертовой матери, но адская козочка только стряхивает на пол платье, оставаясь в чулках и трусиках, и тут же беспрекословно подчиняется. Стоит передо мной на коленях, а когда я выразительно толкаю ее голову, болезненно прикусывая за бок.

— Завтра, Червинский, я тебе за это припомню, — озвучивает свои планы на утро.

— Я постараюсь тебя затрахать до состояния «не могу встать с постели», — предлагаю свой вариант решения проблемы.

Хочу сказать, что в крайнем случае всегда могу привязать ее к батарее, но Вера уже расправилась с ремнем и «молнией», и когда мой член оказывается в ее ладонях, все, о чем я могу думать — надо продержаться. Хоть десять минут.

Но где-то здесь теряется извечная истина о том, что мужчина любит глазами, так что, когда Молька медленно насаживается ртом на мой член, я вынужденно «срезаю» срок до пары минут. А она, как нарочно, заводит руки за спину, позволяя мне регулировать ритм, надавливая ей на затылок.

Будь моя воля — загнал бы по самые яйца и кончил, и умер к херам собачьим, потому что это будет долбаный рай!

Но вместо этого я жмурюсь до боли в глазах, и пытаюсь контролировать собственные стоны.

Я точно сегодня не жилец.

Пусть и фигурально.

Глава сороковая: Вера

Я никогда не была ханжой в сексе и не отношусь к тем женщинам, которые четырех сексуальных партнеров до тридцати считают концом света. Ну было и было. Я же должна понять, стоит ли мужчина того, чтобы пускать его дальше поцелуев. А в сексе с этим всегда такая лотерея, что проще выиграть миллион в «шесть из шести», чем найти Того Самого Мужчину.

Но даже для меня всегда было одно табу.

Минет.

Не люблю и не практикую, потому что… Да просто не хотелось.

Как я тогда думала — это просто не мое. Как некоторым не нравится, когда им в ухо суют язык, так и мне не нравится, когда мне в рот суют орган.

Оказалось — очень даже нравится.

Во всяком случае, когда Марик начинает подталкивать мою голову себе навстречу, и его горячий твердый член быстро ходит у меня во рту, я чувствую себя так, словно весь мир катится в задницу, а я мчусь на всей скорости на крутой спортивной машине. Драйв, голод, дикая страсть и желание проглотить Червинского до конца, лишь бы он и дальше издавал такие же звуки.

— Вера… Я же сейчас… Твою мать!

Он тяжело дышит, буквально силой за волосы оттаскивает меня обратно, и его член с важным звуком выходит из моих губ. Секунда — и Червинский хватает меня за плечи, бросает на стол и жадно, словно умирающий, прижимается к моим губам. Слизывает с них мои вздохи, руками запросто разрывая трусики по шву. И довольно урчит, когда я вздрагиваю от ощущения горячей твердости у своего входа.

Он вообще понимает, насколько охренительно выглядит в этот момент? С влажными от пота плечами, с тугими как камень грудными мышцами и болтающимися на бедрах модными брюками? Теперь это однозначно будет мой любимый сексуальный фетиш — Марик в штанах и стоящим членом.

Я сгибаю ногу в колене, веду им по смуглой руке, пока Червинский не забрасывает ее себе на плечо. А следом вторую, чуть распахивая мои бедра в стороны. Забирает большим пальцем немного влаги у моего входа и медленно, не скрывая наслаждения процессом, размазывает ее по головке. Его гада правда убить мало за эти «тормоза»! Даже если прямо сейчас от одного их вида я испытала мощный моральный оргазм.

Я сама толкаюсь ему навстречу, когда Марик лениво проводи по моим складкам, корча из себя чуть ли не завоевателя. Хватает меня за бедра, буквально приклеивая бедрами к столу, и сам выбирает ритм: длинные медленные покачивания вперед-назад, с оттяжкой, задерживаясь — и тараном в меня, до пошлых хлопков яйцами об мои бедра.

Несколько движений — и мой мир крошится. Я то взлетаю — то падаю почти на самое дно, но только чтобы опять воспарить.

Он просто берет меня, использует, как послушную игрушку, и это впервые, когда мне нравится быть покоренной и послушной. Нравится быть распластанной на столе.

Я слишком близко к своей личной точке невозврата. Слишком близко к оргазму, и это пугает.

Руки Марика хватают меня за лодыжки, сжимают болезненными стальными браслетами, пока он стремительно входит в меня в нарастающем темпе. Мы синхронно вздрагивает, стонем и даже ругаемся, когда Марик слишком сильно сжимает зубы на моей коже.

Нужно растянуть удовольствие, но держаться уже никак.

Я сильнее раскрываюсь для него, теку, потому что впервые в жизни вот-вот так бурно кончу. И этот оргазм перечеркнет весь прошлый сексуальный опыт, потому что так, как с ним, у меня точно больше не будет ни с кем. Даже пробовать не хочу.

Он почти звереет, толкается нервно, отчаянно.

Глубоко, до самого нутра, разрывает мое терпение и попытки сохранить хотя бы частичку себя.

Да гори оно все синим пламенем!

Я забрасываю руки за голову, слепо шарю, цепляясь пальцами в край столешницы и отпускаю все к чертовой матери.

Позволяю внутренней струне громко лопнуть, но глушу звук своим длинным криком удовольствия.

И Марик догоняет меня через пару ударов бедрами: откидывает голову, вздрагивает, покрывает матами все на свете, пока я, кажется, физически чувствую тугие пульсирующие струи внутри себя.

Это было… слишком очевидно приятно, чтобы делать вид, что «бывало и лучше».

Нужно срочно придумать новый план: забрать этого офигенного мужика в личное пользование на веки вечные.

Проходит несколько минут, прежде чем мы восстанавливаем дыхание. Во мне все приятно щекочет, словно под кожу запустили веселящий газ, и я бессильна сопротивляться неразумному желанию то ли смеяться, то ли плакать.

Но самое «веселое» в этом то, что прямо сейчас Марик смотрит на меня сверху вниз и ухмыляется с видом победителя. Вот она, жертва — добегалась, что оказалась полуголой на столе в его кабинете, еще и ноги распахнула, словно грешница перед сатаной. А когда я собираюсь сказать хоть что-то, чтобы восстановить павшие бастионы, берет за руки и рывком заставляет сесть. От неожиданности несколько мгновений кружится голова, так что приходится вцепиться Червинскому в плечи.

— Тебя не учили, что после секса женщину нужно целовать и обнимать, а не дергать, словно солонину на веревочке? — пытаюсь ворчать в ответ на его замашки, но Марик ослепительно улыбается и я бессильна против ответной улыбки.

— Одна адская козочка научила меня не терять времени и ни в коем случае не давать женщине закрывать глаза, — подмигивает Марик, и выразительно поглядывает на мои губы. — Между прочим, Молька, мне понравилось мириться.

— Кто тебе сказал, что это был примирительный секс? — тут же ворчу я.

Правда получается какое-то совершенно довольное кошачье урчание, словно я пришла на руки к любимому хозяину и нежусь под его ласковыми ладонями. И так хочется сказать этому голубоглазому красавчику, что мы можем принадлежать друг другу без всяких условностей, просто так, не бодаясь и не доказывая, кто главный. Жаль, что с бабниками это не работает.

Пусть он и обижается на бабника.

Но должен же быть способ, чтобы…

В кабинет раздается вкрадчивый стук. Словно мышь скребется. И мы с Мариком, словно нашкодившие дети, начинаем носиться около стола в поисках одежды.

— Марик? — слышу по ту сторону знакомый девичий голос.

Кажется, это его младшая сестра, Марина.

— Подожди минуту! — громко говорит Марик и, натягивая штаны, шепотом уже ко мне: — Ты же закрыла дверь на защелку? Да?

Я прикусываю губы и медленно, с виноватым видом, качаю головой.

Марик даже чертыхнуться не успевает, потому что дверь в кабинет распахивается и Марина выразительно, за секунду, явно отточенным знающим взглядом успевает оценить и мое «воронье гнездо» на голове и возню брата в области ширинки. Прикладывает ладонь к лицу, но все равно следит за нами сквозь растопыренные пальцы.

— Ты не могла бы подождать за дверью? — нервно бросает Червинский, и ругается сквозь зубы в ответ на выразительное:

— И пропустить такое зрелище?!

Марина плюхается в кресло, закладывает ногу на ногу и улыбается как человек, вдруг, «на дурака», узнавший большой секрет. А я, закончив поправлять платье, с удивлением замечаю, что у моего непробиваемого Марика, красные щеки! Даже перестаю приводить в порядок прическу, чтобы не пропустить ни мгновения этого зрелища.

— Что? — нервно огрызается Марик, награждая нас с Мариной злыми взглядами.

Очень интересно.

Кто-то, оказывается, очень ранимый в душе? И умеет стесняться, почти как девчонка, когда его застают со спущенными штанами.

— Если вдруг ты забыл, то напоминаю, — Марина качает ногой и продолжает, как ни в чем не бывало, разглядывать наши торопливые попытки привести себя в порядок и сделать вид, что всему виной совсем не развратный секс, а слишком бурное обсуждение… чего-нибудь. Приготовлений к свадьбе? — Мы собирались вместе поужинать. Ты сам предложил.

Марик согласно кивает, а потом почти_незаметно заталкивает под стол мой бюстгальтер, который я принесла в сумке на случай, если примирительные переговоры зайдут в тупик.

И в комнате повисает гробовая натянутая тишина, потому что стеклянная столешница чудесным образом не стала вдруг прозрачной, и мы трое понимаем — это провал.

— А давай поженимся завтра? — выпаливаю я.

— Что? — в унисон спрашивают Червинские, как будто я предложила устроить внеплановый митинг в поддержку бездетных сперматозоидов.

— А почему нет? — Я пожимаю плечами, вдруг осознавая, что как я раньше бегала от брака, так теперь хочу бежать в ЗАГС.

Потому что вот эти голубые глаза и совершенно по-человечески, без напускного, смущенные щеки — мой личный «кирпич», против которого я проношусь на машине «холостячка» и с радостью наглухо впечатываюсь в бетонную стену влюбленности.

И не пугает перспектива вдруг оказаться нелюбимой женой или опостылевшей игрушкой.

Потому что со мной ему точно не будет скучно. А если будет, то адская козочка всегда может превратиться в Безумную ламу или Сумасшедшую овечку. Да мало ли в кого?

— Ты серьезно? — Марик икает от удивления.

— Кажется… — Делаю вид, что обдумываю его вопрос, хоть ответ лежит на поверхности, словно первый снег. — Кажется, я правда серьезно, Червинский, и надеюсь, у тебя есть возможности, и…

Последнее, что я помню после своей оборванной фразы: громкое и нарочито брезгливое «фи!» Марины в ответ на наш с Мариком поцелуй.

Все-таки, он правда классно целуется!

Глава сорок первая: Вера

Двадцать семь — не тот возраст, когда говорить о несовершенных безумствах можно с гордостью и философски-умудренным видом. Но в моей жизни действительно никогда не было места безумству. Сначала я просто выстраивала вокруг себя защитные стены, потом училась выживать в море акул, каракатиц и касаток, потом просто слишком много работала, прорубая дорогу в светлое будущее не через тернии, но сквозь предрассудки и вопреки общественному мнению. Женщина, которая пыталась строить карьеру и не слышала со всех сторон «да как же ты без детей, когда тебе уже целых двадцать два!»

точно знает, что мамы, тетушки и бабушки — это круче, чем тернии, которые перед звездами.

А потом в моей жизни появился Егор и я так захотела стать частью его красивого мира, что запретила себе творить глупости. Правда, хватило меня ненадолго, но не суть.

В общем, я это к тому, что, когда на следующее утро в семь утра меня будит звонок Марины, которая напоминает, что в восемь мы договорились встретиться в кафе торгового центра и быстро, пока Марик пытается устроить «быструю свадьбу» (даже думать не хочу, кому и что ему придется поцеловать, чтобы устроить такой финт), выбрать платье, белье, украшение и аксессуары. А потом быстро во все это нарядиться, сделать прическу и стать красивее, чем Ариэль из «Русалочки». И на все про все — часа три.

А я, хоть и нее раздумала становится Червинской в здравом уме и крепкой памяти, все равно валяюсь в постели и размышляю над тем, стоит ли свадьба с мужчиной мечты пары часов сладкого сна. И я продолжаю об этом думать даже когда сонная практически вываливаюсь из такси, и Марина с Валерией в две пары рук суют мне кофе и рогалики со сгущенкой.

— Я же говорила, что буду подружкой невесты на вашей свадьбе, — довольно говорит Лера, одновременно вызванивая своего визажиста и договариваясь на экстренную встречу. — Наконец-то кто-то выбьет из Марика дурь и глупости, и школьные обиды на весь женский род.

— Школьные обиды? — переспрашиваю я, но ответ приходиться ждать несколько минут, пока мы поднимаемся на лифте бог знает на какой этаж торгового центра.

Здесь все — один большой салон свадебных платьев — куда ни глянь, на любой вкус, цвет и размер. И я немного расслабляюсь, потому что когда ты не субтильная девочка с плоской грудью, последнее, чего хочется в день собственной свадьбы — узнать, что в салоне свадебных платьев есть платья для Бель, но нет наряда для Морской Ведьмы. А Ведьмы, между прочим, тоже хотят замуж и очень даже за принцев, а не за поющих крабов.

Но здесь меня сразу берут в оборот опытные консультанты и за несколько минут приносят наряды на выбор: и классику, и что-то зефирообразное, и что-то в стиле «рыбий хвост, а не юбка», и даже платье — сахарную вату, от одного вида на которое у меня во рту сладко и вкусно.

И несмотря на мой хороший вкус и желание не превращать свадьбу в фарс, я останавливаюсь именно на этом розовом кошмаре сидящей на диете женщины. А пока Марина помогает затягивать шнуровку на спине, меня ждет порция откровений о «молодости» Червинского.

— Марик не всегда был любимцем девушек, — по секрету делится Марина, сурово подтягивая ленты до состояния, когда я готова на все плюнуть и пойти в ЗАГС в домашнем халате и тапочках. — И очень долгое время не нравился девушкам. И влюбился в одну красотку. Так сильно, что собирался сделал ей предложение на втором курсе.

— Ничего себе, — вслух комментирую я, пытаясь представить не красивого Марика. Это нонсенс. Такие рождаются с обложкой «Men's Health» в руке. — И… свадьба была грандиозной?

— Нет. — Марина просит задержать дыхание, и я даже не знаю, как ей сказать, что я уже и так не дышу, потому что живот прилип к позвоночнику, а грудь вогнулась внутрь, превратившись в унылые горшочки под суккуленты. — Она не пришла в ЗАГС, а позвонила и сказала, что это был просто розыгрыш. Для ролика. В ютубе.

Когда в ответ на мой поток «негодования» в нашу кабинку заглядывает Валерия и с сомнением интересуется, все ли хорошо, я понимаю, что только что тоже почти стала женоненавистницей. И если бы мне попалась та «веселая красавица», я бы с огромной радостью превратила ее в героиню собственного ролика под названием «Проучи дуру».

Ничего удивительного, что Червинский стал тем, кем стал.

Я вот не была гвоздем этой программы, но от одного рассказа стала холостячкой. Ну, если бы была мужчиной.

— Ты похожа на клубничный мармелад, — счастливо улыбается мама Марика, когда мы приезжаем в ЗАГС.

Я бросаю взгляд ан свой едва влезший в корсет «четвертый» и стараюсь не пытаться найти аналогию в ее словах. Только нахожу взглядом родителей и бабулю Наташу, которые, хоть и одеты как на парад, вместо букетов пришли с шоком на лицах.

— Солнышко, ты уверена, что нужно спешить? — спрашивает мама, когда я пробираюсь к ней для поцелуя в щеку и словами ободрения. Моих для нее, потому что я, кажется, окончательно проснулась и готова выходить замуж хоть целый день.

— Ты его зад что ли не видела? — прищелкивает языком Наташа и тычет что-то не в руку.

— Это чтобы первая ночь была, — подмигивает, — хорошей, не для фотографий для внуков.

Я разглядываю пилюлю даже не знаю, стоит ли говорить моей любимой бабушке, что Марик пока справляется и без медикаментозного вмешательства. Но все равно подмигиваю в ответ и бросаю таблетку за корсаж.

Но Марик опаздывает.

На пятнадцать минут, которые я бурно травлю анекдоты, делая вид, что все хорошо и я совсем не смотрю на часы.

Через полчаса мои шутки превращаются в черный юмор, в основном на тему сломанных рук и ног.

А еще через час в моей дурацкой маленькой сумочке а ля мешочек из бисера, вибрирует телефон. Коротко и как будто с издевкой. И в коротком сообщении всего пара фраз:

«Прости, я не могу».

Я перечитываю сообщение раз сто — хорошо, раз двадцать — но сути это все равно не меняет: мне решительно не понятно его содержание. Особенно с оглядкой на ЗАГС, который чуть не по швам трещит от раздутого родственниками с обеих сторон желания поскорее кричать нам «Горько!» А если вспомнить, что именно Червинский был изначальным инициатором нашей женитьбы, то тогда моя умная и светлая голова просто стопорится от полной нелогичности происходящего.

Этого не может быть.

Это какой-то бред, которому я вот-вот, через минуту придумаю логическое объяснение.

Это не может быть правдой по одной простой причине: мужчина, который клянется в любви, покупает кольцо с бриллиантом, которым в полнолуние можно запросто «закрыть» месяц и который сам инициирует свадьбу, не может бросить вас в полушаге от росписи. Это все равно что… оборванный половой акт! Такой же мазохизм.

— Что там? — с подозрением спрашивает Валерия, и я молча отдаю ей телефон.

Есть небольшая вероятность, что от счастья у меня помутился рассудок и все это — просто плод моего больного испуганного воображения. А на самом деле Марик написал, что застрял в пробке или его избили бандиты и он, пусть полуживой и весь в бинтах и шинах, но все равно едет в ЗАГС на медицинской каталке.

— Ну ни хрена себе, — выдает старшая сестра Марика и, словно знамя моего поражения, отдает телефон Марине.

Судя по ропоту над головами приглашенных, то сообщение и его содержание мне не привиделись.

Значит, Червинский меня все-таки бросил.

В ЗАГСе.

— Верочка, этому должно быть…

Я останавливаю маму Марика вскинутой рукой. Понимаю, что это немного грубо, но последнее, чего мне сейчас хочется — миндальничать и лить слезы.

О, нет! Плакать я точно не буду!

Лучше прямо сейчас задеру нос до самого потолка, представлю, что мне притащили засранца Червинского в грязном рубище и цепях, и начну представлять, что и, главное, как, сделаю с ним, если наши дорожки снова пересекутся. Мало ли, вдруг он решит, что у него девять жизней.

— Вера, погоди!

Я успеваю подхватить юбки и проскочить между родней, которая решила поиграть во «Вся королевская рать» и встать на моем пути нерушимым заслоном живых оловянных солдатиков.

На улицу выношусь, словно ядро из пушки: такая же смертоносная и такая же раскаленная от злости. Плюю на все, выбегаю на дорогу и, размахивая руками, торможу прущую прямо на меня фуру. Водитель крутит пальцем и виска, но его движения замедляются по мере того, как я взбираюсь в салон грузовика.

— Эй, ты чего? — озадаченно спрашивает водитель, пока я яростно обрываю лоскуты своего «зефирного» платья.

— Рассказывать всю историю нет смысла, так что слушайте лайт-версию. — Я выбрасываю в окно пригоршню розового шелка и даю себе обещание, что в следующий раз пойду замуж в платье цвета венозной крови из тяжеленого бархата, и в рубинах, как Кровавая графиня Батори. — Он сам захотел свадьбу, сам признавался в любви и сам сказал, что хочет от меня детей. А пять минут назад прислал сообщение: «Прости, я не могу». Как вы думаете, на сколько по десяти бальной шкале меня разрывает от желания найти этого поганца и оторвать ему шары вместе с колонной?!

— На сто? — неуверенно озвучивает водитель и я щелкаю пальцами.

— Точно! Поэтому, пожалуйста, отвезите меня домой. — Я снимаю с пальца злосчастный бриллиант и кладу его в пустой стаканчик из-под кофе. — Вот, привезете жене. Она будет рада.

— Сразу бы так, — хмыкает мужичок и заводит мотор как раз перед носом разношерстной праздничной толпы наших с Червинским родственников.

Я не буду плакать.

Понятно, Червинский?!

Ни слезы из-за тебя не пророню, ни единого раза не сморщусь, и даже думать о тебе не буду.

Завтра.

А сегодня, пожалуй, наревусь.

Глава сорок вторая: Марик

Если я что-то и знаю о себе совершенно точно, так это то, что я люблю Веру.

Правда люблю.

Но почему-то я осознаю это не в тот день, когда она приложилась коленом к моим яйцам, и не когда у нас случился первый секс и даже не в те моменты, когда умилялся, как она нянчится с младенцем-подкидышем.

Я осознаю это перед зеркалом, наряжаясь в модный костюм и дорогую рубашку.

Смотрю на того чувака в отражении и единственное, о чем хочется его спросить: слушай, парень, а ты точно готов сделать ее несчастной собственными руками? Точно хочешь, чтобы она вышла за тебя замуж, потому что ты двинулся башкой и не оставил ей выбора?

Абсолютно уверен, что она любит тебя и готова принять, как есть?

И уродливый Марк Червинский, над которым смеялись все красотки школы и универа, тычет мне под нос средний палец, злорадно усмехаясь. Мы-то точно знаем, что он никуда не делся и все это время я только то и делал, что пытается стать хорошей стороной портрета Дориана Грея, а моя «червоточина» все это время гнила и портилась изнутри.

Я слишком сильно люблю свою адскую козочку, чтобы позволить ей мучиться с моими не выдрессированными насекомыми.

Как любит говорить Антон: «Мужика может стать мудаком, но мудак никогда не станет мужчиной».

Что, если Молька с самого начала была права, и я — банальный уже совершенно неисправимый бабник? Что пройдет время и я, сам не зная как, окажусь в койке с тупоголовой красоткой, а в это время моя умница-жена очень не вовремя пораньше вернется с работы?

От одной попытки представить любимый темный взгляд, полный разочарования и отвращения, меня нехило трясет.

И где-то в промежутках, пока мои пальцы хоть немного слушаются, я пишу проклятое сообщение: «Прости, я не могу…»

На самом деле, я хочу написать «Прости, я не могу тебя разочаровать, скажи, что ты будешь сильной рядом со мной…» и бла-бла-бла, но палец не вовремя соскальзывает с клавиши и сообщение улетает как есть.

Бля…

Блядь!

Я только что написал ей вот ту херню?!

— Марк Анатольевич…

Я слишком резко оборачиваюсь на голос моей секретарши, которая могла заявиться ко мне домой только в случае острой необходимости. И еще не знает, что прямо сейчас я ее пожру, как жадный Змий из «Хоббита».

Телефон выскальзывает из ладони, потому что я слишком крепко его сжимаю, и задорно летит прямо в полный стакан коньяка, который я собирался распить для поднятия боевого духа.

— Марк… Анатольевич… тут важные документы…

Она точно смертница.

Я пытаюсь выхватить телефон, но вместо этого к чертям собачьим опрокидываю стакан, и он грохается на пол, с ног до головы поливая нас крохотными колючими осколками.

Визг. Кровь. Кровавая оргия и бледные мальчики.

И даже не сразу понимаю, почему вдруг реву. Ну или не реву, но по роже течет что-то теплое.

Провожу ладонною — и скриплю зубами от острой боли чуть ниже правого глаза. Снова туплю, потому что на пальцах явно не горючие слезы раскаявшегося бабника, а куда более прозаичная и повседневная вещь — кровь. И идет она, судя по всему, из торчащего в моей распрекрасной физиономии осколка.

В общем, через полчаса я оказываюсь в машине «неотложки»: без телефона, без связи с внешним миром, зато с жирной перспективой стать одноглазым.

— У меня невеста в ЗАГСе, — бормочу я, пытаясь увернуться от шприца в руках медсестры, но она почти с удовольствием всаживает иглу мне в плечо.

— Не дергайтесь, больной, — ласково говорит Белый халат. — Никуда ваша невеста не сбежит. Вот я бы точно не сбежала.

— Поэтому, вы и не моя невеста, — охотно соглашаюсь я.

Через полчаса, когда я валяюсь на больничной койке, пытаясь понять, почему в мире современных беспроводных технологий и сотовой связи никто не может дать мне телефон, в больницу вторгается торнадо — моя крайне злая семья. И я узнаю, что: дурак, идиот, мерзавец, подонок, подлец и тряпка. Все остальное, как в старом советском фильме, больше похоже на непереводимый поток местного фольклора. Если бы хирургическое вмешательство, меня бы поколотили всем табором. Даже собственная мать. Она, кстати, судя по лицу, всыпала бы больше остальных.

— Вот, — Марина протягивает мне телефон, на котором я смотрю короткое видео с Верой в главной роли.

Моя красавица сидит на диване, поглощает попкорн и смотрит… «Том и Джерри»?

— Я пыталась позвонить ей, а она в ответ скинула это видео с припиской: «Занята: смотрю научно-познавательную передачу «Тысяча и один способ надругательства над сбежавшим женихом».

— Ты хоть бы ради приличия изобразила сочувствие, — ворчу я в адрес Лерки, пока меня, словно молодящуюся порно-звезду, на каталке везут под нож.

— Исключительно из сочувствия, братик, я буду подавать Вере боеприпасы, когда она перейдет к активным военным действиям.

Ну все, Марик, ты конкретно попал.

И букетом в зубах, штурмуя водосточную трубу, точно не отделаешься.

Я барахтаюсь в постели, пытаясь встать, хоть после наркоза содержимое моей головы больше напоминает плохо переваренную блевотину и перед глазами карусели с ядовитыми масляными мазками.

— Ты куда собрался? — тоном тюремного надзирателя спрашивает мать.

— Вернуть свою невесту. — А куда я еще могу идти с опухшей рожей, свежими швами и…

Я снова рассеянно провожу ладонью по лицу, и в пальцы опять словно бьет ток. Шиплю и чуть не плююсь от боли, и снова валюсь на койку. Кровать рядом прогибается под весом еще одного тела и Марина смотрит на меня с видом человека, который наслаждается препарированием жабы.

— Вообще-то вы моя родня и должны быть на моей стороне.

— А я как раз на твоей стороне. Поэтому не дам сунуть башку в пасть льва.

Она выразительно трясет телефоном, давая понять, что речь в общем не обо льве, а о львице.

— Поверь мнению человека, который прошел пару болезненных расставаний — дай ей остыть. Пару дней.

Я бы охотно согласился на это предложение, потому что и мне довелось столкнуться с разъярёнными брошенными женщинами, но я понятия не имею, как проведу эти дни в одиночестве, без своей адской козочки. Не представляя, что в это время на горизонте ее жизни снова может вырасти тот прилизанный франт Егор, за которого она, чего доброго, выскочит замуж мне назло.

Но раз меня взяли в окружение, придется хитрить и делать вид, что я — послушный и на все согласный.

Через пару часов и еще одного осмотра врача, меня привозят домой. Сестры носятся, словно мне не рожу перекосило, а оторвало руки и ноги, и я даже в туалет сходить не могу без посторонней помощи. Терплю, мысленно придумывая слова оправдания для Веры, пока меня укладывают в кровать и пытаться накормить обезболивающими таблетками.

После них я наверняка вырублюсь, так что приходиться разыгрывать целого шпиона, «проглатывая» пилюли для вида, а потом выплевывая их за кровать.

— Со мной все будет в порядке, — как попка-дурак повторяю одно и то же, убеждая семейство оставить меня в покое.

— Марик, ты знаешь, как мы с папой тебя любим. — Мать смотрит на меня сверху вниз, как будто пришло время отпустить птенца из родного гнезда, но орлица лучше отгрызет ему крылья, чем позволить «птенчику» свалить в самостоятельную жизнь. — Но сейчас тебе лучше поправиться и не делать глупостей. Через пару дней я сама поговорю с Верой и все ей объясню.

— Интересно что, — на автомате бросаю я, мысленно прикладывая ладонь ко лбу как во всем известном интернет-меме. Так и вижу эту картину: мама пришла к девушке рассказывать, что ее сын болван, но на самом деле очень хороший мальчик. — Ма, давай ты ничего не будешь делать? Это моя жизнь и с Верой я как-нибудь разберусь сам.

Она минуту испытывает меня пристальным взглядом, но видимо хоть в чем-то удача сегодня на моей стороне, потому что этот поединок выигрываю я.

— Главное, не разберись так, как сегодня, — говорит мама, целуя меня в здоровую щеку и, наконец, уходит вслед за сестрами.

Едва дверь за ними закрывается, я выбираюсь из постели и, еще немного пошатываясь, иду в ванну. Из зеркала на меня смотрит Страшилище: опухшее, синюшное. В общем, просто из сказки о заколдованном принце, который думал, что слишком красив, чтобы любить. А если провести аналогию дальше, то все это — награда злой волшебницы, если бы она каким-то образом забралась в мою башку в тот момент и поймала на крамольных мыслях, а готов ли я взять на себя ответственность за одну-единственную женщину.

— Ничего, мужик, — говорю той страшной роже, — есть вероятность, что тебя не узнают и дадут пожить еще пару минут, а за сто двадцать секунд можно сказать… Да хрен его знает, много, наверное.

Глава сорок третья: Марик

Я долго раздумываю над тем, покупать ли Вере цветы, но в конце концов прихожу к выводу, что лучше купить и получить ими по роже, чем не купить и выглядеть еще большим кретином, чем дурак с побитой рожей. Но на всякий случай беру ромашки — они хоть без шипов, и все-таки не такие «тяжелые», как головки нераспустившихся роз.

На пороге квартиры моей Мольки долго прислушиваюсь к звуку за дверью: время от времени слышу громкий смех и какой-то фоновый звук, как от мультиков. Судя по обрывкам фраз, она до сих пор смотрит «Том и Джерри», а это значит, список казней на мою дурную голову уже размером с Эверест.

И все-таки, нажимаю на звонок.

Даю себе обещание не отступать, даже если адская козочка начнет бодаться.

Шаги за дверью немного шаркающие и будто притормаживают. Хм… Молька что — надралась с горя? Вообще я не люблю пьяных женщин, но в данном случае ее состояние может сыграть мне на руку: вдруг снова получится увезти ее в свою холостяцкую берлогу и извиниться в постели раз «много»?

Щелчок.

Вера гостеприимно распахивает дверь, хоть уверен — она посмотрела в глазок и знает, кто заявился к ней в одиннадцать ночи.

— Привет, — широко и дружелюбно улыбается она, и отступает, полностью освобождая путь в ее квартиру. — Заходи давай, не пускай сквозняки.

У меня ступор.

Полный.

Я просто переставляю ноги, как механическая кукла.

На моей адской козочке простая пижама в клетку: объемная и явно после пары десяток стирок, но я все равно пускаю слюни на ее задницу, и радуюсь, что Вера этого не видит, потому что моя и без того «прекрасная» рожа сейчас наверняка полный отпад. В меньшую сторону.

— Будешь? — Вера протягивает мне большую миску с попкорном, плюхается на диван и снимает мультфильм с паузы.

Я снова туплю, потому что беру пригоршню угощения и даже закидываю парочку в рот, хоть жевать еще адски больно. Я словно не стекло под глаза получил, а сковородой по всему лицу.

— Могу кофе сделать, будешь?

Молька смотрит на меня с совершенно вежливым и где-то даже радушным взглядом.

Словно получила в гости старого друга, а не идиота жениха.

— Вера, нам бы поговорить… — пытаюсь начать я.

Блин, все не так.

Я приготовился брать ее штурмом, расстреливать аргументами и даже захватил пепел посыпать дурную голову, а здесь просто некого завоевывать. Вера выглядит так, словно ничего не случилось, словно ей плевать на нашу сорванную по моей вине свадьбу.

— Слушай, Червинский. — Она со вздохом устраивает миску на коленях и снова останавливает просмотр. На экране прямо кадр в тему: Джерри собирается нашинковать из Тома домашний сервелат. — Вижу, что день у тебя так себе. Честно — и мой был не самым лучшим. Так что если пришел жаловаться, я, прости, не готова слушать. Но могу выделить раскладушку на кухне до утра.

— Вера, я дурак.

Надо же как-то разорвать эту ахинею, где она делает вид, что ей все равно.

Слышал, что это вроде как называется защитной реакцией организма на стресс, но впервые пришлось увидеть, и мне ни хрена нее нравится. Пусть бы разбила об мою голову пару тарелок. Ну или что там еще делают обиженные женщины.

— У тебя приступ самобичевания? — Вера берет пригоршню попкорна и с видом человека, который нашел более интересное шоу, чем детский жестокий мультик, начинает энергично работать челюстями. — Я готова выслушать. Только белый халат в стирке и больничная кушетка в ремонте. Но могу отвернуться, так будет комфортнее?

— Вера!

Я пытаюсь взять ее за плечи, встряхнуть, но вместо этого получаю свою порцию «радости» — остатки попкорна летят мне в лицо, и на пару секунд я чувствую себя единорогом в белых облаках.

— Червинский, не пошел бы ты на хрен? — с той же улыбкой в голосе и оскалом на губах, предлагает Вера. — Ты мне не нужен, понятно? Ты просто… совершенно чужой мне человек. Кто ты вообще такой? Я тебя не знаю.

Меня подмывает сказать, что рано или поздно моя физиономия перестанет быть похожей на гнилой баклажан, но вот прямо сейчас шутить совсем не хочется. Потому что я прекрасно понимаю о чем она говорит.

— Вера, я просто… слишком сильно боялся тебя разочаровать.

— Ага, а еще ты слишком боялся потерять свою свободу, когда понял, что на этот раз все серьезно и придется жениться. Ну конечно, кому нужна добыча, когда она перестала сопротивляться.

— Вера, ты сейчас глупости говоришь.

— Потому что забиваю эфир, чтобы не слышать тот бред, который можешь начать нести ты. О чем вообще думал, когда сюда шел? Что я возьму твои поганые цветы, растаю и брошусь в объятия, как ванильная дурочка?

Кстати, о цветах.

Дарить их уже поздно, поэтому кладу букет на диван, и жду, пока Вера примет решение: поставить цветы в воду или выбросить, или использовать как пыточный инструмент.

Но она даже не смотрит на них, а где вообще видано, чтобы девушки не млели от охапки ромашек?

Вот теперь мне точно труба.

— Уходи, Червинский, и сделаем вид, что мы вообще не знакомы. Ты мне не нужен. И твое кольцо, если хочешь знать, я подарила.

— Плевать. Я новое куплю.

— Ты слышал, что я сейчас сказала?! — Она всплескивает руками и подступает ко мне с явным намерением выцарапать второй глаз. — Я лучше откушу себе все пальцы, чем надену на один из них твое поганое кольцо!

Я успеваю уклониться от кулака мне в ухо, но не собираюсь отступать ни на шаг. Тем более, что к такому варианту развития событий я успел подготовиться и припас особенное оружие. Этакую ядерную бомбу, которая одним махом снесет к чертовой матери всю оборону моей Мольки.

— И все-таки, нам придется пожениться, — уверенно и железно заявляю я.

— Ты — идиот. Полный. Зря я думала, что ошиблась насчет твоего интеллектуального потенциала.

— У нас был незащищенный секс, адская козочка, и с большой долей вероятности, он не прошел бесследно.

Шах и мат.

Примерно через несколько секунд, когда на лице Веры удивление сменяется злостью, я понимаю, что шахматист из меня хреновый. Примерно, как плохой танцор, которому мешает стать Нуриевым известно что между ног.

Я всегда считал, что любая женщина, особенно та, которая в отношениях с парнем вроде меня, не откажется от возможности использовать беременность в качестве крепкого и нерушимого повода продавливать свое желание «обезопасить» себя и ребенка законным браком. Практически не сомневался в этом, и пара моих знакомых очень хорошо подтверждали эту теорию: одному пришлось жениться, чтобы будущий тесть не прострелил ему башку, другому повезло больше — он хотя бы не живет в вечном страхе получить по горбу.

Что до меня, то вся эта история с ребенком, который оказался вообще не моим, натолкнула на мысли — а так ли я не готов стать отцом, как думал? Ну если не вспоминать грязные подгузники и бессонную ночь, пока Лиза орала не своим голосом, то в целом присутствие ребенка меня не раздражало, а даже наоборот. Поэтому, по дороге к своей адской козочке, я успел представить ее в интересном положении: круглую, теплую, румяную, как пирожок.

И понял, что даже если в этот раз она не забеременела, нам непременно нужно плотно поработать над наследниками. Правда, с более человеческими именами.

И что в итоге?

Адская козочка выбрасывает руку с острым, как пика, пальцем, который буквально орет:

«Иди-ка ты на хрен, папаша!». И чем больше я пытаюсь прирастить ноги к полу, тем злее становится моя Молька.

— Думаешь, все женщины этой планеты спят и видят, как бы заполучить тебя в мужья? — ехидно интересуется Вера.

Нет, не Вера — теперь уже сто процентная «Верочка», и моя яйца болезненно намекают, что «чувак, может, пора валить?». Но, блин, тварь я дрожащая или как?

— Думаю, что ты не станешь отрицать необходимость воспитывать ребенка в полной семье.

— О, у кого-то прорезался деловой тон? — Она перестает указывать на дверь. Вместо этого складывает руки на груди и даже начинает улыбаться. Но так… странно, словно у меня на лбу вдруг появился таймер обратного отсчета до моего личного апокалипсиса, и только она об этом знает. — Червинский, мне хорошо платят, если даже у нас случился ребёнок, поверь, я в состоянии воспитать его одна.

— Уверена? — непроизвольно вырывается у меня.

— Думаешь, все женщины, которые занимаются с тобой сексом — бестолковые безрукие тусовщицы, которых к ребенку на километр нельзя подпускать?

— Думаю, в себе говорит гнев.

— О, а теперь ты будешь изображать из себя доктора Фрейда?

Вера машет рукой, мол, о чем еще с тобой говорить, и снова усаживается на диван, как ни в чем не бывало снова поглощает попкорн целыми пригоршнями.

— Две недели, — говорю я, пытаясь хоть как-то разрулить ситуацию.

— Думаешь, за это время я заболею тяжелой формой амнезии и забуду, как ты бросил меня в ЗАГСе?

— Я исчезну из твоей жизни, если через две недели тест на беременность покажет отрицательный результат. — Я надеялся, что до этого не дойдет, и что мне не придется играть ва-банк и ставить все на крохотный шанс получить «зеро», но за пять минут разговора с моей адской козочкой стало ясно — в честной борьбе мне ее не вернуть. — Обещаю, что больше ты меня не увидишь и не услышишь обо мне.

Этого еще не случилось, а мне уже так фигово, что покалеченная рожа не идет с этим ни в какое сравнение.

Интересно, Молька нарочно игнорирует мой вид? Она словно и не замечает.

— А что будет эти две недели?

— Может быть, ты перестанешь говорить со мной … затылком? — предлагаю я.

— На твоем месте, Червинский, я бы радовалась, что я не смотрю тебе в глаза, потому что прямо сейчас я чувствую в себе пробуждение той части генов, которые достались мне от Медузы Горгоны. У тебя десять секунд, чтобы закончить, а потом я вызываю полицию и заявляю о вторжении с самыми коварными намерениями. Поверь, — она все-таки зыркает в мою сторону, и от ее злой усмешки мне и правда хочется проверить, не покрылся ли я каменной коркой. — У тебя как раз такой вид.

Значит, все-таки заметила.

— Я попробую все исправить за эти две недели.

Казалось бы — фигня слова. Вообще ни о чем. Но я почти чувствую, как где-то над нашими головами уже включился таймер обратного отсчета. А я так и не придумал, как буду жить без своей ненормальной адской козочки. И даже не хочу придумывать.

— Хорошо, — очень уж спокойно соглашается Молька. Даже пожимает плечами, чтобы я не дай бог не подумал, что она сменила гнев на милость. — Заодно исправь и глобальное потепление, разрушение озонового слоя. И сделай так, чтобы киты не выбрасывались на берег. О, и сделай, наконец, что-нибудь с этим адским холодом.

Понятно, что этот намек на бесполезность моих попыток просто не может быть еще более непрозрачным, но, блин, вот прямо сейчас во мне просыпается азарт. И даже спортивная злость.

Да, я оступился, натупил, сделал глупость. В конце концов, просто испугался, что могу стать разочарованием для женщины моей мечты, но что теперь — повесить на меня табличку «евнух» и запретить мочиться стоя?

Я выхожу на улицу, прямо в колючую метель и с улыбкой вспоминаю предложение Веры разобраться с погодой. Хорошая мысль, кстати. Все-таки она у меня умница, подсказывает

— и сама этого не понимает. Ну или понимает, и тогда еще больше умница.

Дело за малым, и я, прекрасно осознавая, что со стороны могу выглядеть полным идиотом, отпускаю взгляд на ширинку, со словами:

— Теперь дело за вами, мои хвостатые ребята. Надеюсь, вы качались вместе со мной.

Глава сорок четвертая: Вера

Гад Червинский!

Гад, мудак, засранец и… и…

Я потихоньку крадусь к окну и, словно шпион, выглядываю из-за занавески, чтобы увидеть его еще раз. Непонятное желание, больной и лишенной логики, но мне хочется его увидеть. Еще больше, конечно, хочется выскочить следом и проорать прямо в его покалеченную мордуленцию, как сильно он сделал мне больно, и что теперь я просто не представляю, как вообще смогу верить мужчинам. Но я — сильная и независимая, у меня железный характер и воля к независимости. А то, что я до сих пор люблю этого мужика, лишний раз доказывает, что у всех нас есть слабые места и самые незащищенные зоны поражения.

Кто же знал, что я влюблюсь в самого недостойного мужчину на земле.

Я смотрю вслед уезжающему прямо в метель «Порше» и с тоской прикусываю большой палец. Возвращаюсь на диван, обкладывая себя подушками, как делала еще в детстве, когда приходила из школы и пыталась вернуть себе ощущение комфорта и защищенности.

Если попытаться посмотреть на ситуацию отстраненно.

Совсем-совсем со стороны, как будто это не меня мужчина добивался, словно кубок «Формулы-1», а потом просто не приехал на свадьбу.

Конечно, это очень обидно, и больно, и задевает те струны моей души, о которых я даже не подозревала. Конечно, я такого и врагу не пожелаю. И, безусловно, такие вещи заслуживают ну как минимум костра инквизиции, но…

Я снова включаю мультфильм, но чем больше мышь издевается над невезучим котом, тем сильнее мне хочется реветь. А слезы — не самый лучший аперитив к карамельному попкорну, так что приходиться быстро вытереть глаза и напомнить себе, почему среди всех моих подруг только я до сих пор не особо страдала от душевных ран.

Во всем и всегда я использовала логику.

От нее и пойдем.

Вот, например, моя подруга Оля. Мужчина как-то притащил ее в крутой ресторан, назаказывал всяких блюд, а потом оказалось, что у него нет денег, и он вообще рассчитывал на то, что она — европейская современная женщина и сама в состоянии за себя заплатить. А она бы и заплатила, но в тот момент была на мели после покупки шубы.

И пришлось, на глазах у всех посетителей, извиняться перед администратором, просить как-то замять вопрос, и половину ночи отработать натурой — мытьем посуды и уборкой.

Или, еще пример. Моя приятельница еще с университета — Сашка. Вышла замуж за свою школьную любовь, с которой они были в отношениях еще с выпускного. И душа в душу…

Правда, как оказалось, душа ее Витеньки тянулась еще и к няне, которую пришлось нанять, чтобы Сашка не потеряла хорошую работу. Так же душа Витеньки покусилась на соседку, на Сашкиного тренера по аэробике, на коллегу по работе. И это только те случаи, которые после уличения в измене полезли на свет божий, словно грибы после дождя.

Ну а история Марины, чей замечательный любовник оказался геем? Как она радовалась, когда он познакомил ее с родителями через неделю после знакомства! Как обожала его разговоры о детях и о том, что он хочет минимум двоих! Позже оказалось, что гад решил бросить Марину на амбразуру, а сам тем временем развлекаться со своими «многочисленными друзьями и приятелями».

В общем, если подумать и просто попытаться увидеть Червинского через призму таких историй, то получается, что до ЗАГСа он был просто… моим Мариком. Не идеальным, иногда наглым и нахальным, но, блин, все же просто живым человеком. Кормил меня вкусняшками, подарил офигенное кольцо и сидел на кухне, пока я возилась с бедной Лизой.

Я тянусь за пледом, укрываюсь до самого носа, обнимаю миску со сладкой кукурузой и даю себе обещание не встречаться с этим «свободным воробьем» даже во сне.

А потом вдруг сижу с ним на теплом песке красивого пляжа, пью тропический коктейль, закусываю кокосом и думаю, что жизнь прекрасна. Еще бы кто-то перестал зудеть над ухом противной трелью дверного звонка.

Я с трудом открываю глаза, смотрю на часы, где стрелки, где время давно перевалило за полдень. Блин, вот я молодец так дрыхнуть.

На пороге — Маринка. С огромной шаурмой и таким же огромным стаканом кофе.

— У тебя час на сборы, — говорит она, всучивая мне и то, и другое, и за минуту оказывается у моего шкафа.

— Сборы куда? — интересуюсь я, думая о том, что ничто так не бодрит с утра, как ударная доза вредного холестерина.

Марина без зазрения совести копошиться в моих вещах, с триумфальным видом достает купальник и начинает пританцовывать с ним, изображая одетую в пуховик гавайскую танцовщицу. Чтобы это значило? Мы идем в солярий? Сауну? На девичник или тематическую вечеринку?

— Марик сказал, что ты просила исправить погоду, и он очень постарался наколдовать солнце, море и пляж. Но немного ошибся с геолокацией, так что придется лететь самолетом. Через, — она бросает купальник прямо мне в лицо, — три часа вылет. Мы едем на Барбадос.

— Мы? — скептически уточняю я. Знаю я эти «мы»: с Червинским в качестве личного Темного властелина с опахалом.

— Ты и я. У Марика срочная работа.

Она бы не стала врать.

Но кто сказал, что не стал врать Марик?

А впрочем, какая разница? Кто в здравом уме и крепкой памяти откажется сбежать к теплому океану из этого холоднющего декабря?

— А как… ну то есть, нужна же виза и… — переспрашиваю я, потому что мысли не очень хотят приходить в порядок и нужно хоть какое-то упорядочивание, чтобы перестать чувствовать себя маленькой Алисой.

Марина делает такое лицо, как будто я спрашиваю глупость.

— Ты правда хочешь знать, кто, куда и кому? — задает логичный вопрос Марина.

А и правда — не хочу. Мне все равно, я просто хочу туда, где смою все свои расстройства в воду с красивым песчаным дном и ракушками, и маленькими глупыми крабами. И если Червинский «совершенно случайно» тоже там окажется, у меня хватит сил его игнорить.

Марина помогает мне собрать чемодан и большую спортивную сумку и взахлеб рассказывает о своих альпинистских приключениях, чтобы заговорить мне зубы. Как будто я заслушаюсь и забуду о том, что учудил ее братец.

Мы стартуем с частного аэродрома: маленький, как белая чайка самолет гостеприимно ждет возле ангара. И уже в воздухе я ловлю себя на мысли, что жизнь без Червинского была спокойной и тихой, и в ней все всегда ладилось. Только теперь мне что-то не очень хочется возвращаться в свои будни юной карьеристки.

Чтоб тебя скунсы пометили, засранец!

Глава сорок пятая: Марик

О том, что повезу Мольку на Барбадос я понял в тот день, когда мы с ней впервые поцеловались. Точнее, тогда, когда после поцелуя она отодвинулась и посмотрела мне в глаза: такая яркая, сочная, душистая и совершенно на все согласная, но при этом мои парни в штанах во главе с генералом Вечностояном понимали, что даже если сейчас эта крепость готова сдаться, это вовсе не означает, что она так же охотно выбросит белый флаг завтра или через день. Скорее всего, это было бы примерно так: хлеб соль, слава победителям, а утром — гости дорогие, вам хозяева не надоели?

В общем, в тот же вечер я дал поручение подготовить список всех хороших курортов, варианты, как лучше всего добраться и все остальные, что могло бы пригодиться нам в нашем маленьком романтическом путешествии.

Несколько дней назад, когда Молька сказала, что нам нужно пожениться, мои помощники сделали все приготовления. Оставалось только сесть на самолет и отправиться в рай со своей молодой красавицей женой.

Ну и не быть таким бестолковым тугодумом.

В общем, сейчас я сижу за столиком в ресторане под открытым небом, разодетый в белоснежную рубашку в брызгах крови и рваные пиратские штаны. Потому что сегодня здесь что-то вроде праздника для гостей: маскарад морской тематики. До полночи еще два часа, а концентрация русалок, осьминогов и мокрели вокруг меня достигает критического уровня. Я понимаю, что хоть по всей логике вещей после нашего секса забеременеть могла только Вера, но тошнит почему-то меня.

— Может, выпьем? — на ломаном английском говорит девица в платье а ля рыбий хвост, и присаживается рядом, как будто я уже сказал «да» и для приличия успел раздеть ее глазами.

Был такой старый мультфильм, про подводное царство, и там у подводного короля была дочка. Такая вся… ну очень с большими губами. Я помню, мне после того образа несколько недель кошмары снились: во сне за мной бегал огромный рот и предлагал поцеловать меня холодными губами.

Прямо сейчас передо мной тот оживший кошмар: куда ни глянь, на лице везде только губы, еще и в какой-то яркой, словно жвачка, помаде, масляной, словно отполированный воск. Я непроизвольно распрямляюсь, потому что девица зачем-то двигается ближе.

— Я женат, — говорю быстро и сухо, и беру телефон, чтобы посмотреть входящее сообщение.

Все-таки, я люблю своих сестер. Особенно за то, что они всегда на моей стороне, даже если в них говорит женская солидарность. И план по диверсионному проникновению в стан моей неприступной крепости, тоже придумали они.

Только я не очень понимаю, что значит сообщение от Марины: «Мы тут, но тебе лучше держать себя в руках».

Вера настолько хороша, что…

Я не успеваю даже представить ее в образе, потому что из-за плеча говорящей рыбы появляется сперва Марина, а за ней — Адская козочка.

Интересно, если я скажу ей, что она похожа на морскую звезду — она вспомнит, что у них отсутствует мозг и даст мне по роже, или мило покраснеет?

Я мысленно фыркаю, вспоминая, что скорее земля встретился с Луной, чем Вера — со стыдом, и уже собираюсь выйти им навстречу с заранее подготовленным букетом тропических орхидей и отрепетированной речью, когда вдруг замечаю, что этот дуэт — совсем не дует, а долбаное трио с контрабасом. Ну или то это там, ухлестывает за Молькой, и пялится на ее задницу с высоты здоровенного роста?

Хорошо, что сейчас вроде как маскарад, и половина гостей не забыла маски, так что я могу спрятать злую рожу за какой-то дурной черной тканью с двумя дырками для глаз и, затаившись, наблюдаю.

Все трое усаживаются за стол, но мужик тут же зовет официанта и делает заказ. В грохоте музыки и треске всяких мини-фейерверков, которые запускают каждый десять минут, ни хрена не слышно, но интуиция подсказывает, что н заказывает алкогольный коктейль.

Моей Вере, которая, надеюсь, уже глубоко беременна, какая-то обезьяна заказывает алкоголь?!

«Не дергайся, Отелло!» — пишет Марина через несколько секунд, видимо даже сквозь мою маску разглядев желание сломать соперника пополам, и еще раз пополам, и еще столько раз, чтобы в итоге получился мяч для пинг-понга.

«Это наш тренер по вейкбордингу», — присылает еще одно вдогонку.

«А выглядит как тренер по камасутре», — пишу в ответ, радуясь, что телефон из керамики и железа, и так просто его не раздавить. А вот если затолкать шкафу прямо в жопу, ощущения наверняка будут самые невероятные. У меня, само собой.

«Полезешь к ней сейчас — считай, что я больше тебе не помогаю», — ставит ультиматум Марина. И, когда Вера отворачивается, успевает глянуть в мою сторону и погрозить кулаком.

Я все понимаю, честно. На моей голове столько пепла, что хватит снять гибель Помпеи в натуральных масштабах, но я все равно не понимаю этой дурной женской логики: нужно отдохнуть от отношений. Нужно дать ей подумать, нужно тупо смотреть, как она флиртует с другими мужиками и списывать все это только на то, что целых шестьдесят минут своей жизни я поддавался сомнениям.

Ладно, спокойно, Марик. Никуда она не денется. Потому что никуда не сбежит из этого проклятого отеля, и потому что здесь она, хочет или нет, станет моей женой. На рассвете, в арке на причале, где уже все подготавливается для нашей гражданской церемонии.

Вот такой я врун и обманщик.

Кажется, я успеваю приговорить парочку коктейлей, когда местный ди-джей объявляет час горячих танцев, и Орангутанг тянет Мольку на деревянную сцену где они смешиваются с такими же парочками, но все равно слишком хорошо заметны, чтобы я не видел, как здоровенные лапищи укладываются на талию Веры, и начинают живо ползти вниз и назад.

— Спокойно! — раздается рядом щелчок пальцами, и я с трудом заставляю себя не смотреть на Веру, и сконцентрироваться на сестре. — Ты что… зубами хрустишь? — с опаской косится на мой рот Марина.

— Ага, — рычу я, почти с наслаждением пережевывая кубики льда. — Объясни мне, но на доступных примерах: каким образом флирт моей женщины с другим мужиком поможет ей осознать, что я и только я — ее судьба, муж, отец детей и старый маразматик, который будет держать ей нитки для вязания?

Марина прыскает в кулак, но все равно успевает схватить меня за руку, когда я опять дергаюсь к танцующим.

— Слушай, Марик, твоя выходка пошатнула у нее самооценку. Знаешь, каково это: прождать жениха в ЗАГСе, хоть он сам тебя туда чуть не леденцами заманивал?

— Знаю, — смотрю прямо ей в глаза, и Марина прикусывает губу.

Тот день, когда надо мной посмеялись похожим образом, еще долго будет торчать в моей памяти болезненной занозой. Но разница все равно огромна: я не собирался смеяться, я просто поддался слабости, чтобы в конечном итоге решить, что все равно хочу быть со своей женщиной.

— Просто дай ей время.

— Ты не забыла, что мы вроде как собирались не тянуть с кое-чем другим?

— Ну… — Сестра хмурится, а потом разводит руками. — Считай, что ты дал ей право на одну глупость. Смирись и…

Я снова ищу Веру в толпе и чувствую, что даже если Маринка скажет, что я снова все порчу, я не буду стоять в стороне, пока адская козочка трется об Обезьяна, словно кошка об пучок валерьянки. И точно не хочу делать вид, что жадные лапы, которыми он ее лапает — это та самая оправданная глупость.

— Марик! — кричит вслед сестра, но я врезаюсь в толпу, словно нож в масло.

Почти без труда протискиваюсь между танцующими и, ни слова не говоря, становлюсь перед Верой, складывая руки на груди с видом: «Пора домой, красавица моя, пока ремня не всыпал».

И что?

Она ни хрена меня не замечает! Продолжает наяривать восьмерки бедрами, от которых мой изнасилованным ожиданиями мозг стекает прямо в штаны, и прочно обосновывается в голове «Семена». Если Орангутанг не прекратить трогать мою женщину, мы с Семеном точно много чего ему сломаем.

Блин, зря я пил те коктейли, потому что несмотря на злость и жажду крови, я не могу не отделаться от образа, где я совершаю коронный и любимый режиссерами боевиков «удар головой в лоб», только вместо меня в главной роли — Семен.

Да, прямо сейчас я «вижу», как настучу обезьяне членом по башке, вбивая соперника в песок по самую шею, а потом взвалю свою честно добытую женщину на плечо и сделаю так, чтобы у нее больше не возникало желания мстить мне таким глупым способом.

— Червинский, — усмехается Вера, и в ответ на мой смех, начинает… дергать губами, с трудом сдерживая желание поддаться этой заразе. — Или мне звать тебя Трепетный Зорро?

— Я согласен откликаться на мужа, — с трудом справляясь со смехом, бросаю я.

— Только я не согласна. — Она нарочно обходит меня и снова лезет к Орангутангу, теперь даже не скрывая, что делает это нарочно. — Думаешь, я не заметила, как ты там охмурял мисс Ботоксные губы Вселенной?

— Что? — не очень соображаю я, потому что сосредоточен на попытке оттащить Веру обратно к себе за спину. — Предлагаю обсудить мирное урегулирование конфликта за парой бокалов чернил каракатицы.

На секунду мне даже кажется, что она раздумывает над этим предложением…

Но тяжелая ладонь до хруста сжимает мое плечо.

Ну что, Семен, повоюем?

Несмотря на мое «веселое» детство, дрался я не очень много. То есть, у умников, которым хватало смелости назвать меня уродом, она обычно заканчивалась на этапе «его фамилия — Червинский». Назвать человека говном может каждый, но далеко не все способны подтвердить авторитетность своего мнения кулаками. Так что до драк доходил в лучшем случае одна из двадцати словесных перепалок, которые, впрочем, случались каждый день.

И видимо я нравился той женщине, которую зовут Удача, потому что несмотря на свой — тогда еще- маленький вес и отсутствие физической подготовки, каким-то образом умудрялся скрутить врагам не только мозги, но еще и копыта. Поэтому в старших классах школы меня прозвали «психом» и если отваживались шипеть в спину, то обычно шепотом.

А потом жизнь как-то наладилась: я пошел в качалку, привел в порядок рожу, стал классным чуваком и иметь меня среди своих друзей стало круто и престижно. Потому что там, где Червинский, всегда рядом красивые телочки. Те, которые не получат доступ к «царскому телу», погорюют минуту и перекинутся на другие свободные варианты.

В общем, у меня пропала необходимость решать вопросы кулаками, хоть одно время я работал с тренером по рукопашной борьбе, как говорится, на всякий пожарный случай.

Так что прямо сейчас, пока у меня есть пара секунд, чтобы повернуться к Орангутангу, я пытаюсь вспомнить науку и прикинуть, куда лучше ударить в первую очередь. Я — не маленький парень, но этот еще выше, так что лучше не рисковать дать ему в рожу. Может, под ребра? Это больно, на себе проверил, когда Петрович показывал, что будет, если ударит туда или туда.

Но в этом нелегком выборе я совсем не один.

Я с Семеном, и мой башковитый (буквально!) парень говорит, что все гениальное просто.

Проще некуда.

И в тот момент, когда мы с обезьяном оказываемся лицом к лицу, в моей голове звучит знакомая мелодия из любимого «Индианы Джонса».

Я бью. Коротко, без эмоций и даже не пытаюсь отойти в сторону, чтобы избежать кулака в ответ. Бью коленом. Вот прямо по яйцам.

И кривлюсь от отвращения, потому что это противно: мягко, словно сунул ногу в тесто.

Фу ты, бля, всем девушкам, которые били мужиков по причиндалам, нужно давать бесплатный сеанс к психологу, чтобы излечиться от психотравмы.

Орангутанг выкатывает глаза, поджимает губы и, сцеживая воздух тонкой свистящей струйкой, медленно опускается на колени и смотрит так, что вот-вот прошибет на слезу.

В старом фильме про Индиану Джонса есть моя любимая на все времена сцена: на Инди наступает здоровый янычар с саблей, поединка не избежать. Минутная напряженная пауза — а потом Инди просто выхватывает револьвер и укладывает вояку одним выстрелом. Не знаю, удается ли мне повторить тот обыденный триумф, но очень надеюсь, что именно это поверженный противник читает в моем взгляде.

— Червинский, ты совсем с ума сошел? — мне в спину щебечет Молька. — На людей бросаешься, ведешь себя как неандерталец. Ты давно тестостерон проверял?

Всыпать бы ей по мягкому месту, чтобы прямо от души, чтобы хоть сейчас перестала со мной пререкаться. Что еще нужно сделать, чтобы она простила? На колени упасть?

Меня передергивает только от одной этой мысли, потому что… Да хрен знает, почему.

Есть внутри какая-то черта, над которой висит здоровенный предупреждающий плакат:

«Не ходи туда — козленочком станешь». Я люблю ее. Честное слово, люблю до боли в сердце и до тоски, от которой мир становится черно-белым, как старое немое кино. Но если она не готова хотя бы иногда принимать меня вот таким придурком — есть ли будущее у наших отношений? Или мы будем вместе до первой ссоры? До первого моего косяка?

Я приехал сюда чтобы доказать, как она мне дорога, что та моя слабость — не нежелание быть с ней. А страх. Да, мы, брутальные мужики, тоже иногда спускаемся с олимпа и становимся смертными, которые бояться стать самым большим разочарованием в жизни своих любимых женщин. Я привез новое кольцо и красивое платье, на свадебной арке — белые орхидеи и самые дорогие шелковые ленты, какие удалось найти. Я жопу порвал, занимаясь делами, работой — и переписывая в режиме «онлайн» нашу неудавшуюся свадьбу. А такое чувство, что все это нужно мне одному.

— Пойдем, разговор есть, — говорю не поворачивая головы, и одновременно пытаюсь поймать Молькину руку. — Просто поговорить! — чуть громче, когда она начинает вырываться.

— Я никуда с тобой не пойду, Червинский, — без намека на кокетство или присущего многим женщинам «я уже согласилась, но поуговаривай меня еще немножко». — У меня здесь отдых, свобода, солнце, пляж и реабилитация от отношений с одним нерешительным мужчиной. Оказалось, что свою драгоценную свободу он любит больше чем меня.

— Молька, давай не здесь? — предлагаю в ответ.

Поглядываю на нее через плечо, потому что если повернусь — точно сгребу в охапку и убегу, как тот тощий разбойник из «Бременских музыкантов».

— А я не хочу где-то, — упрямо твердит она. — Я вообще больше ничего с тобой не хочу.

Пойми уже наконец, Червинский, что ты все-таки не пуп земли и на этой планете остались женщины, которым слишком мало белозубой улыбки, красивого загара и умопомрачительного секса.

— Я бы забрала, — слышу где-то перед собой и замечаю в толпе танцующих, которые уже давно перестали делать вид, что заняты танцами и с увеличением смотрят пилотную серию мыльной мелодрамы. Сказавшая — женщина лет сорока, и она салютует мне бокалом, подмигивая густо накрашенным глазом. — Может, выпьем, мужчина с умопомрачительным сексом?

— Не сегодня, — разводу руками в ответ на ее предложение. — У меня сегодня нелетная погода, и секс был вынужден совершить посадку в океане, и близок к ужасной смерти от обезвоживания.

— Да на хрен таких баб, — бубнит мужик, которого я заприметил почти с самого начала.

Мы с ним были белыми воронами в этом тропическом раю: оба одинокие и угрюмые.

Только у него, судя по выдающему животу и так себе виду, с женщинами еще хуже, чем у меня теперь. — Любила бы — простила бы. Шанс вон даже смертникам дают.

Я грустно усмехаюсь и поворачиваюсь к Вере.

Она никогда еще не была такой красивой: в голубом легком платье, с прической, украшенной венками из цветов. Просто моя личная Пятница, с которой я бы остался на этом пляже до конца наших дней. У меня реально покалывает в сердце, стоит представить, что сегодня может быть наш с ней последний разговор. Но тот мужик прав. Я не ищу себе оправданий, не отказываюсь от того факта, что впервые в жизни поддался слабости именно в тот момент, когда должен был бросить на амбразуру всю свою… фалосноть и мускулинность.

Откуда я слова-то такие знаю.

Но не суть.

Прямо сейчас, пока мы смотрим друг на друга и до меня с опозданием доходит, что Вера не играет и не корчит недотрогу, становится просто хреново.

— Вера, я люблю тебя, — стаскивая дурацкую маску, в последний раз пытаюсь донести свои чувства. Хоть уже не особо надеюсь на благоприятный исход. — Я сделал глупость, огромную жирную глупость. И хочу ее исправить. Если ты дашь мне шанс.

Я все жду, что из-под каменного выражения ее лица появится улыбка, во взгляде затанцуют знакомые черти. Но проходит минута, другая — и ничего.

«Нет, Червинский», — одними губами говорит Молька.

— Ок, — поднимаю ладони, признавая поражение. Слов нет, мысли тоже разбежались, и уже сейчас знаю, что не стану искать утешение в алкоголе или других женщинах. Я вообще хрен знает, что буду теперь делать. — Прости, что стал кочкой на твоем жизненном пути, адская козочка. Честное слово, знал бы, что стану именем нарицательным для всех твоих будущих разочарований — не влез бы свиным рылом в калашный ряд.

Последний шутовский поклон «в ноги», наверное, лишний, но мне уже все равно.

— Танцуйте, товарищи отдыхающие! — громко говорю я, и складываю ладони в имитации рукопожатия. — Это была пилотная версия. Кастинг на главную я провалил.

Когда я бреду к выходу, пятками поколачивая деревянную площадку, жизнь снова запускает свои обороты.

Только Маринка догоняет уже на пляже, берет под руку и молча прижимается щекой к моему плечу.

Глава сорок шестая: Вера

Откуда он взялся на мою голову!

Я хочу простить.

Я, блин, уже простила!

Не каменная же, не железная и вообще живая.

Но в тот момент, когда мое сердце благим матом орет «Скажи ему «Да!», мозг сует кляп ему в рот и прагматично наставляет: а вдруг, он снова тебя бросит? Решит, что ты — легкая добыча, что простишь ему все и всегда, и мы начнем нашу семейную жизнь с установкой, что всепрощающая Вера уже никуда не денется, и будет и дальше терпеть все его выходки. Просто потому, что у него самые красивые в мире голубые глаза.

Да что там глаза!

— А он кексы мне готовил, — как издалека слышу свой слезливый голос. Оказывается, сижу за стойкой в компании какой-то пышной темнокожей мадам и на плохом английском пытаюсь рассказать ей, что Марик Червинский — редкий засранец.

Но при этом все, что ни скажу, получается, идет ему в «плюс».

— Твой мужчина умеет готовить? — Она смотрит на меня так, словно я созналась в интимной связи с пришельцем. — Он умеет печь?

— Ну… — Делаю глоток сока, в котором, конечно, нет ни капли алкоголя, но я все равно — в дрова. Великая сила самовнушения. — Тогда Червинский немного испортил десерт, но завтрак был просто божественный.

— Твой мужчина занимается сексом, как бог, подарил тебе кольцо с бриллиантом, умеет готовить, при всех попросил у тебя прощения — и ты его отшила?

Блиииииин…

Я роняю голову на скрещенные руки и реву в три ручья.

И что теперь делать?

Одна моя часть, та, у которой стальные яйца и тяжелый характер грозит кулаком и требует, чтобы я н поддавалась на уловки и на вспоминала о голубых глазах с таким трепетом, словно они — единственные на планете. Другая, у которой над головой сверкающий нимб, робко поднимает руку с задней парты и предлагает хотя бы просто взвесить все «за» и «против». Ну что мне стоит?

Я беру салфетку, достаю из клатча маркер и, как видела в каком-то женском журнале древних времен, черчу две колонки, помечая их плюсом и минусом.

— Решено, — говорю вслух, и моя темнокожая соседка, уже порядком выпившая и до сих пор явно озадаченная тем, что же в головах у этих русских, заказывает себе еще одну «Пина Коладу». — если плюсов будет больше — я дам ему шанс. Просто… поговорить.

— А я бы трахнула, — прищелкивает языком женщина. — Когда у мужчины такой отменный зад…

Хорошо, что именно в эту минуту музыка начинает орать изо всех сил, потому что слышать, как пожилая «смуглянка» нахваливает прелести моего нерадивого Червинского — это психотравма в чистом виде. А если на минуту представить, что мы с Мариком успели «забеременеть», то лишние стрессы нам с Чебурашкой ни к чему.

Ну и вот, пожалуйста, пункт первый: я уже придумала прозвище для нашего будущего ребенка. Это в плюс, хоть Чебурашка…

Я внезапно представляю перед собой того модного актера из космической саги и его… гммм… специфические уши, и мне очень не хочется, чтобы мой Чебурашка был «чебурашкой» по тому же поводу.

Хотя.

Я встряхиваюсь, когда в голову лезет образ Червинского с маленькой Лизой на руках.

Некоторым мужчинам идут дорогие автомобили и рубашки под запонки. Некоторым мужчинам идут кожаные куртки и брутальная щетина. Некоторым идет открытая улыбка и спящий младенец на руках.

Моему засранцу идет быть мужиком, который носит дорогую рубашку с платиновыми запонками под потертую косуху, рассекает городские джунгли на «Порше» и на поворотах обязательно улыбаться спящему в детской переноске младенцу.

Ой, да кого я обманываю? Ему идет все.

Я уныло потягиваю сок и пишу поперек всей колонки «плюс»: Он просто Червинский.

Даже если список его недостатков за час увеличится до размеров новогоднего серпантина, это не будет иметь никакого значения, потому что главное не то, что идет от мозгов.

— Я его люблю, — говорю своей собеседнице и она снова кивает, и заводит пластинку о том, что будь у нее мужчина с таким задом, она бы отпускала его одного только в туалет.

И меня это внезапно невероятно злит. Вернее, пугает, но обычно именно от испуга я злюсь, как пантера.

Почему, собственно, я должна отдавать его в руки какой-то вертихвостке вроде той итальянки? Как там говорят? «Не дам тебя в обиду — сама буду обижать!»

Я спускаю ноги на пол, поправляю волосы и быстро бегу из открытого бара.

На ходу снимаю босоножки, наслаждаясь немного остывшим после полуденного зноя мягким песком. Следы двух пар ног хорошо видны, стоит отойти немного дальше.

Тянутся цепочкой в сторону пляжа, туда, где в серебре лунного света хорошо виден деревянный пирс. А на нем — одинокая фигура в окружении каких-то коробок.

Рыбу он там что ли ловить собрался?

Я немного сбавляю темп, чтобы не выглядеть совсем уж запыхавшейся девицей, которая собирается выпалить ему в лицо, что гналась за ним три дня, чтобы сказать, как он ей не нужен. Не моя фраза, но актуально, если на минутку включить здоровую самокритику.

Пока я с каждым шагом сокращаю расстояние между нами, Марик успевает сесть и свесить ноги, даже немного откидывается назад, опираясь на руки. Такой ответственный момент, а меня разъедает желание узнать, что в тех проклятых коробках, потому что… ну вот задним определителем неприятностей чувствую, что они тут не просто так.

— Вера? — Марик удивленно морщит лоб, замечая меня в паре шагов от пирса. — Ты что тут делаешь?

— Извини, ты не мог бы… — Я прекрасно понимаю, как это выглядит со стороны, но все равно морщу нос и взбираюсь к нему. — Это, случайно, не твое?

— Случайно мое, — кисло улыбается он, и делает приглашающий жест. — Точнее, должно было быть наше, но теперь уже не важно. Так что валяй, можешь все это выпотрошить.

Вот не зря все же чувствовала. Жизнь давно научила: если задница на что-то намекает (и я сейчас не о проблемах с несварением), то нужно ее слушаться.

В первой же коробке гора белого шелка: банты, бутоньерки, ленты. Я, как ребенок, на которого выпрыгнуло конфетти, перебираю все это, удобнее устраиваясь на коленях.

— Зачем тебе все это? — Я делаю вид, что наслаждаюсь ароматом шелковой орхидеи.

— Вообще-то собирался провести гражданскую брачную церемонию, — снова ксилит он. — Ну, знаешь, как вы, девочки, любите: красиво, романтично, мило.

— И с фото в инсте, чтобы все умерли от зависти, — поддакиваю я, и мы в унисон киваем.

Во второй коробке аккуратно сложенные живые орхидеи. В темноте плохо видно, но каждая каким-то странным образом упакована в едва заметную прозрачную колбу с водой.

— А это для букета невесты?

— Нет, это просто цветы. Букет вон там. — Он тычет в сторону дрейфующего в ночном бризе светлого пятна. — Прости, я разозлился и твой букет пал в неравной схватке.

— В следующий раз начинаю вымещать злость на своих туфлях, — себе под нос ворчу я.

А Червинский смеется и задирает ногу, чтобы показать свои босые ступни.

У него даже пятки такие, что хочется, прости господи, жамкать. Откуда в моей голове эта девичья чушь?

В последней коробке белое платье. Не дорогая «бабка на торт» и не мечта кондитера, а что-то легкое, с вышивкой и без претензии. Наверное, если бы я встречала своего капитана «Алых парусов», то непременно в таком платье: шла по берегу, вглядываясь в рассветный туман, и мои волосы пахли бы солеными брызгами.

— Отвернись, Червинский, я просто хочу примерить.

Меня немного «кусает», что он делает это легко и без возражений. Просто берет и отворачивается, не расшвыривая направо и налево вездесущие шуточки. И что с ним делать? Он же, голубоглазое чудовище, даже шанса мне не дает, ни единой заусеницы, чтобы я ухватилась за нее, дав нам еще один шанс.

Именно нам.

Потому что, хоть он и не подарок, я ведь тоже — та еще адская козочка.

Ладно, Червинский, укатаю тебя еще раз.

Глава сорок седьмая: Вера

Платье сидит на мне идеально, но тут точно есть какая-то провокация, потому что все, чем меня щедро наградила мать природа — грудь и «орех» — все равно каким-то образом выпирает, хоть в фасоне вообще нет ни одной четкой линии.

Если бы я собиралась замуж за мужчину мечты, то хотела бы, чтобы все было именно так: лунный свет, мой босой Червинский, прибой и я в платье, как девица из сказки — ни одета, ни раздета.

Так, Верочка, побудь серьезной хоть пару минут, иначе вместо того, чтобы выяснить отношения, устроите оргию на этих старых досках, а это чревато синяками и занозами. И штрафом за неприличное поведение.

— Ну и как? — говорю я, подавая сигнал, что теперь можно смотреть.

Марик оглядывается — и просто молчит. Как-то даже для приличного неприличия слишком долго, и я начинаю нервно одергивать то тут, то там, поправлять, где не жмет.

Что он в самом деле? Ну платье и платье, не стала же я в нем той девушкой, от которой у мужчины отбирает дар речи.

Но, похоже, стала, потому что Червинский поднимается и идет ко мне, останавливаясь у той невидимой грани, после которой я бы просто врезала ему пощечину, а потом зацеловала, хоть он и не заслуживает. Но, что самое странное, все это время он не лапает меня взглядом, не позволяет себе сальных улыбок в адрес моего декольте. Он смотрит прямо мне в глаза и улыбается.

И меня пробивает на рев.

Не на слезки маленькой романтичной принцессы, а на громкий рев навзрыд, в котором — будем честны — крепких русских слов больше, чем разрешенных цензурой. Ну ничего не могу с собой поделать: я вот такая, прямая между двумя точками, иногда через чур.

И мне, такой прямой, не нужен никакой другой мужик, даже если он безопаснее, надежнее, брутальное и вообще по смерти заслужит надгробную надпись: «Безгрешен и идеален». Мне нужен мой Марик. И дети от него.

Наташа как-то сказала, что любовь: это не слова, не признания и не серенады.

Любовь — это когда ты видишь в глазах того самого мужчины ваших будущих детей. Даже если вы случайно столкнулись в метро, и ты вдруг понимаешь, что у вас будет отличная малышка с твоими белокурыми косичками и его смешным курносым носом — это не просто так.

— Я влюбился в тебя заново, — бесхитростно, отбросив напускную шелуху, признается мой голубоглазый монстр. — Я — твой. Смирись уже. Рыцарей на белых жеребцах раздавали вчера, сегодня только те, что с браком. Так что, адская козочка, делай, что хочешь, но хрен ты от меня избавишься.

— Господи, Червинский! — Я топаю пяткой. — Ну хоть секунду мог без хренов-то?

— Неа. — Он пересекает невидимую преграду, сгребает меня, словно я что-то маленькое и совершенно беспомощное, и выразительно сопит на ухо: — Давай больше не будем бодаться, адская козочка?

Есть все же во мне одна огромная слабость: Червинский, называется.

Когда он меня вот так держит, когда его руки говорят «не видать тебе свободы», я понимаю, что мне и правда до чертиков надоело с ним бодаться. Нет, конечно, мы даже в старости будем время от времени издеваться над другом всякими незлыми насмешками и подколками, но это будет… как искра в хворост, потому что вот такие у нас отношения — не выигранная война и пакт о перемирии, а постоянный бой, с переменным успехом то одной, то другой стороны.

Я по-другому не хочу.

И все, что произошло с нами за эти недели — это тоже было не просто так. Мы всегда понимаем, как нам что-то дорого, когда теряем это. А если представить, что есть маленький одноразовый способ вернуться в прошлое и все исправить? И он — у меня в кармане.

Потому что рядом именно тот мужчина, с которым я буду сама собой и даже через миллион лет в ответ на любой мой фокус или глупую шутку, или резкую насмешку он лишь улыбнется и скажет: «Хватит бодаться, козочка, сточишь рожки». Потому что вот такие мы — два сапога пара, даже если со стороны может показаться, что я выбрала недостойного мужчину.

Я выбрала живого мужчину. Потому что мне не нужно что-то лучшее, что-то машинальное и не совершающее ошибок. Я с таким рехнусь просто, через месяц утону в болоте от скуки. Ну и, наверное, я не так чтобы взыскательна. Достаточно того, что я вижу наших совместных детей и точно знаю, что буду много раз умиляться, как Марик носится по дому с перепуганным лицом, потому что «на этот раз тебе придется снимать подгузник». И как с гордостью придет на детский утренник, встанет в первый ряд и будет с глупой улыбкой махать нашей бойкой маленькой девчонке с косичками и в короне из фольги и новогодней мишуры.

Мне достаточно того, что этот мужчина такой, как есть.

Лучших пусть забирают другие.

— Между прочим, Червинский, — я выкручиваюсь из его рук и за край рубашки тяну его с пирса, прямо на пляж, подальше от посторонних глаз. — Приехать на теплые острова и не заняться сексом на песке — это преступление, которое касается отлучением от постели на две недели.

Марик сглатывает, когда я останавливаюсь и в каком-то диком порыве осторожно прикусываю его шею над тем местом, где кадык выпирает из-под кожи и в этот самый момент нервно дергается.

— Только, говорят, песок потом придется выковыривать из самых неожиданных мест, — продолжаю подливать масла в огонь, немного поведя плечом, чтобы ткань сама сползла вниз.

Теперь она держится только на возбужденных сосках, и Марик, разглядывая меня тяжелым безумным взглядом, бормочет:

— Я готов пожертвовать свою спину и задницу, Молька, если ты разденешься прямо сейчас.

Тоже мне условия.

Кошка во мне довольно потягивается и начинает беззвучно мурлыкать, пока я, подхватывая внутренний ритм, немного виляю бедрами, позволяя платью соскальзывают все ниже и ниже, пока оно не опускается к моим ногам белым подобием морской пены.

Мне нравится, как Червинский на меня смотрит, и как его зрачки становятся еще шире, затягивая меня в самую грязную и самую желанную игру на свете. Нравится, как он вздяхает, разглядывая мою грудь и живот, и развилку между ног.

— То есть ты знала, что так будет? — уточняет он с заметным низким хрипом, явно намекая на полное отсутствие белья.

— Упссс! — Старательно разыгрываю удивление и даже прикрываю рот ладонью. — Трусики остались где-то там.

— Напомнишь мне, чтобы я отыскал их, когда удовлетворю свою женщину… несколько раз.

— Дважды как минимум, — озвучиваю обязательную программу, и мы одновременно притягиваемся друг к другу как магниты.

Врезаемся друг в друга с почти металлическим звуком, сплетаемся руками, присасываемся губами в каком-то очень непонятном и жадном подобии поцелуя.

Собсвтенническим жестом Марик укладывает ладони мне на ягодицы, сжимает, плотоядно ухмыляясь в ответ на мой вздох и почти не возражает получить за это крепкий укус в плечо. Его кожа под моими губами — эксклюзивный сорт лакомства: терпкая, дымная, как будто он прошел сквозь влажный полынный туман, и я капли кончиком собираю драгоценные капли.

Мы молча падаем на песок, и я оказываюсь под Мариком: безвольная, расплющенная, способная лишь нервно хихикать, когда мы в две пары рук не можем выудить его из рубашки. В конце концов Червинский распрямляется на коленях, просто разрывает упрямую одежду и треск ткани наполняет меня похотью.

Не хочу я сегодня милого секса на пляже. Может быть, когда мы трахнем друг друга как пара полоумных, раздумаю и дам шанс, а пока что…

— Ты собираешься меня трахать, мужчина, или и дальше будешь позировать всеми своими «кубиками»? — Я намеренно шире раскидываю ноги, сгибаю их в коленях и забрасываю одну ему на плечо, подтягивая к себе.

— Ты даже не представляешь, как сильно я собираюсь это сделать, — рокочет мой персональный сексуальный гром, и я натягиваюсь болезненным нервом, когда его язык щелкает по моему воспаленному от возбуждения соску.

Он за секунду перехватывает мои руки, не дает притронуться к себе, берет в заложницы и заводит их за голову, словно готовится распять. Я сопротивляюсь лишь мгновение, чтобы добиться идеального хвата на моих запястьях — и сдаюсь на милость победителя.

— Могу делать это вечность, — с дьявольской улыбкой хвастается Марик, обхватывая губами мою напряженную грудь, сжимая их вокруг соска до моего длинного стона.

Мне плевать, что нас могут услышать или увидеть.

Эта луна, этот океан и этот песок созданы для секса, а не для картины руки неизвестного художника.

Я выгибаюсь навстречу губам своего ненормального мужчины, пока он смачиваю мой сосок слюной и легонько дует, пуская мне под кожу колкие нервные импульсы. Они стремительно стекают по венам, опускаются между ног, и я чувствую, что пальцы Марика уже там: притрагиваются к моим гостеприимно распахнутым ногам, скользят выше, на миг замирая над набухшим влажными складками. Я сама подмахиваю ему навстречу, яростным стоном встречаю пальцы, раскрывающие меня, словно сокровищницу.

— Я бы вставил тебе прямо сейчас, — охрипшим голосом признается Червинский, продолжая поглаживать меня вверх и вниз, дразнящими случайными прикосновениями дразня налитый кровью клитор.

— Всегда только обещания, — нарочно провоцирую я, зарываясь пятками в песок.

Хочется большего, и я подаюсь навстречу, абсолютно предсказуемая во всех своих желаниях и потребностях. Марик переключает внимание на другую грудь: на этот раз прикусывает ее над соском, покрывает поцелуями, доводя меня почти до бешенства, пока я отчаянно нуждаюсь в его поцелуях. Он обхватывает сосок зубами, оттягивает, сосет до болезненного онемения — и я снова громко стону, сама потираясь промежностью об его пальцы.

Его пальцы нагло проникают внутрь меня: сперва один, потом сразу два. Методичные толчки становятся быстрее, пока кончик большого пальцы не прижимает мой клитор.

Я дергаюсь от первой спирали, которая превращается в огненный поток и стекает куда-то к моему пупку.

У меня какая-то ненормальная эйфория от сочетания его пальцем у меня между ног и губ на моей груди. Он как будто сразу везде и настраивает мое непослушное тело под ритм своей мелодии.

— Буду трахать тебя так сильно, что завтракать будешь лежа, — без тени улыбки обещает Червинский, поддевая мою чувствительную плоть кончиком ногтя.

Я дрожу от предвкушения, первые волны удовольствия расползаются по телу раскаленными импульсами. Мне нужно больше. Я хочу быть с ним бесстыжей и открытой, пока он смотрит на меня вот так, и едва различимый голубой ободок его глаз наполняется раскаленным желанием.

Еще одно прикосновение к клитору, плавное поглаживание вдоль влаги.

Язык облизывает соски, губы грубо сминают их, усиливая болезненное желание кончить прямо сейчас.

И я поддаюсь ему, отпуская все, что носила в себе эти дни: обиду, боль, горечь.

Я просто выкрикиваю его имя прямо в звезды, растворяюсь в сладкий судорогах, от которых расслабляюсь и натягиваюсь с частотой раз в секунду.

Тяжело дышать.

И хочется плакать.

Но вместо этого я, как душевно больная, просто выкрикиваю имя своего мужчины, и умираю, когда он нависает надо мной, прижигая откровенным сексуальным голодом и лаской.

— Знаешь, — едва нахожу силы бормотать что-то в ответ, — это не считается за сногсшибательный секс на пляже. И не списывает единицу с минимальной программы.

— Очень рад, что мы в этом солидарны, — ухмыляется он, без пит-стопа выводя нас обоих на второй круг.

Глава сорок восьмая: Марик

Моя женщина — охеренная.

Горячая, распутная, грешная.

Она не стесняется своего наслаждения сексом — она несет его, словно корону и одним лишь этим абсолютно накрепко сводит меня с ума.

Во мне почти нет терпения, во мне едва ли жив голос разума, который уговаривает не вставлять ей сразу, чтобы не кончить со скоростью вышедшей в атмосферу кометы.

Сейчас я близок к этому как никогда, потому что ее особенный женский запах наполняет мои ноздри, лишая остатков разума и предосторожности.

Ее торчащие влажные темные соски смотрят на меня с таким призывом, что я невольно облизываюсь, вспоминая их вкус. Правда как шоколад: немного терпкие, немного сладкие.

Бля, Марик…

В жопу передышки, она уже готова: распахивает глаза, пробегает ладонями по телу, задерживаясь у груди.

Я рехнусь, я рехнусь…

Вера приподнимает ее, словно угощение, дает себя, предлагает, без всякого стыда размазывая остатки влаги большими пальцами. Я снова обхватываю ее сосок губами, втягиваю, поглаживая языком. Жестко, даже если это немного больно. Иступлено, как впервые в жизни.

Еще никогда я не был так близок к оргазму просто от того, что у меня во рту маленький теплый комок чувствительной плоти.

Вера опускает руки, поддевает край моих брюк и тянет их вниз по бедрам вместе с трусами.

Я даже не успеваю попросить об этом, а ее пальцы уже вокруг моего напряженного члена: ладонь скользит вверх-вниз, пробует и ищет нужный темп, пока я не начинаю вбиваться бедрами ей в кулак. Терпеть почти невозможно.

Что это, если не полная одержимость?

Я серьезно думал, что смогу жить без нее, если не смог вернуть? Баран.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, стараясь удерживать вес на руках, пока Вера дрочит меня с легкостью и жесткостью, размазывает по налитой кровью голове капли влаги, и облизывает сочные губы, словно мысленно делает это языком. Если дам ей в рот — это будет очень быстро и очень бурно. Больная фантазия рисует образы, в которых она держит мой член губами, а ее горло дергается глоток за глотком. Я бы покорился ей, даже если бы ценой такому удовольствию стала моя откушенная голова.

Но сейчас я слишком сильно хочу свою наглую непрошибаемую Мольку.

И поэтому переворачиваю нас, меняя местами. Теперь я лежу на спине, а Молька за секунду усаживается сверху, продолжая энергично трахать меня рукой, распиная своими невозможно развратными глазами. Она не стесняется быть голой и пошлой, а я дурею. В котоырй уже раз рядом с ней.

Еще несколько резких движений рукой — и я подхватываю Веру под руки, приподнимаю над собой.

Перекрестная борьба взглядами.

Наши тяжелые дыхания в унисон.

Порыв ветра, который прошибает меня насквозь тонким, едва уловимым ароматом ее духов — горячей корицы со сливками.

Хочу отодрать эту милую развратную женщину, а завтра все-таки взять ее в жены. Пусть пока и не официально.

Я в одно движение насаживаю Веру на свой изнывающий член.

Мы стонем в унисон.

Спаиваемся там, внизу. Именно в этот момент становимся одним целы на веки вечные.

Вера укладывает ладони мне на грудь, елозит задницей над моими тугими яйцами.

Блин же!

Я снова приподнимаю ее и снова насаживаю до основания.

Сгибаю ноги в коленях, и она послушно откидывается назад, позволяя мне крепко держать ее за плечи. Она приподнимается — я жестко толкаю ее обратно. Уверенно и сильно, зная, что она принимает меня в свою тугую влагу с такой же безумной потребностью, что и у меня.

Мы расходимся и сходимся.

Встречаемся грязными шлепками, стонем, раскалываемся и снова становимся одной постоянной величиной.

Я беру ее глубже, сильнее, почти теряя контроль над всем.

Пусть мир хоть сгорит прямо сейчас — я не смогу с ней расстаться даже на секунду.

Я чувствую оргазм на маленьком клочке чудом уцелевшего разума. Чувствую, как член напрягается внутри, становится больше и Вера вбирает в себя все, громко рассказывая, что кончает от того, какой я офигенно большой и твердый, и как меня много внутри нее.

Это лучше, чем финальный свисток, и поэтому у меня больше нет ни единой причины сдерживаться.

Она так сильно сжимает мой член, словно хочет выдоить всего, забрать каждую каплю.

Я в раю.

В нашем с ней раю.

Что делают люди, после того, как у них случился фантастический секс на пляже? В книгах лежат в обнимку, о чем-то мило болтают. В фильмах камера обычно просто уходит в закат. Я никогда особо не задавался мыслью, почему. Тысячу раз ездить на всякие курорты, но вот так получилось, что мой первый секс в песке случился именно с Молькой.

И в самый романтический момент, когда парочка насытилась друг другом и пришло время о чем-то мило шептаться…

В общем, пока я усиленно думаю над тем, из каких мест, кроме задницы, буду сегодня выковыривать песок — и не факт, что только сегодня — Молька испуганно шепчет мне на ухо:

— Червинский, знаешь… кажется, по мне что-то ползет.

— По спине? — уточняю я, сдерживая улыбку, потому что как раз глажу ее кончиками пальцев.

— Ага, ниже правой лопатки. — Верочка сосредоточенно сопит, а потом, сглатывая, задает еще один вопрос: — А здесь водятся всякие… ну, ядовитые змеи и жуки.

— Лягушки, — подсказываю я, чуть ускоряя движение, и Молька еще крепче прикипает ко мне. Я бы сказал, что она даже во время оргазма так ко мне не липла известным местом, как сейчас с перепугу. Слышишь, Семен, надо постараться еще разок впечатлить девушку.

— Правда? — совершенно серьезно переспрашивает Молька.

— Я точно не уверен, но если ты полежишь спокойно пять минут, могу проверить.

Мои глаза давно привыкли к темноте, поэтому ее лицо сейчас — такой особенное.

Перепуганное и еще румяное после секса. Просто загляденье. И еще эти крупинки песка на коже.

Да, Сеня, я в курсе, что баран и не надо было городить огород, а взять ее разок, пока у нас все так хорошо складывается. Так сказать, отшлифовать наши мирные переговоры. Но я вот задом чувствую — тем самым, где привезу домой столько песка, что хватит на пристройку к дому — что вся наша с Верой жизнь такой и будет: даже в старости, когда у нас выпадут зубы, будет стараться укусить друг друга. Вставленными челюстями.

Вера осторожно перекатывается на живот, пока я громко соплю и делаю вид, что разыскиваю несуществующую лягушку.

— Бля! — непроизвольно вырывается у меня, когда из темноты на меня смотрит пара глаз.

Вера, словно солдат после команды «В атаку!» вскакивает на ноги меньше, чем за секунду, при этом покрывая меня песком из-под своих… копытцев.

— Убери ее от меня! — орет так, что после этого у меня не остается никаких сомнений — сегодня мы точно станем изюминкой развлекательной программы, если только нас не спалили парой минут раньше. — Я боюсь лягушек! И вообще! Меня тошнит по утрам! Я беременная! Меня нельзя кусать!

Я уже открывать рот, чтобы посмеяться, но та пара глаз никуда не делась.

Перебирает лапами прямо в нашу сторону.

Восьмью. Мохнатыми. Лапами.

Да, я взрослый мужик. Я могу в зубы дать, могу штангу на сто кило запросто от груди пожать, и обучен рукопашному бою, и вообще — скала.

Но я до усрачки боюсь пауков.

Откуда на песчаном пляже трехметровый паук?!

Я потихоньку, чтобы не потерять свою мужественность, отступаю вслед за Верой. А когда наталкиваюсь на ее плечо, шепотом говорю:

— Может ты что-то на себя накинешь, и мы правда вернемся в номер?

— Я по-твоему совсем ненормальная — голой бегать? — шипит адская козочка, но уже не кажется такой испуганной. — Слушай, а ты уверен, что это — лягушка?

— Вера, это паук, — сквозь зубы говорю я, потому что чудовище быстро перебирает лапами в нашу сторону.

В моем воображении оно уже рядом: шевелит жвалами и с аппетитом заталкивает меня в рот передними лапами.

Откуда на пляже паук?!

— Паук? — Голос Верочки из испуганного становится каким-то до странно заинтересованным. — Что, правда, паук?

Моя бесстрашная Жанна д'Арк перестает отступать. Наоборот, берет в руки знамя победы и смело несет его в бой. Я уже не знаю, что пугает меня сильнее: огромная мохнатая тварь или образы моей умирающей от ядовитого укуса женщины. Второе сильнее, раз я быстро перегораживаю ей путь, осознавая, что в это время маленькие жвалы нацелены в мою сторону. Интересно, это самец или самка? Говорят, у самцов там сперма. Не хотелось бы умереть от укуса спермой в ногу.

— Марик, успокойся, это же птицеед, они вообще не опасны. Но в руки лучше не брать, потому что от страха они начинают чесать брюшко и счесываю на кожу щетинки. Это хуже, чем занозы.

Как будто песка в заднице мне мало для всей остроты приятных ощущений.

— Вот, правильно, — уверенно беру ее за руку и пытаюсь оттянуть назад, но это все равно, что пытаться снять с прикола крейсер Аврору. — Вера, тебя тошнило, помнишь? А если оно на тебя живот почешет?

Адская козочка хитро стреляет взглядом в мою сторону и говорит:

— Так-так-так…

— Ничего не знаю, — на всякий случай и заранее открещиваюсь от всего, что только что взбрело в ее гениальную голову.

— Значит, кто-то у нас вскрыл свою слабость…

— Вера!

— Червинский, прямо сейчас, клянись: дашь мне подумать с этим дурацким замужеством!

— Или что? — Даже песок в заднице делает большой фейлспам, потому что этот вопрос прямо-таки напрашивается на провокацию в ответ. Она что — правда не хочет за меня замуж? После того, как мы только что зажгли? Господи, ты уверен, что не вложил в эту женщину двойную порцию упрямства? Где-то какой-то другой явно недодал. Вот мужику-то повезло.

— Или я познакомлю тебя с этим милым парнем. Очень близко.

Я бы сказал «да пожалуйста», но ведь она так и сделает. Это же моя Верочка: в хорошем и не очень смысле этого слова.

— Я хочу на тебе жениться.

— Через год, — тут же выдвигает условия эта паршивка. — Считай, что у тебя — испытательный срок.

— А апелляция? — Она отрицательно водит пальцем у меня перед носом. — А амнистия? А скостить срок за примерное поведение?

— А два года из-за неуважения к суду?

Связался на свою голову с умницей-красавицей.

Но ведь правда люблю ее, как больной. Мазохизм какой-то: не хочу другую, не хочу более покладистую, спокойную, или более глупую. Хочу Верочку, от которой у меня до сих пор яйца поджимаются. И почему-то абсолютно уверен, что даже когда будет тихо и спокойно, скучать нам точно не придется.

— Три? — с ангельской улыбкой заявляет Вера.

— Год! — миролюбиво поднимаю руку. — Согласен! Испытательный срок — так испытательный срок!

— Масик! — орет кто-то из зарослей в глубине пляжа, и до меня доходит, что на этот раз я все-таки поспешил.

Ну кто тут из нас троих может быть Масиком?

Только вот это мохнатое чудовище[1].

Пока Вера триумфально пританцовывает на теплом песке, я с тоской наблюдаю картину: какая-то пожилая, одетая в костюм а ля Тропиканка мадам в соломенной шляпе (от луны она, что ли, голову бережет?) колобком выкатывается на пляж и ориентируясь на мои выразительные подсказки руками, подбегает к нам.

Через пять минут, после того, как я едва не седею, разглядывая трогательную сцену воссоединения чудовища с мамочкой, она рассказывает целую душещипательную историю о том, что Масик у нее очень трепетный и крайне деликатный, а здесь они не отдыхают, а работают. Приехали со съемочной группой снимать моделей в купальниках и всяких экзотических тварях. А «злые черствые тощие селедки» выпустили бедного Масика, потому что не хотели с ним сниматься.

— А они только с Масиком не хотели сниматься? — интересуется Вера, увлеченно разглядывая птицееда, банку с которым женщина прижимает к груди даже боюсь представить, с какой силой. Чудо, что не раздавила до сих пор.

— Нет, они вообще ни с кем не хотели, — фыркает хозяйка.

— И много Масиков вы привезли? — Вера очень не просто так снова посмеивается в мою сторону.

Вот теперь я абсолютно уверен, что поседел.

— Нет, что вы, паук только один. — Женщина явно гордится этим. Все, Семен и два твоих орехоголовых брата, можете расслабиться.

— Но еще привезли пару питонов, и игуану, и африканских кивсяков.

— Марик, нам пора!

Теперь уже Вера хватает меня за руку и буквально галопом, вприпрыжку, уносится с пляжа.

Ты понял, Червинский? Нужно обязательно выяснить, что ее так испугало.

Надо же как-то скостить проклятый испытательный срок.

[1] История с пауком реальная, произошла с моей подругой:)

Эпилог: Вера

Девять месяцев спустя

Срок моих родов через неделю.

Так что в белом платье, даже скроенном по моей фигуре и с учетом огромного живота, в котором у нас с Червинским сидит маленькая Марика, я нарочно не поворачиваюсь к зеркалу. Что я там не видела? Белое кресло-мешок с парой лилий на голове?

— Вера, ты просто красотка, — улыбается Лера, а Марина носится вокруг с фотоаппаратом, то и дело бубня себе под нос, что свадебного фотографа мы взяли «не очень».

Пусть бегает.

Я знаю, что наш фотограф отработает на сто по десятибальной шкале, но эти фотографии все-равно осядут в семейный архив, только для наших с Червинским глаз, а для гостей будет целая куча фотографий Марины, где, я даже не сомневаюсь, мы будем пойманы в самых идиотских и смешных позах. Но ведь свадьбы и должны быть такими: не для гостей, а потому что двое уже созрели. И решили создать семью. Объявив об этом всем родственникам в неформальной и веселой обстановке.

— А тамады у вас тоже не будет? — интересуется Лера. До сих пор не может поверить, что мы отказались от всех положенных церемоний. Сейчас у нас роспись, за полчаса до закрытия ЗАГСа, успели в последний вагон, потому что моя доктор подняла крик, что мне нужно ложиться в больницу «еще вчера». А я думаю, что раз срок через неделю, то я уж точно как-нибудь договорюсь со своей маленькой папиной козочкой и эту неделю мы как раз успеем доходить на курсы по семейному праву.

Я открыла свою контору.

И я теперь тоже маленький, но самостоятельный адвокат.

Правда, пока не придумала, как сказать Червинскому, что собираюсь выйти на работу прямо из роддома. И быть той самой мамочкой, которая не боится ходить с ребенком на йогу, по магазинам или в суд.

— Почему у нас не будет тамады? — Я задумчиво грызу кончик ногтя, но вовремя высовываю палец изо рта. — Я за нее.

— Спасибо, что предупредила. — Марина хихикает в кулак и успевает «щелкнуть» мое улыбающееся лицо. — Буду поменьше пить.

Я хочу сказать, что ей это не поможет, потому что я собираюсь отжигать весь вечер, но закрываю рот, глядя на бегущего вниз по лестнице Марика.

Ему чертовски идут темные брюки и темная рубашка… со следами моей рвоты.

Никогда бы не подумала, что даже на последних месяцах беременности может тошнить, но именно девятый меня удивил. Всю беременность я отходила просто как богиня: ни токсикоза, ни высыпаний на коже, ни боли в спине. Но последние пару дней позвоночник просто выкручивает. Спасают только тем, что укладываюсь на своего Червинского поперек и катаюсь по нему, словно по шарику. Нет, такой у нас тоже есть, но Червинский оказался более катательный.

В общем, по дороге сюда меня стошнило. Чуть-чуть, но пиджак пришлось снять. А тот, что у шафера, на Марика просто не налез. И рубашке тоже досталось, но мы решили, что даже для не каноничной свадьбы жених с голым торсом — это перебор. Хотя сейчас у меня уже слюнки текут — так охота его раздеть.

— Все, козочка, нас ждут.

— Я туда своими ногами не пойду. Только если ты совершенно случайно захватил альпинистское снаряжение.

Он с вызовом вскидывает бровь, берет меня на руки… и вздыхает.

А шрам под глазом ему все-таки идет. Если бы женщины были мухами, то мне бы не хватило даже сотни мухобоек, чтобы успокоить свою ревность количеством павших соперниц. И дело не в том, что мой Червинский не перевоспитался. Он вообще никуда не смотрит, только на меня. Даже когда я раздулась настолько, что мои пальцы стали похожи на сардельки, а утром я вообще как испуганная рыба-фугу, каждый раз, когда я ловлю на себе его взгляд — он смотрит с любовью.

И шутит, что будет любить меня даже со складками на животе.

На всякий случай мы это тоже внесли в наш маленький семейный протокол, хоть я собираюсь прийти в форум в ближайшие пару лет.

Я просто до чертиков, ужасно сильно, словно полоумная, люблю своего ненормального мужа. И называю его так с той самой ночи на пляже, правда, только когда он не слышит.

— Не тяжело? — интересуюсь я, пока Червинский ступенька за ступенькой преодолевает путь вверх.

— Тренируюсь носить вас обеих, — ухмыляется Марик.

Он ставит меня уже наверху, перед дверью в большой зал, где через пару минут мы станем мужем и женой. На три месяца раньше срока, но у Марика были неоспоримые аргументы. Каждый день и каждую ночь.

— Вера… — Марина дергает меня за рукав. — Вера… по-моему, у тебя того…

Я слежу за ее взглядом.

За мной, как за улиткой, тянется мокрый след.

Ежечки-кошечки, как говорит жена Антона!

— Вера, что такое? — Марик уже с телефоном, бледный, как смерть. — Тебе плохо? Где болит? Я вызываю доктора! Нет, мы едем в больницу прямо сейчас! С вами все будет хорошо!

— У нее просто отошли воды, — умиляется Лера и уже расцеловывает меня в обе щеки.

— Мы будем бабушками! — хором, словно долго репетировали, кричат наши с Мариком мамы, которые уже выстроились у дверей почетным караулом.

Родня начинает суетится, хлопать, желать счастья новорожденной.

Им все равно, что я еще как бы не родила.

Наташа задорно трясет бутылкой и в ответ на мой немой вопрос: «Кто дал бабушке шампанское?», Марик пожимает плечами.

— Так! — громко говорю я, и от звука моего голоса хрустальные части люстры начинают исполнять вальс Мендельсона. — Никто никуда не едет! Сначала мы женимся, потом банкет, а потом — роддом.

Зря я что ли заказывала свои любимые стейки-томагавк. Я буду есть их даже на родильном кресле.

Хотела бы я сказать, что меня взяли — и послушались, но у всей нашей, пусть не очень большой, но дружной родни, уже своя «свадьба»: они пьют за здоровье Марики Марковны Червинской, и им в принципе все равно, что именинница еще не собрала вещи.

— Идем, — Марик берет меня за руку, и мы быстро просачиваемся в толпе.

Женщина у стола в красивом костюме. Господи, кажется, точно таком же, что и в прошлый раз. Она пытается понять, что произошло и даже ворчит, что именно с нами у нее куча проблем, но я молча беру ручку с красивого подноса и ставлю подпись в книге регистрации брака.

— Я немножко рожаю, — говорю в ответ на ее праведный гнев.

И с дикой улыбкой смотрю на красивую размашистую подпись моего Червинского. Он с минуту смотрит на наши росчерки, словно на завершенное волшебство, а потом тянется ко мне через весь мой тыковообразный живот, целует в губы и дико, почти как мальчишка, хочет.

— Имейте ввиду, Вера Червинская, рожать вы пойдете только под моим строгим присмотром.

— Но после банкета, — выдвигаю встречные условия.

— Ты ненормальная.

— А ты, зато, меня любишь. Я не поеду рожать без хорошо прожаренного куска телятины, Червинский.

— Зови меня «муж», — плотоядно улыбается Червинский. — Хорошо, по пути в больницу заедем в ресторан. По рукам?

Конечно, я соглашаюсь.

Уже предвкушаю, как много веселого расскажу Марике о дне, когда она появилась на свет.

Например, о паре обмороков ее папы.

Content

Айя Субботина
Обман

Глава первая: Вера

Глава вторая: Вера

Глава третья: Марик

Глава четвертая: Марик

Глава пятая: Вера

Глава шестая: Марик

Глава седьмая: Вера

Глава восьмая: Марик

Глава девятая: Вера

Глава десятая: Марик

Глава одиннадцатая: Вера

Глава двенадцатая: Марик

Глава тринадцатая: Вера

Глава четырнадцатая: Марик

Глава пятнадцатая: Вера

Глава шестнадцатая: Вера

Глава семнадцатая: Марик

Глава восемнадцатая: Вера

Глава девятнадцатая: Марик

Глава двадцатая: Вера

Глава двадцать первая: Вера

Глава двадцать вторая: Вера

Глава двадцать третья: Марик

Глава двадцать четвертая: Вера

Глава двадцать пятая: Марик

Глава двадцать шестая: Вера

Глава двадцать седьмая: Марик

Глава двадцать восьмая: Вера

Глава двадцать девятая: Марик

Глава тридцатая: Вера

Глава тридцать первая: Вера

Глава тридцать вторая: Вера

Глава тридцать третья: Марик

Глава тридцать четвертая: Марик

Глава тридцать пятая: Вера

Глава тридцать шестая: Вера

Глава тридцать седьмая: Марик

Глава тридцать восьмая: Вера

Глава тридцать девятая: Марик

Глава сороковая: Вера

Глава сорок первая: Вера

Глава сорок вторая: Марик

Глава сорок третья: Марик

Глава сорок четвертая: Вера

Глава сорок пятая: Марик

Глава сорок шестая: Вера

Глава сорок седьмая: Вера

Глава сорок восьмая: Марик

Эпилог: Вера