Фокус

Айя Субботина.

Глава первая: Йори

Четыре года назад

— Слушай, мне правда жаль. — Костя отступает на шаг, сует руки в карманы брюк и начинает раскачиваться с пятки на носок, изображая маятник. — Но я ничего тебе не обещал.

Я выгляжу китайским болванчиком, просто кивая в ответ. Минуту назад точно так же кивнула в ответ на его «прости, у нас ничего не может быть», а до этого «я просто почувствовал одиночество, как и ты».

Не было во мне никакого одиночества.

Я просто ослепла от любви, в которую очень хотелось верить.

— Ты же не будешь устраивать истерики? — Он искоса поглядывает в сторону двери подъезда у меня за спиной, как будто надеется, что наш неприятный для него разговор, наконец, разрушит постороннее вторжение. — Мы взрослые люди, иногда случается…

— Я люблю тебя. — Голос срывается. — Зачем ты так со мной?

— Ты сама вроде хотела…

— Я не знала, что буду «носовым платком».

Хочется кричать и плакать, но еще больше хочется услышать ответ.

— Просто скажи — зачем? — Я поверю во что угодно, в любую ложь, лишь бы там был хоть намек на то, что весь этот разговор — недоразумение, сотканное из недосказанности.

— Что ты пристала, как маленькая?!

Костя начинает злиться: ерошит волосы, пятится еще дальше, даже не скрывая, что через пару шагов окажется возле своей машины и с радостью сбежит к той, другой. Которая была до меня и будет после меня. Которая точно подходит ему на двести процентов, потому что он — летчик, красавец с огромными перспективами в жизни, а я — просто веснушки в полный рост и такого же размера наивность, хоть в двадцать четыре уже пора бы избавляться от веры в доброе и светлое.

— Все, Йо, закончили. — Он нажимает на брелок, «BMW» «моргает» фарами. — Я попросил прощения. Надеюсь, это останется между нами?

Его девушка из хорошей семьи. Ухоженная, достаточно красивая и фигуристая, чтобы быть идеальной парой для перспективного пилота. Ее отец не последний человек в нашем городе. И если она узнает о том, что неделю назад, когда в «королевской паре» случился разлад, Костя утешился с кем-то вроде меня — будет скандал. Большой, громкий и грязный. Потому что такие женщины уверены, что им даже изменять должны с принцессами, а не с золушками. Неизвестно, на что она обозлится сильнее: на измену или на паршивую кандидатуру. Пусть и временную.

— Я правда тебя люблю, Костя.

Больше года люблю. Молча, как слепая дура. Боясь смотреть в глаза, боясь выдать свои чувства хоть половиной вздоха. Потому что его невозможно не любить — у него такая порода: очаровывать одной улыбкой, располагать к себе одним прицельным «выстрелом» голубого взгляда из-под темных ресниц.

— Йо, ну что ты заладила!

Я проглатываю его раздражение, медленно спускаюсь с крыльца. Хочу верить, что между третьей и четвертой ступенью поскользнусь, упаду — и проснусь. Потому что этот кошмар душит даже мой вездесущий оптимизм и бестолковую веру в лучшее.

— Все, закончили. Точка. — Он зачем-то ставит эту точку ключом в воздухе. — Какого хрена? Ну поцеловались, что ты себе уже придумала?

«Тебя в моей жизни!» — ору во всю горло, но в действительности просто молча делаю еще один шаг.

Как же хочется его обнять — до ломоты в каждом суставе.

— Ты сейчас просто вешаешься на мужчину, Йо. Это херово выглядит.

Лучше бы ударил, чем вот так.

— И спрячь этот щенячий взгляд.

Закрываю глаза, до противного хлопка зажимаю ладонями уши.

Не видеть и не слышать, как Костя уходит из моей жизни. Подарить своей реальности каплю обмана, в котором сегодня — просто странный вечер, когда влюбленные говорят друг другу глупости, чтобы завтра извиниться за каждую тысячей поцелуев.

Если бы у меня было еще одно сердце, я бы не задумываясь выбросила рвань из груди, в которую превратилось первое.

Но придется научиться выживать с тем, что есть.

И больше никогда, никого не подпускать к себе так близко.

Глава вторая: Андрей

Четыре года назад

Она очень маленькая.

Крошечная, сморщенная, и мне хочется стукнуть себя за то, что, глядя на мою новорожденную дочь, я почему-то думаю о румяном печеном яблоке.

— Почему она лежит там? — Собственный голос противно ломается от волнения. Вроде не пацан, вроде в жизни уже порядочно дерьма видел, а стеклянный бокс, в котором лежит малышка, поднимает со дна души такую дрянь, что впору от паники рвать на жопе волосы.

Игорь Владимирович, здоровый мужик с волосатыми ручищами — заведующий родильным отделением, хлопает меня по плечу.

— Просто профилактика, ничего страшного. Поздравляю, Андрей.

Я рассеянно киваю и, чувствуя себя ребенком, который выпрашивает подарок до Нового года, почему-то дрогнувшим голосом спрашиваю:

— Можно к ней?

— Иди, конечно.

На меня набрасывают халат, пожилая медсестра что-то ворчит вслед, но в частных клиниках есть свои плюсы: я «заказываю» правила.

Моя дочь родилась два часа назад: маленькая, не дотянула даже до трех килограмм. На ней тот самый смешной голубой комбинезон, который я выбрал сам. Во многом, если бы не мать, я бы ни хрена вообще не знал о том, сколько всего нужно новорожденному младенцу на первое время. И тем более не разбирался в том, что есть какое-то негласное разделение по цветам. Поэтому комбинезон моей дочки похож на маленькую касатку. Только голубую. И на капюшоне есть смешные плюшевые зубы.

— Привет, — тупо улыбаюсь в ответ на расфокусированный мышиный взгляд.

Она сучит руками и ногами, издает странные звуки, и я инстинктивно нахожу взглядом медсестру. Внутри все туго сжимается.

— С ней все хорошо? Это нормально, что она так… пищит?

Женщина снисходительно улыбается, и это чуть ли не первый раз в жизни, когда я не против выглядеть придурком, потому что так и есть — я ни хрена не знаю о детях. Я не хотел становиться отцом. Точно не в двадцать шесть лет, когда у меня впереди еще целая жизнь.

— Держите дочку, папочка.

У меня дрожат руки, когда медсестра укладывает на них маленькое тельце.

— На гусеницу похожа, — растягиваю улыбку до ушей.

— Чего только не придет в мужскую голову, — улыбается женщина.

Семь месяцев назад Яна сказала, что залетела. Так получилось. Ревела, таскала сопли по лицу со словами: «Я не сделаю аборт, это плод любви». Порола таких херню, что мое настроение штормило от желания послать все на хрен до острой потребности затолкать ее в консультацию на аборт. Чего уж скрывать — испугался. И боялся до первого УЗИ, где впервые увидел меленькую точку на экране. Еще не сформированный человечек, но уже маленькая жизнь с часто бьющимся сердцем.

Только у жизни, как оказалось, были другие планы. И пока я таращился в монитор, представляя себя в роли отца, Яна думала о том, что ребенок, беременность, живот и роль матери никак не вписываются в ее планы стать моделью. И, чего уж там, отхватить мужика побогаче.

Так я лишился мечты купить «гелик».

И купил свою дочь.

Как в какой-то идиотской мелодраме.

— Имя уже придумали? — спрашивает медсестра, разглядывая меня как заморскую диковинку.

Ни хрена я не придумал, ждал, что придет само.

Мое новорожденное чудо перестает ворочаться, громко сопит и широко, сладко зевает, одновременно хватая меня за палец так крепко, что меня укрывает волной нежности и гордости.

Хули там, мы сами по себе, и не нужна нам никакая мамаша. А если сунется — я тварь собственными руками удавлю.

— Ты моя соня, — поглаживаю маленький кулачок. И «щелкает». — Софья. Соня.

Дочка снова охотно зевает, тянет мой палец ко рту — решительно и твердо.

— С Днем рождения, Совушка. Папа тебя любит.

Теперь — только ее одну.

Как там в песне? «Буду погибать холостым…»[1]

[1] Строчка из песни ЛСП, Feduk, Егор Крид — «Холостяк» (я позволила себе фантдопущение, потому что песня прошлогодняя)

Глава третья: Йори

Наше время

Я ставлю точку, откидываюсь на спинку кресла и ненадолго прячу лицо в ладонях.

Писать детские сказки — та еще задачка. Особенно если обычно в моих книгах мерзавцы на черных драконах побеждают светлых принцев хитростью и подлостью. Ничего не могу с собой поделать — в злом коварном образе куда больше возможностей для гравировки характера, чем в рыцаре без страха и упрека.

Но сегодня я писала сказку. Ровно на одну страницу — больше нельзя. Историю о бесстрашном Совенке, который потерялся в Темном лесу. Понятия не имею, что получилось, но прежде чем сделать финальную вычитку, разгружу голову. «Пиши с эмоциями, редактируй с холодной головой» — народная писательская мудрость.

На отрывном календаре несколько лишних листиков — как обычно, я редко отрываю их вовремя, обычно сразу пачку, за всю прошедшую неделю. Пока заливаю кипятком кофе во френч-прессе, разглядываю красную надпись: «Первое января». Хотя нет, уже — четвертое.

Избавляюсь от прошедших дней, сминаю в бумажный шарик и бросаю в ведро.

Пока мои немногочисленные друзья отдыхали в модном ресторане, я, как обычно, свалилась с гриппом. У кого-то елки-новый год-бенгальские огни, а у хилой Йори — термометр, кислые аптечные чаи с лимонным ароматизатором, уютная тишина «двушки» с видом на «просевший» центр города и полная уверенность в том, что такой Новый год — идеальный. В этом году так точно.

Если бы давали награды за умение наслаждаться одиночеством, я бы еще как поборолась за «золото».

Телефон в кармане домашнего розового комбинезона а-ля «Кролик» пищит оповещением о новом входящем сообщении мне в электронку. Собираюсь закрыть, не глядя, потому что у меня что-то вроде творческих и бытовых каникул минимум до десятого, но внимание привлекает заголовок: «Пользователь «Андрей FM» ответил на ваш комментарий».

Хорошо, что у меня на кухне стоит большое удобное кресло, и я резво забираюсь в него с ногами, прячусь под плед, прежде чем перейти по ссылке.

Еще тридцатого числа на странице моей любимой питерской радиостанции объявили что-то вроде конкурса на лучшую новогоднюю сказку. Я даже не в курсе, что там за приз, потому что просто не смогла пройти мимо: в конце концов, сказки, пусть и мрачные, мое призвание. Еще бы я не попробовала! Тем более, с таким вызовом самой себе: написать детскуюсказку.

В комментарии нет ничего особенного, просто типовой ответ для всех, кто отметился об участии: «Файл в таком-то виде нужно отправить до такого-то числа, по такому-то адресу электронной почты».

На аватарке пользователя «Андрей FM» молодой мужчина лет тридцати. Картинка маленькая и довольно темная, рассмотреть детали лица сложно. Кажется, это и есть тот самый новый ведущий, под чье: «Доброе, доброе, доброе утро, страна!» я просыпаюсь уже несколько недель подряд.

И не потому, что слушаю радио даже во сне.

У Андрея невозможный голос. Выразительная дикция, твердое «р», мягкие гласные, теплый тембр, иногда резко переходящий в колючий смех, когда он подшучивает над звонящими в прямой эфир.

Этот голос до такой степени странно на меня действует, что я, как настоящая прибитая на всю голову писательница, записала одно из его привычных утренних обращений и после нехитрых манипуляций сделала аудиофайл для будильника. Лучше просыпаться каждое утро под такой голос, чем под непонятную электронную трель. И у такого голосадолжно — обязано! — быть красивое лицо. Фантазерке во мне хочется верить, что природа не могла отдохнуть на мужчине, у которого сотня интонаций одного только смеха.

Но на всякий случай, чтобы не разочаровываться, я заставляю себя закрыть страницу с комментариями, практически за руку оттащив от искушения под названием «Загляни к нему в профиль».

Программа на сегодня: вычитать сказку, отправить, забыть.

И не смотреть профиль Андрея. На всякий случай.

На правку маленькой сказки уходит почти столько же времени, сколько и на ее написание. Потому что сначала хочется все удалить — привет, мой вечно недовольный внутренний критик! — потом, прилагая усилия, заставляю себя принять готовый результат за аксиому и править только речевые обороты. Все-таки это детская сказка.

Я заканчиваю только после десяти: на всякий случай делаю копию файла и отправляю ее по нужному адресу.

Только письмо возвращается через минуту с пометкой о каком-то то ли спаме, то ли фильтре. Пытаюсь повторить отправку, но эффект тот же. Нахожу свою богом забытую резервную почту, пробую с нее — и снова ничего.

А, может, ну его все? Знак судьбы и все такое?

Через полчаса, когда понимаю, что мне нужно, как любят говорить психологи, закрыть гештальт и отправить сказку по назначению, не придумываю ничего лучше, кроме как сбросить файл прямо пользователю «Андрей FM». Заранее пишу небольшое вступление: извиняюсь, что я криворукая, хоть обычно со мной таких промашек не случается, прошу прощения, что беспокою по пустякам и вторгаюсь без спроса в личное пространство. Отмахиваюсь от жужжащих мыслей, который роятся вокруг головы с транспарантом: «Ты снова навязываешься мужчине, Йо!» Приходится на минуту отодвинуть ноутбук, закрыть глаза и напомнить себе, что я не делаю ничего такого — просто пишу по делу человеку, который имеет к этому делу непосредственное отношение. Но на всякий случай еще раз добавляю, что мне очень неловко донимать такими пустяками. Прикрепляю документ, подписываюсь «Выдумщица Йо» и быстро, за секунду до того, как точно передумаю, кликаю мышкой по кнопке «Отправить».

Хорошо, что он все равно не в сети.

Хорошо, что мне хватает силы воли не поддаться любопытству и не рассмотреть аватар с явно реальным фото в более крупном размере. Иногда лучше не разрушать выдуманный образ. Кто знает, смогу ли я так же сладко просыпаться под звуки его голоса, если «Андрей» окажется совсем не таким, как я его представляла? Лучше не рисковать.

Я, как обычно, люблю посидеть допоздна. Включаю любимую инструментальную музыку, прячусь от всего мира в «наушниках» и просто смотрю в окно, за которым у меня, несмотря на январь и практически полночь, идет дождь. И даже почти начинаю дремать, когда чувствую слабую вибрацию телефона в кармане домашнего комбинезона.

У меня входящее сообщение.

От «Андрея»: он онлайн с телефона.

Глупо моргаю, только случайно успевая заметить начало фразы: «Привет, Йо! Ты…»

Мой палец почему-то зависает над значком сообщения. Нелогично и странно, но мне и хочется и не хочется его открывать. Может, просто смахнуть и удалить, не читая?

Но это зависшее без окончания «Ты…» просто не даст мне спокойно уснуть. И в конце концов — мне же двадцать восемь, а не шестнадцать, и даже ожоги прошлого не должны настолько сильно влиять на мою жизнь.

Открываю окно переписки и чувствую легкое разочарование. Совсем чуть-чуть. Потому что там простая вежливость: «Ты зря извинялась, никаких проблем. Файл забрал, передам по назначению ))»

Я пишу: «Спасибо большое, и еще раз прости за беспокойство!» до того, как понимаю, что отвечать было совсем не обязательно. Теперь это выглядит навязанной необходимостью написать в ответ хотя бы еще что-то. Пусть даже «Пока!» И самое скверное то, что мое сообщение уже прочитано, но ответ на него не приходит ни через пять, ни через десять минут.

Вот и хорошо, вот и…

АНДРЕЙ FM:«Йо — это сокращенно от чего?))»

Моргаю, перечитываю короткую фразу. Снова и снова, пока окончательно не убеждаюсь, что это не плод моего воображения. Мужчина, чей голос желает мне доброго утра и чьи эфиры я стараюсь не пропускать, завязывает диалог?

Йори:Йо — это сокращенно от Йори ))

АНДРЕЙ FM: Какое необычное имя))

Пока я раздумываю над тем, рассказать ли причину появления такой «необычности», мой виртуальный собеседник опережает.

АНДРЕЙ FM: Проснулась моя малявка, прости, больше я не болтун

Его малявка? Его женщина, наверное.

Я пишу: «Ничего страшного, до свидания и хороших снов!», но из головы не идет мысль, что не случится ничего странного, если я все-таки посмотрю его профиль. Мы ведь почти пообщались. Даже если с моей стороны называть это «общением» наивно, глупо и смешно.

У «Андрея» закрытый профиль, и все, что я вижу — обрезанное квадратом фото, которое даже нельзя увеличить, чтобы рассмотреть во всех деталях. На фотографии он сидит то ли в кафе, то ли в баре и с ленивой полуулыбкой позирует для кадра. Мне хочется сделать фокус и отодвинуть в сторону белую чашку со следами кофе, чтобы получше рассмотреть сложенные на столе крепкие запястья со стальным ободком часов с логотипом «Омеги».

Но нельзя бесконечно тяну время, выискивая несуществующие детали и цепляясь за мелочи, чтобы оттянуть момент «знакомства». Почему-то это кажется мне важным, как будто я — героиня известного сюжета с отбором женихов, на который явился только один кандидат. И именно он должен стать…

Вышвыриваю эти глупости на отшиб сознания, сажаю фантазию на цепь и, почти влипнув носом в экран телефона, разглядываю «Андрея».

Почему-то сразу цепляюсь за подбородок в аккуратной негустой щетине. Скорее намек на бородку. А ведь я терпеть не могу бородатых мужчин. И все же продолжаю рассматривать ленивую полуулыбку, спрятанную за колючками ямочки на подбородке, и выразительные губы.

Выше — глаза. Тяжело понять, какого они цвета, но кажется, что карие. Крупная родинка над правой бровью. Взгляд… с хитринкой. Капелька прищура, за которым может скрываться и едкая ирония, и злой сарказм, и пошлое обещание… Мое воображение ловко срывается с поводка, «додумывая» голосу недостающие штрихи и ноты, превращая выразительное «р» в низкий, похожий на звук двигателя «Порше» рокот.

Я быстро выключаю экран, сую телефон под подушку на кресле и сбегаю в спальню.

Питер — это почти полторы тысячи километров от того уютного болотца, в котором живу я. Почему эта мысль приходит в мою голову? Понятия не имею, но на всякий случай принимаю вместо таблетки от дурацких фантазий.

Достаточно того, что я и так зависима от «Доброе, доброе, доброе утро, страна!»

Глава четвертая: Андрей

— Ну что ты расплакалась, Совушкин?

Дочка трет кулачками заспанные и заплаканные глаза и тут же неуклюже обнимает за шею, прижимается всем телом, как будто боится, что вернется ночной кошмар, но меня не окажется рядом.

Зря я не закатал в асфальт суку-няню, которой доверил свое главное сокровище. Кажется, разнести по кирпичам — в переносном и почти в прямом смысле — агентство, откуда она пришла, было слишком незначительным наказанием за сломанную руку моей, тогда еще даже не трехлетней дочери.

— Мне страшно, — всхлипывает Соня.

Все же, несмотря на паршивую ситуацию, не могу не улыбнуться. Не зря водил ее к логопеду. Хоть и говорили, что еще рано, и она перерастет, Соня вряд ли понимает, но секунду назад она твердо и четко проговорила свое первое правильное «р».

— Тогда я буду читать тебе сказки, и все страшные кляксы разбегутся по углам.

Она охотно кивает и рукавами розовой пижамы растирает слезы по пухлым щекам.

Если бы меня спросили, что значит быть отцом, я бы сказал: читать своей дочке сказки во втором часу ночи после двух суток без сна и, блин, кайфовать от этого.

Одно фигово: голова реально выключилась, и максимум, на который я способен — пересказ какой-нибудь банальщины вроде «Колобка» или «Теремка». Мягко говоря, совсем не то, что увлечет ребенка настолько, что он перестанет бояться уснуть и наткнуться на еще один кошмар. А в довесок ко всему после переезда из столицы в Петербург я, ленивая жопа, до сих пор разобрал не все коробки. Достал посуду и вещи, Сонины лекарства — на всякий случай — а вот с книгами отложил на потом.

Хотя, стоп.

У меня же есть детская сказка.

Поудобнее устраиваюсь в кровати — сидя, потому что если лягу — вырублюсь к чертовой матери. Дочка забирается мне под подмышку и громко сопит.

Забавно, что сказка от «Писательницы Йо» тоже о Совенке.

И очень классно, что этот Совенок бесстрашный и храбро сражается и с Летучим Мышем, который совсем не злой, а просто тоже очень напуганный.

— Еще, — зевая, просит Соня, и я, тоже зевая, начинаю читать сказку с самого начала.

Надо бы не забыть поблагодарить «Писательницу Йо».

И я даже знаю, как это лучше сделать.

Я уже почти сплю, убаюканный мерным сопением Совушки, когда телефон «моргает» значком входящего сообщения. Во втором часу ночи. Я почти_догадываюсь, кто это может быть. И, глядя на знакомое имя в шапке сообщений, позволяю себе едкую усмешку. Очень в еестиле: напомнить о себе тогда, когда я, по ее мнению, могу «кого-то трахать». И плевать на логику.

«Приезжаю завтра в 19.30. Встретишь? Нам нужно поговорить»

Иногда я жалею, что в свое время избавил эту женщину от необходимости работать в офисе и быть привязанной к строгому графику. Тогда бы она точно не увязалась за мной в город, который считает «сырым, серым и скучным».

Отвечать на сообщение не хочется, абсолютно. Пару месяцев назад, когда возник разговор о том, что у меня появился хороший шанс заниматься тем, что я люблю, продвинуться и заявить о себе, возможно, не только как ведущий, Королева сказала, что это совершенно бессмысленно, и никто не меняет столичный драйв на серость и дожди круглый год. Я сказал: «Ок, значит, тебя вычеркиваем, меньше коробок». Конечно, случился скандал. И не один. Потом начались слезы. Очень-очень много слез пополам с заламыванием рук и попытками доказать, что, когда люди, как мы, созданы друг для друга, они должны быть вместе. Но ее «вместе» дальше столицы перемещаться не захотело.

Я пожал плечами, пожелал Королеве удачи — и свалил.

То есть, формально, мы просто рассорились, а не официально расстались. Черт знает, почему не поставил большую жирную точку еще тогда. Сделал бы так — не пришлось бы теперь смотреть в потолок и думать, хочу ли я снова пускать эту женщину в свою жизнь. Разве что — чего кривить душой — она пришла в мою жизнь как раз в тот период, когда я настолько вжился в роль отца, что почти забил на свои мужские потребности.

Ладно, хрен с ней.

Я пишу одно короткое «Встречу. Где?»и прячу телефон в карман домашних спортивных штанов. Беру сонную дочку на руки и осторожно, чтобы не разбудить, переношу в ее комнату. Укладываю, даю любимую многострадальную игрушечную сову и улыбаюсь, когда Соня тут же обнимает ее руками.

Ни разу за все четыре года я не пожалел, что променял возможность вести свой холостяцкий образ жизни на эту малышку. Хотя, конечно, я и так холостяк, только с другим вектором.

Понятия не имею, почему Королева до сих пор не спит, потому что, судя по времени, прислала сообщение через минуту после моего ответа. Или приготовила его заранее? Я стал настолько предсказуем?

Пора все же окончательно с ней развязываться. Есть женщины, которых можно иметь рядом для красивого интерьера, как вазу ручной работы из художественного салона. Женщины, которых в принципе можно «иметь» в том самом смысле слова. Но которые никогда, даже в страшном кошмаре, не смогут стать матерью для моего ребенка. В том числе и из-за моих неипических требований. А соглашаться на меньше… Да ну на хер.

Утром я с трудом просыпаюсь только после третьего повтора будильника. Наощупь иду в комнату Сони, бужу ее, качая по кровати, как колбасу, а она сонно хихикает и морщит нос, когда чмокает меня в колючую щеку.

Мы вместе чистим зубы — для этого в ванной стоит специальный приставной табурет. Соня энергично елозит щеткой во рту и потирает сонные глаза, лохматая и взъерошенная. Мать говорит, что она похожа на меня на двести процентов, и даже родинка над бровью у нее в том же месте, что и у меня. Уверен, погрешность меньше пары миллиметров.

— Пличеши, — Совушка тянет мне расческу.

Вот так, мне тридцатник, я здоровый, вроде не урод и вполне себе обеспеченный мужик, но мое утро уже четыре года начинается не с минета, а с косичек.

— Причешешь, — поправляю ее, на всякий случай в зеркале показывая, как нужно держать язык, чтобы твердо и правильно выговорить «р».

Соня дует щеки от усердия, повторяет, пока я наскоро завязываю ей косичку, делая мысленную заметку, что в выходные нужно обязательно сводить дочку в парикмахерскую, потому что челка уже лезет в глаза.

— Одеваться сама, — сдерживаю натиск ее капризов. — Пять минут. И завтракать.

Черт, будет когда-нибудь день, когда мы не опоздаем в детский сад?

Уже на кухне, быстро справляясь с овсянкой и яблоками, вспоминаю, что собирался поблагодарить Писательницу за сказку, которая пришлась очень вовремя. Не хочется писать банальщину, так что просто фиксирую телефон между солонкой и перечницей и нажимаю на кнопку видеозаписи.

Глава пятая: Йори

После вчерашней короткой переписки, можно сказать, что я больше не спала, чем спала. Закрывала глаза, ненадолго проваливалась в дрему, а потом просыпалась без причины. Сперва в два часа ночи, потом в четыре. Даже чай себе сделала и отыскала скучную книгу, но в итоге уснула только под утро, когда рассвет заглядывал в окна серыми тучами непролитого дождя.

В итоге просыпаюсь только около десяти и с неприятной покалывающей болью в висках. Габриэль — мой кот — сидит на соседней подушке и осуждающе смотрит на нерадивую хозяйку. Даже не мяукает — просто открывает рот и издает курлыкающий звук.

— Прости, мужчина моей жизни, — глажу его за ухом, и Габриэль тут же мягко, не выпуская когтей, «бьет» по моей руке лапой. — Ладно, пойдем завтракать.

Я его разбаловала, потому что вместо покупных консервов и, боже упаси, сухого корма, сама готовлю ему тефтели из рыбы и мяса. Хорошо, что делаю небольшой запас на пару дней, и сегодня у меня как раз осталась последняя порция. Пока Габриэль с урчанием трескает вкусняшки, вспоминаю, что телефон до сих пор лежит под подушкой, а на часах уже одиннадцатый. Наташка меня точно убьет!

Ожидаемо, у меня три пропущенных входящих, десяток писем в почту, заспамленный вайбер и отметка о входящих сообщениях в ВК. Еще и значок батареи показывает, что до разрядки осталось только шесть процентов.

— Только не говори, что ты снова ушла в свое важное творчество и поэтому не слышала телефон, — ворчит в трубку моя самая лучшая подруга.

— Я плохо спала, утром не услышала будильник.

— У нас все в силе?

Вообще, конечно, мне не хочется никуда идти, но еще до Нового года мы договорились, что пятого числа сходим на выставку украшений ручной работы, и даже пообещали сдерживать друг друга от бессмысленных покупок. Хотя, конечно, когда дело касается серебряных украшений с натуральными камнями, меня «тормозить» бессмысленно. Даже у таких скучных Синих Чулков как я есть хотя бы одна роковая слабость.

— Ты уже в курсе? — спрашивает Наташа, и я безошибочно узнаю настороженные нотки в ее голосе.

— В курсе… чего?

По памяти ничего такого в голову не приходит, но мы знаем друг друга почти со школы, и я научилась распознавать все оттенки ее голоса. Вот сейчас она явно скажет что-то такое, что меня удивит и вряд ли приятно.

— Костя разводится.

Я на минутку прикрываю глаза, и в ноздрях появляется запах горького дождя. Понятия не имею почему именно горького, и почему именно этот запах вызывает во мне приступ удушья. Я ведь люблю и дождь, и туман, и обожаю гулять под зонтом даже если ливень стеной.

«Спрячь этот щенячий взгляд…»— колотится в голове.

Я надеялась, что все пройдет. Через полгода. Через год. Через два. Но прошло четыре, а мне все так же больно.

— Пусть разводится. — Наташа не может этого видеть, но я все равно пожимаю плечами.

— Он спрашивал о тебе.

Открываю рот, чтобы спросить, что именно Его Величество соизволило обо мне спросить, но не произношу ни звука.

Увы, у нас слишком много общих знакомых, чтобы мы могли надолго потерять друг друга из поля зрения.

— Интересовался, свободна ли ты и все такое…

— Зачем?

— Ты меня спрашиваешь? — Наташка фыркает. Она его никогда не любила, даже тогда, когда его слишком сильно любила я. — Сказал моему Сереге, что осознал, кем ты была в его жизни.

Я хочу позлорадствовать, потому что имею на это право, но именно сейчас нужно просто закончить разговор.

— Так, когда на выставку?

Наташа, к счастью, все понимает без дополнительных намеков: мы договариваемся о времени и я, наконец, отключаюсь. Еще несколько минут просто сижу в кресле с чашкой почти остывшего кофе и опять вспоминаю тот разговор четырехлетней давности. Рада бы забыть, но помню все до мелочей, до интонаций. И это все еще очень глубоко и сильно меня царапает.

Но на этом сюрпризы сегодняшнего утра не заканчиваются. Потому что, когда приходит очередь проверить личные сообщения в ВК, меня ждет… видеофайл от Андрея. И пока он загружается, я успеваю искусать нижнюю губу.

— Доброе утро, выдумщица, — улыбается Андрей, стоя в полоборота около кухонной стойки, на которой я замечаю дольки яблока в желтой тарелке. — Ничего, что я развиртулизировался?

— Ничего, — шепотом отвечаю я, хоть это и глупо.

Мне очень стыдно.

Очень-очень стыдно, потому что я вообще не вникаю в то, что он говорит.

Я просто смотрю и чувствую себя инопланетянкой, которая впервые в жизни увидела земного мужчину, хоть у него есть две руки и две ноги, и голова на правильном месте.

Потому что этот мужчина… невероятный.

Потому что мне достаточно одного взгляда на движения его губ, на спрятанную в уголок рта улыбку, на вопросительно вскинутую бровь, чтобы мозг подал сигнал — это абсолютно точно моймужчина.

И не имеет значения, что я вижу его впервые в жизни. Вижу в коротком видео, которое он записывал второпях, пару раз отворачиваясь от камеры, и в итоге гвоздем «фильма» стал его профиль. Офигенный профиль!

В эту секунду писательница Йори превратилась в Ньютона, которому на голову свалилось большое вкусное яблоко по имени «Андрей». Только вместо озарения случилось помутнение.

Господи!

Я вовремя понимаю, что написала в окно ответа «Я тебя ♥» и готова отправить признание.

Быстро все удаляю, прячу телефон под подушку и для верности сажусь на нее сверху.

Быть такой дурочкой в двадцать восемь лет, Йори, просто стыдный стыд.

Понятия не имею, сколько времени сижу в полной тишине, пытаясь проанализировать случившееся. После прививки под названием «Костя» я научилась держать голову в холоде, а сердце под замком. Не потому, что мне было обидно и больно. Хотя и поэтому тоже. Просто, когда прошло время и рана начала зарубцовываться, поняла — одной проще, спокойнее и безопаснее.

И вот теперь, минутное видео жестко и с первого раза едва не разбило мой утрамбованный годами фундамент безразличия.

Мне все-таки приходится достать телефон, потому что он вибрирует входящим вызовом, а это может быть что-то важное. На самом деле — звонит мама. Спрашивает, все ли у меня хорошо, как я себя чувствую, и напоминает, что отец заедет за мной завтра, чтобы забрать к ним и провести Рождество в тихом семейном кругу.

— Мама? — Я тереблю рубак комбинезона, до конца не уверенная, стоит ли задавать слишком недвусмысленный вопрос.

— Что, солнышко?

— А как ты поняла, то любишь папу?

Она ненадолго замолкает, а потом начинает тихонько смеяться.

— Подруга пригласила меня на двойное свидание. Боялась идти одна, стеснялась. А ее молодой человек взял с собой друга. Знаешь, я увидела твоего отца — и подумала, что через полгода выйду за него замуж.

Я улыбаюсь в ответ. Даже странно, что за столько лет ни разу не поинтересовалась, как они познакомились.

— А почему ты спрашиваешь? — настораживается мама.

Мне очень хочется сказать ей, что влюбленность с первого взгляда, вполне возможно, у нас наследственная, но это так глупо, что я вижу свои покрасневшие щеки даже в отражении кофейной глади в чашке. Что мне сказать? Что незнакомый мужчина прислал мне видео, где — кажется! — поблагодарил меня за сказку, а я как девочка-подросток чуть не лопнула от переизбытка сердечек в крови?

Нужно хоть иногда помнить, что мне уже двадцать восемь, и для некоторых вещей я, увы, уже слишком взрослая и битая жизнью женщина.

— Просто стало интересно, — говорю я, на всякий случай оперативно сворачивая тему на завтрашний вечер.

Через полчаса, когда мы, вдоволь наговорившись, заканчиваем разговор, замечаю, что телефон моргает еще одним входящим сообщением в ВК. Написать может кто угодно, но еще до того, как развернуть меню, я чувствую, что это еще одно сообщение от Андрея.

Так и есть.

АНДРЕЙ FM:Прости, если видео было лишним. Опаздывал с дочкой в детский сад, банально не было времени вручную набирать текст.

Я перечитываю сообщение еще раз, смотрю на время отправки — еще полчаса назад, и ровно столько же Андрея нет в сети.

Я пересматриваю видео еще раза три, чтобы, наконец, перестать отвлекаться на живую мимику этого мужчины и понять, что же такое он пытается мне сказать. Оказывается, «малявка» — это не его женщина, как я подумала вчера, а его маленькая дочь, которой очень понравилась моя сказка о Храбром Совенке.

А раз есть маленькая дочь, то есть и молодая жена. Логично и закономерно.

Пару минут я смотрю на застывшее на паузе лицо, мысленно говорю себе, что это просто блажь и, вместе с обещанием больше никогда его не смотреть, «смахиваю» с экрана.

Но чтобы не быть молчаливой свиньей, все равно пишу в ответ:

ЙОРИ:Рада, что сказка понравилась! Спасибо за видео. Ты очень обаятельный!

Нажимаю «отправить» — и глаза лезут на лоб, когда понимаю, что «обаятельный» я написала не только в своей голове. Пока трясущимися непослушными пальцами пытаюсь ткнуть в сообщение, чтобы удалить его с концами, оно на моих глазах переходит в статус просмотренного.

АНДРЕЙ FM:Я начал переживать, что перегнул палку с записью))

АНДРЕЙ FM:Так почему «Йори»?

Я подбираю ноги в кресло, упираюсь подбородком в колени и дрожащими руками набираю ответ. Пишу, что это мой творческий псевдоним, потому что «родное» имя скучное, и лично мне с ним живется не очень комфортно. И еще зачем-то добавляю, что меня можно звать просто Йо. Как будто это имеет какое-то значение для людей, которые общаются первый и последний раз в жизни.

АНДРЕЙ FM:Ты в самом деле настоящая писательница?! Серьезно?!

ЙОРИ: Если мерить «писательскую настоящесть» изданными книгами, то у меня их всего три)) Так что насчет «настоящей» я крепко сомневаюсь.

АНДРЕЙ FM:Три изданных книги? Ты шутишь? Жанр? Названия?

Я перечисляю все, но ни через пять минут, ни через час Андрей так и не отвечает, и вообще пропадает из сети. А мне страшно от того, что даже посреди выставки украшений, и позже, в кафе, за чашкой кофе с порцией «тирамису», я то и дело поглядываю на экран телефона в надежде увидеть характерный голубой огонек сообщения.

Я возвращаюсь домой только к семи вечера: уставшая, немного разбитая, без настроения и вся на нервах. Не радует даже красивое кольцо с агатом, которое теперь украшает мой указательный палец.

Чтобы как-то отвлечься, я… пишу еще одну сказку. На этот раз о Принцессе-мышке, которой приходится быть храброй, чтобы защитить свое маленькое королевство от Рыжеуса. Спящий на столе Габриэль как будто понимает, что я обижаю его сородича — пару раз лениво бьет хвостом и снова засыпает.

Я знаю, что никто не просил у меня еще одну сказку, но все-равно отправляю ее, ругая себя за навязчивость. Но на этот раз я, по крайней мере, готова услышать что-то подобное, и пока нет ответа, успеваю соорудить толстую защитную стену.

Никто не говорил, что в двадцать восемь лет глупость напрочь выветривается из головы. Особенно когда дело касается упавшего на голову «Андрея» — мое личное Яблоко.

Глава шестая: Йори

Он отвечает уже когда на улице далеко за полночь, я валяюсь в постели и безуспешно уговариваю себя закрыть глаза.

АНДРЕЙ FM:Прости, был занят

АНДРЕЙ FM:Огромное спасибо за сказку, выдумщица, Сове понравилась!

ЙОРИ: Кто такая Сова?

Вместо ответа он присылает фотографию спящей на его груди малышки: года три-четыре, если я ничего не путаю. Даже невооруженным взглядом видно их сходство даже в таких мелочах, как родинка над бровью. Как будто природа нарочно клонировала этого мужчину, смягчила его черты и подарила женскую копию самого себя.

А еще я замечаю, что «Андрей» без футболки, и даже в полумраке снимка хорошо видны черные вензеля на руке, которой он бережно придерживает детскую спинку. Замечаю — и поскорее закрываю фотографию, потому что на ней есть все то, чего я так сильно хочу: ребенок и мужчина, которого я бессовестно, бесстыже, вопреки законам логики и наперекор здравому смыслу… мысленно называю «своим».

ЙОРИ: Очень милая Сова! И очень на тебя похожа.

АНДРЕЙ FM:Мы сами по себе, выдумщица.

Он словно подслушивает мои мысли даже на расстоянии в полторы тысячи километров, запросто отгадывает незаданный вопрос и спокойно на него отвечает.

ЙОРИ:Почему сами по себе?

АНДРЕЙ FM:Потому что, выдумщица, найти женщину для секса — не проблема. Но не факт, что она станет хорошей матерью.

ЙОРИ:Больная тема? Прости, я не буду спрашивать.

АНДРЕЙ FM:Я обязательно расскажу, но не сегодня. Если, конечно, захочешь услышать.

Я обнимаю телефон двумя ладонями, переворачиваюсь набок и слышу собственный долгий сладкий вздох.

«Я обязательно расскажу…»

Мое больное буйное воображение готово ухватиться даже за этот призрачный намек на то, что и завтра у нас будет повод что-то написать друг другу.

ЙОРИ:Я украла твой голос из эфира и сделала из него будильник.

Зачем я это написала?

Снова сую телефон под подушку, мысленно даю себе крепкую затрещину и начинаю лихорадочно отсчитывать секунды до его ответа. Кажется, что каждая длинною как расстояние от земли до луны, и нервы натянуты до электрического треска под кожей. А когда, наконец, телефон отзывается вибрацией, я боюсь читать ответ.

Вся абсурдность женской души в действии.

Но потом приходит еще одно сообщение, и еще одно, и любопытство пересиливает страх увидеть, что мне стоит сходить проверить голову или что-то в духе «Да? Мой голос на твоем будильнике? Как… «интересно».

АНДРЕЙ FM:Нравится мой голос, выдумщица?))

АНДРЕЙ FM:Тогда я знаю, как тебя отблагодарить.

Потом идет звуковой файл длиной в десять секунд и приписка:

АНДРЕЙ FM:Сейчас не слушай, поставь на будильник и дождись утра. Спокойной ночи и сладких снов))

Легко сказать — не слушай сейчас! Искушение нажать на воспроизведение слишком велико, и от него покалывает кончики пальцев, но я все-таки держусь. Делаю, как сказал мое Яблоко, кладу телефон на соседнюю подушку и мысленно прошу время хотя бы разочек, в качестве исключения, поторопиться с рассветом.

И на удивление мгновенно засыпаю, хоть со сном у меня очень непростые и запутанные отношения.

А в шесть тридцать знакомый голос, на этот раз с мягким урчащим «р», говорит из динамика: «Доброе утро, доброе утро, доброе утро! Самой замечательной выдумщице и офигенному писателю пора вставать. Дела не ждут…»

Это совершенно точно, безоговорочно, глупо, наивно и странно, но без всяких «но» моймужчина, потому что всего от десятка слов я просто «улетаю».

И как дрессированная собачка, снова и снова, и снова прослушиваю теперь уже мое личное «доброе утро».

Примерно через полчаса, когда концентрация Андрея в моих ушах достигает той критической отметки, после которой у меня могут развиться слуховые галлюцинации, я захожу в нашу переписку и почему-то краснею, разглядывая висящий рядом с его аватаркой значок мобильного телефона. Мое Яблоко онлайн — и я должна написать, каким приятным стало мое утро благодаря ему. Пишу и стираю, снова пишу и снова стираю, потому что уместной будет только какая-то сухая банальщина вроде «большое спасибо за будильник!», но в ней нет ни капли моих настоящих эмоций. А мне почему-то очень хочется, чтобы он понял.

В конце концов останавливаюсь на «Спасибо, что сегодня мое утро было особенно необыкновенным» и, отправив сообщение, бегу в ванну. В конце концов, ичего такого неприличного я не написала. Кажется. Ну… наверное.

Тяжело, когда для стольких противоречивых мыслей всего одна голова, и в ней еще как-то нужно удерживать сюжет книги, список дел на сегодня, среди которых обязательный визит к врачу, потому что мой кашель, вполне возможно, уже перерос в бронхит.

В итоге, когда с замиранием сердца вынимаю телефон из-под подушки, меня уже ждет сообщение, от которого мои губы растягивают в улыбку, достойную визуализации кошки Чеширского кота.

АНДРЕЙ FM:Еще раз доброе утро, выдумщица) Рад, что пришелся кстати. Так и будем: ты укладываешь спать мою Сову, а я бужу тебя каждое утро))

Мне хочется написать, что за последнее время, за долгие-долгие годы намеренного одиночества, это лучшее и самое романтическое, что я только слышала от мужчины, но внутренний тормоз включается как раз вовремя. Есть вещи, которые мужчинам лучше не говорить. Тем более тем, которые существуют лишь в десятке предложений в моих «входящих».

ЙОРИ:Я как раз не могла придумать повод, как попросить тебя и дальше желать мне «доброе утро».

Смотрю на «улетевшие» слова и снов — в который раз! — пытаюсь понять, что происходит в тот короткий промежуток времени, за который моя твердая уверенность быть сдержанной и серьезной превращается вот в такую обнаженку. Где-то на этом коротком пути существует огромный крюк под названием «Тоннель Безумия», и ни один мой ответ не обходится без обязательного его преодоления.

АНДРЕЙ FM:Никаких проблем, выдумщица)

ЙОРИ:Мне правда очень нравится твой голос. И, если это возможно, я бы хотела слышать его немножко чаще))

На этот раз даже не удивляюсь. Просто принимаю как должное, что у этого мужчины с татуировками, которые мне очень хочется рассмотреть, и родинкой, которую хочется потрогать, есть безлимитный доступ к моему безумию.

АНДРЕЙ FM:Я понял, выдумщица: нужно больше голосовых сообщений!))

ЙОРИ:Может быть… напишешь мне в вайбер? Там будет удобнее.

Проходит пара минут, но он не отвечает. Правда, на этот раз у меня нет времени накрутить себя самыми черными предположениями, потому что в дверь моей квартиры звонят, несмотря на то, что еще даже нет восьми. Так рано могли приехать только родители, но, во-первых, мы всегда договариваемся о времени, а во-вторых, папа действительно должен приехать, но только во второй половине дня.

Возможно, мои ненормальные соседи снова устроили бытовой скандал с битьем посуды и друг друга, потому что в прошлый раз шуму было столько, что кто-то вызвал полицию, и мужчины в погонах опрашивали всех соседей по площадке часа в три ночи.

Я потихоньку открываю дверь и первое, что бросается в глаза — темно-коричневая модная дубленка с белой овчиной на воротнике. И рост, ради которого приходится задирать голову, чтобы посмотреть в лицо утреннему гостю.

— Привет, Йори, — говорит Костя, всучивая мне какой-то необъятный букет красных роз.

Нет, нет, нет, только не говори…

— Я пришел сказать, что дурак. — Он грустно улыбается, закладывает пальцы в передние карманы джинсов. — Столько раз, сколько нужно, чтобы ты поверила.

Глава седьмая: Андрей

Ранее, прошлым вечером

Пока Соня увлеченно рисует на заднем сиденье моего «Финика», я, прислонившись бедрами к дверце, без особо интереса рассматриваю поток людей, медленно тянущийся из здания Московского вокзала.

Лена уже приехала — сообщение об этом написала минут пять назад. Сообщение, в котором пара разноцветных сердечек и значок «бесконечность» между ними. Как будто она думает, что пары виртуальных картинок, выстроенных в бессмысленную последовательность, достаточно, чтобы сделать вид, что между нами ничего не произошло, и все идет своим чередом. Как будто в последний раз мы виделись вчера, у нас был классный секс, а утром она убежала по делам, чтобы, как всегда, вернуться вечером.

Я замечаю ее среди толпы, потому что в чем-чем, а в умении подать себя она достигла почти совершенства. По большей части, именно на броскую эффектную внешность, ауру «всегда готова и всегда хочу» я и повелся, как дурак, почти полтора года назад. Или меньше? Пытаюсь достать из памяти месяц, когда мы познакомились, и почему-то на ум приходит только душный летний вечер, а был это июнь или август — черт его знает.

У Лены длинные каштановые волосы, гладкие и блестящие после всяких салонных процедур, высокие сапоги, узкие джинсы и пальто с соболем на воротнике — мой подарок незадолго до того, как я сказал, что собираюсь перебраться в Культурную столицу. Не на время, а с концами.

На всякий случай проверяю, надежно ли заперты двери, делаю Соне знак, что сейчас подойду, и она серьезно кивает, снова возвращаясь к рисунку.

Нужно помочь Лене с сумками, потому что она тащит два необъятных «мешка» с подчеркнутым страданием на лице. Но при этом пытается состряпать соблазнительно-счастливую улыбку, когда понимает, что я ее заметил.

Даже интересно, какое оправдание для своего приезда она придумала.

— Привет, мой хороший. Ну у вас тут и навалило снега!

Как только избавляю ее от ноши, протягивает руки, чтобы обнять. И я даже не успеваю отодвинуться, только беззвучно вздыхаю, чувствуя на скуле влажный след поцелуя и царапанье ногтями моего затылка.

— Не надо вот этого, хорошо? — Делаю шаг назад, разворачиваюсь и напоминаю себе, что с женщинами нельзя быть грубым. Даже если очень хочется. Даже если весь наш последний не телефонный разговор конкретно эта женщина сделала все, чтобы вынести мне мозг и в сотый раз напомнить, какое я говно в отношениях.

— Знаешь, чем отличается Мужчина от мужчины? — Она выделяет интонацией первое слово, и я мысленно готовлюсь услышать какую-то пафосную хрень из тех, которые постят на картинках в социальных сетях. — Мужчина умеет прощать и говорить «я был не прав».

— Может тогда, пока не поздно, найдешь Мужчину, а то я у меня проблемы с уступками женской тупости?

Лена поджимает губы, щурится, но, кажется, первый раз в жизни пытается взять себя в руки и не устраивать очередное представление под названием «Ты просто не способен меня оценить».

— Прости, — наконец, выцеживает она. И цепко хватает меня под локоть. — Поехали уже, я замерзла.

Забрасываю вещи в багажник, помогаю Лене сесть на переднее сиденье и в зеркале заднего вида вижу недовольное лицо моей Совы. Если бы было можно — я бы никогда не знакомил свою дочь с этой женщиной. Но так уж вышло, что, хоть мы с Леной и жили отдельно, она часто оставалась у меня в квартире на несколько дней или даже неделю. И, мягко говоря, не смогла найти общий язык с моей дочерью. Возможно, я субъективен, но склонен думать, что Королева даже не пыталась.

Но сегодня в сибирской глубинке наверняка в муках скончалось что-то большое и древнее, потому что Лена первым делом разворачивается лицом к Соне и почти искренне щебечет:

— Я привезла тебе еще одну куклу в твою коллекцию!

Соня встречает новость без восторга.

«Если бы ты хоть немного интересовалась ей, то знала бы, что «тема» с коллекционными куклами не актуальна еще с осени».

— Ты нам не нужна, — прямо в лоб выдает Совушка.

Лена делает вид, что детская бесхитростность — просто шутка и каприз, и громко смеется. Но когда поворачивается ко мне, нарочито выразительно, менторским тоном женщины, собаку съевшей на воспитании детей, говорит:

— Ты ее разбаловал, Андрей. Трехлетний ребенок не должен указывать взрослому мужчине, как и с кем ему встречаться. А тем более думать, что ты будешь спрашивать ее разрешения.

— Ей четыре.

— Что? — Лена трет какой-то наклеенный на ноготь безымянного пальца камень.

— Соне было четыре в декабре.

И это, пожалуй, все, что нужно понимать о том, почему я никогда не видел нашего с Королевой одного на двоих будущего.

— Поехали домой, мой хороший. Я… нуждаюсь в тебе.

Лена понимает, что облажалась, поэтому быстро переходит на более понятную ей дорогу — дорогу, которая приведет ее в мою постель. Все эти взмахи ресницами, «игра» голосом и фирменная хватка пальцами моего колена мне давно хорошо знакомы. И, к счастью, я уже выработал эффективное противоядие.

— Поехали, Лена, как только назовешь адрес твоегодома.

В чем дело, Королева? Не приготовила запасной план?

Лена смотрит на меня так, будто я предложил отвезти ее как минимум в камеру пыток и заранее озвучил всю «развлекательную программу». Слишком хорошо я знаю этот взгляд, чтобы не видеть за ним шквал негатива, которым меня вот-вот придавит.

— Ты шутишь? — Она поправляет волосы, но даже сейчас, не в самый приятный момент ее жизни, делает это так, будто в любое время ждет вспышку фотоаппарата. — Я приехала к тебе.

— Насколько я помню, об этом в твоем сообщении не было ни слова.

— Прости, Андрей, не знала, что нужно озвучивать очевидные вещи!

— Еще раз повысишь голос в присутствии моей дочери — и я забуду о своем хорошем воспитании.

Мы несколько секунд смотрим друг на друга, и лицо Лены постепенно приобретает жесткий пунцовый оттенок, который хорошо видно даже под немалым слоем косметики. Как бы ни смешно это звучало, но когда она впервые осталась у меня на ночь, утром у меня было впечатление, что я провел ночь с какой-то другой женщиной. Нет, не потому, что под слоями макияжа оказалась Баба Яга. Это была все та же Лена, но совершенно другая.

— Мне жаль, что я вышла из себя, — говорит она.

То ли после Кукушки я стал циником, то ли с возрастом начал проявляться мой сарказм, но я ни на секунду не верю в искренность ее слов. Но легко верю, что она изо всех сил старается следовать совету из какого-то модного журнала для женщин, у которых ограниченное количество извилин в голове. И прямо сейчас передо мной — настоящее представление по заученному сценарию, как советовала псевдопсихолог из женской колонки. Что-то вроде: «Даже если Ваш мужчина неправ — уступите ему, так он почувствует свою значимость, а Вам достанется чувство глубокого удовлетворения за спасенные отношения».

— Я не знала, что в наших отношениях все настолько… изменилось.

Это моя вина — чего уж тут. Это я не поставил ту самую точку, а просто ушел, понадеявшись, что этого будет достаточно, чтобы мы, взрослые люди с багажом отношений за плечами, поняли все без слов, и тихо-мирно разошлись.

— Лена, я не готов поддерживать отношения на расстоянии. — Даже если это всего шестьсот с небольшим километров, с легкостью преодолеваемых на скоростном экспрессе за четыре часа. Все эти переписки, звонки, фотографии и прочее никогда не заменят реальную жизнь.

— Поэтому я приехала к тебе!

Лена нервно дергает за кулон на шее — еще один мой подарок. И кольцо на ее безымянном пальце — к нему в пару. У меня словно открываются глаза: я ведь не просто «был» с ней для галочки. Я пытался строить отношения. Первое время уж точно. Пытался быть хорошим заботливым мужчиной, не был жлобом, исполнял дурацкие прихоти и даже настоял, чтобы Лена ушла из своего офиса, где получала копейки и негатив. Организовал ей занятие по душе, чтобы она развивалась. Как бы пафосно это ни звучало — пытался тянуть ее до уровня той женщины, которая представляет из себя что-то большее, чем просто «хороший секс».

Шоры с глаз спали примерно через год, и я просто тупо забил, пустив все на самотек.

Можно сказать, пожинаю теперь, что посеял. Увы.

— Я ничего не понимаю, Андрей. — Ее губы начинают дрожать. В этот раз охотно верю, что слезы будут настоящими. Все-таки только что до Королевы начало понемногу доходить, что это — не просто очередная размолвка. А я не самый плохой вариант для тридцатилетней, неустроенной в жизни женщины. — Нам же хорошо вместе. Я же… я правда люблю тебя. Просто, ты должен понять, что твой переезд — он был как снег на голову!

Ладно, кажется, нам нужно поговорить, и точно не при ребенке.

Глава восьмая: Андрей

Уже слишком поздно, чтобы поговорить с ней на территории какого-то кафе, да и я еще недостаточно освоился, чтобы вот так за пять минут найти приличное подходящее место, где будет и детское меню, и игровая комната. Поэтому, скрепя сердце, приходится везти Лену к себе.

Вижу, что она раздумала изображать жертву и уже вовсю что-то набирает в телефоне. Краем глаза вижу, что снова что-то пишет в инстаграм. Не сомневаюсь, что прицепила туда фотографию питерского вокзала и дурацкую приписку в духе «Снова вместе!»

— У тебя есть где переночевать? — спрашиваю я, когда Лена, наконец, прячет телефон и снова хватает меня за колено.

— Не смешно, Андрей. — Даже в такой момент она пытается заигрывать и изображать секс-бомбу.

— Я и не смеюсь. Нам нужно поговорить, а потом я вызову такси, и ты уедешь: к родственникам, знакомым, в гостиницу или на вокзал.

После этого Лена замолкает окончательно и до самого дома делает вид, что я прошелся грязными ботинками по ее большому и светлому. Честно говоря, однохренственно.

Дома Соня, пока я помогаю ей справиться со шнурками на сапожках, говорит мне на ухо:

— Пусть саблезубая тигла уходит.

— Она обязательно уйдет, Сова. Большее никаких саблезубых.

Вот что бывает, когда вместо сказок читаешь дочке энциклопедию о динозаврах и доисторических хищниках.

Соня убегает к себе в комнату, а я иду на кухню, где Саблезубая королева уже приготовилась к бою. Сидит на кухонном диване ровнее ровного гвоздя, закинула ногу на ногу и расстреливает меня бешенным взглядом.

— Андрей, я, конечно, все понимаю…

— Что ты понимаешь? — нарочно обрываю ее на полуслове.

— Что мужчине после долгого отсутствия постоянных отношений тяжело решиться на серьезный шаг и остепениться. Но холостяцкий образ жизни, родной, закончится там, где начнется одиночество.

— Поверь, за две недели у меня было достаточно времени сравнить и понять, что лучше я буду холостяком, чем с не той женщиной. Мне есть ради кого жить.

— Это позиция слабого и неуверенного в себе мужчины.

Ну конечно, как же без пляски на яйцах.

— Ты просто боишься, — добавляет Лена.

— Да, боюсь, — позволяю себе едкую усмешку. — Боюсь мозгоебства. Устал от него жутко. Боюсь связаться с женщиной, которая не в состоянии запомнить, сколько лет моей дочери. Знает, как сделать минет, но ни хрена не понимает в том, что такое домашний уют.

— Раньше ты не жаловался, — с вызовом бросает Лена.

— Все познается в сравнении. Поэтому, Лена, мы с тобой закончились. Гораздо раньше, чем я сменил города. И ты могла бы не сваливаться как снег на голову, а для начала позвонить.

— Мы и раньше ссорились, — пытается оправдать свой идиотский поступок Королева. — Ты много для меня значишь. Ты мой мужчина, и я приехала, чтобы быть с тобой. Видишь, — разводит руками, — бросила все, сожгла все мосты.

— Надеюсь, не все, потому что тебе придется вернуться.

— То есть ты меня прогоняешь? — В голосе звенит вызов.

— То есть я сделал это еще две недели назад. — Бросаю выразительный взгляд на часы. — У тебя есть час, чтобы разобраться с жильем, потом я вызову такси, и ты уедешь. Мне не интересно, куда. Это мои проблемы.

— Ты шутишь?! Где я в такое время…

Просто выхожу из кухни и прикрываю за собой дверь.

Никогда в жизни мне не было настолько пофигу до того, что скажет женщина.

Я даже удивлен, когда через час Лена сама выходит и говорит, что первое время побудет у подруги. Даже называет ее имя, и я вспоминаю, что у нее тут в самом деле есть хорошая знакомая. Спокойно жду, пока Королева оденется, и сношу сумки в стоящее около подъезда такси. На прощанье меня даже не удостаивают взглядом, но, как я уже говорил, мне однохренственно.

Намного позже, когда Соня после сказки от Выдумщицы спит на мне без задних ног, я валяюсь в постели и почему-то прокручиваю в памяти написанные электронными чернилами слова: «Я украла твой голос…»

Отношу Сову в кровать, а сам, сонный и с тяжелой головой, иду в душ.

Интересно, какая она?

Ноль мыслей. В профиле на ее странице нет ни одного фото, только картинки: то девочка с вампирскими клыками, то милая эльфийская принцесса. Есть дата рождения, но нет года. Почему-то интуитивно кажется, что она примерно моего возраста, может, чуть младше. И даже места жительства нет.

Какого… меня это вообще интересует? Это же простая переписка, за которой нет ничего, кроме пары приятных фраз.

Переписка, которую интуитивно хочется продолжить. В конце концов, в последнее время мне в самом деле не хватает простого общения. Наверное, поэтому слова из динамиков так идеально ложатся на меланхоличное настроение: «Нет, мы не пара влюбленных… Ты полюбила мой голос…»[1]

Надеюсь, романтичной Эльфенке на том конце связи, где бы она ни была, понравится мое «Доброе утро»

Хорошо, что следующее утро — субботнее, и нам с Совой никуда не нужно спешить. Валяемся в кровати по полной, почти буквально до состояния, когда уже начинают немилосердно болеть задницы. Ночью она снова испугалась и пробралась ко мне, причем так тихо, что только под утро я в полудреме почувствовал знакомое сопение мне в ухо, и маленький ручки вокруг шеи. Возможно, самое время сводить ее к хорошему детскому специалисту, как советует Антон?

Сегодня у меня первый ночной эфир, и Соне придется провести его со мной в студии. К счастью, там есть удобный кожаный диван, и я заранее положил в машину подушку и теплое одеяло, а на кухне уже стоит термос, куда сделаю чай. Ну и приготовлю что-то из того, что она любит.

Вроде и распланировал все, а на душе какая-то хрень. Да, как я сказал Эльфенке — мы сами по себе, без женской руки, потому что в последнее время все руки, которые пытались схватить меня за яйца, были, мягко говоря, не теми и не о том. А еще я тупо боюсь доверять дочь очередной няньке, хоть на примете есть пара агентств с хорошими рекомендациями. Но правда в том, что и предыдущая нянька была тоже из приличной конторы. И это ни хрена не спасло мою дочь от сломанной руки, а меня — от вечного страха, что если бы это случилось летом, когда окно могло быть открыто, Соня могла бы…

Когда выхожу из душа, Сова уже сидит на кухне, забравшись на диванчик с коленями: взъерошенная, с игрушкой в охапке и недовольным голодным взглядом. Вот она — женщина, которой достаточно только посмотреть, чтобы я превратился в готовый исполнять все ее прихоти кисель. Не так уж Лена и не права — я действительно балую свою малышку. Балую — и наслаждаюсь этим.

— Тигла снова к нам вернется? — спрашивает Соня, пока я присаживаюсь рядом и приступаю к ежедневному ритуалу под названием «расчеши демона». Одно «не ласковое» движение расческой — и маленькое тельце начинает издавать такие адские звуки, что впору вызывать экзорциста.

— Нет, Сова, не вернется.

— А зачем она оставила это?

Соня показывает куда-то в угол, и я, проследив за ее пальцем, в самый последний момент прикусываю зубами желание от души выматериться.

Лена приехала с двумя сумками, но я так спешил от нее избавиться, что не придал значения, сколько в итоге погрузил в такси. И один из ее необъятных «мешков» теперь стоит у меня на кухне. Я не параноик, но то, что сумка «случайно» оказалась в самом незаметном месте, наталкивает на определенные мысли. А я слишком хорошо знаю повадки Лены, чтобы отмахнуться от простого и здравого взгляда: она сделала это нарочно, оставила зацепку, перебросила веревку рядом с сожженным мною мостом.

[1] Песня Jah Khalib — «А я Её»

Глава девятая: Йори

Я минуту с совершенно пустой головой рассматриваю букет у меня в руках. Розы все как на подбор, и их так много, что мне действительно непросто удержать все это «великолепие». Сотня их тут что ли?

Когда мы с ним виделись в последний раз?

Почему-то сейчас это кажется важной деталью, без которой не сложится пазл под названием «серьезный разговор». Кажется, это было полгода назад, на Дне рождения Наташкиного мужа, с которым Костя в дружеских отношениях. Все же я живу в маленьком сером городке, мы здесь друг другу если не родня, то друзья по соседней парте. Ничего удивительного, что моя лучшая подруга вышла замуж за лучшего друга моего бывшего парня. Хотя, о чем это я? Мы были парочкой примерно три часа, и даже моего личного безумного оптимизма не хватит, чтобы считать нас «бывшей парочкой».

— Йо, скажи что-нибудь? — Костя пытается погладить меня по щеке, но я шарахаюсь в сторону, чувствуя себя пугливой лошадью, с которой сняли шоры. Рука Кости ловит воздух, и он с тяжелым вздохом сует ее в карман. — Может, пригласишь меня войти?

— Тебе лучше уйти, — бормочу деревянными губами.

Пытаюсь вернуть букет, но Костя отступает, и я стою с розами на вытянутых руках, как кукла, у которой заели оба плечевых шарнира. Понимаю, что цветы ни в чем не виноваты, но не могу их взять. Потому что это будет означать: «Я заметила твой белый флаг и готова к переговорам». А я не хочу ничего обсуждать.

— Йори, нам нужно поговорить.

— Нет, не нужно, — отбриваю я.

— Пожалуйста! — Костя хватает меня за локоть в тот момент, когда я почти дотянулась до ручки двери. Пробую стряхнуть его хватку, но это бесполезно, потому что он выше и сильнее меня. Намного. — Просто дай мне шанс сказать.

— Дай шанс своей семье.

— Что? — Он кривится, как будто я сказала глупость. — Йо, ты же знаешь, что никакой семьи не было и никогда не будет. Я тебя прошу, — вскидывает руки, — перестань делать вид, что ты хорошая девочка, потому что мы оба знаем, что это не так.

Злость укрывает с головой за считанные секунды, стоит мне заглянуть в его глаза. Я вижу в них то, что он не стал произносить вслух: насмешка и ирония.

— Ты хотела быть со мной, хоть знала, что я, мягко говоря, не свободен. Но все равно дала себя поцеловать. И не только поцеловать, как я помню.

Если бы букет не был таким тяжелым, я бы отхлестала его по самоуверенной улыбке.

— Ты с ней расстался… — Мне противен собственный голос, но сейчас я даже рада, что он больше похож на шипение. — Об этом все знали.

— Все знали, что у нас просто временная размолвка. — Он даже не берет паузу для ответа. — Все знали, что мы часто ссоримся. И только ты решила, что…

Мне нужно, чтобы он закрыл рот, поэтому я почти с разбега тараню его цветами в грудь. Костя не ожидает такого поворота, охает и отступает. Мне хочется ударить его еще раз, но я сдерживаюсь и «прилипаю» кулаками к бедрам. Костя — это всего лишь прошлое, шрам, который останется со мной на всю жизнь. Но я по крайней мере не дам ему снова и снова ковырять до крови старую рану.

— Убирайся к своей распрекрасной жене! — Я надеюсь, что отвращение в моем голосе бьет не хуже, чем рука. — И больше никогда не приходи. Потому что я давно не живу прошлым.

Костя зло усмехается, выразительно укладывает цветы мне под ноги, разве что не отвешивает шутовской поклон. Конечно, он не привык к отказам. Кто отказывает мужчине, когда он похож на модель с обложки? Точно не Синий Чулок.

— Ты просто еще очень маленькая, — он «украшает» лицо фирменной улыбкой с ямочками. Меня всегда тянуло улыбнуться в ответ, но не сегодня. Сейчас мне хочется забиться в угол, накрыть голову руками и тихо, как бешеная собака, выскулить злость. — Просто до сих пор не поняла, что во взрослой жизни нужно уметь прощать. Иногда, Йори, нужно совершить ошибку, чтобы осознать ценность человека. Я свою уже сделал, и я буду ее исправлять.

— Придешь сюда еще раз — я вызову полицию.

Это было глупо, конечно, и Костя снисходительно хмыкает, прежде чем вприпрыжку спуститься по лестнице.

Жаль цветы, они ни в чем не виноваты. Надеюсь, на подоконнике между лестничными пролетами они задержатся недолго.

Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Это слабость — давать задевать себя пятиминутным разговором спустя столько лет, но Костя слишком хорошо меня знает и безошибочно бьет в самое тонкое место.

Я вспоминаю о телефоне только через пару часов, потому что все это время сижу на широком подоконнике на кухне, смотрю на первый за эту зиму настоящий снегопад и вообще ни о чем не думаю. Только так получается успокоиться, получается напомнить себе, что с мужчинами у меня как-то вообще никогда не клеилось и, наверное, я обречена всю жизнь любить и быть любимой только котами. Классика жанра — старая дева и ее очаровательный кот. Или несколько котов. Пора написать об этом книгу, может быть, она меня прославит.

На экране висит значок входящего сообщения. От Андрея. И это единственное, что хоть немного меня радует.

АНДРЕЙ FM:Я только «за» вайбер, не знал, как предложить.

Ниже сообщение с его номером, и я на автомате забиваю его в поиск. Но все равно, на всякий случай, сначала присылаю свой. После Костиного спитча у меня просто отсохнут пальцы, если я напишу что-то первой, даже если Андрей сам оставил свой номер.

И пока я жду ответ, у меня есть все время мира, чтобы рассмотреть фотографию в профиле в вайбере. На этот раз там черно-белая фотография, на которой Андрей закрывает глаза предплечьем — видно только улыбку и кончик носа. И еще — татуировку. На внутренней части руки — мордочка фенека с хитрым оскалом и выставленным кончиком языка.

И прежде, чем до меня доходит, рисунок увеличивается до размеров всего экрана, только теперь на нем «горит» кнопка входящего вызова. И что нужно ответить до меня тоже доходит не сразу, только после четвертого или пятого гудка.

Прикладываю телефон к уху и на всякий случай задерживаю дыхание, потому что, кажется, оно выдаст меня с головой.

— Привет, Эльфенка, — слышу знакомый умопомрачительный голос, немного «испорченный» шумом работающего двигателя на заднем фоне.

Эльфенка? Одно слово скашивает меня, словно одуванчик, и я потихоньку усаживаюсь на пол, спиной прижимаясь к теплой батарее.

— Привет, Фенек, — с трудом произношу я.

— Больше голосовых сообщений, да? — напоминает он. — Телефонные звонки подходят?

— Более чем.

Господи, что за канцелярщину и банальщину я только что сказала?!

— Я имею в виду, что я… мне…

— Не нервничай, маленькая, если со звонками все ок, то я рад, что не переборщил. — Я отчетливо слышу улыбку в его голосе и трогаю кончиками пальцев свои губы, чтобы убедиться — мне не показалось, и я тоже улыбаюсь в ответ. — Ты откуда?

— Что?

— Где ты живешь? Может быть, сегодня удачный день, сошлись звезды, и мы сможем увидеться? Без всякой задней мысли! — быстро добавляет Андрей. — У меня острая нехватка общения с умными людьми, Эльфенка. Я бы принял тебя вместо противоядия от человеческой глупости. С кофе и шоколадным кексом.

Что мне ему сказать? Что я живу слишком далеко даже для поездки на скоростном экспрессе? Что между нашими городами не только почти две тысячи километров? Нетрудно догадаться, что услышу в ответ: «Прости, был рад пообщаться, пора бежать…»

— Эльфенка? — Голос на том конце связи возвращает меня в реальность.

— Прости, но звезды совершенно точно не сошлись. — Я стараюсь, чтобы голос не дрожал, но почти наверняка это получается из рук вон плохо.

— Почему? Твой мужчина не поймет?

— Никакого мужчины нет, Фенек.

— Черт, мне нравится, как это звучит! — Улыбка, как случайный луч прожектора, на миг снова наполняет наш разговор яркими красками. — Скажи, что ты живешь… не на окраине мира.

И я говорю, встречая долгую паузу в ответ как закономерную реакцию.

— Далековато ты забралась, маленькая. — Пауза. Вздох. Шум играющей на заднем фоне музыки. — Значит, только телефонные разговоры. Буду принимать тебя удаленно.

— Может, ты не будешь говорить по телефону, пока за рулем? — Это мои тараканы, моя самая тяжелая ноша и меня, хоть мы совсем незнакомы и друг другу совсем никто, неприятно царапает в груди, стоит только представить смятую в хлам машину.

— Я хорошо вожу, маленькая, не волнуйся.

— Пожалуйста, — тихонько прошу я, прекрасно осознавая, что нарываюсь как минимум на предложение держать совет при себе.

— Хорошо, Эльфенка, без проблем.

После противного разговора с Костей от одного этого «маленькая» становится тепло. Я та еще мерзлячка, и ни одна зима не обходится без теплых вязанных носков, пледа и шерстяного шарфа даже дома. Интересно, если я скажу ему, что прямо сейчас его слова согревают лучше, чем все мои «капустные одежки», он решит, что я ненормальная или просто слишком инфантильная?

Я вытягиваю ноги, где у меня разноцветные полосатые носки, и зачем-то фотографирую их, неуклюже держа телефон свободной рукой. Фотография получается… странная. Точно не милый кадр вроде тех, которые девочки с крутыми фотоаппаратами постят в свой инстаграм.

Если спросить меня, зачем я его сделала — я не найду вразумительный ответ даже спустя вечность. Это просто импульс. Что-то вроде удара несуществующей молнии, который случается со мной в моменты острого вдохновения. Когда бросаешь все, мчишься к телефону или к блокноту (что первое попадет в руки) и начинаешь лихорадочно записывать просто фразы, или даже целые диалоги, или просто какую-то острую мысль. Так же и с фото, только для меня — абсолютно впервые. Я же Синий Чулок и не люблю фотографироваться, у меня даже инстаграма нет.

Но я все равно отправляю фотографию своих ног в полосатых носках. Потому что — только интуитивно — мне кажется, мужчина с той стороны, который, вероятно, стоит в пробке посреди заснеженного Петербурга, увидит не просто дурацкую фотографию.

Андрей просматривает снимок почти сразу, но отвечает только через несколько минут, которые я уговариваю свою сумасшедшую голову не подкидывать самые мрачные варианты развития событий.

АНДРЕЙ:У тебя очень маленькие стопы, Эльфенка)) как у Дюймовочки))

Только после этого я выдыхаю, и быстро пишу в ответ:

ЙОРИ:160 см, почти 50кг.

АНДРЕЙ:Крошечная Эльфенка! Спишь в ореховой скорлупке?))

ЙОРИ:Мужчина — и вдруг помнит о кроватке из ореховой скорлупки?)

АНДРЕЙ:И про одеяло из лепестка пиона я тоже в курсе))

АНДРЕЙ:Я же папа маленькой девочки, забыла? Сова любит Дюймовочку)

Это глупо, но мне нравятся вот эти скобочки-улыбки в его сообщениях. Когда люди не видят друг друга, не могут почувствоваться интонацию и увидеть выражение лица, тяжело понять, что и, главное, как пытается сказать собеседник. Но стоит добавить пару математических символов — и простая фраза превращается в улыбку. Глупо, но мне хочется верить, что не только у меня эта переписка вызывает желание обнять весь мир. Ну, ладно, пока только половину мира.

Но есть одна вещь, которая меня немного смущает. И капельку огорчает.

Кажется, ему совершенно не интересно узнать, как я выгляжу.

Глава десятая: Андрей

Меня нельзя назвать особо щепетильным в выборе женщин. То есть, конечно, я никогда не связывался с полными дурами и девушками, которые небритые подмышки считают проявлением своего женского права не зависеть от стандартов красоты, которые диктует современная мода. Просто в какой-то момент в моей жизни появлялась девушка, которая была достаточно привлекательной и умела связывать слова в предложения, и этого было достаточно, чтобы завязать отношения. Правда, обычно я сразу же знал, как долго они продлятся и каким будет итог. Антон любит шутить, что у нас с ним это семейное. Ну, по крайней мере так было до того, как мой закоренелый братец-холостяк женился на девушке, которую я мысленно называю обезьянкой-капуцином, и которую считаю почти идеалом женщины.

После появления Сони все стало несколько сложнее, потому что маленький человечек с косичками и совой под подмышкой решительно задвинула всех моих баб куда-то очень далеко. Пришлось подстроиться под ритм новой жизни, в котором не осталось времени на то, чтобы строить отношения в привычном неспешном темпе.

Наверное, поэтому я зацепился за девушку со странным именем Йори. Даже зная, что это просто творческий псевдоним, мне необычно писать ее имя из двух букв. И непривычно, что мне хочется ей писать. Не отделываться дежурными сообщениями, а писать что-то такое, что не даст нашей забавной переписке уйти в тупик.

Жаль, что она живет слишком далеко.

Жаль, что наши сообщения так и останутся чернильными словами, потому что, действительно без всякой задней мысли, мне бы хотелось посидеть с ней в тихом уютном месте, выпить чай или кофе, посмотреть, как она морщит нос в ответ на мои, иногда, очень едкие шутки. Как будто мы знаем друг друга больше и глубже, чем двое суток между статусами «оффлайн».

Я хочу узнать, как она выглядит, но, блин, я же общаюсь не просто с рядовой девушкой. Она, блин, знает слова «индульгенция» и «серпентарий», и я читаю ее книгу про Плачущего демона, хоть, конечно, прозвище у мужика — страшнее не придумать. Но я правда читаю, и мне не нужно себя пересиливать, чтобы перелистнуть страницу. Но, что куда важнее, мне нравится находить цитаты в ее книгах, делать их фотографии и сбрасывать Йо со своими заметками. И нравится, когда она пишет, почему эти слова звучат именно так. Иногда мы немного спорим, иногда я чувствую, как Эльфенка на том конце связи хмурится, когда я обзываю бедолагу демона «Писающим мальчиком», но за всем этим нет ни ужимок, ни жеманства, ни нарочитых обид. Это просто любовь творца — и мне, цинику и той еще сволочи, приходится тормозить себя, чтобы не сделать больно моей Дюймовочке. Потому что мне хочется, чтобы за электронными буквами и телефонными разговорами мы — двое одиночек — были друг для друга чем-то вроде отдушины.

Я даже не замечаю, как проходит неделя — узнаю об этом только от Йо, когда забираю Сову из садика. Пока Самая Главная Женщина моей жизни обстоятельно зашнуровывает сапожки, я читаю сообщение:

ЙОРИ:Только сегодня подумала, что уже неделю бегаю к тебе на виртуальные свидания, Фенек

АНДРЕЙ:Правда уже неделю?

Бросаю взгляд на дату в телефоне, киваю в такт своим мыслям и быстро пишу в ответ:

АНДРЕЙ:И я тебя до сих пор никуда не пригласил, маленькая. Стыд на мои седины.

ЙОРИ:Пригласи меня в кино?

Я немного «подвисаю» на этой фразе. Что значит «пригласи в кино»? Моя виртуальная собеседница приехала и не сказала мне ни слова? Первое, о чем думаю: я не хочу с ней встречаться, хоть в самом начале именно мне принадлежала инициатива встречи, и тогда я бы многое отдал за возможность выпить с загадочной Йори что-то со вкусом карамели. Вторая мысль: я долженее увидеть. И за пару секунд меня буйно штормит между разнополярными желаниями.

Но ни одно из моих ожиданий не оправдывается, потому что пока я строил наполеоновские планы, Йори уже прислала сообщение — и в нем есть простой и понятный ответ на мой вопрос:

ЙОРИ:В этот четверг премьера мультфильма про вампирское семейство и смешных монстров. Я подумала, что вы с Совушкой захотите сходить. В субботу, например. Мы можем выбрать сеанс примерно в одно время.

Точно, блин, мультик про Дракулу! Как я мог забыть, Соня пару месяцев назад посмотрела первую часть, потом увидела рекламу новой части и скакала по дому с криками: «Мы идем в кино!»

ЙОРИ:Прости, пожалуйста, это я какую-то глупость придумала

До меня не сразу доходит, что я слишком долго не отвечаю на ее предложение: усаживаю дочку на заднее сиденье, пристегиваю ее ремнем безопасности, усаживаюсь за руль и прикидываю, куда ехать первым делом — в магазин или сначала домой, чтобы забросить сумку с вещами из спортзала и Совиный рюкзак.

АНДРЕЙ:Эй, мне нравится твоя идея! Спасибо что напомнила, кстати, я замотался и забыл, что обещал сводить Сову на этот мультфильм. Я пока за рулем, у тебя руки свободны?

ЙОРИ:Я подумала, что все это время ты энергично крутил пальцем у виска)) Да, руки свободны

АНДРЕЙ:Тогда на тебе почетная миссия: найти подходящий сеанс: для нас с Соней и для тебя. Суббота подойдет

ЙОРИ:Название кинотеатра?

Я присылаю несколько на выбор, те, до которых не придется ехать через весь город, и где, насколько я знаю, хороший звук и удобные кресла. Надеюсь, мультик будет не хуже первой части, потому что с моим постоянным недосыпом я точно вырублюсь через пятнадцать минут.

Когда добираюсь до дома, у меня уже висит пара сообщений, и я удивленно вскидываю брови: моя Эльфенка провела кропотливую работу потому что выяснила, в каком кинотеатре нет детского кафе, почитала и сравнила отзывы тех, кто ходил в кино с детьми, и в итоге предложила только один кинотеатр. И время дневное: между нашими сеансами только десять минут разницы.

АНДРЕЙ:Мне правда очень жаль, что мы не может пойти втроем. Мне бы очень этого хотелось, маленькая

Вместо ответа через пару минут Йо присылает… фотографию.

На этот раз не смешные носки, и не ее цветущая оранжерея на подоконнике, и даже не толстый вислоухий кот.

На фотографии — она.

Очки в толстой оправе, соломенные кудряшки, толстый серый шарф, намотанный вокруг шеи до самого носа.

АНДРЕЙ: Отодвинь волосы от уха и сфотографируйся еще раз

ЙОРИ:Зачем?

АНДРЕЙ:Хочу убедиться, что ты действительно эльфенок

АНДРЕЙ:Офигенно милый эльфенок

Еще с минуту я просто разглядываю ее фотографию, пока рядом не раздается выразительное ворчание: Соня смотрит на меня снизу-вверх и показывает взглядом на детские часы у нее на руке. Точно, мы же собирались съездить в магазин: за продуктами, мелочами, которые имеют привычку заканчиваться в самый неподходящий момент, и еще нужно подумать, что приготовить на ярмарку в детский сад. На завтра. И об этом я узнал только час назад, когда забирал Сову.

— Мозет, логалики? — предлагает Соня, пока я медленно брожу между стеллажами большого супермаркета. Сидит в тележке, словно маленькая королевишна, и с таким же видом рассматривает все вокруг, как будто ей, а не мне, предстоит провести половину ночи на кухне. Когда, блин, я высплюсь? — Или кексы, как Таня.

Да, те самые Танины кексы, на которых я «спалил» Антона, хоть они и подговорили Сову ничего не рассказывать о гостье, подозрительно похожую на дочку Туманова. Но Танины кексы потому и Танины, что печет их она, так что придется придумать что-то другое.

На минуту останавливаюсь у полок с разноцветным сахарным декором и пишу сообщение моей палочке-выручалочке:

АНДРЕЙ: Что можно приготовить на детскую ярмарку? Желательно несложное и такое, над чем не придется стоять до рассвета, изображая Золушку с похмелья

Пока жду ответ, приходится вынуть Сову из «кареты» и отпустить походить. Не знаю, заслуга ли это моего воспитания или мне просто повезло с ребенком, но у меня никогда не было проблем с тем, что она без разбора хватает с полок всякую блестящую дрянь. Она вообще крайне избирательный ребенок, а если уж что-то и берет, то даже мой скептический мозг не находит ни одного аргумента против.

Хм, она носит очки?

Мысли о Йо вторгаются не то, чтобы внезапно, потому что я задумчиво листаю нашу переписку и разглядываю ее фотографию снова и снова. Было бы преувеличением сказать, что она прекрасна, или что в таких влюбляются с первого взгляда. Нет, она вполне обычная девушка. Только в очках. И с локонами-пружинками. И в шарфе, который хочется отодвинуть вниз, чтобы проверить, есть ли у Эльфенки веснушки.

АНДРЕЙ:Кстати, очки тебе идут

Йори присылает целую кучу смущенных смайликов и что-то очень долго набирает в ответ.

— Может, я могу чем-то помочь? — слышу сзади женский голос и поворачиваю голову в пол оборота, чтобы не выпускать дочь из поля зрения. Она у меня, конечно, послушная умница, но пока только четырехлетняя умница.

Это девушка, на вид лет двадцати пяти: сапоги на шпильках, модное пальто, макияж как на съемку. Даже интересно, что она забыла в этом отделе, потому что, судя по длине маникюра, она даже с замками вряд ли справляется без посторонней помощи. Но эффектная, тут ничего не скажешь. Раньше я бы на такую точно клюнул. Теперь такие клюют на меня, правда, лишь до того момента, как узнают, что у меня есть дочь. И смешно, и грустно: я — «мать-одиночка с прицепом».

— Спасибо, у меня уже есть помощница, — киваю на Сову, которая как раз тащит с полки пакетик с разноцветными сахарными звездочками.

— Сестренка? — улыбается незнакомка и делает пару шагов в мою сторону.

— Дочка.

Даже забавно наблюдать, как красотка, рассчитывающая на легкую наживу — таким девушка точно не отказывают — пытается удержать на лице ту же кокетливую улыбку. И при этом косится на мою правую руку, пытаясь решить простейшее уравнение: кольца нет, а ребенок есть. И решает, видимо, остановившись на варианте «разведен», потому что меняет тактику и начинает улыбаться уже Совушке. Большая ошибка. На моей памяти Соня приняла только двух женщин: мою маму и жену Антона. Всех остальных она рассматривает как посягающих на ее территорию хищниц. И огрызается соответственно. Кажется, это называется «детская ревность».

Соня быстро становится рядом, берет меня за руку и начинает грозно раздувать щеки.

— Привет, маленькая красавица, — продолжает незнакомка.

И даже приседает. Еще одна плохая идея.

— У тебя что-то с ногтями, — после критического осмотра говорит Соня. — Они челные.

Девушка кривится, пытаясь выдержать тот же добродушный тон, а я тем временем читаю длинное сообщение от моей Эльфенки.

ЙОРИ:Праздники уже прошли, но имбирное печенье все равно актуально. Его все любят, оно полезное и коричневые фигурки легко украшать вдвоем. Сове буде интересно. Еще можно приготовить шоколадные мафины — дети их любят. И сделать детские «шашлыки»: обмакнуть кусочки бананов в растопленный шоколад и потом тоже чем-то украсить. Только нужны плоские деревянные палочки, должны быть в хозяйственном отделе.

И ко всему этому уже прикрепила список, что и в каком количестве нужно купить.

Когда я отвлекаюсь от чтения, незнакомки уже и след простыл. Сбежала с ринга, не продержавшись и трех раундов. Сова продолжает воинственно сопеть, и, когда я усаживаю ее обратно в «карету», вдруг тянется ко мне, чтобы крепко обхватить за шею.

— Не хочу маму, — говорит, чуть всхлипывая. — Мы сами по себе.

— Конечно, принцесса, мы сами по себе.

Как бы ни печально это звучало, но мужчина с ребенком точно так же, как и одинокая мама — товар даже не второго, а только третьего сорта. И на этот счет Сове не стоит волноваться: та женщина, которую, вероятно, захотел бы я, вряд ли захочет меня, а те, что хотят Просто_Андрея, меня уже давно не интересуют.

Глава одиннадцатая: Йори

— Может скажешь уже, с каких пор ты так носишься с телефоном? — спрашивает Наташа, недовольно постукивая пальцами по столу.

Сегодня суббота, и я с самого утра — лягушка-путешественница. Как назло, навалилась куча дел и все нужно решить именно сегодня, хоть разорвись. И это с оглядкой на то, что я никогда, ни за что на свете не откажусь от виртуального похода в кино со своим Фенеком.

Хорошо, что большую часть я уже сделала и остались только мелочи, на которые у меня будет примерно полтора часа времени до сеанса. Сто лет не ходила в кино, и тем более никогда не ходила вот так… Даже странно, что Андрей так легко согласился и пару раз напомнил о времени, как будто и для него это тоже важно.

— Это просто телефон, — я откладываю его в сторону, тянусь за чашкой с мокаччино и с наслаждением снимаю ложкой пушистую, посыпанную орехами пену.

— Ты с ним не расстаешься целый день, и, знаешь, дорогая, улыбка у тебя очень говорящая.

— Говорящая о чем? — Валяю дурака, нарочно игнорируя попытки разузнать, что происходит.

— О том, что у тебя там не просто деловая переписка.

— Ты все равно не можешь знать этого наверняка, а я все равно не признаюсь.

У меня есть пара «пунктиков» в дополнение к тому, что я боюсь терять людей, которым отдала кусочек своего сердца. И один из них «пунктиков» — я никого не пускаю в свою жизнь. Никогда и ни под каким предлогом. Даже если, как сейчас, очень хочется поделиться тем, что в моей обыденной жизни появилось что-то… волшебное. Что-то настолько теплое и светлое, настолько большое, что моей груди недостаточно, чтобы удержать это внутри.

— Надеюсь, ты не помирилась с Костей? — не уступает Наташа.

Я кривлюсь от звука его имени. Кто бы подумал, что настанет день — и его прекрасный образ, который с годами стал еще лучше, перестанет вызывать во мне трепет. Он станет просто пустышкой-погремушкой, которая настырно достает меня ежедневными сообщениями, звонками и попытками встретиться за пределами моей квартиры, куда ему путь заказан.

Потому что мои мысли заняты совсем другим человеком.

Даже если это безумно и немного наивно, но я чувствую себя не_свободной женщиной. Я чувствую, что принадлежу одному определенному мужчине, хоть мы никогда не обсуждали ничего и близко похожего. Кажется, хоть я и «милая эльфенка», у моего Фенека нет ни малейшего желания хотя бы виртуально со мной пофлиртовать. И это немного… огорчает.

Хотя нет, это просто убивает.

— Он продолжает всем рассказывать, что еще чуть-чуть — и ты сдашься.

Есть один плюс жизни в маленьком городке — мы все друг у друга на виду. Правда, это же и жирный минус. Противно знать, что, пока я раз за разом грубо отбриваю все ухаживания, он сочиняет небылицы. Вроде тридцатник с хвостом, а повадки «обиженки».

— Пусть рассказывает, что угодно. — Я закрываю пластиковый стакан крышкой, поднимаюсь — и Наташа недовольно вскидывает брови.

— Уже бежишь? Только встретились!

— У меня куча дел, прости. — Наспех, одной рукой, обвязываю шарф вокруг шеи, поправляю съехавшие на кончик носа очки и бегу до двери. Но все же — не выдерживаю. Поворачиваюсь и громким шепотом кричу: — И у меня сегодня свидание!

Теперь она точно с живой с меня не слезет.

Я успеваю забежать в кинотеатр за пятнадцать минут до начала сеанса и с ужасом смотрю на длинную очередь к автомату с попокорном. Быстро пишу Андрею, что как раз зашла, и нервно тереблю кончик косы, потому что мы заранее договорились не только о времени, но и о том, какой попкорн будем есть и что пить будем «Пепси».

АНДРЕЙ:Привет, Эльфенка. Я, как порядочный, пришел на свидание с цветами))

И присылает фотографию, от которой у меня отнимается дар речи, потому что на его вытянутой ладони — маленький керамический горшок в виде лягушки, в котором сидит… темно-серый камень с торчащим из него смешным бело-желтым цветком[1].

ЙОРИ:Где ты раздобыл цветущий камень, Фенек?)) Он милый!

АНДРЕЙ:Это долгая история)

ЙОРИ:Я хочу ее услышать!

АНДРЕЙ:Все началось с того, что я сковал три пары железных сапог и три железных посоха…

ЙОРИ:Я чувствую себя особенной^^ Позаботишься о моем цветущем камне?

АНДРЕЙ:Приезжай и забирай, маленькая — он твой

«Приезжай и забирай…»

Я смотрю на девушку у автомата с попкорном и вообще не понимаю, о чем она говорит, потому что чувствую себя человеком, в котором разорвалась большая хлопушка под названием «Счастье».

— Вы заказывать будете? — с дежурной вежливой улыбкой интересуется продавец попкорна, и я, откашлявшись, вспоминаю слова.

Оказывается, простая фраза так треснула меня по голове, что вспоминать приходится с азов, буквально с алфавита. Что я собиралась заказать? Хорошо, что телефон в руке и в заметках есть все, что нужно. Плюсы творческой профессии и минусы врожденной рассеянности: все и всегда приходится записывать. Бывают дни, когда от количества разноцветных стикеров, налепленных буквально везде, малейший сквозняк превращает мою квартиру в шумящий лес. С телефоном, к счастью, таких проблем нет.

— Большое ведерко карамельного попкорна и ноль пять пепси, — наконец, говорю я, и девушка с облегчением выдыхает, потому что пока я «торможу» — за мной успела образоваться недовольно ворчащая очередь.

В зал я захожу, прижимая к груди большое ведерко с изображением героев мультфильма про монстров, с запотевшим от холода стаканчиком сладкой газировки и все еще полным отсутствием понимания, что написать в ответ на последнее сообщение Андрея.

Он сказал это к слову? Конечно, что же еще. Как «к слову» называл меня маленькой, даже не видя и не имея представления, о моем росте, весе и внешности. Господи, и о возрасте тоже! Совершенно очевидно, что какой бы… интересной ни была наша переписка, Фенек не стал бы писать такие вещи всерьез. Где он — а где я? Это ведь не то же самое, что сказать «приезжай», когда между нами всего пара остановок, и вопрос лишь в том, кто первый решится «развиртуализироваться».

Когда снова смотрю на телефон, у меня уже есть сообщение от Андрея: он пишет, что у них уже начался сеанс, и он постарается не писать мне спойлеры и прикрепляет к сообщению безумный смайлик. Вижу, что он был в сети пять минут назад.

Вопрос с «поездкой» сам собой сошел на нет. И я даже пробую с облегчением улыбнуться, но не получается. Потому что теперь я никогда не узнаю, была эта фраза просто данью общению или намеком на что-то большее.

Хорошо, что события на экране быстро выталкивают из головы тревожные мысли и даже в темноте кинотеатра мы с Андреем находим время обмениваться сообщениями. Смеемся над одними и теми же забавными моментами, и я точно знаю, что после этого «свидания» в нашем общении появится парочка тех фраз, которые станут особенными, понятными только нам.

Когда через десять минут Андрей присылает сообщение, что у них уже включили свет, и он подождет меня за дверью, я не могу сдержать улыбку. Досматриваю, от нетерпения ерзая в удобном кресле, а потом, кода на экране появляются финальные титры, почти вприпрыжку выбегаю в слепяще белый холл. Глупо верить, что здесь, прислонившись к стене, меня может ждать улыбчивый мужчина с самыми сумасшедше сексуальными колючками на щеках, и его маленькая Сова, но я же пишу фэнтези — мне официально разрешено верить в чудеса.

В холле куча громко обсуждающих приключения монстров детей и их родителей. Мамочка с двумя мальчишками-близнецами, объемный мужчина за руку с маленькой пухлощекой девочкой, группа подростков, влюбленная парочка.

Никакого чуда для глупой мечтательницы.

ЙОРИ:Я уже вышла, но вы, кажется, меня не дождались))

АНДРЕЙ:Прости, маленькая, Соня утащила есть бургеры. Да, я в курсе, что это неполезный фастфуд, но я не нашел аргументов, чем он принципиально хуже воздушной кукурузы и Пепси))

ЙОРИ:Зато теперь у тебя будет железобетонный аргумент, почему Сова всю неделю должна есть брокколи и морковку))

АНДРЕЙ: Точно, шантаж рулит!

[1] Речь идет об одном из видов суккулент — литопсе, который так же называют «цветущим камнем».

Глава двенадцатая: Андрей

В жизни не делал ничего настолько странного, как сегодня.

Причем странным день стал с самого утра. Но странным в том самом приятном смысле, от которого мне было просто тупо хорошо. Как будто — пусть и понарошку — я в самом деле готовился к свиданию с девушкой. Поэтому и заглянул в большой выставочный центр, где как раз проходила какая-то цветочная выставка или типа того. Я не смог бы купить обычный букет, потому что именно мне пришлось бы таскаться с ним, как придурку, и было подозрение, что моя Эльфенка не оценит такую банальность. Поэтому, когда Соня восторженно наткнулась на целую секцию с суккулентами и кактусами и выбрала там парочку «цветущих камешков», я понял, что стал отцом гениального ребенка.

В добавок к покупке мне выдали еще и пригласительный на мастер-класс по созданию флорариума с суккулентами, и это как раз завтра в четыре. Сова скачет на месте, от счастья чуть не выпрыгивая из шубки, и радуется, что теперь у нее будет собственный «садик в банке».

Домой мы приезжаем около семи: с литопсами, пакетом домашней выпечки, парой стейков из ресторана и еще охапкой канцтоваров, которые нужны для детского креатива. Можно сказать, довольные, но уставшие, падаем через порог и смотрим друг на друга с немым вопросом: кто кого будет раздевать? Соня энергично возится, поднимаясь на ноги, и идет расшнуровывать мои ботинки, а когда я пытаюсь ее отодвинуть, хмуро говорит:

— Я взлослая, я могу.

Прислоняюсь затылком к стене и, глядя как Совушка стаскивает с меня обувь, думаю, что, наверное, не такой уж я фиговый отец.

Когда я снова пишу Йори, на улице уже одиннадцать. Соня без задних лап спит у себя в кровати, пока ночник тихонько кружит по потолку и стенам ее комнаты звезды и кометы, а парочка литопсов нашли свой дом у нее на подоконнике. Я и сам чуть не вырубился, пока читал ей сказку, но пришлось напомнить себе, что есть еще грязная посуда, которую для приличия нужно хотя бы загрузить в посудомоечную машину.

АНДРЕЙ:Ты еще не спишь, Эльфенка? Я укладывал Сову спать: пришлось желать сладких снов еще и кактусам.

Пока стою под душем, в голову снова и снова лезут те слова, что я сказал днем. Сказал не задумываясь, потому что хотел сказать. Потому что мне бы хотелось, чтобы она появилась на пороге — прямо сейчас — и сказала что-то вроде: «Привет, Фенек, я пришла за своим цветущим камнем, но, может быть, останусь до утра?» А что такого: я холостой здоровый тридцатилетний мужик с нормальным либидо, и последний секс у меня был… Да, блин, так давно, что лучше и не считать. С другой стороны, есть милая девушка, которая будоражит воображение не только нашим общением, чего уж. И если закрыть глаза и вспомнить, что даже в моем возрасте нормально мечтать о сексе с незнакомкой, то…

Приходится взять себя за шиворот и вытолкать обратно в приятную прохладу комнаты. Валюсь на кровать, стаскиваю полотенце и минуту просто наслаждаюсь тишиной и видом города за окнами. Нужно пожелать Эльфенке хороших снов и на хрен вырубиться, пока мои мысли не понесло не в том направлении.

ЙОРИ:Я не сплю)) Как раз закончила эпическую битву и сожгла пару вражеских катапульт!

АНДРЕЙ:Как скучно проходит моя жизнь, Эльфенка)) Как дела у Писающего демона?

ЙОРИ:Ты опять?..))

АНДРЕЙ:Прости, теплый душ нокаутировал мою выдержку, и я бессилен против собственного едкого дьявола

ЙОРИ:С каким страшным человеком я общаюсь, кто бы мог подумать…

АНДРЕЙ:Сказала девушка, пару минут назад загубившая несколько сотен невинных жизней в угоду красивой бойне))

ЙОРИ:Ну тебя, вредный мужчина, я тоже в душ))

Вот же черт…

Переворачиваюсь на живот, роняю лицо в подушку и пытаюсь вспомнить цветные картинки из мультика. Потом вспоминаю, что завтра у нас с Совой мастер-класс по посадке кактусов в банку. Потом просто напеваю какую-то дурную мелодию, но и это не помогает, потому что лежать на животе становится ни хрена не комфортно.

Чего, спрашивается, завелся? Просто потому, что воображение дорисовывает к кудряшкам размытый образ за запотевшим стеклом душевой кабинки. Только силуэт: поднятые вверх руки, полуповорот, очертания груди.

АНДРЕЙ:Какая ты?

Я не собираюсь молчать, если мне в самом деле интересно узнать, как она выглядит. Хотя, конечно, мне хочется попросить ее фотографию из душа, где она будет совершенно голой. И я совсем не приукрашивал, когда говорил, что мне не справиться с внутренним дьяволом, который шепчет: «Займись с ней сексом хотя бы в своей голове». Если бы сегодняшний день был настоящим, это было бы самое охеренное его продолжение.

ЙОРИ:В каком смысле «какая»?

Почему мне кажется, что она прекрасно поняла, что я хочу услышать, но перестраховывается?

АНДРЕЙ:Какая ты без одежды?

ЙОРИ:Обычная, Фенек. Обычная грудь и плоская попа. Талия есть, живота нет. Не фитоняшка, но гантели люблю, и как только на улице теплеет — открываю сезон пробежек по утрам. Ничего интересного для тебя

АНДРЕЙ:Зачем мне фитоняшка?

АНДРЕЙ:Хочу тебя увидеть, маленькая

И чтобы подстегнуть ее перестать стесняться, фотографирую себя, прекрасно осознавая, что лежу абсолютно голый. Правда, в комнате полумрак, и я благоразумно срезаю нижний край фото. Она сможет рассмотреть и мои забитые «рукава», и уголок улыбки, который, насколько я помню, приводит в восторг мою маленькую выдумщицу.

Нет ничего страшного и криминального в том, чтобы прислать девушке, с которой мы общаемся уже больше двух недель, свою фотографию с голым торсом и прессом. Зря я, что ли, над ним убиваюсь в ущерб отдыху. И я точно знаю, что пару раз, когда разговор заходил о моих татуировках, Эльфенка уходила в затяжное молчание и резко сворачивала тему. Сначала я думал, что мужики с чернилами под кожей ей просто не нравятся. Но после Писающего демона, разрисованного какими-то злыми рунами с ног до головы, и моей очередной едкой шутки карты вскрылись: татуировки на мужском теле оказались ее фетишем номер три, после запонок (номера один) и полуперчаток.

Кстати, нужно прислать моей выдумщице свою фотографию после тренировок, там, где я в спортивных перчатках.

Дьявол во мне зло усмехается, и мы оба понимаем, что сегодня и завтра, и послезавтра градус и подтон наших с Эльфенкой разговоров медленно эволюционирует во что-то новое. Не потому, что мне стало с ней скучно — я по-прежнему самый преданный фанат ее мозгов и умения поддерживать разговор на любую тему. Просто нужно быть честным и признать: если в голове появились фантазии о голой Йо, и они будоражат меня до самой естественной и мужской реакции моего организма, как раньше уже не будет.

Йори отвечает только через пару минут.

ЙОРИ:Ты бессердечный мужчина, Фенек грустный томный вздох из карамельной лужи

АНДРЕЙ:Что-то не так?))

Возможно, я крепко ошибаюсь, возможно, немного идеализирую ее образ, потому то хочу, чтобы именно эта девушка была особенной во всем, но почему-то уверен, что только моя маленькая выдумщица могла написать что-то такое милое и откровенное в ответ на фото полуголого мужика.

ЙОРИ:Знаешь какой самый большой минус богатого воображения, Фенек? Оно охотно дорисовывает детали, заталкивает их в каждую клеточку мозга и это превращается в наваждение.

АНДРЕЙ:Я — твое наваждение?

Дьявол во мне тянет когтистую лапу, чтобы «дать пять», но я мысленно показываю ему средний палец, потому что совершенно не уверен, что услышу в ответ «да», а не «вали на хрен, извращенец». Хоть мне и тридцатник, но у меня впервые вот такой роман по переписке, и нет ни малейшего представления о том, что нужно делать, и не нарушаю ли я какие-то правила.

Хотя, в жопу правила, даже если они и существуют. «Мы» точно не вписываемся ни в один виртуальный роман на свете, просто потому, что я — ее Фенек, а она — моя маленькая Эльфенка, сегодня у нас было милое свидание, и от желания ее поцеловать у меня чешутся губы.

ЙОРИ:Ты — моя аномалия

ЙОРИ:Потому что рядом с тобой, как в пределах Черной дыры, законы физики моего внутреннего мира перестают работать

Ладно, я балбес, но я перечитываю простые слова снова и снова, и они мне нравятся. Кажется, это «ты мне нравишься», но сказанное так, что впору брать «Оскар» за самое оригинальное признание. Увы, я не писатель и так же красиво сказать не смогу — потому, чтобы не выглядеть смешным, даже не буду пытаться — поэтому пишу ей самую банальную, но самую честную вещь в мире:

АНДРЕЙ:Ты мне тоже нравишься, маленькая

И, блин, все же не могу удержаться в ответ, чтобы легонько не куснуть ее за воображаемое эльфийское ухо, хотя бы только чернильными словами:

АНДЕЙ:Даже с плоской попой!))

Я уверен, что сейчас она, покрасневшая до самых ушей, смеется и мысленно снова называет меня бессовестным и вредным. Мне и самому хочется засмеяться в ответ, но улыбка медленно сползает с губ, уступая место медленному, чуть хриплому выдоху, потому что моя выдумщица, наконец, перестала стесняться.

И у меня есть ее фотография из душа.

От полураскрытых губ вниз, до обернутого вокруг груди полотенца, которое, конечно, скрывает все самое пикантное, но я отчетливо вижу верхнюю часть ее покрытой мурашками груди и соблазнительную ложбинку, стыдливо спрятанную под пушистую белую ткань. У нее узкие плечи, а на запястье пара кожаных ремешков с серебряным кулоном, подстриженные «под ноль» ногти и немного смешные, чуть пухлые пальцы.

Я сглатываю.

Это… лучше, чем я представлял.

Это настолько лучше, что «мой парень» нервно дергается, и мне на секунду становится стыдно, что, глядя на эту ложбинку, я могу думать только о том, как бы мне хотелось стащить проклятое полотенце вниз.

Но только на секунду, потому что когда миг раскаяния заканчивается, мы с дьяволом пишем ей в ответ:

АНДРЕЙ:Ты охеренная, Эльфенка

Это самое приличное из того, что в принципе можно сказать женщине, когда даже половина ее груди вызывает такие… эмоции.

Слава богу, она не останавливается и присылает еще одно: на этот раз без полотенца, но фото «стыдливо» обрезано как раз над сосками. Если бы я и так не был заведен до предела, сейчас это случилось бы за время между двумя ударами сердца.

ЙОРИ:Прости, пока только так. Надеюсь, ты увидел достаточно, чтобы иметь представление…

Она не пишет этого, но я чувствую скрытый подтекст: «Чтобы иметь представление, могу ли я тебе понравится».

АНДРЕЙ:Поверь, я видел достаточно, чтобы понять…

ЙОРИ:Тебе правда нравится?

На этот раз она добавляет парочку смущенный смайликов. Вот только у меня больше нет приличных слов, чтобы ответить чем-то милым и многозначительным. У меня только нецензурщина в голове.

АНДРЕЙ:Тебе показать, как сильно мне понравилось?

Да, маленькая, конечно же ты понимаешь, о чем я. Мы не маленькие дети.

Даже интересно, сколько времени ей понадобится на ответ и каким он будет. И когда проходит минута, а потом еще одна, мне вдруг становится не по себе от того, что я мог просто напугать свою выдумщицу. И что этот разговор — в принципе последний, потому что она уже окрестила меня придурком и отморозком, и пока я тут тешил себя мечтами, уже быстро блокирует все мои контакты.

Поэтому сигнал входящего сообщения встречаю со вздохом облегчения.

ЙОРИ:Дадада…

АНДРЕЙ:Укладывай спать своих ангелочков, маленькая, сегодня я буду твоим дьяволом))

Первый раз в жизни я отправляю женщине фотографию своего члена.

И, не дожидаясь ее реакции, набираю ее номер.

Глава тринадцатая: Йори

Что сказать мужчине, который даже полунамеками приводит состояние пальцев на моих ногах в «полную вытяжку»? В моей голове есть тому только полу приличные предположения и все они не очень умные, поэтому я просто не озвучиваю ни одно из них.

Как сказать моей Аномалии, что он покорил меня давным-давно, задолго до того, как я увидела его на том видео, но сегодня, кажется, сдалась даже та часть моего мозга, которая держала оборону башни под названием: «Это просто переписка, которая обречена на тупик».

Я бы никогда и ни за что, ни под каким предлогом, не отправила мужчине такие фотографии. Но это ведь не просто мужчина. Это мой Фенек, от голоса которого мурашки россыпью по телу, и с которым можно говорить обо всем на свете, а не только обмениваться глупыми шутками или картинками с цитатами. У нас не просто переписка, даже если он не разделяет тех же мыслей.

Я прекрасно понимаю, что за фотография меня жжет. Мне — двадцать восемь, я не ребенок, и, в конце концов, нужно быть смелой и признать: я хотела, чтобы наш разговор соскользнул именно сюда, в полумрак наших разных комнат.

Прикусываю губу, кажется, до соленого вкуса крови на языке, разглядывая жилистое запястье, крепкие пальцы, пару выпуклых вен на тыльной стороне ладони, в которой он сжимает себя. Сворачиваюсь клубком, жмурюсь так сильно, что в голове на мгновение вспыхивает боль. И снова смотрю, разглядываю все детали своего не_маленького мужчины.

Ни на полмгновения в моей голове не появляется мысль о том, что мы делам что-то ненормальное и неправильное. И эта ночь должна быть именно такой, даже если между нами так много километров.

Вздрагиваю, когда замечаю на экране входящий вызов и дрожащими пальцами не с первого раза попадаю в зеленую «кнопку» ответа.

— А теперь попробуй повторить свой вопрос, Эльфенка, — дразнит его голос. Сейчас — какой-то совсем другой: тихий и более низкий, урчащий, игривый, соблазнительный.

— Не уверена, что смогу, — кое-как отвечаю я, перекатываясь на спину. — У меня не осталось трезвых мыслей, Фенек. Ангелочки могут это не пережить.

— Будешь скучать без них?

Он тихо смеется. Слышу возню на заднем фоне и намек на музыку превращается в ритмичную мелодию: «Твои ангелы внутри тебя не справились…[1]»

— Кажется, не буду, — улыбаюсь в ответ. Не мило, как обычно, а как я бы хотела улыбаться этому мужчине, если бы он лежал рядом абсолютно голый. Чтобы ему хотелось стереть эту улыбку поцелуями, от которых у меня точно закружится голова.

Меня снова штормит, на этот раз так сильно, что приходится перекатиться на живот и до боли в коленях сжать ноги.

— Что за звуки ты издаешь, маленькая? — Фенеку точно нравится играть со мной.

— Я просто удобнее устраиваюсь на животе, вредный ты мужчина.

Пауза, в которой я слышу полувздох, и мысленно ловлю его губами.

— Как бы я сейчас прошелся языком… От пяток до шеи… Раз ты лежишь на животе, да еще и в постели…

На этот раз не срабатывает ни один мой предохранитель, потому что мой стон в ответ — это больше, чем просто сказать: «Я тебя хочу, моя аномалия».

Мне становится очень неуютно лежать в постели. Даже если перевернуться на спину и попытаться глубоко дышать, все равно чувствую себя моделью-шибари[2]: связанной по рукам и ногам сотней хитроумных узлов, получающей удовольствие от неспособности управлять собственным телом. И Мастер связал меня совсем не веревкой из джута, а при помощи одних только слов.

— Ты так странно молчишь, — слышу новую порцию игривой насмешки. Наверное, для него это что-то хорошо знакомое, известное, а не темная восьмиугольная комната с ловушками, в которые я наверняка попаду, как только открою рот и попытаюсь подыграть.

— Я просто представила… — говорю так тихо, что едва слышу собственный голос.

— Что же, Эльфенка?

Мне хочется кричать. Сорвать голос, рассказывая ему, что и как со мной делает его голос, особенно сейчас, когда нотки соблазна превратили обычно твердое «р» в хриплый полушепот, от которого я совершенно бессовестно раскидываю колени. Хочется выкричать из себя все: желание провести эту ночь с ним, несмотря на то, что мы — просто два голоса на разных концах несуществующего провода, и между нами никогда и ничего не было кроме полунамеков на флирт.

Мои ангелы стыдливо прикрыли глаза крыльями, но мне уже все равно.

— Представила, что сегодня случилось чудо — и мы можем быть вместе прямо сейчас. До самого утра.

«Как Ромео и Джульетта, но только мой любовник сбежит не от правосудия, а от беспощадного, убивающего иллюзии рассвета».

Я слышу мягкий вздох, в котором теряется одно едва слышное, по-мужски скупое:

— Да…

Как будто только что мы притронулись друг к другу, и это «да» было ответом на все непроизнесенные вопросы.

— Ты даже не представляешь, что бы я хотел сейчас с тобой сделать, — продолжает Андрей, и на этот раз я даже не пытаюсь подавить стон в ответ на откровенное признание.

— Расскажи мне, Фенек.

— Я не умею складывать слова в предложения так же красиво, как и ты, — смеется он, но даже этот смех и моя улыбка в ответ не в состоянии понизить градус нашего разговора.

— И это говорит мужчина с хорошо подвешенным языком, — говорю в ответ, вспоминая, как люблю слушать его эфиры, его шутки, которые моя Аномалия достает из ниоткуда, словно фокусник.

— Уверяю, маленькая, мой язык заставил бы тебя кричать, — и мрачная усмешка в унисон.

Я снова перекатываюсь на живот, чувствую себя кошкой, потому что в ответ на полунамеки и острые паузы мне хочется выгнуть спину и представить себя именно кошкой.

— Понятия не имею, что ты там делаешь, но мне точно нравятся эти шуршащие звуки постельного белья.

— Хорошо, что ты слышишь только эти звуки, — выдыхаю я и вовремя прикусываю губы, чтобы не развить диалог дальше. Мне все еще очень страшно, потому что я не знаю, что мне делать, как себя вести и насколько откровенной я могу — или должна? — быть.

— Я хочу слышать все. Например… — Он нарочно держит паузу, в которой я слышу чуть рваное дыхание. — Например, какие звуки ты издаешь, когда тебе хорошо, когда ты лежишь на спине с широко разведенными ногами.

— Ты бессердечный… — Это совсем не романтично, но это единственная связная мысль в моей наполненной взрослыми картинками голове.

— В чем ты сейчас, маленькая?

— В пижаме. — Окидываю себя взглядом: у меня простая хлопковая пижамка серого цвета с кошачьей аппликацией на груди и удобными карманами на штанах. — Я одета так, как одевается Синий Чулок в свою пустую кровать.

— Тогда разденься.

Это не просьба и даже не предложение — это приказ, который не предполагает обсуждения. И я, словно совсем поехавшая, быстро выскальзываю из всего. В квартире прохладно. Воздух скользи по горячей коже, соски болят от возбуждения, когда я переворачиваюсь обратно на живот и случайно трусь ими о подушку. Если на минуту прикрыть глаза и просто представить…

— Я разделась, Фенек.

— Послушная, — шепчет он, и те самые звуки повторяются снова. — Знаешь, что я сейчас делаю?

— Говоришь со мной?

— Представляю, какая ты, когда совсем голая на простынях. Какая ты, если провести двумя пальцами у тебя между ног. Какой вкус останется на моих пальцах. И, прости маленькая, но у меня такой стояк, что я просто тупо дрочу, даже если это разрушило твои романтические эротические фантазии.

Это ничего не нарушило, это просто подтолкнуло к краю, за которым — только инстинкты и желание хотя бы притвориться, что сегодня у нас есть чуточку больше, чем просто слова.

— Я все испортил?

— Я тебя хочу.

Мы говорим это одновременно.

— И я тебя хочу, Йори… Пожалуйста, скажи мне, что твои пальцы между ног, и что ты мокрая, потому что думаешь обо мне. Потому что со мной сейчас.

Я переворачиваюсь на спину, развожу колени и выгибаю спину, потому что ладонь скользит по груди и ниже, по животу, гладкой коже вокруг пупка, и еще ниже, туда, где у меня все ноет и дрожит, как оголенный нерв.

— Я очень…

Сглатываю, потому что одного прикосновения к ноющей плоти достаточно, чтобы слететь с катушек. И мне все еще очень стыдно говорить о том, как сильно он меня заводит, какие желание во мне будит. Как будто он сидит в кресле напротив и смотрит предназначенное только для него шоу.

— Я не узнаю, пока ты не скажешь, маленькая…

— Я очень мокрая, Фенек, потому что мне хочется, чтобы это были твои пальцы.

— А мне хочется, чтобы там, где сейчас моя ладонь, были твои губы и твой язык, маленькая.

На этот раз нет и намека на улыбку, только желание и вибрация в голосе, которая проскальзывает в меня змеей и спускается вдоль по позвоночнику, заставляя ерзать ягодицами по простыни. Кажется, теперь она просто свернулась вокруг моего тела раздражающим куском ткани.

Я притрагиваюсь к себе еще раз и еще, и еще, немного ныряя пальцами внутрь. У меня очень давно не было мужчины. И сейчас кажется, что я просто не способна принять в себя тот размер, который видела у Своего мужчины.

Но как же хочется…

— Я очень узкая, Фенек. — Зачем я это сказала?

[1] Строчка из песни Jah Khalib — «Любимец твоих дьяволов»

[2] Шибари (сибари) — японское искусство ограничения подвижности тела человека (бондажа) при помощи верёвок, которое определено техническими и эстетическими принципами. Практика требует соблюдения техники безопасности, мастерства от риггера и доверия, умения расслабляться от модели. Помимо технического аспекта сибари обладает чувственной, эстетической и эротической составляющими. Инструмент для связывания — натуральная верёвка.

Глава четырнадцатая: Андрей

От ее последней фразы просто закипает мозг, и я инстинктивно сильнее сжимаю пальцы вокруг члена, представляя, как прижму свою девочку к постели, вытяну ее руки над головой, сделаю послушной и покорной. И одним движением, плавно, но без тормозов, войду в нее до самого конца. До долбаных искр из глаз, прямо туда, в тесную горячую влагу. Гостеприимную для меня.

— Мне нравится, что ты узкая и тесная. — Говорить становится все труднее. Особенно говорить хотя бы в половину не так пошло, как хочется сказать. Может быть, в другой раз… Может быть, когда мы решимся повторить, уже не только разговаривая…

Черт, как это вообще должно быть?!

Да ну на хрен!

— Мне хорошо с тобой, Фенек, даже если это звучит странно и глупо.

Ее голос такой тихий, что большую часть слов я просто додумываю.

— И мне хорошо с тобой, маленькая. — Это — правда. Пусть и суррогат, и не полноценный секс, и я не трахаю ее медленно и глубоко, как бы мне хотелось, а вместо этого долблюсь в собственный кулак. — Если бы ты только была рядом…

— Я рядом, — подыгрывает она, тихонько постанывая. Кажется, завелась так сильно, что долго не продержится.

— Я хочу поцеловать тебя, узнать, какой на вкус твой язык. — Сглатываю и замедляюсь, потому что в области поясницы скручивает удовольствие, и я точно знаю, что еще десяток толчков — и я кончу. Но почему-то сначала хочу услышать звуки, которые моя выдумщица издает, когда у нее оргазм. Может быть, легонько выдыхает? Или что-то бормочет? Или кричит? Или ругается? — Хочу погладить твои соски. Хочу, чтобы ты прижалась ими к моим ладоням, чтобы я почувствовал, какие они твердые для моего языка.

Что я несу?

— Пожалуйста… — просит Эльфенка.

Я впервые в жизни трахаю женщину языком… не в прямом смысле этого слова, и получаю от этого странное удовольствие.

— Хочу сжать твои соски зубами, пока ты не начнешь просить остановиться, а потом слизывать с них каждый твой вздох.

— Да, да, да…

Я ритмично двигаю кулаком, теперь уже с закрытыми глазами, и там, в темноте моего воображения, выдумщица сейчас подо мной: раскаленная, как вулкан, готовая для меня, и я почти чувствую, как ее пятки врезаются мне в спину, потому что ей нужно еще больше и еще глубже.

— Хочу попробовать тебя между ног, маленькая. Отыметь языком до твоего самого дикого оргазма. Лизать и сосать, чтобы ты тронулась умом в моей постели.

Я слышу, как она срывается: тяжело дышит, как будто ей не хватает воздуха — и издает длинный негромкий стон. И это как последний удар хлыста для моего оргазма. Этот звук в барабанные перепонки, от которого поджимаются яйца и теряется контроль.

Член становится до боли твердым. Мои движения почти бесконтрольны.

И пока в моем воображении я жестко вколачиваю Йори в постель, загоняя ей до самого основания, в реальности я с глухим стоном кончаю себе на живот.

Кажется, на несколько минут мы просто перестаем дышать. Лежим в полной тишине, в разных кроватях где-то очень далеко друг от друга, прижимаем к уху телефоны, как будто держимся за руки и прислушиваемся к тихим шагам. Что-то другое, новое и необычное прямо сейчас, украдкой как вор проскальзывает в нашу жизнь.

И самое тупое то, что я понятия не имею, что делать теперь? Если бы моя выдумщица лежала рядом, я обнял бы ее, прижал к себе так крепко, чтобы почувствовать, как она негромко охнет в ответ. Насладился ее смешными попытками удобнее устроить голову у меня на плече. Может, она бы забросила на меня ногу? Улыбаюсь, вспоминая ее фотографию в смешных полосатых носках. Эльфенка все время мерзнет, возможно, даже сейчас она в них.

— Ты в носках? — Совсем не те слова, которые нужно сказать женщине после виртуального секса. Хотя, откуда мне знать, какие нужно, если у меня это первый раз?

— В домашних теплых гольфах с резиновыми кошачьими лапами на пятках, — осторожно смеется в ответ выдумщица.

— Ты шутишь? Эти резинки же только на детских носках? — Вспоминаю, как первое время не мог понять, для чего эти штуки на Совиных носках, пока одна девушка из детского магазина не объяснила, что это что-то вроде противоскользящих предохранителей.

— Кто ищет — тот всегда найдет, — наигранно деловым тоном отвечает Йори.

— Маленькая, ты тоже учишься ходить и все время падаешь? — Теперь я уже смеюсь, представляя, как она спотыкается на ровном месте, приземляется на ладони, и ее пятая точка задирается вверх. Хммм… Пожалуй, нужно было притормозить там, где в моем воображении ее короткая юбка не задирается вверх, обнажая упругие ягодицы.

— Я большой мастер упасть даже там, где упасть в принципе невозможно.

Она возится, ненадолго пропадает и присылает мне еще одну фотографию. На этот раз — ножки в тех самых гольфах. Где-то на заднем фоне горит ночник, и в тусклом желтоватом свете я хорошо вижу пару сбитых колен. Одна ссадина частично спрятана за пластырем телесного цвета.

Понимаю, что девушка прислала мне фотографию пары симпатичных ножек, но, блин…

— Когда это ты?

— Вчера, в двух шагах от подъезда, буквально на ровном месте. Порвала любимые джинсы.

— Да хрен с джинсами, Эльфенка. — Я напоминаю себе, что мы просто переписываемся, и у меня нет моральных прав указывать ей, что делать, но все же. — А ходить не на каблуках ты не пробовала?

— Я не люблю каблуки, особенно в январе в гололед. — Теперь смеется она. — И даже в простых «дутиках» прекрасно падаю. Со мной постоянно что-нибудь случается, Фенек. Там, где ничего не может случиться в принципе, я нахожу сотню неприятностей на свою голову. Просто мы пока еще мало общаемся, и ты не успел узнать весь масштаб проблемы.

Как можно привыкнуть к тому, что у нее могут быть разбиты колени или, и того хуже, переломы?

— Все… хорошо? — осторожно, как будто проталкивает палец между прутьями клетки хищника, спрашивает Йори.

— Все отлично, Эльфенка. — Наверное, это совсем уж лишнее или не очень уместное в нашей ситуации, но я должен это сказать, раз уж фраза сама пришла в голову. — Мне хорошо с тобой.

— А мне — с тобой, — как эхо отзывается она.

Может быть, не так уж тупо хотеть найти повод предложить ей стереть эти полторы тысячи километров между нами?

Глава пятнадцатая: Йори

— Ты можешь хотя бы ради меня стереть это страдание с лица? — Наташа кривит губы, как будто изо всех сил пытается сдержать куда более резкие слова.

Она — моя лучшая подруга, и мы давным-давно не обижаемся, если вдруг приходится высказаться о наболевшем. А сегодня Наташа взяла на себя роль моей советчицы и защитницы, потому что мы обе приглашены на день рождения мужа Оли — третьего бессменного угла в нашем дружном равнобедренном треугольнике. И так уж получилось, что муж Оли — родной брат Кости. И, конечно, Костя тоже здесь будет.

Точнее, он уже здесь: я вижу его среди гостей в украшенном зале снятого на весь вечер загородного ресторана.

Он в классическом темно-сером костюме, голубой рубашке и, как всегда, с идеальной прической — волосок к волоску.

— Слушай, глупая идея была… — Я начинаю пятиться к двери.

— Эй, ты куда?! — Наташа хватает меня за руку и быстро возвращает на место. — Между прочим, дорогая любимая подружка, мы приехали сюда на твоей машине, поэтому ты обязана вернуть меня в целости и сохранности, так что никуда без меня не уедешь.

— Я его видеть не могу.

Это правда, и на этот раз мне совсем не стыдно за капельку паники в голосе. Потому что мне и прошлой нашей встречи хватило за глаза, чтобы понять: Костино самолюбие задето слишком сильно, чтобы он вот так просто взял — и отказался от своих планов на приручение строптивой дурнушки. А тут мы будем бок о бок целый вечер, и я при всем желании не смогу вытолкать его за дверь.

— Кстати, а про свидание — это было серьезно?

— Ты меня каждый день об этом спрашиваешь, — напоминаю я.

Это не преувеличение: прошла неделя, а вопросы у моей подруги никак не иссякнут, как и ее любопытство, которое она оправдывает заботой о моем счастье. Считает, раз у меня небогатый опыт отношений с мужчинами, значит, я обязательно вляпаюсь либо в маньяка, либо в альфонса.

— А ты могла бы хоть что-то сказать лучшей, между прочим, подруге.

Заговаривая мне зубы, потихоньку подталкивает в зал. Хорошо, что между нами и мужчиной, с которым разговаривает Костя, тут же вырастает группа людей, и по крайней мере на какое-то время я остаюсь незамеченной. Может быть, мы вообще не пересечемся — здесь столько народа, что яблоку негде упасть: Олин муж — генеральный директор в крупной промышленной компании, так что среди гостей много всяких солидных и полезных людей.

Мы с Наташей поздравляем именинника, вручаем наши подарки, и я краем глаза отмечаю Костю, который все-таки заметил меня и пристально наблюдает со стороны, делая вид, что поддерживает разговор с какой-то женщиной, судя по виду — его ровесницей. Ничего не меняется: стоит ему улыбнуться — и женские трусики слетают как по мановению волшебной палочки. У этой так вообще на затылке написано, что она уже строит планы на безбедное будущее с красивым тридцатитрехлетним летчиком гражданской авиации.

— Представляешь, она так и не призналась, с кем у нее роман, — жалует на меня Наташа, и они с Олей в унисон строят недовольные лица.

— Нехорошо прятать мужчину от своих лучших подруг, — подхватывает уже немного округлившаяся в ожидании прибавления в семействе Оля.

— Я никого не прячу, просто не о чем рассказывать.

Кроме того, что в моей «синечулковой» жизни неделю назад случился… виртуальный секс, и это было лучшее, что я вообще когда-либо чувствовала с мужчиной, даже несмотря на то, что этот мужчина не прикоснулся ко мне даже пальцем. Но этим я точно не буду делиться.

— Он женат? — Наташа делает такое лицо, что можно не сомневаться: если бы я вдруг сказала «да», меня ждала бы самая жесткая головомойка. — Только не говори, что ты связалась с не свободным мужиком, Йо.

— Вот сейчас ты меня просто очень сильно обидела, — не лукавлю и не шучу я. Уж кому-кому, а им с Олей хорошо известно мое отношение к мужчинам, которые связаны отношениями.

Мне на всю жизнь хватило роли «перевалочного пункта» между Костей и его тогда еще девушкой. Теперь женой. С которой он скоро разводится.

— Просто имей в виду, — Наташа выразительно вскидывает брови, — я буду за тобой присматривать, чтобы никакой мудак не запудрил тебе мозги.

— И это говорит женщина, которую я собственными руками вытолкала на свидание к ее мужу, потому что она не хотела идти, думая, что он подозрительно смуглый и общительный, — напоминаю я.

Хорошо, что допрос с пристрастием прерывает дружная команда усаживаться за стол.

Через час, когда гостям дают отмашку «пошевелиться», я, взяв с вешалки шубу, выскальзываю на улицу, чтобы проветрить голову и проверить сообщения. Андрея нет еще с обеда: вчера вечером, когда я сказала, что, скорее всего, буду сегодня не очень на связи, он написал, что у него тоже есть дела, хотя на связи все равно будет. Но последнее сообщение от него пришло около трех, а сейчас уже почти девять. Понимаю, что мы ничего друг другу не обещали, у нас вообще нет ничего, кроме общения без всяких обязательств, но мне очень не по себе, когда я остаюсь совсем один на один с неприятными мыслями: с кем он, где он? Может быть, пока я тут нервно разглядываю цифры во времени входящего сообщения, он болтает с милой девушкой, которая случайно задела его плечом в дверях той пекарни, где он иногда покупает домашнюю выпечку для Совы? Может быть, именно это сообщение — последнее? Так ведь бывает, что люди без причины внезапно просто перестают общаться.

Я слишком поздно слышу шаги сзади. Пытаюсь повернуться, но меня, как в вакуум, затягивает в крепкую хватку.

— Весь вечер хотел это сделать, Йо, — на ухо шепчет Костя, обнимая меня двумя руками за плечи, как будто я тряпичная кукла без костей.

— Убери от меня руки. Мне больно!

Пытаюсь вырваться, но он больше и сильнее меня, и чем больше сил я прикладываю, чтобы освободиться, тем сильнее он прижимает меня к себе.

— Просто постой так, — миролюбиво предлагает Костя. — Ты сумасшедше красивая сегодня.

— А ты как всегда врешь, — огрызаюсь я. Вспоминаю пару тех видео по самообороне, которые смотрела в какой-то утренней программе новостей — немного развожу ноги и со всей силы бью каблуком по носку его туфли.

— Блядь!

Он разжимает руки — и я тут же отступаю на безопасное расстояние. От злости сердце громко заходится в груди, и кровожадной части меня, той самой, которая придумывает мрачных безжалостных героев, хочется «добить» проигравшего — точно так же проткнуть и второй носок. Только ради этого стоило мучиться на «шпильках».

— Ты рехнулась?! — орет Костя.

— Тронешь меня еще раз — я тебе этим каблуком оставлю дырку во лбу.

Он перестает пританцовывать на одной ноге, усмехается — и делает шаг в мою сторону.

— Стала смелая, да? — Усмехается. — Мне нравится.

Мой ответ перебивает выразительный звонок телефона. Я успеваю заметить знакомую фотографию с фенеком на предплечье — и Костя запросто, словно злой волшебник, выхватывает телефон из моей ладони. Пока я несколько секунд пытаюсь переварить случившееся, полностью выбитая из колеи этой тупой выходкой, он разглядывает изображение на экране.

— Кто такой Андрей? Что это за херня у него на руке? Наколки?

— Верни мой телефон. — Я вот-вот тресну по швам от злости.

— Ты с ним трахаешься?

— Это не твое дело. — Театр абсурда на выезде. Не верю, что все это происходит на самом деле и со мной.

— Ну, тогда ничего страшного, если я отвечу. — Костя прикладывает телефон к уху, смотрит на меня в упор и говорит без вступления: — Привет, Андрюха. Кто ты, блядь, такой и какого хрена звонишь моей девочке в субботу вечером?

Глава шестнадцатая: Андрей

Бывают в жизни огорчения.

И плохие дни тоже бывают.

А бывает то, что я называю — громко! — Полная Жопа.

Когда все валится одно к одному, когда неприятности даже не выстраиваются в очередь, чтобы подождать, пока жертва хоть немного отойдет от предыдущей, а как стая леммингов несутся к обрыву и совершают тот самый, неразгаданный учеными, «прыжок веры» в пропасть. Ну, как-то так в общем, потому что программы Дискавери я смотрю только с Совой и обычно примерно на трети бессовестно засыпаю.

Вот сегодня — именно такой день. Сначала какой-то мудак «поцеловал» меня в переднюю фару и я, вместо того, чтобы сидеть с Совой на детском спектакле, битый час разбирался с долбаными бюрократами и криворуким придурком, который пытался спихнуть вину на меня. И самое ужасное — Соня сидела на заднем сиденье, все видела, все поняла и, конечно, испугалась. И только потому, что я переключился на мою принцессу, придурку крупно повезло остаться с целыми руками и ногами.

Никогда в жизни мне так не хотелось изуродовать человека потому, что он слепая жопа за рулем.

Потому что на одну секунду мне показалось, что эта простая авария могла превратиться во что-то большее, и в ней могла пострадать моя дочь. И я понятия не имею, скольких бы прикончил прямо на месте, если бы на ее испуганном заплаканном личике появилась хотя бы одна царапина.

Как итог — в театр мы не пошли. Настроение было безнадежно испорчено, и чтобы как-то отвлечь Соню и похвалить ее первые слабые попытки держаться бодро, повел ее в семейное кафе: есть пиццу, пить неполезную газировку, исполнять все прихоти и просто выдохнуть. А заодно придумать, кому и куда мне отдать машину, чтобы разбитый бок сделали качественно и в максимально короткие сроки. Без машины я просто как без… ног.

И вот, пока Сова увлеченно выковыривает из десерта кусочки орехов, я вспоминаю что как-то внезапно пропал со связи, уже почти семь вечера, а мое последнее сообщение для Йори было еще рано днем. Собираюсь написать ей — но меня буквально атакует коллега по работе. Валится с шумной компанией как снег на голову, и наш с Соней семейный ужин превращается в чей-то мини-праздник. Рядом «вырастает» какая-то милая улыбчивая блондинка, трещит что-то мне прямо в ухо. Я что-то отвечаю, на автомате, как будто веду эфир, и нужные фразы сами собой приходят в голову — она громко смеется, прикрывает рот рукой и стреляет в меня голубыми глазами. Опять что-то говорю — и в ответ еще одна порция смеха, слишком уж нарочито громкого. Интересно, а если я покажу гнутый палец — она описается от счастья?

— Мы домой, — говорю я, как только Соня отодвигает тарелку. Шоколадный бисквит превратился в шоколадные крошки. Уверен, там не осталось даже намека на орехи.

Блондинка догоняет нас на улице. Стоит на крыльце кафе, явно намекая, что мне нужно подойти, как только усажу ребенка на заднее сиденье и проверю ее ремни безопасности. После сегодняшнего ДТП делаю это особенно тщательно и долго, хоть и раньше никогда не пренебрегал правилами безопасности.

— Холодно так стоять, — говорю я, захлопывая дверцу машины.

Блондинка криво улыбается, явно пытаясь сдержать стук зубов. Вышла в одной полупрозрачной легкой блузке и нарочно выпятила грудь вперед. Посмотреть там есть на что, конечно.

— Давай еще как-нибудь увидимся? — предлагает девушка. По взгляду видно, что она вообще без комплексов, знает, чего хочет и, уверен, успела придумать, в какой позе даст себя поиметь в наш первый раз. Не будь со мной ребенка, это случилось бы уже сегодня, по ее мнению.

— Зачем? — Это не глупый вопрос, хоть она явно так думает, потому что удивленно приподнимает брови. Я хочу, чтобы она сама сказала, чего хочет. Секса на раз? Не мой случай. Увы, уже четыре года, как не мой. А предлагать себя на роль постоянной подруги… Ну, как-то, даже если я откопаю весь свой недобитый оптимизм и включу дохлого романтика на максимум, эта девочка точно не из тех, кому можно доверить ребенка.

Но и это не главное.

Потому что я запросто могу организовать с ней просто одну ночь, оторваться — и свалить.

Дело в том, что я чувствую себя… не свободным.

— Зачем мужчины знакомятся с женщинами и проводят время в их компании? — Она явно считает себя очень умной, «втолковывая» непонятливому мужчине очевидные вещи.

— Не мой вариант, — улыбаюсь в ответ. Нужно быть вежливым. На знакомство с Андреем-циником эта девочка наговорить не успела.

Она пожимает плечами и не выглядит обиженной. Идет ко мне, продолжая держать руки в задних карманах джин, и ее грудь прет вперед, как долбаный Крейсер Аврора. Упирается в меня, но я делаю шаг назад. Девочка пожимает плечами, протягивает руку и выразительно требует что-то пальцами.

— Меня Катя зовут.

— Я помню. — Хотя нет, ни хрена я не запомнил, как ее зовут, и с большой долей вероятности завтра утром с трудом вспомню ее лицо. — Так ты дашь телефон?

Есть кое-что, чего эта красивая ухоженная девочка не может знать, хоть наверняка считает себя гуру по части разгадывания загадочных мужских душ.

Когда-то давно, лет до двадцати, я был высоким, худым, стеснительным парнем. И такие вот принцессы даже не плевали в мою сторону, потому что укладывались под качков-мажоров или под мужиков далеко за сорок, которые дарили им билет в красивую жизнь. А я просто смотрел, слушал и мотал на ус.

Я знаю, сколько стоит эта Барби с витрины. Но платить не хочу. Просто тупо не интересно.

— Хорошего вечера, Барби, — почти от всей души желаю я, и, пока иду обратно к машине, чувствую поток непонимания в спину.

Дома быстро готовлю ужин, купаю Сову, сушу ей волосы, и как всегда это превращается в мини-эпизод к сериалу «Изгоняющий дьявола». Я обещаю, что на этот раз мое терпение точно лопнуло и завтра же отвезу ее в парикмахерскую, где ей сделают прическу «как у папы». Соня показывает язык, дуется и убегает к себе, а я начинаю мысленный отсчет. На цифре тридцать мой Тасманский дьявол высовывает нос и потихоньку идет ко мне, усаживаясь рядом и со вздохом обречения вручая ее любимую Tangle Teezer с рисунком «Хелло Китти».

В итоге, отправляю ее спасть с десятком завязанных косичек: иначе утром просто не расчешу.

Пока Сова перед сном устраивает спать весь свой игрушечный плюшевый мир, иду на кухню, валюсь на диванчик и все-таки набираю Эльфенку. Помню, что она на каком-то празднике, но писать ей просто не хочется. Настроение услышать ее голос: пару обычных фраз, даже если они будут сказаны второпях. Настроение сказать ей: «Может быть, ты приедешь на следующие выходные?»

Но вместо голоса моей выдумщицы меня «торжественно» встречает низкий мужской «высер»:

— Привет, Андрюха. Кто ты, блядь, такой и какого хрена звонишь моей девочке в субботу вечером?

Эммм… чё?

Глава семнадцатая: Андрей

Все-таки хорошо, что в свое время я научился разговаривать с такими убогими, как мой пока еще незнакомый собеседник на том конце связи. В том, что он именно убогий, даже не сомневаюсь: ни один нормальный мужик не станет пороть такую чушь в чужой телефон, да еще и человеку, которого не знает.

Приходится быстро соображать.

— Привет, Алень[1], — намеренно выделяю именно первую букву «А» в этом слове. Даже «алени» понимают значение этого слова. — С кем «имею удовольствие» разговаривать?

Пауза. Достаточно долгая, чтобы я понял: этого придурка я без труда нокаутирую одними только словами. И еще кое-что: на заднем фоне хорошо слышу очень взволнованный и почему-то охрипший голос Эльфенки: «Отдай мой телефон!»

Хммм… Так, Андрей, соображай, пока «алень» раздувает ноздри и бьет копытом, думая, что уж следующий раунд точно будет за ним, а сейчас он просто благородно, по-аленьи, разрешил оппоненту выиграть.

В наше время только дурак оставляет телефон хотя бы без элементарной защиты. Минимум — пин-код, максимум — отпечаток пальца. Моя маленькая не дура, а еще очень ответственно и ревностно относится к своей личной жизни — ни одной личной фотографии нигде. Она точно не оставит такую важную часть своей жизни, как телефон, без надежного замка. Но каким-то образом убогий ответил на мой звонок. И Эльфенка сейчас совсем рядом, и не похоже, чтобы в восторге от происходящего.

Значит, телефон у нее просто… забрали. Кажется, именно в тот момент, когда позвонил я. Отсюда и обращение по имени: оно было на экране.

— Какого хрена ты ей звонишь? Ты кто такой, а?!

Блин, ну скучно же.

— Ты уже спрашивал. — Я издаю печальный вздох, хоть внутри меня порядочно потряхивает, но в большей степени оттого, что в голосе Эльфенки была паника и… слезы. — Давай, попробуй еще раз. Понимаю, что извилины нужно напрягать, а это требует усилий, и для Аленя тяжело одновременно играть мускулами и думать, но ты постарайся. Хотя бы имя назови, а то ведь так и буду называть аленем.

И снова голос Йори: «Пожалуйста…» Кажется, она уже плачет.

Я сжимаю телефон сильнее и снова считаю от одного вперед. Только на этот раз не помогает. Что за моральный урод доводит девушку до слез? Девушку, которая и так шатается на сквозняках, как потерявшая хозяина тень?!

— Константин, — называется убогий. — Я — ее мужчина. Уж не знаю, какой лапши она тебе навешала, Андрейка.

— Вот видишь, совсем несложно, убогий. — Ты, бля, реально думал, что я буду называть тебя по имени? — А теперь сделай еще одно усилие — и я поверю, что даже рогатый долбоёб может эволюционировать в существо с зачатками разума. Верни телефон его хозяйке.

— Заебал ты умничать, — вяло огрызается придурок.

— Хорошо, я понял, тебе нужно разжевывать по словам. Так что будь молодцом, подними голову: видишь, там стоит девушка, которую ты, тварь, довел до слез? Подойди, отдай ей телефон и исчезни.

Мужчина должен защищать свою женщину. Такая наша природа. Защищать в том числе и вот от таких уродов. Проблема в том, что я ни хрена не могу ее защитить, хоть очень этого хочу.

Минус отношений на расстоянии. Один из многих.

Пусть, блин, приезжает. Хотя бы на выходные. А там… посмотрим.

— Просто отвали от нее, понял? — продолжает рычать «Константин».

Я слышу возню, вздох, звонкий звук шлепка. Ух, кажется, кому-то «прилетело» по роже, и очень даже хорошо прилетело, раз от одного только звука даже у меня заныла щека.

— Мне так жаль… — плачет Эльфенка. — Мне очень, очень, очень… жаль, Андрей. Прости, пожалуйста. Я не должна была… Мне…

Она судорожно всхлипывает, проигрывая в схватке со слезами.

У меня появляется то самое хреновое предчувствие, которое еще ни разу меня не подводило.

Нет, маленькая, только, блин, не это.

Поднимаюсь, поворачиваюсь к окну, разглядывая свое лицо, «подсвеченное» ночным городом в заснеженной ночи.

— Йори, не плачь… — Чувствую себя беспомощным, потому что это полная лажа — успокаивать плачущую испуганную девушку бесполезными словами.

— Мне очень стыдно… — Я «слышу», как сильно она дрожит. — Все, что он сказал — это вранье. У меня… Никого…

— Я…

Хочу сказать: «Я тебе верю!», но она перебивает.

— Прости, пожалуйста…

И просто выключается.

Я еще минуту тупо смотрю на погасший экран, отталкиваю от себя мысли, которые гаденько шепчут, что сраное предчувствие не обмануло и в этот раз. Но все равно опять набираю ее номер.

Тишина. Ни намека на попытку ответить.

И после второго звонка.

А третий просто улетает в тишину.

Пиздец.

Чтобы не начать творить что-то такое, что явно не в моем характере, на всякий случай уношу телефон в комнату и ставлю его на подзарядку, тем более, как раз пора. Но если до разговора я мечтал о том, как пожелаю Эльфенке спокойной ночи и выключусь, то сейчас сна ни в одном глазу. Такое чувство, будто мне прямо в вену вкололи лошадиную дозу энергетика, и за минуты он превратил кровяные тельца в гоночные болиды на треке.

Блин, что вообще происходит?

Зачем бросать трубку, даже не дав мне шанса сказать?

Обычно, меня злят такие вещи. Все эти женские «незапланированные слабости», которые обычно очень даже продуманы, вплоть до расписанного по секундам плана, как и куда заламывать руки и где пустить надрыв и слезу. Обычно. Но я не представляю, зачем этот спектакль устраивать женщине, которой от меня ничего не нужно просто потому, что она — не_моя женщина, и формально мы ничего друг другу не должны.

Там же остался «Константин». Может быть, парнокопытное протянуло руки?

Представляю эту ситуацию — и в груди противно клокочет… Нет, не злость. Злился я минуту назад, да и то не так, чтобы сильно. Сейчас я чувствую себя запертым в клетке львом из басни Крылова, у которого отобрали любимую собачку и демонстративно издеваются над ней прямо перед его мордой. И хоть зубы об прутья выломай — ни хрена не сделать.

Лучше думать, что моей выдумщице просто нужно остыть. Ситуация не то, чтобы штатная. Йори запросто могла накрутить себя — женщинам это свойственно, а у этой так вообще «пунктик» на том, чтобы не обидеть меня случайным словом. Йори даже за двусмысленные фразы, над которыми я почти по-доброму смеюсь, то и дело извиняется. Она же умная девочка — самая умная из тех, с кем мне приходилось общаться. Спустит пар, успокоится, вернется домой и напишет. Или позвонит.

Хорошо, что завтра воскресенье, у меня нет эфиров и я смогу компенсировать неожиданную бессонницу лишним часом в постели. К счастью, Сова уже доросла до того возраста, когда и сама не прочь поваляться часов до девяти, а если сильно повезет, то и до десяти.

Так что можно сделать себе чашку чая, достать из холодильника сырную палочку и повтыкать в телевизор.

Я успеваю сделать второе и третье, когда в дверь звонят. В десять часов вечера — это точно не визит вежливости кого-то из моих знакомых или коллег. Да и не успел я завести на новом месте таких людей. Так что даже не пытаюсь угадать — уверен, поздний гость меня удивит. В хреновом смысле этого слова.

На пороге стоит Лена.

Заплаканная, с черными «озерами» туши под глазами, с несимметрично припухшей верхней губой. Снова закачивала туда салонную дрянь и снова неудачно? В прошлый раз это была трагедия столетия.

— Ты в курсе который час? — Окидываю ее взглядом, вздыхаю, потому что возле ее ноги стоит спортивная сумка. Та, с которой Лена приехала в Питер, только заметно похудевшая. Кстати, один баул так и остался у меня, и почти две недели бывшая о нем не вспоминала. Видимо, там что-то не особенно важное.

— Андрей… — Лена громко шмыгает носом и прикладывает к кончику носа мятый носовой платок. — Я… я…

Хлопает ресницами, пытается стереть тушь, но вместо этого растягивает черные кляксы почти по всему лицу, отчего то становится похоже на маску кровожадного туземного божества. Вроде горе у человека, а мне ржать хочется. И зло шутить.

— Мне больше не к кому пойтииии… — Лена начинает реветь. Не плакать, а именно реветь, как белуга. Громко и выразительно. Этот звук наверняка слышно на два этажа вверх и вниз. — У меня все забрали. Пожалуйста, я уеду утром, обещаю! Я просто… не смогу спать… — еще одна пауза и попытка высморкаться, — на вокзалееее…

Почему я не удивлен?

[1] P.S. Спасибо “А” за бесценные советы и за “аленя”!^^

Глава восемнадцатая: Йори

Если бы возможность самовозгорания от стыда и унижения была бы одной из физических способностей человеческого организма, я бы стала горсткой пепла еще в тот момент, когда, судя по ответам Кости, Андрей стал невольным участником разговора с моим прошлым.

Именно так я себя чувствовала, пока они вели короткий диалог: старой спичкой, зажигающейся даже от трения о голенище сапога. Даже на секунду показалось, что я в самом деле горю, потому что жар от щек вынуждал то и дело прикрывать глаза. Но ничего такого не происходило: Костя был на месте, мой телефон — в его руке, а диалог — за пределами моего понимая и контроля.

В конце концов, что-то во мне сломалось, потому что я проснулась от рожденного собственной ладонью звука. И от приятной ноющей боли под кожей, оставленной силой удара. Костя так опешил, что даже не пытался зажать телефон в руке — я вернула свое без всяких усилий, но не испытала ни намека на радость. Мне было настолько невыносимо стыдно, что потребовалось сгрести все мужество, чтобы просто приложить телефон к уху.

А потом я просто сбежала. Трусливо спряталась от слов, которые мой Фенек мог бы сказать в ответ. Что-то вроде: «Зачем ты втягиваешь меня в свое прошлое?» или «Разберись со своими мужчинами, Йори, мне это дерьмо не нужно». Я бы даже не обиделась на все сразу, потому что именно так все и выглядит со стороны. Но по крайней мере никто не заставлял меня слушать финальные аккорды нашего общения в режиме «онлайн». Я просто не смогла бы это пережить.

— Это что сейчас было? — Костя свирепо раздувает ноздри и потирает отбитую щеку. Даже в полумраке хорошо виден красный отек. Даже интересно, хватит ли ему духу вернуться с таким «украшением» в зал. — Сначала обувь мне испортила, теперь это.

— В следующий раз буду целиться шпилькой тебе в глаз. — В голове очень кстати всплываю я сама в образе Ганнибала Лектера.

Хочется сказать Косте, что он снова все разрушил, но он все равно не поймет. Что бы я ни сказала — запишет победу и еще одну «звездочку» на воображаемую перевязь с орденами его боевой славы.

Поэтому лучшее и единственное верное, что я должна сейчас сделать — убраться подальше.

Когда прохожу мимо, Костя пытается задержать меня: так сильно сжимает пальцы на предплечье, что на глаза наворачиваются слезы. Теперь точно останется синяк, но плевать. Я просто хочу, чтобы он меня больше никогда не трогал, даже не прикасался.

— Убери. От меня. Руки.

Не только меня удивляет до противного резкий тон собственного голоса. Костя разжимает пальцы и отступает в сторону. Если бы он попытался снова меня остановить или произнес хоть слово, я бы не задумываясь выполнила угрозу и превратила Летчика в Кутузова. Очень фигового Кутузова.

Если бы не Наташа, моей ноги здесь не было бы через пять минут, но мы приехали вместе, и я обязана отвезти ее обратно, потому что именно так поступают подруги.

Наташа сразу понимает, что что-то случилось, даже не пытается задавать вопросы. Говорит только, что перед Олей извинится сама за нас обеих. И уже в машине, когда я очень стараюсь смотреть только на дорогу и не думать о том, что там, за тысячу километров, мой Фенек думает бог знает о чем, говорит:

— Я такая дура, Йо. Это… Костя, да?

Просто киваю, но у меня слишком очевидно сводит челюсти, чтобы весь масштаб «это Костя»был понятен без слов.

— Прости, Йо.

Я не могу на нее обижаться по многим причинам. И в основном потому, что именно Наташа была рядом, когда я переживала наш с ним разрыв. Хотя, там и рваться было нечему, но тогда произошедшее казалось трагедий, достойной отнять первенство у «Унесенных ветром».

Порог дома я переступаю около половины двенадцатого ночи.

Мне стыдно за то, что случилось. И стыдно за то, что, несмотря ни на что, мне нужно услышать его голос. Даже если это будет последний раз. Даже если это будет: «Знаешь, маленькая, я не хочу разбираться с твоими бывшими или настоящими, мне эти проблемы ни к чему».

И я настолько морально готова это услышать, что пока я, полностью одетая, стою в темной прихожей и набираю Андрея, телефон дважды выпадает из дрожащих пальцев.

Первый гудок, второй, пятый…

Я готова нажать на «отмену», но когда палец зависает над красной кнопкой, телефон «отвечает».

Женским голосом.

— Да? — Мне кажется, что на том конце связи как минимум королева, с таким вызовом звучит это простое «да». — Алло?

— Мне нужен… Андрей, — кое-как отвечаю я. И голос предательски ломается от подкатившей к горлу паники. У нас сегодня взаимно заколдованный день случайных разговоров не с теми людьми?

— А зачем тебе нужен мой Андрей?

Ее Андрей?

У меня кружится голова: может, просто от усталости?

— Ты кто такая? — продолжает допрос Королева.

Это просто дежавю. Сон, который иногда каким-то образом проскальзывает в реальность.

— Может быть… — Я не знаю, что сказать. Я не умею огрызаться, не умею показывать зубы и просто не знаю, что мне делать с мыслями о том, почему в полночь телефон моего Андрея оказывается в руках у другой женщины.

Хотя, конечно, я лукавлю и обманываю сама себя.

Не моего.

— Не звони сюда больше, поняла? У нас семья, а ты появилась только потому, что был маленький разлад. Я — его женщина. А ты просто недоразумение.

Она сама разрывает связь, и на этот раз я нарочно позволяю телефону упасть в третий раз.

У всех вещей на свете есть разумное объяснение. Даже у хаотично двигающихся точек в небе. Нужно просто захотеть найти логику — и загадка раскроется сама собой, как цветочный бутон под лучами утреннего солнца. Главное приложить немного усилий. Чуть-чуть.

Я потихоньку иду на кухню — даже не снимаю обувь и не включаю свет. Пока голова снова и снова пытается завестись, работает память тела: руки сами находят чайник, включают кнопку, берут из шкафчика чашку. На одних рефлексах засыпаю чай, бросаю кусочек сахара, пытаюсь срезать кружок с лимона, но промахиваюсь и нож скользит по пальцу. Даже не больно. Как будто это чужой палец.

Сейчас кажется странным, что мы никогда не обсуждали личную жизнь друг друга. Просто он сказал «мы с Совой сами по себе», я сказала: «нет никакого мужчины». И все, этого было достаточно, чтобы в голове отложилось, что мы оба — свободные люди.

Но ведь с тех пор прошло много времени.

Я загибаю кровоточащий палец и еще два. Три недели. Еще немного — и в нашу жизнь войдет холодный и злой февраль.

Может быть, в жизнь Андрея в самом деле вернулось прошлое? Может быть, с этим «прошлым» он провел весь сегодняшний день. Может быть, он звонил так поздно вечером, чтобы сказать об этом и просто красиво попрощаться или предложить «остаться виртуальными друзьями».

Есть еще целая куча всяких других «может», но я наглухо захлопываю перед ними дверь, потому что иначе просто сойду с ума.

Нужно довериться старой поговорке и лечь спать. Утром обязательно что-то прояснится.

Но сделать это сложнее, чем кажется. Можно до бесконечности пытаться спрятаться под подушкой, но и там меня достают ядовитые слова: «Ты кто такая?», «Ты просто недоразумение» и «Мой Андрей». Но больше всего ранит: «У нас был маленький разлад».

Неужели я снова оказалась промокашкой в чужих отношениях, где мне нет и не может быть места?

Только в третьем часу ночи заставляю себя стащить нарядное платье и, путаясь в ногах словно пьяная, иду в душ. Как, оказывается, бывает тяжело делать даже что-то совсем простое — даже на простое умывание уходит, кажется, целая вечность. А потом еще столько же я сижу в уголке душевой кабинки и позволяю воде смыть с себя ужасный день. Хотя бы немного. Хотя бы просто пыль, потому что «тяжелые металлы» так или иначе теперь глубоко засели внутри меня.

В комнате совсем темно: снежными облаками месяц затянуло до тусклого серого пятна. Поэтому я сразу замечаю моргающий белый огонек телефона. Это может быть что угодно: ночной спам в почту, оповещение о лайке к какой-то из моих цитат в инстаграм, обновление какой-то программы. Но я так хочу, чтобы это было сообщение от Андрея, что, как ребенок, прячу руки за спину, чтобы не поддаться искушению и не посмотреть. Так у меня хотя бы до утра останется надежда на маленькое чудо.

Но во мне совсем нет силы воли, потому что вместо того чтобы просто отключить телефон, я все-таки его проверяю. Глупо смотрю на маленькое сердечко вверху — кто-то просто лайкнул мою запись. Ничего больше. Никаких чудес, фея-крестная сегодня «оффлай».

В темной глянцевой поверхности телефона мое лицо абсолютно спокойное.

Только какое-то мертвое.

И заплаканное.

А еще проклятый телефон снова «подмигивает». Хочу просто смахнуть издевку, но вместо этого смотрю на значок входящего сообщения в вайбере. И на время в уголке экране — «02.48» Никто и никогда не писал мне в такое время. Никто, кроме… моего Фенека, когда мы устраивали ночные посиделки, разговаривая обо всем на свете, и оба забывали следить за временем.

Я заторможено слежу за тем, как сорок восемь минут превращаются в сорок девять, а потом в пятьдесят и пятьдесят одну. Нужно посмотреть сообщение и перестать травить себя ложными надеждами. Ни один мужчина не станет писать женщине в три часа ночи, когда в это время в его квартире другая. Только конченый мерзавец, но мой Андрей совсем не такой, хоть и любит повторять, что жизнь сделала из него циника и засранца.

И все же… «Хуже смерти может быть только ее ожидание»

АНДРЕЙ:У меня никого нет. Это — правда.

АНДРЕЙ:Сейчас — только ты. Единственная, с кем я вообще общаюсь

Я думала, что выплакала все слезы, но у меня осталось еще достаточно, чтобы отпустить на волю внутреннюю сумасшедшую романтическую дуру, которая плачет и смеется, смеется и плачет. И пока набирает сообщение, умудряется сделать кучу опечаток в нескольких словах.

ЙОРИ:Я боялась, что потеряла тебя

АНДРЕЙ:Не надо бояться, маленькая, у тебя просто нет повода. Ответишь на мой звонок посреди ночи?

Вместо ответа я мысленно хватаю пальто, на ходу натягиваю сапожки и, бегом, через ступеньку… просто первой набираю его номер.

Глава девятнадцатая: Андрей

Парой часов ранее

Между «так нужно» и «так правильно» — пропасть, которую, как в старом мультфильме, не перелететь даже на хромой блохе. Я понимаю это, разглядывая стоящую на моем пороге зареванную Лену, особенно «привлекательную» в поплывшем макияже и с дрожащими губами. Похоже, после нашего расставания дела у нее не очень, раз губы начинают потихоньку «сдуваться», а спонсор на новые еще не найден. Но мне в любом случае нет до этого дела. Просто раньше все эти вещи были частью моей жизни: бесконечные разговоры о косметических процедурах, шмотках, новых ресторанах, куда обязательно нужно сходить даже в воскресенье, даже если у меня две недели не было выходных, даже если я сплю на ходу

Блин, как я вообще продержался полтора года? Где мой орден за боевые заслуги?

— Андрей, я не знаю, что мне делать… — Лена продолжает рыдать. Искренне, но куда же без трагедии? — У меня в сумочке были все документы, деньги, телефон…

Ее нужно затолкать в первое же попавшееся такси — и пусть сама решает, куда ехать. В конце концов, я ее не звал, ничего не обещал и честно поставил ту жирную точку. Сделать так — логично и безопасно, потому что я наслышан о женщинах, которые обожают прийти на одну ночь, чтобы присосаться на всю жизнь.

Но я не подонок и не могу ночью выставить женщину, которая осталась одна в чужом городе. И просто немного отхожу в сторону, позволяя саблезубой «тигле» снова зайти в мою жизнь. Пусть только в прихожую и только до утра. Сам посажу на поезд и прослежу, чтобы «случайно» не вышла перед отправлением.

Это хреново, конечно, но это — правильно. Все-таки я мужчина.

Лена обживается за пару минут: снимает сапоги, ведет плечом, намекая, что мне нужно помочь ей с верхней одеждой. Пытается задержать мою руку, когда забираю у нее пальто, но я легко отвожу в сторону ладонь.

— Ванна там, умойся. На тебя смотреть страшно.

— Даже не спросишь, что случилось? — Она пытается язвить, но видимо запоздалая реакция в мозгу подсказывает, что роль жертвы сыграна не до конца, и на лице снова появляется выражение раскаяния и печали. — Спасибо, что ты такой великодушный.

— Не ради тебя, просто дань воспитанию.

Я замечаю, что она нет-нет да и скосит взгляд по сторонам. На вешалку и тумбу с обувью, явно разыскивая намеки на то, что никто не вторгся в мой холостяцкий образ жизни. В этом вся Королева — мужчина не может уйти от нее просто так, в никуда, потому что она ему остопиздела постоянными скандалами и глупостью. Она верит, что от Королев уходят к другим женщинам. А раз я холостяк, то просто обижаюсь, наказываю ее отлучением от своего тела и кошелька, и все, что ей нужно — просто в достаточной степени прогнуться.

— Диван или кровать? — Я нарочно выбираю двусмысленную фразу, чтобы увидеть, как торжественно спадет фальшивая маска Пьеро, и под ней обнаружится Саблезубая Настоящая Лена.

— Где захочешь… — Она тут же «включает» режим кошки: готова, хочет хоть сейчас лишь бы получить меня обратно.

Хрен бы там.

— Лен, да я лучше дрочить буду, чем снова с тобой трахаться. Так что раз тебе по фигу, то ты спишь на диване. Утром отвезу тебя на вокзал.

— Мои документы…

— Значит, в гостиницу.

— Ты просто… бессердечное говно, — распаляется Королева.

— Рад, что через полтора года ты, наконец, прозрела.

Хорошо, что в наш разговор вторгается сонный голос Совы, которая смотрит на ночную гостью с явной злостью. Приходится взять дочку на руки и закрыться с ней в детской. Кажется, сейчас нам предстоит серьезный разговор на тему женщин в моей жизни. В частности, о «саблезубой тигле».

— Она снова будет с нами? — Сова нарочно отворачивается, покрепче прижимая к груди свою любимую игрушку.

Даже немного грустно: моей малышке всего четыре, но у нее уже проявляется характер и женские повадки. Обижается, дуется, громко сопит. И рядом нет никого, кто бы сказал мне, как объяснить ребенку, что даже если в нашей с ней жизни появится другая женщина, это не будет означать, что я стану меньше любить свою принцессу. Каждый раз как по минному полю. Можно смело сказать, что ни с одной женщиной мне не было так сложно, как с той, которая часть меня.

— Сова, слушай… — Я хочу ее обнять, но она так сжимается, что любой физический контакт точно будет встречен в штыки. — Иногда случаются неприятности. Особенно у взрослых. Люди оказываются в беде. И им нужно помогать.

— Даже тиглы? — ворчит моя малышка.

— Даже тиглы, — нарочно не исправляю я. — И даже тигл нельзя выгонять на улицу посреди ночи, потому что там их могут обидеть. То, что она здесь, ничего не значит. Это просто на одну ночь и все.

Соня возится в кровати, потом медленно поворачивается и прячет нижнюю часть лица за ушами игрушечной совы.

— Обещаешь? — Уверен, что примерно с таким же лицом испанские инквизиторы брали клятвы отречься от ереси. Сказать «нет» просто невозможно. Только если потом сразу на костер.

— Обещаю, принцесса.

Может быть, я веду себя неправильно, но воспитание детей — это всегда лотерея. Узнать, угадал или нет, можно только намного позже, а до этого просто довериться интуиции. Самому, блин, ненадежному советчику.

— Почитай мне, — просит Сова и в знак примирения потихоньку двигается в мою сторону. — Про Храброго Совенка.

Я читаю медленно и обстоятельно, практически, вживаясь в роли, чтобы дочка отвлеклась от плохих мыслей и полностью окунулась в сказку. Сначала Соня смеется, иногда злится, но когда я подбираюсь к последним абзацам, моя личный Храбрый Совенок уже сладко спит, устроив щеку на ладошке, совсем как маленькая булочная фея. Теперь я точно понимаю женщин, которые пишут, что уровень милоты ребенка вызывает желание его укусить.

Когда выхожу из комнаты, в квартире полная тишина. Лена притащила с кухни плед и пару подушек и улеглась на диван, где, кажется, уже спит. Честно, я даже удивлен, что она не пользуется шансом, чтобы забраться в мою постель, хоть не единожды использовала этот прием и даже сегодня сразу встала в боевую стойку, стоило бросить один двусмысленный намек. Может быть, все-таки дошло?

После душа иду к себе и немного прикрываю дверь: так я точно не просплю ни один шорох — комната Сони через стенку.

Бросаю взгляд на телефон, который оставил на прикроватной тумбе на подзарядке, отсоединен от шнура и лежит на краю, как будто его положили слишком быстро. Его нельзя открыть без моего «пальца», но даже тот факт, что Лена снова совала нос в мою личную жизнь, моментально распаляет до желания растолкать Королеву и к херам собачьим вытолкать ее за дверь. И собственные слова, сказанные Соне о добре и правильности, кажутся до глупого смешными. Но я слишком хорошо себя знаю: если разбужу Лену взвинченным, то разговор как минимум будет на повышенных тонах, а это в первую очередь отразится на Соне.

Уже в кровати, когда открываю переписку с Йори, до меня доходит, что не только мне пришлось пообщаться с ее прошлым, потому что в вайбере осталась запись о входящем вызове. Коротком, всего двадцать семь секунд, но он — отвеченный. И я даже знаю, кто приложил к этому руку.

Как там говорил Антон? Никогда не разрешай бывшим переступать порог твоей квартиры — херово кончится. Завтра я обязательно позвоню брату и скажу, какой он, сука, умный и проницательный говнюк, а я — тупой добрячок, которого развели заплаканным лицом.

Глава двадцатая: Андрей

Новость хорошая — Йори все-таки позвонила.

Новость плохая — возможно, я уже не узнаю, что же она хотела сказать, потому что имею более чем ясное представление, что ей могла сказать Лена. Как минимум, я — ее собственность. А максимум даже представлять не буду, потому что в голову лезет всякая мерзость.

На часах уже начало третьего и звонить ей сейчас уже слишком поздно. Но оставить все это висящим в воздухе я тоже не могу. Даже не верится, что все это происходит с нами: у нее там непонятно что и кто, у меня тут — жопа. Но самое паршивое, что единственное, что я могу сделать — просто написать сообщение. Несколько слов. И надеяться, что выдумщица не поставила на нас большой и жирный крест.

И она отвечает. Почти сразу, как будто все это время сидела с телефоном и тоже хотела мне написать. В моем возрасте вроде как уже стыдно радоваться тому, что девушка ответила на сообщение, но вздох облегчения настолько явный, что я встречаю его с тупой улыбкой. Как все-таки хреново быть на расстоянии друг от друга, особенно когда я знаю безотказный способ сгладить все шероховатости. Горячий, развратный и очень приятный способ.

— Этот человек — он ничего не значит в моей жизни, — без «привет» сбивчиво тараторит в трубку Эльфенка. — Это мое болезненное прошлое, Фенек. Оно очень неприятное и оно останется со мной навсегда, как старый шрам. Прости, что тебе пришлось…

— Хватит извиняться, маленькая, — спокойно, понижая голос, успокаиваю свое штормящее Озеро сожаления и неловкости. Я в жизни не знал другого человека, кто бы постоянно за все извинялся и обо всем сожалел. — Это мне нужно просить прощения, что мое прошлое тебя зацепило. Уже поздно и я наглею, но может быть мы поговорим об этом сейчас?

Я не хочу оставлять ее на целую ночь с мыслями о том, что рядом со мной была другая женщина. И еще должен знать, что именно сказала Лена.

— Расскажи мне о ней, — просит Йори.

Легче сказать, чем сделать, тем более, когда разговор будет не из легких.

Но я собираюсь с силами и спокойно пересказываю, как оказывается, довольно скучную и заурядную историю под названием «Лена в моей жизни». О том, как познакомились в каком-то баре, как она потом сама нашла меня, как сама проявила инициативу и практически доказала мне, что вместе нам будет просто заебись. Так и было, пару первых месяцев, пока не понял, что у меня ни хрена не щелкает. Ничего не зажигается, не включается красная лампочка, и сумасшедшие еноты в голове не разворачивают транспарант: «Мужик, это — та самая женщина!»

Пока говорю, до самого понемногу доходит, что нужно было валить намного раньше, а лучше — вообще почти сразу. Потрахались — и разбежались.

— Она… сейчас у тебя? — осторожно спрашивает Йори и этот вопрос зависает между нами подожженной черной бомбой со зловещим черепом на глянцевой поверхности.

— Да, — говорю я, не имея ни малейшего представления, что услышу в ответ. «Пошел на хуй»? — Я не мог выставить ее на улицу. Это не по-мужски. И прости, но я не собираюсь за это оправдываться.

— Все хорошо, — через несколько секунд отвечает она. Слышу, что голос напряженный и подрагивает, но это лучше, чем мой вариант. — Понимаю, что если мужчина — Мужчина, то он такой во всем. Не бывает мужчин, который одну женщину выставляют в январскую зиму, а другую носит на руках.

— Что она сказала, маленькая?

— Это не имеет значения. Важно, что сказал ты.

— Я люблю твой светлый мозг, выдумщица, — говорю, ни капли не лукавя. Хотя только полный идиот на моем месте не понимал бы, как ей на самом деле сейчас больно. Не удивлюсь, если снова плачет, но зарывается лицом в подушку, чтобы я не слышал ее слабость.

Почему не может быть просто хорошо и спокойно?

— Твоя очередь рассказывать, Эльфенка.

Она нервно смеется.

Так я узнаю историю о Красивом Летчике и Скромной Влюбленной Девочке, которой не повезло связаться не с тем мужчиной. Так я узнаю, что она никогда не станет встречаться с не_свободным мужчиной и что хоть ей уже целых двадцать восемь лет, она до сих пор не умеет защищаться от боли.

— Эльфенка? — Я должен сказать ей что-то, чтобы почувствовать улыбку.

— Да, мой вредный Фенек? — шепотом говорит она.

— Надеюсь, моя крепость не поддастся напору долбаной авиации?

Пауза…

И смех.

Тихий и немного судорожный, но такой искренний, что я и сам начинаю смеяться в ответ.

— Твоя крепость потому и твоя, что она — твоя.

В жизни не слышал ничего приятнее.

Завтра, когда мы оба немного остынем от встрясок сегодняшнего — вернее, уже вчерашнего — дня, я предложу ей приехать. И, может быть, у нас все получится.

Мы желаем друг другу приятных снов, и я даже посылаю ей воздушный «чмок», радуясь, что моя выдумщица больше не плачет и обещает в кои-то веки написать мне первой и пожелать доброго утра.

Но утро у меня совсем не доброе.

Потому что я просыпаюсь… с голой Леной в моей постели.

Нет, она не лежит на мне, не прижимается. Просто вытянулась рядом, подперев голову кулаком, и одеяло сползло с ее груди ровно настолько, чтобы это выглядело «ой, совсем случайно… но, может быть, ты захочешь опустить еще ниже?»

— Доброе утро, мой хороший, — улыбается Лена, и я чувствую, как ее взгляд ползет по мне, словно сканер. Ниже груди, до живота, и еще немного. Она с вызовом прикусывает губу. — Некоторые вещи не меняются, даже если ты пытаешься доказать, что это не так.

Прекрасно понимаю, о чем она: я здоровый нормальный мужик, причем с недотрахом, и утренний стояк — естественная реакция моего организма вне зависимости от того, есть в моей постели женщина или нет. Из-за этого, кстати, пришлось выдрессировать себя спать на животе, потому что Самая Главная Женщина в моей жизни любит врываться ко мне по утрам без стука и предупреждения. А иногда и ночью.

— Какого хрена ты залезла в мою постель?

Наверное, моим голосом сейчас можно запросто молоть камни в муку.

И дело даже не в том, что в очередной раз мое «нет» переврали, перекрутили и просто забили на него хер. Дело в том, что уже утро — и Соня в любой момент может зайти в комнату. После вчерашнего разговора перед сном увиденное может стать для нее лучшим свидетельством того, что папа — обманщик.

Я быстро встаю, натягиваю домашние штаны и выразительно жду, пока лена придумает ответ. У нее на лбу написано, что вариант на случай моего отказа она не придумала.

— Пошла на хуй отсюда, — говорю максимально жестко.

Она нервно теребит пальцами край одеяла, делает вид, что мои слова нанесли ей смертельную рану. Хотя, отчасти так и есть. Только ранена не она, а ее раздутое самолюбие на пару с уверенностью, что достаточно голой влезть к мужику в койку — и его можно тут же тепленьким брать за яйца.

— Еще раз повторить?

— Андрей, ты не можешь так… — Лена видит, что на меня это не действует и быстро меняет тактику: нервно опускает ноги с постели, нарочно бросает одеяло, чтобы я видел, неблагодарная скотина, от чего отказываюсь. Как будто отношения можно спасти очередным перепихоном. — Долго будешь строить из себя обиженку?

— Одевайся, у тебя пять минут.

— Мне нужно привести себя в порядок! — кричит мне вслед Лена, но я просто закрываю за собой дверь.

В эту часть моего прошлого.

Я закрываю дверь в эту женщину, и плевать, что это предложение неправильное со всех сторон.

Глава двадцать первая: Йори

— Нууууу…. — Оксана смотрит на фотографию моего Фенека, вертит телефон в руках и делает вид, что это не снимок тридцатилетнего мужчины, а заморская диковинка, а она — самый квалифицированный специалист по распознаванию подделок. И без ее авторитетного мнения я должно буду немедленно оборвать все контакты с этим человеком. — Симпатичный.

Она возвращает мне телефон, но даже не пытается сделать вид, что все нормально.

И я уже начинаю жалеть, что поддалась на уговоры и чуть ли ни первый раз в жизни уступила собственной слабости немножко выплеснуть распирающее изнутри счастье. После вчерашних эмоциональных качелей я едва ли поспала пару часов и, проснувшись утром, первым делом заглянула в телефон, чтобы убедиться, что мы действительно разговаривали, и все это мне не приснилось. Но с облегчением выдохнула только когда Андрей прислал сообщение около восьми утра, что временно будет не на связи, пока будет «разбираться с проблемой». Я понимаю, что речь идет о его бывшей, которую ему придется куда-то определить, и с трудом подавляю желание не написать с ответ, что некоторым женщинам пойдет на пользу хотя бы временное переселение на северный полюс к медведям. Но держу язык за зубами, прекрасно понимая, что мужчине все равно виднее, как и «в куда» решать вопросы со своими бывшими женщинами.

Даже если меня все равно убивает мысль о том, что они будут вместе. Пусть и последние несколько часов.

А Андрей, как назло, присылает мне свою фотографию: в той самой темно-серой толстовке с объемным воротником вокруг шеи, которая так ему идет. И под которую мне хочется запустить пальцы, прикоснуться к теплу, возможно, пробежать пальцами по ребрам и узнать, наконец, щурится ли мой хитрый лис, когда ему щекотно. Или смешно морщит нос? Или сразу громко хохочет?

В мои глупые фантазии вторгается ледяная мысль о том, что там, очень далеко, с ним рядом другая женщина, которая готова на все, чтобы его вернуть. И она просто счастливица, потому что знает все то, о чем я пока даже боюсь мечтать.

Оказывается, я та еще ненормальная собственница.

И почему-то, даже если о таких вещах положено молчать, я пишу об этом своему Фенеку. Хочу, чтобы он знал, как много для меня значит. Это глупо — и настоящие женщины никогда так не поступают, но я абсолютно беззащитна перед своими эмоциями и перед мужчиной, который действует на меня как кошачья мята.

ЙОРИ:Я чувствую себя арабским принцем, который хочет спрятать свою принцессу в паранджу, чтобы на нее никто не смотрел.

Андрей присылает кучу смеющихся смайликов и, пусть он все равно не может этого видеть, я прячу свое смущение, зарываясь носом в высокий воротник домашнего комбинезона.

АНДРЕЙ:Я буду ублажать своего принца!

ЙОРИ:У меня ведь правда нет повода для ревности?

АНДРЕЙ:Абсолютно!

ЙОРИ:Это хорошо, потому что я уже вооружилась ложкой

АНДРЕЙ:Зачем тебе ложка?))

ЙОРИ:Потому что сейчас в моих руках даже ложка — опасный и очень острый предмет

АНДРЕЙ:Ты моя маленькая выдумщица с острой ложкой в руках!))

Я медленно, но все-таки расслабляюсь, и мои сумасшедшие кровожадные мысли становятся на место. У отношений на расстоянии есть куча минусов — не нужно быть знатоком, чтобы это понять. И, кажется, мне придется учиться доверять ему.

Хоть мы до сих пор не обсуждали «нас» за пределами телефонный линий и писем электронными чернилами.

АНДРЕЙ:У Совы сегодня первый сеанс с новым логопедом, потом у нас попытка номер два сходить в кукольный театр. Я могу быть немного не на связи, но постараюсь не теряться

ЙОРИ:Хорошо

АНДРЕЙ:Нам нужно кое о чем поговорить. Важном. Лучше по телефону. Будешь свободна вечером?

Пишу: «Для тебя — всегда!», но стираю и ограничиваюсь не таким искренним, но более безопасным:

ЙОРИ:Буду. У меня уже мандраж

АНДРЕЙ:Почему??

ЙОРИ:Меня пугают серьезные разговоры

АНДРЕЙ:Надеюсь, этот будет приятным. Не нужно со мной ничего бояться, Эльфенка.

ЙОРИ:Будешь меня защищать, мой Фенек?^^

АНДРЕЙ:Буду осуществлять охрану своих периметров!))

Мне уже грустно, но я лучше откушу себя все пальцы разом, чем напишу, что с каждым днем мне все больше его не хватает. Потому что я не знаю, чувствует ли мой Фенек то же самое. Хоть подсознание и шепчет, что мужчины в целом по природе не романтики, а конкретно этот мужчина вообще циник и скептик. Может быть, если случится маленькое Чудо, и мы станем друг для друга волшебством на всю жизнь, я осмелею настолько, что расскажу, как много на самом деле не говорила.

— Снова в облаках летаешь? — Перед моим носом появляется щелкающая пальцами рука Наташи. — Я с тобой уже пять минут разговариваю, а ты снова вся где-то далеко.

— Просто задумалась. И вообще коктейль был лишним, — киваю на красивый бокал с разноцветными слоями спиртного внутри. Я сделала-то всего пару глотков.

— И что ты о нем знаешь, кроме того, что у него есть дочь, он ведущий на радио у и него есть татуировка лисы на руке?

— Это — фенек, — зачем-то поправляю я, хоть никакой ошибки тут нет.

Наташа поджимает губы и отмахивается рукой, мол, проехали, ближе к сути.

— А что ты хочешь от меня услышать?

— Я считаю, что если мужчина оставляет в своей жизни женщину, даже на одну ночь, эта женщина много для него значит. — Наташа — кремень. Она для меня что-то вроде идеального образа Сильной Женщины, умеющей контролировать все свои эмоции. Наташа никогда бы не написала мужчине ерунду о принцессе, которую хочется спрятать в паранджу. — Ты бы оставила у себя Костю? Оставила бы? Серьезно?

Я даже на порог бы его не пустила, но не хочу об этом говорить. Хотя Наташе и не нужно: она разочарованно вздыхает и тянется за своим телефоном.

— Ну раз ты, бедная влюбленная дурочка, не умеешь включать голову, придется подумать за тебя.

— Наташа, прекрати!

Я знаю, что она собирается делать, потому что все это она уже проворачивала со своим теперешним мужем. Ей достаточно знать имя и видеть фотографию, чтобы за пять минут узнать самое необходимое. Но вся разница в том, что сейчас она собирается копаться в моей жизни, хоть я об этом не просила.

— Ты перестанешь быть моей подругой, если немедленно не прекратишь, — закипаю я.

— А ты истеришь, потому что знаешь, что я права. — Ее не прошибить. Она уже что-то ищет, копает, хмыкает. — Если я буду неправа, то лично извинюсь перед твоим мужчиной и перед тобой. В ножки поклонюсь обоим.

Я знаю, что сейчас меня просто берут «на слабо», но… она ведь в самом деле ничего не найдет?

— Знакомься, маленькая глупая Йо, это — Елена Николаева, его «бывшая».

— Мы уже успели познакомиться, — мрачно отвечаю я.

Наташа поворачивает ко мне телефон, с экрана которого на меня смотрит… та самая женщина, с которой мы вчера «мило» пообщались по телефону. Никогда ее не видела, но сразу это понимаю. Она… эффектная, яркая, хоть на обложку. Только лицо какое-то… лошадиное.

Невольно провожу тыльной стороной ладони по губам, чувствую себя голой, потому что у меня даже помады нет, и потому что я никогда в жизни не наращивала ресницы и не фотографируюсь в трусах для социальных сетей. Я вообще для них не фотографируюсь, у меня в инсте только мои фото эксперименты с пейзажными фото и уроки по фотографии в стиле «flat lay». Господи, и еще фотографии кота.

«Ну да, потому что ты — Бледная Моль в Синих Чулках».

— Это просто… — пытаюсь отмахнуться от Наташи, но она перебивает.

— А еще у Лошадки есть инстаграмм. И, знаешь, не похоже, что сладкая парочка рассталась.

— Пожалуйста, прекрати… — Я прячу лицо в руках, но Наташа громко хлопает ладонью по столу.

— Хватит быть дурой, Йо! Долбоёба Кости тебе было мало?! Снова хочешь быть промокашкой?

— Это же просто… фотографии…

На которых они в обнимку. На новый год, потому что на заднем фоне видны огни новогодней елки. Выглядят такими счастливыми, что я при всем желании не могу найти намека на подделку в улыбке Андрея.

— Он сказал, что расстался с ней… задолго до Нового года, — бормочу я, и хоть Наташа продолжает настойчиво тыкать мне в руки свой телефон, просто мотаю головой.

— Ну че, расстались-помирились, — не щадит подруга и продолжает показывать остальные фотографии: Лена с Андреем в ресторане, Лена хвастается букетом цветом. В январе, дней десять назад, вдвоем в каком-то баре.

Я почему-то цепляюсь за дату, и до боли, до крови во рту прикусываю изнутри щеку, потому что хорошо помню тот день: Андрей сказал, что ему пришлось срочно ехать на работу, и целый вечер был не на связи. Появился только на следующий день, сказал, что устал, а вечером к нему заглянул коллега, они до поздней ночи говорили о работе и о мужском, и он не заметил, что уже поздно, поэтому не стал писать мне, чтобы не разбудить.

— И, кстати, Йо, если вдруг ты начнешь придумывать очередную сказку, чтобы спрятаться от реальности, здесь есть комментарии твоего Супер-Мужчины. И под каждой второй новой фотографией — лайки. Знаешь, не очень-то это похоже на отношения, где мужик просто не знает, как отвязаться от женщины. — Наташа, наконец, убирает телефон и зло выплевывает: — Прости, Йо, но тебе просто вешают лапшу на уши. Потому что ты Маленькая Наивная Дурочка.

Я встаю из-за стола, чтобы пойти в туалет и ледяной водой смыть с себя все.

Шатает. Штормит.

Спотыкаюсь, отмахиваюсь от чьей-то руки.

И просто падаю, как «выключенная» кнопкой дистанционно управления механическая кукла.

Не знаю, упала ли я в обморок или мне только показалось, что мир начал переворачиваться, но когда я начинаю заново различать предметы, а не только их размытые контуры, то передо мной маячит бледное лицо Наташи, и почему-то метет снег.

Мы уже на улице, и свежий воздух, как проникающее ранение, режет легкие изнутри. Инстинктивно пытаюсь сбросить с плеч куртку, но подруга быстро закутывает меня обратно и медленно, что-то бессвязно приговаривая, ведет к такси. Не сразу вспоминаю, что моя машина в сервисе, и сегодня мы просто гуляли по магазинам, обходив пешком столько мест, что пятки явно не будут мне благодарны.

— Йо, слушай, нельзя быть такой… впечатлительной. — Наташа, как маленькую, пытается завернуть меня в шарф, но я скидываю ее руки. Довольно грубо, и она сразу перестает надо мной кудахтать, снова превращаясь в твердую, рубящую правду-матку подругу. — Ничего страшного не случилось, Йори. Просто ты нарвалась на любителя заняться сексом без обязательств.

— Что? — не понимаю я. — Ты о чем? Господи, да мы живем друг от друга на таком расстоянии, что страшно вслух сказать!

Сейчас, когда первый приступ удушливой паники уже прошел, из меня, как яд из змеиного укуса, начинает выходить злость. В большей степени на себя за то, что позволила этому случиться: открыла дверь в свою личную жизнь — и мою выпестованную цветочную клумбу вытоптала… да пусть даже и лучшая подруга. Я люблю ее и всегда буду благодарна за то, что именно Наташа была рядом, когда «Титаник» моей жизни разбился об айсберг по имени «Костя», но то, что она сделала сегодня — просто… нож в спину.

— Я… я больше… — Сказать лучшей подруге, что она больше не нужна — это больнее, чем отказаться от любимого человека. Но я просто не знаю, хочу ли и дальше держать в своем тылу этого человека. Опираться на сваю, которая охотно свалится на голову. — Это подло, Наташа.

— Ты о чем вообще? — не верит она.

Водитель косится на нас в зеркало заднего вида. Наверняка уже мысленно матерится, что именно ему «повезло» развозить двух неуравновешенных бабенок, которые сейчас устроят ругань прямо на заднем сиденье. Наверное, уже подготавливает «пару ласковых», чтобы разнимать дерущихся кошек.

Даже жаль его разочаровывать.

У меня просто нет сил. Ни кричать, ни ругаться, ни пытаться что-то доказать. Перед глазами стоят дурацкие фотографии, а мозг просто живет своей жизнью: снова и снова прокручивает в голове тот вечер, который я провела одна, убиваясь, почему Андрей вдруг так резко замолчал. И снова — та фотография из бара.

Я хочу верить, что все это просто какая-то нелепость. Глупость. Недоразумение. И как ненормальная смеюсь, выкапывая из памяти все синонимы слова «недоразумение». Как их немного, оказывается.

Всему есть логическое объяснение. Для всего есть своя правда. Если бы мы с Андреем были «реальными», я бы обязательно спросила его, что происходит. В лоб, наверняка со слезами, наверняка даже до противного громко. Но я бы спросила, чтобы видеть его лицо в тот момент, когда он мне ответит. Я бы угадала ложь, даже если бы он пытался ее скрыть.

Но мы просто два одиночества в переписке. Что мне ему сказать? «Прости, что я разболтала о тебе своей подруге, рассказала о нас с тобой, будто мы парочка, и она решила подстраховать мой тыл, хоть я об этом и не просила, но все равно разрешила это сделать?» Даже «без звука» это звучит как бред сумасшедшей.

Я просто не смогу сказать ему, что как воровка, без разрешения, совала нос в его личную жизнь. Даже если стала тем самым «пареньком на шухере», которому почему-то вынесли самый строгий приговор. Но и как теперь жить в неведении я тоже не знаю. Просто не представляю, как смогу писать ему или звонить.

Но хуже всего то, что я, а не Наташа, виновата в случившемся больше всего. Я ведь могла просто молчать. Или не разрешать ей проводить свое маленькое расследование прямо у меня перед носом. Почему? Потому что в тот момент я была точно так же одержима любопытством. Любопытством — и желанием доказать, как она заблуждается. Что мой Андрей — не такой, как ее бывшие, что мне, наконец, повезло найти Того Самого Мужчину. Даже если он далеко, не мой и мы просто «чуть больше, чем друзья».

Некого винить.

Только себя.

— Я бы никогда не променяла нашу дружбу на мужчину, хоть миллион раз золотого! — выкрикивает в сердцах подруга, когда я выхожу из такси и даже не тружусь закрыть за собой дверцу.

«Я бы тоже, но теперь уже все равно слишком поздно…»

Глава двадцать вторая: Андрей

Есть в жизни белая полоса, есть черная, а есть, сука, жопа.

И я злой, как черт, потому что в такие дни, как сегодня, кажется, что меня окружают одни идиоты, придурки, штопаные гандоны и сволочи. И все это без привязки к полу.

Я думал, что вчерашний «не везет», наконец, закончился после того, как я с чистой совестью и охеренно легкой душой чуть не силой своими руками усадил Лену в поезд. Утром «вдруг выяснилось», что сумку у нее никто не крал, а она преспокойно осталась у подруги в прихожей. Я даже не знал, смеяться мне или постучаться башкой обо что-то твердое. Причем постучаться до состояния, когда тупость полезет из моей головы буквами слова «легковерный дебил». Радует только то, что и из этого я извлеку урок: на хрен всякую терпимость к женским заморочкам. По горло сыт. Как нарочно: как только пускаешь кого-то в свою жизнь хоть на шаг — и тут же видишь, что в твоем уютном мире уже, блин, насрано.

А потом меня снова вызывают на работу — вести прямой эфир с крутым рэпером. С тем самым, чьи песни не покидают моего плеера, и которого я считаю мастером говорить о сложном в коротких рифмованных строчках. А у меня ноль идей, о чем с ним говорить. Просто пустая башка. И пока я вместо того, чтобы снова везти дочку в театр, мчусь на студию, в голове пульсирует только одно: «Я справлюсь, это просто мандраж, бывает у всех, хули там, не мальчик же!»

И пока эфир проходит в хорошей спокойной обстановке, а я начинаю верить, что хотя бы под конец дня жизнь повернулась ко мне лицом, а не жопой, сотрудница, которая на добровольных началах развлекает Сову, начинает делать какие-то сигналы через стеклянную перегородку студии. Это все равно, что говорить и разгадывать пантомиму одновременно: еще немного, и я от души пошлю все на хер прямо в прямом эфире. Хорошо, что рэпер делает «музыкальную паузу», и я могу на минуту отлучится.

— Андрей, по-моему, у Сони температура, — взволнованно говорит Жанна.

Сова сидит на диване и выглядит немного сонной, лбом прижимаясь к своей игрушке.

Я знаю, что у нее температура по первому взгляду на лихорадочно-красные щеки. И по тому, как Соня при виде меня неловко возится и протягивает руки. У нее припухшие глаза, как будто она толком не выплакалась.

— Я принесу аптечку, — говорит Жанна и с облегчением сбегает. Она у нас чайлдфри, на самом деле заслуживает памятник уже за то, что согласилась присмотреть за моей малышкой. Так что я даже не думаю обижаться, что она с радостью возвращает непосильную ношу.

— У меня голова болит, — жалуется Сова, и прикипает ко мне, когда беру ее на руки. — И глазки.

Горячая, как печка.

У Сони тридцать восемь. И меня почему-то грызет именно ровное число. Почему не тридцать семь и девять? Откуда вообще эта температура? Не могу назвать свою Совушку болезненным ребенком, но за четыре года я успел стать почти ходячей энциклопедией по детским болячкам. И научился принимать превентивные меры. Ну как минимум от простуды. Хотя, блин, о какой защите можно говорить, когда ребенок ходит в детский сад?

В голове начинает зудеть… Что-то такое, что в пятницу сказала няня, когда я забирал Соню. Что-то такое, чему я, задолбаный работой и недосыпом, не придал значения. Что-то о…

Соня возится у меня на руках, отодвигается и начинает яростно скрести пальцем по крохотному пузырьку на щеке.

Ветрянка, черт!

В рабочей аптечке, само собой, нет ничего жаропонижающего для детей, но пузырек всегда есть у меня в машине. Соня безропотно «съедает» всю порцию лекарства и по дороге домой даже успевает задремать. Я перекладываю ее в кровать и вызываю «скорую». Пока жду врача, набираю мать и спрашиваю, как мы с братом переносили ветрянку.

И узнаю еще одну «хорошую новость» — ветрянкой переболел только Антон.

— Я обязательно заболею? — спрашиваю, чтобы уцепиться хоть за какую-то надежду. Мне нельзя болеть, нельзя сейчас падать в постель на неопределенный срок и уж точно нельзя превращаться в температурящее страшилище в крапинку.

Я знаю, что во взрослом возрасте ветрянку переносят намного сложнее, одного моего приятеля, который к тридцати уже успел обзавестись двумя детьми, еле откачали. Правда, только с его слов, но это не очень расходится с тем, что я и так слышал.

— Скорее всего, — не оставляет надежды мать. — Завтра я приеду, ты один не справишься.

— Ма…

— Ты же один? Или уже нет?

Я хорошо слышу эту немного колючую, хоть и приправленную материнской заботой иронию, на которую она имеет полное право, потому что раньше, до Сони, я вел совсем не монашеский образ жизни, и количество прошедших через мою постель женщин, наверное, стремится к сотне. И хоть за последние четыре года все кардинально изменилось, матери до сих пор кажется, что я снова сорвусь и забуду о том, что дал себе слово быть примерным отцом, несмотря ни на что. Кроме того, она с первого взгляда невзлюбила Лену. Сказала, что вместо того, чтобы найти домашний очаг, меня снова потянуло на просроченный бенгальский огонь. В общем, можно сказать, мне придется еще очень долго пахать на восстановление репутации.

— Никого нет, — скупо отвечаю я и, прижав телефон плечом к уху, быстро иду открывать дверь. — Приезжай. Буду очень благодарен.

Врач осматривает Соню, выписывает длинный список лекарств и успокаивает тем, что в ее возрасте ветрянка — совсем не страшно. Спрашивает, болел ли я, и в ответ на мое «нет», делает такое лицо, будто смотрит на смертника.

— А зеленкой мазать обязательно? — Вспоминаю своего брата в этих ужасных точках, и меня передергивает от мысли, что через несколько дней я тоже буду таким красавчиком. Блин, в наше время медицина уже так далеко ушла, неужели нет каких-то бесцветных средств?

Врач смотрит на меня как на дебила и обстоятельно читает лекцию на тему того, что прыщи нужно мазать не для того, чтобы они прошли, а чтобы контролировать появление новых. И с иронией говорит, что «зеленка» бывает не только зеленая, но и розовая, а девочки любят этот цвет.

— В общем, передайте все это вашей маме, — в завершение говорит женщина, и когда я делаю непонимающую рожу, поясняет: — Жене.

Просто киваю и спроваживаю ее за дверь. Когда люди узнают, что я отец-одиночка, их реакция слишком предсказуема: сочувствующий взгляд, гора советов, умные слова о женщинах-кукушках и все такое. Никому и в голову почему-то не приходит, что я даже рад, что все именно так — мне нравится быть отцом, но четыре года назад я не был готов становиться мужем не той женщины, и не то, чтобы готов становиться им сейчас.

На всякий случай проверяю свой телефон — пара сообщений от коллег, издевательское сообщение от Антона и угроза «нагрянуть в гости, чтобы увидеть, как я превращусь в Халка». Сообщение от Королевы: «Хоть ты и делаешь вид, что тебе на меня плевать, я все равно знаю, что ты волнуешься, как я доехала, поэтому скажу — все хорошо». Удаляю эту ересь сразу и на всякий случай заношу Лену в игнорлист. Только сейчас доходит, что это пора было сделать давно.

И ни одного слова от Йори. Хотя прошла куча времени. Понимаю, что сам предупредил, что буду занят и что могу быть оффлайн, но в такие моменты меня немного цепляет ее нежелание писать мне первой. Как будто если она напишет какую-то обычную фразу или поделится чем-то, чем занимается прямо сейчас, я превращусь в того сраного Летчика, который убил ей самооценку разговорами о навязчивости женщин.

Ладно, уложу Сову спать и напишу.

Но, как обычно, я просто выключаюсь рядом со своей больной малышкой. Просыпаюсь около трех ночи, чтобы проверить температуру и радуюсь, что цифры на электронном термометре не перевалили за тридцать семь и восемь.

Ни слова от Йори.

Упрямая женщина.

Или, может, ей все равно? С какого хрена я вообще решил, что она только то и делает, что ждет, когда я напишу? Только потому, что всегда почти сразу отвечает? Это просто вежливость и воспитание, а еще у нее в телефоне, кажется, несколько важных чатов — и она сама говорила, что в большей или меньшей степени, но вынуждена быть почти постоянно онлайн.

Минус общения на расстояния — я не вижу ее лицо, не понимаю реакцию на себя.

И сейчас в моей жизни такой… пипец, что выяснять отношения посреди ночи я точно не готов.

Глава двадцать третья: Йори

Не знаю, где именно услышала эту фразу, но хорошо помню, что подумала в ответ: так не бывает, это просто глупо.

«Захочет — напишет, — подумали оба и потеряли друг друга».

Можно сказать, что я живу с этими словами. Не ношу специально, но они повсюду: в моей сумке, когда достаю ключи от машины, на экране телефона, который проверяю уже безо всякой надежды, под подушкой, как надоедливая кукла-вуду, укравшая мои спокойные сны.

Понимаю, что это — жизнь. Иногда люди просто теряются без причины, без повода, без ссоры и даже, возможно, без желания разорвать то, что кажется крепким. Просто так случается, особенно, когда не за что зацепиться. И когда в голове торчат те проклятые фотографии, а я так и не придумала, как о них можно спросить. Не нашла ни единого повода увести разговор на тему «бывшей».

И именно так все сходит на «нет».

Совершенно глупо, но это происходит с тем, чем я дорожила больше всего. Даже смешно произнести вслух: кажется, меня угораздило влюбиться в человека, которого я почти не знаю. И это после того, как четыре года назад я твердо пообещала себе больше никогда не впускать никого в свое сердце, потому что мне снова сделают больно.

На практике, так уж получается, что я сама себя ударила — своим любопытством.

Я сижу в маленьком кафе на третьем этаже торгового центра, смотрю на свой любимый кофе с молоком и капелькой бейлиса, нетронутый шоколадный десерт и на телефон, который по привычке кладу на стол так, чтобы увидеть световой сигнал входящего сообщения. Пытаюсь работать над новой книгой — и ничего не получается. В голове то и дело всплывают шутки Андрея на тему моего «брутального Писающего демона» и хочется то смеяться, то плакать, то хватать телефон и писать глупости, вроде: «Прости, что я такая ревнивая идиотка, но, может быть, ты скажешь, что происходит?»

К сожалению, срок годности есть не только у овощей, конфет и мороженного, но и у неотправленных сообщений. Мое просрочено надели на полторы.

Я почти силой заставляю себя смахнуть ложкой шоколадную снежинку с пенной шапки капучино, делаю маленький глоток и замечаю отца, который как раз появляется в дверях и рыщет взглядом по залу в поисках своей нерадивой дочери. Вчера я впервые в жизни криво припарковалась и получила вмятину. А я, хоть и самостоятельная молодая женщина, но с машинами строго на «вы».

Папа подсаживается за мой стол и молча передает ключи от машины.

— Ты мой герой, что бы я без тебя делала, — говорю я, перетягиваюсь через стол и выразительно чмокаю его в щеку.

— А ты будь, пожалуйста, внимательнее за рулем. — Он тут же миролюбиво вскидывает руки, потому что у него не найдется аргументов против «это первое ДТП за два года водительского стажа, да и не ДТП вовсе». — Тут такое дело, Йо…

Обычно, когда он говорит что-то такое, речь точно пойдет не о бытовых мелочах, а о чем-то важном. Даже интонация у него становится «громко говорящая». Господи, надеюсь, они с мамой не разругались снова?

— Бабушка уже не молодая, ты знаешь.

Бабушка — это его мама. Единственная из живых родителей моих родителей. Маминых нет уже давно, а дедушка по отцовской линии умер несколько лет назад от инфаркта. И так уж получилось, что я — единственная внучка, хоть почти не знаю свою бабушку, потому что она живет за кучу километров в городе, где все время идут дожди и лениво гуляют туманы.

В том самом городе, о котором я запрещаю себе думать.

— Мы с мамой понимаем, что у тебя своя жизнь… — Отец впервые как будто не может найти подходящие слова и поэтому просто делает себе «отмашку» и в лоб выдает: — Бабушка будет рада, если ты съездишь к ней. Все равно у тебя работа удаленная, какая разница, откуда? Да и что тебе, молоденькой, делать в нашем болоте? Поедешь, посмотришь культурную столицу.

— В Петербург? — Зачем я переспрашиваю?

— Ну да. — Отец подтягивает к себе тарелку с моим десертом, отламывает ложкой большой кусок и отправляет его в рот. Морщится, потому что не большой сладкоежка. — Бабушка рада будет. Она сама просила. Хочет похвастаться подругам внучкой-писательницей.

— Когда? — шепотом уточняю я.

— Да хоть вчера.

Может быть…

Вспомни о просроченном сообщении, Йори, и перестань думать, что молодому холостому мужчине нечего делать, кроме как сидеть и ждать, не замаячит ли на горизонте его жизни Серая моль в Синих Чулках.

Я знаю, что это — большая ошибка. Что хоть мой телефон давно молчит, сердце все равно во что-то верит и на что-то надеется, а, значит, как только расстояние больше не будет стоять между нами, мой безнадежный внутренний романтик снова побежит к пропасти под названием «Слепая вера». Много ли шансов, что люди найдут друг друга в большом шумном городе? Не думаю, что больше, чем встреча двух земляков в японском ресторанчике посреди шумного Манхеттена. Но я все равно буду во что-то верить. И рано или поздно эта вера сведет меня с ума. А при моей работе это равносильно отрубленным рукам и голове.

— По-моему, это плохая идея и…

— Йори, просто съезди на пару недель, — перебивает мое «нет» отец. — Пока мы с мамой подумаем, что делать с бабушкой. Ей нельзя оставаться одной, возраст уже не тот.

Я просто согласно киваю.

Это не судьба. Просто случайность. Совпадение.

Именно так и буду думать, потому что так безопаснее.

Удивительно, как быстро можно собрать вещи, даже если делаешь все, чтобы оттянуть момент. А оказывается, все дела вдруг сделаны, вся посуда перемыта, и даже занавески я стирала на прошлой неделе, когда пытались убить время и не думать об Андрее. И сейчас, сидя перед двумя спортивными сумками, не знаю, чем заполнить время. Поэтому просто складываю самые необходимые на пару недель вещи. Любимую меховую шубку, теплые свитера, пару костюмов, джинсы и рубашки. Долго смотрю на красивое красное платье, которое до сих пор висит с биркой, потому что не случилось повода его надеть. Оно мне идет — это признало даже отражение в зеркале, хоть я крайне критична к своей внешности. Мысленно примеряю на себя пунцовую мягкую ткань, представляю, как буду спускаться в наряде по лестнице, как буду стучать каблуками по мраморным ступеням какого-то театра… и фантазия охотно дает пинка под зад.

Закрываю шкаф и на всякий случай опираюсь на дверцу спиной. А то вдруг передумаю.

Глава двадцать четвертая: Андрей

Наверное, первый раз за две недели я нормально сплю. Не ворочаюсь в постели, чувствуя себя Джордано Бруно на костре святой инквизиции, не хочу «почесать» себя теркой для овощей.

В общем, просто тупо сплю: без снов, с пустой башкой и, не думая о том, что Соня, которой уже стало намного лучше, прискачет ко мне в шесть утра. Как мало, оказывается, нужно для ощущения счастья. Просто тупо хорошо выспаться.

— Эй, спящий красавец, тебе нужно поесть. — Мать трясет меня за плечо и, зная мои повадки, тут же стягивает одеяло с моих плеч, мешая укрыться с головой. — Андрей, ты вторые сутки ничего не ешь, так нельзя.

— Я могу проглотить пару кусков сырого мяса, — ворчу в ответ, накрывая голову подушкой. — Все равно сварится внутри.

— Вставай, — безапелляционно говорит эта бессердечная женщина — и я нехотя открываю глаза.

Сначала думаю, что ослеп, потому что перед глазами какое-то красно-розовое размытое пятно, но, проморгавшись, различаю сердце, криво нарисованное на альбомном листе и закрашенное местами почти до дыр, а местами с проплешинами.

— Я тебя люблю, папочка, — щебечет Сова и крепко обнимает меня за шею.

Что?

— День влюбленных, — подсказывает мать.

Я целую Соню в кончик носа и бережно кладу рисунок на соседнюю подушку.

— Колючий, — морщит нос Сова и тут же, как тушканчик, скачет вслед за матерью, а я со вздохом снова заваливаюсь на кровать.

Закрою глаза и полежу еще ровно минуту.

Интересно, что она сейчас делает? Тоже принимает в подарок дурацких плюшевых медвежат или криво сшитые сердечки с синтетическим наполнителем? Не люблю этот праздник, потому что само слово «любовь» обесценилось до дешевых игрушек из перехода, которые некоторые «молодцы» покупают десятками, чтобы раздаривать всем девушкам, которых хотят затащить в койку. Есть у меня такой приятель: считает, что на День Валентина дают даже неудачникам, а если он расстарался на цветок с красной ленточкой и поющего херню медвежонка — вариант практически беспроигрышный.

«Не люблю этот день», — сказал я несколько недель назад, когда обсуждение пришлось в тему.

«А я люблю, но без цветов и игрушек. Просто это хороший повод сказать людям, как много они значат, и какой скучной, серой и невыносимой была бы жизнь без них. Сказать родителям, что мне важна их любовь, сказать друзьям, что их поддержка, порой, помогает восстать из пепла. Сказать любимому человеку: Я тебя люблю».

Наверное, в ее жизни как раз появился один такой, раз в наших разговорах резко отпала необходимость.

И не буду я себе врать, что мне все равно. Нет, не все равно, потому что я правда хотел с ней увидеться. Тяжело представлять женщину, которую хотелось во многих смыслах, радостно тискающую дурацкую плюшевую игрушку или букет цветов.

В моем телефоне уже куча сообщений, большая часть — от неизвестного номера, подписанные «Твоя всегда любящая». Удаляю, даже не пытаясь вчитываться. Еще есть сообщение от жены брата: эта неугомонная девушка, кажется, любит весь мир и по любому поводу готова осыпать всех «своих» конфетти из сердечек. Не представляю, как они уживаются вместе, но на данный момент молодая семья брата — пример того, что я уверенно назову «идеальный брак». И, блин, я ему завидую до чертиков.

Если я напишу уже_не_моей_выдумщице, она ответит?

Я даже открываю список контактов в вайбере, где чат с ней висит в самом конце длинного списка. Обычно я удаляю все, что теряет свою актуальность больше, чем на три дня, но этот оставил, хоть и не перечитываю. Наверное, самое время.

Впервые за две с половиной недели я читаю наши последние сообщения. Пытаюсь увидеть между строк поворот не туда. И ни хрена не нахожу. Не сказал я ничего такого, за что она могла обидеться — даже копаться в этом не буду. Даже сообщение последнее — от меня. И ноль ответа, никакой реакции. Значит, на голову выдумщице свалился Прекрасный принц. Писающий, мать его, демон.

Кстати, о демонах.

Я знаю, что она собиралась писать новую книгу о своем этом пафосном кровавом потрошителе, и даже, «как своему», рассказала мне парочку спойлеров. И даже кое-чем мне пригрозила: в ответ на мои колючие издевки сделать Писающему демону руну в виде лиса, как на моем предплечье. Интересно, сделала ли?

Форум, где выдумщица выкладывает свои новинки в режиме онлайн, давно у меня в закладках, хоть в последнее время я заходил туда преимущественно ради ее книг. Странное чувство. Как будто возвращаться туда, где раньше было прикольно флудить в комментариях, стебая фанаток кровавого красавчика всякими едкими комментариями, а теперь даже оставить пару строчек — за пределами нормального.

Но все же.

Хотя бы так.

На странице моей выдумщицы нет книги о продолжениях приключений Писающего ушастого красавчика.

Но есть другая, в том жанре, над которым Йори всегда смеялась и говорила, что в реальности ей слишком тесно, и писать о простых людях у нее просто не хватит мастерства. На обложке — полуобнаженный мужик, прям как по западным стандартам топа современных романов на Амазон. Красивые синие буквы, ее имя и название — «Волшебство».

И два слова в аннотации, которые почему-то вышибают из меня дух: «Ты важен, «А»

Что. За. На хрен?!

Первая мысль, которая приходит в мою голову — кто такой А? Ни черта не разбираюсь в писательских… штуках, не представляю, зачем они пишут что-то перед началом произведения и не знаю, с какими мыслями оставляют фразу «Любимой жене посвящается». Могу только догадываться, что это такой повод показать человеку, что он — особенный. Иначе зачем такое делать?

— Андрей, ты уже встал, я надеюсь? — кричит из кухни мать, и я кое-как, чувствуя себя развалиной, выбираюсь из постели.

На мне целая куча маленьких волдырей, и хоть пик болезни я, кажется, уже переступил, я все равно немного шатаюсь от слабости. Пару дней точно нормально не ел, и даже сейчас мысль о том, чтобы запихнуть в себя что-то тяжелее бульона, вызывает приступ желудочных колик. И вода, даже комфортно теплая, бьет по коже дождем раскаленных искр. Как будто стою прямо под сваркой.

Кто такой этот А? Пытаюсь вспомнить имя того придурка, с которым говорил по телефону. Нет, кажется он точно не на А, да и Йори говорила о нем так, что вряд ли это тянуло на посвящение в обозримом будущем. Так поступила бы безголовая слабохарактерная дура, а моя выдумщица — одна из самых умных женщин, что я знаю.

Или мне просто хочется верить, что никакого А в ее жизни нет. Она же не была с мужчиной четыре года! Мы даже виртуальный секс устроили без видео, потому что малышка стеснялась, как школьница. И после этого я должен поверить, что за две с половиной недели в ее жизни появился мужик, которым Йо так впечатлялась, что написала ему целое «Ты важен»?

Блин, вот какого… меня это вообще волнует?

После душа я кое как натираю себя медицинской мазью. Хорошо, что она бесцветная, и я не похож на зеленого человечка. Вот Соня в полном восторге от того, как бабушка превратила ее в зеленый пупырчатый огурец. У них теперь ритуал — каждый день обмазываться заново.

— Не заставляй кормить тебя с ложки. — Мать выразительно подталкивает ко мне тарелку. — Твоя дочь более стойко переносит болезнь, чем ты.

— Наверное потому, что я чуть не сдох, когда поджаривался на сорокаградусном огне изнутри, — ворчу себе под нос, но все равно проталкиваю в рот кусок отбивной.

Соня хмуро косится на меня и, подыгрывая бабушке, выразительно постукивает краешком вилки по столу.

— Вы на коршунов похожи, — говорю в ответ, но потихоньку сдаюсь и ем, хоть у еды вкус пережеванной кем-то картонной упаковки.

Я все-таки достаю телефон и с трудом удерживаю себя от того, чтобы заглянуть в книгу хоть одним глазом. Если она для А, то пусть А ее и читает, а я не хочу видеть между строк что-то, возможно, интимное. На хрен мне это сдалось?

Но чтобы отвлечься, одним глазом заглядываю в ее блог. Возможно, там она напишет о своем любимом писающем страдальце, и там точно не будет никакого А. Самая верхняя запись в блоге о том, что теперь у Йо есть полноценная страница в инстаграм, и она будет рада всем, кто решит туда заглянуть. Кстати, да, я помню ее страницу — смотрел одним глазом, потому что я и о свей-то странице порой подзабываю на недели, а, чтобы отслеживать чужие, вообще нет времени. Тем более, что у Йо там нет никаких фото с ней, она себя прячет, как Кощей. И сейчас тоже не хочу смотреть, но палец со мной не согласен, потому что пока я «нехочуха», в приложении уже открывается ее страница.

И первое же фото — моя выдумщица сидит за столиком напротив окна, за которым валит густой снег. Смотрю в окно — у меня точно такой же, почти один в один. А еще, называется, живем друг от друга черте где. На фото, как обычно, нет ее лица, только раскрытый исписанный блокнот, простая ручка и ее рука с наполовину пустой чашкой кофе. Два разноцветных кольца — на большом и безымянном пальце, и одно, просто черное, из керамики, на указательном. Странно, что я все это так хорошо помню.

Но и это не самое странное. Мне кажется смутно знакомым глиняный подсвечник в форме шара на столе. Прямо настолько знакомым, что готов поклясться — видел его слишком часто, чтобы не запомнить даже то, что справа есть маленький дефект.

Поднимаю взгляд над фото, туда, где обычно есть геометка.

Читаю. Перевариваю. Снова читаю, потому что это больше похоже на сцену из книги, одну из тех, которые выдумщица любит вставлять в свои кровавые романы. Говорит, что книга без любви — неполноценная книга, как глинтвейн без вина.

Но, блин, сколько бы раз я ни перечитывал — геометка не меняется, буквы не перестраиваются в другое слово. Там четко, черным по белому написано латинскими буквами — Санкт-Петербург. И название кафе. То, о котором я сам ей рассказывал, потому что люблю бывать там с Совой и потому что был уверен, что Эльфенке оно бы точно понравилось. Потому что все, как она любит: вид на город из панорамных окон, простая посуда, уютная обстановка, вкусная простая еда и обычно тихая публика. Можно сидеть с ее ноутбуком хоть полдня.

Возле фото есть ее комментарий: «Прячусь от снега с чашкой латте на Грозовом утесе». Так называется замок в ее книге. Той, которую она только собиралась писать, и о которой с таким восторгом рассказывала. И фото выложено… два часа назад.

— Андрей, ты куда? — слышу в спину крик матери.

Меня порядком штормит на пороге своей комнаты, так что крепко прикладываюсь плечом к откосу, но встряхиваюсь и, почти не глядя, хватаю в руки первые же попавшиеся вещи: джинсы и футболку. Свитер просто не смогу одеть — сразу начну снова чесаться.

— Андрей, да что случилось?! — Мать смотрит, как я влезаю в ботинки, кое-как затягиваю шнурки, накидываю пальто и скриплю зубами от первого острого приступа раздражающего зуда.

— Я должен увидеть одного человека. Присмотришь за Совой?

— Ты должен лежать в постели и лечиться, — хмурится она.

— Сама же сказала, что мне категорически нужно вылезать из постели, — напоминаю ее слова. Хватаю ключи от «финика», открываю дверь и уже за порогом оборачиваюсь. — Вот, я радикально решаю проблемы.

Ехать совсем недалеко — несколько кварталов, и если бы не температура, я бы лучше пробежал их пешком, было бы быстрее. Но приходится «наслаждаться» красными светофорами, которые, сука, словно сговорились! Какой нормальный человек пьет кофе больше двух часов?

И улыбаюсь, вспоминая ее слова: «А кто сказал, что я — нормальная? Может, сумасшедшая!»

Но все же дорога занимает почти полчаса, и чем ближе я подбираюсь, тем чаще смотрю по сторонам, надеясь, что если не застану Эльфенку за столиком, то хотя бы поймаю на улице. Понятия не имею, что ей сказать и почему меня это так цепляет. Что вообще за глупая упрямая женщина: приехала и даже пары слов не написала. И когда приехала? На сколько?

Самое сложное — припарковаться, потому что стоянка забита, и мне приходится проявить мастерство вождения, чтобы втиснуться на единственный прямоугольник земли, куда мой автомобиль влезает почти со скрипом. Поднимаюсь по лестнице, на ходу стаскиваю до противного колючее пальто, притормаживаю перед зеркалом между этажами — ну и вид у меня, трындец.

Третий этаж, поворачиваю направо, к стеклянным раздвижным дверям — и сразу налево, прямо к столу, за который всегда сажусь вместе с Совой, за которым должна — обязана! — до сих пор сидеть моя выдумщица. Даже знаю, что ей скажу: «Женщина, ты упрямее осла!» Представляю ее лицо в этот момент и мрачно усмехаюсь.

Но.

Стол пуст и чисто убран.

Глава двадцать пятая: Йори

Уже пять дней каждое утро я провожу за этим столиком в том кафе, о котором рассказывал мой Фенек. Потому что пару раз он обмолвился, что обязательно сводил бы меня сюда, раз я такая вредная и категорически не люблю рестораны. Мы еще шутили, что будем проводить здесь каждое утро: я — за книгой, он — готовясь для интервью в прямом эфире. Это не были попытки договориться о будущих встречах — просто шутки, в которых иногда проскальзывало «мы», от которых я сладко жмурилась и роняла лицо в подушку, как будто моя Аномалия даже через экран выключенного телефона мог увидеть эту дурацкую счастливую улыбку.

Когда не осталось совсем ничего, я решила, что мне будет легче, если хотя бы часть своих фантазий я реализую самостоятельно. Например, ту, в которой «почувствую» вкус его любимых кукурузных палочек с сыром и кунжутом, которые здесь подают к кофе для тех, кто не любит сладости и бережет фигуру. Я не берегу фигуру, я просто их попробовала — и точно так же, как Андрей и Соня, влюбилась в приятную душистую мякоть и хрустящую корочку.

На часах почти двенадцать, когда я выпиваю вторую чашку латте и понимаю, что пора бежать, если не хочу опоздать на выставку стеклянных скульптур. Еще один несомненный плюс жизни в большом городе — наверное, здесь не бывает дней, когда совсем ничего не происходит, и я фанатично, как маньяк, заполняю пробелы своей жизни всем, что попадется под руку.

Чтобы не думать, почему же так получилось, что исчезли тысячи километров, а мы стали непреодолимо далеки друг от друга.

Перед выходом забираю заказанный с собой стаканчик моккачино: когда на улице такой снег и мороз, я и часа не проживу без чего-то горячего. И поздно соображаю, что у меня точно было что-то в руках, кроме рюкзака. Точно, бумажный пакет с книгами! Надеюсь, он до сих пор стоит за…

Дорогу до столика перегораживает мужская фигура, и первое, о чем я думаю: почему он в минус двадцать в одной футболке? Хотя ответ вроде как написан на его теле мелкой россыпью маленьких воспаленных точек. Ветрянка у него что ли?

А потом мужчина поднимает руку, заводит ее за спину, чтобы почесать чуть ниже шеи, и я, как под гипнозом, разглядываю черно-белую хищную мордочку на предплечье. Ее видно лишь отчасти, но этот оскал я бы узнала из тысячи. Из миллиона.

— Фенек?

Уверена, что произнесла это шепотом, и между нами несколько метров, так что услышал бы только человек с идеальным слухом, но он скашивает взгляд, немного разворачивает корпус.

Карие глаза смотрят секунду с облегчением, потом — щурятся до колючей злости.

— Женщина, ты упрямая… глупенькая!

— А у тебя ветрянка, — чуть не плачу я.

Кто-то там наверху, может быть, судьба, в эту минуту очень громко надо мной смеется, потому что пока я жадно, как голодая, как умирающач от жажды разглядываю Андрея, голову противно стягивает одна единственная мысль.

— Что-то не так с моей ветрянкой? — Андрей поворачивается всем телом, делает шаг ко мне и останавливается с таким мученическим выражением лица. — Йори, пожалуйста… — Сглатывает и нервно усмехается. — Пожалуйста, скажи, что ты переболела этой заразой, и я могу до тебя дотронуться. Просто дотронуться, четное слово.

Наверное, со стороны я похожа на ребенка, прилипшего к витрине со сладостями, которые нельзя купить даже за все деньги мира. Меня словно простреливает навылет, и звук из горла похож на болезненный стон.

— Я не болела ветрянкой, Фенек, — и эти слова тоже едва слышны.

Это больше, чем издевательство.

Андрей прикрывает глаза, стоит так несколько секунд и, в конце концов, обреченно опускает руки, так что переброшенное через предплечье пальто почти касается пола.

— Это… пи… — Он кашляет, заглушая и так понятную грубость.

— Меня в детстве к кому только не подсаживали, чтобы подхватила вирус, — скороговоркой тараторю я, боясь оторвать взгляд от темных глаз, которые в реальности кажутся ярко-карими, насыщенными, как дорогой черный чай. — Но вирус меня тогда не взял.

И это очень странно, потому что я чуть не с пеленок была очень болезненным ребенком и переболела всем, чем только можно. Кроме проклятой ветрянки.

Господи, а что на мне надето?!

Я думаю об этом в тот момент, когда замечаю, что Андрей медленно скользит взглядом по моим «дутикам» с дурацкими снежинками, поднимается к коленям, бедрам, животу и останавливается на груди. Если бы я знала, что именно сегодня встречу мужчину своей мечты, то одела бы что-то более приличное, чем любимые, но порядком потертые джинсы, простой белый свитер и черную «парку» с искусственным мехом по капюшону.

— Прости, я не знала… то есть, у меня есть… я думала…

— У моей любимой выдумщицы кончились слова?

Его голос меняет оттенок: становится темнее, ниже, растекается по мне, словно перченая карамель. Хочется потрогать свои губы кончиками пальцев, хочется узнать, что бы я почувствовала, если бы Андрей сказал это почти прикасаясь к ним.

В моем воображении, хоть мы никогда и не обсуждали вероятность встречи, я все равно часто представляла, как бы это могло быть. И за исключением деталей я всегда была соответствующе прочесана, одета и точно не в простых сапожках а-ля девочка-школьница. Я выглядела так, чтобы даже при моих скромных внешних данных Андрей нашел бы за что зацепиться взглядом. И ему бы понравилось то, что он увидел.

Но мне и в страшном сне не могло присниться, что все случится вот так. Наверняка глупо выгляжу, пытаясь пригладить выпавшие из узла на затылке пряди и чуть не сбивая при этом очки.

— Прости, я просто не думала, что мы… — Снова спотыкаюсь, язык присыхает к верхнему небу и все — ни единого звука от меня, хоть убейся.

— Если бы я мог — я бы сделал тебе другую причину молчать. — Фенек чуть склоняет голову на бок, даже не скрывая, с каким намеком разглядывает мои губы, и я быстро втягиваю их в рот, облизываю — и выдыхаю. — Йори, не делай так больше. Пожалуйста.

— Это просто нервы, — оправдываюсь я.

— Ага, у тебя просто нервы, а у меня ноль целых, одна десятая терпения.

Если я заболею ветрянкой, у меня будет просто высокая температура и просто рассадник зудящих прыщиков по всему телу. Это адекватная цена за поцелуй с мужчиной своей мечты.

— Ну-ка стой, где стоишь, — предупреждает Андрей, как только я делаю шаг навстречу. И даже выставляет вперед руку. — Нет, маленькая, никаких поцелуев, пока я могу заразить тебя этой дрянью. Если уже не заразил.

Он тяжело вздыхает, кивает в сторону двери у меня за спиной и предлагает выйти на улицу, потому что официанты уже начинают на нас коситься. Я иду первой и, когда попадаю под валящий снег, сдергиваю очки и подставляю лицо прохладным хлопьям. Щеки горят, словно их прогладили утюгом, на губах точно самая бестолковая улыбка, какая только может быть.

В реальности мой Пустынный Лис оказался намного лучше, чем на фото. Настолько лучше, что мое бедное сердце шепчет: «Все, выдумщица, ты крепко влипла». Мне страшно и приятно одновременно, хочется на все наплевать, развернуться на пятках и изничтожить расстояние между нами до миллиметра. Хочется встать на цыпочки и потереться щекой об его небритость. У меня определенно образовался новый фетиш под названием «Щетина Андрея».

Но как только я плюю на все предосторожности, он выходит на улицу и делает знак в сторону большой черной машины. Не знаю как, но без труда угадываю, что он хочет: мы просто становимся по обе ее стороны, как будто Непорочная дева и Благородный рыцарь, кладущие между собой меч, потому что вынуждены провести ночь в одной постели.

— Давно ты приехала? — Андрей даже не пытается скрыть неласковые нотки в голосе.

— Почти неделю назад, — осторожно говорю я.

И меня снова странно приятно укрывает тем, как в ответ этот невозможный мужчина простреливает меня злым взглядом. Не знаю, когда и в какой момент в моей голове произошел сбой, но я готова как ненормальная тянуться к нему и шептать: «Еще, еще…»

— То есть ты приехала неделю назад, ходишь в кафе в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома, ведешь активную инстаграмную жизнь, и даже твои фанаты в курсе дела, где и что с тобой. А мне написать «Андрей, я в Петербурге» ты не можешь? Я ничего не напутал, а то мало ли?

— Не веду я никакую инстаграмную жизнь, — тихонько защищаюсь я.

— Что смешного в моих словах? — Он морщится, ведет плечом, явно спасаясь от зуда.

— Я не смеюсь. — И на всякий случай прикрываю рот ладонью, потому что понятия не имею, как объяснить Андрею, что я просто бессильна против его колючей иронии.

— Да что ты говоришь. А сейчас ты скажешь, что это у тебя просто от нервов.

— Нет. — Энергично мотаю головой. — Это у меня потому что мне нравится, как ты злишься.

И бессмысленно пытаться делать вид, что я не хотела это сказать и все вышло случайно.

Хотела и сказала.

И, надеюсь, не сойду с ума, пока он встречает мое признание молчаливым удивлением.

Глава двадцать шестая: Андрей

Все же человек на статичном фото и человек в реальности — это почти два разных человека, хоть они и похожи как две капли воды. Я никогда не пытался представить, что будет, когда мы, наконец, столкнемся лицом к лицу, даже не задумывался над тем, как все пройдет. В голове отложилось что-то о встрече на вокзале, о скупом «Привет, хорошо, что приехала» и почему-то падающем нам на головы снеге.

И так уж получилось, что из всего этого остался только снег, который я нетерпеливо стряхиваю с волос.

Почему-то невероятно злит, что она здесь почти неделю, но даже не посчитала нужным как-то дать о себе знать. И если бы не почти фантастическая череда случайностей — я заглянул в ее инстраграм именно сейчас, а не завтра или вечером, она забыла пакет, хоть уже ушла — мы бы просто разминулись и все. А все потому, что одной упрямой ослице было стыдно написать.

Или она не захотела, а сейчас просто не знает, как от меня отвязаться. Такой вариант очень даже возможен: в конце концов, я не супер-герой, а обычный мужик в долбаной, чтоб ее, ветрянке.

А потом Йори начинает улыбаться, и я понимаю, что готов на все плюнуть только ради желания провести пальцем по ямочке у нее на щеке. Она едва заметна, но точно есть, и на правой щеке почему-то чуть выше, чем на левой. И очки этой упрямице тоже идут, и мне даже хочется попросить Эльфенку надеть их обратно.

Нет повести печальнее на свете, чем повесть о двух не болевших ветрянкой.

— Прости, пожалуйста, — осторожно извиняется Йори, заправляя за ухо длинную волнистую прядь.

На фото ее волосы казались светло-русыми, но в реальности они просто как золото. И пучок под заколкой немного съехал набок, и она выглядит до смешного милой. Не скажешь, что двадцать восемь. Студентка выпускного курса — максимум.

— Простить за то, что тебе нравится видеть меня злым?

Сейчас я уже нарочно прикалываюсь, потому что раздражение схлынуло, и мозг начал лихорадочно придумывать варианты, при которых мы можем быть хоть как-то вместе, даже не притрагиваясь друг к другу. Хоть это и полная жопа, конечно. Одно дело хотеть ее трогать и не иметь возможности это сделать, потому что есть километры, города и дороги. Совсем другое — хотеть ее трогать, иметь возможность сделать это просто протянув руку… и придавливать себя большим «нельзя». И врагу не пожелаю пережить то, что пережил я. Тем более не хочу всего этого для чуда с покосившимся пучком волос.

— За то, что так… внезапно…

— Йори, а давай мы не будем об этом говорить? — предлагаю я. Не хочу ворошить прошлое, выяснять отношения, искать виноватых и крайних. Оба «молодцы».

Она с облегчением выдыхает и кивает, как китайский болванчик.

— Ты надолго?

— Пробуду еще пару недель, — не очень уверенно отвечает она.

Пара недель — это хорошо! Через пять-шесть дней я точно уже буду не заразный.

В голове крутится мысль, что за это время я как раз созрею от «заняться с ней любовью» до «затрахать, чтобы не могла ходить».

А потом перед мысленным взглядом возникает большая красная буква А.

А вот это может быть фигово. Вдруг, Йори приехала к этому загадочному А? Не просто же так ему целую книгу посвятила, пусть пока и в процессе.

— Эльфенка, а скажи мне — кто такой «А»? Ты ради него тут?

Ничего такого я не спрашиваю и ни на какую запретную территорию не захожу: у нас был виртуальный секс, в конце концов, и мы говорили о том, что хотели бы повторить в реальности. Вот, реальность случилась.

Йори снова прикрывает рот ладонью, но на этот раз у нее слишком широкая улыбка, чтоб вот так запросто ее спрятать. Она жмурится, а когда открывает глаза, там больше нет паники и растерянности, только полчища смеющихся чертиков.

— Шарик, ты балбес.

Что не так? Нет, я знаю истину о том, что все мужчины — тугодумы. И я сам мужчина, и у меня случалось не понимать прямых, как потом узнавал, намеков. Но сейчас правда тяжело понять причину этого смеха и тем более почему я вдруг стал балбесом, хоть и понимаю, что это шутка.

Наверное, у меня от ветрянки случилось еще и разжижение мозгов. Главное не забыть потом рассказать об опасном и единичном симптоме людям в белых халатах.

— А ты не пробовал заглянуть в текст? — продолжает Йори, так и не дождавшись моей связной реакции. — Может, и вопросы бы отпали.

— Я только сегодня его увидел, а потом случайно ткнул в твой инстаграм, увидел метку и… В общем, вот.

У меня снова мерзкий приступ зуда, и чтобы не поддаться искушению, сую руки в карманы. Жаль, что так же просто не подавить желание плюнуть на все и сцапать ее в охапку. Интересно, как она целуется? Говорила, что так давно ходила на свидание последний раз, что разучилась — и придется начинать заново. Говорила не о наших поцелуях — просто об абстрактном мужчине, а мне стало не по себе от мысли о каком-то придурке рядом с ней.

— Тогда советую посмотреть, невозможный мужчина, и тогда у тебя точно не останется вопросов. — Она даже не скрывает, что не собирается облегчать мне задачу. — Иногда нужно просто пошире раскрыть глаза, Фенек, потому что все лежит прямо у тебя перед носом.

Мне нравится, что она умная, и что даже в простой разговорной речи любит изредка вставлять забавные метафоры. Но сейчас все было бы гораздо проще, если бы не было недомолвок. Я ведь правда хочу узнать, что это за «А».

— Ты далеко живешь?

Она называет адрес, и это почти на другом конце города.

— Я бы подвез тебя, но у меня…

— Не нужно, Фенек, я сегодня запланировала кучу дел и много куда хочу сходить. Домой попаду только вечером.

Мне остается только тупо кивнуть, но внутренности сгрызает противное чувство собственной беспомощности. И, чего уж там, ненужности. Это я должен был водить ее по музеям, набережным, показать маленькие кафе, которые уже успел для себя открыть, и спрятать ее от снега под своим любимым английским зонтом. Хочу сказать, раз в запасе еще две недели, а мне осталось болеть всего ничего, она может просто подождать, но вспоминаю, что это вроде как я завишу от ребенка, а она — свободная молодая женщина, умная и милая, и ей незачем подстраиваться под мои сложности.

— Рад, что ты не скучаешь, — говорю я. — За две недели можно успеть посмотреть почти все.

— Я скучаю, — как-то немного с надрывом отвечает Эльфенка. — Я очень скучала эти недели без тебя. И мне плохо одной. Так… пусто внутри.

Ее рука взлетает вверх, чтобы снова спрятать рот, но Йори немного нервно дергает головой и сдерживается. Из полураскрытых губ вываливаются облачка густого пара, снежинки на волосах превращаются в венок Зимней феи. Никогда не понимал прелести в милых женщинах, не красивых, как секс-бомбы, а просто милых и очаровательных. Теперь понимаю. Хотя бы потому что конкретно эту маленькую выдумщицу хочется затолкать себе за спину и спрятать от жестокого мира, в котором ей наверняка некомфортно одной.

Да кто такой этот сраный А? Может, мажористый придурок, ждущий ее на ступеньках какого-то музея с пошлым букетом?

— Ты вообще слышишь, что я говорю? — немного злится Эльфенка, и до меня поздно доходит, что какую-то часть из этой мысленной херни я точно произнес вслух.

— Прости, у меня просто температура. — И вряд ли моя прогулка полуголым благоприятно на ней скажется, но это все ерунда. — Обещаю, что посмотрю твою книгу. Хоть я все еще жду продолжения приключений Писающего демона. Бесчеловечно оставлять парня подвешенным вниз головой над кипящим котлом.

— Я подкинула ему двух суккубов, — заговорщицким шепотом говорит Эльфенка, и мы обмениваемся понимающими ухмылками.

— Ну, он заслужил, — развиваю я. — Хотя могла бы и трех.

— Думаешь, он справится с тремя? Я бы не обольщалась.

— Ты принижаешь мужское достоинство моего любимого персонажа! — делано возмущаюсь я.

— А мне не хватает твоих комментариев под моими книгами, Фенек, — искренне улыбается она. — И твоих ехидных шуток. И твоего голоса. И фотографий цветущих камней.

Меня жестко сносит на этом крутом вираже. Как будто прямая безопасная дорога превратилась в горный серпантин, а я отпустил руки, закрыл глаза и до упора дал по газам.

— Я могу гулять с тобой по телефону, — говорю так быстро, как только могу. Иначе скажу столько пошлостей, что ее бедные щеки станут красными даже на двадцатиградусном морозе. — Подойдет компания?

— Мне другая и не нужна.

«Все, чувак с веником, если ты и существуешь, то хрен ты будешь сегодня наслаждаться ее обществом».

Достаю телефон, но Йори тут же хмурится. Точно, чуть не забыл, что у нее пунктик на безопасности за рулем.

— Наберу тебя, как только приеду, — обещаю я, и она расслабленно качает головой.

Накидывает капюшон простой крутки и немного смущенно проводит пальцами по неаккуратно торчащему в разные стороны искусственному меху. Забрасывает на плечо рюкзак, прижимает к груди объемный пакет. И в ответе на мой вопросительный взгляд поясняет:

— Книги для бабушки. Она любит читать только вот так, чтобы страницы шелестели.

— Я тоже. — Не хочу расставаться, нарочно цепляюсь за всякую ерунду, чтобы потянуть время. Эта, блин, ерунда даже в голове не укладывается: мы встретились, поболтали десять минут — и теперь я должен просто так отпустить свою выдумщицу. Ну полная же хрень.

— Я помню, что ты тоже.

Почему-то странно подмечать все детали: как она морщит нос, когда на кончик падают снежинки, как хмурится от смущения, как безрезультатно пытается контролировать ширину улыбки.

— Ты обещала мне книгу с твоим автографом и пламенной речью внутри, — напоминаю я.

— Теперь я точно смогу ее отдать. Пожалуйста, езжай домой, я волнуюсь, что ты на морозе полуголый.

А вот ничего подобного, маленькая ты обманщица, потому что, во-первых, я не полуголый, а во-вторых — я вижу, как ты на меня смотришь. Как смотрела там, в кафе. Как тебе нравится то, что ты видишь. И вдруг понимаю, что мне хочется вытащить на свет ее маленьких чертей, вскрыть упаковку Синего Чулка и показать, что на самом деле она чувственная маленькая женщина, пошлая и развратная.

В конце концов, не мне одному мучиться недотрахом. Хочу, чтобы думала обо мне каждую минуту, чтобы забила на свою богатую экскурсионную программу примерно на середине и сбежала домой. И была только моя, пусть пока снова только в телефоне.

Делаю смиренное лицо, вскидываю руки, мол, сдаюсь, маленькая, еду домой укладываться в кроватку и смотрю, как она неуверенно переступает с ноги на ногу, разглядывая мои руки, пока открываю дверцу машины. Эльфенка машет рукой на прощанье, даже успевает отойти на десяток шагов, и я окрикиваю ее по имени. Она оборачивается, вскидывает брови с самой милой вопросительной улыбкой…

— Хочу тебя абсолютно голую в постели: чтобы стояла на коленях, отклячив попу. Хочу жестко вылизать тебя под Tainted Love Мерелина Менсона. Хочу послушать, что выкрикивает моя выдумщица, когда кончает.

Улица довольно пустынная, но даже редкие прохожие оглядываются на мои слова. По фигу. Лицо Эльфенки в этот момент стоит того, чтобы повторить пошлятину еще хоть сто раз.

Йори густо краснеет, открывает и закрывает рот с проглоченным судорожным вздохом.

Ну же, маленькая, дай мне что-то еще.

— Люби меня, пока мы не узнали, что это опасно, и не закрасили доказательства[1]. Эта песня подойдет больше, моя Аномалия.

Черт. Я знал, что ее черти меня еще много раз приятно удивят, но чтобы вот так…

— Я сделаю с тобой то, что в оригинале, выдумщица.

Буквально, как в песне — трахну.

[1] Вольный перевод строчки из песни Marilyn Manson — Evidence. Оригинал: «Fuck me ‘til we know it’s unsafe and we’ll paint over the evidence»

Глава двадцать седьмая: Йори

У меня дрожат колени, и сердце выпрыгивает из груди, пока быстро иду по улице, кажется, вообще не разбирая дороги.

Совершенно невозможный мужчина.

Абсолютно без тормозов, без комплексов, раскрепощенный… красивый, сексуальный, с голосом, от которого я превращаюсь в героиню книги для взрослых, которую предает тело. И даже попытки переключить внимание не приносят успеха. Все мои мысли вьются вокруг трех предложений. Настолько откровенных и пошлых, что меня подкашивает собственная реакция.

Если бы не ветрянка…

Нет, Йори, ты бы сдержалась. Никто не занимается сексом на первом свидании.

Я, как чокнутая газель, буквально вприпрыжку несусь по ступеням вверх и с облегчением вдыхаю, оказываясь в плотном потоке посетителей стекольной выставки. Сейчас посмотрю пару экспонатов, успокоюсь — и все будет хорошо.

Но все это — не больше, чем самообман, потому что этот мужчина мерещится мне везде: в отражении стеклянных кубов, хранящих особо хрупкие скульптуры, среди витых ростовые экспозиций, напоминающих то ли корни дерева, то ли слившуюся в поцелуе парочку.

Я нашла своего мужчину.

Я очень мало о нем знаю, и мы бы никогда не взяли приз в конкурсе «Угадай привычки», но я сердцем чувствую, что это — мой мужчина. Даже если он разбрасывает носки и храпит.

И мне нужна вся сила воли, чтобы не написать все это прямо сейчас. Но раз уж телефон все равно в руке, я пишу:

ЙОРИ:Как дела у Совушки? Это она превратила тебя в пупырчатого монстра?

Пока жду ответ — кажется, Андрей еще не успел приехать домой — иду к выходу. Кого я обманываю, притворяясь, что все это мне интересно?

Спускаюсь по ступенькам, ввожу в поиск на карте слово «аптека» и выбираю ту, что ближе всего. Я вполне могла заразиться, и на всякий случай лучше купить все необходимое заранее. На ходу ищу статью о ветрянке и перечень лекарств, хоть все равно не планирую заниматься самолечением. Но быть во всеоружии не помешает.

Захожу в аптеку — и прямиком к кассе. Передо мной стоит только одна женщина, и ее цвет волос почему-то кажется смутно знакомым, как и голос, которым она говорит фармацевту:

— Мой муж такой капризный, когда температурит. А с ветрянкой вообще ну как мальчишка!

Она считает это забавным?

Где я слышала этот голос?

Делаю шаг в сторону, потому что женщина как раз забирает пакет с лекарствами, поворачивается — и утыкается в меня взглядом.

Ветрянка. Муж…

Ее Величество Королева.

Я инстинктивно тянусь ладонью к лицу, чтобы прикрыть хоть половину, но тут же быстро соображаю, что она не знает, как я выгляжу. Никто не знает, только Андрей, но вряд ли бы он стал ей показывать, как выглядит его «девушка по переписке». Да и я бы не знала, как выглядит «звезда» на небосклоне его прошлого, если бы не Наташино расследование.

— Что-то случилось? — Она смотрит на меня с высоты своего роста, поправляет пушистый мех на воротнике, а мне хочется сквозь землю провалиться за свою простую куртку и искусственные крашенные колючки. Даже если Королева понятия не имеет, с кем говорит.

Что она там сказала про мужа?

— Мой… — Я откашливаюсь и, мысленно помолившись всем собою же выдуманным богам фэнтези миров, продолжаю: — Мой мужчина тоже болеет ветрянкой. Наверное, эпидемия.

Она продолжает разглядывать меня с заметным раздражением, хоть я, убей бог, понятия не имею, что такого странного или непонятного сказала. Обычный обмен фраз людей, которые как минимум объединены одной проблемой. Кому еще пожаловаться на мужа с ветрянкой, как ни человеку, переживающему то же самое?

— Главное, не давай ему вылезти тебе на шею, — дает она совет и обходит меня по широкой дуге, как будто это я заразная и распространяю что-то посерьезнее ветрянки.

Я просто смотрю ей вслед, пытаясь переварить увиденное и как-то связать мужа, ветрянку и появление Лены. Возможно, я слишком сгущаю краски и пытаюсь увидеть то, чего нет, но как-то слишком много совпадений, чтобы речь шла о каком-то другом мужчине, который успел стать мужем этой звезды и заодно заболеть ветрянкой тогда же, когда ею болеет Андрей.

— Девушка? — Женщина за пластиковой перегородкой вопросительно ждет, когда я озвучу, за чем пришла.

На улицу выхожу только через несколько минут и не сразу понимаю, что забыла набросить капюшон. Просто достаю телефон в надежде увидеть сообщение от Андрея. И оно действительно есть.

АНДРЕЙ:Доехал, все хорошо. В душ, потом мазаться, потом в кровать. Жаль, что без тебя. Может быть, ты сделаешь какую-то профилактическую прививку? Не хочу, чтобы мучилась, как и я.

Я торопливо набираю, что только что видела его бывшую, но вовремя соображаю, что теоретически не должна бы знать, как та выглядит, а начинать разговор с того, что моя слишком любопытная подруга сунула нос в чужую личную жизнь, мягко говоря, не хочется.

АНДРЕЙ:Ветрянку принесла Сова)) А я, как и ты, в детстве не переболел

ЙОРИ: Не уверена насчет прививки, но все лекарства на случай, если и у меня появятся пупырышки, я купила.

АНДРЕЙ:Я больной извращенец, но даже с температурой тридцать восемь и пять у меня встает от мысли о том, как бы мне хотелось почесть твою ветрянку))

Я улыбаюсь и смущаюсь одновременно.

ЙОРИ:Понижаешь градус, невозможный мужчина, потому что полчаса назад ты говорил более развратные вещи.

Мне нравится, что статус «Андрей печатает…» появляется почти мгновенно. Это значит, что прямо сейчас Андрей там один. Точнее, он там со мной.

АНДРЕЙ:«Твои ангелы внутри тебя не справились, на свободу все желания…»[1] Прости, что не спел сам — я не в голосе)) Скажи, что ты разрешишь сделать это с тобой?

ЙОРИ:Развратить моих ангелов?

АНДРЕЙ:Отлизать тебе до дрожащих коленей

За всю жизнь у меня было только двое мужчин: с одним я лишилась невинности, и это был первым секс, который стал же последним, с другим я встречалась около года, и именно в его постели узнала, что оргазм, по крайней мере для меня, миф.

А потом появился Андрей.

И все вдруг стало очень сложно, непонятно, запутанно… и желанно.

ЙОРИ:Не скажу тебе, где я сейчас покраснела

АНДРЕЙ:Надеюсь, не только покраснела, маленькая выдумщица…)

АНДРЕЙ:Прости, Эльфенка, отлучусь

«Я даже догадываюсь к кому и по какому поводу!» — мысленно ору я, а в реальности накидываю капюшон до самых глаз и медленно иду до ближайшей станции метро. Хорошо, что я быстро научилась в нем ориентироваться, несмотря на свой провинциальный образ жизни.

[1] Строчка из песни «Любимец твоих дьяволов» Jah Khalib’а

Глава двадцать восьмая: Андрей

За что я люблю и очень уважаю свою мать, так это за ее умение вовремя отойти в сторону, даже если Лена ей никогда не нравилась. Буквально с первого дня знакомства. Так и сказала: «Ты снова выбрал не ту женщину».

Странно, но когда мать без лишних слов кивком зовет меня в прихожую, я знаю, кого там увижу. Просто знаю и все, хоть собственноручно усадил Королеву на поезд и в самых невежливых выражениях попросил больше не возвращаться в мою жизнь ни под каким предлогом. И уже тогда подсознательно знал, что она не станет меня слушаться, если в «светлую голову» взбредет новая причина, почему я не хочу ее в своей жизни.

— Я прочитала, что ты болен, и приехала сразу, как смогла, — «делает глазки» Лена, очень убедительно разыгрываю смирение.

Честно говоря, я выложил только одну фотографию в инстаграм — и то в первый день болезни. В жизни не стал бы фотографироваться вялым овощем в постели, но температура под сорок разжижила мне мозги. Я с тех пор даже не заглядывал на свою страницу, и все оповещения о комментариях просто смахивал не читая.

— Соня уснула пять минут назад, — говорит мать, нарочно игнорируя небольшой пакет в руках Лены, который она держит с видом принесших дары волхвов. — Постарайтесь не повышать голос.

Мать осторожно, но твердо, закрывает за собой дверь в гостиную, и Лена вздохом подчеркивает свое смирение и принятие такого отношения. Само собой, в ее реальности она ничего этого не заслуживает.

— На этот раз ты просто уйдешь сама, — говорю я, как только замечаю, что Королева расстегивает пуговицы. — И я не приглашаю тебя зайти. У меня тут лазарет, так что вали-ка ты на хер.

— Снова грубишь. — Она качает головой.

— Понятия не имею, как еще сказать, что ты стала назойливой мухой моей жизни.

— К твоему сведению, я ветрянкой переболела и знаю, как ухаживать за больным. Если перестанешь обижаться и разрешишь мне позаботиться о тебе и Сонечке, я с удовольствием это сделаю.

Честно говоря, ей удалось меня убедить. Но не в бескорыстном желании помочь и не в роли Марии Терезы. Прямо сейчас я убедился в том, что узнал новую грань человеческой настырности. Эту бы энергию — да в мирное русло.

— До свидания, Лена.

Я открываю дверь, беру королеву под локоть и вывожу за порог, до лифта. Хорошо, что она не начинает вырываться, потому что сил бороться с бабским упрямством — а я крайне редко использую это слово и то «точечно» к отдельным особям — у меня просто нет.

— Мне предложили здесь работу, Андрей, — бросает мне с вызовом, как будто я должен закричать «Аллилуйя!» на благую весть. — Хорошо оплачиваемую престижную работу.

— Поздравляю.

— Я хочу быть с тобой, и я сделаю все, что ты хочешь, чтобы я сделала. Раз тебе нужны доказательства.

— Мне нужно, чтобы ты ушла.

Честно, даже нет сил с ней воевать. В лифт затолкал — и ладно.

Хочу к своей Эльфенке. Пусть пока по телефону. Пусть пока просто смущать ее пошлыми признаниями и развратными желаниями. Потому что именно сейчас понимаю: мне очень не хватало ее эти недели. Не хватало наших переписок, не хватало ее забавного смущения, голоса и смеха сквозь ладонь. А теперь, когда я все это увидел в реальности и могу живо представить, даже не закрывая глаз…

АНДРЕЙ:Хочу посмотреть, как ты себя ласкаешь, выдумщица. До отвала башки хочу.

ЙОРИ:Звучит как предложение устроить еще один виртуальный секс.

И следом — полчище смущенных смайликов.

Господи, как же хочется прикоснуться к ее щекам, узнать, как у нее поднимается температура, когда она думает обо мне.

АНДРЕЙ:Звучит как «я тебя хочу — не могу!» ))

Я заваливаюсь на кровать, пальцами на ногах стаскиваю носки и разрешаю себе вольность чуть-чуть почесаться спиной о шершавое покрывало. Хорошо, что Сова не видит, а то был бы я хорош: запрещающий чесаться папочка, который изображает из себя упавшего на спину майского жука.

И вдруг с неприятной болью доходит, что даже в первые дни болезни, когда меня ломало, выкручивало и поджаривало изнутри, я чувствовал себя намного лучше, чем сейчас. Потому что в моей голове не торчало зеленоглазое чудо со смущенной улыбкой, с присыпанным снегом веснушчатым даже зимой носом. Даже протягиваю руку, чтобы сделать то, что не смог в реальности — смахнуть пару разлапистых снежинок и просто посмотреть, будет ли выдумщица морщиться или, может, чихнет.

Телефон издает характерный звук сообщения, и я смотрю на экран прямо на вытянутой руке.

ЙОРИ:Придется ждать вечера, мой невозможный мужчина

Делаю ей скриншот с экрана своего телефона, где на часах только половина пятого, и в пару к нему отправляю рыдающий смайлик. Ну и по хрену, что это выглядит забавно, я просто не задумываюсь о том, что меня могут неправильно понять, покрутить пальцем у виска или решить, что в тридцатник я не то, чтобы повзрослел. Взрослым и серьезным всегда был Антон, а я рос распиздяем, и даже в пятьдесят буду именно таким: немного больным на голову, циничным отмороженным засранцем. И чуть ли не впервые в жизни я чувствую себя комфортно, потому что девушка на том конце связи точно не будет крутить пальцем у виска.

ЙОРИ:У меня на часах та же цифра, Фенек, и мне тоже нелегко

И снова табун смущения вдогонку.

ЙОРИ:Мы можем кое о чем поговорить?

АНДРЕЙ:Со мной ты можешь говорить обо всем, Эльфенка.

Почему я пятой точкой чувствую, что разговор будет не самый приятный? Наверное, потому что никогда раньше она не делала таких прелюдий со вступлением и первым актом.

Йори набирает мой номер, и я слышу торопливые шаги по скрипучему снегу, и как тяжело она дышит в трубку, и голос дрожит явно не от холода.

— Не молчи, маленькая, или я не пойму, что случилось. Я в курсе, что классный парень и привожу тебя в трепет, но чтение мыслей не входит в список моих талантов. Хотя, если честно, я бы хотел заглянуть в твою голову после моих слов возле машины.

Это просто ирония, никакого самолюбования — Эльфенка поймет.

Но на этот раз она почему-то даже не улыбается в ответ. Не знаю как, но каким-то образом чувствую ее улыбку, даже не видя ее. Просто знаю, когда она улыбается, когда усмехается, а когда широко, до самых эльфийских ушей, растягивает губы.

— Что случилось? — Я подтягиваю подушку к спинке кровати, тяжело опираюсь на нее спиной, радуясь приятной прохладе и шершавости наволочки. Бля, а ведь я так и не узнал, что там за А. Вот сейчас она мне про него все и вывалит.

— Я столкнулась с твоей бывшей … женщиной, полчаса назад.

Эммм… Что значит «столкнулась»?

— Не помню, чтобы я вас знакомил, — тупо отвечаю первое, что приходит в голову.

— Мне очень жаль, — дрожащим голосом извиняется выдумщица. — Мне правда все это… противно. И очень стыдно перед тобой.

— Так, — вытягиваю ноги, «топлю» лопатки в подушке, заранее устраиваясь поудобнее. Чую, сейчас услышу много «интересного» и «приятного». — Давай ты не будешь плакать, не будешь извиняться раньше времени и для начала все расскажешь. Откуда ты знаешь Лену в лицо?

Глава двадцать девятая: Йори

Я нарочно не жду с разговором до дома. Прекрасно знаю себя: пока доберусь, успею передумать, надумать и додумать то, чего, возможно, нет и в помине. И язык снова свернется в одном месте, и я снова не вернусь туда, где уже однажды споткнулась: к проклятому многоточию, на которое просто нечего ответить.

Но я так устала молчать. Я знаю, что от звука лопаются барабанные перепонки, но и от тишины можно взорваться изнутри, без огня и осколков, но сразу наповал. Если смолчу снова — именно это со мной и произойдет. Потому что больше не могу жить с повисшим над головой вопросом: «Как?!» Потому что в моей реальности один и тот же мужчина не может быть одновременно заботливым и ласковым отцом, пошлым развратником и настолько циничным обманщиком.

И чем больше я затягиваю с вопросом, тем меньше сил остается на всплытие из болота, куда меня утаскивает гирей под названием «Бывшая: да или нет?» Прямо заголовок для эпатажного ток-шоу.

Но шаг сделан и, судя по голосу Андрея, откуда мигом выветривается вся игривость и приятная хрипотца, сейчас он не примет мое отступление.

Поэтому мысленно желаю себе удачи и начинаю издалека. Даже не особо слежу, куда несут ноги: благо, дорога ровная, и снег немного прекратился, а фонарей достаточно, чтобы не бояться случайных провожатых. То, что нужно, чтобы не чувствовать себя приговоренной у стены.

Я рассказываю о Наташе. О том, что она моя лучшая подруга и что занимает особое место в моей жизни. Рассказываю, как по-глупому рассказала ей о своем «мужчине из интернета», потому что меня распирало от счастья, от радости, от удовольствия, что, наконец, и в моей жизни случилось волшебство. Причем не хуже тех, что я описываю в своих книгах. Потом рассказываю, как Наташа из благих побуждений решила устроить блиц-проверку.

— Даже интересно, что нарыла твоя длинноносая подруга, — ехидничает Андрей, и я молча проглатываю заслуженную обиду.

— Она нашла… тебя.

— Да я понял. Дай угадаю: нарыла что-то такое, после чего ты замолчала? Решила, что я моральный урод и не стою твоего драгоценного внимания?

— Андрей, пожалуйста…

Я останавливаюсь в желтом круге снега и прижимаюсь лбом к фонарному столбу. Озноб пробирает направленной волной снизу-вверх, застревает в животе ножевым ранением, потому что только сейчас до меня вдруг доходит, что через несколько минут все может закончиться. Опять. И на этот раз навсегда. Что скажет человек, когда узнает, что чьи-то слишком бойкие подруги рылись в его мусорном ведре и мыли кости? Не уверена, что знаю, что бы ответила я. А у Андрея, хоть он и кажется милым, тяжелый характер. Это читается между строк даже без увеличительного стекла.

— Йори, ответь.

— Она нашла страницу твоей бывшей, нашла там твои фотографии с ней, твои комментарии под этими фотографиями. — Я говорю слишком быстро, потому что малейшая заминка намертво закроет мне рот. Это как бежать на износ: нельзя останавливаться, даже если в легких не остается кислорода, потому что сил подняться уже не будет. — Это все было очень похоже на… как будто…

Не могу, просто не могу и все.

Мимо проходит сердобольная старушка, останавливается узнать, все ли у меня хорошо, и, когда я говорю, что у меня просто рана в голове и пузырька зеленки не хватит, чтобы ее вылечить, в трубке раздается громкий хохот Андрея. Тот самый смех, от которого мое несчастное сердце превращается в Сатурн с кольцами из радуги.

— Я думал ты преувеличивала, когда говорила, что сумасшедшая, — посмеивается мой невозможный мужчина.

— Вот в этом точно не преувеличивала, — серьезно отвечаю я. — Больная на всю голову. Творческий человек, знаешь ли. С нами всегда очень непросто, потому что тараканы в наших головах не танцуют в «Мулен Руж», а отжигают на деревенской дискотеке.

Он снова смеется, кажется, от всей души.

И я потихоньку скрещиваю пальцы на свободной руке. Плохая идея, потому что пакет с книгами выскальзывает на землю, и я выражаю «восторг» словом из пяти букв. Что еще ждать от дочери бывшего военного?

— Ты ругаешься! — смеется Андрей. — Я знал!

— Как в морской бой выиграл, — понарошку ворчу я.

— Не только Писающий демон матерится, как сапожник!

— Когда человеку на ногу падает молоток, он не говорит: «Ах, какая досада». — Я присаживаюсь, прижимаю телефон к уху и собираю книги обратно в пакет.

— А в постели ты тоже ругаешься, маленькая плохая девчонка? Говоришь: «Трахни меня?» Или…

— Пожалуйста, Андрей… Я же посреди улицы стою, практически на коленях, и я теперь просто не встану.

— Да-да, выдумщица, на коленях тебе понравится. Я уже предвкушаю вид. Хочу такую фотографию сегодня. — Он вздыхает и снова становится серьезным. — Маленькая, пока ты не продолжила, я должен сказать тебе кое-что.

Я мгновенно напрягаюсь и все равно, хоть это жутко неудобно, скрещиваю пальцы.

— Я не знаю, что ты видела, не знаю — где и в каком виде, но в последний месяц, даже больше, в моей жизни существуешь только ты. Мое сердце занято только тобой, маленькая создательница писающих демонов, и никакой другой женщины у меня нет. Только моя любимая писательница, которой я изо всех сил горжусь.

Господи, он идеален.

Во всем.

— Я люблю тебя, Андрей.

Я. Сказала. Это вслух???

В моей жизни случалось говорить не подумав. Просто был какой-то оживленный разговор, просто было бурное обсуждение, и слова сами спрыгивали с языка. Обычно, ничего такого, за что приходилось бы краснеть и бледнеть, но пару раз случалась и непреднамеренная грубость, и укол.

Но то, что я ляпнула секунду назад, просто ни в какие ворота.

И пока на том конце связи висит долгая пауза, я пытаюсь придумать подходящую отговорку. Скажу, что просто пришлось к слову, что не имела ввиду ничего такого, что это была лишь благодарность за его понимание и за слова, которые заставили меня расслабиться.

— Да? — слышу разочарованный вздох. — Просто слова? Ничего не значит?

— Не говори, что я и это сказала вслух. — Вот теперь даже не пытаюсь спрятать злой стон. И едва успеваю сжать зубы на крайне неласковых словах на свою же голову. У меня определенно отказывают тормоза, когда рядом этот мужчина. Даже если это просто телефонный разговор. Все дело в голосе. Конечно! Это исключительно…

— Я рад, что тебе нравится мой голос, Эльфенка, — продолжает издеваться Андрей. — Но я был бы просто охуенно счастлив узнать, что кроме него тебя так же привлекают мои татуировки, мой злобный фенек и перспектива в обозримом будущем оказаться в моей постели. Меня просто радует твоя болтливость, женщина. Если ты и во время секса так же активно разговариваешь…

— А я не знаю, — честно признаюсь я и, наконец, поднимаюсь с колен, потому что вот-вот примерзну намертво.

— А вот с этого места поподробнее. — Его голос звучит искренне заинтересованным.

— Что непонятного? — Я все еще злюсь, но только на себя и на свою дурацкую сентиментальность, которую считала давно похороненной под путеводным камнем в тот день, когда Костя высмеял мои романтические мечты. А нет же: восторженная дурочка во мне цела и невредима, и уже вовсю напевает дурацкие любовные песенки. — У меня крайне тяжелые отношения с мужчинами, потому что их было… два.

Я слышала, что мужчины либо фанатично стремятся заполучить невинную девушку, либо остерегаются неопытных не_девственниц. То есть, я как раз вот то самое и есть: уже не невинная, но опыта кошки наплакали.

— Ну и замечательно, что только два, — спокойно и лениво растягивает слова Андрей. — А теперь марш домой, моя любительница простыть на ровном месте. Напиши мне сразу, как переступишь через порог. И передавай привет бабушке, выдумщица.

Но домой я попадаю только через час. Как всегда, снова путаюсь в ветках метро и начинаю чувствовать себя Тесеем в лабиринте минотавра, у которого отобрали путеводную нить. В итоге, когда выбираюсь из подземки, у меня уже висит сообщение от Андрея: волнуется, почему долго не отвечаю. Быстро надиктовываю ему, как героически я искала выход на свободу, и в ответ получаю десятисекундный звуковой файл громкого заразительного смеха.

Мой невозможный мужчина умеет рвать шаблон и покорять девушку не своими бицепсами и трицепсами — с которыми, кстати, полный порядок — а просто смехом, от которого у меня дрожат колени и скручивается живот.

Я торжественно вручаю книги бабушке и наспех рассказываю, почему у меня мокрые колени на джинсах.

— Ну-ка быстро парить ноги, — деловито говорит она и чуть не в спину подталкивает меня на кухню.

Стыдно, что пока я пытаюсь прийти в себя и отогреться, эта маленькая сухонькая женщина успевает приготовить и таз, и воду, и даже бросить туда что-то пахнущее травами.

— Сейчас горячего поешь, выпьешь таблетку — и под одеяло. — И тут же хмурится, когда открываю рот, чтобы сказать, что со мной и так все будет хорошо. — Не спорь с медиком.

Остается только миролюбиво поднять вверх руки и согласиться на все.

Холод начинает выходить из костей, и попадать по буквам очень сложно, поэтому я трачу минуту только на то, чтобы исправить опечатки в десятке слов: пришла, все хорошо, замерзла и хочу есть. И к сообщению прикрепляю свои ноги в желтом тазике.

АНДРЕЙ: Так, красавица моя, ты не вздумай заболеть.

ЙОРИ:Где я — а где болезни!

АНДРЕЙ:Насколько я помню — очень рядом.

АНДРЕЙ:Приходи ко мне завтра? Хоть в костюме химзащиты. Хочу, чтобы просто была рядом.

АНДРЕЙ:Да, я — эгоист

Я потихоньку смеюсь и в ответ на вопросительный взгляд бабушки говорю:

— Что делать, если очень нужно быть рядом с человеком, у которого ветрянка, а я ветрянкой не болела? Маска поможет?

— Противочумная? — шутит бабушка и тут же говорит: — Лучше противогаз.

— В противогазе я не очень хорошо выгляжу, — пошучиваю в ответ.

Но я ведь уже и так знаю, что скажу «да» своему Фенеку. Потому что десяти минут рядом, когда мы даже дотронуться друг до друга не могли, мне очень мало.

ЙОРИ: Приду. Когда? Что принести?

АНДРЕЙ:Только свою улыбку

АНДРЕЙ:И те полосатые гольфы!))

АНДРЕЙ:Около четырех вечера подойдет? Обратно вызову тебе такси

— А все-таки, что делать? — С тоской жую протянутый бабушкой бутерброд.

— Крестик в трусы положить, — подмигивает эта женщина старой закалки и командует: — Все, марш есть нормальную еду!

Кто еще за кем приехал присматривать.

Глава тридцатая: Йори

Само собой, я не собираюсь ехать к Андрею с пустыми руками. Но что привезти маленькой больной девочке? У меня ноль идей, потому что невозможно угадать, что понравится четырехлетнему ребенку, которого я видела только на фотографиях, и о которой знаю, что она — балованная папина принцесса. Андрей не скрывает, что действительно много ей разрешает.

Но кое-что я все-таки знаю. Например, что Соня любит сов и все, что с ними связано, поэтому заглядываю в небольшой магазин всякого хэнд-мейда и покупаю сшитую из лоскутов большую подушку в виде совы. Подумав, беру и ту, что была с ней в паре на витрине: желтая и коричневая, прямо совиная семья.

И в последний момент вспоминаю, что мои больные любят всякие суккуленты и выращивают их в специальных колбах, поэтому следующая остановка — цветочный магазин. Ухожу оттуда с огромным пакетом маленьких растений, двумя гранеными кубами, грунтом и декором. Интересно, если я предложу Андрею провести вечер, высаживая все это, он решит, что я совсем не женственная и посочувствует женщине с засохшим либидо?

Хорошо, что по дороге звонит папа — и моя нервозность немного уходит, когда мы обсуждаем бабушкино самочувствие. И между строк я слышу завуалированные попытки узнать, не буду ли я против задержаться еще на несколько недель? Даже приходится закусить губу, что сдержать улыбку.

— Па, все хорошо, мы с бабушкой ладим. Я останусь, сколько нужно.

Потому что хочу остаться, и не только из-за Андрея.

Мне нравится этот город, хоть он встречает меня то снегопадами, то сумасшедшими морозами, и любит путать в метро, и иногда шумит. Но он совершенно точно вдохновляет меня на творческие подвиги. И то маленькое кафе, в котором я, кажется, написала самые романтические главы своего «Волшебства».

Я поздно соображаю, что смеюсь в кулак, когда в домофоне звучит голос Андрея:

— Да?

— Я принесла суккуленты.

— Невыносимо непослушная женщина. Заходи.

Меня немного пугает и большой светлый холл подъезда, и какой-то совсем уж безразмерный лифт, напичканный зеркалами, из которых на меня смотрит перепуганная провинциалка с закрученными в прическу косами и минимум косметики на лице. Лучше прийти бледной молью, чем в снегопад — пандой.

Андрей открывает дверь за секунду до того, как я протягиваю руку к звонку. Хочу сказать «привет», но не успеваю, потому что он за руку втягивает меня внутрь и подталкивает к стене. Прижимает палец к губам, призывая молчать, и чуть отклоняется, чтобы рассмотреть мою простую медицинскую маску.

Он в такой же, и того же голубого цвета, и мы, как два дурака, посмеиваемся друг над другом.

— Там… бьющиеся вещи, — слабо говорю я, пытаясь хотя бы присесть, чтобы поставить пакеты на пол.

Андрей ловко забирает их и ставит на тумбочку рядом.

Поворачивается.

Черт.

Он встречает меня в простых домашних штанах, которые так низко болтаются на бедрах, что редкая дорожка темных волос убегает прямо к резинке боксеров с надписью «Diesel». Он более худощавый, чем казалось на фотографиях, или немного похудел из-за болезни. Но мне нравится то, что я вижу: и мускулистая грудь, и проработанный пресс, и впалый живот. Но больше всего мне нравятся руки. Жаль, что я не настолько безумна, чтобы попросить меня обнять прямо сейчас.

— Прости, мне не комфортно в футболке. — В карих глазах прыгают чертики.

— Ага, — бормочу я, как ненормальная, впитывая взглядом татуированные от шеи до запястий руки. — На тебе столько всего… интересного.

— Если заблудишься, готов провести экскурсию по моим татуировкам, Эльфенка. Любую, какую…

Он не успевает закончить, потому что сзади слышится торопливый топот детских ножек. Пара утыканных зеленкой рук обхватывает его ногу, и из-за надежной защиты папиного тыла на меня очень неласково смотрят большие карие глаза и нахмуренное личико с крупной родинкой над бровью.

Все-таки фотографии не могут передать их нереальнее сходство.

Почему-то, когда в своих фантазиях я представляла встречу с Андреем, у меня просто не возникало мысли о том, что мне придется покорять и его Сову. Потому что, хоть он честно писал, что дочка избалованная и капризная, казалось, что после двух сказок я могу рассчитывать на солидную фору.

Глядя на этот злобный взгляд, я остро ощущаю, что никакой форы нет и не будет, и что даже если я раскатаюсь в циновку — а я не собираюсь этого делать — меня все равно захотят сжить если не со свету, то точно из этих стен.

— Соня, это — Йори, — представляет меня Андрей. — Она — писательница, и написала те сказки, помнишь?

Ребенок продолжает смотреть на меня тяжелым взглядом, даже не моргает, только сильнее сводит брови к переносице. А мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не попятиться к двери. Даже стыдно, что причина моей паники — четырехлетняя девочка в зеленую крапинку.

— Йори, это — Софья и она — маленький монстр.

Девочка крепче обхватывает руками его ногу и не делает ничего, чтобы облегчить мне задачу.

— Привет, — нерешительно улыбаюсь я.

Ни намека на ответную улыбку.

— Нам не нужна мама, — заявляет Сова. Так твердо и по-взрослому, что у меня мурашки бегут по коже. — Мы сами по себе.

Андрей, помнится, сказал то же самое в один из первых дней нашего знакомства. Они сами по себе, им никто не нужен, потому что вдвоем привычнее, комфортнее и легче. Мне прекрасно знакомо это чувство, в некоторой степени я и сама такая: когда слишком долго живешь один, начинаешь любить тишину и уединение, привыкаешь к тому, что вещи лежат на тех же местах, где их оставил, и любое несоответствие кажется вторжение в личное пространство. Очень болезненным и неприятным.

— Хорошо, — я миролюбиво поднимаю руки вверх. Хорошо, что на мне маска, и она скрывает мою растерянность. Понятия не имею, как разговаривать с детьми, особенно враждебно настроенными, но чутью подсказывает, что, когда маленькая испуганная зверушка выставляет иголки, лучшее, что можно сделать — дать ей понять, что ты не опасен. — Я просто знакомая твоего папы.

Вижу на лице Андрея выражение: «Что за?..»

— Ты не будешь становиться моей мамой? — спрашивает Сова, чуть-чуть выдвигая корпус из безопасного отцовского тыла.

Меня немного болтает от этого несоответствия: все-таки я привыкла видеть Андрея, пусть и с ребенком, но этаким брутальным модным папочкой, а не домашним молодым мужчиной, порядочно исхудавшим за время болезни. Мужчиной, от которого очень зависит маленькая девочка.

— Нет, я просто принесла кактусы для твоего аквариума. — Показываю ей пакет — и девочка уверенно топает, чтобы забрать «подарок». Заодно косится и на второй, заметно больше, из которого торчит желтое в белый горох совиное ухо. — Это тоже тебе. Если понравится.

Сова берет оба пакета и топает в комнату, так ни разу мне и не улыбнувшись. Только когда дверь за ней закрывается, я выдыхаю. И делаю это слишком громко, потому что тут же спотыкаюсь об ироничный смешок Андрея. Над повязкой карие глаза кажутся двумя щелочками, в которых насмешки ровно столько же, сколько и удивления.

— То есть ты просто принесла кактусы? — Он скрещивает руки на груди и…

В общем, я просто опираюсь спиной на стену, потому что вид татуированных практически без просветов рук приводит меня в трепет, восторг и в состояние бесконтрольного возбуждения, которое подает сигналы в часть мозга, отвечающую за температуру моего тела. Фигурально, конечно же. Потому что прямо сейчас мой личный градус стремится к верхней планке, после которой остается только потребность поскорее стащить с себя всю одежду.

А в соседней комнате ребенок, Йори. И ветрянка не дремлет.

— Могу что-нибудь приготовить, — невнятно бормочу я, поздно понимая, что мое предложение будет звучать глупо, потому что я видела, что и как готовит Андрей, и большой вопрос, кто кому должен проводить мастер-классы. — Ну или помочь навести порядок в доме.

— Мы же не свиньи, Йо, — как будто обижается он, но успевает засмеяться до того, как у меня начинается паника.

Впервые за четыре года я в гостях у мужчины. Меня с легкостью вышибает из колеи даже вид его обуви на стойке. Что уж говорить о руках, пупке, «дьявольской дорожке» и резинке от трусов. И не очень похоже, чтобы этот мужчина собирался стесняться своего вида. Ему определенно нравится меня смущать.

Но он все-таки находит пять минут в своих попытках довести меня до кипения, чтобы помочь снять пальто и провести экскурсию по квартире. Удивительно, насколько везде порядок, как будто здесь и нет парочки больных. В гостиной мое внимание сразу привлекают книжные полки с кучей разноцветных корешков. Многие фамилии мне знакомы, многих авторов я сама очень люблю, многие — это суровое мужское чтиво про зону, сталкеров и выживальщиков в подземках с монстрами.

Я морщу нос, постукивая пальцем по черному глянцевому торцу с изображение страшной окровавленной пасти, и вздрагиваю, когда Андрей становится так близко, что укладывает голову мне на плечо. Хочется поддаться соблазну, чуть-чуть повернуться и потереться щекой о его колючки, но это именно то, что я мысленно называю «красная зона»: область, где не стоит надеяться на тормоза.

— Что такое, автор Писающего демона? Не любишь суровое мужское чтиво?

«Как только ты перестанешь сводить меня с ума своим запахом, я обязательно найду подходящий и, главное, умный и едкий ответ на твой вопрос», — мысленно стону я, а вслух говорю:

— Нет.

— У моего любимого автора закончились слова для своего преданного фаната? Заметь, выдумщица, я спать не могу — так переживаю о судьбе ушастого долбоёба. А ты все никак не напишешь продолжение.

Даже не извиняется, когда у него вырываются вот такие словечки: он — просто он. Сказал, как сказал, можете затыкать уши, если что-то не нравится.

Про себя считаю до трех и отхожу в сторону, делая вид, что заинтересовалась картиной на стене. Какой-то мужчина в фэнтези-антураже в хламиде чернокнижника и все такое.

— У меня мать гостила, присматривала за мной и Соней, — говорит Андрей. Пока я делаю вид, что увлечена разглядыванием кислотных рун на капюшоне злого волшебника. — И за порядком помогала присматривать. Хотя я точно не свинья. Честно. Даже когда больной. Слишком много времени уходит на уборку, проще не мусорить.

— Я видела кучу твоих фотографий из дома, я знаю.

— Слушай, женщина, хватит уже разговаривать со мной спиной. Мне, конечно, очень нравится твоя попка, и она прямо-таки вдохновляет на подвиги, но не заставляй думать, что у меня невыносимо страшная рожа.

Я поворачиваюсь — и рада, что между нами все же есть хотя бы кофейный столик, потому что мне хочется обнять этого мужчину так сильно, чтобы беспомощно заныли сухожилия и заболели локти.

— У тебя невыносимо красивая рожа, — говорю я.

Мы секунду смотрим друг на друга…

И просто хохочем.

Глава тридцать первая: Андрей

Возможно, я просто отвык приглашать женщин на свою территорию.

Возможно, я просто болею — и у меня плавятся мозги.

Возможна еще тысяча всяких вещей, но так или иначе факт остается фактом: у меня желание затащить Йори в койку сразу же, как только она переступает порог квартиры. Причем снимать с нее верхнюю одежду там же, одновременно целуя и пробуя на вкус губы, которые не большие и не пухлые, и не соблазнительной формы, а просто обычные губы обычной женщины. Но они — ее. И я не вижу их за маской.

Где, бля, взялась на мою голову эта ветрянка?

И чем больше выдумщица просачивается в мое холостяцкое жилище, тем сильнее моя потребность ею обладать. Как будто все инстинкты говорят, что пора слать на хер приличия, лабуду о первых свиданиях, периоде «примерки» и так далее, а просто дотронуться друг до друга: кожа к коже. И это вообще самое нормальное, что только может с нами быть.

Останавливает две вещи: наши попытки прикрыть срам фиговым листком — это я про медицинские маски. И откровенная враждебность Совы, которая, ожидаемо, не встретила Йори с распростертыми объятиями. Как и любую женщину, которая подходит ко мне на расстояние рукопожатия.

Хотя нет, это три вещи — есть еще кофейный столик, на который я прямо сейчас уверенно ставлю ногу и переступаю, как Гулливер через лилипутские горы.

Секунда — и я беру выдумщицу за шею. Не знаю почему, но мне хочется притронуться именно здесь: к тонкой белой коже, под которой натянуты мышцы и бешено скачет артерия. Она такая изящная, что я запросто обхватываю ее двумя ладонями, большими пальцами приподнимая подбородок на расстояние взгляда в упор. Малышка в очках: простые прямоугольники в толстой синей оправе, за которыми на моих глазах происходит невероятная химическая реакция: зрачок расплывается и «проглатывает» зелень взгляда, оставляя мне два темных магнита, к которым я тянусь, словно ненормальный.

— Это хорошо, что у меня невыносимо красивая рожа, — повторяю ее слова теперь абсолютно без смеха. Мне ни фига не смешно, я сейчас просто озверею от желания прикусить ее за что-нибудь, зажать зубами островок кожи и провести по нему языком.

— Лицо… — выдыхает Эльфенка. — Прости, пожалуйста.

Эта женщина слишком часто извиняется за какую-то ерунду.

— Если бы не эти дурацкие маски, маленькая, я бы засунул язык тебе в рот и попробовал, какая ты на вкус.

Она закрывает глаза, сглатывает — и я чувствую пальцами нервное дыхание, от которого вибрации идут до самой мошонки.

— Я вообще не шутил, когда сказал, что собираюсь…

Йори становится на цыпочки, цепляется пальцами мне в плечи, и я подрагиваю от того, как приятно царапаются ее коротко стриженные ногти. И дело вообще не в ветрянке.

Между нами почти не остается свободного пространства.

Между нами не остается даже сомнения.

Только одно на двоих остановленное время, когда Йори осторожно трется щекой о мою щеку.

Нет, дело точно не в отсутствии нормального секса.

Дело в ней.

— Еще пару раз так сделаешь, и я кончу, — усмехаюсь в ответ на ее кошачьи повадки, но тут же осознаю, что в моих руках уже не податливая малышка, а напряженный комок нервов.

Она смотрит куда-то мне за спину.

Пытается отойти — и Соня налетает на Йори, словно безумный тасманский дьявол из мультфильма «Луни Тьюнс».

Первую секунду я вообще не понимаю, что происходит, потому что впервые вижу свою Сову в таком приступе неудержимого гнева. Как будто она — злой дух, а Йори — проводящий обряд очищения экзорцист. Хорошо, что с кулаками не набросилась!

Но факт остается фактом: моя дочь настырно влезает между нами и в ее маленьких ручках откуда-то берется такая сила, что Соня запросто расталкивает меня и Йори в разные стороны, карабкается мне на руки и крепко обхватывает за шею. Чувствую, как Сова дрожит, и в памяти невольно всплывает день, когда безголовая сука-няня оставила ее без присмотра, и моя малышка свалилась с подоконника. Всю следующую неделю она провела вот так: вися на мне испуганной обезьянкой. И даже загипсованной рукой держалась намертво.

— Уходи! — мне в шею кричит Соня и трется мокрыми щеками.

Йори часто моргает, отходит на несколько шагов, но «тормозит» спиной о стену.

— Наверное… — бормочет выдумщица.

— Нет, — перебиваю ее. — Никаких «наверное».

— Вам нужно поговорить, — виновато улыбается она и все-таки идет к двери.

Упрямая женщина: даже когда я вполне доходчиво и однозначно озвучиваю свое решение, она предпочитает делать вид что ничего не слышит и все равно делает по-своему.

Честно говоря, я не в том моральном и физическом состоянии, чтобы играть в «кошки-мышки», и последнее, что мне сейчас нужно: с испуганным ребенком на руках гоняться за несносной ослицей. Поэтому я покрепче прижимаю Сову и в спину уходящей Йори четко, с паузами между словами, говорю:

— Если ты сейчас уйдешь, я буду считать, что ты слабачка, и точно не та женщина, которой нужен я, и которая нужна мне. Потому что моя женщина никогда не сбежит с поля боя и не втянет голову в плечи, спасовав перед испуганной четырехлетней девочкой.

Йори останавливается. Вздох выдают поднявшиеся и опавшие плечи.

— Я буду очень благодарен, если ты сделаешь нам чай, — предлагаю я.

В одном она точно права: нам с Соней нужно побыть наедине и поговорить.

И даже хорошо, что это случилось сейчас, потому что у отца-одиночки не то, чтобы много времени, чтобы водить девушку на свидания и в кино и бесконечно долго прятать ее от своего ребенка.

Йори ведет головой и за секунду исчезает из поля зрения.

— Пусть уходит! — Сова требовательно царапает меня за шею.

Я знаю, когда моя малышка просто капризничает, и знаю, когда она испугана. Сейчас нет ничего наигранного: она словно маленькое землетрясение в моих руках. Потихоньку иду в детскую, пяткой закрываю дверь и с удивлением рассматриваю лежащие на кровати подушки в виде сов, а на полу, на детском коврике, — мини-суккуленты, красивые граненые колбы под флорариумы, грунт в мешочках и всякий декор, не хуже того, который нам с Совой выдали на мастер-классе, с которого мы принесли два наших «аквариума». Не очень похоже, чтобы моей капризной Сове не понравились подарки. Да я и сам впечатлен.

— Знаешь, принцесса, если этих малышей не посадить, они пропадут.

Дурацкая попытка успокоить ребенка, но я не заканчивал курсы «Как стать Отцом года», у меня нет педагогического образования и материнского инстинкта. Есть только зудящий в памяти совет: когда ребенок напуган — его нужно отвлечь. Не знаю, откуда это во мне, но раз альтернативы все равно нет.

— Это она принесла, — упрямится Сова, но, громко шмыгая носом, поворачивает голову и смотрит на малышей-кактусов.

— Это просто маленькие испуганные растения, Сова, им холодно, а если мы посадим их вместе, им будет не страшно. Давай? Я сам не справлюсь: старенький я у тебя, совсем ничего не помню уже.

Соня чмокает меня в щеку, говорит, что я у нее самый лучший папа и вьюнком выбирается из моих рук.

Можно сказать, первый этап успокоения Тасманского дьяволенка успешно преодолен.

Я почему-то вспоминаю себя в детстве. Конечно, не таким маленьким, но в старшей группе детского сада точно. Помню, тогда я часто болел и часто надолго выпадал из детского коллектива, а когда возвращался — чувствовал себя изгоем. И вот тогда меня спасали конструкторы, которых было много и на которые не было горы желающих. Рутинное неторопливое занятие — то, что нужно.

Мы вскрываем оба пакета и под руководством Совы наполняем обе колбы одинаковым количество грунта. Потом решаем, как рассадим малышей, и через десять минут она уже даже не вспоминает о Йори: увлечена творчеством, хоть то и дело поглядывает в мою сторону, как будто боится, что я воспользуюсь ее невнимательностью и сбегу.

Она просто боится, что у кого-то другого будет то внимание, которое раньше принадлежало только ей. И отчасти это моя вина, потому что иногда я не был идеальным отцом и проводил время с Леной, но без Сони, зная, что ни той, ни другой компания друг друга не будет приятна. Думал, так лучше для всех.

— По-моему, получилось отлично, — отряхиваю руки и с удовольствием поглядываю на рукотворные флорариумы. Конечно, не работа профессионального дизайнера, зато таких точно ни у кого нет.

Соня ползком забирается под кровать, вынимает оттуда свое самое главное сокровище: коробку с маленькими фигурками из шоколадных яиц, находит там маленькую фею и ставит ее между покосившимися малышками-суккулентами. Я вскидываю большие пальцы, и дочка восторженно хлопает в ладоши.

Ну, теперь самое время.

— Сова, нам нужно поговорить. Очень серьезно. Как двум взрослым. Без капризов.

Глава тридцать вторая: Йори

У меня дрожат руки, когда я пытаюсь просто набрать воду в чайник.

Я догадывалась, что эта девочка не примет меня с распростертыми объятиями, как только увидела ее неприветливый взгляд. Но когда она яростно отталкивала меня от Андрея, мне стало по-настоящему страшно и неуютно. Не за себя, а за то, что стала невольной причиной слез и страха в глазах маленькой девочки. Почувствовала себя пойманным с поличным вором, который пришел забрать не столовое серебро и не фамильные драгоценности, и не пачки денег из серванта под полотенцами, а единственное, что по-настоящему ценно. И сделала это после обещания держаться подальше.

Мне двадцать восемь и у меня нет своих детей, и даже племянников, а дети подруг — это совсем не то, на чем бы я научилась навыкам общения с ребенком. Мне не должно быть стыдно, но я до упора поднимаю вентиль холодной воды, жду, пока она станет ледяной, опускаю туда ладони и прикладываю их к полыхающим щекам.

Чтобы как-то отвлечься, быстро нахожу чашки и все чайные принадлежности — у меня была пара видео от Андрея, которые он надиктовывал прямо на ходу, и я примерно представляю, где что лежит. К тому времени, как он возвращается на кухню, я как раз счесываю ножом тонкую пластинку с корня имбиря и кладу ее в обе чашки. Для Сони — только половинку ложки сахара. Так она любит — Андрей тоже все это говорил.

— Ты бы правда вот так ушла?

Я резко поворачиваюсь и чуть не роняю нож. Мой невозможный мужчина стоит, опираясь плечом на дверной косяк, скрестив руки на груди. На этот раз — в футболке, но она настолько узкая, что даже не знаю, стало ли безопаснее моему несчастному сердцу.

— Правда просто ушла в чертову дверь — и все?

— Я напугала твою дочь, — пытаюсь оправдаться я.

— Конечно, ты ее напугала, как напугала бы любая другая женщина, которая претендует на часть моего внимания. Но никакую другую женщину я в гости не затягивал. Только тебя. — Он немного щурится, и мне хочется подбежать и растирать складку между его бровями до тех пор, пока мой Фенек снова не превратится в веселого молодого мужчину. А ведь он предупреждал, что у него невыносимо сложный характер. — Ты тоже не хочешь связываться с мужчиной, обремененным прицепом?

На этот раз неприкрытая злая насмешка, и я непроизвольно сжимаю кулаки от негодования.

— Значит вот как ты обо мне думаешь? — в ответ парирую я.

Писательский мозг живо накладывает на наш словесный поединок звуковые эффекты: лязг срощенных клинков, шипение искр, вспышки молний над головами. Тьфу ты! Самой смешно.

— Ты определись, женщина: смеешься ты или злишься, — подначивает Андрей.

Я, спохватившись, натягиваю обратно маску, и мы идем друг к другу, чтобы мягко столкнуться в центре кухни. Беремся за руки, скрещиваем пальцы, толкаемся лбами.

Почему-то в голову лезет странное не литературное выражение: мне — тихо.

— Я не каждый день превращаюсь в Бабу-Ягу, — улыбаюсь в ответ на поцелуй сквозь повязку, который Андрей оставляет на кончике моего носа.

— В Бармалейку, — посмеивается он. — Спасибо за подарки, моя выдумщица. Совы охуенные. И, маленькая. — Андрей отодвигается, поправляет очки у меня на переносице и спрашивает: — Тебе ведь не нужно отпрашиваться у мамы с папой, чтобы остаться на ночь?

На ночь?

Я слишком выразительно сглатываю, потому что мой несносный Пустынный лис снова заливисто хохочет.

— Хочешь, чтобы я осталась на ночь?

Глупо переспрашивать, когда его предложение и так однозначное и понятное. Просто тяну время, чтобы попытаться представить возможные варианты развития событий. Мы поужинаем, посмотрим вместе фильм, потом он уложит Соню спать, пожелает сладких снов мне — и?..

— По-моему, ты слишком много думаешь о всякой ерунде, — говорит Андрей, отступая.

Это хорошо, что теперь между нами хотя бы полметра свободного пространства, и я могу нормально дышать. И дело совсем не в том, что ветрянка с большой долей вероятности уже сидит во мне и готовится к атаке. Просто я слишком буйно реагирую на этого мужчину, и это, очевидно, заметно даже слепому. А я слишком хорошо помню, как он любит повторять фразочки из своей любимой песни, которую называет «своим холостяцким гимном». Мужчины не любят женщин, которые показывают свою симпатию слишком явно. Мужчины любят быть охотниками, а я, кажется, та самая нерадивая газель, которая вместо того, чтобы бежать, идет прямо на стрелу.

«Ты навязываешься…»

Проклятое прошлое любит появляться не вовремя, как далекие родственники, которых не очень-то помнишь по именам.

— Ляжешь спать у меня, кровать я перестелил, белье свежее. А я на диване.

— Я и на диване могу.

— Знаю, что можешь, но будешь в кровати. — Он приспускает маску, берет из вазочки большое зеленое яблоко, откусывает и невпопад смеется, когда капля сока стекает по подбородку. — Будешь спать там, где я дрочил, думая о тебе. Утром поделишься впечатлениями.

Если бы эти вещи говорил какой-то другой мужчина, на которого бы я реагировала спокойнее, меня бы уже и след простыл. Но у меня точно «химия» и я чувствую, как волоски на руках становятся дыбом от откровенного признания, и хочется только одного: закрыть глаза и просить еще, и еще, и еще.

— Не кусай губы, выдумщица. — Андрей кивает на вазу с фруктами. — Укуси лучше яблоко, они сладкие. — Взгляд, который медленно скользит по мне от колен до шеи, заставляют вытянуться в струнку. — Раз другие сладости для меня пока под запретом…

— Ты злой и невыносимый мужчина, — выношу свой вердикт и, чтобы хоть немного снизить градус своего тела, расстегиваю и снимаю кофту, под которой у меня тонкий свитер. В ответ на смешок закатываю глаза и развожу руки, чтобы был виден принт: на голубом фоне — Пчелка Майя из мультфильма с ромашкой и ведерком меда. — Что? Да, это не секси-вещь, но я всегда беру с собой то, в чем мне уютно и спокойно, особенно, когда долго не буду дома. Творческий человек…

— … странное и необъяснимое существо, — за меня заканчивает Фенек, потому что эта фраза — мой личный паразит, и чего уж, я люблю оправдывать ею все свои завихрения и бзики. — Ты мое полосатое насекомое. И жужжишь прикольно!

Вместо ответа беру со стола чайную ложку и угрожающе заношу ее для удара.

— Спокойно, женщина, — Андрей выставляет ладони вперед, — я помню, что в гневе ты и мамонта ложкой нокаутируешь, но, прости уж, я правда сражен наповал твоим… полосатым задком.

— Ты договоришься, что я усажу его на что-то мягкое и буду смотреть, как Андрей Клейман поражает девушку своими кулинарными талантами.

— Я бы с радостью, честно, но тогда ты не сможешь это есть, потому что я — ходячая зараза.

— Ты такой самокритичный. — Щурюсь и медленно иду на него, выставив кончик ложки как опасное оружие.

— Я о ветрянке, если что.

— А я как раз совсем не о ней.

— Ты в курсе, что я немного сильнее тебя? — Все было бы проще, если бы он хотя бы сделал вид, что отступает, а не стоял на месте, теперь уже откровенно насмехаясь. — И что запросто уроню твою полосатую пятую точку точно не на что-то мягкое?

— Какой же ты пошляк! — как бы возмущаюсь я.

— Женщина, я имел в виду пол, а вот ты — та еще маленькая недотр… гм… недолюбленная извращенка.

— Я… — Запинаюсь и обессиленно капитулирую, вскинув руки. — Хорошо, все понятно: я зря паникую.

— Умница, — подмигивает Андрей. — А теперь перестань засматриваться на мои мягкие диванные подушки своей «плоской попой», — он делает пальцами «кавычки», — и удиви своего лиса парочкой кулинарных шедевров. А я пойду купать совенка.

Глава тридцать третья: Йори

Через пятнадцать минут я перестаю вспоминать, что это — чужая кухня и чужая посуда, и что ящики, из которых достаю все необходимое — тоже чужие. Сосредотачиваюсь на том, что чувствую себя в безопасности, несмотря на то, что через пару стенок прекрасно слышен восторженный визг маленького совенка, который вряд ли очень быстро сменит гнев на милость. И в идеале — мне нужно попытаться найти с ней общий язык, хоть пока у меня ноль идей, как это сделать, и нет желания лезть за рафинированными советами в специализированную литературу. Как раз тот случай, когда оправдана поговорка о все расставляющим по местам времени. Маленькой испуганной девочке меньше всего нужна тетка, лезущая к ней с белым флагом. Хорошо, что сов не выпотрошила — и то победа!

Когда они возвращаются из ванной, у меня уже все готово. Когда мужчина и сам любит возиться на кухне, у него не холодильник, а услада для глаз, потому что я нашла все, даже форель и экзотическую говядину. Правда, ограничилась обычным куском свинины, из которого на скорую руку приготовила суп с пшеном и мясо по-министерски, правда, в мультиварке. И даже успела поставить запеканку. Блин, как я все успела за сорок минут?!

Сова идет за Андреем шаг в шаг, только изредка высовывает один глаз, чтобы проверить — а вдруг я исчезла и можно выдохнуть? На ней пушистый детский комбинезон голубого цвета с мордой пингвина на капюшоне и домашние сапожки, в которых малышка немного косолапит. Андрей сменил домашние штаны на темно-синие от спортивного костюма и коричневую футболку с изображением индийского бога Ганеша.

Так, Йори, не смотри на его руки. Это совсем несложно, просто не смотри — и все. Смотри лучше на слона с глазами человека. Кстати, почему у него только половина бивня? Как плохо, что я не сильна в индийской мифологии.

— Золушка, где твоя Фея-крестная? — спрашивает Андрей, с неподдельным удивлением разглядывая накрытый стол.

Мне приятна похвала — и я довольно задираю нос. Правда, тут же наталкиваюсь на малышку, которая начинает хмурится, и отступаю за миг до того, как Андрей протягивает руку, чтобы притронуться к моим пальцам.

— Скажешь спасибо, когда попробуешь, — говорю я.

Соня взбирается на диванчик, скептически осматривает содержимое тарелок.

— Помнишь, о чем мы говорили? — спрашивает Андрей, и в его голосе легко различить характерные строгие нотки. Да уж, когда девочка станет постарше и за ней начнут ухлестывать одноклассники, этот папочка без всяких расшаркиваний будет спускать их с лестницы. — Точно помнишь?

Малышка медленно кивает и берется за ложку.

Было бы наивно считать, что мы ужинаем в непринужденной обстановке. Скорее, мы молчим и иногда обмениваемся мнениями, потому что по телевизору показывают какой-то смешной приключенческий фильм. Обстановка немного разряжается только к десерту, потому что запеканка удалась — и даже Соня не в силах есть ее с хмурым лицом. Скорее, слишком быстро заталкивает все в рот, изредка нарываясь на папины замечания.

— Когда я была маленькая, вкуснее всего было есть ленивые вареники руками, — вспоминаю вслух.

Не чтобы расположить ребенка — просто именно сейчас в памяти всплывают те дни, и мои вкусовые ощущения от того, что политые сливками маленькие кусочки вареного творога с курагой и черносливом приятнее всего было запихивать в рот именно пальцами. Мама ругалась, а отец ждал, пока она отвернется и делал так же. Была бы я очень рада, если бы вместо матери на нашей кухне хозяйничала другая женщина? Ответ очевиден.

— Твоя очередь идти в душ, — командует Андрей, когда я поднимаюсь из-за стола, чтобы собрать посуду. — Мы все уберем.

— Я… Ммм… Я не думала, что останусь на ночь и не…

— Можешь взять любую футболку из моего гардероба, — понимает он. — Кроме белой.

Конечно же, во мне просыпаются черти, которые теперь хотят именно эту футболку.

И я без труда нахожу ее — в аккуратной стопке во втором ящике: единственная белая среди черных, серых и синих. Беру и тут же сбегаю в ванну, где до сих пор пахнет детским персиковым шампунем. Не считая него, есть всего пара ярких баночек — и тоже с детскими принадлежностями. Все остальное скудное содержимое полок — мужские принадлежности. Ни намека на хотя бы одну женскую вещь. Душа радуется.

Так что приходится мысленно перекреститься и использовать Сонин гель для душа и ее же шампунь. А когда приходит очередь надевать футболку, становится ясно, почему Андрей просил ее не трогать: поперек груди большими красными буквами написано — «Тот еще самец».

Такую пошлятину наверняка подарили коллеги, потому что нормальный мужчина в здравом уме и крепкой памяти даже не протянет к этому руки.

Из ванной выхожу вся в фруктовом облаке, сама себе напоминая ассорти из фруктовых леденцов.

В квартире тихо и только из-за двери детской раздается негромкий голос. Крадусь на цыпочках, как воришка, прикладываю ухо: мой невозможный мужчина читает сказку. Ту самую, о Храбром Совенке, мою.

Осторожно иду на кухню, где меня ждет чашка с чаем и ломтиком лимона, и записка: «Не жди меня, ложись в постель, иначе я просто не смогу оставить тебя там одну. Возьми телефон».

Даже когда этот мужчина пишет обычные вещи, они все равно звучат во мне каким-то гимном сексуальному желанию. И он очень прав не только в отношение себя: вряд ли во мне еще остались силы держать дистанцию, если он еще хоть раз покажется передо мной со своими татуировками, колючками, хитрой улыбкой и моей любимой родинкой над бровью.

Так что, как послушная девочка, иду в комнату, прикрываю дверь и, не включая свет, забираюсь под одеяло. Это кровать определенно слишком большая, чтобы лежать в ней одной.

Минут двадцать честно пытаюсь уснуть: закрываю глаза, перекалываю подушки так, как люблю, даже укладываюсь вверх ногами, но ничего не получается. Глаза успели привыкнуть к темноте — и теперь я хорошо вижу все, что напоминает об Андрее: и вещи на письменном столе, и какие-то забавные фигурки на полке, и простой темно-синий квадрат парфюма. Потихоньку беру его и воровато делаю несколько «пшиков» на подушку. Возможно, это поможет, хоть я понятия не имею, как пахнет этот мужчина. Но… моему носу определенно приятен тягучий и по-восточному пряный запах кардамона и ветивера. И благородные смоляные аккорды кедра.

Закрываю глаза и, зарывшись лицом в подушку, плашмя падаю на кровать. Андрей прав, я — извращенка.

Мой телефон оживает через пять минут. Андрей не звонит и не присылает голосовое сообщение, он пишет, и это так… странно. Мы в одной квартире, разделенные одной единственной дверью, но мы снова пишем друг другу. Это необычно, но так знакомо, что я мгновенно расслабляюсь, поддаюсь приятному тягучему наслаждению тех дней, когда мы писали друг другу очень взрослые признания и делились бессрочными обещаниями о поцелуях и ласках.

АНДРЕЙ:Скажи, что ты лежишь в моей кровати абсолютно голая, маленькая.

ЙОРИ:Я лежу в ней в твоей белой футболке и жду осамцовливания

АНДРЕЙ:А я предупреждал, непослушная женщина! Надеюсь, до утра у тебя не отрастет член, но на всякий случай скажу, что трогать мои бритвенные принадлежности стоит лишь в том случае, если ты умеешь оперативно регенерировать оторванные конечности))

ЙОРИ:Кто знает, какими качествами наделит меня эта термоядерная вещица

ЙОРИ:Спасибо, что пригласил в гости. Мне было очень хорошо сегодня

АНДРЕЙ:А мы с Совой вкусно на халяву поели))

ЙОРИ:Какой же ты все-таки вредный!

АНДРЕЙ:Поверь, я еще крайне прилично и сдержанно себя веду, учитывая то, что в моей постели лежит женщина, от вида которой у меня мгновенно встает член и сжимаются яйца, и с которой мне хочется воплотить все ее и мои сексуальные фантазии, а я даже пальцем не могу до нее дотронуться.

Я перекатываюсь на живот, сжимаю коленями край одеяла, но это не помогает: ткань кажется слишком грубой, царапает чувствительную кожу внутренней части бедер. Раньше я мечтала о том, чтобы расстояние между нами исчезло. Теперь, когда между нами всего несколько метров, я чувствую себя птицей в клетке, и это намного тяжелее.

ЙОРИ:Ты правда так на меня реагируешь?

АНДРЕЙ:Ты правда до сих пор мне не веришь?

Пока я пытаюсь придумать достойное оправдание своему глупому вопросу, Андрей опережает меня присланной фотографией: в темноте комнаты есть только рассеянный косой луч света из окна, в котором хорошо виден черный кожаный диван, черная простыня на нем и мой мужчина голый до пояса. Точнее, чуть ниже пояса, потому что домашние штаны приспущены и в свободной руке Андрей сжимает у основания стоящий член.

АНДРЕЙ:Достаточное доказательство?

Я слышу реальные хлопки сгорающих предохранителей и прощальный визг отвалившей на всей скорости стыдливости. Не знаю, что именно задевает во мне этот мужчина, но дело совершенно точно не в «жанре» этих фотографий. Дело в нем самом. В том, то меня манит его открытость и пошлость, его отсутствие тормозов, его честность, когда говорит о том, чего хочется и что чувствует.

Меня завораживает абсолютно все.

И внезапно доходит: ну и что, что дверь? Я ведь могу просто… посмотреть на него? На живого, из плоти и крови, на возбужденного, напряженного от желания.

Мои мысли кружатся на сумасшедшей карусели и спрыгивают в безвестность, когда пишу ему:

ЙОРИ:Можно я посмотрю на тебя?

АНДРЕЙ:Думал, ты никогда этого не скажешь

Глава тридцать четвертая: Йори

Я выхожу из комнаты, лишь на минуту задержавшись у двери, чтобы посмотреть на свое отражение: волосы еще немного влажные и взъерошенные, и в целом я выгляжу, как крадущаяся из-под надзора строгой воспитательницы школьница, но в этом тоже есть своя пикантность. Босые ноги быстро перебирают по полу, хоть я стараюсь идти на цыпочках, все равно получается громко.

Делаю глубокий вдох, как перед опасным погружением — и захожу в узкую щелочку приоткрытой двери гостиной.

Андрей лежит на диване лицом ко мне: рука под головой на продолговатой подушке в черной наволочке, кажется расслабленным, но мышцы шеи натянуты, и грудная клетка слишком резко опускается после вздоха. Живот дрожит каждый раз, когда он медленно проводит по себе кулаком и прикасается к собственной коже.

Во мне нет ни капли стыда, ни намека на мысль, что мы делаем что-то неправильное, грязное или плохое. Пошлое — да, но такое приятное пошлое, что я не могу произнести ни слова, как будто забыла все звуки. Кроме того, который вырывает из моего горла, когда мой мужчина прикрывает глаза — и тень от ресниц резкими росчерками ложится на щеки.

Он ведь в самом деле любимец моих дьяволов, как в той песне, которую мы считаем «нашей». Потому что ангелы во мне давно превратились в мыльные пузыри и разлетелись, а из глубины души на свет пробилось совершенно невыносимое порочное желание вбирать в себя этого мужчину.

Хотя бы взглядом.

Я молча усаживаюсь в кресло — оно стоит немного в стороне, но как раз с достаточным обзором. Хочу подобрать под себя ноги, но низкий голос моего Андрея останавливает.

— Нет, выдумщица, ты смотришь — я смотрю. Только так.

Мурашки смущения прокатываются по коже покалыванием. Я переминаюсь с ноги на ногу, не зная, что делать дальше.

— Разденься и садись. — Это ни разу не просьба, это — приказ, на который я просто не могу сказать «нет».

Но все равно даю себе крохотную отсрочку, сперва снимая трусики: футболка очень мне велика, сильно ниже бедер, и я успеваю сделать все быстро, переступаю через лежащий на полу клочок белого хлопка. Андрей вопросительно приподнимает бровь, медленно, почти лениво, проводит ладонью по твердом члену, сжимает в крепкой хватке темную от напряжения голову — и отпускает, позволяя члену с хлопком опуститься на живот. Почему-то этот звук действует на меня как удар кнута на разгоряченную лошадь: не задумываясь, прихватываю края футболки двумя руками, стаскиваю ее через голову. Не глядя бросаю за спину, как бесполезную шелуху, из которой проклюнулась новая я.

Фенек приподнимается на локте, разглядывает меня жадным взглядом, и мне хочется приказать солнцу подарить мне хотя бы мгновение света, чтобы увидеть все оттенки его кофейный глаз, когда он смотрит на меня вот так. Как будто… ему в самом деле нравится то, что он видит.

— Садись и разведи ноги. Хочу видеть тебя всю, раз уж не могу прикоснуться.

Даже на вкус эти слова — чистая порнография, но я знаю, что не хочу останавливаться, потому что, в конечном итоге, не важно, как мы будем друг с другом сейчас. Важно лишь то, что мы — вдвоем, и мы — друг для друга. Кожа кресла приятно холодит ягодицы, когда я сажусь сперва на край, а потом, ерзая из стороны в сторону, проталкивая себя до самой спинки. Пробую ее спиной, трусь лопатками.

— Мне нравится, как ты вертишь попкой, — мрачно ухмыляется Андрей. — Такие… многообещающие движения.

Он как будто знает, что именно сейчас я нуждаюсь в каждом его слове, в каждом звуке, который срывается с хитрых губ. Нуждаюсь как в допинге, чтобы не останавливаться до самого финиша.

— Давай, малышка, разводи ноги.

Я прикусываю нижнюю губу и медленно расставляю колени, забывая, что во мне природой заложена необходимость дышать. Осторожно, но без остановок, пока не упираюсь в края кресла.

Совершенно выбилась из сил, позволяю рукам свободно свешиваться с кресла, потому что в груди уже закипело новое адское зелье под названием «Я-Хочу-Секса-С-Этим-Мужчиной». И черти только что перевернули ведьмин котел, пустив яд желания по венам.

— Так достаточно широко? — Не узнаю себя в низком шепоте. Кажется, страннее звука быть просто не может.

— Так просто идеально. — Андрей снова сжимает себя в кулаке, чуть сгибает ногу, которой прижимается к спинке дивана. — У меня язык болит, как хочу всю тебя вылизать сверху донизу. Узнать, какая ты на вкус, когда кончаешь, почувствовать, как течешь. Хочу видеть, как от удовольствия втягиваешь живот, как сожмешь мою голову дрожащими коленями.

Я прогибаюсь в спине так сильно, что даже странно, почему не трещит позвоночник.

Кожу словно поливают горячим маслом: больно и приятно одновременно.

Этот мужчина запросто может довести меня до края одними только словами.

— Покажи, что тебе нравится быть со мной, маленькая.

Я просто отпускаю себя. Пока он будет смотреть на меня вот так, я сделаю все, что угодно, воплощу любую его сексуальную фантазию, потому что рядом с ним не страшно и не тесно внутри собственных комплексов. Рядом мне хочется наслаждаться тем, что я — женщина.

Я притрагиваюсь к себе двумя пальцами: просто провожу по влаге сверху вниз, едва притрагиваясь, потому что слишком чувствительная для более смелых касаний. Наверное, взорвусь от парочки нажатий, как ядерная бомба от детонации красной кнопкой. И на всякий случай уже сейчас закусываю губы, чтобы не издавать слишком очевидно громких стонов.

Мой мужчина тут же откликается: проводит ладонью по члену до самого основания, царапает кожу большим пальцем и лениво сжимает мошонку в ладони. Почему-то штормлю только от этого: расслабленное и, в то же время, игривое касание, от которого взведенный член подрагивает. Моя грудь начинает приятно болеть, потому что соски твердеют и требуют поцелуев. И злость от невозможности получить их здесь и сейчас впрыскивает в вены озноб, от которого пальцы на ногах поджимаются, и судорога простреливает по сухожилиям.

— Не останавливайся, — напоминает Андрей. — Сегодня ты последний раз кончишь без моих рук, языка и члена.

— Приятное обещание, — нахожу силы для пары слов.

— Это угроза — и очень серьезная.

Он обхватывает себя ладонью, на этот раз двигая рукой жестким рваным ритмом, и мое сердце начинает качать кровь строго в такт этим движениям. Я как будто настроена на особенную музыку, из которой слышу только ударные, направленные прямо в центр моего удовольствия. И собственные пальцы поднимаются выше, до того места, где спрятан мой личный триггер удовольствия. Одно касание — и голова откидывается назад, безвольно и жалобно ноют ставшие стеклянными палочками вены. Несколько вибраций в рассинхрон — и меня разорвет изнутри.

— Я завидую твоим пальцам, — совсем низким шепотом признается Андрей.

— А я твоим.

— Хочешь меня в рот, маленькая извращенка?

Вместо ответа я просто прикусываю большой палец, туго обхватываю его губами и посасываю.

Никто и никогда не говорил мне, что это так приятно — ощущать на себя мужское желание, страсть и потребность настолько явную, что от нее хочется плакать и смеяться одновременно.

Никто и никогда не говорил мне, что только так и должно быть.

Только так — правильно. Для него, для меня, для нас.

— У моей любимой выдумщицы кончились слова?

— Демонстрации недостаточно? — подыгрываю я.

«Мои ангелы внутри меня не справились…»

— Нет. Говори, я хочу, чтобы ты отымела меня языком, хотя бы фигурально.

Он совершенно ненормальный.

Он — совершенство для меня.

— Конечно, мой невозможный мужчина, я хочу тебя в рот. — К черту, все к черту! — Хочу до безумия, потому что меня заводит мысль стоять перед тобой на коленях, чувствовать твои пальцы у меня в волосах, чувствовать твои подталкивающие движения.

Я надавливаю на клитор указательным пальцем, и первая судорога простреливает от лобка к пупку.

Андрей приподнимает бедра, несколько раз ударяется в кулак — и замирает, нервно сглатывая.

— Хочу знать свой предел, — шепчу я, совсем отрываясь от реальности. Влажный от моей собственной слюны палец скользит по острой вершине соска, и меня снова трясет от необходимости разрядиться. — Хочу узнать, какой ты, когда медленно трахаешь мой рот.

— Блядь…

Он срывается, как будто я назвала контрольное слово.

Просто рвано дышит, просто чуть сильнее сгибает ногу — и движения кулака становятся быстрее, сильнее, жестче. Я откликаюсь собственными бедрами и прикушенными до крови губами.

Мне слишком хорошо, чтобы трезво соображать, но я должна увидеть все, что он даст мне. Хотя бы для того, чтобы окончательно тронуться умом, перешагнуть рубеж собственного смущения и больше никогда не оглядываться.

Я жадно впитываю все: и прикрытый ресницами взгляд, и странную бледность на вершинах щек.

Быстрые движения члена между крепкими пальцами сменяются плавными, медленными, Андрей тихо, скупо, по-мужски стонет, сжимая головку пальцами до красноты и это самое прекрасное, что я видела в жизни: натянутые сухожилия пальцев, вздутые вены под тонкой кожей на запястьях.

Колено уходит немного в сторону — и мой мужчина жестко кончает на кулак тугими рваными струями.

Да пусть катится все к черту!

Я срываюсь с места, но понимаю это только когда взбираюсь к нему на колени.

— Йори, ты что… — Он не останавливает, только просит не делать глупостей.

— Я — все, — шепчу я, притрагиваясь губами к влажным следам на его пальцах.

— Слижи все, — просит, почти умоляет он.

И я, доводя себя пальцами до самого пика, жадно пробую вкус моего мужчины, слизывая языком все, что он дал мне сегодня.

Если я и извращенка — то только для него.

И сытый темный взгляд — лучшая награда моему безумию.

Мне нравится это приятное ощущение расслабления, как будто я пробежала изнурительный марафон, выбилась из сил, но все равно тянула до финиша без остановок. И, наконец, получив желанный приз, падаю на мягкие подушки с подогревом, идеально упругие и идеально мягкие.

Андрей приподнимает бедра, натягивает штаны и смазанным движением проводит по моей щеке, губам, немного проталкивая между ними сразу несколько пальцев. Мы знаем, что нарушили все правила и что с моим немощным иммунитетом я почти наверняка уже больна, но все равно с сожалением немного отодвигаемся друг от друга.

— Садись на противоположную сторону, — предлагает мой мужчина и протягивает одеяло, которое приготовил для себя, и свою же подушку.

Я удобно устраиваю подушку под головой, вытягиваюсь, и Андрей обхватывает пальцами мою ступню. Диван не то, чтобы маленький, — он гигантский и достаточно широкий, но все равно странно, как мы умудряемся с легкостью поместиться здесь вдвоем.

— Выходишь меня, если заболею? — Я очень стараюсь произнести все это без зевка, но стоит начать — и рот растягивается сам собой. Хорошо, что успеваю прикрыться ладонью. — Прости.

— А кто-то говорил, что выносливая, — подзадоривает Андрей, мягко разминая стопу теперь уже двумя ладонями. Прикосновения такие приятные, что беспощадно глушат мои попытки не проваливаться в сон прямо сейчас, а выждать хотя бы десять минут. — Маленькая обманщица. Хотя, по статистике, женщины вырубаются после секса даже чаще, чем мужчины, — безошибочно угадывает Фенек и невесомо проводит указательным пальцем по пятке, из-за чего я тут же дергаюсь. — Ага, кто-то боится щекотки?

Я знаю, что он достаточно безумен, чтобы устроить более глубокую проверку, тем более, моя нога и так в его руках, поэтому использую самый нечестный прием: корчу грустную физиономию и начинаю наигранно хныкать. Андрей качает головой и предупреждает, что сейчас был последний раз, когда он купился на откровенную манипуляцию.

Мне так хорошо и спокойной, как не было никогда. И даже кажется, что утром в моей светлой голове обязательно родится идея для новой книги. Наверняка самой романтичной из всех, что я писала.

Глава тридцать пятая: Андрей

Наверное, для кого-то перерыв в отношениях больше месяца — это очень мало, чтобы говорить: «Я отвык спать с женщиной». Но так уж сложилось в моей жизни, что я редко был совсем один. Как только я выставлял за порог одну женщину, по ту сторону двери уже стояла другая. Я не из тех, кто считает, что перерывы в отношениях идут на пользу и необходимы для переосмысления. Я из тех, кто просто не любит быть один и слишком зависим от качественного секса, чтобы долго довольствовать его суррогатом и дрочить, будто мне шестнадцать.

Появление Совы во многом повлияло на эти привычки: я уже не мог водить женщин домой и не мог оставаться у них на ночь, а чтобы просто снять девушку на вечер, приходилось договариваться с няньками и матерью. Потом был непродолжительный роман с одной моделью, которая не любила разговаривать, но была «зажигалкой» в постели, и нас обоих устраивали интимные встречи пару раз в неделю на ее территории. Правда, как оказалось чуть позже, она точно так же встречалась еще с парой мужиков. В общем, на этом все и кончилось. Потом появилась Лена, и именно с ней я вдруг понял, что мне надоела тупая неопределенность и временные замены. Так мы стали парой — и все снова вошло в свое русло.

Но именно Лена начисто отбила у меня желание снова всерьез связываться с женщинами.

И так уж получилось, что именно после нее, когда я повесил над своей жизнью плакат: «Холостяк», на горизонте появилась выдумщица, чью пятку я всю ночь держал в ладони, думая о том, что будет с нами дальше. Только под утро, когда зуд стал просто невыносимым, и я нехотя выпустил теплую ступню из пальцев, до меня вдруг дошло, что это довольно мило и совершенно необычно: спать с девушкой «валетом» и просто держать ее за ногу после того, как мы устроили друг для друга «шоу для взрослых». А уж «мило» точно нечастый гость в моем лексиконе.

Стоя под душем, намыливаясь до красных полос на теле, я снова и снова прокручиваю весь прошедший вечер, пытаюсь найти его аналоги в своих многочисленных прошлых отношениях — и ничего не получается. Есть похожее по «сервировке», но нет похожего по эмоциональному градусу. Позавчера мы вообще впервые увиделись, да и то на десять минут, а вчера провели вместе целый вечер, и это была самая естественная вещь, какая только могла между нами случиться. Как и та, что была после ужина.

Как все же не вовремя эта болезнь: Йори скоро уедет, а у нас даже не будет времени нормально погулять. А если сегодняшние игры еще и заразят ее ветрянкой…

Я выхожу из душа, заглядываю к Соне в комнату: она крепко спит, но на часах уже около шести, значит, самое позднее через час она точно проснется. И лучше, если в это время Йори не будет лежать голой на диване.

Мне очень не хочется ее будить: в жизни не видел, чтобы женщина спала, как какое-то маленькое экзотическое животное. Свернулась клубком, странно и накрепко переплелась с одеялом, светлые кудряшки разбросаны по подушке. Присаживаюсь рядом на корточки, убираю с лица пару прядей, но они тут же соскальзывают обратно на нос — и Йори, совсем как кошка, смешно морщится. Даже не скажешь, что ночью она была раскованной малышкой, готовой с удовольствием воплотить все мои сексуальные фантазии.

— Маленькая, — осторожно трясу ее за плечо, — тебе лучше перейти в постель.

Она почти сразу открывает глаза, но несколько секунд осматривается по сторонам, лишь в конце фиксируя взгляд на моем лице, как будто пытается понять, реальность я или продолжение сна. Возится и пыхтит, не сразу освобождая руку из хитросплетений покрывала, протягивает ладонь, чтобы притронуться к моей руке. Так осторожно, только кончиками пальцев.

Есть что-то особенное в том, чтобы увидеть женщину утром после секса. Потому что, даже если кто-то скажет, что это — не так, за пару часов сна на проходит долгий путь трансформации, чтобы в итоге стать совсем другим человеком.

Бля, откуда в моей голове эта хрень?

— Доброе утро, — шепчет еле слышно и потихоньку, опираясь на мою руку, садится. — Я даже не помню, как уснула.

— И как храпела на весь дом тоже не помнишь? — поддергиваю я. Это сильнее меня: мне слишком нравится цвет смущения на этих круглых щеках. Забавно, что при всей ее худобе — теперь я видел достаточно, чтобы это понять — у выдумщицы все равно немного по-детски высокие щеки и короткие пухлые пальцы.

— Я не храплю.

— Ты часто спишь с мужчинами, которые утром могут это подтвердить?

Конечно, это чистой воды провокация, но мне нравится результат: сведенные к переносице брови, плохо спрятанная паника. То есть раздвигать передо мной свой ножки она не стеснялась, но стоило узнать, что храпит — готова прямо в одеяле бежать за тридевять земель.

— Прости, пожалуйста, — путаясь в буквах, просит выдумщица, очень смешно пробираясь вдоль по дивану. — Я никогда даже не думала…

— Йори, я пошутил. Ты просто сопишь, но это вполне милые звуки.

Она секунду смотрит на меня так, словно я признался в своей скрытой вампирской сущности, и следующий очень однозначный взгляд в сторону подушки намекает, что у нее на уме. К счастью, за дверь детской слышится какая-то возня — и моей рассерженной фурии приходится быстро отступить в сторону спальни. Взгляд на прощанье не сулит ничего хорошего, но с этим я как-нибудь справлюсь.

Через десять минут, когда оказывается, что тревога была ложной — и Соня еще спит, Йори выходит полностью одетая и причесанная, и я на всякий случай машу перед ней собственной белой футболкой, которую как раз поднял с пола.

— Будет лучше, если я уеду до того, как проснется Соня.

Честно говоря, мне и самому приходила в голову та же идея, потому что для одного раза у дочки и так слишком много впечатлений от присутствия посторонней женщины, но отпускать выдумщицу не хочется.

— Я вызову тебе такси.

Которое, как по закону подлости, приезжает буквально через пару минут.

— Начинай мне писать сразу же, как выйдешь за дверь, — пытаюсь изображать строгость, а в ответ получаю сунутый чуть ли не под самый нос темный экран телефона.

— Разрядился за ночь. Слушала радио, когда один невозможный мужчина начал писать всякие приятные пошлости, и так спешила к нему, что забыла выключить.

— Повтори все это еще раз и помедленнее, — жмурюсь я.

— Пока, Вредный фенек.

Она берет меня за руку, скрещивает наши пальцы и трется щекой о татуировку лиса. Хорошо, что сразу после этого сбегает, потому что я близок к тому, чтобы оставить ее еще на одну ночь.

Через час, когда звонит телефон, я уверен, что это выдумщица и уже катаю на языке какую-то колкость, после которой обязательно скажу, что мне было хорошо с ней, и нам обязательно нужно повторить. Но это незнакомый номер, хоть чутье подсказывает, чей голос я услышу.

— Андрей? Нам нужно поговорить. Это очень важно! — Она бы еще заплакала.

— Говори, раз уж я ответил. — Иногда женщине нужно дать желаемое, иначе она возьмет это силой.

— Не по телефону. Можно… я приеду?

«Можно, я приеду?» — мысленно повторяю ее слова и зачем-то отмечаю, что, даже спустя столько лет, она снова говорит то же самое и той же интонацией. Как будто за мои деньги она купила не билет в обеспеченную жизнь, а заморозку во времени на четыре года.

Пытаюсь вспомнить черты ее лица — и ничего. Абсолютно. Вместо девушки, которую я когда-то любил до такой степени, что готов был разменять на нее одну всех женщина мира и даже жениться, теперь просто белёсое пятно, размытая бледная тень. Наверное, это защитная реакция моей памяти: читал когда-то о такой херне. Мол, то, что доставляет нам дискомфорт и душевные травмы, мы просто забываем. Не сказал бы, что я так уж страдал, но, вероятно, моим предохранителям виднее, где предел возможного.

— Андрей?

— Я вот думаю: что такого важного могло случиться, что за четыре года ты вдруг решила подать голос? — Я намеренно и жестоко груб. Хочется так выразительно послать ее матом, чтобы у ее телефона к чертовой матери сгорели динамики. — У тебя кончились деньги?

Слышу вздох и не даю себя обмануть его наигранной искренностью.

— Я знаю, что ты переехал в Петербург, — ее следующая реплика.

— Мы случайно столкнулись на улице, и я не ослеп от количества висящих на тебе бриллиантов? Да быть того не может.

На самом деле, первое время после рождения Сони Яна постоянно так или иначе возвращалась в мою жизнь: то фотографиями в журналах, то с экрана телевизора. Обычная моделька сделала успешную карьеру и каким-то образом выбилась в «верхи», где, как я слышал, чуть не зацепила видного политика. Интересно, что не сложилось? Пресса врет и мужик совсем не так богат?

— Я здесь живу уже два года, — спокойно отвечает Яна. Нужно отдать ей должное: из голоса исчезла назойливая истеричность, и мне придется постараться, чтобы вышибить ее из седла. А вот ей, похоже, чуть не получилось меня расшатать. — Слушаю все твои эфиры. — Пауза, еще один вздох. — И слежу за твоей страницей в инстаграм.

Я непроизвольно сжимаю телефон сильнее.

— Где ты взяла мой номер? — Не хочу говорить о том, что именно она ищет у меня на странице. Вернее, кого.

— Это не имеет значения. Андрей, пожалуйста, это действительно очень важно. И я бы не хотела… предпринимать какие-то шаги, не поговорив сначала с тобой.

— Это, блядь, угроза?

— Я согласна в любое время и в любом месте, когда ты скажешь. — Странно, что она не лезет в бутылку. Как будто… повзрослела. Сколько ей сейчас? Двадцать пять, кажется. — Я знаю, что ты… вы болеете, и если хочешь, могу приехать в любое время.

Хочу спросить, откуда она знает, но вспоминаю, что выложил ту дурацкую фотографию и теперь о моей ветрянке в курсе, кажется, все.

— Нет, не хочу. — Во рту противно от мысли, что она переступит порог нашего с Совой дома. С другой стороны, вряд ли бы Яна свалилась снегом на голову, если бы для этого не было веской причины. Мне любопытно, что это за причина. — Послезавтра в четыре, в «Сопрано».

— Я не опоздаю, — обещает Яна и первой кладет трубку.

Глава тридцать шестая: Андрей

Наверное, даже если бы мне было на кого оставить Соню, я бы все равно взял ее с собой. Она поправилась, пятна от зеленки сошли на нет, и мы раз готовы выйти «в люди». Я сказал, что у меня встреча по работе, не став вдаваться в подробности. Соня тут же стребовала час в игровой комнате, куда я ее сразу и отправил.

Вхожу в небольшой уютный зал, бегло провожу взглядом по лицам людей. И хоть мы опоздали минут на двадцать, Яны все равно нет. Во всяком случае, я не замечаю ее сразу, зато обращаю внимание, что кто-то поднял руку и привлекает внимание. Девушка за столом окна: темное «каре» чуть прикрывает уши, уложено так, что сильно смахивает на парик, к которым она всегда имела стойкую неприязнь. И в феврале, в помещении — солнцезащитные очки на половину лица, как у черепахи из мультфильма про Буратино.

Яна?

Забавно, что лицо ее я не помню, но, глядя на эту женщину, готов поспорить, что «Яны» в ней не больше, чем в любой другой женщине в зале. Подхожу, чтобы убедиться, что это действительно она. Женщина снимает очки и смотрит на меня знакомыми голубыми глазами. У нее даже взгляд изменился: раньше я упорно делал вид, что там нет печатающего ценники сканера, теперь только нервозность уставшей и затравленной женщины.

— Привет, Андрей. — Яна немного отклоняется, заглядывает мне за спину.

— Соня в игровой. — Без труда догадываюсь, кого она там ищет.

— Соня?

Яна еще несколько раз повторяет ее имя, как будто рассчитывает на какой-то магический эффект, а я тем временем усаживаюсь за стол и подзываю официанта, чтобы заказать кофе. За последние дни я так толком и не смог выспаться. Еще и у Йори приболела бабушка, и мы снова перебрались во вселенную телефонных разговоров и переписки.

— Красивое имя, — улыбается Яна, явно выискивая реакцию на моем лице. — Я бы лучше не придумала.

— Что за важный разговор? — игнорирую сунутый под нос белый флаг.

— Может быть, сначала просто поговорим? Мы не виделись четыре года.

— Я не скучал, у меня все хорошо, я абсолютно счастлив. И у тебя, я так понимаю, тоже все в порядке. — Киваю на обручальное кольцо с россыпью бриллиантов по всему ободку.

Чтобы понять, что это не стекляшки и не подделка, не нужно быть ювелиром — достаточно просто хорошо знать женщину, на чей палец одета эта «безделушка». Яна всегда была категоричной, говорила, что будет носить либо настоящие камни, либо обойдется совсем без украшений. Теперь ее мечта исполнилась, потому что такая же дорогая хрень болтается у нее на шее и в ушах.

Она прослеживает мой взгляд и зачем-то прикрывает свою «добычу» ладонью. Видимо, так волнуется, что не помнит о часах «Омега» на второй руке. У меня у самого почти такие же, и я знаю, сколько они стоят.

— Я вышла замуж в прошлом году.

— Меня это вообще не интересует. Если ждала поздравления и большую коробку с бантом, то сорян, — развожу руками, — она выпала из багажника.

— Андрей, пожалуйста, ты же можешь не язвить.

— Могу, но не понимаю, ради чего должен себя сдерживать.

Она с облегчением встречает появление официанта, который приносит кофе и зачем-то кивает, когда я высыпаю в чашку только один стик сахара, вместо двух. Всегда так пил и не понимаю людей, которые могут пить кофе без капли сладости. У меня такой просто становится поперек горла.

— Я вышла замуж в прошлом году, — наконец, переходит к сути Яна. — Мой муж — очень влиятельный человек с большими связями. Но в этом году он… неожиданно… — Слова даются ей с трудом. Я нахожу в себе силы не перебивать едкими замечаниями. В конце концов, положа руку на сердце, прямо сейчас мне совершенно плевать на прошлое. Наверное, это и называется взросление. — Он собирается в политику.

— Поздравляю еще раз.

— Александр Черкесов, — озвучивает имя своего благоверного — и мне остается только присвистнуть.

Вынужден признать, она времени зря не теряла и действительно поймала крупную рыбу. Вероятно, целого мегалодона.

— Я до сих пор не понимаю, Яна.

— Мой муж… Я не сказала ему о том, что у меня был ребенок. — Она роняет на стол очки и прикрывает рот ладонью. — Что у меня есть дочь.

— А у тебя есть дочь?

— Андрей, прошу тебя!

— Если ты пытаешься сказать, что моя Соня — твоя дочь, то лучше даже не произноси этого вслух. — Но в целом я начинаю кое-что понимать. — Как только Черкесову зачесалось в одном месте стать политиком, его тут же начали прочесывать, чтобы удалить темные пятна до того, как в его грязное белье сунут носы конкуренты.

— Да. Ты прав. Александр знает, что у меня есть ребенок.

— Ну, раз мы с тобой разговариваем, и ты до сих пор с кольцом, значит, корабль семейной жизни пережил очередной шторм.

Яна закрывает глаза, медленно выдыхает и деревянным голосом произносит:

— Александр считает, что ребенок должен быть со мной, потому что я — его мать. Потому что так… правильно.

«Правильно для правильного политика, у которого не может быть жены-кукушки», — мысленно отвечаю я.

Этот бред без смеха даже слушать невозможно.

— Пусть твой благоверный считает, что угодно — мне срать.

Поднимаюсь, чтобы просто свалить подальше от этого зловонного пафосного бреда, но голос Яны, неожиданно громкий и злой, останавливает меня на полпути.

— Я пришла предложить компромисс, Андрей. Или ты проиграешь суд, потому что у меня была послеродовая депрессия, которой ты воспользовался. Поверь, за четыре года я увидела достаточно, чтобы понимать: иногда все решают только деньги. У Александра их достаточно, чтобы превратить тебя в отца-садиста, а меня — в страдающую от разлуки с ребенком мать.

Иногда случаются вещи, к которым невозможно приготовиться, как бы ни старался. Например, невозможно заранее подготовить руку к перелому, или к тому, что в один не прекрасный день ты придешь на работу и узнаешь, что работы больше нет. Или, еще лучше: невозможно приготовить голову к тому, что, спустя четыре года, вдруг появится нерадивая мамаша и потребует назад ребенка, которого однажды продала даже не взглянув.

Я всегда считал себя сильным и почти несгибаемым мужиком. Думал, что после того случая в моей жизни просто не может быть еще одного пиздеца, с которым я бы не справился с улыбкой на лице.

Оказалось, может.

И хоть я изо всех сил пытаюсь не подать виду, что меня задели слова мелкой твари, на ее лице слишком выразительно читается что-то похожее на ликование.

— Ты мне угрожаешь? Серьезно?

— Я привлекла твое внимание, для начала. Пожалуйста, давай поговорим. Ты услышал угрозу. Но не услышал предложение о компромиссе.

Вынужден признать, что в этот раз придется перешагнуть через себя, затолкать в жопу злость и вернуться за стол. И делать вид, что запах ее — наверняка очень дорогих духов — не вызывает желание выразительно закрыть нос рукавом. Что случилось с моей жизнь? Откуда взялась эта бесконечная черная полоса?

— Не говори, что ты вдруг решила стать матерью.

— Мне двадцать пять, моему мужу тридцать семь, детей у него нет и не будет, потому что он абсолютно бесплоден. А я, так уж получилось, тоже не смогу стать матерью.

Язык чешется сказать, что это — просто естественный отбор, чтобы такие женщины больше не размножались, но на этот раз я полностью держу себя в руках и контролирую каждое слово. Больше — ни единой эмоции в ответ, хрен она меня достанет даже если скажет, что прямо сейчас протянет свои поганые руки к моему ребенку.

— Александр считает, что…

— Меня не интересует, что считает твой муж, ты сказала достаточно, чтобы я понял, насколько он неадекватен.

Яна вздыхает, откидывается на спинку стула и окидывает меня взглядом ростовщика. Что такое, я стал слишком «простым парнем»?

— Думаю, как цивилизованные люди, мы можем решить вопрос спокойно и так, чтобы он устраивал всех. И мне меньше всего хочется устраивать шумиху вокруг дочери, потому что суды — это всегда тяжело, противно и грязно.

Она даже не пытается сделать вид, что нарочно называет Сову «дочерью».

— Я все-таки ее мать, и любая экспертиза это докажет.

— Какой внезапный приступ любви. Я тронут. Это все? Прости, боюсь больше глупостей я просто не выдержу.

— Александр не будет ничего предпринимать, если будет знать, что для всех у нас с тобой просто общий ребенок и совместная опека. Знаешь, это так… по-западному. Мы просто были молодыми, наделали ошибок, но нам хватило ума не втягивать ребенка во взрослые дрязги. Я хочу принимать участие в жизни дочери. Пятьдесят на пятьдесят. — Яна передергивает плечами и добавляет: — Конечно, не сразу, потому что Софья должна будет ко мне привыкнуть. Как бы там ни было, я всегда буду действовать в интересах ребенка.

— Что еще ты нарыла?

— Ты не женат, в данный момент у тебя нет постоянной женщины, хотя долгое время она была и, знаешь, это был не самый удачный выбор из возможных. — Яна морщит нос, тянется за очками и снова скрывает за ними добрую часть своего лица. — А еще ты оставил ребенка на непроверенную няню, и Софья могла выпасть из окна. Подумай о том, как это можно переиграть не в твою пользу. Я не хочу воевать, Андрей.

— Ты просто прешься в нашу жизнь, изображая каток.

— Подумай об этом. Мы все выиграем, если у Софьи появится мать. Не говори, что быть вечно привязанным к маленькому ребенку холостяком — такая уж большая радость.

Она встает, изображая из себя хозяйку ситуации, хоть десять минут назад выглядела чуть не вымаливающей прощение грешницей у виселицы. А знаю ли я вообще эту женщину? Вряд ли. Меня подмывает бросить что-то ей в спину, сказать, что мне глубоко насрать на ее угрозы — и в гробу я видал сраный компромисс, но… мгновенно перегорает. Не перед кем метать бисер. Да и незачем.

Я потихоньку заглядываю в игровую, где Сова вовсю копошиться в огромном бассейне, наполненном разноцветному мягкими кубиками. Визжит, когда какой-то мальчишка — явно на пару лет старше — опускает ей на голову кубик, изображая «удар наковальней», и отвечает тем же, мгновенно выводя противника из строя.

Моя девочка — не маленькая и слабая соринка. Она — Клейман, нашей породы, сильная и крепкая.

И если она в свои четыре дает отпор более крепким противникам, то мне даже стыдно пасовать.

Ну и, в конце концов, грех не воспользоваться золотой головой Антона. Зря он что ли рвет всех в клочья.

Глава тридцать седьмая: Йори

На огромной выставке ледяных скульптур прямо под открытым небом не протолкнуться.

Я приезжаю чуть позже, чем договорились мы с Андреем, потому что снова умудряюсь пересесть не на ту ветку метро. Можно сказать, к назначенному месту встречи прибегаю, запыхавшись, как загнанная лошадь, но около слепленных из снега замковых ворот их с Соней нет. На всякий случай проверяю телефон: еще двадцать минут назад Фенек написал, что они на месте.

Как ненормальная верчу головой, пока взгляд не натыкается на мою «парочку»: как раз выходят из кофейни со стаканчиками в руках. Андрей терпеть не может пить кофе на ходу и постоянно подшучивает над тем, что для меня стало розовой мечтой гулять с маленьким термосом по заснеженным улицам, долго наслаждаться вкусом горячего кофе и мысленно работать над книгами. Интересно, если я спрошу, как продвигается расследование с загадочным «А», это будет слишком явный намек?

Соня идет первой и, ожидаемо, встречает меня хмурым недовольным взглядом. Молча и явно с вызовом протягивает… милую термокружку с парочкой миньонов из популярного мультфильма. У нее такая же, но миньон один и одноглазый. Пока пытаюсь придумать достойную благодарность, Андрей показывает свою: с клыкастой фиолетовой монстрятиной из того же мультфильма.

— Я обязательно вымою ее перед тем, как вернуть, — говорю я, почему-то чувствуя сдавливание в горле как перед слезами. Я слишком романтична, конечно, но так хочется видеть в этом жесте что-то большее, чем просто купленные в одном магазине термокружки из одного набора.

— Она твоя, не нужно возвращать, — улыбается Андрей. — Надеюсь, ты любишь этих желтых чудиков.

— Уже да, — расплываюсь в улыбке в ответ. — Спасибо. Правда… спасибо.

Он с таким видом отмахивается, как будто принес в подарок дохлого жука в пустом спичечном коробке.

Сова уверенно берет его за руку и тянет за снежные ворота.

Минут через десять, когда на нашем пути попадается непреодолимое препятствие в виде мини-замка с горками, малышка уже мчится туда — и мы с Андреем, наконец, остаемся одни. Если так можно назвать одиночество посреди толчеи и шумящей детворы.

— Что-то случилось? — осторожно спрашиваю я. Не знаю, осознает ли он, но даже когда ему просто грустно, это очень хорошо чувствуется и в интонации, и в текстовых сообщениях. — Я могу чем-то помочь?

— На горизонте появилась мама Сони, — после небольшой заминки говорит Андрей. — Всплыла, как Титаник.

Он берет меня под локоть, отводит в сторону, подальше от потока людей, на чьем пути мы стоим, как волнорез. Подталкивает на вылепленные из снега ступени, так что теперь наши глаза на одном уровне, и я могу хорошо рассмотреть морщинки усталости в уголках глаз, и пару порезов на щеке, как будто у Андрея дрогнула рука, когда он брился.

— И что она хочет? — Придвигаюсь ближе, Андрей подается навстречу, и мы потихоньку сталкиваемся лбами и нашими термокружками.

— Я с тобой наберусь дурных привычек, — сетует мой невозможный мужчина и становится серьезным. — Хочет поделить опеку над Совой. Иначе, типа, отберет ее совсем.

— Давай мы ее потихоньку где-нибудь зацементируем, а? — предлагаю я.

— Ты моя невозможная выдумщица. — Я растворяюсь в его уставшей улыбке. — Даже не мог угадать, что скажешь что-то подобное.

— Я решила начать с самого приличного, и если ты не будешь против, то перед цементированием предложить ее расчленить с особой жестокостью. Писающий демон, чтоб ты знал, точно бы…

Я не успеваю сказать «поглумился», потому что мой любимый мужчина, наконец, прижимается губами к моим губам.

Вряд ли то, что мы делали уже дважды, можно назвать полноценным занятием любовью, но после того, как я была перед этим мужчиной совершенно голая и почувствовала на своих губах вкус его удовольствия, простой поцелуй может показаться просто данью нашим «романтическим отношениям». Но именно он значит для меня все, намного больше, чем другие смелые ласки, хоть от одной мысли о них мои колени предательски крепко прижимаются друг к другу.

У меня всегда были тяжелые отношения с поцелуями, а после стольких лет одиночества я чувствую себя девчонкой, которая впервые чувствует мужские губы на своих губах и не знает, что делать.

Просто дыши, Йори. Вдох-выдох, вдох…

— Расслабься, выдумщица. — Его губы почему-то пахнут шоколадом. Может быть, они с Соней пьют его из своих кружек? — Я тебя не укушу. Ну, точно не здесь и не сейчас.

Даже когда мы нос к носу, мы все равно продолжаем смотреть друг другу в глаза. Это немного странно и смешно, но постепенно передо мной не остается ничего, кроме темного взгляда, в который я просто падаю с головой.

Как описать ощущение от поцелуя с мужчиной, от вида которого замирает сердце? Как будто мои легкие наполняют сладким щекочущим дымом, от которого кружится голова, и дрожат ресницы. Как будто его губы — единственный источник всего, что дает мне жизнь, и стоит поцелую прерваться — я тоже перестану существовать. Наверное, я слишком романтична, но сейчас я готова стоять на смерть за твердое убеждение, что именно так принц целовал Спящую красавицу. И я, как девушка из сказки, тоже просыпаюсь для чего-то нового.

— Ты на вкус, как шоколад, — бормочу, когда Андрей отстраняется, с довольной улыбкой разглядывая мое лицо.

— Потому что у нас шоколад в этих дурацкий кружках, и ты бы знала это, если бы попробовала.

— Мммм… — Я позволяю своим чертям отрастить немного розовых перьев и снова тянусь к нему, шепча: — С твоих губ вкуснее.

— Мне нравится твое желание… — Он делает вид, что подбирает слова, но на самом деле прекрасно знает, что хочет сказать. — Твое желание меня пробовать и облизывать.

Я понимаю, что стремительно краснею, пытаюсь спрятать лицо у него на плече, но Андрей удерживает меня на расстоянии и откровенно рассматривает все оттенки моего стыда. И я понимаю, что эта пауза была как раз вовремя, потому что за его спиной появляется Соня и снова сердито разглядывает пространство между нами. Для маленькой собственницы оно явно слишком мало, потому что малышка решительно вторгается и снова отталкивает Андрея.

— Уже все посмотрела? — Андрей присаживается перед ней на корточки, поправляет шапку, одергивает курточку и пробует варежки. Качает головой, снимает их и достает из карманов своего пальто сухие. — Точно?

Соня косится на меня с нескрываемой враждебностью, но потом нарывается на строгий отцовский взгляд и говорит:

— Да, все. Хочу домой.

— А есть вкусную и неполезную еду? — искушает Андрей.

Она начинает слишком выразительно сопеть, определенно недовольная, что ее вынуждают повременить с планом изгнания соперницы со своей территории. Он не торопит, дает подумать и принять решение самостоятельно.

— Йори пойдет с нами, Сова. Помнишь, о чем мы говорили?

Девочка раздувает щеки, но продолжает думать.

— Может быть…

Пытаюсь устраниться из этого похода, но Андрей одними губами говорит: «Нет».

— Идем, — наконец, решает Соня, прежде чем взять его за руку.

А Андрей подставляет мне локоть, за который я осторожно берусь сразу двумя руками.

Не знаю, о чем у них был разговор, но девочка не произносит ни слова, хоть ее взгляд не сулит мне ничего хорошего.

В конце концов, я знала, что с чужими детьми бывает легко только в книгах и фильмах.

Через час мы уже вовсю уплетаем огромную пиццу, и Соня «милостиво» разрешает мне выбрать для нее второй и третий ломтик, которые помещаются в маленьком человечке с ошеломительной быстротой. Андрей шутит, что если бы бегемоты были на вкус, как пицца или шоколад, Соня расправлялась бы с ними за пару часов, а малышка тут же начинает забрасывать его вопросами, какие на вкус бегемоты.

Это странно: чувствовать себя допущенной в закрытые отношения отца и дочери, которые много лет жили одни и научились никого к себе не подпускать, потому что так проще и спокойнее. Андрей никогда не говорил об это прямо, но некоторые слова хорошо читаются между строк. Хотя бы это их коронное: «Мы сами по себе». Я ведь тоже была «сама по себе» и сторонилась всего, что может причинить боль. Не самая правильная защитная реакция, но так мне было проще. И так было проще им.

— Что ты будешь делать с мамой Сони? — аккуратно, надеясь, что не захожу на опасную территорию, спрашиваю я, когда девочка занимает место за игровым столом и вооружается карандашами. В зале довольно шумно и играет музыка, поэтому она не может нас слышать, хоть сидит на расстоянии всего пары метров. — Я могу чем-то помочь?

Глупый вопрос. Чем я могу помочь, если совсем не разбираюсь в законодательстве и вообще чистый гуманитарий. Только быть моральной поддержкой, если нужно.

— Да, маленькая, можешь, — неожиданно говорит Андрей, и улыбки на его губах больше нет. — Хоть я не имею права просить тебя о таком и хочу, чтобы ты знала: ты имеешь полное право сказать «нет».

— После такого вступления я жду как минимум предложения стать твоей Бонни, Клайд, — пытаюсь пошутить я, потому что градус напряжения холодным осколком оседает на дно живота.

— Хуже, — не очень весело улыбается он. — Я предлагаю тебе стать моей женой.

Я сглатываю так выразительно и громко, что во внезапной паузе — почему вдруг все замолчали и на телевизоре перерыв между клипами?! — смех Андрея кажется оглушающе громким. А ведь он просто хмыкнул!

Глава тридцать восьмая: Андрей

«Все будет проще, если у тебя будет образ примерного отца, мужа и вообще классного позитивного мужика», — сказал Антон, когда я битый час матерился и ругался по телефону, пытаясь передать как «безмерно рад» возвращению Яны и ее проклюнувшемуся материнскому инстинкту. Насчет последнего у меня была лишь злая ирония, потому что только долбоеб поверил бы в материнский инстинкт после того, как женщина даже ни разу не попыталась увидеть своего ребенка. И когда я сказал об этом, брат резонно заметил, что если она разнюхивала мою личную жизнь, то, вероятнее всего, у нее достаточно фотографий Сони со всех возможных ракурсов.

— Моя жизнь превратилась в идиотский сериал, — бросил я, а брат ответил:

— Ты еще легко отделался. — И добавил: — Не переживай, младший, это просто еще одна зарвавшаяся бабенка. Наведи марафет в своей личной жизни, а я сделаю остальное. Мы с Таней приедем в конце недели, поговорим об остальном.

— Черт, я вдруг понял, что мне не по карману собственный брат, — шучу я, немного воодушевленный его оптимистическим настроем.

— Отдашь борзыми щенками.

И вот я сижу в кафе с милой умной девушкой и несу полную хрень, которая еще полчаса назад казалась логичной и правильной. В конце концов, люди заключают фиктивные браки для более шкурных вещей, а мне просто нужна видимость благополучной полноценной семьи. И я не знаю кандидатуры лучше, чем маленькая выдумщица, снова вся красная от стыда. Пора придумать ей новое прозвище. Например, Свеколинка.

Тьфу ты, не люблю же эту романтическую хрень, но Йори как заколдованная.

— Интересно, если бы я предложил слетать в космос, ты бы тоже сидела с таким перепуганным лицом? — Я должен шутить, потому что и у самого начинают неприятно поджиматься яйца с каждой секундой отсутствия ответа. Я согласен даже на «нет» прямо сейчас, лишь бы не противная неопределенность. — Или перебраться на крайний север и стать оленеводами.

— Второй вариант очень ничего, — кое-как улыбается она и снова прячет взгляд, разглядывая свое отражение на кофейной глади.

— Сказала девушка, которая даже в плюс двадцать ходить дома в теплом комбинезоне и теплых носках.

— Господи, я правда говорю так много глупостей? — Она снимает очки и сокрушенно прячет лицо в ладонях. — Пообещай, что будешь меня останавливать, если я вдруг снова начну нести ахинею.

— Да ни за что на свете.

«Иначе как я узнаю, что ты забавная и необычная? И что моя больная фантазия придумала как минимум десяток способов, какими я буду вынимать тебя из домашнего комбинезона? И что меня странно заводит мысль о том, чтобы уложить тебя в постель абсолютно голую, но в тех смешных полосатых носках?»

— Йори, мне правда нужна твоя помощь. — Кажется, без этой части разговора никак не обойтись. — Ты можешь сказать, что мы почти не знаем друг друга, и будешь абсолютно права, но так получилось, что ты единственная, кому я могу доверять.

Ни одна девушка, тем более такая романтичная мечтательница, не заслуживает такого сухого и делового предложения руки и сердца, но ничего другого у меня нет, а обманывать ее выдуманной историей о любви с первого взгляда и до гробовой доски я не хочу. Потому что в отличие от большинства людей, с которыми мне приходилось сталкиваться, я ее уважаю и считаю, что она как никто другой заслуживает знать правду.

— Звучит как предложение о деловом сотрудничестве. — Йори заводит прядь за ухо и поглядывает в сторону детского стола, за которым Сова усердно что-то рисует на альбомном листе. — Что ты ей сказал? Имею ввиду в тот день, когда я была у тебя в гостях.

— Что ты — особенная девушка для меня. И что она очень пугает тебя своим поведением.

Выдумщица прячет лицо в ладонях. Давно уже заметил, что делает так всегда, если хочет скрыть смущение. На этот раз «прятки» затягиваются, и мне приходится податься вперед и, прилагая усилия, отвести ее руки от лица. Зеленые глаза смотрят с таким сожалением, что я невольно начинаю перебирать в памяти весь свой короткий монолог.

— Она маленькая испуганная девочка, а сдерживается, чтобы не пугать великовозрастную дурочку.

— Она маленькая испуганная и капризная девочка, — поправляю я. — Мой косяк. Думал, что раз мы одни, то нужно стараться за двоих. А мать из меня, как ты понимаешь, так себе.

— Зато отличный отец, — тут же перехватывает инициативу Йо. — Может быть… Я не знаю… Не так уж плохо, если Соня узнает о своей настоящей матери?

Честно говоря, если отодвинуть в сторону угрозы, из-за которых у меня второй день отвратительное настроение, то выдумщица права — рано или поздно, но Сове придется все рассказать. Только двинутый папаша во мне предпочитает держать правду под замком хотя бы до тех пор, пока моя малышка не окрепнет для правды. Не думаю, что сейчас она готова услышать «свой ценник». Даже если кто-то считает, что момента лучше может уже и не быть.

— Она узнает, выдумщица, но не сейчас. И я буду очень благодарен, если ты будешь считаться с моим мнением.

— Конечно, да, прости, что… — Она так торопится извиниться, что приходится перебить ее на полуслове.

— Йори, все, остановись.

— Я говорю слишком много глупостей.

Я бы не назвал это глупостями, скорее, ее личным пунктиком: анализировать и видеть каждую вещь в каком-то своем особенном свете, под ее личным углом, который я не всегда понимаю. А если быть до конца честным, то обычно у меня не возникает желания тратить время на женские «закидоны» хотя бы потому, что в моей жизни хватает одной маленькой вредной женщины, и я не готов удваивать количество капризов. Уж точно не по доброй воле и не в здравом уме. Но у Йори так мало опыта с мужчинами, что делать ошибки — нормально. Главное, они перекрываются целой кучей других достоинств.

— Я понимаю, что слишком о многом тебя прошу, — и это чистая правда, не лукавлю и не пытаюсь выглядеть в ее глазах «хорошим парнем в беде». — Скажу больше: я даже не могу сказать, что ты можешь думать столько, сколько нужно, потому что, к сожалению, времени действительно нет.

— А если я… откажусь?

Хороший вопрос. И складка между сведенными бровями моей выдумщицы намекает, как напряженно она ждет ответ.

— Если ты откажешься, то мне придется вычеркнуть этот пункт, потому что никакой другой женщины нет. И я не буду ее искать.

Наверное, эти слова перевешивают мое совсем не романтическое предложение, потому что Йори перестает нервно теребить волосы, расправляет плечи и с до смешного серьезным видом говорит:

— Хорошо, мой важный А, не дадим Сову в обиду всяким кукушкам.

Как гора с плеч.

— Спасибо, мой маленький храбрый союзник.

Стоп.

— Твой важный А?

Она так сокрушенно качает головой, что сразу понятно — только что я очень сильно накосячил, сболтнув, что так и не прочитал ее новую книгу.

— Шарик, ты все-таки балбес, — повторяет выдумщица… и Соня вторгается между нами, тыча мне под нос свой рисунок.

Глава тридцать девятая: Йори

Не могу поверить, что моя собственная жизнь превращается в сюжет книги, где тихая-мирная судьба героини делает внезапный резкий вираж. Вчера я была просто Йори, которая путается в ветках метро, а утром мой вайбер показывает кучу непрочитанных голосовых сообщений от Андрея, где он рассказывает, как можно устроить нашу роспись в обход всяких формальностей.

Я натягиваю одеяло до самого носа, когда Андрей говорит, что хоть у нас «выгодное сотрудничество», у меня должно быть платье. «Для фоток в инстаграм!» Представлю себя в чем-то красивом, элегантном, со шлейфом и сотней маленьких атласных роз на шпильках в волосах. Это было бы лучше, чем любая фантазия, но…

ЙОРИ:Платье совсем не обязательно, мой невозможный мужчина. Не переживай, я не настолько сумасшедшая, чтобы прийти в ЗАГС в джинсах и «дутиках»

Так много хочу ему сказать, но горло сводит от смешанных чувств, поэтому стыдливо прячусь за текстовыми сообщениями. Не представляю, как словами и без ненужных эмоций объяснить, что платье — это как вишенка на торте, то, что превращает обычную сладость в шедевр кондитерского искусства. А я и так слишком сильно и безнадежно увлечена этим мужчиной, чтобы так неосторожно сдать последнюю линию обороны.

Но от разговора уйти не получается, потому что Андрей набирает меня и, как только прикладываю телефон к уху, довольно строго говорит:

— Не спорь с мужчиной, выдумщица. Мы еще не поженились, а ты уже пытаешься переломить хребет моему патриархальному воспитанию. Я заеду за тобой в час. Ты уже придумала, что скажешь обо мне родителям?

Даже не представляю, как начать этот разговор. «Мама, папа, это — Андрей, мы познакомились в интернете, я провела у него ночь — и мы собираемся пожениться». Мама будет нервно смеяться, думая, что я просто пересказываю одну из своих безумных идей для книги. А отец… Ох, с его характером я даже не берусь предсказать реакцию.

— Как насчет устроить семейные посиделки в скайпе? — предлагает Андрей.

— В смысле?

— Твои родители должны меня увидеть, разве нет? А я должен сказать им, что со мной их дочь будет в безопасности. И что я нормальный парень, а не маньяк. Покажу паспорт, права, и что там еще нужно, чтобы твоему отцу не захотелось превратить меня в грушу для битья.

Мое шокированное молчание затягивается слишком надолго, потому что Андрей напоминает о себе совсем неделикатным покашливанием.

— Ты снова уснула, выдумщица?

— Нет, мысленно выбираю место, за которое тебя ущипнуть, чтобы убедиться, что ты — настоящий.

— Если у меня есть право голоса…

— Жду тебя в час, — быстро перебиваю я, посылаю ему воздушный поцелуй и «отключаюсь».

Когда я после всех утренних процедур прихожу на кухню, бабушка ставит передо мной большую тарелку с «глазуньей» и парой ржаных гренок.

— Что случилось? — интересуется она, покашливая от простуды, которая на несколько дней уложила ее в постель. — С таким видом ковыряешь завтрак, словно собралась утопиться.

— Хуже: приняла предложение о фиктивном браке от мужчины, которого люблю.

Даже эта понимающая мудрая женщина берет паузу, чтобы переварить мою шараду.

— Ну-ка, давай ты мне сейчас все расскажешь. — Она потихоньку тянется к висящему над столом шкафчику, достает темно-коричневую фирменную бутылку рижского бальзама и льет понемногу мне в кофе, а себе — в чай. Даже рукой машет, когда пытаюсь сделать вид, что меня все так же интересует яичница. — Я же вижу, что тебе кусок в горло не лезет.

И я рассказываю, слово за словом, заново проживая и первое знакомство с «голосом» моего невозможного мужчины, и с его лицом, и с лисом на предплечье, и всеми другими татуировками на мускулистых руках, которые, будь моя воля, я бы изучала тщательнее, чем астрономы — карту звездного неба. Рассказываю и о своем «знакомстве» с его пошлым, и о тех идиотских фотографиях, из-за которых я замолчала, а он так и не ответил. И чем больше говорю, тем сильнее в моей романтической голове крепнет мысль, что все это — и то, что было потом — не может быть просто так. Люди не находят друг друга за полторы тысячи километров, чтобы потом потерять или остыть. Это было бы слишком несправедливо.

— Если бы мне мужчина сказал, что я — единственная женщина, которой он доверяет своего ребенка, я бы вооружилась до зубов и взяла неприступную крепость… дня за три, — вслух рассуждает бабушка. — Тем более что у тебя от одних мыслей о нем искры из глаз.

Я смущенно улыбаюсь. Ох уж эти мудрые пожилые женщины: их не обмануть даже попыткой думать о спасении китов и проблемах захламления окружающей среды пластиковыми отходами.

— Ба, он холостяк. Убежденный. — И это главная проблема всей этой «фиктивной» свадьбы». Если мать Совы отступится и оставит Андрея в покое, отпадет необходимость изображать семью. А я не представляю, смогу ли быть ему «просто другом».

— Холостяками мужчины бывают до тех пор, пока не встречают подходящую девушку, — говорит бабушка. — Как и девушки — холостячками.

На этот раз она выразительно смотрит прямо на меня, подстегивая проанализировать свою собственную жизнь. Да, я ведь тоже в некоторой степени была холостячкой. Потому что проще было быть одной, приходить в пустую квартиру, где никто не требовал от меня «исполнения супружеского долга», никто не пытался переломить через колено мои принципы и мою потребность держаться подальше от шумных компаний и вести уединенный образ жизни. Мне попадались мужчины, которые могли бы стать прекрасными мужьями или хотя бы спутниками, но всегда перевешивало желание хранить верность уютному и безопасному одиночеству. Но все это до встречи с Андреем, когда тишина пустой квартиры стала тяготить, а настоящая жизнь с яркими красками начиналась только от звуков его голоса или в нашей переписке.

Я давно готова отказаться от защиты своей холостяцкой раковины, но, к сожалению, речь совсем не обо мне.

— Иногда не нужно слишком много обо всем думать. — Бабушка накрывает мою ладонь своей. — Иногда нужно позвонить родителям, обрадовать их и идти примерять платье.

Господи, я даже не представляю, что скажу отцу, и как на мой «скоропалительный брак» отреагирует моя вечно надо всем дрожащая и за все переживающая мама!

Я думаю над этим все утро, мечусь, как белка в колесе, перебираю возможные варианты, как бы помягче огорошить родителей этой новостью и, как итог, совсем не слежу за временем. Когда Андрей пишет, что уже возле подъезда и переспрашивает номер квартиры, я чуть не роняю телефон, потому что на мне до сих пор домашний комбинезон и две пары теплых носков. Но пока я трясущимися пальцами набираю ответ, в дверь уже звонят, и бабушка успевает открыть как раз в тот момент, когда я ору на всю квартиру:

— Я не успела спрятаться!

Фенек проскальзывает в дверь с той самой ухмылкой, благодаря которой я понимаю — он все слышал. Очень выразительно оценивает мой «домашний» вид, в конце пальцем делая знак, чтобы я покрутилась. И я, словно цирковая собачка, медленно прокручиваюсь вокруг своей оси.

— Я бы повел тебя в ЗАГС прямо в этом, выдумщица, но, боюсь, нас неправильно поймут. Очаровательные… носки.

Пока я перевариваю этот комплимент — это же был комплимент? — Андрей вручает моей бабушке какое-то странное растение в горшке, и на моих глазах эти двое мгновенно начинают обсуждать о его благотворном влиянии на настроение. Как будто это я тут лишняя, а на самом деле этот красавчик в модном пальто, узком свитере «под горло» и потертых джинсах пришел, чтобы развеять одиночество вот той немолодой женщины. Которая с ним еще и кокетничает!

— Я вам не мешаю? — вырывается быстрее, чем я успеваю нажать на тормоза.

— Будешь и дальше там топтаться, я его сама под венец поведу, — посмеивается бабушка и предлагает Андрею чай. Он очень вежливо извиняется, говорит, что в машине его ждет еще одна «ревнивая девчонка», и они на пару надо мной посмеиваются.

Если он включит такого же «обаяшку во время знакомства с моими родителями, по крайней мере, за маму можно не переживать — она втрескается в него с первого взгляда.

Я никогда не трачу на одевание больше пятнадцати минут, но сейчас собираюсь в рекордно короткие сроки: пять минут — и уже в прихожей, кручусь возле Андрея, пока он рассказывает моей бабушке о своей работе. Краем уха слышу, как он нахваливает мои сказки и мой покладистый характер. Последнее — неприкрытая ирония, и эта сладкая парочка снова надо мной хихикает. Наверное, только поэтому я не выдерживаю и, вопреки всем своим моральным барьерам, хватаю Андрея под локоть и буквально волоку через порог. Когда бабушка, пожелав нам плодотворного дня, закрывает дверь, мой невозможный мужчина перехватывает инициативу и притягивает меня к себе. Не целует, просто обнимает, разрешая прижаться лбом к его плечу.

— Выдохни, выдумщица, все хорошо. И если тебе будет от этого легче, то у меня тоже нервы не очень на месте. Знаешь ли, первый раз буду вот так по серьезному вести девушку на примерку свадебного платья.

— А было и не по серьезному? — настораживаюсь я, отклоняясь, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Ого! — смеется этот невыносимый мужчина. — Хорошо, что поблизости нет острых ложек.

— Я держу парочку в рюкзаке на всякий случай, — ворчу я.

— Летом, еще до переезда, Сова захотела примерить платье с витрины. А она умеет делать такое лицо, что отказать ей просто невозможно.

— Конечно, она же женщина, пусть еще и маленькая, — защищаю малышку я.

Наверное, потому, что живо вспоминаю себя в ее возрасте, когда отец вел меня через магазин спортивных товаров — и я увидела в витрине белоснежные коньки для настоящих фигуристов и чуть не плакала, как хотела такие же. Папе пришлось заводить меня в магазин и просить продавцов показать самую маленькую пару, которая все равно была невыносимо мне велика. Тогда я поняла, что отец всегда будет рядом и поддержит меня во всех начинаниях, даже если в глубине души будет считать их безумными.

— Я знаю только одного мужчину, который был бы таким потрясающим отцом, — говорю я, когда мы спускаемся на крыльцо.

А про себя добавляю: «И я рада, что мы с ним в одной компании у меня в сердце».

Глава сороковая: Андрей

Всю дорогу в зеркало заднего вида я наблюдаю «чудесный вид»: насупленное лицо Совы. Хоть она и взяла с собой любимую игрушку и маленький рюкзак с принадлежностями для рисования, они так и лежат рядом нетронутыми. А если уж Соня не тискает любимую игрушку, то дело труба.

Я сказал, что собираюсь жениться.

За пять минут до того, как усадил Сову в машину и покрепче пристегнул ремни безопасности.

Пока мы ехали к Йори, дочка сопела громче, чем играла моя любимая рок-группа. Если бы кому-то захотелось снять еще один ремейк на «Омена», Сова подошла бы даже без кастинга. Я всерьез задумался — а не поискать ли на ней характерную отметку.

Шучу, конечно, но хоть Сова пока не кричит, не вырывается и не пытается влезть между нами, она просто в бешенстве. Никогда не видел ее такой, даже когда они с Леной конкретно друг друга доставали, пытаясь вытурить со своей территории, то есть — подальше от меня. Так что поход за платьем может превратиться в новую часть «Миссия невыполнима». Ну, с той только разницей, что я все же посимпатичнее Круза.

У меня даже не было сомнений, что Йори будет слишком стесняться, чтобы выбрать подходящий магазин, да и она здесь всего ничего, до сих пор теряется в названиях улиц, так что я нашел парочку на свой страх и риск, доверившись отзывам в интернете.

Блин, я ведь я серьезно собираюсь жениться на женщине, с которой у меня, формально, даже не было секса. И у меня ноль паники и ноль сомнений. В конце концов, пока Антон не порвет Яну на тузиков, мы с Йори можем быть хорошими партнерами, и я точно знаю, что она не воткнет нож мне в спину. Не знаю почему, но в ее порядочности нет никаких сомнений. Сомнение у меня в принципе всего одно: что будет потом? Развод и?..

— Андрей, давай обойдемся без платья, — с ужасом в глазах просит Йори, хватая меня за свободную руку, потому что Соня вцепилась во вторую клещом. — К чему такие сложности?

— Ты уже выходила замуж? — Я знаю, что нет, мы это давно обсудили, но хочу, чтобы она сказала еще раз.

— Нет, — повторяет выдумщица.

— «Когда я буду выходить замуж, у меня будет красивое платье, самое лучшее» — твои слова?

— Я же не думала…

— Прости, маленькая, что я не идеальный жених из твоих снов, но, по крайней мере, платье могу тебе организовать. Самое лучшее, какое можно найти.

Йори как-то странно на меня смотрит, как будто я сказал что-то обидное. Но переспросить не получается: ее утаскивают в примерочную.

— Мне не нужна мама. — Соня громко сопит и с детской наивностью тянет меня к двери, видимо думая, что самое время бежать. — Мы сами по себе!

Жаль, что я не могу рассказать ей всю правду, хоть не уверен, что после этого что-то бы принципиально изменилось.

— Соня, иногда в жизни так получается, что не все будет, как хочется.

— Почему?

Святая простота. Я бы сказал, что влюблен по уши, что не могу жить без этой женщины и не хочу, чтобы она была слишком далеко, потому что тогда я могу потерять ее. Сказал бы, что когда людям хорошо вместе, то быть рядом — нормально, потому что в разлуке хреново. Я бы много чего сказал на самом деле, но я никогда не врал своему ребенку и не буду этого делать, даже чтобы успокоить этого маленького демоненка.

Потому что плакат с надписью «Холостяк» так и висит над моей жизнью, и я не готов его снимать. Даже ради симпатичной очаровательной малышки в смешных носках, чей ум до сих пор возбуждает меня не меньше, чем воспоминания о ее груди и языке на костяшках моих пальцев. И впервые в жизни просто плыву по течению, потому что сзади на всех парах несется зажратая крокодилица, которой я с удовольствием выбью зубы и вырву когти.

— Пожалуйста, не пугай Йори, — прошу я, вспоминая, что в прошлый раз это хорошо подействовало. — Она в чужом городе, у нее нет друзей и родители очень далеко. Есть только я и ты, и больше никого.

Наверное, я не самый плохой отец, хоть уже сейчас понятно, что наделал много ошибок, за которые еще придется расплачиваться, но, по крайней мере, у моей малышки доброе сердце, потому что она никогда не станет обижать тех, кто, по ее мнению, слабее. Пока остановимся на этом.

Йори выходит из примерочной в каком-то белом безумии, которое похоже на пористый зефир, и нам стоит лишь раз обменяться взглядами, чтобы понять — это вообще не то. Соня громко смеется, выдумщица нервно перекладывает очки из руки в руку и все-таки убегает, задирая платье чуть выше колен, чтобы не запутаться в юбках.

Следующий наряд не лучше, потому что теперь это что-то настолько узкое, что я на всякий случай переспрашиваю, не прилагается ли к платью инструкция и упражнения дыхательной гимнастики, и сколько вообще по ГОСТу в нем можно находиться без опаски нанести непоправимый вред здоровью.

Третье и четвертое я вообще не могу отличить: девушки наперебой рассказывают что-то о крое, о ткани, о каких-то складках, но факт на лицо — Йори выглядит совершенно несчастной, как будто в этом платье пойдет не в ЗАГС, а на заклание. Может, ну его, в самом деле? Это же просто формальности. Если ей проще расписаться и обойтись без нарядной белой занавески — кто я такой, чтобы лезть со своим мнением?

Но остается еще один вариант, и на этот раз даже Сова перестает носиться по залу, изображая реактивный самолет, а останавливается напротив небольшой площадки, куда Йори осторожно вышагивает, чтобы ни за что не зацепиться шлейфом.

— Оно не белое, — тупо говорю я, разглядывая красивую вышивку на карамельного цвета ткани и искорки, которые вспыхивают каждый раз, когда выдумщица крутится перед зеркалом.

Она не замечает этого, но только сейчас ее лицо расслабляется, а плечи часто приподнимаются от восторга. На щеках приятный розовый румянец, и Йори неосознанно приподнимает волосы выше, оголяя узкую шею и маленькую родинку на остром крае челюсти.

Именно так и должна выглядит женщина, когда примеряет свадебное платье своей мечты.

Именно так должна выглядеть женщина, готовясь стать женой какого-то счастливчика.

Что я, блин, творю? Что я ей потом скажу? «Прости, солнышко, но у нас был уговор?»

Но вместо того, чтобы дать задний ход пока еще не стало слишком поздно, я думаю о том, что в жизни не видел ничего красивее, чем ее улыбка в этот момент.

— Сова, посидишь здесь одну минуту?

Дочка хмурится, но все-таки садиться на диван, хватая толстый глянцевый журнал, как это обычно делают девушки в фильмах.

А я просто хватаю Йори за руку и, пока она что-то шепчет мне в спину, увожу ее в примерочную, не очень «ласково» задергивая за нами занавеску. Противный визг колец на железном шесте на секунду оглушает, и я охотно оправдываю этим свою грубость, когда прижимаю выдумщицу к противоположной стенке. Может быть, я не люблю ее и готов впустить в свою жизнь только в качестве гостьи, но именно сейчас я должен ее поцеловать. Просто потому… что мне тяжело дышать.

— Андрей…

Она нервно облизывает губы, оставляя влажный след на девственно чистой светло-розовой коже. У нее даже соски такого же цвета, и я даже не замедляюсь, когда двумя руками спускаю тонкий шелк с ее плеч, наощупь послабляю шнуровку на спине.

— Если кто-то…

Она пытается остановить меня словами, но одного взгляда в затуманенные зеленые глаза достаточно, чтобы увидеть в них ухмылки маленьких чертей. Может быть, я не люблю ее, может быть, она не любит меня, но иногда людям просто хорошо вдвоем… хотя бы какое-то время.

А ведь Антон рассказывал, что с Таней у него именно так все и было.

— Опусти руки, — шепотом на ухо моей испуганной и уже очень возбужденной выдумщице.

Она послушная и смирная, только громко всхлипывает, когда я стаскиваю рукава и одним движением опускаю лиф до самой талии. Обнимаю ее за талию, поворачиваю спиной — и мы уже перед зеркалом. У Йори безупречно белая кожа, только кое-где есть маленькие островки веснушек, которые я обязательно еще поцелую. И у нее просто нереальная грудь: хорошая полная «тройка» с темно-розовыми сосками, которые сейчас сморщились до цвета темной вишни. Я сглатываю, пытаясь представить, какие они на вкус, если втянуть их в рот и перекатывать на языке. Жаль, что не могу сделать это прямо сейчас, иначе нас точно попросят на хрен.

Так что пока только приподнимаю ее грудь ладонями, наслаждаясь тем, как Йори «падает» на меня спиной и немного прикрывает глаза, разглядывая нас в зеркало.

— Мне нравится твой взгляд. — Прикусываю ее за ухо и — ниже поцелуями по шее до самого плеча. — Как будто съесть меня хочешь.

«Хочу» — говорит ее взгляд.

Веду пальцами выше, трогаю тугие темные соски — и Йори вытягивается стрункой, становится на носочки, как балерина. Мурашки по коже приятно щекочут мои пальцы. Останавливаться совсем не хочется, потому что эта пошлая скромница вдруг плотно прижимается ко мне задницей, скользит вверх, испытывая мое терпение. Нет у меня на хрен никакого терпения, но нам придется остановиться здесь, если мы хотим уйти с платьем и без скандала.

Но в отместку за ее фокусы, я с удовольствием крепко сжимаю пальцы на сосках, наслаждаясь полыхнувшей от возмущения и удовольствия зеленью в зеркальном отражении.

— Я просто хотел показать, что это платье тебе очень идет, — дразню ее, едва притрагиваясь губами к виску. — Мы его берем — и уходим.

Наверное, не очень по-джентельменски оставлять ее одну в такой момент, но если я не уйду прямо сейчас, то даже длинное пальто не скроет мои мысли.

А ведь следующая «остановка» сегодня — онлайн знакомство с ее родителями, а потом с моими.

Будет… весело, бля!

Когда выхожу из примерочной, Сова послушно сидит на диване, но меня встречает подозрительным взглядом. Молчит и даже не сопит, только смотрит так, будто у меня на лбу написано: «Предатель». И я даже не знаю, что делать, потому что если сейчас дам слабину — она это поймет.

— Может быть, раз мы уже здесь… — Голос Йори за спиной немного отодвигает тяжелый выбор. — Можно выбрать платье для подружки невесты.

Соня настораживается, но быстро вспоминает, что вроде как она дуется на нас обоих и пытается прикрыться журналом. Но он слишком большой и толстый — скользкий глянец предательски выскальзывает из маленьких пальцев. Йори вопросительно ждет моего одобрения. А я что? Жестом предлагаю войти в клетку с тигром, а сам усаживаюсь на диван, прикрывая возбуждение полой пальто. Антон приедет в выходные, скажет, как и что нужно сделать, чтобы нас с Йори расписали без положенного месяца ожидания, и на следующей неделе она станет моей женой. Интересно, мы продержимся до первой брачной ночи?

Пока я думаю о том, какое порно-представление ей устрою, Йори уже что-то ищет на вешалке с красивыми нарядами для девочки и выбирает сразу пару — белое с розами и розовое в бабочках. Соня отрицательно качает головой, но… спускает ноги с дивана и идет к моей выдумщице. Я физически чувствую, как брови зависают где-то у самой верхней линии лба, потому что дальше просто некуда. Да, они не обнимаются и не выглядят счастливыми подружками, но сам факт: Сова сама, добровольно что-то делает вместе с женщиной, которая, как она думает, претендует на часть любви ее отца. Даже если у моего несговорчивого ребенка меркантильный интерес — это все равно очень странно.

— Это. — Соня становится на цыпочки, пытаясь снять со стойки бежевое платье, которое даже на мой совершенно непонимающий взгляд кажется полной безвкусицей. — Нравится это.

Йори внимательно оценивает ее выбор, искоса поглядывает на меня и улыбается, когда я всеми способами показываю, что не хочу видеть свою дочь в этом. Она будет похожа на куклу с барахолки!

— Раз тебе нравится это, значит, его нужно померить, — предлагает Йори, но я замечаю, что другое, розовое с лилиями, тоже отдает девушке-консультанту. — А это возьмем просто сравнить, хорошо?

Соня охотно соглашается, потому что в ней уже горит радость от получения именно того, что захотелось ей. Обычно, когда мы покупаем ей обновки, у нас целая война не на жизнь, а на смерть. Потому что добрую половину того, что Сова тянет с полок, я возвращаю обратно даже не глядя.

Через пятнадцать минут Соня выходит из примерочной в бежевом безобразии, и по ее недовольной мордахе видно, что она уже не так рада собственному выбору. Только упрямство не позволяет тут же от него отказаться.

— По-моему, очень милое платье, — хвалит Йори, жестами у нее из-за спины показывая, чтобы я не смел вмешиваться. — Сова, может, теперь померяешь розовое? И сразу станет понятно, что это — самое лучшее.

Кажется, я начинаю понимать ее «коварный план».

И мне нравится, что все получается так… естественно.

А еще что моя вредная капризная малышка больше не хмурится.

Глава сорок первая: Йори

Мы уходим из салона с целой кучей всяких обновок, и я чувствую себя настолько же неуютно, как если бы весь день носила туфли на размер меньше моего. Даже почти чувствую жжение в пятках, потому что даже этого слишком много для одного дня, а впереди еще знакомство с родителями, к которому я совсем не готова. То есть абсолютно не знаю с чего начать разговор, кроме банального: «Мама, папа, это — Андрей, и на следующей неделе я стану его женой». Мысленно я готова часами рассказывать, какой он умный, обаятельный, приятно циничный и с перченым чувством юмора. А еще петь оды его татуировкам и глазам, и улыбке уголком рта, от которой мое сердце покрывается ванильной карамелью, словно печеное яблоко. Но для моих родителей это все равно не будет иметь значения после того, как они узнают о скоропалительном браке.

— Все хорошо? — Андрей притормаживает на светофоре и придирчиво разглядывает мое лицо. Останавливает, когда пытаюсь снять очки. — Тебе идет, не нужно. Волнуешься? Боишься, что отец захочет убить меня даже через экран ноутбука?

Вот ему все нипочем, но если отодвинуть в сторону шуточки — именно знакомства Андрея с моим очень непростым папой я боюсь больше всего. Еще и по скайпу! Господи, он у меня до сих пор считает, что электронные книги — это непонятно что, а молодежь разучилась разговаривать, потому что понимает только «язык смайликов».

— Если твои родители скажут «нет» — ничего не будет, — вдруг говорит Андрей. — Семья — это очень важно. Я не буду просить тебя переступить через нее ради показушного брака, в котором ты получаешься используемой стороной. Не потому, что я такой хороший и славный. — Он мотает головой, зло усмехается каким-то своим мыслям. — Хорошие и славные парни не просят о таком милых девушек, выдумщица. Так что ты еще раз хорошенько все обдумай.

— Я все обдумала, — слишком быстро и резко отвечаю я, и мы оба оглядываемся на заднее сиденье. Соня играет в какую-то игру на портативной приставке, и наушники в форме заячьих голов надежно скрывают от нее наш разговор. — Я рада, что могу помочь. С родителями… я поговорю потом, если вдруг сегодня все будет не очень радужно.

— Мне нравится твой способ сказать «хреново»! — Он наклоняется ко мне. Совсем немного, просто чтобы я почувствовала теплое дыхание на своих губах. — Не нервничай, я умею нравиться родителям девушек.

— Богатый опыт? — поддергиваю я.

— Ну, я же мужчина. Хоть и страшненький.

Мой невозможной мужчина нарочно скалится в безобразной улыбке, но даже с ней выглядит абсолютным красавчиком.

Я второй раз у него в гостях, но чувствую себя странно уютно. Наверное, из-за того, что у него приятный порядок и вкусно пахнет домашней выпечкой.

— Имбирь? — тяну носом воздух.

— Те самые кексы, чей рецепт подсказала одна сумасшедшая писательница, — подмигивает Андрей, помогая мне снять куртку. — Не мог же я пригласить девушку и не приготовить что-то вкусное. А то подумаешь, что я все придумал и умею готовить только обувные шнурки.

— Именно так и подумала, — подхватываю я, но вовремя останавливаюсь, потому что девочка снова пытается влезть между нами, хоть теперь делает это более цивилизованно и без крика. По чуть-чуть за раз, а на сегодня точно хватит тормошить хрупкий мир маленького испуганного ребенка. Тем более, она тоже вывесила белый флаг и больше не пытается доказать, кто тут главный. — Можно я возьму ноутбук?

— Все в гостиной. А мы с Совой пока приготовим чайные посиделки.

Следующие полчаса просто выпадают из моей жизни, потому что я звонок маме — и предложение поговорить «по видео» тут же вызывают у нее панику, которая накладывается на мое собственное волнение. Как итог: к моменту, когда мы смотрим друг на друга с электронных экранов, у нее уже огромны перепуганные глаза, а у меня — трясущиеся пальцы.

— Йори, не пугай меня, — дрожащими губами просит мама. — Что-то с бабушкой?

— Нет, с бабушкой все хорошо! — Я не большой мастер находить правильные успокаивающие слова, и именно сейчас мне хочется врезать себе подзатыльник, чтобы больше не заводила разговоры очень издалека.

Но большое заблуждение думать, что легко сказать: «Мама, я выхожу замуж, и ты его не знаешь». Я начинаю рассказывать о своем знакомстве, о том, что познакомилась с приятным мужчиной, но лицо мамы становится совсем испуганным.

— Ты забеременела?! — свистящим шепотом спрашивает она.

— Нет, Татьяна Николаевна, — слышу спокойный ровный голос с достаточной порцией вежливости. Андрей садится рядом, протягивает мне блюдце с кексом и продолжает разговор с моей матерью. Разговор, от которого каждая клетка моего мозга вопит: «Ты нашла идеального мужчину!» — Йори немного старомодна, и это так мило, что мы решили никуда не спешить. Я — Андрей, мне тридцать, я сам воспитываю четырехлетнюю дочь, работаю ведущим на радио. Очень рад познакомиться с женщиной, которой буду вечно благодарен за красоту и воспитание моей будущей жены. Надеюсь, у меня будет возможность сказать это вам лично.

Кажется — он не говорит ничего уникального, а только простые и где-то даже банальные вещи, но все дело в том, какон это говорит. С такой же интонацией можно сказать английской королеве, что она — дура, и бедняжка будет сиять от счастья, думая, что получила изысканный комплимент.

Как он это делает?

Я таращусь на Андрея во все глаза и только крем уха слышу мамино непонимающее:

— Будущей… жены?

— Мы с Йори решили пожениться, — продолжает улыбаться мой невозможный мужчина. — И я постараюсь сделать все возможное, чтобы у вас и папы моей выдумщицы не было поводов сказать мне «нет».

— Уж постарайся, — порыкивает мой явно взбешенный отец, подвигая мать в сторону от объектива вебкамеры. — Я весь внимание, что за «принц» свалился на мою малышку.

Я очень люблю своего папу, потому что он для меня герой с тех пор, как я научилась осознавать себя и узнала, что с ладонью в его руке мне ничего не страшно. Именно благодаря ему во мне — закостенелой слабачке и неуверенной женщине — есть хотя бы задатки силы и характера, и я далеко не всегда мямлю и теряюсь в поисках нужных слов. Но к статусу «любимая папина дочка» прилагается еще и железная уверенность, что абсолютно любой мужчина на моем пути превращается в захватчика и варвара, мечтающего вытоптать любимый папочкин цветник. Если бы мы жили лет сто назад, отец встречал бы моих поклонников в духе американских вестернов: с сигарой в зубах, винчестером и предложением станцевать джигу.

Вот такой у меня папа. И я с ужасом понимаю, что вот так, как сейчас, у меня еще не было, и для него происходящее еще большой шок. И пусть на отцовском лице не написано ни единой эмоции, я вижу достаточно, чтобы представлять масштаб грядущей битвы. Даже слышу хруст разминаемых кулаков, которыми мой чудесный папа собирается нокаутировать «зарвавшегося пацана» уже в первом раунде.

Краем глаза поглядываю на Андрея, и он еще раз удивляет меня: спокойное лицо, уверенная улыбка, ни намека на панику. Как будто он уже сгонял в будущее и знает, что победа будет за ним, даже если он вообще не откроет рот. Мне бы эту уверенность — сэкономила бы кучу нервных клеток, которые прямо сейчас взрываются в моем воображении, как пупырчатая упаковочная пленка в руках неврастеника.

— Добрый день, Игорь Николаевич. — Андрей делает вид, что протягивает ладонь для рукопожатия. Твердо и уверенно, и даже я верю, что в ответ из экрана ноутбука прямо сейчас появится рука моего отца.

Папа зависает на несколько минут, а потом скупо «пожимает» руку в ответ.

Ничего себе. Вот так просто?

Я готова поверить в реальность происходящего, только если Андрей прямо сейчас скажет, что на самом деле они давно познакомились за моей спиной и прямо сейчас просто валяют дурака.

— Я был бы рад сказать, что принц, но это совсем не так, — спокойно продолжает Андрей. — Я циничный засранец, и на самом деле, на вашем месте я сейчас жалел бы только о том, что не могу дотянуться до этого наглого придурка и как следует ему врезать.

Мама придвигается к отцу и крепко обвивает его предплечье руками. Она всегда так делает, когда думает, что дело труба. И я, в ответ, тоже тянусь к своему мужчине и потихоньку, как ленивец, цепляюсь пальцами в его рукав.

— Но я могу пообещать, что никогда не обижу Йори. Ни единым словом или делом не дам ей повода для слез. — Последние слова звучат так… странно, что мне стоит больших усилий не отлипнуть от Андрея, чтобы полюбоваться на него со стороны. — И она будет в безопасности за моей спиной. Всегда. Что бы ни случилось.

Так странно, что он не говорит ни слова о чувствах, не рассказывает романтическую чушь. Просто дает слово, что будет обо мне заботиться, и я не знаю никого, кто бы был таким убедительным и честным, давая это обещание.

У меня глаза на мокром месте, и когда становится ясно, что спрятать их за попытками почесать нос уже не получится, срываюсь с дивана и позорно прячусь в ванной. Наверное, я слишком долго ждала мужчину, который без громких пафосных заявлений скажет просто о сложном. И оказалась совершенно беспомощна перед ним, как будто дерево, которое посреди лета просто так сбросило листья.

— Большие девочки не плачут, — строгим тоном отчитывает меня малышка Сова, и я не успеваю скрыть зареванные глаза. Чувствую себя маленькой испуганной девчонкой, которую отчитывает непреклонная воспитательница. — Папа говолит… — Она запинается, набирает в легкие побольше воздуха и снова пробует повторить слово без ошибки. Только добившись успеха нарочно выразительно, по тигриному, протягивает «р». — Папа говоррррит, что большие девочки должны задирррать нос.

— У тебя очень хороший папа, Сова. Слушайся его.

— Твой папа такого не говорррит?

Она становится на маленький стульчик около раковины, снимает желтое полотенце с кольца-держателя и протягивает мне. Это не трубка мира и не предложение зарыть топор войны, это просто что-то вроде женской солидарности. Малышка еще не знает, что это такое, но интуитивно делает благородный правильный поступок. Может быть, она и капризная, и Андрей ее в чем-то избаловал, но он сделал самое главное — воспитал Настоящего, пусть и маленького, Человечка. И я просто не смогу вторгнуться в их мир.

— Мой папа говорит, Сова, но я все равно забываю, что мне уже много лет и плакать стыдно.

— Я никому не скажу, что ты плакала, — после минутной паузы обещает Соня.

Я киваю и снова реву. Почему-то потеки туши на мягкой ткани детского полотенца кажутся настоящей трагедией, хоть, конечно, дело совсем не в ней.

Малышка потихоньку слезает вниз, усаживается на стульчик и прижимает игрушку к груди.

— Ты не заберешь моего папу. — Не вопрос, а утверждение, против которого бессильна любая армия мира. Мне бы такой характер. Господи, и смех, и слезы, но мне нужно поучиться смелости у этой четырехлетки. Научиться вот так же прямо говорить о том, чего я хочу и за что готова стоять насмерть. Например, что меня разрывает от желания сказать, как тяжело мне будет притворяться.

— Я не буду забирать твоего папу, Сова. Честное слово.

— Она тоже так говорррила, а потом сказала, что я буду жить с дедушкой и бабушкой, — бубнит малышка, и я настораживаюсь, чувствуя, что невольно становлюсь отдушиной для детского страха.

— Она?

— Бывшая папина тигра. — Соня подбирает колени и переходит на шепот, как будто боится, что в любой момент дверь ванной откроется — и на пороге появится женщина из ее кошмаров.

На моих глазах маленькая агрессивная девочка превращается в такую же испуганную плаксу, как и я. Соня даже не сопротивляется, когда я потихоньку протягиваю руки, чтобы усадить ее себе на колени.

— Я не хочу к дедушке и бабушке, — Соня всхлипывает и украдкой вытирает слезы совиными ушами.

— Никто и никогда не заберет тебя у папы, Сова. — Я не рискую обнять ее слишком крепко. — А тигру мы прогоним.

— Обещаешь? — пытливо смотрит она.

— Честное слово, — без заминки отвечаю я.

Глава сорок вторая: Андрей

Я потихоньку открываю дверь и вижу странную картину: моя вредная маленькая Сова и моя выдумщица почти в обнимку сидят на полу ванной и в унисон мочат голову несчастной потрепанной игрушке. Пришитые глаза выглядят испуганными, как если бы бедная залатанная птица хотела прямо сейчас ожить и улететь, пока ее не унесло соленым морем слез.

— Пока я храбро держу оборону, мои оруженосцы разводят мокроту.

Присаживаюсь на корточки, наверняка с глуповатой улыбкой разглядывая моих девчонок.

В жизни каждого мужика наступает момент, когда он понимает: никто и ничто, даже Армагеддон, не доведет до слез его женщину. Пусть ради этого придется подставляться под долбаную Нибиру или встречать с соломенным мечом Всадников Апокалипсиса. А у меня таких плакс целых две.

— Твоя мама сказала, что перезвонит вечером.

— А что сказал папа?

Она такая забавная со слипшимися ресницами и смазанными полосами туши на веках.

— Папа сказал, что подумает. Очень я хороший получаюсь.

— Потому что ты и есть хороший, — бесхитростно и широко улыбается выдумщица. — Самый лучший для меня.

Жаль, у меня в арсенале нет ни щита, ни хотя бы зеркала, чтобы прикрыться от этой прямоты. Только вездесущее желание иронизировать, но именно сейчас я делаю исключение и сажаю его на большую толстую цепь.

— Сова, там чашки в гостиной, уберешь?

Она явно не хочет уходить, но в этой игре в гляделки победа за мной. Так что, как только мы с Йори остаемся вдвоем, я прикрываю дверь и тянусь к ней, чтобы пальцами стереть «круги панды» под глазами. А она вдруг крепко обнимает меня в ответ, как будто от этого зависят наши жизни.

— Прости, надо было заранее предупреждать, что ты такой обаятельный красавчик и принц, — тяжело дышит куда-то мне в шею.

— Я циник и язва, маленькая. Честное слово. Хватит превращать меня в романтического героя.

— Ты мой циник, — она тянется, чтобы потереться мокрым носом о мой нос. — И моя язва.

— Упрямая женщина, — посмеиваюсь в ответ, но в горле почему-то ком. В этой плаксе столько романтической хрени, что я становлюсь от нее зависимым.

— Я решила повоевать, — еще дрожащим, но уже уверенным голосом признается Йори.

— С кем? Хочешь, буду твоим Санчо Панса?

— С твоей холостячностью, — шепотом сознается она.

И впервые делает первый шаг без подсказки — целует оторопелого меня солеными улыбающимися губами.

Хотелось бы мне знать причину этой смелости, но в первую секунду она меня пугает. Не так, чтобы хотелось перекреститься и поплевать через плечо, а на фиг вышибает своей откровенностью. «Я решила воевать с твоей холостячностью» — и все, вот так просто, спокойно и со смущенной улыбкой. Как будто заранее известно, что я проиграл, но лучше сопротивляться хотя бы для вида.

А через несколько секунд оторопь проходит, потому что мне нравится вкус соли этого поцелуя, и нравится, что выдумщица продолжает плакать, но теперь уже как будто от радости. Что там говорят, что когда людям хорошо, они плачут обильнее, чем когда им действительно очень плохо?

— Ого, — только и могу сказать я, когда Йори отстраняется и разглядывает мое лицо с выразительным любопытством. Неосознанно «смахиваю» с него все возможные надписи, провожу ладонью по щекам. Обычно в такие моменты приходит мысль, что пора бы бриться или заскочить к ребятам в барбершоп, но, как говорится, не в этот раз. — Моя холостячность сейчас ощутимо сжалась.

Обычно она всегда начинает извиняться, когда получает какой-то не тот ответ, который ожидает. Сразу сыпет бесконечными «прости, Андрей», «я не хотела тебя обидеть, Андрей», «мне жаль» и все в таком духе. И даже сейчас собирается это сделать, но… молчит. Просто улыбается и молчит.

— Кто-то стала смелая? — Меня тянет вперед, к ней. Опуститься на колени, прижать к краю ванной, поймать в клетку рук, чтобы не думала ускользнуть. — Кто-то хочет повоевать?

— Хочу, — отзывается с дерзким вызовом. — Почему бы не попробовать?

— И как ты будешь выбивать из меня холостячность, можно узнать?

— Если я скажу, это будет разглашение боевой стратегии в условиях военного времени.

— Тогда придется пытать несговорчивую женщину. — В моей голове уже целый список способов, которыми я заставлю ее кричать, умолять и просить еще. Один, если мы закроемся в ванной, как раз можно устроить.

— Я все убрала, — откуда-то из-за моей спины бубнит Соня, и мы с выдумщицей отстраняемся друг от друга.

— Так, женщины, вам обеим нужно умыться, — пытаюсь изображать строгого мужика.

К моему огромному удивлению они почти синхронно подходят к раковине.

Похоже, самое время подумать об обороне, потому что часть моей армии вот-вот перебежит в лагерь противника.

Глава сорок третья: Йори

Если раньше мою жизнь можно было сравнить с раритетным паровозом, который потихоньку едет проверенным безопасным маршрутом, то за последние дни она превратилась в скоростной экспресс, который летит без остановок, и я с трудом успеваю разглядывать стремительно меняющийся пейзаж и предупреждающие красные знаки. Как будто жизнь еще пытается напомнить, что я слишком круто и быстро пытаюсь изменить привычный безопасный уклад и если не приторможу — вагон, в котором я оказалась добровольным пассажиром, просто сорвется на следующем крутом повороте, и я уже ничего не смогу сделать.

Кажется, только вчера я вышла из поезда, только вот-вот снова встретила мужчину, с которым успела попрощаться, а сегодня он говорит:

— Мне нужно уехать на пару дней, Йори.

И мое сердце обрывается, как будто он сказал, что собирается на фронт и вряд ли вернется живым.

— Уехать? — переспрашиваю я, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — По работе?

— Конечно, по работе. — Он недовольно ерошит ладонью волосы и бросает взгляд в сторону детской площадки, на которой Сова как раз оседлала игрушечную лошадь и пытается взять главный приз за родео. — Ненавижу, когда все внезапно валится на голову, и я ни хрена не успею подготовиться.

Понимаю, что речь идет о Соне: она до сих пор очень категорично относится к посторонним женщинам, и Андрей тоже не избавился от отвращения к приходящим няням.

— Если ты мне доверяешь… — Никогда не думала, что будет так тяжело предложить свою помощь. С чего вдруг я вообще решила, что намного лучше няни из агентства? Только потому, что у нас на носу брак для отвода глаз, и мы пару раз занимались сексом, не занимаясь им в буквальном смысле? — Можешь оставить Соню со мной. Мы справимся.

Звучит неоправданно оптимистично, потому что мы только-только перестали смотреть друг на друга, как на заклятых врагов, а после тех хоровых слез все снова вернулось на свои места. Разве что теперь малышка не смотрит на меня, как на приставучее насекомое.

— Ты правда сможешь? — Андрей выглядит так, будто с него свалилась тяжелая бетонная плита. — Я имею ввиду, сможешь побыть с Совой и присмотреть за квартирой?

— Вообще-то я думала, что мы сможем пожить у меня — бабушка не будет против, — неуверенно отвечаю я, но теперь эта мысль уже не кажется правильной. Оставленная на чужого человека, да еще и в чужом доме, Соня снова испугается.

— Это не очень хорошая идея, Йори. Чем тебя не устраивает моя квартира?

— Она меня всем устраивает, просто думала…

— Я хочу, чтобы вы с Совой остались у меня, — перебивает Андрей. — Съезди к бабушке, возьми вещи на пару дней и приезжай. — Он смотрит на часы и снова хмурится. — У меня еще часа три времени. Успеешь?

Я успеваю за два часа, но уже в метро вспоминаю, что не взяла целую кучу повседневных мелочей, вроде зубной щетки и женских принадлежностей. Потому что думаю только о том, как проживу эти два дня. И не превратятся ли они в катастрофу.

— Заходи, я переживал, что ты снова заблудилась. — Мой невозможный мужчина затаскивает меня через порог, и я с ужасом смотрю на спортивную сумку у его ног. — Йори, пожалуйста, не делай такое лицо, будто провожаешь меня на фронт.

Я честно пытаюсь улыбнуться, напустить беззаботный вид, но становится только хуже, потому что вот сейчас он рядом — и я могу до него дотронуться, даже обнять и почувствовать запах в ямке у основания шеи, а через несколько минут он выйдет за дверь — и я останусь совсем одна, испуганная и с такой же перепуганной малышкой на руках.

— И еще, выдумщица.

— Ох, не нравится мне это вступление. — Нервно смеюсь я.

— Завтра приезжает брат со своей женой, от вокзала доберутся сами, но тебе придется побыть гостеприимной хозяйкой… жена.

Он нарочно называет меня так, я слышу вызов и насмешку над моим обещанием устроить ему войну. И что-то во мне охотно откликается на брошенную перчатку. Наверное, те мои черти, которые послушны желаниям этого мужчины, как дрессированные котята.

Я вплотную подвигаюсь к нему, опускаю взгляд на губы, наслаждаюсь видом языка, которым он слизывает усмешку с нижней губы. Так хочу поцелуя, что от потребности кружится голова.

— Я сделаю так, что тебе будет хотеться вернуться ко мне, — говорю шепотом, севшим от волнения голосом.

Непросто сказать мужчине все, что я бы хотела с ним сделать, и все, что бы хотела взамен получить от него. Непросто подобрать для этого слова, потому что некоторые вещи нужно говорить прямо, даже если это будет грубо и пошло. Но я хочу, чтобы он вышел в эту дверь, уже скучая и желая меня до одури.

— Скажи мне, выдумщица, как ты это сделаешь, — подыгрывает он. — И без ванили, маленькая. Я не хочу в своей постели стесняшку, а ты может быть плохой — я видел. — Он проводит костяшками пальцев по моей щеке и вдруг резко заводит ладонь мне на затылок, сжимает волосы в кулаке, чуть оттягивая назад, заставляя послушно смотреть ему в глаза. — Я весь внимание, Йори.

Наверное, если бы для занятий сексом одними словами и прикосновениями существовало определение, оно бы точно описало то, что происходит в эту секунду. Мы полностью одеты, даже в обуви, но я чувствую себя голой и плотно перемотанной кислотной предупреждающей лентой, на которой большими буквами написано: «Я тебя хочу!»

— Снова стесняешься? — Он разглядывает вену у меня на шее, немного щурится и прижимается к ней широко распахнутым ртом. Осторожно прикусывает, чтобы не осталось следа. — Я до сих пор помню твой язык в моей сперме, маленькая. Не говори мне, что ты не хочешь… повторить.

— Хочу, очень хочу…

— Как же ты будешь меня ждать, чтобы мне хотелось вернуться?

— Абсолютно… мокрая. — Это самое «ванильное» на что способен мой мозг.

— Так трудно сказать, что хочешь трахаться, как ненормальная, да? — Снова глаза в глаза, и хватка в волосах становится сильнее, пока в голове хриплый голос поет: «Ведь я любимец твоих дьяволов…» — Сказать, что хочешь меня глубоко в свой рот? Хочешь быть послушной и жадной до всего, что я тебе дам?

— Дааа… — выстанываю я, чуть не падая на слабых ногах.

— Будешь думать о моем члене, лежа в моей постели, да, маленькая? — Андрей прижимается сильнее, давая почувствовать, что не одна я завелась с пол оборота. — Будешь раздвигать ноги? Будешь трогать себя?

Господи, кто кого здесь соблазняет?!

— Пожалуйста, возвращайся быстрее, — чуть не плачу я, когда Андрей резко отстраняется и как ни в чем ни бывало целомудренно и нарочито громко чмокает меня в щеку. Только что был самим демоном-соблазнителем, а теперь просто славный милый парень, чудесный отец и просто офигенный красавчик. — Мы будем скучать.

Топот маленьких ножек застает нас врасплох, и заспанная Соня притормаживает в шаге от меня. Дуется и пытается сделать вид, что не плачет и не расстроена.

— Принцесса, я должен…

Она не дает закончить: закрывает лицо игрушкой и проходит мимо в кухню, делая вид, что ей все равно. И пока я слежу за ней, Андрей успевает выскользнуть за дверь, оставив после себя только морозный запах кедра и острое, как бритва, одиночество.

Сказать о том, что я присмотрю за чужим ребенком — проще, чем вот так внезапно остаться с ним один на один без поддержки и не имея в запасе ни малейшего представления, чем заняться прямо сейчас. А там, в кухне, сидит маленькая девочка, которая осталась совсем одна.

Сколько себя помню, в самых критических ситуациях у меня частенько срабатывал инстинкт самозащиты: я брала себя в руки, закрывалась от эмоций, которые меня разрушают и не дают сосредоточиться, и просто делала, что нужно. А стресс выходил как-то потом, когда никого не было рядом, и я могла поплакать и даже покричать, чтобы выплеснуть плохие эмоции, страх и боль. И сейчас происходит то же самое. Просто словно внутри срабатывает система безопасности, поднимая вокруг невидимые бетонные стены, превращая испуганную Йори в принцессу в бункере, которую не достать даже ядерным ударом. Потому что сейчас мне нельзя лелеять свой страх и поддаваться панике. Я должна думать о Сове, которой — совершенно точно — намного тяжелее, чем мне.

Смахиваю непрошеные слезы, кривляюсь перед зеркалом в прихожей, чтобы лицо перестало быть похожим на морду унылой глубоководной рыбы, и уверенным шагом захожу в кухню. Сова сидит на диванчике, поджав по себя ноги, и смотрит в одну точку. Не плачет, но мелко дрожит, и мне стоит больших усилий не броситься к ней с теплым пледом. Нам нужно быть сильными ради мужчины, которого мы обе любим одинаково сильно, но каждая по-своему.

— Папа меня бросил, — первой нарушает тишину Соня, потому что я не лезу к ней в душу и просто загружаю посуду в посудомоечную машину, мысленно прикидывая, что приготовить на ужин, чтобы порадовать малышку хоть чем-то. — Бросил с тобой.

— Взрослым иногда приходится принимать непростые решения, — говорю я. Нельзя говорить с ней, как с маленькой. Мы должны быть на равных, если она снова попытается показать мне, что в их с Андреем жизни мне нет места. Какое-то время я точно буду рядом, и чем раньше мы обе это поймем и примем, тем лучше. — У нас есть обязательства перед другими, перед людьми, на которых мы работаем, перед друзьями и родственниками.

— И перед детьми? — тут же находит зацепку Соня, стряхивая на пол диванную подушку. Она протестует, как умеет, и я просто пожимаю плечами. — Я не люблю тебя, ты нам не нужна!

— Я тоже не могу сказать, что люблю тебя, — честно отвечаю я и по глазам вижу, что ее это обескураживает. Наверное, она привыкла слышать, в том числе и от бывших женщин Андрея, что ее все любят — и она милая славная девочка. — Потому что любовь не бывает сразу в лоб.

Это не совсем правда, но такие тонкости все равно не имеют отношения к нашему разговору.

— А какая бывает любовь? — настораживается Сова.

Я нарочно тяну время: ставлю чайник, в маленькую кастрюльку набираю молоко и подогреваю, чтобы приготовить какао. Только упрямство не дает Сове повторить вопрос, и эта передышка дает мне время подготовить ответ.

— Например, — ставлю перед ней стакан и блюдце с двумя рогаликами, — любовь твоего папы к тебе. Она — особенная. Потому что ты и он — самые близкие друг другу люди, потому что никто и никогда не займет твое место в его сердце, и ты всегда, даже когда станешь такой взрослой как я, и даже старше, будешь его маленькой любимой девочкой, ради которой он сделает все что угодно. Так меня любят мои родители, и так твоего папу любят твои бабушка и дедушка.

— А ты? — Сова сама не понимает, что тянется за угощением и откусывает большой кусок, который сосредоточенно «притаптывает» пальцем в рот. Выглядит до того забавно, что я с трудом подавляю желание потрогать надувшиеся щеки.

— Я еще не знаю тебя и будет нечестно сказать, что я тебя люблю.

— Ты любишь папу? — переходит в наступление маленькая бестия, но мне уже не страшно, потому что с забитым ртом ее попытка меня обескуражить превращается в плохо сказанную скороговорку.

— Люблю, — честно отвечаю я. — Но не так, как ты. И мы можем обе его любить. Ничего страшного не случиться. У твоего папы большое сердце, его любви хватит на всех.

Я нарочно не говорю о себе, потому что это слишком скользкая тема, не имеющая отношения к нашему разговору по душам. И именно она может снова вышибить меня из состояния уверенной в себе женщины. Я вон даже не смогла толком проводить своего мужчину, а ведь обещала дать бой его «холостячности». Что-то не так ты делаешь, Йори…

— Можно еще шоколад? — Соня медленно подталкивает стакан к краю стола, и что это, если не попытка предложить временное перемирие?

Я добавляю в молоко еще ложку какао с горкой, делаю себе чай, и мы молча жуем рогалики с вишневым джемом.

Глава сорок четвертая: Йори

Через час, когда на улице уже стемнело, но на часах только шесть, я вспоминаю, что собиралась купить мелочи, которые из-за спешки забыла бросить в сумку, и предлагаю Соне погулять перед сном. На улице выпал свежий снег, ветра нет — и градусник показывает комфортную температуру. В конце концов, прогулки перед сном на свежем воздухе еще никому не навредили.

Соня охотно соглашается и даже сама находит вещи, правда, одеться без моей помощи у нее не получается. Но она уже больше не шипит, когда я предлагаю свою пару рук, чтобы помочь застегнуть комбинезон. Мы похожи на лань и тигрицу у единственного водопоя во время засухи — вынуждены принять перемирия ради выживания на одной территории. И почему-то эта мысль меня успокаивает и веселит. Не так уж плохо быть покладистой ланью рядом с испуганным тигренком. Особенно, когда у тигренка взгляд любимого мужчины и родинка на том же месте, над тем же разлетом бровей.

Перед выходом проверяю, есть ли в ее детском рюкзачке — в форме совы, кто бы сомневался! — влажные салфетки и термос с теплым чаем. Соня упрямо заталкивает внутрь еще и пару игрушек и в ответ на мои попытки спросить, для чего они нужны, просто говорит:

— Они тоже должны погулять.

Я знаю Андрея всего ничего, но вот эта серьезность — его повадки, которые малышка копирует с потрясающей точностью. И до меня с оглушающей прямотой вдруг доходит, что сейчас мне намного легче, чем ей, потому что в своем одиночестве я совсем не одинока, ведь рядом есть она — маленькое зеркальное отражение человека, без которого я уже невыносимо сильно скучаю. А у нее… нет совсем никого.

— Давай возьмем сову? — Я не жду ответ — сама приношу из комнаты ее любимую игрушку. Ну и что, что она громоздкая и будет очень мешать. Соня всегда с ней, и даже если она похожа на шитую-перешитую бесформенную подушку, малышке с ней явно спокойнее.

Соня деловито берет сову под подмышку, второй рукой хватает меня за полу куртки, и мы выходим за дверь.

На детской площадке куча народа: детвора лепит снеговиков и играет в снежки, мамочки и бабушки ходят кругами, чтобы согреться. Соня машет знакомым девочкам и те тут же принимаются атаковать нас снежками. От нескольких я успеваю ее прикрыть, но взамен получаю парочку в плечо и в колено. Кто-то визгливо прикрикивает на девочек, но мы с Соней уже успели переглянуться, чтобы без слов понять: этот вызов мы примем достойно!

Я не знаю, как получается, что вместо похода в магазин мы превращаемся в двух обороняющихся воинов, которые быстро находят союзников против сплотившегося врага. Только все время держу в голове, что нельзя забыть лежащую на лавочке Сонину сову, потому что потеря любимой игрушки точно станет трагедией века. Через несколько минут детская площадка превращается в два воюющих визжащих лагеря, куда вливаются и молодые мамочки, и даже серьезные степенные дедушки.

У нас с Совой мокрые варежки, съехавшие черте куда шапки и лихорадочный румянец, но сейчас мы на одной волне. Правда, я быстро спохватываюсь и, проявляя чудеса дипломатии, потихоньку увлекаю ее в сторону, предлагая вернуться домой, чтобы сменить одежду. На удивление, малышка легко соглашается.

Следующая остановка — большой шумный супермаркет, в котором, если бы не указатели, я бы тоже запросто заблудилась. Сова ведет себя спокойно, ничего не хватает с полок, только постоянно оглядывается, проверят, рядом ли я. В конце концов, мы покупаем все нужно и еще гору ненужного, и даже коробку с полимерной глиной, которой я не умею пользоваться, но с которой мы точно неплохо проведем время, делая всякие смешные украшения для ее аквариумов с суккулентами.

И только на улице, когда потихоньку бредем в сторону дома, вдруг останавливаемся, чтобы переглянуться и вспомнить — сова осталась лежать на скамейке…

Во дворе, где только что была такая буйная игра, на удивление пусто. Только рыхлый снег и корявые снеговики напоминают о недавнем веселье. Мы оглядываемся по сторонам в поисках скамейки… и сразу находим пропажу. Только лежит она не на скамейке, а в руках высокой брюнетки, чье лицо я бы хотела никогда больше не видеть. И тем более не готова выносить на себе надменно-вопросительный взгляд.

Я не умею воевать с такими женщинами. Я вообще не умею воевать. Мое «поле боя» — снежки и маленькие человечки, которым приятно разрешить уронить себя в снег. Но пока я пытаюсь собрать волю в кулак, женщина прет на меня, словно танк, той самой походкой, которая «от бедра». Она даже волосы поправляет королевским движением, и я понимаю, что поединок уже начался, и меня самым жестким образом вколачивают в угол ринга, чтобы нокаутировать парой точных ударов.

Но Сова крепко сжимает мою ладонь. Так сильно, что у меня побаливают пальцы, но именно эта боль отрезвляет и дает силы для первого удара. Который я наношу сразу же, как только Королева подходит ближе.

— Это наша игрушка, — протягиваю руку за совой. — Спасибо. Мы ее забираем.

Она вскидывает бровь, оценивает мою ладонь и явно не собирается поддаваться на просьбу. Опускает взгляд на Соню, и малышка становится рядом, совсем как я, когда мы собирались храбро отбиваться от снежной атаки.

— Так вот ты какая… — оценивает меня Королева. Наверное, точно таким же тоном она могла бы сказать какую-то гадость — и не было бы никакой разницы. — Привет, Софья.

Малышка вообще никак не реагирует, только, не отпуская моей руки, делает шаг вперед и грубо вырывает из цепких когтей свою игрушку. Лена нервно передергивает плечами и тут же забывает о существовании девочки, концентрируясь на «сопернице» — на мне.

— Ну и как, приятно быть временной заменой?

— Приятно быть собой, — спокойно отвечаю я. На самом деле, внутри все клокочет — и мне страшно, что я не уйду с победой, но хорошее участие тоже неплохо, главное, вспомнить всех дерзких и смелых героинь своих книг, воительниц, которые без оружия заходили в пещеру к дракону и вертели демонов на известном месте. И не забывать, что так или иначе, но в каждой из них живет частика меня. Если они были смелыми, то и я смогу, тем более что королева далеко не дракон. Может быть, боевой тушканчик, но как-то жалко обижать милую зверушку сравнением. — Что тебе нужно?

— Хочу поговорить с Андреем.

— Разве ты не в курсе, что он уехал? — Я спокойно выдерживаю раздраженный взгляд. — Прости, я думала, что в той реальности, из который ты тащишь фейковые фотографии, он предупредил Главную женщину своей жизни, что будет в отъезде.

Вот так. Теперь она знает, что как минимум я не такая уж конченая дура.

Потому что после тех слов Андрея я поняла — своему мужчине нужно верить, иначе не стоит даже начинать. Только самоубийцы строят дом на треснувшем фундаменте, а доверие — основа любых отношений. Даже таких странных, как наши.

— Иногда женщины такие легковерные дуры, — жалит Королева.

— Иногда женщины просто дуры, — улыбаюсь я. — И это печаль.

— Мы с Андреем как-то сами разберемся, без твоего носа.

— Не сомневаюсь, что в твоей альтернативной вселенной все возможно. Даже примирение, брак и десяток маленьких… кого-нибудь. Главное, не забудь сделать обо всем этом парочку фотографий, а то никто не поверит.

Соня тихо хихикает, прижимая ко рту ладошку в варежке.

— Может быть, он никуда и не уезжал? — вдруг меняет тему Королева. — Может быть, я не «случайно» оказалась здесь.

Тут и думать нечего о том, куда она клонит, но это так притянуто за уши, что просто смешно. И я, подражая Сове, тоже прикрываю рот рукой, а потом, подмигивая малышке, с наигранным удивлением говорю:

— Кажется, мы не заказывали доставку клоунов на дом, да?

— Ты все равно только временная замена. — Лена вдруг оказывается так близко, что запах крепких духов таранит меня до желания отшатнуться. Ее вдруг становится слишком много в моем личном пространстве. — Мы не первый раз вот так проверяем чувства и отношения. У всех пар бывают трудности, только наивные очкастые дуры вроде тебя думают, будто мужчине в жизни нужен полный штиль. Он думает, что ему нужна тихая гавань, но сбежит из нее, когда начнет задыхаться.

— Этого мы наверняка не знаем, а вот твою гавань, кажется, не спасают даже цветочные гирлянды и плакаты «Добро пожаловать!» Может быть, стоит поискать другого… капитана?

— У нас есть белое платье, — вдруг добавляет малышка.

Лена ошарашенно отступает.

— Это просто смешно.

— Смешно то, что ты здесь, а все остальное называется «жизнь». — Это не самая довольная улыбка в моей жизни, потому что знаю — через несколько месяцев или даже раньше я тоже буду покинутой гаванью, но, по крайней мере, сейчас поединок остался за мной, а у триумфа прекрасный сладко-острый вкус. — Не приходи больше. Перестань позорить ваше прошлое.

Она размахивается, точно готова ударить наотмашь, но я успеваю шагнуть к ней, на всякий случай прикрывая собой Соню. Удара нет. Занесенная рука просто опускается вдоль тела, но глаза буквально излучают ненависть. У нас заметная разница в росте, но мне плевать. Я готова просто разорвать ее на лоскуты только за эту выходку.

— Увижу тебя еще раз — разобью твой выдуманный мир так больно, что не помогут даже санитары, — говорю шепотом, чтобы слышала только Королева. — Если думаешь, что от таких как ты мужчины не уходят, то сиди и жди, но подальше от нас.

Все мои эмоции хорошо отражаются на ее лице, как антонимы: паника в ответ на мою злость, растерянность в ответ на мою уверенность. И когда я слегка отталкиваю Лену от себя, она чуть не заваливается, споткнувшись о скамейку. Но быстро уходит, путаясь в сапогах на высоченных каблуках.

Кто в таких ходит, когда снега намело выше колен?

Поддаюсь импульсу, достаю телефон и, подмигнув Сове, быстро пишу Андрею: «Прекращай спать с дурами, мой невозможный мужчина, это заразнее ветрянки!»

Мы с Совой провожаем поверженного противника торжествующим взглядом, после чего малышка издает победоносный визг, от которого у меня слегка закладывает уши. Но зато становится очень тепло на душе — небольшая «таблетка» от поведения, которое мне не свойственно и доставляет дискомфорт. Надеюсь, мне еще нескоро придется снова делать что-то подобное.

В доме мы быстро раздеваемся, и я первым делом тащу малышку в ванну, чтобы под струей теплой воды согреть ее озябшие ладошки. И все это время Соня сбивчиво пересказывает некоторые мои фразочки, которые ее видимо больше всего впечатлили. Если между капризной испуганной девочкой и такой же испуганной женщиной и должна появиться точка соприкосновения — то это она. Потому что прямо сейчас мы точно на одной волне и заодно.

— Она больше не придет? — спрашивает Сова, пока мы раскладываем покупки.

— Надеюсь, не придет, — не хочу врать я. Дети очень хорошо помнят обман, никогда не забывают тех, кто их хоть однажды обвел вокруг пальца и, самое плохое, мгновенно учатся искусству лжи. — А если и придет — мы снова ее выгоним.

Я поздно соображаю, что лучше было не использовать это «мы», но Сова, кажется, ничего не имеет против и даже сама берет лежащую на краешке раковины запечатанную зубную щетку, которую я купила для себя, и с усердием срывает упаковку.

Что ж, кажется, не так уж страшен этот чертенок.

Мы готовим ужин в две пары рук — и это немного развевает грусть, потому что несколько дней назад мы делали то же самое, но вместе с мужчиной, которого обе любим. И когда я на секунду позволяю своей фантазии сорваться с цепи, то почти слышу его веселый голос, и вижу подмигивания, которыми он подбадривал мои неуклюжие попытки разобраться на чужой кухне. И когда одиночество внезапно наваливается сверху, словно вор с петлей, в моем кармане вибрирует телефон. Знакомое лицо на экране входящего заставляет сердце подпрыгнуть до самого горла. Но когда я отвечаю, голос у Андрея совсем не радостный.

— Что случилось? — жестко спрашивает он, и пока я пытаюсь собрать слова, предупреждает: — Даже не вздумай что-то смягчать, выдумщица, потому что я то еще говно, и ты очень даже можешь попасть под горячую руку. Уж прости, что ты влипла в совсем не романтичного и понимающего парня.

— Я влипла в тебя, — отвечаю внезапно севшим голосом. — И мне нравится, когда ты ворчишь.

— Конкретно сейчас я не ворчу, я просто тупо злой. Объясни свое последнее сообщение, Йори.

— Ну…

— Можно без подробностей, только суть.

Я поглядываю на Сову, которая кажется настолько увлеченной над коробкой с конструктором, что вообще не обращает внимания на наш разговор. Но на всякий случай отхожу к окну и становлюсь в пол оборота. Быстро пересказываю о встрече с королевой и, когда заканчиваю, в трубке еще несколько секунд стоит напряженная тишина.

— Йори, мне жаль, что тебе снова пришлось столкнуться с моим прошлым. — Он не то, чтобы извиняется, слова звучат по-мужски сухо и без особых эмоций. — Моя вина, почему-то не подумал, что…

Он вздыхает и сквозь зубы прорывается одно-единственное грубое слово.

— Это никак не повлияет на… наш план? — переспрашивает Андрей.

— Нет, я же сказала, что буду на твоей стороне. Теперь я матерая битая волчица!

— Твоя ценность, моя мечтательница, возрастает с каждым днем.

Я плотнее прижимаю телефон, пытаясь отыскать хоть намек на нежность или особенное отношение, но ничего этого нет. Или я просто не так слушаю? Не то ищу?

— Прости, я что-то задолбался, и у меня впереди целая бессонная ночь.

Слышу шум музыки на заднем фоне, громкие голоса, женский смех. Сую руку в карман спортивной кофты и до боли в суставах сжимаю кулак, пока даже мои ультракороткие ногти не начинают резать ладонь. Ревность — это всегда деструктив, от нее нужно избавляться, потому что Андрей точно не из тех мужчин, которые оставят ребенка ради того, чтобы зависать на вечеринках со случайными женщинами. Мой мужчина работает в этой среде, мне просто нужно чуть больше времени, чтобы привыкнуть.

— Как на фронте с Совой? — осторожно спрашивает он.

— Я бы сказала, у нас наметился позитивный сдвиг.

Малышка вскидывается и показывает мне криво сложенную из маленьких фрагментов пальму. Я в ответ прошу Андрея перезвонить через минуту и быстро, пока Сова не против, делаю кроткое видео, которое тут же отправляю ему в вайбер. Через пару минут он набирает меня и на этот раз громко смеется в трубку.

— Ну, раз вы там на пару креативите, то я уверен, что к моему приезду будет полный штиль.

Я некстати вспоминаю слова Лены о том, что мужчине не нужен штиль, что женщина должна давать ему драйв и что-то в таком духе. А со мной — штиль.

— А как же фейерверки? — потихоньку, стараясь скрыть напряжение, спрашиваю я.

— Какие фейерверки?

— Ну, чтобы горело и искрило, и не было скучно, как в тихом болотце.

— В жопу фейреверки, искры и прочую хуету, — без заминки отрезает Андрей. — Дома я хочу покой, тишину и минет.

Этот мужчина невозможно классный в своей прямоте.

— Теперь я тебе кое-что покажу, клади трубку.

Через минуту я получаю целую кучу фотографий с обручальными кольцами. Успеваю бегло просмотреть, и Андрей снова набирает.

— Прости, выдумщица, я понял, что моих знаний о том, какое бы ты хотела кольцо, точно не хватает, и решил не рисковать. Выбери, какое тебе больше нравится, и пришли фотографию.

— Простые вполне подойдут, — пытаюсь отказаться я.

— Конечно, они вполне подойдут, но кому-то другому. Все, маленькая, жду твой выбор. Дашь поговорить с Совой?

Когда малышка с моим телефоном убегает в комнату секретничать с папой, я еще долго смотрю на свое отражение в огнях ночного города за окном. Это точно не кончится для меня ничем хорошим. Но отступать уже поздно.

Глава сорок пятая: Йори

Андрей говорил, что его брат с женой приедут около полудня в субботу, но ровно в семь утра в дверь квартиры раздается настойчивый звонок, как будто кто-то намазал палец суперклеем и до упора прижал кнопку. Мы с Совой так и заснули в обнимку с книжкой, которую я читала в ролях пока голос окончательно не сел.

Пока Соня взъерошено копошиться в одеяле, я на цыпочках по холодному полу шлепаю до двери, пытаясь представить, кто бы это мог быть в такую рань. Вечером Андрей написал, что почти спит на ходу, пожелал нам сладких снов и ни слова не сказал о том, что приедет пораньше. А между тем звонок такой настойчивый, словно на пожар. Неужели вчерашняя поверженная королева пришла за реваншем? Я бы не удивилась абсолютно.

Но в домофоне раздается звонкий девичий голос:

— Привет, мы приехали раньше!

— Мы? — тупо переспрашиваю я, всерьез думая, что просто продолжаю спать и видеть странные сны перед рассветом.

— Антон и Таня, — называется девушка, и я мысленно со всего размаху бью себя по лбу. — Мы тут немного замерзли, чай был бы очень кстати, но, если что, можешь вынести термос на порог.

Я еще ничего не знаю об этой девушке, но она уже основательно шатает мое представление о замужних парах с большой разницей в возрасте. Андрей вскользь упоминал, что между ними больше десяти лет разницы, и что история их знакомства заслуживает книги из-под моего пера, но лучше не заикаться об этом при Тане, иначе она не слезет с меня, пока не будет готов биографический шедевр.

— Минутку! — зачем-то кричу я, открываю наружную дверь и вприпрыжку бегу в комнату.

Успеваю натянуть спортивный костюм за секунду до звонка в дверь, и у меня сбивается дыхание, когда по ту сторону двери появляется… великан и дюймовочка. Причем последняя тут же атакует меня огромным игрушечным бегемотом, точно не меньше меня самой.

— Привет, будущая родня! — пищит девушка и пытается обнять меня вместе с плюшевой игрушкой. — Ты такая классная, очкарик! Только перепуганная чего-то.

— Туман, ты ее пугаешь, — басит позади великан, переступая порог и хмуро оглядываясь в поисках места для двух объемных спортивных сумок. В конце концов, опускает их на пол и присаживается на корточки, ловя сонную и чуть не падающую Соню. — Привет, Совопс.

— Это я придумала! — хвастается Таня. — Сова и Мопс, получается — Совопс.

— Мопс? — снова «туплю» я.

— А ты что, спала с ней в одной квартире и не слышала, как она сопит? — Таня делает вид, что разглашает военную тайну, но Соня с восторгом смеется и тут же тянется, как ленивец, чтобы переползти к Тане на руки. — Ты стала такая толстушка, живоглотик, чем тебя папа кормит?

— Вкусняшками! — не колеблясь, отвечает Соня.

— А нам вкусняшки есть?

— Неа, — мотает головой малышка.

— А если найдем? — Таня тут же ссаживает девочку на руки мужу, подмигивает ему и командует: — Муж, по-моему, от нас спрятали знаменитые имбирные печеньки.

— Вообще не порядок, — обреченно вздыхает Антон. — Жена, банановые кексы съедим сами.

И я чувствую острый приступ зависти. Хорошей и теплой, но все же зависти. Потому что за пять минут узнала и поняла, что такое идеальная семья, даже если кто-то очень старше, умнее и опытнее, а кто-то — веселая безбашенная девчонка.

И потому что очень хочу такой же искренности. Не потому что «нужно» и не для «отвода глаз».

И потому что хочу кусочек такого же счастья. Как распоследняя эгоистка.

Пока пытаюсь переварить увиденную идиллию, Таня быстро скидывает обувь, раздевается и без всякого приглашения сама себе устраивает экскурсию по квартире. Соня сползает с рук своего дяди и вприпрыжку бежит за ней. А я остаюсь один на один с Антоном, у которого такой взгляд, что я сразу понимаю, почему Андрей говорил, что если бы они не были братьями, он был бы рад никогда не знакомиться с этим человеком, а тем более пересекаться с ним в суде. На лице этого мужчины написано огромными буквами: «Я — бессердечная сволочь». Уверена, если в нем и есть немного нежности, все это распространяется только на семью и очень тонким слоем. Неудивительно, что на меня Антон смотрит как на потенциальную угрозу вне зависимости от того, что в их с братом плане по защите Совы я тоже играю не последнюю роль.

— Ничего, что мы нагрянули раньше? — спокойно и без намека на извинения спрашивает этот белобрысый великан.

Не представляю, кто в здравом уме и крепкой памяти ответил бы что-то в духе: «Нет, вы действительно не вовремя», поэтому просто отрицательно мотаю головой и, спохватившись, предлагаю кофе и завтрак.

— Кофе будет нормально, — не отказывается Антон. — Куда можно отнести вещи?

Пока он несет сумки в гостиную, где Андрей сказал их разместить, я колдую над кофемашиной и быстро прикидываю, что приготовить на завтрак. Но мысль обрывается на полуслове, когда Антон возвращается на кухню и вольготно устраивается на диванчике, даже не скрывая, что разглядывает меня с большой долей скепсиса.

— Андрей говорил, что ты в курсе дела, для чего нужен брак на бумаге, и все понимаешь, — в лоб заводит разговор он. Сразу видно, что мужчина не привык церемониться и ходить кругами, а начинает сразу с самого острого. Должно быть, адвокатский прием, чтоб одним махом, пока противник еще только думает, как бы сунуть ноги в стремена, вышибить его из седла и добить «тепленького». — Ты же понимаешь, что это временная вынужденная мера?

— Я все знаю и все понимаю, — не отважившись повернуть голову, отвечаю я. — У нас просто дружеское… соглашение.

— Деловое, — поправляет Антон. — В таких вещах нет ничего хуже, чем личная заинтересованность и участие, пусть даже дружеское.

— Почему? — Я ставлю чашку на блюдце, и меня выдает нервный цокот посуды. Приходится мысленно обозвать себя трусихой и взять в руки. Я же разговариваю с братом Андрея, а не с чертом лысым.

— Потому что, когда есть место эмоциям, они рано или поздно все равно возьмут верх. Я всегда предупреждаю клиентов, чтобы держали головы в холоде, и не берусь ни за одно дело, пока не получу достаточно доказательств, что человеком руководит трезвый расчет, а не сантименты.

Теперь я знаю, что говорить в лоб — это их семейная черта, только у старшего она отточена до бритвенной остроты, и нет ни намека на деликатность.

Ставлю перед ним чашку и не без труда, но все-таки выдерживаю тяжелый взгляд.

— Я прекрасно понимаю, о чем речь.

— А мне кажется, что нет, — так же спокойно отвечает он.

Несмотря на то, что они братья, и в их чертах есть много общего, они с Андреем совершенно разные. У этого тяжелый подбородок и квадратная челюсть, острый с горбинкой нос, а Андрей как будто та же модель, но подправленная мягким ластиком. И не представляю, как со старшим Клейманом справляется его маленькая жена, еще и с такой разницей в возрасте. Не очень похоже, чтобы Таня выглядела задушенной мужскими попытками загнать ее в рамки.

— Если тебе кажется, что я плохая кандидатура на эту роль, лучше скажи об этом Андрею, — предлагаю я. — Потому что у меня нет ни малейшей мысли, как сказать ему, что я — живой эмоциональный человек, а не машина, и поэтому могу представлять угрозу для вашего с ним плана.

Не хочется грубить, но что-то подсказывает, что именно так и нужно.

— Я ему все это уже говорил, но Андрей считает, что поступает правильно. Возможно, — он еще раз цепким взглядом оценивает мое лицо, — он не так уж и не прав.

К счастью, прежде чем я успеваю придумать достойный ответ, в кухню вторгается — именно вторгается, заполняя собой все свободное пространство! — Таня, за которой хвостиком топает Сова.

— Мой Мистер фантастика бывает просто невыносимым, — с порога понимает она и за секунду взбирается к мужу на руки, обнимая его как дурман крепкий дуб. Не представляю, что должно случиться, чтобы Таня добровольно «сползла» со своей опоры, настолько гармонично они смотрятся друг с другом. — Особенно когда не выспался и пытается бросить курить.

Антон сокрушенно роняет голову ей в плечо, и этот абсолютно лишенный нежности жест до краев наполнен доверием. Как будто только на этом плече ему по-настоящему хорошо.

— Поэтому сейчас мы уложим его спать, а сами пойдем гулять по городу. Хочу увидеть Петербург зимой!

Самое смешное, что у меня даже нет шанса отказаться — Таня сама все организовывает, и через сорок минут, позавтракав, тепло одевшись, вооружившись запасными варежками для Сони и фотоаппаратами, мы втроем выходим в морозный и солнечный субботний день. Гуляем, делаем целую кучу фотографий, позируем со смешными выражениями лиц и опустошаем маленькие кофейни, как будто старые подруги после многих лет молчания, вдруг решившие поделиться сразу всем.

— Если бы Андрей думал, что ты его подведешь, он бы никогда не предложил тебе это, — говорит Таня, пока мы бредем через заснеженный мост, и Соня сгребает с перил снежные ленты. — Кстати, он от брака бегает, как черт от ладана!

— Я знаю, поэтому объявила войну его холостячности, — слишком опрометчиво делюсь я — и Таня таращится на меня большими восторженными глазами. — Что?

— В тихом омуте черти водятся, — она ощутимо толкает меня локтем в бок. — Иногда мужчину нужно просто взять — и взять! Не ждать, пока сам придумает, что уже пора браться за ум и все такое, а сделать так, чтобы ему расхотелось воевать за свободу и независимость. Поверь, у этих парней точно пунктик.

— У обоих? — выразительно уточняю я.

— Ага, и тебе достался еще менее строптивый брат. Знаешь, что предложил мне старший? Быть «женщиной для секса». — Таня заливисто смеется в ответ на мой наверняка глупо-ошарашенный вид. — А потом очень злился, когда я падала на катке, и даже отобрал у меня коньки, потому что переживает за сохранность моих рук и ног.

— Я должна услышать эту историю от начала и до конца!

Таня трясет перед моим носом пустым стаканчиком.

— Тогда с тебя еще кофе.

Глава сорок шестая: Йори

Мы возвращаемся только к обеду: уставшие, довольные и голодные, но с кучей впечатлений и под завязку забитыми фотоаппаратами. Пока я замерзшими руками пытаюсь справиться с ключами, с обратной стороны двери щелкает замок — и на пороге стоит мой Андрей. В полуголом виде, в одних только джинсах и взъерошенный, как будто только что стаскивал через голову что-то с очень узким «горлом».

— Теперь я знаю, для чего мужчины делают татуировки, — делано фыркает Таня, нарочно влезая между нами, чтобы ткнуть Андрея прямо в лисий нос на предплечье. — Надеюсь, ты давал моему мужу спать, потому что он и так мрачный, как туча.

— Уйди с дороги, мелкая.

— Обидишь ее, — Таня продолжает «пинать» фенека пальцем, — и я с твоего лиса… подстригу.

— Иди уже, боевой хомяк, — отмахивается Андрей и тут же ловит на руки Соню, чей счастливый визг на секунду меня оглушает.

Я прижимаюсь спиной к двери, перевожу дыхание и на прикрываю глаза.

Чтобы понять, как сильно скучаешь по человеку, его нужно потерять», пусть всего на сутки. И внезапно снова найти, окунуться в знакомый запах и прищур любимых глаз. Просто осознать, что без него зима за окном колючая и холодная, а с ним — теплая и пушистая.

— Ты хорошо пахнешь, — я делаю шаг, чтобы прижаться носом к его шее, и для этого приходится встать на цыпочки. — У меня от тебя ванильный сироп вместо крови.

— И розовая вата в голове, — посмеивается Андрей. Второй рукой обнимает меня за плечи, притягивает до приятного хруста позвонков. — Все бросил и приехал раньше. Получу за это по голове. Надеюсь, у тебя есть достойная награда за мои жертвы?

— Вкусняшки! — деловито опережает меня Соня.

— Согласен на вкусняшки. — Андрей чмокает ее в щеку, подмигивает мне и самым сексуальным в мире голосом уточняет: — Одну особенную для меня, с ванилью.

Теперь я понимаю, о чем говорил его старший брат: во мне слишком много эмоций.

И любви, которую нужно посадить под замок, пока спасение Совы не превратилось в Уничтожение Йори.

— Мы ничего толком не успели приготовить. — Я стараюсь уйти из-под его влияния, от которого начинает кружиться голова. — Думали, еще есть время и…

— Я съем все, — с самым искренним видом перебивает Андрей. — Главное, чтобы теплое и не фастфуд. У меня с таким режимом скоро весь пресс заплывет.

Мне кажется, он нарочно это делает — выстилает дорожку для моего воображения, и, даже понимая это, я все равно попадаюсь на удочку: опускаю взгляд по его груди и ниже, замирая над ремнем низко сидящих на бедрах джинсов. Если бы мы были одни, если бы Соня задремала, если бы я могла перерастать думать о контроле…

— Все в порядке? — как будто чувствует смену моего настроения Андрей.

— Да, конечно.

Еще шаг в сторону, после которого Фенек опускает Соню на пол и предлагает ей на пару с Таней помучить дядю. Когда девочка скрывается за дверью гостиной, я пробую отойти еще чуть-чуть, но на этот раз Андрей останавливает меня хваткой за локоть. Не особо нежничая, разворачивает лицом к себе и несколько секунд просто разглядывает мое лицо, второй рукой удерживая за подбородок, чтобы я не смогла отвернуться. Это словно сидеть на допросе у детектора лжи и верить, что я могу обвести его вокруг пальца.

— Если это из-за Лены, то я с ней разберусь. Не по телефону. Я думал, мы закрыли вопросы бывших.

— Я тоже так думала, — по инерции отвечаю я. Лучше пусть думает, что я ревнивая дура.

— Ты меня сейчас обманываешь, — спокойно говорит Андрей. — Только не понимаю почему. Что случилось? Соня капризничает?

— Нет, она идеальный ребенок.

— Тогда в чем дело?

Я молчу, и мой мужчина тяжело вздыхает. Брови сходятся к переносице, как грозовые тучи перед бурей, и мне невольно хочется потянуться к нему, крепко обнять и сказать, что я просто очень боюсь за своей сердце, когда все закончится, и что понятия не имею, как воевать с его желанием быть всегда свободным, потому что не имею права ни на какие личные «хочу».

Но, наверное, нужно набраться смелости и сказать, что я просто не могу… Что готова сделать все, что он попросит, хоть на Луну по Млечному пути, хоть воевать вдвоем против всех армий мира. Готова быть поддержкой, опорой, даже защитой, если только он попросит. Даже взгляда без слов будет достаточно — я все пойму.

Но не готова быть «не настоящей женой». Просто не могу и все. Его брат абсолютно прав: для этого нужна холодная голова, ноль эмоций и трезвый взгляд. Нужно просто отыграть свою роль, искренне порадоваться за выигранное сражение — а как иначе? — и спокойно, не оглядываясь, уйти. Я смогу тихо отодвинуться в сторонку, но тогда от меня совсем ничего не останется. Не будет даже «растения» из которого маленький храбрый робот-мусорщик смог бы вырастить новое дерево.

— Терпеть не могу женские попытки сказать о чем-то, не говоря. — Он разжимает руки и теперь уже сам отходит. — Хорошо, выдумщица, продолжай играть в партизанку, я, если честно, так устал, что не готов за тобой бегать, даже морально. Не переживай за готовку — сам разберусь.

— Андрей… — Хочу остановить его, но рука безвольно повисает вдоль тела.

— Все в порядке.

Он просто уходит, оставляя меня одну в почему-то ставшем невыносимо узким и душном коридоре. Как будто стены сдвигаются специально вокруг меня. И приходится просто вырваться наружу, пока и без того маленькая дверь в волшебную страну не стала слишком крошечной для одной глупой мечтательницы.

Кажется, я иду по улице не меньше часа: просто в какой-то момент натыкаюсь на прохожего, и услужливый мужчина спрашивает, все ли у меня хорошо. В ответ на мой рассеянно-вопросительный взгляд, кивает на расстегнутую куртку. Благодарю невпопад, запахиваю полы и просто иду дальше. Удивительно, что именно сейчас, наконец, начинает работать мой внутренний компас, и я умудряюсь не заблудиться в хитросплетениях дворов, узких улиц, похожих один на другой старых домов.

Пора возвращаться в свою уютную спокойную жизнь. И верить, что, когда я сяду на поезд, моя любовь, как тонкая нить, не выдержит натяжения и разорвется. Хорошо бы не истечь кровью, но точно не с моим везением.

Глава сорок седьмая: Андрей

Какого хрена происходит?

Я честно не понимаю и жутко туплю от недосыпа, от того, что ждал какой-то другой встречи, когда посреди ночи вдруг понял, что не могу нормально уснуть, пока в моей голове торчат мысли о выдумщице в моей постели. О том, что меня тянет к ней, под одеяло, на подушку с запахом ее волос: гремучая смесь детского шампуня и особенной сладости, от которой хочется перевернуть эту женщину на спину и затрахать до отключки. А потом еще один раз, «контрольный».

Поэтому срываюсь и еду к ней, к ним, туда, где меня ждут мои ненормальные девчонки, где пахнет чем-то вкусным, а Йори ходит по дому в моей футболке и, увидев меня на пороге, удивленно пискнет, чтобы через секунду броситься на шею. Не то, чтобы у меня богатая фантазия, но картинки в голове словно живые, и я тупо перелистываю их в своем воображении, словно любимую книжку.

А потом… все ломается.

И когда Таня возвращается в комнату с вопросом «А куда делась Йори?» у меня что-то очень громко щелкает в голосе. Как будто перегорела лампочка, стало темно и запутано в собственных мыслях.

«Наверное, уехала», — хочу сказать я, но получается мешанина звуков, так что просто машу рукой в сторону окна.

— Улетела? — переспрашивает Туман. Они с братом до сих пор называют друг друга выдуманными прозвищами, и именно сейчас меня это злит, хоть я сам называю Таню чаще именно прозвищем. — Что случилось?

— Ничего не случилось, жизнь налаживается.

Через час я жалею, что рвался домой, а к вечеру мне тупо хуево. Потому что вокруг меня слишком много чужого_счастья, и оно назойливым молоточком сбивает с моей драконьей туши чешуйку за чешуйкой.

Когда я был еще молодым придурком и менял девушек быстрее, чем успевал запомнить их имена, в моей жизни был эпизод, когда меня угораздило вляпаться в любительницу романтичной староанглийской литературы. Она пыталась приручить меня и даже потащила на какой-то фильм по Джейн Остин. Фильм был херней — и после него я мысленно послал девушку куда подальше и думал, что не запомнил ни названия, ни сюжета. Но сегодня, сейчас, глядя, как мой брат и его жена, сидя за столом бедро к бедру, изредка притрагиваются друг к другу хотя бы пальцем, вдруг очень четко вспоминаю эпизод. Герой говорит: «Я уехал в дом своего брата, чтобы подумать, но то было моей большой ошибкой, потому что все напоминало мне о Вас, а чужое счастье только подчеркивало мое одиночество».

Мне хочется взять сладкую парочку» за шиворот, как котят, и просто выставить за порог, и гори все синим пламенем. Потому что мне нужно все то же самое: просто женщина, которая будет смотреть на меня вот так же, просто ее присутствие, мягкая кожа на ладони, которую в любой момент можно погладить пальцем.

Да ну к черту, кого я обманываю? То ведь не просто «какая-то женщина». Я знаю, как она пахнет, как меняется ее голос, когда смущается или грустит, какого цвета у нее глаза, и что на нижней челюсти у нее родинка цвета капучино, прямо на остром сгибе.

И ее имя, настоящее имя, которое выдумщица хранит, словно зеницу ока.

Так какого черта она сбежала?

Я же пытался быть хорошим парнем: никаких иллюзий, всегда только правда, предельная откровенность, чтобы она не чувствовала себя облапошенной. Платье. И кольцо, которое даже не успел достать из сумки.

Когда Соня засыпает, а я отмахиваюсь от брата и его серьезных разговоров, остается одно: вспомнить молодость, закурить и узнать, наконец, что за «важного А» она хранит в своей новой книге.

На площадке холодно — где-то явно не закрыли окно — жопа чуть не примерзает к ступеням, но по фигу. Сигарета за сигаретой, как будто впервые дорвавшийся к запретному подросток. И страница за страницей, по истории, написанной электронными чернилами на электронной бумаге.

Герой, которого зовут Антон, с родинкой над правой бровью — как у меня. И фенек на его предплечье — мой. И улыбка уголком губ — как у меня. И наши ночные разговоры — красной строкой, почти слово в слово.

И моя выдумщица — вся, как на ладони.

Кричит мне о том, о чем так и не сказала вслух.

«Я люблю тебя, даже если это странно — полюбить с первого взгляда, ни разу не притронувшись, не увидев глаза в глаза, даже не зная, как ты просыпаешься и засыпаешь — я ужелюблю тебя. Ты — важнее всех…»

Мне кажется, что все это время я смотрел куда угодно, но только не на эту девушку. На ее охеренную грудь, на ее забавные разноцветные носки, на кучеряшки, которые перебирал пальцами, когда целовал, и о которых думал все время, пока был далеко. Представлял, как намотаю их на кулак, когда мы будем тупо трахаться, как кролики, потому что у меня будет хорошая удобная жена. На какой-то период времени я получу в полное распоряжение симпатичную и явно голодную от недотраха женщину, отзывчивую ко всем моим прихотям.

В общем, сука, не туда я смотрел. Не то видел.

Наверное, я сижу так слишком долго, потому что дверь открывается и закрывается, и рядом усаживается мой старший брат. Молча тянется за сигаретой, прикуривает и разгоняет дым.

— Таня тебе яйца откусит, — пытаюсь подначивать его, но Антон передергивает плечами и ухмыляется. В их семействе вопрос кто у кого под каблуком вообще не поднимается, потому что у них что-то вроде идеального симбиоза, когда прогибается то один, то другой. Что-то запредельно идеальное, чему я до порванной жопы сильно завидую.

— Скажу, что это твой дым.

— Кто, бля, тут вообще старший?

— Если хочешь знать мое мнение — ты выбрал не ту женщину, чтобы играть с ней в «дочки-матери», потому что у нее на лбу написано, что она влипла в тебя по уши.

Я собираюсь сказать какую-то смешную хрень, просто чтобы заглушить горькую правду: я за столько времени не увидел то, что мой брат разглядел меньше, чем за полдня. Но в голове появляется другая мысль, от которой у меня рефлекторно сжимаются кулаки. А что, это вполне в духе адвоката Клеймана: зацепить за самое больное, чтобы раскачать лодку.

— Только не говори, блядь, что ты…

— Да, сказал. — Антон даже не пытается прикрыться. — Потому что для меня на первом месте брат, а не чувства женщины, которую я вижу впервые в жизни.

— Это моя женщина, — затыкаю ему рот. Наверное, если бы стояли друг напротив друга, уже бы ввалил ему от всей души. — Мне по хрену, что о ней думаешь ты, что о ней думает твоя жена, что он ней думает весь сраный мир, потому что есть я — и мне решать, какая она и для чего подходит.

Антон усмехается и, словно прочитав мои мысли, расслабленно укладывает руки на колени. Мол, давай, попробуй, младшенький. У нас всего три года разницы, но в детстве мне всегда от него прилетало, даже когда я брал внезапностью.

— Я тебя предупреждал, младший, для этого дела не подходит влюбленная женщина, потому что когда все кончится и ты попросишь развод, это может встать в херову кучу проблем, в сравнении с которыми мамочка-кукушка покажется детским лепетом.

— Не воображай из себя Нострадамуса.

— Я просто знаю, о чем говорю, — пожимает плечами брат. — Сначала люди приходят составлять брачный контракт и смеются, когда я говорю о нюансах раздела имущества, а через год приходят рвать друг друга на куски за каждую копейку. И в жопу любовь. Прости, что я говнюк и проткнул твои мыльные пузыри.

Понимаю, что он прав. Он всегда прав, и может быть, поэтому не делает столько косяков, как я, и обычно не связывается не с теми женщинами. У Антона всегда были красивые роскошные любовницы, а в итоге появилась милая женушка, которая порвет за него на тузиков, и за которую он кому хочешь хладнокровно пустит кровь. Во всех смыслах этого слова.

Но сейчас речь о моей жизни и моей женщине. Даже если она эмоциональная дурочка, которая, кажется, снова от меня сбежала.

Я набираю ее номер снова и снова, но сухой голос отвечает: «Хрен тебе, мужик, поезд ушел»

Снова писать ей в этот чертов мессенджер? Снова писать о том, что нужно сказать вслух?

— Антон, это была, возможно, та самая женщина, от которой у меня тоже щелкнуло, понимаешь?

— Эй, полегче, — ржет брат. — Меня сейчас снесет напором твоей любви.

— Пошел ты.

— И я тебя тоже люблю, мелкий засранец.

Таня уже топчется с обратной стороны двери и не особо старается сделать вид, что оказалась тут вовсе не случайно.

— Если хочешь знать мое мнение, — сразу прет на меня буром, тесня спиной к двери, — то… да, я присмотрю за Совой и сделаю к вашему с Йори возвращению свои фирменные кексы.

— Не помню, чтобы спрашивал твоего благословения, — беззлобно огрызаюсь я.

На самом деле, в моей жизни есть только две женщины, которым я разрешаю разговаривать с собой таким тоном: мать и Таня. И последняя исключительно из-за своей зашкаливающей милоты. Наверное, когда они с Антоном решат обзавестись потомством, уровень единорогов (выражаясь ее же слэнгом) в башке этой чокнутой девчонки зашкалит.

— Между прочим, предложение действует всего пять минут. Если к тому времени ты еще будешь в квартире, я заберу Антона гулять.

Я успеваю одеться за три минуты, чмокаю в щеку спящую Сову и выбегаю.

Одно хреново — я так и не придумал, что же сказать своей собственной «Единорожке».

Глава сорок восьмая: Йори

— Что случилось-то?

Бабушка дипломатично стоит в дверях гостиной, держит руки в кармане передника и наблюдает за тем, как я в который раз пытаюсь растолкать вещи по сумкам. Как это вообще возможно, что я приехала с двумя довольно легкими и свободными, а сейчас не могу затолкать даже две трети привезенной одежды? Магия домовых эльфов, как у Роулинг.

Я снова пытаюсь втиснуть пижаму, но это бесполезно. Легче натянуть сову на глобус.

И обессиленно сползаю на пол, закрываю лицо руками. Нужно выплакаться. Выреветься. Выораться в конце концов. Но я просто не могу. Как будто меня скрутили ржавой колючей проволокой, а рот закрыли стальными скобками. И все накопленные чувства клокочут во мне маленькими взрывами, как ядерный реактор в саркофаге: все взрывается глубоко внутри, разрывает меня на так много кусочков, что и не понять, почему я до сих пор жива и не истекаю кровью от миллионов маленьких трещин.

— Я всех подвела, ба, — говорю, роняя голову на скрещенные руки. То ли руки слишком холодные, то ли лоб очень горячий, но изо рта вырывается шипение, словно на раскаленную сковороду упали брызги воды. — Не сдержала обещание. Сказала, что помогу — и сбежала, как трусиха.

— Ну, отступление — это еще не проигранная война, а только проигранное сражение, — философски изрекает бабушка. — Что случилось? С женихом поругалась?

А я не знаю, что ей ответить. Нет, я ни с кем не ругалась, я просто, как многие героини моих же книг, сперва сделала, а уже потом подумала. И самое ужасное, что уходила я с твердой уверенностью, что спасаю то немногое, что от меня осталось, а сейчас мне не нужно ничего, не жалко даже порванного в клочья сердца, потому что я не знаю, как буду жить дальше. Что будет с моим миром завтра и послезавтра, если уже сейчас мне хочется скулить от боли, а ведь на моих руках еще остался запах моего Андрея.

Странно, но улица подавляла меня своим шумом, но сейчас стены снова надвигаются, грозя раздавить.

— Я пойду… погуляю.

Чувствую, как вырываюсь из сухих, но крепких рук этой мудрой женщины. Она говорит, чтобы хоть шапку одела, потому что снова свалюсь в постель с температурой. Почти наверняка свалюсь, но может это и к лучшему. Хотя бы неделю проведу в счастливом беспамятном бреду.

Пока иду по лестнице — перед глазами все плывет, рука дважды промахивается мимо перил, уже перед выходом спотыкаюсь о маленький порожек.

Выхожу на крыльцо, в тусклый свет фонаря, набираю в грудь колючий морозный воздух — и проглатываю, с болезненной судорогой.

— Не надоело от меня бегать, выдумщица? — Андрей опирается о капот машины, скрестив руки на груди и вытянув перед собой ноги. Даже без куртки, как будто на улице весна, а весь снег — бутафорский. — Не надоело делать вид, что я тебе на хрен не нужен? Я же и поверить могу.

Он… настоящий? Или у меня уже горячка?

— Ты… настоящий? — Мой мозг официально отключается.

— Подойди и проверь.

— Нет! — почему-то выкрикиваю я, и в ответ на мои спрятанные за спину руки, Андрей заливается смехом. — Пусть ты лучше будешь моей фантазией.

Лучше бы, конечно, самой реальной в мире фантазией.

— Ладно, маленькая, а теперь вернись в дом, оденься во что-то теплое и выходи ко мне.

— Мне не холодно. — Я бы даже сказала, что слишком жарко, как будто меня медленно доводят до кипения на маленьком огне. И кровь приливает к лицу сразу вся, тяжело, чуть не сшибая с ног, а потом уходит, как прилив, и меня тянет назад. Хорошо, что есть перила и я хватаюсь за них двумя руками, как будто следующей волной меня смоет со скользкой палубы. — Мне очень, очень… очень жаль.

— А мне очень жаль, что ты — упрямая, как… — Андрей громко и нарочито выразительно откашливается в кулак. — В дом, женщина, оделась тепло — и вышла ко мне. Что-то не ясно?

Умом я понимаю, что он ведет себя просто отвратительно: командует, не пытается быть хоть немного более осторожным в выражениях, не щадит мои чувства и наверняка насмехается над моим жалким положением. Но моему сердцу нравится его несносный характер. И в общем все в нем, Наверное, поэтому вместо того, чтобы развернуться и зайти обратно в подъезд, я продолжаю таращиться на этого невозможного мужчину, как будто за те несколько часов, что мы не виделись, успела пролететь целая жизнь.

— Мне до трех что ли считать? — подсказывает Андрей.

— Я боюсь, что ты куда-то денешься, — озвучиваю совсем уж невыносимую глупость. И быстро, пока он не высмеял ее более едко, продолжаю: — Хотя, стал бы ты приезжать, чтобы потом деваться с глаз, да?

— Умница. Я жду.

Я возвращаюсь обратно в квартиру, и судя по тому, что бабушка встречает меня на пороге с чашкой горячего, пахнущего липой чая, она видела моего гостя в окно. Неловко благодарю ее, натягиваю варежки и шапку, обворачиваюсь шарфом до самого носа, в надежде, что хоть так спрячу красные от стыда щеки, беру кружку и выхожу на улицу.

— Ты вышла с чаем? — Андрей вздыхает и немного устало улыбается.

— Бабушка волнуется за мой душевный покой, — выбираю самую размытую формулировку. — Она из тех, кто считает, что липовый чай — лекарство от всех болезней. Даже от переломов

— А от неуверенности от помогает? — Андрей немного подается вперед, а я инстинктивно отступаю назад. Он проводит ладонью по колючему подбородку. Передергивает плечами. —Вроде рожа та же самая, в Квазимодо не превратился.

— Я не могу трезво мыслить, когда ты вторгаешься в мое личное пространство. — Хотя, куда уж больше, если даже на расстоянии я чувствую его запах и из последних сил сжимаю ладони вокруг кружки, чтобы не броситься к нему на шею. Может быть, этот разговор — самый последний в нашей жизни. Может быть, он приехал сказать, как сильно разочарован и я стала последней каплей, переполнившей его чашу терпения и доверия женщинам. — Я должна сказать тебе, почему ушла. И лучше делать это с холодной головой. Так что, пожалуйста, стой, где стоишь.

— Уверена, что хочешь первой? — с сомнением переспрашивает Фенек.

— Абсолютно.

Именно сейчас — мой Рубикон. Я же себя знаю: либо скажу все, как есть и прямо сейчас, либо больше никогда не заикнусь, и до конца жизни буду носить несказанные слова мешком с камнями.

— Если ты по поводу того, что сказал мой брат…

— Андрей, пожалуйста! — Я поздно соображаю, что от нервов даже топнула ногой, а мой невозможный мужчина в ответ на это просто делает приглашающий жест, оставляя за мной право первой нести чушь. — Спасибо.

Я открываю рот — и закрываю его, не проронив ни звука. Потому что моя решимость, которой было так много, что она распирала меня изнутри как воздушны шарик, внезапно беззвучно лопается. И остаюсь только я: маленькая испуганная выдумщица, в самый ответственный момент своей жизни внезапно разучившаяся говорить.

— Я знаю, что пообещала тебе свою помощь, — неуверенно начинаю я. — Что ты на меня рассчитываешь, потому что доверяешь. Честное слово, я никогда в жизни не хотела обмануть твое доверие или подвести, или оставить одного в ответственный и важный момент. Но я… правда не могу. Твой брат прав: тебе нужна женщина с холодной головой, которая будет хорошим деловым партнером и никогда не наделает глупостей.

— Ты собралась сдать наш план матери Совы? — прищуривается он, но на этот раз даже я, со всей своей недоверчивостью, вижу лишь попытку улыбнуться над моим слишком серьезным видом. — Или требовать денег за развод?

— Нет… и нет. — Я загибаю два пальца в ответ на оба его вопроса. — Просто, прости, но у меня проблемы с холодной головой, когда дело касается тебя.

— Я рад, что ты теряешь от меня голову.

— Фенек, прекрати! Я же пытаюсь быть серьезной!

— Хорошо, выдумщица, но не обещаю, что и дальше буду таким же милым сговорчивым парнем. Считай, что прямо сейчас делаю ради тебя огромное исключение.

Почему-то это его «и дальше» вселяет в меня крошечную искру надежды. Стараюсь ее придушить, чтобы еще раз не свалиться с запредельной высоты прямо на острые камни, но ничего не получается. Поэтому остается только надеяться, что на этот раз я точно разлечусь вдребезги и от меня просто ничего не останется, и нечему будет болеть.

— Я просто… кажется… слишком сильно тебя люблю, чтобы быть просто временной женой. — Эти слова произнести не так уж сложно. И после них во мне появляется странная эйфория. Как будто поборола свой самый большой страх, и теперь могу смело смотреть ему в лицо. — Но ты и так это знаешь, да?

— Ты солируешь, выдумщица, я не буду вторгаться своим мужланством в твой монолог. Надеюсь только, что когда придет моя очередь, ты проявишь столько же уважения в ответ.

Было бы гораздо проще, если бы после моих этих слов он все-таки сказал, что чувствует. Простое: «Извини, ты же помнишь, что я одиночка и что у меня принцип не ввязываться в серьезные отношения» — и я больше просто не открыла бы рот.

— Ты важен для меня. Не просто как красивый мужчина, не просто как человек, чей мозг вызывает у меня непрекращающуюся эйфорию. Ты важен как мужчина, которого я хочу называть своим. По-настоящему. Не боясь споткнуться о твою холостячность. Не боясь, что через несколько месяцев все закончится и ты просто уйдешь в новую жизнь, свободный и с честно отвоеванной дочерью, а я останусь просто Йори с разбитым сердцем. Это эгоизм, наверное, но я не очень подхожу на роль нелюбимой жены декабриста. Прости, что я не сказала сразу. Но еще есть время. Уверена, ты найдешь подходящую беспроблемную замену и будешь рад, что вовремя избавился от глупой влюбленной писательницы.

— Если ты не против, я бы хотел говорить сам за себя, — довольно жестко обрывает мои попытки спрятаться за бесшабашностью Андрей. — Но раз ты зашла на мою территорию, то, полагаю, все свое ты уже высказала. Передаешь эстафетную палочку?

Я тупо киваю. Хочется сказать много, намного больше, но в сухом остатке это все равно будет еще одним признанием в моей слабости. Самобичевание я оставлю на потом, когда вернусь домой и грустными дождливыми вечерами буду мечтать о той жизни, где мне хватило смелости не сбежать и — кто знает? — за пару месяцев вынужденного договорного брака переубедить своего одиночку довериться еще один, последний раз.

Глава сорок девятая: Андрей

Если бы Йори не была Йори, а была бы какой-то другой женщиной, я бы никогда не поехал за ней, потому что еще чертову кучу лет назад пообещал себе никогда не бегать за женщинами. Ушла — и на хуй. Гора с плеч. Правда, от меня и уходили-то всего пару раз, и обычно как раз когда я просто не успевал попрощаться первым.

Но не суть.

Выдумщица, конечно, ни хрена не понимает, но я не просто делаю для нее исключение. Я вспоминаю то, о чем забыл и на что забил: что в жизни может быть Та Самая Женщина, ради которой я перегну через колено свои принципы, наступлю на горло обещанию не прогибаться под женские истерики и просто сделаю то, что должен сделать мужик — верну свою женщину. Ту саму, кажется. Раз меня так жестко рвало всю дорогу до ее дома, стоило представить, что она успела уехать. Не потому что не поехал бы за ней — поехал бы, чего уж. Просто это заняло бы кучу времени, которого мы и так потеряли слишком много.

И пока она признается в любви, я не могу отделаться от мысли, что смотрю «оживший» мультфильм «Подарок для самого сильного». И от самый отважный заяц, колотящий себя в грудь, вот-вот грохнется в обморок. Если честно, то циник во мне просто орет благим матом: «Женщина, зачем все так усложнять? Просто скажи. Что любишь меня и не хочешь быть боевой подругой — я все пойму». А потом вспоминаю, что однажды она уже призналась, а я струсил, сделал вид, что недопонял. Так что еще нужно разобраться, что из нас Храбрый портняжка: я или эта испуганная зайка.

— Я прочитал твою книгу, Йори.

Она хлопает ресницами, задерживает дыхание, как будто я признался, что как минимум взломал ее банковский счет. Прилипает губами к чашке, и в тишине зимнего вечера я слышу цокот ее зубов.

— Ты нее мог ее прочитать, она еще незакончена. Осталась пара глав.

— Я надеюсь, что ты допишешь их рядом со своим «самым важным «А».

Мечтательница медленно поднимает голову, и на мгновение ее лицо теряется в облачке пара изо рта. Я пользуюсь моментом, чтобы сделать пару шагов навстречу, но выдерживаю дистанцию. Совершенно очевидно, что нас, как разнополярные магниты, тянет друг к другу, и если я подойду на расстояние руки, то просто затрахаю поцелуями эти искусанные от волнения губы, а для начала нужно все же поговорить.

— Еще я надеюсь, что твой Важный «А» не останется безликим образом и ты дашь ему право написать послесловие собственной рукой. И, — задираю рукав свитера, обнажая свою татуировку до самых кончиков ушей, — показать твоим читательницам, что их чокнутая выдумщица нашла своего Фенека. И даже умудрилась его приручить.

— Ты правда хочешь написать послесловие? — У нее такой ошарашенный вид, как будто я предложил слетать на луну. — И даже… показать лисий нос?

— Да… и да. — Подражая ей, загибаю пальцы.

Йори всхлипывает, безуспешно пытается спрятать лицо в петлях шарфа, но я оказываюсь рядом раньше, и успеваю обнять ее щеки ладонями. Она горячая, как печка. Или это у меня слишком холодные руки? Какая же все-таки коротышка, поднимается на носочки, чтобы быть ближе, чтобы ткнуться носом в мою колючую щеку.

Чашка выскальзывает из ее рук, валится на землю между нами и мне не нужно опускать взгляд, чтобы понять: большая часть фирменного бабушкиного чая на моих штанинах. Да и по фигу.

— Все, что захочешь, невозможный мужчина, — шепчет Йори, доверчиво сжимаю в кулаках мой свитер.

— Мне нравится, как это звучит, женщина, — мрачно ухмыляюсь я. — Учти, что ты связалась с совсем не благородным мужчиной, и он обязательно воспользуется опрометчивым обещанием в самых корыстных целях.

— Угу, — часто кивает она.

— А еще я надеюсь, что ты прославишь мою фамилию своими новыми книгами, — развиваю мысль. — Потому что, уважаемая Сумасшедшая выдумщица, я категорически не согласен, чтобы ты осталась на своей.

Я жду, что сейчас она точно бросится мне на шею с поцелуями, но маленькой плаксе удается меня удивить, потому что вместо счастливых слез она начинает… громко смеяться. И у меня легкий ступор от отсутствия даже намеков на идею, в чем может быть причина.

— Я уже ее прославила, только заочно. — Йори все-таки обнимает меня за шею и даже подтягивается, намекая, что пора мне уже взять счастье в руки ощутить его вес. Прижимается к моему лбу, в шутку бодает и говорит заговорщицким шепотом: — Потому что по паспорту я — Клейман. Ева Клейман.

— Так не бывает! — ржу я. — Клейман? Серьезно, женщина?!

— Серьезнее некуда. — Йори задирает нос, кажется, до самой луны. — Так что, мужчина, я останусь на своей фамилии!

Я прижимаюсь к ее губам, но нам слишком хорошо, чтобы целоваться, поэтому мы просто хохочем на всю улицу, а я, с трудом продираясь в словах, искренне обещаю собственной рукой вычернить в паспорте ее «родную» фамилию, и написать там свою.

А еще я обещаю, что заберу всю ее обувь, если она еще хотя бы раз подумает о том, чтобы от меня уйти. Обещаю превратиться в домового и развесить кроссовки и ботинки на люстрах так высоко, что она не достанет их даже с табуреткой. Выдумщица с самым серьезным видом обещает найти большую иглу и толстую нитку, и пришить меня намертво: сердце к сердцу.

И когда прикладывает ладонь к моей груди, и смотрит так, будто во мне сосредоточился весь ее мир, я слышу громкий, почти до секундной глухоты щелчок. Так странно. Как будто во мне все это время медленно тлела дорожка из пороха и только что она достигла своей цели: взорвала мой мозг осознанием необходимости всегда быть рядом с этой женщиной. Не временно, не на неделю и точно не для спасения моей дочки. Я просто хочу быть с ней всегда: видеть, как она возится на кухне в моей футболке, слышать, как смеется, как сидя на подоконнике с чашкой кофе о чем-то думает, как сосредоточенно смотрит в экран ноутбука, когда работает. Вот так, за секунду, оказывается, что в моей жизни не остается вещей, которые мне бы хотелось делать одному. Везде, даже в каких-то самых дурацкий фантазиях, Йори рядом, со всей придурью творческой личности, со своими смешными разноцветными носками и за руку с моей дочерью.

Надо сказать Антону, что теперь я знаю, как это, когда щелкает.

— Собирай все свои вещи — я тебя забираю, выдумщица.

— Насовсем? Всю? — Она распахивает глаза с какой-то детской наивностью, как будто я предложил что-то абсолютно нереальное.

Но и мне в эту минуту не по себе, потому что я был уверен, что уже никогда не сделаю этот шаг: не позволю женщине войти в нашу с Совой жизнь. Пытаюсь отыскать в себе что-то вроде страха, но на душе спокойно. Наверное, тот внутренний щелчок был от взрыва моей системы безопасности, блин!

— Насовсем и всю, вместе с твоим цирком тараканов и Писающим демоном, — пытаясь играть в серьезного Андрея, отвечаю я. — Так что лучше поторопись.

— А то передумаешь? — хмурится Йори.

— Нет, просто брошу в машину прямо вот в этом, а твоей бабушке скажу, что во мне есть цыганская кровь.

Глава пятидесятая: Андрей

Я очень люблю своего брата, хоть иногда он тот еще циничный ублюдок — даже больше, чем я сам. И его чокнутая на всю голову жена тоже мне нравится, особенно, когда они втроем с Йори и Соней утраивают игры с кукольным театром или, обложившись горами конструктора, строят замки, пока мы с Антоном разбираемся в тонкостях предстоящей войны с Яной. И за время, что я провел сам, далеко от семьи, мне очень классно чувствовать себя рядом с родней.

Но есть одно огромное «но».

Мы с Йори продолжаем ходить вокруг друг друга, и пускать слюни на мысли о том, чем займемся, когда останемся одни. В субботу вечером, когда я возвращаю свою выдумщицу домой, во мне еще живет шальная мысль, что мы найдем время и возможность, наконец, блин, заняться сексом, но она умирает смертью храбрых, потому что мой брат с женой спят на диване, а мы с Йори, пусть и в моей большой кровати. Но вместе с Совой, которая укладывается между нами, словно маленький страж целомудрия. Так что мне остается только, подперев голову кулаком, смотреть, как выдумщица вслух и в ролях читает для Совы сказку о приключениях Совенка. И, надо сказать, читает она ее намного лучше меня.

А потом я и сам не замечаю, как вырубаюсь, и только сквозь сон чувствую, как Йори на цыпочках идет по комнате, чтобы укрыть меня одеялом. Когда сонным голосом говорю ей, что она — моя защитница, шепотом смеется и обещает чутко оберегать наш сон.

Я засыпаю под мерный звук ударов по клавиатуре ноутбука.

В общем, при всей мой горячей любви к родне, я почти пританцовываю от счастья, когда машу рукой выглядывающим через окно поезда Антону и Тане. На улице уже девять, и на обратную дорогу домой уходит еще почти два часа, но когда переступаем порог квартиры и Соня начинает громко зевать, мы с Йори переглядываемся, как могут переглядываться только два голодных и жадных друг до друга человека.

Даже не помню, как мы ужинаем, кто убирает со стола, кто потом моет совсем почти засыпающую Соню. У меня какая-то одержимость ею, голод, потребность на сверхуровне. И дело совсем не в том, что у меня реально давно не было женщины. Дело в том, что свою женщину хочется всю сразу, по-всякому, так много раз, чтобы на утро не было сил даже ногу поднять с постели. Свою женщину хочется до одури, до глубокой острой потребности оставить на ее теле отпечатки своих поцелуев. И, чего уж там, затрахать ее языком и членом, чтобы она стала зависимой от меня, как от наркотика.

Интересно, как она кричит? Сможет ли сдержаться? Будет ли просить еще или говорить пошлости? Как далеко позволит мне зайти? От количества пошлостей, которые хочу сделать с ней и впервые попробовать, голова кругом и от предвкушения кровь приливает к члену почти мгновенно.

В общем, к тому времени как моя выдумщица выходит из спальни с книжкой в руках, я настолько заведен, что в два шага, словно псих, набрасываюсь на нее почти у самой двери. Она тихо охает, когда я прижимаю ее к стене, буквально распинаю, заводя ее руки над головой.

— Мне нравится, что ты носишь мои футболки, — говорю я, шепотом притрагиваясь к ее губам. — И что ты ничего под них не одеваешь.

Йори издает странный всхлип, и когда я отодвигаюсь, чтобы получше рассмотреть контуры ее груди под футболкой, тянется следом. Приходится выразительнее прижать ее запястья к стене, взглядом приказать быть послушной, тихой и смирной. Вообще не уверен, что способен на нежности, потому что в воспаленном мозгу есть только острая потребность обладать этой женщиной именно сейчас, без долгих прелюдий. Хотя бы первый раз, а все «сладости» оставить на потом.

Но хотя бы что-то сегодня она точно попробует, и судя по выразительному взгляду мне на губы, в эту секунду мы думаем об одном и том же.

— Хочешь мой язык, маленькая? — Я отпускаю ее руки, чтобы жестко, сильно, обхватить ее грудь ладонью, почувствовать приятную твердость упирающегося в кожу соска. — Не сделаю, пока не скажешь.

— Бессердечный мужчина, — вытягивается на носочках моя выдумщица. — Хочу, хочу…

Я бы сделал это прямо сейчас, без лишних слов и игр, потому что уверен — она взлетит так высоко, как прежде не летала. Но все же с каким-то садистским удовольствием хочется потянуть время, поэтому снова прилипаю к ней, провожу пальцами по бедру, прихватываю край футболки и тяну вверх, до самого дрожащего от предвкушения живота. Провожу пальцем вокруг пупка, накручиваю круги, пока Йори не начинает жалобно скулить и пытаться потянуться еще хоть немного, чтобы мои пальцы оказались ниже. Приходится еще раз сжать ее грудь, усмирить жестом хозяина. И наслаждаться покорностью в зеленом взгляде. Почему-то ее податливость — это как особенный афродизиак для сегодняшней ночи: закручивает мое желание в такое сумасшедшее торнадо, что разрывает изнутри.

Наверное, сейчас и правда лучше не играть в игры, чтобы потом не быть слишком резким и нетерпеливым. На ум приходят ее слова о том, какая она узкая — и моя ладонь уже в нее в трусиках. Маленькие розовые шортики слишком плотно сидят на коже, не оставляя пространства для маневра, но я все равно провожу по ее складкам двумя пальцами: осторожно, как могу, но она вздрагивает от случайно грубости.

— Блин, выдумщица, ты мокрая.

— Да, да… да…

Мокрая и припухшая от возбуждения, такая… даже просто по ощущениям аппетитная.

Ну на хрен, хватит уже!

Йори в последний момент осознает, что я собираюсь слишком резко поменять наше положение, и успевает схватиться мне за плечи, как маленькая зверушка, больно царапаясь ногтями. В отместку щипаю ее за ягодицу, и пока она нее успела придумать что-то в ответ, укладываю на пол. Кажется, что-то задеваю ногой, потому что грохот и лязг заставляет нас на секунду замереть, уставиться друг на друга — и снова прилипнуть.

— Воображаешь, что я с тобой сделаю? — спрашиваю я, но не даю ей шанса ответить, просто раскрывая губы поцелуем.

Она и целовать-то толком не умеет, за столько лет одиночества разучилась и мне приходиться выуживать ее язык. Йори стонет, а я толкаюсь языком в ее рот, лишая выбора и забирая весь воздух — пусть дышит мной, пусть в ее легких буду только я. Наши языки сталкиваются, сплетаются и я немного отстраняюсь, чтобы чувствовать только ее бешенную потребность, с которой она хватает губами мою нижнюю губу, прикусывает и вздыхает, потому что я приподнимаюсь на руках и расстояние между нами увеличивается.

Хочу быть с ней грубым. Хочу, чтобы она была со мной открытой, маленькой пошлой девчонкой без комплексов. Чтобы ее кровь горела от желания ко мне, чтобы в темноте я видел ее наполненные лавой вены.

— Задирай футболку, покажи себя, — прошу я, распрямляясь на коленях, чтобы поймать ее лодыжки и широко развести их в стороны.

Выдумщица смущенно тянет ткань выше, замирает на мгновение, как будто я не видел ее голой — и футболка оказывается где-то в районе шеи. Я бы сказал, что эти соски просто идеальные, если бы мог говорить и хотел думать. Они упругие, натянутые, как и вся она. Поглаживаю пальцами один из них, щипаю, чтобы не сделать больно, но заставить ее спину выгнуться дугой мне навстречу. А когда она начинает колотить пятками в пол, опускаюсь, чтобы обхватить рукой полную твердую грудь и втянуть тугой комок в рот. Немного прикусываю — и первый громкий стон колотит по барабанным перепонкам. Обвожу языком, жадно посасываю, ухмыляясь от новой порции воплей, которые она пытается заглушить собственными сжатыми губами. И движения, которые ее бедра выкручивают у меня на коленях, совсем не приносят облегчения, потому что каждый раз она умудряется потереться промежностью об мой член.

Стаскиваю домашние штаны — снимать их совсем нет времени.

От первого прикосновения кожей к коже волоски на руках встают дыбом. Йори стонет, пытается прижаться к моему вставшему члену, и я разрешаю это, в одно движение, сам не понимая как, разрывая ее трусики по шву. Она правда офигенная между ног: гладкая, немного по-детски закрытая, без выступающих половых губ. Широкий лобок, на который я надавливаю рукой, когда Йори пытается насадить себя на меня.

Хочу попробовать какая она на вкус. Хочу увидеть, как она течет.

Я перекладываю ее ноги с моих коленей на плечи, приподнимаю, держу за бедра, словно какую-то драгоценность. Член уже мокрый от смазки, и я чувствую, что в любую секунду выдержка может меня предать, хоть обычно я могу трахать женщину столько, сколько ей нужно и пока она сама не скажет, что сыта. И на какой-то миг мне кажется, что я могу взять себя в руки и устроить ей забег на всю ночь, но от этой уверенности не остается камня на камне, когда я притрагиваюсь языком к ее входу и слизываю влагу, как подтаявшее мороженное. Йори раскидывает руки, пытается за что-то схватиться, но остервенело скребет ногтями по полу. Втягивает живот, запускает пальцы себе в волосы и бессвязно просит:

— Ну пожалуйста, пожалуйста…

Моя язык входит между ее складками, туго ударят по напухшему клитору.

Она кричит, бесконтрольно ерзает бедрами у меня в руках, объезжая мой рот. Колени сжимаются так крепко, что я дурею от предвкушения и кусочка власти, который сейчас в ее руках. Мой пунктик-хочу, чтобы она трахала меня собой, чтобы взяла все от моего чертового языка. Я сосу ее клитор, втягиваю в рот, даю ему все, на что способен. Выпиваю ее влагу, лишь на миг останавливаясь, чтобы увидеть, какая она гостеприимная для меня. Если прямо сейчас войду в нее — мы просто будем трахаться, как два ненормальных, и фантастические картинки секса проносятся перед глазами, срывая остатки моего терпения.

Ее крики становятся все громче. Йори прихватывает ладонь зубами, жмурится, сильнее обхватывая мою голову коленями. И лицо моей выдумщицы преображается, когда я делаю финальные аккорды языком: слизываю с нее всю влагу, которая на вкус — господи, черт! — как ванильное печеное яблоко.

Я поглощаю ее, как лакомство, пока она кончает, устраивая своей задницей персональное землетрясение у меня в ладонях.

Руки моей малышки обессиленно опадают, ноги слабеют, и в темноте комнаты затуманнный взгляд наполнен одним лишь удовольствием.

— Это было…

Не даю ей закончить, потому что мои яйца уже реально начинают болеть от того, как много и долго я сдерживаюсь. Опускаю ее ниже, прямо к своему члену, держу ее ножки на весу и, поддавшись, желанию, оставляю укус на внутренней части бедра. У нее такая белая кожа, что мгновенно остается след. Пусть носит на себе мою отметку. Одну из множества, которые я на ней оставлю сегодня и в другие дни.

Когда прижимаюсь головкой к ее клитору, она судорожно вздыхает, пытается отстраниться от острого удовольствия, так что приходиться удерживать ее почти силой.

— А теперь, малышка, мы будем трахаться. А секс и занятия любовью оставим для первой брачной ночи.

— Ну так трахни меня, наконец, невозможный мужчина, — молит она.

Я нашел идеальную женщину.

Мы еще раз притягиваемся друг к другу и Йори сама прижимается к моему рту, которые еще хранят ее вкус. И жадно слизывает себя с моих губ, и это еще одно, что окончательно сносит мне крышу.

Она попускает взгляд ниже, голодным взглядом разглядывает мой член и головку, с которой стекает пара капель прозрачной вязкой жидкости. Тянется, крепко обхватывает ладонью и подушечкой большого пальца растирает влагу по всей головке. Черт, я сдурею, я точно сдурею. Я хочу смотреть на это вечность, но… как-нибудь в другой раз.

Она и правда тугая. Слишком тугая, потому что стоит мне двинуться внутрь нее — сразу же прикрывает глаза, пытаясь сдержать вздох. Отодвигаюсь — и осторожно, на последних крупицах самообладания, снова иду в нее. Медленно и плавно, в горячую тесную влагу. Ей-богу, как с невинной девушкой, только без крови.

— Не жди, пожалуйста. — Йори так отчаянно выгибается, что даже н ноги в моих руках вибрируют двумя струнами. — Я с ума сейчас сойду…

Я понимаю — пытаюсь думать тем, что еще способно соображать — что у нее эйфория, что я должен быть умнее и рассудительнее, вести не так, как хочется, а как будет правильно.

Я правда понимаю.

Но сжимаю зубы и резко, одним толчком, вхожу в нее по самые яйца. С громким влажным шлепком мошонки о промежность. Йори что-то выкрикивает, забрасывает голову назад, и в таком ракурсе каждый мой новый толчок раскачивает ее грудь. Я мог бы брать ее бесконечно: глубоко и жестко, потому что в ней охуенно туго и каждый новый «заход» превращается в испытание моих нервов на прочность.

Наверное, она к хренам счешет спину, но сейчас об этом не думает ни один из нас.

Я ее затрахаю.

Просто, бля, не слезу до самого утра, пока член не взмолится о пощаде.

И в награду меня ждет еще одна яркая вспышка оргазма: Йори растворяется в ней с тягучим проглоченным стоном, распластавшись на полу, как кающаяся грешница. Маленькая пошлая выдумщица, влажная от удовольствия, от напряжения. И этот вид заставляет меня выйти из нее, пока еще я состоянии соображать, что делаю.

Она тут же протягивает руку, снова сжимает меня ладонью, и начинает быстро дрочить, немного неумело, но старание компенсирует все огрехи. Это так приятно: видеть на себе ее пальцы, чувствовать влагу, предвкушать, как белая кожа вот-вот покроется мной.

— Хочу увидеть, как ты кончишь, Фенек…

От ее слов голова кругом, ее слова вплетаются в мое дыхание адским заклинанием, пока я как одержимый толкаюсь в ее узкую ладошку.

Черт! Я сейчас кончу.

Вселенная прекращает жизнь на мгновение, длинною в жизнь, а потом резко ускоряется, превращаясь в марафонца, идущего на последний в своей жизни смертельный рекорд

Кажется, я тоже слишком громко стону, когда первые спазмы прокатываются где-то в районе копчика.

Я кончаю прямо на ее живот и грудь: обильно, тугими рваными горячими струями. Напряженные мышцы продолжают выталкивать удовольствие. И я все еще трахаю ее в своей голове: всю во мне, мокрую и теперь уже абсолютно точно мою.

Глава пятьдесят первая: Йори

Наверное, даже первая ночь в доме Андрея, когда мы пытались делать вид, что держимся друг от друга на расстоянии «в условиях жесткого карантина» и даже первая ночь один на один с его дочкой, не были для меня такими тяжелыми, как первая ночь в его постели.

Не потому, что я привыкла спать одна и просто не знала, куда деть руки или ноги. Как раз с этим проблем не было: Андрей сразу «выделил» мне половину кровати и со всей возможной корректностью, которую только смог выдать мужчина с тяжелым характером, попросил не наваливаться на него во сне. Сказал, что чувствует себя некомфортно, если на нем лежат или прижимаются слишком тесно. Должно быть, в ту минуту у меня было очень несчастное лицо, раз он тут же предложил альтернативу — держаться меня за руку, пока кто-то из нас не уснет первым.

Так мы и легли: не в обнимку, как в романтических фильмах, не тискали друг друга, словно влюбленные подростки, а просто лицом к лицу со скрещенными на подушке руками.

И когда он уснул, я поняла, что эту ночь проведу совсем без сна, потому что хочу смотреть на него. Даже если он спит. Точнее, как раз потому, что спит, и не может помешать мне разглядывать его лицо, и разлет бровей, и редкие морщинки в уголках глаз. Если бы я могла рисовать — сделала бы сотню рисунков, или даже больше. Даже если бы утром услышала, что у меня не все дома.

Я немного задремала только часам к пяти, когда мой невозможный мужчина повернулся спиной и я, несмотря на запрет, пододвинулась ближе, чтобы потихоньку уткнуться носом между его лопаток, и даже мысленно окрестила своего «зверя» Минотавром, надеясь, что он не проснется.

Может быть, кому-то это показалось бы странным, грубоватым и совсем не подходящим продолжением ночи, но я была просто счастлива. Абсолютно. Бесконечно. Заряжена своим собственным, ни на что не походящим чудом, как батарейка — ударом молнии.

А уже через час выбиралась из постели, чтобы высказать всю свою сумасшедшую любовь на страницах «Волшебства» и успеть приготовить завтрак.

— Знаешь, я был бы более впечатлен, если бы застал тебя в кровати, а не за ноутбуком, — говорит Андрей, сонно потягиваясь в дверях кухни. Рассматривает меня сверху вниз и я, поддавшись раззадоренным ими чертям, немного выставляю ноги из-за стола. — Даже несмотря на то, что ты сидишь в моей футболке, а из духовки чем-то вкусно пахнет.

— Ты всегда такой ворчун с утра?

— Только когда хочу заняться сексом со своей женщиной и не нахожу ее там, где оставил накануне ночью. Это, Ева Клейман, совсем не добавляет мне настроения. И, кстати, мне эта футболка идет больше. — Он приподнимает бровь, приваливается плечом к дверному косяку и, подавив зевок, с хитрым прищуром продолжает: — Но если ты вдруг решила, что это намек, то… ты совсем не ошиблась.

— Я не буду раздеваться, у меня впереди целая глава, а вдохновения так много, что я планирую закончить книгу до вечера.

Он немного ерошит волосы, подходит и забирается мне за спину, сжимая мои бедра своими коленями. Возится, удобнее устраивая голову на плече, и эти несколько минут я чувствую более чем достаточно компенсацией за отсутствие обнимашек во сне. Особенно когда мой Фенек трется щетиной о мою щеку.

— Ты совсем не колючий, — мурлычу в ответ, нарочно подставляя то щеки, то подбородок или шею.

— Черт, я надеялся ты взмолишься о пощаде, и я великодушно приму минет в качестве предложения о капитуляции.

— Ты такой романтичный в семь утра.

— А ты так классно пахнешь, выдумщица.

— Это не я, а омлет.

Андрей крадет мою чашку с кофе, делает пару глотков, жалуется, что пить его сладким — то еще извращение, но в итоге выпивает все, еще раз зевает и начинает вслух читать первый же абзац наугад. Нарочно с театрально-комичным выражением, то неправильно ставя ударения, то делая ремарки прямо по ходу прочтения. И я не знаю, чего мне хочется больше: стукнуть его чем-то тяжелым за издевательство над моим творением, или громко посмеяться над скупым мужским видением обычной романтической женской книжки.

Нам просто хорошо вдвоем. А чуть позже, когда к ранним кухонным посиделкам присоединятся взъерошенная Сова, я чувствую себя человеком, у которого есть абсолютная гармония. Не дикое взрывное сумасшедшее счастье, от которого искры из глаз, а что-то уютное, спокойное, похожее на толстый вязаный шарф, в который можно завернуться от всех бурь и ураганов.

Примерно в обед, когда мы в три пары рук начинаем наводить порядки после гостей, Андрей вдруг выключает пылесос и нервно вертится в поисках пульта от телевизора, где как раз идет блок новостей. Рассказывают что-то о бизнесмене, который оказался замешан в крупных денежных махинациях.

— Кто-то знакомый? — пытаюсь пошутить я, но по Андрею сразу видно, что ему не до шуток.

— Это муж Яны, — говорит он тупым голосом без эмоций.

Прислушиваться, в чем суть, уже поздно, но, кажется, человек влип с укрывательством от налогов и все в таком духе. Андрей садится на диван, и на всякий случай выставляет вперед руку, когда я пытаюсь приблизиться.

— Эта…

Он с шумом втягивает воздух через стиснутые зубы, через силу улыбается Соне, которая как раз заходит с маленькой, похожей на тыкву лейкой. Мы молча следим за тем, как деловито малышка пробует пальцем землю в маленьких горшках с экзотическими кактусами, поливает их, оставляя на подоконнике лужи и быстро скрывается с места преступления под нарочито-строим взглядом отца. И Андрея просто прорывает.

— Ты понимаешь, что это значит?

Не уверена, что понимаю, но рискую предположить:

— Думаю, теперь у мамы Совы не будет повода налаживать своему мужу кристально-чистую репутацию, раз он по уши влип.

— Нет, Йори, — зло кривится Андрей, — думаю, эта сука с самого начала все знала, и решила разыграть комбинацию, чтобы снова вытрясти из меня деньги. Надеялась, что я решу откупиться, чтобы не втягивать дочь в суды и споры. Что я снова, как четыре года назад, «выкуплю» у нее своего ребенка, а она свалит в закат искать новую счастливую жизнь.

Честно говоря, такая мысль даже не приходила мне в голову, и пока я пытаюсь переварить информацию, Андрей продолжает злобствовать.

— Появилась, подняла кипишь, выставила все так, будто у меня просто нет других вариантов, кроме как попытаться с ней договориться. А я даже не подумал… Блядь!

— Андрей, может быть…

— Нет, Йори, не может! Я ее слишком хорошо знаю, и должен был с самого начала понять, что меня снова тупо разводят. Но вместо этого кинулся защищаться, придумал всю эту свадебную хрень!

Он продолжает что-то говорить, но я почти не разбираю слов.

Свадебная хрень?

Мысль жужжит где-то глубоко внутри моей головы. Как случайно залетевшая в колбу муха, которая не понимает, почему не может попасть на свободу.

Свадебная… хрень.

Глава пятьдесят вторая: Андрей

У моей злости есть три состояния.

Первое, когда я просто злюсь, но вполне понимаю, что говорю и на этом этапе даже не особо нервничаю и готов искать компромисс.

Второе, когда меня довели, достали тупостями и глупостями, и я пытаюсь защитить окружающих от возможных вспышек ярости.

И третье, мое «самое любимое». Когда я просто пиздец, какой бешеный, припадочный и просто на хуй больной на всю голову, и с чистой совестью забиваю болт на окружающих и щепки, которые полетят в разные стороны, когда «злой Андрейка» пойдет рубить лес.

В моей жизни только дважды была третья стадия: когда я узнал, что женщина, на которой собирался жениться и с которой даже хотел завести детей — редкая корыстная сука, и второй раз — сегодня, когда у меня вот так внезапно, на тридцатом году жизни прорезалось зрение.

Меня так сильно выкашивает, что нужно тупо свалить из дома, на мороз, остудить голову, возможно даже в сугробе, если проветривания будет недостаточно. И я использую это желание как предлог, чтобы уйти и случайно не покалечить своих женщин. Наверное, хороший повод задуматься о том, что делать с приступами злости в будущем, чтобы каждый раз не рисковать душевным покоем своих девчонок.

На улице реально холодно, но мне просто пипец, как хорошо, когда мороз проедает до печенок. Знать бы еще, куда ноги несут. Я просто иду и смотрю на носки своих ботинок, пытаясь как-то переварить, перемолоть унижение от собственной глупости и недальновидности. Почему мне раньше не пришло все это в голову? Ответ очевиден: Яна знала, что бьет в самое больное место, а я, как дурак, брошусь защищать то, что мне дорого, а уже потом буду включать мозги.

В общем, домой я возвращаюсь только вечером, когда на улице уже темень и я просто перестаю чувствовать пальцы на ногах и, кажется, вообще на хрен отморозил уши. Уже с холодной головой и пониманием того, что нужно попросить у Йори прощения за вспышку гнева. Она же у меня умница, должна понять, что он был не для нее, а просто… случайный взрыв ядерной бомбы, когда Ответственный оставил без присмотра своего малолетнего сына около той самой Красной кнопки.

О том, что дома гости, понимаю сразу же, потому что дверь открывает… мама.

Черт, я и забыл, что пригласил их с отцом познакомиться с выдумщицей.

— Ты вообще в своем уме? — вычитывает мать, пока я кое-как стаскиваю обувь закоченелыми пальцами. — Хочешь слечь в постель с воспалением легких? Мало было ветрянки?

— До свадьбы заживу — сколько тут осталось.

— А сколько осталось? — как-то странно косится на меня мама.

— Ну как соберемся, через неделю.

— Андрей…

Когда мать начинает говорить такими интонациями, я понимаю, что что-то произошло. И взглядом «ну говори уже», предлагаю не мариновать меня трагическими паузами.

— Твоя фиктивная будущая жена сказала, что свадьба больше не нужна, потому что вопрос с Яной решился.

Я даже не успеваю ничего ответить, потому что натыкаюсь на Йори, которая выходит из комнаты с сумкой и уже в куртке.

И тут я понимаю, что у моей злости есть еще и четвертая стадия, которая называется «Маленькая Глупая Женщина»

— Можно узнать, куда ты собралась? — очень осторожно, тихо спрашиваю я, потому что чувствую, что предел моих нервов уже давно позади, что я и так заведен до визга пружин. И вот в таком состоянии мне придется пережить еще один приступ женской мнительности.

— Домой, раз приехали бабушка и дедушка Сони, и во мне больше нет необходимости.

У нее такая улыбка в этот момент, что можно заморозить ревущий Везувий. Могу смело сказать и присягнуть хоть на чем, что впервые вижу, чтобы женщина смотрела на меня вот… так. Как будто я гад, сволочь, просто долбоеб и все это в хер знает какой степени.

— Точно уверена?

Йори немного прищуривается, но в этот момент деликатное покашливание моей матери очень вовремя останавливает нас обоих. Она говорит, что как раз собиралась забрать Сову на прогулку, и отец составит им компанию, раз уж нам все равно нужно «что-то обсудить». И эти десять минут, пока они спешно одеваются, кажутся просто резиновыми, потому что я успеваю проклясть все на свете, в особенности странную женскую привычку вечно все переворачивать с ног на голову, додумывать, перекручивать, добавлять своего — и из полученной, далекой от реальности гремучей смеси устраивать вселенскую трагедию. Вместо того, чтобы просто_спросить.

Как только дверь за родней закрывается, в квартире вдруг распухает огромная убийственная тишина. Даже цокот секундной стрелки на наручных часах раздражает мозг назойливым ритмичным скрежетом.

— А теперь давай, — я с большим трудом сдерживаюсь от более жесткого тона, — скажи мне, наконец, в чем я провинился на этот раз? У меня появилась еще одна фэйковая страница, с которой я кручу с кем-то роман у тебя за спиной? Я снова что-то нее то сказал? Не туда посмотрел?

— Я не хочу ругаться, — спокойно отвечает Йори, хоть глаза у нее явно на мокром месте. — Просто не выдержу. Пожалуйста, дай мне уйти. Я не буду ничего говорить, ни слова, просто уеду к себе, и мы останемся друг для друга…

— То есть ты уже все решила? Не считаешь нужным поделиться своими обидами, но я априори «как всегда виноват во всем», раз даже не даешь шанса хотя бы попытаться объяснить?

Выдумщица нервно теребит кисть длинного шарфа, а потом вдруг как-то подбирается, словно на моих глазах в нее подселили вторую личность: чертовски злую и категоричную. Наверное, будь у нее в руках побольше силы, от куртки, которую она практически сдирает с себя. Не осталось бы мокрого места.

— Хорошо, Андрей, давай поговорим!

— Тон сбавь, — на всякий случай предупреждаю я. — Меня женские истерики не впечатляют, как и спектакли.

— А мне уже все равно!

Это звучит резко и очень убедительно. Мне даже хочется подойти ближе, заглянуть ей в глаза, чтобы убедиться — это все еще моя Йори, девушка, которая по странному стечению обстоятельств, еще не будучи моей женой уже носит мою фамилию. Потому что мне вдруг как-то не по себе от этой разительной перемены.

— Да, мне уже все равно! Я устала! Мне — плохо!

Да, она говорит очень громко, но все же в голосе нет противной визгливости и натужного дребезжания. Только уверенность и решимость на этот раз высказаться обо всем. Так что, скорее всего, именно этот разговор, а не вчерашнее объяснение, станет нашим тем самым Моментом Истины. Хотел бы я сказать, что мне пофигу, но это будет очень кривым самообманом.

— Я устала от того, что все время иду к тебе, но вижу только твою спину, а не твое лицо.

Ох уж эти писатели: даже скандалят высоким штилем.

— Разве ты не видишь? У нас ничего не получается, потому что… — Она нервно дышит, набирается сил для решительного шага и говорит: — Потому что я тебе не нужна. Не так, как я бы мне хотелось быть нужной мужчине, которого я люблю.

— Ты преувеличиваешь. — Черт, а ведь я тоже нервничаю, потому что слова прорываются как-то совсем неуверенно. — Скажи хоть, что я снова нее так сказал? Не так сделал?

Она мотает головой и осматривается по сторонам длинного коридора, в котором мы устроили ристалище, как два чокнутых на всю голову рыцаря. Даже копья вскинули и начали медленно сближение для обмена ударами. Для одного из нас или сразу для обоих, эта «встреча» может оказаться смертельной. Я уже сейчас более чем понимаю, что если не получится с этой женщиной, то я с чистой совестью забью болт на попытки пустит кого-то в свою жизнь. Наверное, я слишком травмированный бесконечным количеством «не тех женщин», чтобы еще раз решиться на такую авантюру. Проще купить породистого кота в мешке, чем выбрать ту самую женщину.

— Ты… прости. Я не должна была… Просто… Знаешь…

Она отчаянно заикается, как пишет этот диалог в режиме онлайн, и постоянно удаляет неудачные строчки, пытается подобрать более точный синоним, встроить красивую метафору. Примерно так, как делала это утром, когда я собственными глазами видел процесс создания книги. Книги, о которой можно будет смело сказать: она обо мне и о ней, и о нас.

А еще в ее книге до сих пор не поставлена точка, как и в этом нашем разговоре.

— Никогда не умела нормально разговаривать на нервах.

— Думаю, не ты одна. — Я понижаю голос, выравниваю наши тональности. Кажется, мы просто совсем не с того начали, и раз уж градус разговора резко потух, лучше держать его на комфортном для разговора уровне. — Йори, слушай, я правда не понимаю, что случилось.

— Ты сказал, что жалеешь, что придумал «эту свадебную хрень». — Она грустно улыбается. — Я не хочу быть хренью, Андрей, прости, пожалуйста. Даже в жизни человека, которого очень люблю.

Я правда так сказал?

Бля, да я даже не помню, что нес, так завелся!

Глава пятьдесят третья: Андрей

— То есть весь скандал и попытка снова сбежать просто из-за нескольких слов, которые я бросил в сердцах и даже не тебе в лицо? Я правильно понял?

Она рассеянно кивает, и вдруг прикладывает ладонь к губам, глядя на меня испуганными глазами, в которых зрачок «сожрал» почти всю зелень.

— Что, хреново звучит, да?

Она снова кивает, на этот раз энергичнее и с самым несчастным видом на свете. И как-то уж слишком подозрительно косится на дверь за моей спиной. Могу поспорить, что если бы между ней и путем к побегу не стоял я, моя выдумщица уже давно бы сверкала пятками. Сделав нас обоих тупо несчастными всего из-за пары слов.

— Йори, давай серьезно?

— Давай, — быстро отвечает она.

— Мне тридцатник, а летом к этой цифре добавится еще один полный год. У меня есть дочь, есть работа, есть все, чтобы я не чувствовал себя убогим и ущербным. У меня тяжелый характер, и я всегда предупреждал тебя, что со мной будет сложно. Прекрасным принцем никогда не прикидывался, и всегда честно говорил о своих желаниях. Если ты хотя бы раз поймала меня на лжи, на том, что я пообещал золотые горы, а в итоге просто тебя использовал — самое время сказать об этом вслух, потому что я всерьез намерен извиниться, если действительно поступил с тобой как скотина.

— Никогда, — буквально выстреливает она. Снова морщится от досады, и расшифровывает: — Нет, ты никогда меня не обманывал. И всегда был честным.

— Тогда будет справедливо взять за аксиому, что в наших отношениях никогда не было недосказанности и фальшивых обещаний?

— Андрей, я…

— Нет, выдумщица, уж дай мне высказаться. — В конце концов, я мужчина и мне расставлять точки над «i». Надеюсь, что теперь и правда последний раз. — Я никогда тебя не обманывал, Йори. Не потому что боялся разоблачения, а потому что мне на хрен не нужно вешать женщинам лапшу на уши. Тем более — женщине, которая мне нравится до такой степени, что я доверил ей собственную дочь. Возможно, для тебя это ничего не значит, но для меня мерило наших отношений именно в этом: не в словах о любви и не в красивых метафорах, а в том, что я тебе доверил кого-то более ценного, чем я сам. Я доверил тебе Соню.

— Я очень это ценю, — откликается она.

— Ну хорошо, а то я начал думать, что напряг тебя обременительной ношей.

— Андрей, не нужно так…

— Вот сейчас как раз очень даже нужно, потому что по итогу нашего разговора ты либо раз и навсегда выбросишь всю дурь из головы, либо я отойду в сторону и разрешу тебе уйти. И, поверь, мне будет хреново, но жалеть я не стану, потому что твой уход будет означать, что я снова ошибся и выбрал не ту женщину.

На этом этапе даже мне нужна пауза, и к чести своей, Йори не пытается разрушить пит-стоп случайными словами. Она просто сосредоточенно ждет.

— Я сложный человек, выдумщица, меня уже не переделать, не согнуть и даже не прогнуть. То же самое можно сказать и о тебе: ты тоже полноценная личность со своим характером, привычками и поведением. До сегодняшнего дня я был уверен, что наши недостатки подходят друг другу: ты — спокойная и мягкая, я — не романтичный мужик. В моей голове мы с тобой сложились, как пазл — идеально. Мне и в голову не могло прийти, что ты настолько… в сущности, еще маленькая и неуверенная в себе девочка. И даже после нашего разговора, после того как я сказал, что хочу, чтобы ты носила мою фамилию, — я усмехаюсь и Йори неуверенно улыбается в ответ, — ты можешь вот так запросто снова сбежать, даже не попытавшись спросить: «Андрей, сукин ты сын, что происходит?» Я хоть раз давал повод думать, что бегу от сложных разговоров и не готов идти на компромисс?

— Никогда, — соглашается она.

— Тогда объясни мне, светлая головушка, что мне с тобой делать? Потому что, прости, даже если ты мне просто пипец, как нравишься, даже если я теряю от тебя голову и правда хочу жениться без всяких условностей, я больше не буду тебя останавливать и не побегу за тобой. У меня дочь на руках, я, прости, заебался быть спартанцем. Мне нужна женщина, которой я и дальше смогу доверять: свое маленькое сердце и себя самого. Потому что в браке, маленькая, будет всякое: и обиды, и недопонимание, и ревность. Ты будешь совершать глупости, я буду косячить. И я должен быть уверен, что моя женщина не побежит паковать вещи, как только у нас случиться разлад. А если что-то не поймет или чего-то испугается, то придется с этим ко мне, и мы спокойно поговорим.

— Это правда вот так выглядит со стороны? — Выдумщица выглядит совсем потерянной.

— Это выглядит примерно, как позвать в гости родителей, чтобы познакомить их с будущей женой, а потом на глазах матери увидеть скандал на пустом месте. Мало приятного, как ты понимаешь.

— Я испугалась. Я подумала, что… — Она шмыгает носом. — Что не нужна тебе. И что ты захочешь избавиться от обузы.

— Ты имеешь право на подозрения, хоть я их и не заслужил. Но ты не имеешь права на постоянные побеги. Не в моей жизни, маленькая, прости. Ты нужна мне. Очень сильно. Но я, кажется, ни хрена не нужен тебе. Наверное, потому что мудак и циник, и засранец.

После того, как я замолкаю, меду нами снова виснет тяжелая пауза. Такая длинная, что за время молчания я понимаю, как жестко говорил. Мог бы мягче, спокойнее и не так категорично. Но, блин, я правда так устал от женских… фокусов, что сейчас говорил даже не со своей выдумщицей, а со всеми, кто был до нее и кто сделал меня вот таким черствым куском говна.

— Ты мне нужен, — всхлипывая, дрожащим голосом говорит Йори. И уже она пятится от меня, когда пытаюсь порывисто подойти к ней и просто обнять. Не хочу видеть ее слез. Не хочу даже слышать, как она плачет, тем более вот так сходу осознавая, что их причина — я сам, человек, который обещал ее оберегать и защищать. — Ты нужнее всех на свете. Но…

Почему всегда должно быть какое-то «но»?

Стоп, Андрей, но ведь и ты сам без него не обошелся.

— Я не уверена, что человек, который мне нужен и человек, который смотрит на меня и не видит — один и тот же Андрей. Не уверена, тот ли это Фенек, которому я отдала бы все, не задумываясь, до последнего, что у меня есть. Потому что тебя… прости, я не знаю.

Она вроде не говорит ничего такого. Просто спокойно, с мокрыми дорожками на щеках, говорит мне: «Пошел ты на хуй». Гоорит как-то спокойно, без обреченности, которая бывает у женщин, устраивающих показательные сцены прощаний, в душе надеясь, что мужик прогнется и побежит ее останавливать. Моя выдумщица говорит так, словно ей плевать — пойду я за ней или нет, будем ли «мы» существовать после этого разговора или так и останемся случайными знакомыми, которые случайно пересеклись — и разбежались в разные стороны, вычеркнув друг друга легкой рукой и без сожаления.

И я запросто, словно Йори уже вышла и щелкнула замком, могу представить жизнь без нее. Потому что для меня почти ничего не изменится: солнце будет вставать там же и уходить за тот же горизонт, я буду ходить на работу, отводить Сову в детский сад, готовить дурацкие кексы и поделки на выставки детского творчества. Все будет так же, как было до выдумщицы. Кроме одного.

Не будет ее самой. Она останется где-то там: в своем маленьком городке у черта на рогах, в своих книгах и выдуманных историях, о которых может рассказывать часами. Она просто уйдет туда. Где для меня не останется места. Она уже уходит, хоть сейчас стоит передо мной, поднимает руки, чтобы вытереть слезы — и обессиленно опускает их с каким-то абсолютным смирением.

— Я кругом виновата, ты прав, — соглашается Йори. Пытается улыбнуться, сохранить лицо, но и эта маска быстро трескается, обнажая болезненную грусть. — Я всегда все делаю невпопад: не умею разговаривать, боюсь трудностей, убегаю вместо того, чтобы сражаться. Со мной столько проблем.

Она все же находит силы на улыбку, но лучше бы и дальше продолжала грустить, потому что эта эмоция режет меня по самому нутру, проходит через сердце натянутыми струнами, и больно так, что хочется просто закрыть глаза — и вырвать из памяти весь сегодняшний день. Как испорченный рисунок из альбома, чтобы начать все с чистого листа.

— Просто я не знаю, как нужно. — Выдумщица шмыгает носом, и улыбается теперь уже совсем широко. — У меня нет опыта, потому что я давным-давно живу одна. И потому что ты первый мужчина за долгое время, которого я пустила за порог.

Почему-то, пока она не озвучивает этот факт, я о нем даже не вспоминаю. А ведь именно в нем вся проблема. Это у меня были женщины, были ошибки, на которых я учился. В особенности, как я теперь понимаю, я очень хорошо научился защищать свое сердце, чтобы мне не было больно.

— Поэтому… я думаю, у нас ничего не получится, — продолжает Йори. Теперь уже совсем спокойно, без надрыва.

А мне хочется, чтобы заорала. Чтобы мне уши заложило от того, как ей не пофигу на то, что между нами происходит. Потому что та женщина у стены, кажется, только что жестко вычеркнула меня из своей жизни. И самое паршивое, что у нее на это есть полное право, против которого у меня нет ни единого аргумента. Только один.

Я ведь ее правда люблю.

Глава пятьдесят четвертая: Йори

В моих книгах, в самые тяжелые моменты, героини и герои всегда умели держать себя в руках. Не знаю, как мне удавалось в тот момент прочувствовать сцену так, чтобы у выдуманных личностей нашлись силы и внутренние ресурсы улыбаться, глядя в глаза смерти или в спину любимому человеку. Я просто верила, что так же происходит и в жизни, и если бы подобное произошло со мной еще раз — после разочарования в Косте — я бы больше никогда не заплакала, не стала униженно просить меня выслушать, а в спину уходящему мужчине сказала спокойно и с достоинством: «Счастливого пути, я желаю тебе всего самого хорошо».

Но жизнь — это не книга.

И моя улыбка — это предсмертная агония неправильной, сломанной, надорванной, как бумажный самолетик души, в которой больше совсем ничего нет. Даже пустыни более полны жизнью, чем тот эфемерный комок внутри меня, о существовании которого так любят спорить ученые и священники.

— Мне жаль, что не оправдала твоих надежд, Андрей.

До чего же больно говорить эти слова! Потому что… это правда. Потому что все, что сказал Андрей — чистая правда. Я отворачивалась, я закрывалась, я просто уходила, пряталась в свой черепаший панцирь от всего, что могло взволновать мое тихое болотце. Сбегала, когда должна была сражаться. Не стала тихой гаванью, куда бы ему хотелось возвращаться.

— Но я так больше не могу. — Мне так плохо, что уже почти не больно. Как будто громкий гул предстоящего взрыва оказался просто пшиком, и нервное напряжение сошло на нет. — Я просто не хочу снова быть «не той женщиной». Потому что, знаешь, я тоже не простой человек с тяжелым характером. Я трусиха, Андрей. Я до чертиков боюсь снова вляпаться не в того мужчину, даже если люблю его так сильно, что готова выстелить душу ему под ноги.

Звучит так… пафосно, но именно так я чувствую. Я хочу быть для него «той женщиной», со всеми своими тараканами и заморочками, быть женщиной, которая подарит радость и не даст повода для раздражения. Но…

— Но я, прости, не чувствую, что нужна тебе вот такая. Потому что идеальной, всё всегда понимающей, мудрой и сдержанной, я стану только лет через сто. А до этого буду плакать, буду ревновать до безумия, буду бояться проснуться однажды утром и в твоих сонных глазах не увидеть желания просыпаться вместе еще миллиарды дней, даже если накануне мы страшно поссорились. — Я все-таки реву, теперь уже громко, навзрыд, потому что боль все-таки разрывает только что свитый уютный кокон. — Я хочу, чтобы мой мужчина забрал меня вот такой: не идеальной, плохой, сумасшедшей, больной на всю голову. Чтобы не отворачивался от меня, когда я кричу: «Не уходи!» Чтобы всегда-всегда, даже в самую страшную бурю держал меня за руку и сберег нашу маленькую семью. И я стану для него и ангелом, и чертом, и шлюхой, и святой. Я стану для него всем! Я за него пойду и в огонь, и в воду, горло дьяволу за него перегрызу, у бога отмолю. Потому что я буду знать — он никогда не оставит меня одну, он точно так же, до конца, будет бороться за меня!

— Йори, пожалуйста…

Андрей как-то успевает подойти ко мне и в одно движение крепко, вытравливая весь воздух из моих легких, обнимает сразу всю, двумя руками, притягивая к себе, словно громадный магнит.

— Прости меня, пожалуйста… — Низким треснувшим голосом мне в волосы. — Прости, прости… Я… Просто дурак.

— И я просто дура!

Я до боли в пальцах хватаюсь в его свитер, потому что ноги уже не держат. Мы оба, словно сдувшиеся рекламные гиганты, оседаем на пол. Судорожно, несмотря на одежду, обнимаем друг друга руками и ногами, словно не виделись кучу лет и сейчас хотим наверстать каждую секунду времени.

— Я тебя просто пиздец, как боюсь, выдумщица, — сглатывает Андрей и нервно усмехается. — С тобой у меня ни хрена нормально не работает.

— И я тебя боюсь, потому что ты разрушил мою защитную скорлупку, лягушачий принц.

— Прости, Дюймовочка, даже жабы хотят маленьких умниц. Знаешь, я же правда хочу на тебе женится, просто так, а не потому, что так нужно.

— Хоть я и косячница?

— Кажется, я успел стать зависимым от фокусов, которые вытворяет твой тараканий цирк. — И тихо добавляет: — Я все-таки в тебя вляпался, моя маленькая любимая выдумщица.

Возможно, о нас бы кто-то сказал, что у нас нет будущего: слишком ранимая девушка, слишком неуступчивый и категоричный мужчина. Наверное, это так и есть, и мы не походим друг другу по всем пунктам. Но по какой-то причине я чувствую, что Андрей — мой мужчина. Вот такой неправильный, неидеальный, где-то даже эгоистичный и слишком запертый в себя. Но я люблю его за эти недостатки, потому что за достоинства любить всегда проще. А мне всегда казалось, что идеальный образ, особенно без намека на изъяны, на самом деле просто дешевая подделка.

— Ты моя китайская ваза, мой невозможный мужчина, — шепотом говорю я, пока мы еще крепче прижимаемся друг к другу, словно хотим проникнуть кожей под кожу, заразить собой. — Красив в своих недостатках.

— Ты когда-нибудь прекратишь говорить метафорами, женщина? — Андрей отклоняется, убирает волосы с моего лица и мягко, как драгоценность, берет лицо в ладони. — Просто «Я тебя люблю» будет достаточно.

— Я уже говорила это, дважды, — напоминаю я и делаю вид, что хмурюсь. — И на оба раза ты почти никак не отреагировал.

— Ты выбрала толстокожего мужика, выдумщица.

— Скорее уж твердолобого.

— Я — балбес, — улыбается Андрей, и звонко, дурачась, чмокает меня в кончик носа. — Смирись с тем, что главной романтической силой в нашей семье будут твои тараканы.

— Учти, я тебя за язык не тянула, сам сказал…

Я хочу продолжить, но после нервного напряжения силы внезапно уходят, словно отлив. Перед глазами все плывет, и внутренности обдает несуществующим раскаленным паром.

— Йори, ты как смерть увидела.

Голос Андрея почему-то плывет где-то за границами фокуса моего сознания. Чувствую только ледяную ладонь, которую Фенек прикладывает к моему лбу и дергаю, словно меня с размаху швырнули в прорубь.

— Мне что-то не хорошо, — как через туман, слышу свой невнятный голос. Даже странно, что так неожиданно погружаюсь в слабость, хоть минуту назад была полна желания перевернуть весь мир с ног на голову.

— Йори, слушай… а давно у тебя вот тут…

Андрей прикладывает палец к моей щеке, и я чувствую приятный зуд, который хочется троекратно усилить.

— Выдумщица, у тебя… кажется… ветрянка.

Глава пятьдесят пятая: Андрей

Чтобы понять, как я провел первых несколько дней болезни моей выдумщицы, недостаточно просто увидеть мое состояние. Нужно сделать трепанацию и влезть мне в башку, потому что именно там творилось самое страшное.

Я был уверен, что Йори не подцепила от нас с Совой эту заразу, даже успел с облегчением выдохнуть, когда прошло прилично времени, а моя маленькая женщина так ни разу и не пожаловалась на плохое самочувствие. Тогда я думал, что если бы она прихватила вирус от меня и перенесла все то, что я до сих пор вспоминаю с содроганием, я бы точно что-то сжег и посыпал голову пеплом.

Когда после нашего объяснения выдумщица «поплыла» буквально у меня на глазах, а еще через полчаса стала раскаленной, как печка, у меня разболелось сердце. И ни фига не фигурально, а до пожара в груди, который я чувствовал каждой клеткой тела.

Бессмысленно говорить человеку кучу слов о том, как он нужен и важен, как много значит и какой одинокой станет жизнь, если он из нее исчезнет. Слова всегда будут просто словами: звуками, которые моно произнести искренне, а можно пропитать фальшью, и никто не почувствует разницы. Но чтобы почувствовать все это на собственной шкуре, нужна настоящая угроза действительно, без натужной трагедии потерять этого человека.

Йори переносила болезнь очень тяжело. В первую ночь я даже вызвал «скорую», потому что температура выдумщицы поднялась почти до сорока, и никакие лекарства и всякие обтирания-обмахивания не понижали ее ни на градус. Врач сделала укол, назначила какие-то противовирусные пилюли и спокойно, как удав, засобиралась на следующий вызов. Так я не орал еще, кажется, никогда Может быть, только на нерадивую няньку, из-за которой Сова упала с подоконника. На мой крик прибежала мать и каким-то чудом смогла потихоньку вывести врача «скорой» за дверь, подальше от моей злости.

А потом началось самое тяжелое: у Йори было то тридцать девять, то почти сорок, она была то ужасно горячая, то ледяная. Отказывалась есть и вообще почти все время спала, а в редкие моменты бодрствования плакала и говорила, что очень меня любит и ей жаль, что мне приходиться возиться с ней, как с маленькой. Я даже на работу ходил, как чумной: все время на телефоне, двадцать пять часов в сутки ждал, что мать позвонит и скажет, что моя маленькая мечтательница пошла на поправку.

Но прошло несколько дней, а лучше ей не становилось. В какой-то из звонков от ее родителей, телефон взяла моя мама и вышла из комнаты. А когда вернулась, то сказала, что они приедут в самое ближайшее время.

На третьи сутки выдумщицу все-таки забрали в больницу.

И вот тогда меня укрыло окончательно, потому что в голове появилась пугающая мысль: я ведь могу ее потерять. Вот так, не потому что она уйдет и не потому что будет и дальше жить где-то там, просто очень далеко от меня, а потому что она просто… может исчезнуть. Перестать улыбаться, навсегда. Перестать говорить глупости, вечно за все извиняться, шмыгать носом, пытаясь не заплакать. Она просто раствориться, как Снегурочка, и я ничего, совсем ничего не могу сделать, чтобы переключить это страшное кино.

И вот тогда я понял, почему рождаются грустные стихи или пишется тяжелая музыка, как создаются тяжелые драматические произведения. Потому что я должен был поговорить с мой маленькой, пока она лежала под капельницами и боролась с дурацкой детской болячкой, как будто Оловянный солдатик с Годзиллой.

Когда-то она написала сказку о маленьком храбром Совенке, который преодолел свой страх, и эта сказка в итоге научила мою маленькую дочку быть смелой. Я ни хрена не писатель и то, что царапал дрожащей рукой в блокнот, наверняка было самым большим надругательством над литературой. Но я писал историю для своей выдумщицы. Чтобы она, блуждая в температурном бреду, услышала мой голос.

В моей сказке было Одинокое Чудовище, которое жило в своей разрушенном старом замке, ненавидело красоту, презирало нежности и по ночам громко и зло выло на луну, защищая свою территорию от назойливых фей. Чудовищу было классно и хорошо, потому что его сердце давно огрубело ко всем человеческим чувствам. Пока однажды на пороге страшного разрушенного замка не появилась маленькая солнечная фея: громкая назойливая плакса, порой раздражающая до ломоты чудовищных зубов. Чудовище рычало, огрызалось, но ничего не могло сделать, потому что малышка настойчиво заполняла его замок волшебной пыльцой и перезвоном ветра между тонкими крылышками. Оно ее гнало, но она все время возвращалась и почему-то всегда извинялась первой: «Прости, прости, прости…» Пока однажды в замок не ворвался Смертельный ветер, и маленькая фея просто замолчала.

Я лежу рядом со своей Йори на больничной койке, и у меня сводит горло.

— И вот тогда Чудовище по-настоящему испугалось, Йори. Потому что в тишине было страшно тихо. И не было маленькой феи, которая извиняется, плачет и делает глупости. — У меня ком в глотке, и, блядь, в глазах щемит, пока я перебираю пальцами любимые кудряшки. — Потому что Чудовище не хочет быть одно в страшном черном замке. Оно там подохнет от тоски, маленькая фея. Просто ляжет — и перестанет дышать. Не уходи, пожалуйста… Не бросай свое Чудовище. Я ведь без тебя правда… не знаю, как…

Мне хочется, чтобы для нас все было как в сказке или в мультфильмах о принцессах, которые любит смотреть Сова. Чтобы после моего признания Йори пришла в себя, открыла глаза, как спящая красавица после поцелуя своего принца, но она так накачана всякими лекарствами, что вряд ли смогла бы проснуться даже от выстрела из царь-пушки прямо над ухом. Но я все равно верю, как дурак. Смотрю на нее, не моргая, боясь пропустить момент пробуждения.

И все же, сегодня для меня никакого чуда. Она просто спит. И мне остается верить, что где-то там, в стране своих снов, она все же услышала хотя бы самые важные слова. Потому что мне без нее правда уже никак. Я частенько говорил женщинам, что люблю их, особенно до того, как стал отцом. Просто не понимал смысл и важность простой фразы, использовал ее в качестве необходимой приправы к любым отношениям. И, чего уж, просто мухлевал прекрасно зная, что волшебными словами можно уложить в постель практически любую женщину, особенно безголовую, а в те времена я и преимущественно только с такими и связывался, потому что искал не что-то постоянное, а просто способ скрасить досуг. А почему-то со мной всегда так случалось, что были либо красивые, но безмозглые, либо не красивые и скучные, но с неплохим наполнителем черепной коробки. И очень может быть, что если бы мы с Йори встретились в тот период, я бы прошел мимо, даже не зацепив ее взглядом, потому в ней нет ничего особенно, она даже глазки строить не умеет и в основном зажимается, словно маленькая. Но именно ее мне не хочется пачкать признанием, которое я давно и невольно сам для себя обесценил.

Для нее у меня есть то, что я никогда не говорил ни одной женщине и до недавнего времени не испытывал потребности сказать.

Мне без нее больше, чем плохо, больше, чем грустно и больно.

Мне без нее пусто.

Без нее никак.

Я засыпаю с этими мыслями и просыпаюсь только когда чувствую слабое прикосновение к моей ладони. Быстро потираю кулаками глаза, чтобы убедиться, что все это мне не снится: слабая улыбка на обескровленных губах, темные круги вокруг зеленых глаз, которые смотрят прямо на меня. У нее так впали щеки, что я с перепугу как-то тупо шучу:

— Доброе утро, Кощея Бессмертная. Зима заканчивается, а ты надумала в спячку впасть?

Она явно хочет что-то сказать, но сдается и просто моргает.

— Ты не хочешь уже выздоравливать, а? У нас вроде как планы были на ближайшее время, забыла?

— Помню, — очень тихо, почти одними губами, говорит Йори.

Я принес кое-что, и держу эту штуку в кармане с того дня, как моя выдумщица попала в больницу. Честно говоря, никогда не придавал значения этим вещам, потому что романтиком никогда не был, но все равно хочется, чтобы хоть что-то у нас было как у всех парочек.

Парочек, блин. Кто бы сказал, что в моем лексиконе появятся такие слова — я бы его на смех поднял. А сейчас вообще не до смеха. Зато Йори улыбается, пока я, сосредоточенно хмурясь, достаю кольцо и надеваю ей на безымянный палец. Ничего особенного: белое золото и осколок бриллианта, классическая оправа, потому что выдумщица так и не ответила на мой вопрос, когда я скинул ей целую кучу фото.

— Рано же еще, — снова шепчет она.

— Ничего не рано, считай, что я встал на одно колено и сказал романтическую фигню. А в ЗАГСе надену обычное, как положено. — Я понимаю, что ждать от больной женщины осмысленных реакций — глупо, но почему она опять плачет? А меня тянет смеяться, так смешно Йори морщит нос. — Что опять не так?

— Это просто… выходит соль, — улыбается она, и я, плюнув на все, забираюсь к ней на больничную койку.

— Ну раз соль, то ладно.

Глава пятьдесят шестая: Андрей

Я забираю ее из больницы через четыре дня, когда проходит кризис и температура падает до комфортной, хоть врачи настаивают, чтобы Йори побыла под строгим надзором хотя бы до конца недели. Но мы наступаем единым фронтом: я говорю, что уже просто подыхаю без своей женщины рядом, Йори клянется соблюдать постельный режим и все рекомендации, а Сова…

Сова удивляет нас обоих, хоть мы оба делаем вид, что ничего такого не произошло, когда она строго смотрит на пожилого врача и так же строго заявляет:

— Я сама буду за ней ухаживать, дядя доктор. И поить полезным чаем.

В этом мы с ней точно одна кровь: мне тяжело признаться в любви, и я нахожу для этого другие слова, а Совушке тяжело выразить свои чувства простыми словами, поэтому она делает то, что умеет и может — она заботиться о «своем человеке».

И все потихоньку идет своим чередом: Йори выздоравливает, Соня поит ее чаем, а я впервые в жизни лечу с работы домой, словно ненормальный. Лечу в дом, где есть ужин, уют и тепло, где Сова прилежно учится писать в своих первых тетрадях, а Йори кочует с ноутбуком по всей квартире и вся увлечена новым романом, о котором иногда трещит просто без умолку. И мы втроем ждем пятницу, чтобы потихоньку, без пафоса и всяких Чудес света, расписаться.

В пятницу я как раз выезжаю с работы: задерживаюсь после эфира почти до одиннадцати, а по дороге успеваю каким-то чудом поймать почти закрывшийся цветочный магазин и купить какой-то милый цветок в горшке. Просто так, без всякого повода. И это тоже очень на меня не похоже, но теперь уже в принципе плевать.

Обычно я вожу осторожно и не гоняю без лишней необходимости, поэтому, когда за поворотом на свой свободный «зеленый» потихоньку трогаюсь с места, успеваю притормозить, когда прямо передо мной на дорогу выбегает взлохмаченная женщина. Ее явно штормит и шатает, словно под ее ногами происходит локальное персональное землетрясение. Она озирается по сторонам, точно не соображая где и что происходит, шарахает в сторону от нервно сигналящих автомобилей, зажимает ладони руками. Я почему-то сначала обращаю внимание, что одета она не по погоде: порванные колготки, сбитые колени, кроссовки под мятое голубое платье, расстегнутое легкое пальто. Взъерошенные волосы, потеки косметики на распухшем лице с парой синяков. Именно из-за них я не сразу, а только через минуту понимаю, что это лицо мне знакомо. Настолько, блядь, знакомо, что в первую секунду хочется на хрен переехать тварь на всем ходу, а потом, для верности, сдать назад, чтобы убедиться, что гадина точно больше не испортит жизнь мне и Соне. Но когда она поднимает взгляд и смотрит прямо на меня, вся злость как-то мигом сходит, и остается только… жалость. Потому что ни одна женщина, даже если она последняя тварь, не заслуживает быть вот этим, чем-то очень отдаленно напоминающим нормальную женщину.

— Ты совсем дурная что ли?! — прет на Яну водитель «Вольво». Грубо пихает ее к обочине, и она, путаясь в ногах, падает.

Блядь, ну вот нахрена мне еще и этот геморрой?

Выхожу из машины, нарочно сильно толкаю мужика плечом, нарываясь на порцию «ласковых» слов, и подаю Яне руку. Она вообще не в себе, потому что даже встать сама уже не может, и приходиться на руках усадить ее в машину. У меня нет ни единой мысли, куда ее везти, и совершенно ясно, что в таком состоянии она не скажет ничего связного, так что остается только один вариант: отпоить ее кофе и попытаться разговорить. Не выбрасывать же ее обратно на улицу.

Всю дорогу, пока я ищу работающий в это время кофейный павильон, Яна что-то бессвязно бормочет, плачет и смеется, и изредка просто замолкает, стеклянным взглядом рассматривая дорогу перед собой. Но когда даю ей большой стакан крепкого двойного кофе, принимает его с чем-то отдаленно напоминающим благодарность. Я бы сказал, куда она может ее запихнуть, но, по-моему, с Яной произошло именно то, что называют справедливостью, и любое мое слово будет добиванием смертельно раненого животного.

— Спасибо, — говорит она, после пары глотков, пока я паркуюсь на стоянке возле ночного магазина. — Никогда не думала, что… единственным человеком, который от меня не отвернется, будешь ты.

— Если честно, мне плевать, что ты думаешь.

Она грустно улыбается и кое-как приводит себя в порядок, хоть снова начинает плакать, когда не получается прикрыть юбкой дырявые колготки и ободранные колени.

— Я отвезу тебя в травмпункт, тебе нужна помощь.

— Нет! — слишком резко выкрикивает Яна. — Просто… дай мне минутку прийти в себя, и я уйду.

Пожимаю плечами — ей виднее. Возиться и уговаривать я не собираюсь, тем более, что еще полчаса назад написал Йори, что еду домой, и она наверняка уже начала волноваться. Успеваю отправить сообщение, что пришлось задержаться, и когда приеду-все ей расскажу. И все это под пристальным взглядом Яны.

— Что? — не выдерживаю я, когда понимаю, что она пытается заглянуть в мой телефон. — У тебя вроде есть за кем присматривать, нет?

Она грустно улыбается и вдруг говорит:

— Для нас уже поздно, да? Стать нормальной семьей, быть мамой, папой и Соней.

Я все-таки громко и на этот раз цинично ржу. Воистину — нет предела человеческому самомнению.

— Для нас, Яна, никогда и не было вовремя.

Конечно, она ждет от меня других слов другим тоном и если бы я был хорошим славным парнем, то наверняка нашел бы в себе силы пожалеть ее в таком моральном состоянии. Но хорошим парнем я никогда не был, а цинику и засранцу во мне глубоко плевать на чувства женщины, которая сперва обманула меня, потом продала нашего ребенка, словно кусок мяса, а потом еще раз попыталась обвести меня вокруг пальца.

— Значит, ты меня никогда нее любил, — с каким-то надломом говорит она. Еще и хмыкает, как будто говорит с несмышленым пацаном. — Ты никогда этого не замечал, но тебе всегда было все равно, даже когда у нас все было на пике, и я думала, что нашла лучшего мужчину в мире.

— Знаешь, я тебя забрал с дороги не для того, чтобы ты читала мораль и рассказывала, каким я был говном. Дай угадаю: дальше ты скажешь, что ушла от меня потому что не выдержала моего безразличия, что изменила мне только потому, что искала любви.

— Я изменила тебе из-за денег, потому что к тому времени успела понять, что любви не существует.

— Ну хоть за эту правду спасибо.

В пазе между нашим натянутым подобием разговора, приходит сообщение от Йори: волнуется, все ли у меня хорошо и заодно «цепляет» фотографию нее очень аккуратных, но все равно аппетитно выглядящих творожных кексов, которые они приготовили на пару с Соней.

И я с какой-то странной приятной тоской понимаю, что меня просто тупо тянет домой, к моим девчонкам. К той, что пыхтит, когда стаскивает с меня обувь, и той, что улыбается и становится на носочки, чтобы потереться щекой о мои колючки. Меня тянет туда, где я буду в безопасности, в тыл. Потому что дом превратился не в просто наше с Соней одно на двоих жилище двух одиночек, а в крепость, где моя Рапунцель всегда на страже моего покоя, а маленький Храбрый Совенок разделает любого дракона даже зубочисткой.

Я пишу Йори, что соскучился — совсем несвойственная мне глупость. Не часто балую ее ими, но зато сейчас… Жаль, что электронные буквы не могут передать хотя бы маленькую долю тех чувств, которые мы отправляем вместе с ними. Наверное, моя выдумщица очень бы удивилась такому внезапному, блин, приливу нежности.

— Ты всегда был просто Андреем, — продолжает Яна, и даже не пытается скрыть, что с завистью смотрит на телефон в моих руках. Как будто видит и понимает, что и кому я пишу. — Лишний раз не обнимешь, не посмотришь, не возьмешь за руку. И очень злился, когда мне хотелось просто прижаться к тебе во сне.

Я банально не люблю, когда на меня наваливаются, словно на подушку, когда сквозь сон чувствую сопение в ухо или щекотку волос. Если бы Яна хоть иногда меня слышала, она бы понимала, что дело совсем нее в ней, а просто в привычке и комфорте. Это в книгах мужики любят тискать женщину до секса и всю ночь после него, а в реальности я даже среди своих знакомых не знаю таких ни одного. Но, в самом деле, кого интересуют такие мелочи, когда женщине позарез нужно сделать кого-то виноватым во всех своих бедах.

— Если бы я была тебе нужна, ты бы за меня боролся, — продолжает обвинительную речь мой самоназначенный прокурор. — Мужчина всегда будет держаться за то, чем дорожит. И прощать будет, если любит по-настоящему.

— Видимо на меня слишком сильно произвела впечатление та сцена в койке, и я не сразу понял, что должен был прямо вот там же тебя и простить. И заодно в ноги упасть, замолить грехи и все такое.

Яна бьет себя по карманам пальто, достает сигареты и зажигалку, закуривает и смотрит прямо перед собой, как будто на лобовом стекле моей машины показывают персональное кино. Даю ей минуту и все-таки спрашиваю, куда ее отвезти. Как бы там ни было, я не буду той скотиной, которая бросает явно неадекватную, одетую не по погоде женщину посреди дороги. В конце концов, она родила Сову — моно считать, одним этим заслужила последний шанс хотя бы попрощаться по нормальному, насколько это возможно.

— Мне некуда идти, — нервно усмехается Яна и глубоко затягивается. — Ты уже слышал?

Киваю и повторяю вопрос. Она мотает головой и начинает вертеться на сиденье, устраиваясь поудобнее.

— Я не выброшу тебя просто так, — озвучиваю, пусть и неразумно, свои мысли. — Просто назови адрес любой подруги. Место, куда я могу тебя привезти и где ты не найдешь неприятности на свою задницу.

— А я уже никому не нужна. Меня списали. — Яна долго возится, пытаясь открыть окно, а потом стряхивает пепел нарочито лихим щелчком. — Любимый муж списал меня в утиль. Повесил на меня всех собак. Теперь… моя жизнь станет либо очень долгой и скучной, во всем известных местах, либо очень короткой.

— Яна, избавь меня от подробностей. Прости, мне правда плевать.

— Мне просто нужна была помощь! — орет она, и тут же гаснет, как чихнувший ядерными отходами реактор. — Просто хоть кто-нибудь, кому не безразлично, что случиться со мной через месяц или год. Я каждый день проклинала себя за то, что отдала дочь…

Я завожу мотор. Эта истерика может затянуться на всю ночь.

— Отвезу тебя в травмпункт, а там делай, что хочешь.

Яна на удивление спокойно соглашается, но всю дорогу курит. Так много, что даже с открытым окном и кондиционером у меня начинает кружиться голова. Когда в очередной раз тянется за сигаретой, тупо забираю «игрушки» и вышвыриваю на дорогу. Пусть травит горечью неудач чьи-то другие легкие.

Как и обещал — передаю ее врачам с рук на руки. Она пытается оглянуться, что-то сказать, но на этот раз я с легким сердцем поворачиваюсь к ней спиной.

Это была последняя дверь в мое прошлое, которую я закрываю на замок и без сожаления выбрасываю ключ.

— Ты на часы смотришь, звонить в такое время? — недовольно ворчит Антон, когда я звоню ему по дороге домой. Так спешу, что пролетаю на мигающий «желтый» и тихонько надеюсь не попасть с этим залетом. — Что случилось?

— У меня щелкнуло! — ржу в трубку.

— Чего? — не понимает брат, и на заднем фоне слышу сонный голос Тани.

— У меня, блядь, правда щелкнуло!

— Ты долбоёб, — беззлобно смеется Антон и отключается.

Наверное, завтра он поймет, что был первым человеком, которому я сказал, что на хрен по уши втрескался в свою ненормальную сложную мечтательницу.

Эпилог: Йори

— Ты просто поиздевалась над парнем! — Андрей кусает меня за ухо, пока я пытаюсь сосредоточиться на книге. Это очень непросто, когда за окном теплый сумасшедший апрель, у нас настежь открыты окна и мы второй день наслаждаемся первыми — в кои-то веки! — совместными выходными. — Что значит: «Эльфийская принцесса даже не оглянулась?!»

— То и значит. У них все равно нет будущего. — Мы удобно устроились на кровати, и Андрей сидит у меня за спиной, изображая самца орангутанга, почесывая мне голову и пользуясь своим эксклюзивным первом заглядывать в книгу до того, как новые главы появятся на моей официальной странице. — Потому что у Демона нет сердца, а эльфийской принцессе нужна настоящая любовь.

— Ей нужно чтобы ее хорошенько отодрали, — скептически заявляет мой невозможный мужчина, и я потихоньку смеюсь, пользуясь тем, что он не может видеть мое лицо в этот момент. — И не надо делать вид, что ты со мной не согласна.

— Я просто нахваталась твоих дурных привычек, иронии и ехидства. А еще вредности!

Может, не во всем, но теперь в моих героях-мужчинах точно появились нотки любого невыносимого Фенека: его фразочки, его повадки, почти всегда даже его цвет глаз. И, конечно, просто несносный, но бесконечно любимый характер.

— Вот все время меня обижаешь, выдумщица.

Андрей снова кусает меня, на этот раз за шею, и я непроизвольно подаюсь назад, подставляя под ласку затылок. Даже отвожу назад волосы, вытягиваю руку — и снова с замиранием сердца смотрю на пару колец на безымянном пальце. Я их не снимаю даже когда занимаюсь делами по дому — боюсь потерять.

— Это я тебя просто вот так по-своему люблю.

— Еще раз, — Андрей опускает голову мне на плечо, и я снова, как в первый раз, с удовольствием трусь щекой о его щетину.

— Не дождешься, — довольно мурлычу я.

Знаю, что будет дальше и в последний момент, почти чудом успеваю кликнуть по иконке «сохранить». Андрей захлопывает ноутбук, ногой отпихивает его на край кровати и запросто, почти не прилагая усилий, переворачивает меня на спину.

—Чего я не дождусь, ну-ка, женщина?

Пальцы пробегают по моим ребрам, и я из последних сил громко, наплевав на все, воплю:

— Соня, помоги!

— Это тяжелая артиллерия, — скалится Андрей, и успевает выудить из меня порцию хохота, всем весом придавливая к кровати, словно куклу.

— Это равноценные шансы! — пищу я, безрезультатно пытаясь выбраться из-под своего мужчины. Хотя, честно, не особо и стараюсь, потому что до конца своих дней точно буду наслаждаться и тяжестью его тела, и приятным запахом, и возможностью в любой момент уткнуться носом в ямку у ключицы, чтобы почувствовать любимый запах. — Ты пользуешься моей слабостью.

— Конечно, я пользуюсь твоей слабостью, женщина. Надеюсь, увидеть тебя совершенно беспомощной в кровати, в моей любимой позе с откляченной попкой.

Кажется, он настроен рассказать еще что-то о планах на ночь, но в эту минуту мой верный Совенок приходит на зов, и наваливается на отца с таким визгом, от которого у меня закладывает уши.

Вдвоем мы запросто укладываем грозного Пустынного лиса на лопатки и пока я взбираюсь на него, изображая победительницу корриды, Совушка приносит охапку фломастеров, и Андрей обреченно сдается на милость победительниц, давая разрисовать себя всякими забавными рожицами.

— Вы подавляете мое мужское эго, — ворчит обреченно, пока Соня, высунув от усердия язык, рисует на его щеке странное подобие… даже не знаю чего: ежа и утконоса?

Звонок в дверь заставляет нас отвлечься от интересного занятия. Андрей триумфально вскидывает брови, мол, тебе придется с меня слезть и тогда я точно отомщу, но я взглядом умоляю побыть жертвой еще немного, хотя бы ради Совы.

По ту сторону двери — парень с посылкой. У меня округляются глаза, потому что я не ждала ее так рано, и не успела как-то подготовиться.

— Все нормально? — слышу крик Андрея из спальни, пока забираю увесистый пакет в серой оберточной бумаге.

— Да, все отлично.

Я несусь в спальню, и мой невозможный мужчина смотрит на посылку с немым вопросом. Приходиться растолкать их с Соней, отыскать ножницы, при этом дважды чуть не грохнувшись, и быстро разрезать крепкие веревки.

— Это то, о чем я думаю? — Андрей садится на коленях и помогает мне разорвать бумагу, под которой лежит ровная стопка из пяти книг. — Йори, слушай, это…

Мы оба молчим, когда я достаю верхнюю книгу: красивая яркая обложка с мужским прессом, и большие синие буквы слова «Волшебство». Я прижимаю книгу к груди — и начинаю как ненормальная носиться по комнате. Ору в полный голос, пока мой мужчина скрещивает руки на груди, позволяя мне — в который раз! — любые проявления моего безумства. Никто до него никогда не пытался понять мои ненормальные приступы радости и, совершенно точно, он останется единственным мужчиной, рядом с которым все мои тараканы, фокусы и даже Писающие демоны будут чувствовать себя в полной безопасности.

— Ты обещала подписать мне книгу, госпожа писательница, — ловит меня Андрей, пока Соня увлеченно листает одну из книг, пытаясь отыскать хотя бы намек на картинки. — Как самому преданному поклоннику, помнишь?

— Зачем тебе моя подпись, если у тебя есть целая я? — Я обнимаю его за шею, подтягиваюсь, наслаждаясь крепкими руками, которые никогда не дадут мне упасть, даже если в своих творческих безумствах я полезу на Эверест.

— Ты обещала, женщина, — стоит на своем муж.

Господи, я потихоньку схожу с ума каждый раз, когда называю его так: вслух или только у себя в голове. Кажется, слово из трех букв стало для меня настоящим заклинанием, после которого вдохновение в моей голове становится практически неиссякаемым.

— Вот. — Андрей берет один из фломастеров Сони, торжественно вручает мне вместе с книгой.

Я раскладываю «Волшебство» прямо у него на груди, и своим корявым смешным почерком пишу прямо поперек белых страниц: «Ты — важнее всех, мой невозможный, вредный, совершенно невыносимый, упрямый, циничный Фенек!»

Слеза все-таки срывается с ресниц и размазывает точку под восклицательным знаком.

— Так хорошо? — Разверчиваю к нему книгу, и продолжаю реветь, пока он сосредоточенно читает мои каракули.

— Просто… — «охуенно» одними губами добавляет Андрей, кажется, довольный, как никогда.

Если это сделает его счастливым, я подпишу для него все пять!

Content

Фокус
Айя Субботина.

Глава первая: Йори