Оливер Пётч

Дочь палача

Oliver Pötzsch

DIE HENKERSTOCHTER

Copyright © by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin. Published in 2008 by Ullstein Taschenbuch Verlag

© Прокуров Р. Н., перевод на русский язык, 2012

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2014

* * *

Пётч знает, как закрутить сюжет… Захватывающий детектив в обрамлении истории…

Держит в напряжении до последней страницы.

Süddeutsche Zeitung

Если вам понравился роман «Имя розы» Умберто Эко, прочитайте «Дочь палача»

Library Journal Xpress

Этот роман приобрел бешеную популярность в Германии со дня его выпуска. Пётч — великолепный рассказчик, а его характеры удивительно ярки и правдоподобны.

Booklist

Памяти Фритца Куизля

Посвящается Никласу и Лили,

продолжателям династии

Действующие лица

Якоб Куизль — палач Шонгау

Симон Фронвизер — сын городского лекаря

Магдалена Куизль — дочь палача

Анна Мария Куизль — жена палача

Георг и Барбара Куизль (близнецы) — младшие дети палача

Бонифаций Фронвизер — городской лекарь

Марта Штехлин — знахарка

Йозеф Гриммер — извозчик

Георг Ригг — извозчик

Конрад Вебер — городской священник

Катарина Даубенбергер — знахарка из Пайтинга

Резль — служанка в трактире «У золотой звезды»

Мартин Хойбер — бригадир из Аугсбурга

Франц Штрассер — трактирщик из Альтенштадта

Клемент Кратц — лоточник

Агата Кратц — его жена

Мария Шреефогль — жена городского советника

Граф Вольф Дитрих фон Зандицелль — княжеский управляющий

Городской совет

Иоганн Лехнер — судебный секретарь

Карл Земер — первый бургомистр и хозяин трактира «У золотой звезды»

Маттиас Августин — член малого совета

Маттиас Хольцхофер — бургомистр

Йохан Пюхнер — бургомистр

Вильгельм Харденберг — содержатель Больницы святого духа

Якоб Шреефогль — гончар и свидетель допроса

Михаэль Бертхольд — пекарь и свидетель допроса

Георг Августин — управляющий извозчиками и свидетель допроса

Дети

София Данглер — сирота, на попечении у ткача Андреаса Данглера

Антон Кратц — сирота, на попечении у лоточника Клемента Кратца

Клара Шреефогль — сирота, на попечении городского советника Якоба Шреефогля

Йоханнес Штрассер — сирота, на попечении у трактирщика Франца Штрассера

Петер Гриммер — сын Йозефа Гриммера, наполовину сирота

Ландскнехты

Кристиан Брауншвайгер

Андрэ Пиркхофер

Ганс Хоэнляйтнер

Кристоф Хольцапфель

Пролог

Шонгау, 12 октября 1624 года от Рождества Христова

Двенадцатого октября день словно был создан для казни. Всю неделю лил дождь, а в пятницу к празднику освящения церкви Господь все же смилостивился. Хоть осень и вступила в свои права, яркие солнечные лучи грели крыши домов, и над городом разносился шум. Повсюду раздавался смех, гремели барабаны, звенели колокольчики, а кое-где надрывалась и скрипка. Аромат хрустящих булочек и жареного мяса чуяли даже внизу, среди зловония Кожевенной улицы. Да, казнь обещала быть замечательной.

Якоб Куизль стоял в залитой светом комнате и пытался растолкать своего отца. Уже дважды за ними заходил стражник, и теперь от него не отделаешься. Палач Шонгау уронил голову на стол, и длинные непослушные волосы слиплись в луже настойки и пива. Он храпел и временами вздрагивал во сне.

Якоб склонился над ухом отца. От последнего несло спиртом и потом — холодным потом. От отца всегда так пахло перед казнью. Он вообще-то не был пьяницей, но когда оглашали приговор, сразу начинал беспробудно пить. Он почти не ел, кое-как ворочал языком и по ночам вскакивал с криком и в испарине. А последние два дня вообще не стоило попадаться ему на глаза. Жена, Катарина, знала об этом, поэтому постоянно забирала детей и уходила к свояченице. Оставался только Якоб. Он все-таки был старшим сыном и помощником отца.

— Надо ехать! Стражник ждет!

Сначала Якоб говорил шепотом, потом громче, а эти слова уже проревел. Наконец храпящий гигант пошевелился.

Иоганн Куизль поднял на сына налитые кровью глаза. Кожа его цветом напоминала дрожжевое тесто, а в черной спутанной бороде застряли остатки вчерашней похлебки. Он провел по лицу длинными крючковатыми пальцами и выпрямился во весь свой саженный рост. Какое-то время могучее тело раскачивалось, и казалось, что палач сейчас рухнет вперед. Но Иоганн Куизль выровнялся и расправил плечи.

Якоб протянул отцу запачканный фартук, кожаный плащ и перчатки. Гигант медленно оделся, убрал волосы со лба и, не произнося ни слова, направился к дальней стене комнаты. Там, между обеденной лавкой и красным углом с распятием и засушенными розами, висел меч правосудия. В длину он достигал двух аршин, был без острия и с короткой гардой. А клинок был такой острый, что мог в воздухе рассечь человеческий волос. Отец непрестанно точил его. На солнце меч блестел так, как будто его выковали только вчера. Но сколько ему лет, не знал никто. До Иоганна Куизля меч принадлежал его тестю, Йоргу Абрилю. А еще раньше — его отцу и деду. Однажды он достанется Якобу.

Возле двери ждал стражник, мелкий и тощий. Он то и дело оборачивался на городские стены. Они опаздывали, и господа, должно быть, уже потеряли всякое терпение.

— Готовь повозку, Якоб.

Голос отца звучал спокойно и низко. Будто это вовсе не он вопил и рыдал сегодняшней ночью.

Когда Иоганн Куизль протиснул огромное туловище в дверь, стражник невольно отступил в сторону и перекрестился. Палачам здесь были не особенно рады. Не зря его дом находился за городскими стенами на Кожевенной улице. Если он заказывал вино в трактире, то садился за свой отдельный стол. Прохожие на улице старались не встречаться с ним глазами — считалось, что это к несчастью, особенно в день казни. Даже перчатки, которые он сегодня надел, полагалось потом сжечь.

Палач уселся на скамейку возле дома и подставил лицо полуденному солнцу. Тот, кто увидел его вот так, ни за что не поверил бы, что еще час назад о сам с собой бредил в горячке. Иоганн Куизль слыл хорошим палачом — сильным, стремительным, без тени сомнения. Никто за пределами семьи не ведал, сколько спиртного он вливал в себя перед казнью. Сейчас Куизль-старший прикрыл глаза, словно прислушивался к какой-то отдаленной мелодии. Из города до сих пор доносился шум. Играла музыка, раздавался смех, где-то рядом распевал дрозд. Меч покоился у скамейки, как трость.

— Веревки не забудь! — крикнул палач сыну, не открывая глаз.

В сарае, пристроенном к дому, Якоб запряг дряхлую лошадь. Накануне он несколько часов отчищал двухколесную телегу. Но, как теперь понял, бесполезно — грязь и кровь въелись глубоко в дерево. Якоб прикрыл соломой самые скверные места, и теперь телега была готова к большому событию.

В свои двенадцать лет сын палача увидел уже несколько казней в непосредственной близости: два раза вешали, а однажды утопили воровку, трижды пойманную. Ему было шесть лет, когда впервые на его глазах повесили уличного грабителя. Якоб хорошо помнил, как тот четверть часа плясал в петле; толпа ликовала. В тот вечер отец принес домой особенно большой кусок баранины. После казней дела у семьи Куизлей всегда налаживались.

Якоб достал несколько веревок из сундука у стены сарая и положил в мешок, в котором уже лежали цепи, ржавые клещи и льняные тряпки, чтобы вытирать кровь. Все это мальчишка бросил в телегу и вывел запряженную клячу из сарая. Отец забрался в повозку и уселся на дне, скрестив ноги. Меч теперь покоился на его необъятных ляжках. Стражник торопливо зашагал вперед. Он рад был скорее оказаться подальше от палача.

— Трогай! — прокричал Иоганн Куизль.

Якоб взялся за вожжи, и повозка со скрипом тронулась.

Пока лошадь медленно тащила телегу к верхнему городу, Якоб беспрестанно оглядывался на отца. Сын всегда уважал семейное дело. Даже когда люди говорили, что занятие это позорно, Якоб не видел в нем ничего постыдного. Если уж кто и позорился, так это раскрашенные шлюхи и шуты. А у отца была хоть и тяжелая, но порядочная работа, которая требовала немалого умения. Якоб обучался у него нелегкому ремеслу убийства.

Если повезет и позволит курфюрст, то через несколько лет Якоб сдаст экзамен, чтобы самому стать палачом. Нужно будет отрубить голову — как полагается и без единой оплошности. Якоб еще ни разу не видел, как рубят головы. Тем более важно было ничего не пропустить сегодня.

Повозка между тем въехала по узкой и крутой улице в город и добралась до рыночной площади. Пространство перед домами сплошь заставили лотками и палатками. Покрытые грязью торговки продавали каленые орехи и ароматные хлебцы. Один угол заняла группа артистов, они жонглировали шарами и пели песенки, высмеивая детоубийцу. Хоть следующая ярмарка и ожидалась только в конце октября, о предстоящей казни судачили во всех ближайших деревнях. Люди болтали, ели и покупали лакомства, чтобы потом, словно гвоздем представления, насладиться кровавым зрелищем.

Якоб с высоты сиденья рассматривал людей, которые уставились на повозку, кто со смехом, а кто с изумлением. Таких было немного, большинство жителей уже спешили к лобному месту за городскими стенами. Казнь ожидалась сразу после обедни, то есть в запасе оставалось не более получаса.

Когда повозка с палачом выкатилась на мощеную площадь, музыка смолкла. Кто-то прокричал:

— Эй, палач! Заточил свой меч? Может, женишься на ней?

Народ развлекался. В Шонгау бытовал один обычай: палач мог пощадить преступницу, если брал ее в жены. Однако у Иоганна Куизля уже имелась жена. И нельзя сказать, что Катарина Куизль была женщиной кроткой. Ее, дочь грозного палача Йорга Абриля, звали иногда Дочерью Крови или Женой Дьявола.

Повозка проехала по рыночной площади мимо амбара и направилась к городской стене, где возвышалась трехэтажная башня. Снаружи ее покрывала сажа, а окошки были узкими, как бойницы, да еще с решетками. Палач соскочил с повозки и вскинул меч на плечо. Затем отец и сын направились через каменную арку в прохладу тюрьмы. Узкие искрошенные ступеньки вели вниз, в темницу. Там, по правую и левую руку, располагались две массивные обитые железом двери, в них на уровне глаз были проделаны крохотные окошечки. В одном из них справа слышались чуть не детские рыдания и шепот священника. Якоб уловил обрывки латинских фраз.

Стражник отворил дверь, и в нос тут же ударила вонь. Несло по́том, мочой и фекалиями. Сын палача невольно задержал дыхание.

Женщина в камере прекратила всхлипывать и принялась жалобно выть. Детоубийца поняла, что пришел ее конец. Священник тоже начал причитать еще громче. Всё вместе, крики и молитвы, сливалось в единый дьявольский гомон.

— Господь ведет меня, и ни в чем я не буду нуждаться…

Остальные стражники принялись выволакивать скорченную женщину наружу.

Элизабет Клеменция была некогда красивой женщиной со светлыми волосами до плеч, смеющимися глазами и тонкими губами. С ее лица, казалось, никогда не сходила легкая усмешка. Якоб не раз видел ее среди других служанок, когда они полоскали белье у Леха. Теперь ее остригли, лицо стало бледным и осунулось. Она куталась в грязную власяницу, и через ткань и кожу отчетливо проступали кости. Преступницам полагалось три дня питаться рационом палача, и едой их обеспечивал трактирщик Земер. Но бедняжка была настолько худой, словно ни к чему не притрагивалась.

Элизабет Клеменция прислуживала у коневода, и красота ее полюбилась многим слугам. Они кружили возле нее, как мотыльки вокруг фонаря: дарили небольшие подарки, подстерегали у двери. Коневод ругался на чем свет стоит, но без толку. Кое-кто, говорили, и на сеновал с ней забирался.

Другая служанка нашла убитого ребенка за амбаром, в еще свежей могиле. Элизабет не начали даже толком пытать, как она во всем созналась. От кого был ребенок, она сказать не могла или не захотела. Но женщины в городе шептались и сплетничали. Красота Элизабет довела ее до петли. И некоторые безобразные мещанские жены могли теперь спать спокойно. Все снова встало на свои места.

Теперь Элизабет кричала в ужасе и яростно отбивалась, пока стража силилась выволочь ее из камеры. Они пытались заковать ее, но она неизменно вырывалась из их объятий, словно скользкая рыба.

Затем случилось нечто поразительное. Палач выступил вперед и положил обе руки ей на плечи. Едва ли не с нежностью гигант склонился над тощей девушкой и что-то прошептал на ухо. Один Якоб стоял достаточно близко, чтобы расслышать:

— Будет не больно, Лизель. Обещаю тебе, больно не будет.

Девушка перестала кричать. Она, хоть и дрожала еще всем телом, все же дала себя связать. Стражники подняли взгляды на палача, в равной мере полные изумления и страха. Для них все выглядело так, будто Иоганн Куизль прошептал ей на ухо заклинание.

Наконец они вышли наружу, где жители Шонгау с нетерпением ожидали бедную грешницу. Горожане болтали и перешептывались, некоторые крестились и читали короткие молитвы. Сверху с колокольни донесся звон. Пронзительный и высокий, он разносился ветром по всему городу. Насмешки смолкли, колокола звенели в полной тишине. Люди разглядывали Элизабет Клеменцию, жившую некогда среди них, словно пойманное дикое животное.

Иоганн Куизль подвел дрожащую девушку к повозке и снова что-то шепнул на ухо. Потом протянул ей небольшую бутылочку. Пока Элизабет соображала, он неожиданно обхватил и запрокинул ей голову, а затем влил жидкость в рот. Мало кто успел что-либо понять, настолько быстро все произошло. Глаза Элизабет остекленели. Она забралась в угол повозки и легла на дно. Дрожь прекратилась, дыхание выровнялось. Напиток Куизля в Шонгау знали хорошо. Милость, какую он оказывал не всякому осужденному. Десять лет назад убийца и расхититель церковных подношений почувствовал каждый удар, когда Куизль дробил ему кости. Колесованный, он кричал так долго, что палачу пришлось, в конце концов, перебить ему последним ударом гортань.

Вообще приговоренные к смерти шли к месту казни самостоятельно, либо их, завернутых в шкуры, тащили лошадьми. Но палач по опыту знал, что детоубийцы обычно не могли идти сами. Чтобы избежать истерики, в них вливали полных три литра вина, и питье делало свое дело. В основном девушки становились настолько вялыми, что их приходилось чуть ли не нести к плахе. Иоганн Куизль использовал для этого повозку. Она, помимо прочего, удерживала некоторых от лишних проклятий, которые осужденная унесла бы на тот свет.

На этот раз Иоганн сам правил лошадьми, а сын шел рядом. Толпа обступила их и глазела на повозку, так что продвигаться приходилось медленно. Францисканский священник между тем забрался к приговоренной и перебирал над ней четки.

Процессия неспешно объехала городской амбар и наконец остановилась у северной стены строения. Якоб увидел кузнеца из Куриного переулка, который ждал возле жаровни. Крепкие, мозолистые руки качали мехи, раздувая угли. Клещи в них раскалились до кроваво-красного сияния.

Стражники стащили Элизабет с повозки, словно чучело. Глаза девушки уставились в пустоту. Когда палач сжал клещами плечо бедняжке, она лишь тонко вскрикнула и снова погрузилась в собственный мир. Зашипело, поднялся дымок, и в ноздри Якобу ударил запах горелого мяса. Хоть отец и рассказывал ему, как все будет, он с трудом поборол тошноту.

Повозка останавливалась еще трижды — с каждой стороны амбара, — и ритуал повторялся. Щипцы по одному разу хватали Элизабет за левую руку, левую и правую груди. Однако благодаря напитку боль не переступала допустимых границ. Элизабет начала лишь напевать что-то детское и с улыбкой поглаживать себя по животу.

— Спи, дитятко, засыпай…

Они покинули Шонгау через Главные ворота и направились по Альтенштадтской дороге к месту казни, которое виднелось уже издалека. Травянистое, с проплешинами, поле расположилось между пашнями и подступающим лесом. Там собрались все горожане и жители прилегающих деревень. Для членов городского совета поставили скамейки и стулья. Народ разместился позади и коротал время слухами и сладостями. Посередине возвышался эшафот. В высоту он достигал двух метров, и наверх вела деревянная лесенка.

Когда повозка подъехала к площади, толпа расступилась. Любопытные пытались выловить взглядом детоубийцу, свернувшуюся на днище.

— Пусть она встанет. Выше! Подними! Покажи нам ее, палач!

Народ явно был озлоблен. Многие ждали с самого утра — и теперь не могли даже взглянуть на преступницу. Уже полетели первые камни и гнилые фрукты. Священник пригнулся в надежде сберечь свои коричневые одеяния, но несколько яблок все же угодили ему в спину. Стражники оттеснили толпу, превратившуюся в одно громадное существо, которое обволокло повозку и грозило проглотить целиком.

Иоганн Куизль спокойно подвел повозку к платформе. Там дожидались городские советники и бургграф Михаэль Хиршманн. Как местный представитель курфюрста, он самолично зачитал приговор две недели назад. Сейчас бургграф еще раз со скорбью заглянул девушке в глаза. Он знал ее с самого детства.

— Что же ты наделала, Лизель?

— Ничего. Ничегошеньки я не делала, — Элизабет Клеменция посмотрела на управляющего глазами уже убитой и снова погладила себя по животу.

— То ведомо одному лишь Господу, — пробормотал Хиршманн.

Он кивнул, и палач повел преступницу на эшафот по восьми ступенькам. Якоб следовал за ними. Элизабет дважды споткнулась, пока закончила последний в своей жизни подъем. Наверху уже ждали другой священник и городской глашатай. Якоб с высоты осмотрел луг. Он видел, как сотни людей с напряженными лицами разевали рты и пожирали их глазами. Советники заняли места. Над городом вновь прозвенел колокол. Все замерло в ожидании.

Палач легонько подтолкнул Элизабет, и та встала на колени. Затем он завязал ей глаза одной из взятых тряпиц. Мелкая дрожь сотрясала девушку, она шептала молитву.

— Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою. Благословенна Ты в женах…

Глашатай прокашлялся и повторно огласил приговор. Якобу голос казался далеким шепотом.

— …что следует тебе душу свою обратить к Господу и принять тихую и милостивую смерть…

Отец пихнул сына.

— Подержишь ее, — прошептал он насколько возможно тихо, чтобы не мешать речи.

— Чего?

— Подтянешь ее за голову вверх, чтобы я хорошо попал. Иначе она упадет.

Тело осужденной и в самом деле постепенно заваливалось вперед. Якоб занервничал. До сих пор все обходилось лишь тем, что он должен был только наблюдать за казнью. О помощи отец никогда еще не заговаривал. Однако раздумывать было поздно. Якоб схватил Элизабет Клеменцию за короткие волосы и потянул вверх. Она всхлипывала. Мальчик чувствовал, как вспотели ладони, и вытянул руки, чтобы дать пространство отцовскому мечу. Целое искусство — вот так, вложив силу обеих рук, единственным ударом попасть точно между двумя позвонками. Мгновение, порыв ветра — и все позади. Разумеется только, если сделать все правильно.

— …сохрани Господь твою душу.

Глашатай закончил говорить, достал тонкую черную палочку, поднял ее над Элизабет и сломал. Треск пронесся над всей площадью.

Бургграф кивнул Иоганну. Палач поднял меч и замахнулся.

В это мгновение Якоб почувствовал, что волосы приговоренной начали выскальзывать из его потных ладоней. Он тянул голову Элизабет вверх — и вдруг девушка, словно мешок зерна, завалилась вперед. Мальчик увидел, как обрушился клинок отца, но вместо шеи врезался в голову возле уха. Элизабет корчилась на полу эшафота и визжала, обезумев от боли. В виске зияла глубокая рана, и в луже крови Якоб разглядел половину уха.

Повязка съехала с лица изувеченной, и она расширенными от ужаса глазами смотрела вверх на палача, который стоял над ней с мечом. Толпа взвыла в один голос. Якоб ощутил, как подступила к горлу тошнота.

Отец оттолкнул его и снова замахнулся. Но Элизабет Клеменция, увидев несущийся на нее меч, откатилась в сторону. На этот раз клинок угодил в плечо и вошел глубоко в основание шеи. Кровь из раны брызнула фонтаном и залила палача, слугу и побледневшего священника.

Элизабет поползла к краю эшафота на четвереньках. Большинство горожан смотрели на представление с ужасом, хотя кого-то зрелище и развлекло. Некоторые начали бросать в палача камни. Народ не любил, если тот плошал с мечом.

Иоганн Куизль хотел поскорее покончить с этим. Он встал возле стонущей женщины и замахнулся в третий раз. Теперь он попал точно между третьим и четвертым позвонками. Но голова осталась на месте — она еще держалась на сухожилиях и мясе. Потребовался еще один удар, чтобы отделить ее от туловища.

Голова покатилась по доскам и остановилась прямо перед Якобом. У него потемнело в глазах, и желудок, наконец, не выдержал. Мальчишка упал на колени и исторг из себя разбавленное пиво и овсяную кашу — сегодняшний завтрак. Его рвало, пока не осталась лишь зеленая желчь. Он будто сквозь пелену слышал, как кричали люди, бушевали советники и тяжело дышал над ним отец.

Спи дитятко, засыпай…

Прежде чем погрузиться в благословенное забвение, Якоб Куизль успел решить для себя: никогда он не пойдет по стопам отца. Никогда не станет палачом.

И рухнул головой в лужу крови.

1

Шонгау, утро 24 апреля 1659 года от Рождества Христова

35 лет спустя…

Магдалена Куизль сидела на скамейке перед маленьким покосившимся домом. Она зажимала между коленей тяжелую бронзовую ступку и размеренными движениями растирала в мелкий зеленый порошок тимьян, плаун и горлянку. Пряный аромат щекотал ноздри и напоминал о приближении лета. Солнце светило в загорелое лицо, так что приходилось щуриться. По лбу стекали капельки пота. То был первый по-настоящему теплый день.

За оградой в саду играли ее младшие брат и сестра, шестилетние близнецы Георг и Барбара. Они бегали через кусты бузины, на которых только начали распускаться почки. Длинные ветки, словно ладони, шлепали их по лицу, и они каждый раз визжали от восторга. Магдалена невольно улыбнулась. Она вспомнила, как всего несколько лет назад точно так же убегала от отца. Как сейчас она видела перед собой его крупную, массивную фигуру, как он, подняв ручищи и грозно рыча по-медвежьи, гонялся за ней. С отцом было замечательно играть. Магдалена никогда не понимала, почему люди в городе при встрече с ним переходили на другую сторону улицы или шептали молитвы. Только позже она поняла, что теми ручищами он мог не только играть. Это случилось на холме висельников — Якоб Куизль накинул на шею вору петлю и затянул.

Но несмотря на всё это, Магдалена гордилась семьей. Еще ее прадед Йорг Абриль и дед Иоганн Куизль были палачами. Отец Якоб перенял это ремесло от дедушки, и младший брат Георг тоже через несколько лет начнет обучаться у отца. Когда она была еще маленькой, мать рассказывала перед сном, что отец не всегда был палачом. Прежде он много лет провел на войне, пока судьба снова не забросила его в Шонгау. Когда Магдалена спросила, чем таким он занимался на войне и почему дальним походам в панцире и с саблей наперевес предпочел рубить людям головы, мать замолчала и приложила палец к губам дочери.

Магдалена растерла травы и высыпала зеленый порошок в глиняный горшочек, который плотно закупорила. Отвар из пахучей смеси помогал женщинам — известное средство прекратить нежелательную беременность. Тимьян и плаун росли в каждом втором саду, но только отец знал, где достать редкую горлянку. Даже повитухи из соседних деревень приходили к нему за снадобьем. Он называл его девичьим порошком и зарабатывал на продаже лишнюю монетку.

Магдалена откинула прядь волос, которая то и дело падала на лицо. Непослушные волосы и густые брови достались ей от отца. Сверкающие черным блеском глаза всегда казались немного прищуренными. В свои двадцать лет она была самой старшей из детей палача. Потом два ребенка родились мертвыми, а еще трое появились на свет такими слабенькими, что не прожили и года. И наконец родились близнецы. Отец ими так гордился, что Магдалена чувствовала иногда что-то вроде зависти. Георг, как единственный сын, станет обучаться отцовскому ремеслу, а Барбара, совсем еще девочка, до сих пор верила в мечты о мире на земле. Магдалена же приняла участь отпрыска палача, дочери крови, к которой и прикоснуться никто не смел, у которой шептались и посмеивались за спиной. Она вздохнула. Уже сейчас дальнейшая жизнь казалась ей предопределенной. Ее выдадут за палача из другого города, потому что так полагалось, и иначе быть не могло. При этом ей, конечно, нравились некоторые юноши в городе. Особенно один…

— Как закончишь с порошком, поди займись бельем. Оно само себя не выстирает.

Голос матери вырвал Магдалену из раздумий. Анна Мария Куизль предостерегающе взглянула на дочь. Руки матери были запачканы землей после работы в саду. Она вытерла пот со лба, прежде чем продолжить:

— Снова о парнях мечтаешь, уж я-то знаю. Выкинь их из головы. И без того болтают вокруг…

Она улыбнулась Магдалене, хотя та знала, что мать не шутила. Она была женщиной прямолинейной и говорила только по делу. Мечты дочери она никоим образом не одобряла. Еще она считала, что ни к чему было отцу приучать Магдалену к чтению. На девушку, уткнувшуюся в книгу, мужчины смотрят обычно искоса. А когда дочь палача строит глазки парням, тут уж и до позорной маски с позорным столбом недалеко. Уже не раз Анна Мария в мрачных тонах описывала мужу, как он наденет колодки на собственную дочь и поведет ее по городу.

— Хорошо, мама, — сказала Магдалена и поставила ступку на скамью. — Отнесу белье к реке.

Взяла корзину с грязными простынями и под задумчивым взглядом матери вышла через сад на дорогу, спускавшуюся к Леху.

Прямо за домом узкая тропинка вела вдоль красивых домов, палисадников и амбаров к берегу, к месту, где река образовывала маленькую неглубокую заводь. Магдалена взглянула, как кружились водовороты на середине реки. Сейчас, по весне, вода поднялась до самых берез и несла с собой ветки или целые деревья. Магдалене показалось, что в темном потоке проплыл кусок ткани или что-то похожее, но присмотревшись, она увидела только ветки и листья.

Девушка нагнулась, достала белье и принялась вычищать его на гальке. При этом она вспоминала праздник на Паульсмаркт, прошедший три недели назад, и праздничные танцы. А особенно танец с ним… Магдалена увидела его снова лишь в прошлое воскресенье на мессе. Когда она, опустив голову, заняла место в самом последнем ряду, он встал, чтобы получить благословение, при этом он подмигнул ей. Она не выдержала и захихикала, а другие девушки злобно на нее оглянулись.

Магдалена мурлыкала песенку и ритмично хлестала мокрыми простынями о гальку.

— Жук навозный в вышине, а мой папа на войне…

Она настолько была погружена в свои мысли, что поначалу приняла крики за плод собственного воображения. Через некоторое время она поняла, что высокие плачущие звуки доносились до нее откуда-то сверху по реке.

Дровосек из Шонгау с высоты крутого обрыва первым увидел мальчика. Ребенок вцепился в ствол дерева; беднягу швыряло в бурунах, будто невесомый листочек. Сперва лесоруб не признал человека в комочке среди пенящихся волн под обрывом. Но когда тот начал барахтаться и дико метаться, дровосек закричал плотогонам, которые с рассветом отправились в свой первый рейс до Аугсбурга. Лишь у Кинзау, в четырех милях севернее Шонгау, берег становился пологим и Лех успокаивался достаточно, чтобы мужчины осмелились подобраться поближе к мальчишке. Они пытались выловить его длинными шестами, но он постоянно соскальзывал, как рыба. Один раз он полностью ушел под воду вместе с бревном и удивительно долго не появлялся на поверхности, а потом всплыл, будто пробка, совсем в другом месте.

Мальчик снова собрался с силами, приподнялся на скользком бревне и вытянул голову, чтобы глотнуть воздуха. Он протянул правую руку к шесту, но вытянутые пальцы схватили лишь пустоту. Бревно с глухим стуком налетело на другие бревна, которые сгрудились у пристани. Из-за толчка мальчик потерял опору, руки соскользнули, и он скрылся среди десятка огромных стволов.

Плотогоны тем временем подплыли к небольшому мостику у Кинзау. Спешно привязав плоты, они осторожно ступили на шаткую поверхность, которую бревна образовали возле берега. Не потерять равновесие на скользких стволах даже для матерых плотогонов было задачей не из легких. Проще простого слететь вниз и быть размолотым гигантскими елями и буками. Но течение в этом месте слабело, и бревна только покачивались, вяло и грозно.

Спустя несколько мгновений двое мужчин добрались до дерева, за которое ухватился мальчик. Они просунули шесты между стволами, надеясь, что их легко будет раздвинуть. Бревна под ними начали качаться и крутиться. Приходилось удерживать равновесие, босые ступни скользили по ослизлой коре.

— Поймал! — закричал вдруг один, более сильный мужчина.

Сильными ручищами он поднял из воды шест вместе с мальчиком и, будто рыбу на удочке, швырнул его на спасительный берег.

Крики плотогонов привлекли к происходящему и других. к реке сбежались зеваки из ближнего Кинзау и несколько возчиков. Теперь все столпились у шаткого мостика и глазели на распластавшегося беднягу.

Сильный плотогон убрал волосы со лба мальчишки, и по толпе пробежал шепот.

Лицо заплыло синяками, а на затылке обнаружилась рана, как от сильного удара поленом. Мальчик хрипел. Сквозь мокрую куртку на доски стекала кровь и капала в реку. Он не просто упал в воду. Кто-то столкнул его, а прежде этот кто-то сильно его ударил.

— Это сынок Йозефа Гриммера, возчика из Шонгау! — воскликнул мужчина, стоявший в стороне у воловьей упряжки. — Я знаю его! Постоянно бывал с отцом у пристаней. Грузите быстрее в повозку, отвезу его в Шонгау.

— И кто-нибудь пусть сбегает, скажет Гриммеру, что его сын при смерти! — крикнул кто-то из толпы. — Господи, он уже столько детей потерял…

— Скажите еще, что он не протянет долго, — пробормотал плотогон и отвесил несколько оплеух любопытным мальчишкам. — Ну же, быстрее! И пошлите за цирюльником или лекарем.

Пока мальчишки пустились в Шонгау, хрипы раненого поутихли. Он дрожал всем телом и, казалось, что-то шептал. Быть может, последнюю молитву. На вид ему было лет двенадцать, он выглядел худым и бледным, как почти все дети его возраста. Последний раз он досыта ел несколько недель назад. От ежедневной ячменной похлебки с разбавленным пивом у него запали щеки.

Мальчик непрестанно тянулся правой рукой в пустоту, бормотание то усиливалось, то стихало — как журчание воды под мостиком. Кто-то из плотогонов склонился над ним, силясь понять, что он говорил. Но шепот сменился бульканьем, и в уголках рта проступили пузырьки крови, смешанной со слюной.

Люди подняли умирающего в телегу, возница щелкнул кнутом и направил повозку по дороге в Шонгау. Ехали часа два, и по пути к тихому шествию примыкало все больше людей. Когда процессия добралась наконец до пристаней, за повозкой набралось дюжины две народу: детей, крестьян, причитающих зевак. Вокруг волов тявкали собаки, кто-то молился под нос Деве Марии. У дамбы возле складов повозка остановилась. Плотогоны осторожно спустили мальчика и уложили на солому, ближе к берегу, прямо возле бурлящих вод Леха, который неустанно обмывал опоры пристани.

Громыхающие по деревянному настилу шаги заставили народ умолкнуть. Отец мальчика ждал немного в стороне, словно избегал того решающего, самого последнего мгновения. Теперь он, побледнев, продирался через толпу.

У Йозефа Гриммера было восемь детей, которые один за другим умерли у него на руках — от чумы, диареи, лихорадки, или просто потому, что Господь Бог того пожелал. Шестилетний Ганс утонул в Лехе во время игры, трехлетнюю Марию затоптали лошадьми пьяные солдаты в переулке. Вместе с самым младшим умерла при родах жена. Маленький Петер был всем, что осталось, у старого Гриммера. Когда он увидел сына вот так, лежащим, он понял, что и его, последнюю отраду, Бог решил забрать. Мужчина опустился на колени и заботливо убрал волосы с лица ребенка. Глаза Петера были уже закрыты, грудь тяжело вздымалась. Через несколько минут по телу пробежала последняя судорога, и мальчик затих.

Йозеф Гриммер запрокинул голову, и крик отчаяния разнесся над рекой. Голос его звучал высоко и пронзительно, словно женский.

Симон Фронвизер услышал крик одновременно с яростным стуком в дверь. От дома медика в Курином переулке до реки было рукой подать. Он и так уже оторвался от книг, когда оклики плотогонов отвлекли его от занятий. Когда крики раздались на улице, он понял: что-то случилось. В дверь застучали с удвоенной силой. Симон со вздохом закрыл пухлый том, речь в котором шла об анатомии. Эта книга тоже давала лишь знания о внешней поверхности человеческого тела. Составление сиропов, кровопускание как средство от всех болезней… ничего стоящего о внутреннем строении человека он так и не узнал. И сегодня, похоже, мало что изменится, потому что к стукам в дверь добавились голоса.

— Доктор, господин доктор, быстрее! Там у пристаней сын Гриммера, весь в крови. Скверно выглядит!

Симон накинул черный кафтан с медными пуговицами, провел рукой по длинным черным волосам и пригладил бородку перед зеркальцем в учебном кабинете. Волосы до плеч и ухоженная борода, которая снова вошла в моду, делали его старше своих двадцати пяти лет. Кое-кто из горожан считал Симона пижоном, но он не обращал на это внимания, зная, что у девушек на этот счет было иное мнение. Добрые черные глаза Симона, его ровный нос и изящный облик особенно полюбились женской части населения Шонгау. Кроме того, он каждодневно следил за собой. У него сохранились еще все зубы, он часто мылся и на скудное жалованье заказывал из Аугсбурга дорогие духи с ароматом роз. Покоя не давал лишь рост — немногим выше полутора метров. Поэтому на большинство мужчин и некоторых женщин Симон вынужден был смотреть снизу вверх. Впрочем, против этого выдумали сапоги на высокой подошве…

Стук перерос в размеренные удары. Симон поспешил вниз и распахнул двери. Перед ним стоял один из кожевников, работавших у реки. Габриель, насколько помнил Симон, он лечил работягу в свое время. Год назад медик накладывал ему шины на руку, после того как тот пьяным ввязался в драку на еврейском торгу. Симон принял серьезное выражение лица — он знал, чего требовала профессия.

— Что стряслось?

Кожевник недоверчиво посмотрел на него.

— Где ваш отец? Там у реки случилось несчастье.

— Отец в госпитале. Если это так срочно, придется довольствоваться мной или цирюльником.

— Цирюльник сам заболел…

Симон потер лоб. До сих пор его здесь принимали не более как сына лекаря. Хотя он учился в Ингольштадте и уже около семи лет помогал отцу в лечении всяких болячек. А в последние годы все больше лечил самостоятельно. Недавно довелось столкнуться с запущенным случаем лихорадки у маленькой дочери Шеффлера. Целыми днями Симон ставил ей компрессы и припарки, и применил новое лекарство — порошок из желтой коры, привезенный из восточной Индии, который называли «порошком иезуитов». Лихорадка спала, и Шеффлер заплатил Симону на два гульдена больше, чем полагалось. Несмотря на это, местные жители ему не доверяли.

Симон с вызовом посмотрел на мужчину. Тот пожал плечами и направился обратно. Он еще раз пренебрежительно взглянул на лекаря и бросил через плечо:

— Тогда идем быстрее, если, конечно, уже не поздно.

Симон поспешил за кожевником и свернул с ним на Монетную улицу. Сегодня, в День святого Георгия, многие ремесленники очень рано открыли свои лавки на первых этажах. В этот день работники и служанки из деревень вокруг Шонгау предлагали свои услуги. Потому на улицах сегодня было полно народу. Слева звонко стучал молотом кузнец, который как раз подковывал лошадь кого-то из советников. Мясник заколол возле дома свинью, и тонкие ручейки крови стекали по мостовой, так что лекарю приходилось перемахивать их широкими шагами, чтобы не запачкать новых сапог. Впереди пекарь продавал свежий хлеб. Симон знал, что в нем была одна мякина, которая хрустела на зубах. Белый хлеб могли себе позволить разве что члены городского совета, и то лишь по праздникам.

При этом жителям следовало радоваться, что теперь, на одиннадцатый год по прошествии Большой войны, они вообще могли что-то есть. За последние четыре года град уже дважды полностью уничтожил урожай. В мае прошлого года из-за ужасных ливней Лех вышел из берегов и смыл городскую мельницу. С тех пор жителям Шонгау приходилось возить зерно на мукомольню в Альтенштадт, если не дальше, — разумеется, по завышенным ценам. Многие поля в ближайших деревнях оставались невспаханными, крестьянские дома стояли заброшенные. За последние десять лет чума и голод унесли жизни каждого третьего. Те, кто мог, держали дома скотину и выращивали капусту и свеклу в собственных огородах.

Они вышли на рыночную площадь, и Симон бросил взгляд на городской амбар. Некогда склад, над которым разместился зал советов, считался гордостью Шонгау. Когда город был богатым и мог посоперничать с Аугсбургом, здесь останавливались и проезжали влиятельные купцы. Городок, расположившийся на берегу Леха и пересечении старинных торговых путей, был в свое время важным местом перегрузки всевозможных товаров. Война, однако, свела всё на нет. Амбар стоял в запустении, штукатурка обсы́палась со стен, и ворота покосились на петлях.

Шонгау обнищал во времена убийств и грабежей. Когда-то богатый и красивый город в баварской провинции превратился в прибежище безработных солдат и обездоленных. После войны пришли голод, болезни, гибель скота и град. Город был на грани, и Симон не знал, удастся ли вернуть ему прежний облик. Жители, однако, не спешили опускать руки. По дороге из Речных ворот вниз к реке Симон наблюдал, как суетились люди. Возчики вели повозки по крутому склону к рыночной площади, с другой стороны над Кожевенной улицей дымили трубы, а у самого берега копошились женщины с корытами и выплескивали грязную воду в стремительный Лех. Возвышаясь на горе́ над рекой и лесами, Шонгау, казалось, устремил исполненный гордости взгляд в сторону Аугсбурга, своего старшего и более сильного побратима. Симон невольно улыбнулся. Нет, этот город не опустится на колени. Жизнь продолжалась всем смертям назло.

Внизу у пристаней собралась большая толпа. Симон услышал тихую болтовню, и среди них неумолчные жалостливые крики мужчины. Лекарь пересек мост и свернул в сторону складов, примыкающих к причалу. Он с трудом протолкался сквозь толпу и оказался в самом ее центре.

На мокрых досках сидел, склонившись над окровавленным телом, возчик Йозеф Гриммер. Его широкая спина загораживала Симону весь вид. Он положил руку на плечо Гриммеру и почувствовал, как его сотрясает дрожь. Лишь через некоторое время мужчина заметил за собой лекаря и обратил к нему залитое слезами мертвенно-бледное лицо. Срывающимся голосом он, словно проклятие бросил в лицо Симону, выдавил из себя:

— Вот что они сделали с моим сыном! Закололи, как свинью! Я до них доберусь, уж я с ними поквитаюсь!

— С кем? — тихо спросил Симон, но возчик снова отвернулся с рыданиями к ребенку.

— Он про аугсбургских кучеров, — пробормотал кто-то рядом с ним. Симон понял, что Гриммер состоял в гильдии извозчиков.

— В последнее время с ними вечно споры не утихали, потому что им приходится передавать нам грузы, — продолжил собеседник. — Они говорят, мол, мы присваиваем часть товара. Йозеф повздорил с ними там, в «Звезде».

Симон кивнул. Ему самому довелось вправить несколько носов после той драки. Штрафам числа не было. Однако взаимная ненависть извозчиков Аугсбурга и Шонгау лишь возросла. Согласно старинному указу герцога, аугсбургские перевозчики доставляли товары из Венеции или Флоренции только до Шонгау, дальше ответственность переходила к местным. Транспортная монополия, словно бельмо на глазу, не давала аугсбургцам покоя.

Симон осторожно потеснил Гриммера, которого тут же приняли товарищи по гильдии, и склонился над мальчиком.

До сих пор никто не подумал снять с него рубашку. Симон разорвал ее — на груди живого места не было от колотых ран. Неизвестный, должно быть, утратил рассудок, раз так изуродовал ребенка. Затылок оказался разбит, из него сочилась светлая кровь. Симон предположил, что мальчик угодил в воде между стволами деревьев. Лицо было покрыто синяками, но их он тоже получил, скорее всего, уже в воде. Гигантские бревна набирали в течении чудовищную силу и могли раздавить человека, как гнилой овощ.

Симон послушал сердце мальчика. Затем достал зеркальце и подставил к разбитому носу — оно не запотело. Глаза оставались широко открытыми. Петер Гриммер был мертв.

Симон повернулся к присутствующим, которые молча наблюдали за его действиями.

— Мокрую тряпку, — попросил он.

Женщина протянула ему кусок ткани. Симон намочил его в реке и вытер грудь мальчика. Когда он смыл кровь, то насчитал семь уколов, все в области сердца. Несмотря на смертельные раны, Петер умер не сразу. По пути к пристаням кожевник Габриель рассказал, что мальчик совсем недавно еще бредил.

Симон перевернул мальчика и резким движением разорвал рубашку и на спине. Толпа охнула.

Пониже лопатки был нарисован фиолетовый знак величиной с ладонь, какой Симону еще не доводилось встречать. Он изображал круг, из которого снизу выступал крест.

На мгновение воцарилась тишина. Затем начались крики:

— Колдовство! Колдовство в действии!

— Ведьмы вернулись в Шонгау… Они заберут наших детей!

Симон потер пальцами рисунок — тот не стирался. Он что-то ему напоминал, но трудно было сказать, что именно. В этом мрачном цвете знак выглядел как печать дьявола.

Йозеф, до сих пор поддерживаемый друзьями, рванулся к телу сына. Некоторое время он смотрел на знак, словно не верил тому, что видит. А потом закричал:

— Это Штехлин! Знахарка, эта ведьма, нарисовала его… А потом убила моего сына!

Симону вспомнилось, что он в самом деле в последнее время все чаще видел мальчика у знахарки. Марта Штехлин жила рядом с Гриммером у Пастушьих ворот. С тех пор как Агнесс Гриммер умерла при родах, мальчишка часто искал утешения у знахарки. Гриммер так и не простил Штехлин, что она не смогла остановить кровотечение. Он отчасти винил ее в смерти жены.

— Спокойно! Это вовсе не значит, что…

Лекарь попытался перекричать разгневанную толпу, но безуспешно. Имя Штехлин, подобно пожару, пронеслось над причалом. Некоторые уже бежали через мост к городу.

— Штехлин! Это Штехлин! Зовите стражу, арестовать ее!

Немного погодя у берега не осталось никого, кроме Соимна и мертвого мальчика. Даже Йозеф Гриммер, забывшись в ярости, поспешил за всеми наверх. Слышно было лишь журчание реки.

Симон со вздохом завернул мальчика в полотно, в спешке оставленное прачками, поднял тело на плечи и, сгорбившись и кряхтя, направился к Речным воротам. Он понимал, что сейчас ему мог помочь только один человек.

2

Вторник, 24 апреля 1659 года от Рождества Христова, 9 утра

Марта Штехлин стояла в комнате, погрузив окровавленные ладони в тазик с теплой водой. Волосы спутались, под глазами запали темные круги — она не спала тридцать часов. Роды у Клингенштайнер оказались самыми тяжелыми, какие Марта принимала в этом году. Ребенок шел ножками вперед. Штехлин смазала руки гусиным жиром и погрузила глубоко в утробу роженицы, чтобы перевернуть младенца, но тот постоянно выскальзывал.

Марии Йозефе Клингенштайнер было сорок лет, она успела перенести дюжину родов. Только девять родились живыми, и пятеро из них не дожили до весны. У Марии осталось четыре дочери, однако муж все еще надеялся на наследника. Знахарка успела понять, что в этот раз родится мальчик. Он пока еще был жив. Но с каждым часом возрастала вероятность, что либо мать, либо ребенок не выдержат эту борьбу.

Мария Йозефа кричала, билась и плакала. Она проклинала своего мужа, который, подобно племенному быку, вновь и вновь брюхатил ее после родов, проклинала ребенка и самого Господа. Когда занялся рассвет, знахарка была уверена, что мальчик погиб. Для таких случаев у нее имелся старый багор, которым она при необходимости вынимала мертворожденного из утробы, как кусок мяса, — иногда по частям. Остальные женщины в душной комнате уже послали за священником, святая вода для срочного крещения стояла возле очага. Однако с очередным криком роженицы Марта за ножки вытянула ребенка наружу, и тот, словно жеребенок, потянулся к свету. Он жил.

Малыш был сильным. И, быть может, убил собственную мать, подумала Штехлин, глядя на бледную, вздрагивающую Марию Йозефу и отрезая пуповину. Жена кузнеца потеряла много крови, солома вокруг стала багровой и склизкой. Глаза женщины закатились, как у мертвой. Но, по крайней, у ее мужа теперь появился наследник.

Роды продолжались всю ночь. С утра Марта приготовила отвар из вина, чеснока и фенхеля для восстановления сил, отмыла роженицу и отправилась домой. Теперь она сидела за столом и пыталась скрыть усталость. Ближе к обеду к ней, как теперь часто происходило, заглянут дети. Собственных у нее не было, несмотря на то, что столь многих она приняла в этот мир. Тем более она радовалась тому, что София, маленький Петер и другие навещали ее. Хотя она и дивилась иногда, что такого они нашли в сорокалетней знахарке с ее мазями, горшочками и порошками.

У Марты заурчало в животе. Она вдруг поняла, что уже два дня ничего не ела. Подкрепившись холодной кашей из горшка над очагом, знахарка собиралась хорошенько прибраться. Чего-то ей недоставало. Чего-то такого, что не должно было попасть в чужие руки. Быть может, ей только чудилось…

С рыночной площади доносились крики. Сначала они были едва уловимы — невнятные голоса, тихие и грозные, словно гул стаи разгневанных пчел.

Марта подняла взгляд от миски. Снаружи что-то случилось. Но она слишком устала, чтобы идти к окну и выглядывать.

Затем крики стали ближе, послышался топот. Люди пересекли мощеную площадь, прошли возле трактира и, свернув в узкий переулок, направились к Пастушьим воротам. Теперь в гомоне Марта могла различить имя.

Свое имя.

— Штехлин, ведьма! Сжечь ее, на костер! Выходи, Штехлин!

Знахарка высунулась в окно на первом этаже, силясь понять, что же случилось, — и прямо в лоб ей ударил камень величиной с кулак. У Марты потемнело в глазах, она осела на пол. Наконец придя в себя, увидела сквозь красную пелену, как начала распахиваться входная дверь. Марта вскочила с необычайной быстротой и уперлась в дверь с другой стороны. Кто-то пытался протиснуть ногу в щель. Затем дверь захлопнулась, и снаружи раздались яростные крики.

Марта пошарила по карманам в поисках ключа. Куда он мог деться? Кто-то снова толкнул дверь. Вот что-то блеснуло среди яблок на столе!.. Одновременно придерживая дверь, знахарка, ослепленная по́том и кровью, потянулась к столу. Наконец она ухватила ключ и с щелчком повернула его в замке.

На дверь неожиданно перестали давить, но через секунду ее начали сотрясать мощные удары. По всей видимости, ее собрались вышибить тяжелым бревном. Совсем скоро тонкие доски треснули, кто-то просунул в щель волосатую руку и попытался схватить Марту.

— Штехлин, ведьма, выходи, пока мы не подожгли дом!

Марта смогла различить людей за разбитой дверью. Это были плотогоны и извозчики, многих она знала по именам. У большинства их жен знахарка принимала роды. Теперь глаза мужчин горели звериным блеском, пот катился по их лицам, они колотили в дверь и стены. Марта озиралась вокруг, как затравленное животное.

Вдребезги разлетелось окно. В него протиснулось могучее тело Йозефа Гриммера, ее соседа. Марта знала, что он до сих пор не простил ей смерть жены. Неужели именно это вызвало такой переполох? Гриммер размахивал доской с гвоздями.

— Я доберусь до тебя, Штехлин! И убью, прежде чем бросить в костер!

Марта бросилась к задней двери, ведущей к маленькому саду, который жался к городской стене. В саду Марта поняла, что там был тупик — с обеих сторон дома возвышались до уровня стен. А стены в высоту достигали трех метров, не забраться.

Прямо у стены росла маленькая яблоня. Марта устремилась к ней и полезла по веткам. С самого верха, возможно, удастся перебраться на парапет.

Из дома снова донесся звон стекла, затем распахнулась дверь в сад. На пороге стоял запыхавшийся Йозеф Гриммер; в руке он по-прежнему сжимал доску, утыканную гвоздями. За Гриммером в сад высыпали другие возчики.

Марта, как кошка, карабкалась по яблоне, все выше и выше, пока ветки не стали тоньше детских пальцев. Она ухватилась за край стены и попыталась перелезть на парапет.

Раздался треск.

Знахарка съехала вдоль стены вниз, разодрав пальцы, и осталась лежать на мокрой грядке. Йозеф Гриммер подскочил к ней и замахнулся доской для смертельного удара.

— Я бы не стал этого делать.

Возчик оглянулся наверх, откуда прозвучал голос. На парапете, прямо над Йозефом, стоял внушительного роста человек. С плеч свисал изодранный плащ, голову венчала широкополая шляпа с потрепанными перьями. Из-под полей виднелись черные нечесаные локоны и борода, долгое время не видавшая цирюльника. Он стоял против света, поэтому разглядеть удавалось лишь крючковатый нос и длинную трубку, а лица не было видно.

Мужчина говорил, не вынимая трубки изо рта. Теперь он держал ее в руке и указывал на знахарку, которая со стоном скорчилась у стены.

— Убив ее, ты не вернешь жену. Не усложняй себе жизнь.

— Заткнись, Куизль! Тебя это не касается!

Йозеф Гриммер снова овладел собой. Как и остальных, его сначала поразило, каким образом мужчина этот подошел по стене так, чтобы никто его не заметил. Однако момент был упущен. Теперь Йозеф хотел отомстить, и никто ему в этом не помешает. Сжимая доску, он медленно двинулся к знахарке.

— Это убийство, Гриммер, — сказал человек с трубкой. — Ударишь — и я с радостью накину тебе петлю на шею. Обещаю, смерть не будет быстрой.

Йозеф Гриммер помедлил. В сомнении он обернулся на своих спутников, которые, как и он сам, явно смутились.

— На ее совести мой сын, Куизль, — сказал Гриммер. — Можешь сам посмотреть, там, у реки. Она околдовала его, а потом зарезала. И нарисовала на нем дьявольский знак.

— Если это так, то почему ты не возле сына, а за Мартой не пришли стражники?

Йозефа Гриммера словно теперь только осенило, что сын его до сих пор, должно быть, лежит у реки. В ярости потеряв над собой контроль, он просто оставил его на берегу и пустился за остальными. На глаза навернулись слезы.

С неожиданной для него ловкостью человек с трубкой зацепился за край стены и спрыгнул в сад. Он возвышался над остальными на целую голову. Гигант склонился над Мартой Штехлин. Теперь она видела его лицо совсем близко над своим. Этот крючковатый нос, морщины, словно борозды, густые брови и карие глубоко посаженные глаза… Глаза палача.

— Пойдешь со мной, — прошептал Якоб Куизль. — Отправимся к судебному секретарю. Он заключит тебя под стражу. Сейчас так безопаснее всего. Поняла?

Она кивнула. Голос палача, мягкий и мелодичный, успокаивал ее.

Знахарка неплохо знала Якоба Куизля, она приняла в мир всех его детей — живых и мертвых… При этом палач зачастую сам ей помогал. Временами она покупала у него отвары и компрессы против задержек и нежелательных детей. Марта знала его как любящего отца, который души не чаял в близнецах, самых младших своих детях. Но еще она видела, как он накидывал людям на шею петлю и затем выбивал из-под ног скамейку. «Теперь он и меня повесит, — думала знахарка. — Но перед этим спасет от расправы».

Куизль помог ей подняться и нетерпеливо огляделся.

— Сейчас я отведу Марту Штехлин в тюрьму, — сказал он. — Если она действительно как-то причастна к смерти Петера, то получит по заслугам, обещаю. А до тех пор оставьте ее в покое.

Без лишних объяснений палач схватил Марту за шиворот и повел между притихшими плотогонами и извозчиками. Знахарка не сомневалась, что угрозы его были не пустыми словами.

Симон Фронвизер кряхтел и ругался. Он чувствовал, как намокла спина. Это был не только пот, но и кровь, которая просачивалась сквозь тряпки. Кафтан придется перешивать, пятна на черной ткани слишком бросались в глаза. Кроме того, мертвое тело на плечах тяжелело с каждым шагом.

Симон прошел со своим грузом мост через Лех и свернул направо, на Кожевенную улицу. Когда он достиг узких улочек, в нос ударил резкий запах мочи и разложения, который заполнял все вокруг. Симон задержал дыхание и заковылял вдоль жердей, на которых на высоте человеческого роста сушились лоскуты кожи. С балконных ограждений также свешивались шкуры, источая едкую вонь. Несколько подмастерьев с любопытством разглядывали Симона и окровавленный сверток. Для них все выглядело так, будто он нес к палачу забитого козленка.

Оставив, наконец, переулок позади, лекарь стал подниматься левее к утиному пруду. Там под тенью двух дубов стоял дом палача. Он представлял собой внушительное подворье с хлевом, большим садом и сараем для повозки. Симон не без зависти огляделся вокруг. Профессия палача считалась позорной, однако и в этом деле можно было кое-чего добиться.

Симон открыл свежевыкрашенную калитку и прошел в сад. Сейчас, в апреле, как раз зацвели первые цветы и всходили пахучие травы. Полынь, мята, мелиса, рута, тимьян, шалфей… Палач славился в Шонгау своим богатым на травы садом.

— Дядя Симон, дядя Симон!

Оба близнеца, Георг и Барбара, слезли с дуба и с громкими криками побежали к Симону. Они хорошо знали лекаря, и знали также, что он никогда не скупился на игры и шутки.

Дверь в дом распахнулась, и на пороге появилась встревоженная шумом Анна Мария Куизль. Фронвизер встал перед ней с вымученной улыбкой, а дети скакали вокруг и пытались дотянуться до свертка у него на плечах. Даже в свои почти сорок жена палача оставалась привлекательной особой. Угольно-черные волосы и густые брови делали ее похожей на супруга, словно сестру — на брата. Симон часто спрашивал себя, не приходились ли они друг другу родственниками несколько поколений назад. Палачи были не в особом почете, и могли жениться на простых девушках лишь в исключительных случаях, поэтому семьи их зачастую роднились между собой. За столетия складывались целые династии палачей, и Куизли были самой большой в Баварии.

Анна Мария с улыбкой пошла навстречу Симону, но когда увидела сверток у него на спине, его предупреждающий взгляд и движение руки, она окликнула детей.

— Георг, Барбара! Идите поиграйте за домом. Нам с дядей Симоном надо поговорить.

Дети с ворчанием удалились, и Симон смог наконец пройти в комнату и уложить тело на лавку. Тряпица, которую оно было замотано, съехала в сторону. Когда Анна Мария увидела мальчика, она тихонько вскрикнула.

— Господи, да ведь это сын Гриммера! Что же, во имя всех святых, случилось?

Симон рассказал ей, усевшись на стул рядом с лавкой. Анна Мария тем временем налила ему разбавленного вина из глиняного кувшина, и он стал жадно пить.

— И теперь ты пришел к моему мужу, потому что он может сказать тебе, что на самом деле произошло? — спросила Анна Мария, когда лекарь допил. Она то и дело поглядывала на тело мальчика и качала головой.

Симон вытер губы.

— Именно так. А где он?

Анна Мария пожала плечами.

— Сама не знаю. Он собирался в город к кузнецу, раздобыть гвоздей. Ты же знаешь, мы хотим новый шкаф. Старый уже забит под завязку.

Женщина снова перевела взгляд к окровавленному трупу на лавке. Будучи женой палача, она успела повидать убитых более чем достаточно. Но при виде мертвого ребенка сердце все равно обливалось кровью. Она покачала головой.

— Бедный малыш…

Немного погодя Анна Мария снова овладела собой. Жизнь продолжалась; снаружи громко верещали близнецы, маленькая Барбара хныкала тонким голоском.

— Лучше будет, если подождешь его здесь, — сказала она, поднимаясь. — Можешь пока почитать что-нибудь.

Анна Мария улыбнулась. Она знала, что зачастую Симон приходил лишь затем, чтобы полистать растрепанные фолианты ее мужа. Иногда лекарь придумывал самые дурацкие предлоги, лишь бы спуститься к дому палача и порыться в книгах.

Женщина бросила последний жалостливый взгляд на мертвого мальчика. Затем достала из шкафа шерстяное одеяло и бережно укрыла тело, чтобы его не увидели близнецы, если неожиданно зайдут в дом. Наконец она направилась к двери.

— Мне нужно присмотреть за детьми. Наливай еще вина, если хочешь.

Дверь закрылась, и Симон остался один в комнате. Она была просторная и занимала почти весь первый этаж. В углу находилась печь, которую топили снаружи. Рядом стоял кухонный стол, а над ним на стене висел меч палача. Крутая лестница вела в верхние покои, где спали муж с женой и трое детей. Сбоку от печи была маленькая узкая дверца, ведущая в соседнюю комнатку. Симон пригнулся и вошел в святая святых дома.

Слева стояли два сундука, где Якоб Куизль держал все необходимое для казней и пыток: канаты, цепи, перчатки, а также тиски для пальцев и клещи. Остальная часть грозного арсенала находилась в ведении города, и ее держали в тюрьме, глубоко в подземелье. Возле сундуков была прислонена лесенка для виселицы.

Но Симона интересовало совсем другое. Почти всю дальнюю стену занимал огромный шкаф, доходивший до потолка. Лекарь отворил одну из множества дверей и посмотрел на хаос из пузырьков, горшков, мешочков и колб. На внутренней стенке сушились травы, источая запах лета. Симон различил розмарин, козлятник и волчник. За второй дверью открылось множество выдвижных ящичков, подписанных алхимическими знаками и символами. Симону нужна была третья дверца. За ней скрывалось нагромождение пыльных фолиантов, хрупких пергаментов и книг, рукописных и печатных. Библиотека палача, собранная несколькими поколениями. Древние знания, настолько отличные от тех, что Симону давали во время бестолковых лекций в Ингольштадтском университете.

Симон вытащил самый толстый том, который читал чаще всех, и провел рукой по заглавию. «Анатомические исследования движения крови и сердца», — прочел он вслух. Книга многих возмущала своей идеей о том, что вся кровь в человеке, это часть бесконечного круговорота, движимого сердцем. Предположение, над которым профессора в Ингольштадте лишь посмеивались и которое отец Симона считал абсурдным.

Симон порылся еще. «Книга врачевания» гласило название рукописной книжицы в плохом переплете. В ней были перечислены всевозможные способы лечения болезней. Симон открыл ее, и взгляд упал на страницу, где советовали лечить чуму высушенными лягушками. Рядом на полке лежала книга, которую палач приобрел совсем недавно. «Описания хирургических инструментов» ульмского врача Иоганн Шультета была настолько новой, что вряд ли имелась даже в университете Ингольштадта. Симон с благоговением провел пальцами по обложке этого шедевра о хирургии.

— Жаль, что тебя интересуют одни только книги.

Фронвизер поднял глаза. Магдалена прислонилась к дверному косяку и весело смотрела на него. Юный лекарь невольно сглотнул. Магдалена знала, какое она в свои двадцать лет имела воздействие на мужчин. Каждый раз, когда Симон видел ее, во рту у него пересыхало, все прочие мысли куда-то улетучивались. В последнее время стало еще хуже — он думал о ней непрестанно. Иногда перед сном Симон представлял ее пышные губы, ямочки на щеках и смеющиеся глаза. Будь лекарь хоть чуточку суеверным, то непременно заподозрил бы, что дочь палача его околдовала.

— Я… жду твоего отца… — пролепетал он, не отводя от нее взгляда.

Магдалена с улыбкой подошла к нему. В спешке она, должно быть, не заметила мертвого мальчика на лавке. Симон не собирался рассказывать ей об убийстве. То немногое время, что они проводили вместе, было слишком ценным, чтобы заполнять его смертью и страданием.

Он пожал плечами и вернул книгу на полку.

— Просто у твоего отца лучшая медицинская библиотека в округе. И дурак я буду, если не воспользуюсь этим, — пробормотал он. Взгляд его скользнул по белому корсажу, под которым усматривались привлекательные груди. Симон спешно отвел глаза.

— Твой отец смотрит на это иначе, — сказала Магдалена и медленно приблизилась.

Симон знал, что его отец считал книги палача дьявольским порождением. Насчет Магдалены он его тоже предупреждал. Жена сатаны, говорил он. Тому, кто свяжется с дочерью палача, никогда не добиться успеха в медицине.

Симон также понимал, что о браке с Магдаленой не могло идти и речи. Она была «бесчестна», как и ее отец. Но несмотря на это, Симон не мог отделаться от мыслей о ней. Всего несколько недель назад на Паульсмаркт он немного потанцевал с ней. Событие, о котором потом судачили по всему городу. Отец пригрозил ему розгами, если его снова застукают с Магдаленой. Дочь палача выдают за сына палача, так гласил неписаный закон. Симон знал и об этом.

Магдалена стояла теперь перед ним и ладонью гладила его по щеке. Она улыбалась, но в глазах стояла невысказанная печаль.

— Пойдешь завтра со мной на луга? — спросила она. — Отцу нужны омела и морозник…

Симону послышалась в ее голосе мольба.

— Магдалена, я…

За его спиной раздался шум.

— Лучше сходишь сама. Нам с Симоном надо кучу всего обсудить. Теперь ступай.

Симон оглянулся. Палач появился в тесной комнатке, не издав ни единого шороха. Магдалена одарила молодого лекаря прощальным взглядом и поспешила в сад.

Якоб Куизль посмотрел на Симона строгим и пронизывающим взглядом. Некоторое время казалось, что он собирается вышвырнуть за дверь. Потом вынул изо рта трубку и улыбнулся.

— Рад, что тебе нравится моя дочь, — сказал он. — Смотри только, чтобы отец не прознал.

Симон кивнул. Он нередко ругался с отцом из-за того, что часто навещал Куизлей. Бонифаций Фронвизер считал палача шарлатаном. Тем не менее он не мог воспрепятствовать тому, что не только сын, но и половина Шонгау с любой пустяковой или серьезной болячкой мчалась к палачу. Лишь известную часть своего состояния Куизль заработал казнями и пытками. Основную долю дохода Якоб получал врачеванием. Он продавал отвары от подагры и поноса, табак от зубной боли, накладывал шины на сломанные ноги и вправлял вывихнутые плечи. О его знаниях ходили легенды, хотя он никогда не обучался в университетах. Симон понимал, что отец просто обязан был ненавидеть палача. Тот, в конце концов, был его неодолимым конкурентом. И, в общем-то, более умелым врачом.

Якоб Куизль между тем направился в общую комнату. Симон последовал за ним. Комната мгновенно наполнилась густыми клубами дыма. Палачу присущ был всего один порок, но ему он предавался самозабвенно.

С трубкой во рту он прошагал прямо к лавке, поднял мертвого мальчика на стол и, откинув одеяло с тряпками, посвистел сквозь зубы и спросил:

— Где ты его нашел?

Одновременно он наполнил миску водой и начал протирать лицо и грудь убитого. Мельком взглянул на ногти мальчика. Под ними скопилась красная грязь, словно маленький Петер где-то руками рыл землю.

— Возле пристаней, — ответил Симон. Он рассказал, как все произошло, до той минуты, когда все ринулись в город, чтобы призвать знахарку к ответу. Палач кивнул.

— Марта жива, — сказал он и продолжил протирать лицо мальчика. — Я отвел ее в тюрьму. Для ее же блага. А дальше посмотрим.

Симона, как это часто бывало, поразило спокойствие палача. Как и все Куизли, он говорил немного. Но все, что произносил, имело вес.

Палач закончил протирать, и они вместе осмотрели истерзанное тело мальчика. Нос был сломан, все лицо в синяках. На груди они насчитали семь уколов.

Якоб Куизль достал нож из-под плаща и для пробы погрузил клинок в одну из ран. Слева и справа оставалось пространство шириной в палец.

— Нет, здесь было что-то побольше, — пробормотал палач.

— Меч? — спросил Симон.

Куизль пожал плечами.

— Скорее, сабля или алебарда.

— И кто отважился на такое? — покачал головой Симон.

Палач перевернул тело. На плече стоял знак, немного стертый при переноске, но до сих пор хорошо заметный: фиолетовый круг с крестом в нижней части.

— Что это? — спросил Симон.

Якоб Куизль низко склонился над телом мальчика, потом послюнил палец и, легонько потерев знак, взял палец в рот. Почавкал, словно пытался распробовать.

— Сок бузины, — сказал он. — И неплохой. — Поднес палец к Симону.

— Как? Я думал, это…

— Кровь? — Палач дернул плечом. — Кровь давно стерлась бы. Только сок бузины так долго держит цвет. Можешь спросить у моей жены. Ругается на чем свет стоит, когда малыши в нем пачкаются. Хотя…

Он принялся тереть знак.

— Что?

— Краска частично под кожей. Кто-то вколол ее туда иглой или кинжалом.

Симон кивнул. Он видел подобное у солдат из Кастилии или Франции. Они набивали у себя на плечах кресты или изображения Богородицы.

— Но что означает это символ?

— Хороший вопрос, — Куизль глубоко затянулся, выдохнул дым и надолго замолчал. Он заговорил лишь через некоторое время. — Это символ Венеры.

— Что-что? — Симон внимательнее посмотрел на знак. Его внезапно осенило, где он видел его прежде. В книге по астрологии.

— Символ Венеры, — палач прошел в комнатушку и вернулся с запачканным фолиантом в кожаном переплете. Полистал его немного в поисках нужной страницы. — Вот, — показал он Симону.

На странице был нарисован тот же символ, а рядом с ним еще один — круг со стрелой, направленной вверх и вправо.

— Венера. Богиня любви, весны и роста, — вслух зачитал Куизль. — Противоположность Марсу, богу войны.

— Но в чем его смысл на теле мальчика? — спросил Симон в растерянности.

— Это старинный знак, даже древний, — ответил Куизль и снова затянулся от длинной трубки.

— И что он еще значит?

— У него множество значений. Он символизирует женское начало в противоположность мужскому. Это символ жизни, а также продолжения жизни после смерти.

Симон почувствовал, как стало трудно дышать. И вызвано это было вовсе не клубами дыма, окутавшими его.

— Но… ведь это же ересь, — прошептал он.

Палач поднял густые брови и посмотрел Симону в глаза.

— В этом-то и проблема, — сказал он. — Символом Венеры пользуются ведьмы.

И выпустил дым лекарю в лицо.

Шонгау купался в лунном свете. Время от времени наползали облака, и тогда река и город погружались в темноту. У Леха стоял человек и, погрузившись в раздумья, смотрел на бурный поток. Мужчина высоко поднял воротник подбитого мехом плаща и повернулся к городским огням. Ворота давно были заперты, но для таких, как он, всегда найдется лазейка. Требовалось лишь знать нужных людей и располагать небольшой суммой денег. Ни то, ни другое не составляло для этого человека большой трудности.

И тем не менее человек дрожал. Виной тому был не только холод, которым в апреле еще веяло с гор. Мурашки бежали по телу от страха. Мужчина осторожно оглядывался по сторонам, но не видел ничего, кроме черной ленты реки и нескольких кустов на берегу.

Он слишком поздно уловил шорох позади себя. Следующее, что он почувствовал, было острие сабли, ткнувшей спину сквозь меховой плащ, камзол и бархатную тунику.

— Ты один?

Голос прозвучал над самым ухом. Запахло спиртом и тухлым мясом.

Мужчина кивнул, но человеку за спиной этого показалось недостаточно.

— Ты один, чтоб тебя?

— Ну а как же!

Спину перестало колоть, острие отодвинулось.

— Повернись! — прошептал человек.

Мужчина развернулся как по приказу и боязливо кивнул собеседнику. Закутанный в черный шерстяной плащ и в надвинутой на лицо шляпе с пером, тот выглядел так, словно явился прямиком из преисподней.

— Зачем звал? — спросил он и убрал саблю в ножны.

Человек перед ним сглотнул. Затем к нему вернулась его обычная самоуверенность. Он выпрямился и гневно вскинулся на пришедшего.

— Зачем звал?.. Мне говорили, ты и так знаешь!

Тот пожал плечами.

— Мальчик мертв. Что тебе еще надо?

Человека из города ответ не устроил. Он яростно дернул головой и взмахнул тонким указательным пальцем.

— А другие? — прошипел он. — Их было пятеро! Три мальчика и две девочки. Что с остальными?

Чужак отмахнулся рукой.

— До них мы еще доберемся, — ответил он и пошел прочь.

Мужчина бросился за ним.

— Проклятье! Так мы не договаривались!

Он крепко схватил уходившего за плечо. О чем в следующий миг крепко пожалел… Жесткая ладонь, словно тисками, сдавила ему горло. Схвативший его внезапно обнажил белые зубы в улыбке, больше походившей на волчий оскал.

— Ты боишься? — спросил он тихо.

Мужчина сглотнул и почувствовал, как трудно стало дышать. Когда начало темнеть в глазах, чужак выпустил его и отпихнул в сторону, словно надоедливую зверушку.

— Ты боишься, — повторил он. — Вы, торгаши, все одинаковые.

Мужчина закашлялся и отступил на несколько шагов. Он поправил одежду и почувствовал, как постепенно вернулась способность говорить.

— Просто доведите дело до конца, — прошептал он. — Дети не должны заговорить.

Его собеседник снова блеснул зубами.

— Но тебе придется доплатить.

Человек из Шонгау пожал плечами.

— На это мне наплевать. Лишь бы все осталось позади.

Второй, казалось, на мгновение задумался. Наконец он кивнул.

— Нужны имена, — сказал он тихо. — Ты знаешь их, потому назови имена.

Мужчину пробрала дрожь. Он видел детей лишь мельком, но был уверен, что знает их. Он почувствовал, словно переступал через некий порог. Еще не поздно было все вернуть…

Имена слетели с языка, прежде чем он успел что-либо сообразить.

Человек кивнул. Затем резко развернулся и через несколько секунда слился с темнотой.

3

Среда, 25 апреля 1659 года от Рождества Христова, 7 утра.

Якоб Куизль плотно закутался в плащ и шел по Монетной улице, стараясь не наступать в помои и кучи нечистот возле дверей. Ранним утром по улицам еще стелился туман, воздух был влажным и холодным. Прямо над ним кто-то распахнул окно и выплеснул на улицу ночной горшок. Куизль с проклятием отскочил в сторону, и на мостовую прямо возле него обрушился водопад мочи.

Будучи палачом, Куизль был ответственным и за уборку нечистот и исполнял эту обязанность каждую неделю. Совсем скоро он вновь будет бродить по улицам с тележкой и лопатой. Но сегодня на это не было времени. Как только отзвонили шесть часов, к нему явился городской слуга и сказал, что его срочно хотел видеть Иоганн Лехнер. Куизль догадывался, для чего понадобился судебному секретарю. Убийство мальчика вчера обсуждали по всему городу. Слухи о колдовстве или дьявольском промысле расползались по городкам вроде Шонгау быстрее запаха нечистот. Лехнер был человеком, который не затягивал даже с самыми сложными решениями. Кроме того, на сегодня намечался сбор совета, и господам хотелось знать точно, что же крылось за этими слухами.

В голове у палача гудело. Вчера вечером к нему заходил Йозеф Гриммер, чтобы забрать тело мальчика. Тот Йозеф не имел ничего общего с прежним, который несколько часов назад чуть не зашиб знахарку. Он ревел как дитя и успокоился лишь после травяной настойки, которую Куизль готовил всегда сам. Палач и сам пропустил стаканчик-другой…

Якоб Куизль свернул в переулок и направился к резиденции герцога. Несмотря на головную боль, он усмехнулся, потому что под словом «резиденция» крылось совсем не то, что ожидалось. Строение перед ним напоминало скорее неуклюжую обветшалую крепость. Даже старожилы Шонгау не могли припомнить, когда здесь в последний раз бывал герцог. Даже княжеский управляющий, который как представитель курфюрста улаживал в городе интересы Его высочества, появлялся здесь крайне редко и останавливался в своем имении близ Тиргауптена. В обычное время ветхое сооружение служило казармой для двух десятков солдат и канцелярией судебного секретаря. А последний в отсутствие управляющего ведал всеми делами в Шонгау от имени курфюрста Фердинанда Марии.

Иоганн Лехнер был человеком могущественным. Ответственный, в общем-то, лишь за соблюдение интересов Его высочества, за годы службы он добился такого положения, какое позволяло ему влиять и на исход городских дел. Мимо Лехнера не проходило ни одного документа, ни одного распоряжения и ни одной самой ничтожной бумажки. Куизль не сомневался, что секретарь и теперь несколько часов раздумывал над городскими указами.

Палач прошел под каменной аркой, на которой косо висели створки ворот, и шагнул во двор. Часовые устало кивнули ему и пропустили. Куизль оглядел тесный и грязный двор. Со времен последнего нашествия шведов десять лет назад резиденция пришла в еще больший упадок. Правая башня высилась покрытыми сажей руинами, крыши над конюшнями и гумном продырявились и обросли мхом. Между покосившимися перегородками виднелись разбитые повозки и прочий хлам.

Якоб поднялся по истертым ступеням, прошел по темному коридору и остановился перед низкой дверью. Он только собрался постучать, как изнутри донесся голос.

— Заходи.

Секретарь, казалось, обладал крысиным слухом.

Палач отворил дверь и вошел в тесную комнату. За письменным столом сидел Иоганн Лехнер, едва различимый среди книг и пергаментов. В правой руке он держал перо и что-то царапал в черновике, левой указал Куизлю на стул. Хотя в окно пробивались первые лучи солнца, в комнате царил полумрак, единственная сальная свеча давала тусклый свет. Палач опустился на табурет и стал ждать, пока секретарь отвлечется от своих документов.

— Знаешь, зачем я тебя вызвал?

Лехнер устремил на палача пронизывающий взгляд. Судебный секретарь унаследовал черную бороду от отца, который сам служил секретарем в Шонгау. Такой же бледный, те же черные, внимательные глаза. Семья Лехнеров имела большое влияние в городе, и секретарь с удовольствием давал почувствовать это собеседнику.

Куизль кивнул и принялся набивать трубку.

— Оставь, — поморщился секретарь. — Ты же знаешь, я не терплю дыма.

Палач убрал трубку обратно и вызывающе посмотрел на Лехнера. И заговорил лишь спустя некоторое время.

— По поводу Штехлин, полагаю.

Иоганн Лехнер кивнул.

— Народ негодует. Уже сейчас, а случилось все только вчера. И люди говорят…

— А я что сделаю?

Лехнер перегнулся через стол и попытался улыбнуться. Вышло лишь наполовину.

— Ты ее знаешь. Вы ладите с ней. Она принимал роды у твоей жены. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней.

— И о чем же мы должны поговорить?

— Уговори ее, чтобы она призналась.

— Чтобы она… что?

Лехнер еще больше перегнулся через стол. Их лица были теперь совсем близко.

— Да, ты все верно понял. Чтобы она призналась.

— Но еще ничего не доказано. Пока только бабы болтают. Мальчик пару раз заходил к ней, вот и все.

— Нужно поскорее с этим покончить, — Лехнер снова откинулся на стуле и принялся барабанить пальцами по подлокотнику. — Слухов уже слишком много. Пустим это на самотек — наступят времена твоего деда. Тогда придется тебе потрудиться.

Палач кивнул. Он понял, на что намекал Лехнер. Всего семьдесят лет прошло с тех пор, как во время известного процесса над ведьмами в Шонгау десятки женщин отправили на костер. Все началось с непогоды и нескольких непонятных смертей, а переросло в целое сумасшествие, и каждый обвинял каждого. Дед Куизля, Йорг Абриль, обезглавил тогда более шестидесяти женщин, и после тела их сожгли. Мастер Йорг разбогател на этом и приобрел известность. У некоторых подозреваемых находили так называемые колдовские отметины — родимые пятна, по форме которых определяли судьбу бедных женщин. В этот же раз речь шла о еретическом символе, и даже Куизль не мог отрицать его принадлежность к колдовству. Секретарь был прав. Люди и дальше будут искать знаки. И даже если убийства не продолжатся, подозрения все равно не прекратятся. Пламя, способное перерасти в пожар и поглотить Шонгау. Необходимо было, чтобы кто-то признался и принял всю вину на себя.

Марта Штехлин…

Якоб Куизль пожал плечами.

— Я не верю, что Штехлин как-то связана с убийством. Это мог быть кто угодно, хоть проезжий. Мальчик ошивался у реки. Черт знает, где его закололи. Может, это мародерствующие солдаты.

— А знак? Отец мальчика описал мне его. Так он выглядит? — Лехнер протянул ему рисунок, круг с перевернутым крестом. — Ты знаешь, что это, — прошептал он. — Колдовство.

Палач кивнул.

— Но это еще вовсе не значит, что Штехлин…

— Знахарки хорошо разбираются в таких вещах! — Лехнер повысил голос, что было ему не свойственно. — Я всегда предупреждал, что не стоит принимать таких женщин в город. Они — носительницы тайных знаний и губят наших жен и детей! В последнее время дети постоянно околачивались у нее! Петер в том числе. И вот его находят мертвым в реке!

Куизль стосковался по трубке. Он бы с удовольствием сейчас вместе с дымом развеял по комнате все дурные мысли. Якоб хорошо знал предрассудки совета насчет знахарок. Марта была первой из тех, кого официально впустили в город. Мужчины издавна относились с подозрением к женщинам, имевшим доступ к запретным знаниям. Они ведали отвары и травы, прикасались к их женам в самых непотребных местах, и знали, как удалить из чрева плод, дар Господа. Множество знахарок отправились на костер, обвиненные в колдовстве.

Якоб Куизль тоже разбирался в отварах, его тоже считали колдуном. Но он все-таки был мужчиной. И палачом.

— Я хочу, чтобы ты отправился к Штехлин и уговорил ее признаться, — сказал Лехнер.

Он вернулся к своим записям и снова принялся писать, опустив глаза к документам. Разговор был окончен.

— А если она не признается? — спросил Якоб.

— Тогда покажешь ей орудия пыток. Посмотрит на тиски и сразу станет сговорчивей.

— Для этого потребуется решение совета, — прошептал палач. — Ни я, ни вы не можем начать допрос по собственной прихоти.

Лехнер улыбнулся.

— Насколько ты знаешь, сегодня сбор совета. Не сомневаюсь, что бургомистр и прочие господа одобрят мое предложение.

Куизль задумался. Если совет сегодня в самом деле согласится начать допрос, то дело пойдет, как хорошо налаженный часовой механизм. А это означало пытки и, возможно, казнь на костре. Ответственным за все был он, Якоб Куизль.

— Скажи ей, что завтра мы начнем допрос, — проговорил Лехнер, не отрываясь от бумаг. — Тогда у нее будет еще время поразмыслить. Если она все-таки заупрямится, что ж… тогда нам потребуются твои услуги.

Перо все царапало что-то на бумаге. Часы на рыночной площади пробили восемь часов. Иоганн Лехнер поднял взгляд.

— У меня все. Можешь идти.

Палач встал и направился к двери. Когда он нажал на ручку, за спиной снова раздался голос секретаря.

— Да, Куизль.

Он обернулся. Секретарь говорил, не поднимая головы.

— Я знаю, что вы хорошо ладите. Разговори ее. Это избавит вас обоих от ненужных страданий.

Куизль покачал головой.

— Это не она, поверьте мне.

На этот раз Лехнер оторвался от документов и посмотрел палачу прямо в глаза.

— Я тоже не верю, что она виновна. Но так лучше всего для города. Уж в этом поверь мне ты.

Палач ничего не ответил. Он пригнулся и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Когда шаги Куизля стихли на улице, секретарь вернулся к документам. Он пытался сосредоточиться на пергаментах, но ему это плохо удавалось. Перед ним лежала официальная жалоба города Аугсбурга. Паромщик из Шонгау, Фома Пфанцельт, перевозил большую партию шерсти, принадлежавшую аугсбургским купцам, вместе с тяжелым точильным камнем. Из-за большого веса груз опрокинулся в реку. Теперь аугсбургцы требовали возмещения ущерба. Лехнер вздохнул. Вечные ссоры аугсбургцев и шонгауцев выводили его из себя. Как раз сегодня он не мог заниматься подобными пустяками. Его город пылал! Взору Лехнера живо представлялось, как страх и ненависть пожирали Шонгау от окраин к центру. Уже вчерашним вечером в трактирах, «Звезде» и «Зонненброй», слышались тихие разговоры. Речь шла о поклонении Сатане, оргиях ведьм и ритуальных убийствах. После всех эпидемий, войны и непогоды настроения в городе были накалены до предела. Город сидел на пороховой бочке, и Марта Штехлин могла стать горящим фитилем. Лехнер нервно повертел перо между пальцами. Фитиль следует обрубить, пока не случилось непоправимого…

Секретарь знал Куизля как человека умного и здравомыслящего. Речь вовсе не шла о том, виновна Штехлин или нет, — благополучие города прежде всего. Коротенькое разбирательство, и снова наступит мир. Мир, которого все ждали с таким нетерпением.

Иоганн Лехнер собрал пергаментные свитки, разложил их по полкам и отправился в зал собраний. Через полчаса начиналось важное заседание, и до него следовало кое-что уладить. Он еще раз отправил городских глашатаев напомнить членами совета о собрании. Приглашался большой и малый совет, а также шесть обычных горожан. Лехнеру хотелось скорее покончить с этим делом.

Секретарь пересек оживленную рыночную площадь и прошел в амбар. В обширном высотой в девять шагов помещении дожидались переправки в дальние города и страны ящики и мешки. В одном из углов грудились блоки песчаника и известкового туфа, пахло корицей и кориандром. Лехнер поднялся по широкой деревянной лестнице на этаж выше. Собственно говоря, ему, представителю курфюрста, в городском зале совета нечего было и делать. Но после войны аристократы привыкли, что спокойствие и порядок в городе поддерживались сильной рукой. И они предоставили это право секретарю. А он практически единолично руководил заседаниями совета. Иоганн Лехнер был человеком власти, и власть эту не собирался отдавать просто так.

Дверь в зал была открыта, и секретарь с удивлением заметил, что пришел не первым, как это обычно случалось. Прежде него явились бургомистр Карл Земер и член совета Якоб Шреефогль. Они о чем-то оживленно беседовали.

— А я вам говорю, проложат аугсбургцы новую дорогу, и останемся мы здесь ни с чем, — убеждал Земер своего собеседника, который беспрестанно качал головой.

Молодой Шреефогль всего полгода назад занял место в совете после смерти отца. Высокий аристократ и раньше довольно часто вступал в споры с Земером. В отличие от отца, который крепко дружил с бургомистром и другими пожилыми советниками, у Якоба на все было собственное мнение. Он и сейчас не дал Карлу Земеру смутить себя.

— Им этого не позволят. Они уже как-то раз пытались, и князь дал им щелчка по носу.

Но Земера было не переубедить.

— Это было до войны! Сейчас у курфюрста другие заботы. Поверьте старому вояке, аугсбургцы проложат свою дорогу. А если перед воротами у нас будут эти проклятые прокаженные, не говоря уже про эту ужасную историю с убийством… Да от нас торговцы будут бежать, как от заразы!

Иоганн Лехнер кашлянул и направился к дубовому столу в форме подковы, который занимал все пространство. Бургомистр Земер поспешил к нему.

— Как хорошо, что вы пришли, Лехнер! Я снова отговаривал младшего Шреефогля от этого приюта для прокаженных. Вот прямо только что! Купцы из Аугсбурга и так нам роют ямы на каждом шагу, а уж когда начнут говорить, что перед воротами у нас…

Секретарь пожал плечами.

— Приютом для больных пусть занимается церковь. Поговорите с господином священником, хотя сомневаюсь, что чего-то добьетесь. А теперь прошу меня извинить.

Секретарь обошел тучного бургомистра и скрылся в соседней комнатке. Здесь у стены высился до самого потолка открытый шкаф с полками и выдвижными ящиками, набитыми пергаментами. Лехнер встал на табурет и выбрал необходимые на сегодня документы. При этом взгляд его упал на бумаги, касающиеся больницы. Еще в прошлом году церковь решила построить перед городом у дороги на Хоэнфурх приют для больных проказой. Прежний разрушили десятки лет назад, однако болезнь не спешила отступать.

При мысли о коварной заразе Лехнер содрогнулся. Наравне с чумой лепра считалась ужаснейшей заразой. Кто ее подхватывал, сгнивал заживо. Нос, уши и пальцы отваливались, как гнилые овощи. На последней стадии лицо превращалось в один большой нарыв и теряло всякое сходство с человеческим. Так как болезнь легко приставала, то бедолаг либо выгоняли из города, либо заставляли носить бубенчик или колотушку, чтобы их можно было распознать издалека и обойти. Из милосердия, а также чтобы избежать дальнейшего заражения, многие города строили так называемые лепрозории, гетто за городскими стенами, где чахли больные. Такой же приют хотели в Шонгау. Строительство на дороге в Хоэнфурх уже полгода шло полным ходом, однако в совете до сих пор оспаривали это решение. Когда Иоганн Лехнер снова вышел в зал, там собрались почти все члены совета. Они разбились на маленькие группы, шептались и яростно спорили. Каждый слышал свою историю о смерти мальчика. И когда секретарь позвонил в колокольчик, по местам все расселись далеко не сразу. По старому обычаю первый бургомистр и секретарь сидели в центре. По правую руку находились места для малого совета, шестерых мужей из благороднейших родов Шонгау. Сюда же входили четыре бургомистра, которые сменяли друг друга каждые три месяца. Пост бургомистра столетиями делили между собой старейшие семьи. Конечно, официально в выборах могли участвовать и другие члены совета, но по извечному закону представители самых влиятельных династий занимали и пост бургомистра.

Слева сидели шестеро членов большого совета, который опять же составляли самые могущественные аристократы. И, наконец, у стены были расставлены стулья для представителей общин.

Секретарь огляделся вокруг. Здесь собралась вся высшая власть города. Перевозчики, торговцы, пивовары, кондитеры, меховщики, мельники, кожевники, гончары и портные… все эти Земеры, Шреефогли, Августины и Хердденбергеры, которые веками вершили судьбу города. Важные, в черной одежде с белыми брыжами[1], люди эти словно вернулись из прежних времен: лица украшали бороды и усы, щеки отвисли, а толстые животы выпирали из-под увешанных золотом жилетов. Война разорила всю Германию, но таких вот людей обошла стороной. Лехнер невольно усмехнулся. Эти всегда выйдут сухими из воды.

Все были чрезвычайно взволнованы. Они понимали, что смерть мальчика способна навредить их собственным делам. На кону стояло спокойствие их тихого городка. Громкий шепот показался секретарю раздраженным гулом пчелиного роя.

— Прошу тишины! Тихо!

Лехнер еще раз позвонил в колокольчик, потом хлопнул по столу ладонью. Наконец-то воцарилась тишина. Секретарь взялся за перо, чтобы письменно зафиксировать начало собрания. Бургомистр Карл Земер беспокойно оглядел присутствующих и, наконец, обратился к совету.

— Все вы слышали об ужасном несчастье, что случилось вчера. Страшное преступление требует скорейшего разбирательства. Мы посовещались с секретарем и решили, что этот вопрос нужно обсудить в первую очередь. Остальное может и подождать. Надеюсь, это в ваших же интересах.

Советники важно покивали. Чем быстрее все будет улажено, тем скорее они смогут вернуться к собственным делам.

Бургомистр продолжил.

— К счастью, все складывается таким образом, что мы, скорее всего, нашли убийцу. Знахарка Штехлин уже арестована. Скоро ее навестит палач, и она заговорит.

— Почему заподозрили именно ее?

Весь совет сердито уставился на младшего Шреефогля. Не принято вот так сразу перебивать первого бургомистра. Тем более если ты в совете совсем недавно. Отец Якоба Шреефогля, Фердинанд, был могущественным человеком в совете, немного взбалмошным, но влиятельным. Сын, похоже, унаследовал его спесивый характер. В отличие от других юный аристократ вместо брыжей носил широкий кружевной воротник. И волосы его по новой моде прядями спускались до плеч. Все его поведение было вызовом старым советникам.

— Почему ее заподозрили? Ну, все просто, все просто…

Вопрос застал бургомистра врасплох. Он вытер платком капельки пота с едва обозначившейся лысины. Широкая грудь заходила под увешанным золотом жилетом. Будучи пивоваром и хозяином лучшего в округе трактира, он не привык, чтобы ему возражали. В поисках помощи бургомистр повернулся к секретарю, сидевшему по левую руку. Тот охотно вмешался.

— До ночи убийства она часто виделась с мальчиком. Кроме того, некоторые женщины утверждают, что видели, как она устраивала с Петером и другими детьми шабаш у себя в доме.

— Кто утверждает?

Молодой Шреефогль не сдавался. На самом деле с ходу Лехнер не мог назвать ни одной женщины. Но сторожа доложили ему, что по трактирам расползаются подобные слухи. И он знал, кого имели в виду. Найти свидетелей будет несложно.

— Дождитесь процесса. Я не хочу раскрывать имена прежде времени.

— Может, Штехлин нашлет смерть на этих свидетелей прямо из тюрьмы, — вмешался еще один советник. Пекарь Михаэль Бертхольд был членом большого совета. Лехнер числил его как раз тем человеком, кто способен был породить такие слухи. Остальные советники покивали, они уже слышали о подобных случаях.

— Что за бред! Всего лишь выдумки. Штехлин просто знахарка, не более! — Шреефогль вскочил. — Вспомните, что было семьдесят лет назад. Половина города обвиняла другую половину в колдовстве. Много крови пролилось. Хотите, чтобы такое повторилось?

Несколько простых общинных представителей начали перешептываться. Тогда обвиняли в основном менее зажиточных горожан, простых крестьян, служанок и рабочих… Хотя были среди них и хозяйки трактиров, и жены судей. Под пытками подозреваемые сознавались, что насылали град, оскверняли причастие и даже убивали собственных внуков. Страх до сих пор сидел в душах людей. Лехнеру вспомнилось, как отец прежде часто рассказывал ему об этом. Позор Шогнау, который навсегда сохранится в книгах по истории…

— Сомневаюсь, чтобы ты мог об этом помнить. А теперь сядь, юнец, — прозвучал тихий, но жесткий голос. Он давал понять, что владелец его с давних пор привык отдавать приказы и не позволит какому-то молокососу над собой издеваться.

В возрасте восьмидесяти одного года Маттиас Августин был самым старым членом совета. Десятки лет он управлял извозчиками Шонгау. Он уже почти ослеп, однако его слова еще кое-что значили в городе. Наряду с Земерами, Пюхнерами, Хольцхоферами и Шреефоглями он входил в самую элиту власти.

Взгляд старика был устремлен в одну точку. Казалось, он заглядывал в само прошлое.

— Вот я могу вспомнить, — пробормотал он, и зал погрузился в мертвую тишину. — Я был тогда мальчишкой. Но знал, из-за чего горели костры, и до сих пор помню запах горелого мяса. Десятки людей сожгли во время того ужасного разбирательства. В том числе и невиновных. Никто никому больше не верил. И, поверьте, я не хочу снова пережить такое. Поэтому Штехлин должна признаться.

Шреефогль снова сел. При последних словах Августина он шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Она должна признаться, — продолжал Августин, — потому что молва — как дым. Он стелется, проникает сквозь щели в дверях и ставни, и конце в концов им воняет весь город. С этим делом нужно покончить по возможности быстрее.

Бургомистр Земер кивнул, и другие члены малого совета что-то согласно пробормотали.

— Он прав, — Йохан Пюхнер, который недавно заново отстроил свою мельницу, разрушенную шведами, откинулся на стуле. — Нужно успокоить народ. Я вчера вечером спускался к пристаням. Там очень неспокойно.

— Верно. Я говорил вчера со своими людьми, — Маттиас Хольцхофер был еще одним из могущественных торговцев, который отправлял товары до Черного моря. Он потеребил манжет камзола. — Но там больше подозревают аугсбургских плотогонов. Все же старина Гриммер частенько с ними ругался. Может, они хотели нам навредить. Напугать людей, чтобы никто не связывался больше с Шонгау, — предположил он.

— Тогда Штехлин выкрутилась бы, а весь ваш план — коту под хвост, — вставил Якоб Шреефогль. Он сидел со скрещенными руками.

Со стороны общинных представителей, сидевших у стены, донесся кашель. Редкостью было, чтобы кто-то из них просил слова на собрании. Старый Погнер, который представлял гильдию лавочников, проговорил:

— Гриммер и в самом деле хорошо намял бока нескольким перевозчикам из Аугсбурга. Я сам был в «Звезде», когда это случилось.

Бургомистр Земер, будучи хозяином трактира, почувствовал себя оскорбленным.

— В моем заведении нет места дракам. Они самое большее немного побранились, — отмахнулся он.

— Немного побранились? — Погнер теперь оживился. — Спросите вашу Резль, она все видела. Они носы друг другу переломали. Кровь ручьями по столам текла. Один из Аугсбурга и убежать толком не смог, так его отделал Гриммер. Он им еще проклятиями сыпал вслед. Они, верно, отомстить хотели, точно вам говорю!

— Вздор! — покачал головой полуслепой Августин. — Много чего можно приписать аугсбургцам, но убийство… На такое они не способны. Лучше оставить Штехлин. И сделать все без проволочек. Пока не стало слишком поздно.

— Я отдал распоряжение, завтра мы начнем допрос, — сказал Лехнер. — Палач покажет ей орудия пыток. Через неделю, самое позднее, все будет улажено.

Он посмотрел вверх, на резной потолок, выложенный кедром. Узорчатые свитки свидетельствовали, что здесь вершился закон.

— Разве мы не должны в таких случаях испрашивать совета у управляющего? — спросил Шреефогль. — Все-таки речь идет об убийстве! Никто пока не давал нам права самостоятельно выносить приговор.

Лехнер улыбнулся. Вообще, когда речь шла о жизни и смерти, слушания по делу не проводили без представителя курфюрста. Однако Вольф Дитрих фон Зандицелль пребывал, как это часто случалось, в своем поместье Пихль близ Тиргауптена, далеко от Шонгау. А пока он не появился, единственным его представителем в стенах города был Иоганн Лехнер.

— Я уже отправил гонца и попросил Зандицелля прибыть не позднее чем через неделю, чтобы возглавить процесс, — пояснил он. — Я написал ему, что до этого времени мы найдем виновного. А если нет, тогда придется управляющему со всей свитой на какое-то время задержаться… — самодовольно добавил секретарь.

Советники внутренне содрогнулись. Княжеский управитель с сопровождением! С лошадьми, слугами, солдатами… Это сулило огромные расходы. Они уже подсчитывали про себя гульдены и пфенниги, которые проест и пропьет каждый из высоких гостей. День за днем до вынесения приговора. Тем более важно было отыскать виновного к приезду управляющего. Тогда и потратиться можно где-то вполовину меньше.

— Даем вам наше согласие, — сказал бургомистр Земер и смахнул пот с лысеющего лба. — Завтра можете начинать допрос.

— Хорошо, — Лехнер развернул новый документ. — Тогда переходим к следующему вопросу. У нас еще много дел на сегодня.

4

Среда, 25 апреля 1659 года от Рождества Христова, 9 утра.

Якоб Куизль направлялся по узкому переулку к южной городской стене. Дома вокруг были свежеоштукатурены, черепица на крышах отливала красным под утренними лучами. В садах цвели первые нарциссы и колокольчики. Район вокруг герцогского дворца, названный дворцовым, считался лучшим в городе. Здесь селились ремесленники, которые смогли кое-чего добиться в жизни. По улице гомонили, разбегаясь в стороны, утки и куры. На скамейке перед мастерской сидел столяр с рубанком, молотком и стамеской и обстругивал стол. При виде палача, шедшего мимо, он втянул голову в плечи. С палачами не здоровались, боялись накликать беду.

Куизль добрался, наконец, до выхода из переулка. В самом конце его, прямо к стене примыкала тюрьма, внушительных размеров трехэтажная башня, построенная из массивных блоков, с плоской крышей и зубцами. Много столетий сооружение это служило темницей и камерой пыток.

Городской стражник прислонился к обитой железом двери и подставил лицо весеннему солнцу. На ремне рядом со связкой ключей болталась дубинка. Большего оружия не требовалась — все же пленница была закована в кандалы. А против возможных проклятий у стражника имелся освященный деревянный крестик и амулет Девы Марии. Оба висели на шее, привязанные кожаным шнурком.

— Доброго утра, Андреас! — воскликнул Куизль. — Как твои дети? Маленькой Анне уже лучше?

— Все хорошо. Благодарю, мастер Якоб. Средство замечательно помогло.

Стражник украдкой огляделся, не заметил ли кто его разговора с палачом. Человека с мечом избегали, хотя и шли прямиком к нему, если ломали палец или одолевала подагра. Или когда дочь заражалась коклюшем, как в случае стражника Андреаса. Простые люди охотнее обращались к палачу, нежели к цирюльнику или лекарю. Тем более что шансов выздороветь было больше, и брал он дешевле.

— Пропустишь меня? Хочу поговорить с Мартой наедине. Что скажешь? — Куизль набил свою трубку и как бы между делом угостил табаком стражника. Тот быстрым движением высыпал подарок в мешочек на поясе.

— Даже не знаю. Лехнер запретил. Мне нельзя уходить отсюда.

— Скажи-ка, разве не Штехлин принимала на свет твою Анну? И Томаса?

— Да, и…

— Знаешь, она и моих детей принимала. В самом деле веришь, что она ведьма?

— Вообще-то нет. Но другие…

— Другие, другие… Андреас, у тебя своих мозгов нет? А теперь дай пройти. Завтра можешь зайти, сироп от кашля готов. Если меня не будет, просто забирай. Он на столе на кухне.

При этих словах Якоб протянул руку. Стражник отдал ему ключ, и палач вошел внутрь.

Одну половину этажа занимали две камеры. В левой безжизненно лежала на куче соломы Марта Штехлин. Стоял резкий запах мочи и гнилой капусты. В тамбур через маленькое зарешеченное окошко лился солнечный свет. Вниз спускалась лестница — в камеру пыток. Куизль хорошо ее знал. Там находились все инструменты, необходимые палачу для допросов с пристрастием.

Для начала он просто покажет орудия пыток Штехлин. Раскаленные щипцы, тиски для пальцев с винтами, вращая которые, можно было оборот за оборотом усиливать боль. Расскажет ей, каково это, когда растягивают стокилограммовыми камнями до тех пор, пока не хрустнут кости и их не вырвет из суставов. Зачастую одного вида инструментов хватало, чтобы подозреваемый стал сговорчивее. Насчет Марты палач не был настолько уверенным.

Казалось, знахарка спала. Когда Якоб подошел к решетке, Марта резко подняла голову. Забренчало. К рукам от колец в стене тянулись ржавые цепи. Штехлин попыталась улыбнуться.

— Заковали, как бешеную псину, — указала она на цепи. — Да и кормежка не лучше.

Куизль усмехнулся.

— Уж не хуже, чем если бы ты осталась дома.

Лицо Марты помрачнело.

— Как там мой дом? Небось, разгромили все, что можно?

— Туда я еще загляну. Но сейчас у тебя есть заботы поважней. Они думают, что это ты. Завтра я приду с секретарем и покажу тебе инструменты.

— Уже завтра?

Куизль кивнул. Затем пристально посмотрел на знахарку.

— Марта, скажи честно, это вправду ты?

— Нет, во имя пресвятой Девы Марии! Никогда я не смогла бы сотворить такое с мальчиком!

— Но он бывал у тебя? И ночью перед убийством?

Знахарка мерзла. На ней была только льняная сорочка, в которой она спасалась от Гриммера и его дружков. Женщина дрожала всем телом. Якоб протянул ей свой длинный потрепанный плащ. Она молча приняла его через решетку и накинула на плечи. Только после этого она начала говорить.

— У меня бывал не только Петер. Несколько других тоже. Им, видимо, недоставало матери.

— Кто эти другие?

— Ну, сироты вроде. София, Клара, Антон, Йоханнес… Это все. Навещали меня, иногда несколько раз в неделю. Мы играли в саду, я варила им мучную похлебку. У них никого больше нет.

Куизль припомнил. Он тоже, случалось, видел детей в саду знахарки. Однако никогда не обращал внимания, что все были полными сиротами.

Палач знал, как жилось уличным детям. Зачастую они собирались кучкой в стороне от всех. Он уже несколько раз вмешивался, когда другие дети сообща набрасывались на сирот и избивали их. На них словно написано было, что это жертва, на которую непременно нужно напасть. Якобу вспомнилось собственное детство. Он рос грязным, нечестивым сыном палача, но у него имелись, по крайней мере, родители. Счастье, которого лишались все больше детей. Большая война у многих забрала близких. Таким бедолагам город назначал опекунов. Чаще ими становились горожане из управления, но иногда и ремесленники, которые при этом прибирали к рукам имущество покойных родителей. В семьях, и без того уже больших, таким детям мало что перепадало. Их принимали, терпели и редко любили. Просто еще один едок, которого подкармливали лишь потому, что нужны были деньги. Куизлю становилось ясно, что эти сироты считали ласковую Штехлин второй матерью.

— Когда они были у тебя в последний раз? — спросил он Марту.

— Позавчера.

— Значит, в день перед ночным убийством. Петер тоже?

— Да, конечно. Такой внимательный был мальчик… — По засохшей крови на лице потекли слезы. — У него не стало матери. Она умерла у меня на руках. Петер и София, все-то они хотели разузнать. Как я стала знахаркой, какие травы беру… Всегда следили, как я растирала порошки… София говорила, что тоже хочет когда-нибудь стать знахаркой.

— И долго они оставались?

— Пока темнеть не начало. Я отправила их по домам, когда меня позвали к жене Клингенштайнера. Я до вчерашнего утра у них оставалась, тому есть свидетели!

Палач покачал головой.

— Тебе от них проку мало. Я вчера вечером еще раз поговорил с Гриммером. Петер, судя по всему, домой не являлся. Йозеф сидел в трактире до самого закрытия, а когда утром пошел будить сына, кровать оказалась пустой.

Штехлин вздохнула.

— Значит, я последняя, кто его видел.

— Так-то, Марта. Дрянь твое дело. Снаружи судачат вовсю.

Марта плотнее закуталась в шаль и сжала губы в тонкую линию.

— И когда ты возьмешься за клещи и тиски? — спросила она.

— Совсем скоро, если верить Лехнеру.

— Может, сразу признаться?

Куизль помедлил. Эта женщина принимала роды у его жены, и он был в долгу перед ней. Кроме того, Якоб при всем желании не мог представить себе, чтобы она могла нанести Петеру такие раны.

— Нет, — сказал он, наконец. — Будем тянуть. Лги, сколько сможешь. Постараюсь не причинять сильной боли, обещаю.

— А когда дольше будет уже нельзя?

Куизль вытряхнул потухшую трубку. Потом указал мундштуком на Марту.

— Я отыщу ту собаку, которая сотворила это. Обещаю. Только продержись, пока я отыщу эту тварь.

Затем он резко развернулся и шагнул к выходу.

— Куизль!

Палач помедлили и оглянулся на знахарку. Голос ее теперь перешел в шепот.

— Есть еще кое-что. Возможно, тебе следует знать…

— Что?

— Я держала альраун в шкафу…

— Аль… ты же знаешь, его считают творением дьявола.

— Знаю. В любом случае он пропал.

— Пропал?

— Да, пропал. Вчера.

— А остальное все на месте?

— Не знаю. Я заметила прямо перед тем, как пришел Гриммер с людьми.

Куизль стоял в дверях и задумчиво грыз трубку.

— Занятно, — пробормотал он. — А в прошлую ночь не полнолуние ли было?

Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь за ним с грохотом захлопнулась на замок. Марта завернулась в плащ, легла на солому и беззвучно заплакала.

Палач со всех ног мчался к дому Штехлин. Шаги его гремели по переулкам. Группа крестьянок с корзинами и мешками с изумлением посмотрели вслед гиганту, который так стремительно пронесся мимо них. Потом все до одной перекрестились и продолжили разговор об ужасном убийстве маленького Петера и Гриммере, вдовце и выпивохе.

Якоб еще раз обдумал на ходу то, что сказала ему знахарка. Альрауном называли корень мандрагоры, растения с желто-зелеными ягодами, дурманящими разум. Сам корень выглядел как маленький засохший человечек, потому его часто использовали при заклинаниях. Будучи размолотым, он применялся как составная часть для пресловутой летучей мази, которой ведьмы смазывали свои метлы. Поговаривали, будто он хорошо рос под виселицами, питаемый мочой и спермой повешенных, однако Куизль еще ни разу не видел, чтобы хоть один корешок вырос на висельном холме Шонгау. Доподлинно он знал лишь, что корень этот был замечательным средством для обезболивания и остановки беременности. Если у Штехлин нашли альраун, смертный приговор ей обеспечен.

Но кто же украл у Марты растение? Кто-то, желавший ей зла?

Кто-то, кто захотел, чтобы ее заподозрили в колдовстве?

Возможно, однако, что знахарка просто где-то потеряла запретный корень. Куизль прибавил шагу. Скоро он сам сможет все выяснить.

Через некоторое время Якоб уже стоял перед домом Штехлин. Глядя на разбитые дверь и окна, он уже не надеялся что-нибудь здесь отыскать.

Палач толкнул дверь, и она, слетев со скрипом с петель, провалилась внутрь. Комната выглядела так, словно Штехлин экспериментировала с порохом и сама при этом взлетела на воздух. Глиняный пол покрывали осколки горшков, и символы на них указывали на их прошлое содержимое. Стоял крепкий запах перечной мяты и полыни.

От стола, стула и кровати остались одни обломки, разбросанные по комнате. Котелок с кашей откатился в угол, содержимое его вытекло маленькой лужей, и на ней отпечатались следы, ведущие к двери в сад. На травяных мазях и порошках, размазанных и рассыпанных по полу, тоже можно было разглядеть затертые следы. Выглядело так, будто в гостях у знахарки побывала половина Шонгау. Якобу вспомнилось, что вместе с Гриммером ее дом штурмовали не меньше дюжины человек.

Палач внимательнее присмотрелся к следам и вдруг насторожился. Среди больших были отпечатки и поменьше. Почти затоптанные, но все еще заметные. Детские следы.

Он оглядел всю комнату. Котелок. Поломанный стол. Следы. Разбитые горшки. Что-то в нем яростно рвалось наружу, но он никак не мог понять, что. Что-то такое, что не давало покоя…

Палач пожевал погасшую трубку и в задумчивости вышел из дома.

Симон Фронвизер сидел в гостиной перед очагом и смотрел, как варится кофе. Он закрыл глаза и вдыхал необычный и бодрящий аромат. Симон любил запах и вкус этого экзотического напитка, без которого теперь жить не мог. Год назад аугсбургский торговец привез в Шонгау мешок маленьких жестких зерен. Купец расхваливал его как чудодейственное средство с Востока. Будто турки пили его, чтобы вызвать в себе жажду крови, и что в постели напиток также творил чудеса. Симон не мог сказать с уверенностью, что из рассказанного заслуживало доверия. Он просто знал, что любил кофе и после него мог еще часами просиживать за книгами, не чувствуя усталости.

Бурый напиток вскипел в котелке. Симон взял глиняную чашку, чтобы перелить туда кофе. Быть может, под его воздействием Симону удастся разъяснить что-нибудь в смерти Гриммера-младшего. С тех пор как он вчера попрощался с палачом, ужасное событие никак не давало ему покоя. Кто мог сотворить такое? Да еще этот знак…

С треском распахнулась дверь, и в комнату вошел отец. Симон сразу понял, что ругани не избежать.

— Опять ты вчера у палача был. Показывал этому шарлатану труп мальчика… Не смей отрицать. Кожевник Ханнес мне все рассказал. И с Магдаленой опять разгуливал!

Симон закрыл глаза. Он вчера и вправду еще раз встречался с Магдаленой у реки. Они гуляли. Он вел себя как идиот, боялся посмотреть ее в глаза и только и делал, что бросал в реку камешки. Кроме того, он рассказал ей все, что успел надумать по поводу смерти мальчика. Что не верит в виновность Штехлин, что боится нового суда над ведьмами, как семьдесят лет назад… Он болтал, как шестилетний, хотя при всем этом хотел, собственно, лишь сказать, что любит ее. Должно быть, кто-то их увидел. В этом проклятом городе невозможно остаться наедине.

— Все возможно. Тебя-то что беспокоит? — Симон налил себе кофе. Он избегал смотреть отцу в глаза.

— Что меня беспокоит? Да ты сумасшедший!

Как и сын, Бонифаций Фронвизер не отличался высоким ростом. Однако, как многие низкорослые люди, легко выходил из себя. Глаза выскочили из орбит, кончик уже седой бородки задрожал.

— Я пока еще твой отец! — закричал он. — Ты хоть ведаешь, что творишь? Мне годы потребовались, чтобы мы могли здесь обосноваться, а тебе это достается задаром! Ты мог бы стать первым настоящим врачом в городе! И губишь все, встречаешься с этой стервой и ходишь к ее отцу! Люди болтают, хоть это ты можешь увидеть?

Симон уставился в потолок, пропуская упреки мимо ушей. Он знал их уже наизусть. Отец прошел войну простым полевым хирургом. Там же он познакомился с матерью Симона, простой торговкой. Когда она умерла от чумы, Симону исполнилось семь лет. Еще пару лет отец с сыном ухаживали за солдатами, прижигали раны кипящим маслом, ампутировали ноги. Кода война закончилась, они мотались по стране в поисках пристанища. Здесь, в Шонгау, их наконец, оставили. За последние годы отец усердием и честолюбием добился сначала звания цирюльника, а затем стал кем-то вроде городского врача. Но у него не было образования. Городской совет терпел его лишь потому, что местный цирюльник ничего не умел, а приглашать врача из Мюнхена или Аугсбурга было слишком дорого.

Бонифаций Фронвизер отправил сына учиться в Ингольштадт. Но деньги закончились, и Симон вынужден был вернуться в Шонгау. С тех пор отец экономил каждый пфенниг и ревностно следил за своим отпрыском, которого считал щеголеватым и легкомысленным.

— …когда другие гоняются за порядочными девушками. Вот Йозеф, к примеру, ухаживает за дочерью Хольцхофера. Вот это, я понимаю, партия! Здесь-то можно чего-нибудь добиться. А ты!.. — закончил отец свой монолог.

Симон давно уже не слушал. Он прихлебывал кофе и вспоминал Магдалену. Ее черные, всегда смеющиеся глаза, пышные губы, смоченные красным вином, которое они вчера взяли с собой в кожаной фляге. Несколько капель упало ей на корсаж, и Симон дал ей платок.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Обратной стороной ладони отец отвесил сыну затрещину, так что кофе выплеснулся в дальний угол комнаты. Котелок со звоном упал на пол и подпрыгнул. Симон потер щеку. Отец стоял над ним, худой и дрожащий. Капли кофе забрызгали его и так запачканный кафтан. Он понимал, что зашел далеко. Сыну было уже далеко не двенадцать лет. Но все-таки он был его сыном, они столько пережили вместе, и он желал ему только добра…

— Я сейчас иду к палачу, — прошептал Симон. — Если хочешь остановить меня, можешь пырнуть скальпелем.

Затем он схватил несколько книг со стола и захлопнул за собой дверь.

— Вот и иди к Куизлю! — прокричал отец ему в спину. — Посмотрим, что из этого выйдет!

Бонифаций наклонился и поднял с пола осколки чашки. Потом с громким проклятием вышвырнул их через открытое окно, вслед уходившему сыну.

Ослепленный яростью, Симон мчался по переулкам. Отец был таким… таким упрямцем! Он мог еще понять старика, когда речь шла о будущем сына, учебе, хорошей жене, детях. Хотя в университет Симон больше уже ни за что не пойдет. Покрытые пылью, наизусть вызубренные знания, которые отчасти исходили еще от греческих и римских ученых… Да и отец, собственно, кроме слабительного, перевязок и кровопусканий, ничего больше не использовал. Вот у палача дома веяло какой-то свежестью — у Куизля имелся «Парамирум» Парацельса и его же «Параграмум». Книжные сокровища, которые Симону временами позволялось брать.

Свернув на Улицу речных ворот, он натолкнулся на кучку детей, стоявших группой. Из центра ее доносился крик. Симон встал на цыпочки и рассмотрел крупного, широкого в плечах мальчишку, усевшегося на девочку. Тот крепко прижал ее коленями к мостовой, а правый кулак то и дело обрушивался на жертву. С губ девочки текла кровь, правый глаз уже заплыл. Дети и подростки сопровождали каждый удар подбадривающими криками. Симон растолкал ревущую толпу и сгреб мальчишку за волосы.

— Сборище трусов! — закричал он. — Бить девчонку… стыдно должно быть!

Толпа неохотно расступилась лишь на несколько шагов. Девочка села на мостовой и убрала с лица волосы, перепачканные в помоях. Глаза ее бегали из стороны в сторону, словно она искала лазейку между подростками, куда можно улизнуть.

Крупный мальчишка вырос перед Симоном. Ему было лет пятнадцать, и ростом он превосходил лекаря на полголовы. Симон узнал его. Это был Ханнес, сын Бертхольда, пекаря с Винной улицы.

— Не вмешивайтесь, доктор, — прогремел он. — Это наше дело.

— Когда маленькой девочке выбивают зубы, то это и мое дело тоже, — возразил Симон. — Я ведь, как ты сам сказал, доктор. А значит, должен подсчитать, во сколько тебе все обойдется.

— Что обойдется? — Ханнес наморщил лоб. Умом он явно не отличался.

— Ну, если ты причиняешь вред девочке, тебе и раскошеливаться. И свидетелей у нас достаточно. Или как?

Ханнес неуверенно оглянулся на приятелей. Некоторые уже пустились наутек.

— София — ведьма! — вмешался другой мальчишка. — У нее рыжие волосы, а еще она вечно ошивалась у Штехлин. Как Петер, а он теперь мертвый.

Остальные согласно заворчали.

Симон внутренне содрогнулся. Началось. Уже. Совсем скоро в Шонгау не останется никого, кроме ведьм и тех, кто будет их ловить.

— Вздор, — воскликнул он. — Если она ведьма, то почему же позволила вам себя избивать? Она давно бы уселась на метлу и убралась восвояси. А теперь пошли вон!

Толпа невольно разошлась. Симон при этом то на одного, то на другого бросал гневливый взгляд. Когда мальчишки отошли на расстояние брошенного камня, он услышал их крики:

— Да он спит с палачихой!

— Уж она-то накинет ему петлю на шею!

— Его же и на голову-то не укоротишь, он и так короткий!

Симон вздохнул. Его еще неокрепшая связь с Магдаленой уже перестала быть тайной. Отец был прав, люди болтали.

Он склонился над девочкой и помог ей встать.

— Правда, что вы с Петером постоянно бывали у Штехлин?

София утерла кровь с губ. Пыль забилась в длинные рыжие волосы. Симон дал бы ей на вид лет двенадцать. Под слоем грязи он рассмотрел ее смышленое лицо. Лекарь припомнил, как ему показалось, что она была родом из семьи кожевника с Речного квартала. Родители умерли в последнюю эпидемию чумы, и ее приняла другая семья кожевников.

Девочка молчала. Симон взял ее за плечи.

— Я хочу знать, была ли ты с Петером у Штехлин. Это важно! — повторил он.

— Может, и была, — проговорила она.

— И ты видела Петера еще раз вечером?

— Штехлин про то ничего не знает, и да поможет мне Бог.

— Кто еще был?

— Пе… Петер после еще спустился к реке… Один.

— Зачем?

София поджала губы. Она избегала его взгляда.

— Зачем, я спрашиваю?

— Он сказал, это тайна. Он… он хотел еще с кем-то встретиться.

— С кем?

— Не сказал.

Симон встряхнул Софию. Он чувствовал, что девочка чего-то недоговаривала. Она неожиданно вырвалась и устремилась в ближайший переулок.

— Стой!

Симон бросился за ней. София бежала босиком, ее ножки шлепали по утоптанной глине. Она уже достигла Бранного переулка и затерялась среди служанок, возвращавшихся с рынка с полными корзинами. Когда Симон проскочил среди них, то задел одну из корзин. Та выпала из рук служанки, и редька, капуста и морковь разлетелись по всей улице. За спиной Симон услышал яростные крики, но остановиться не мог из страха упустить девочку. София оказалась шустрой; она уже исчезла за следующим поворотом, там переулки были не так многолюдны. Симон придерживал одной рукой шляпу и мчался за девочкой. Слева два дома упирались крышами друг в друга, и между ними вел узкий, едва втиснешься, проулок. На земле лежали кучи мусора и всякого хлама, а по другую сторону Симон увидел удирающую фигурку. Он выругался, распрощался с сапогами, пропитанными говяжьим жиром, и перескочил первую груду мусора.

Юноша приземлился прямо в лужу помоев, поскользнулся и плюхнулся в кучу строительного мусора, гнилых овощей и осколков ночного горшка. Шаги вдалеке постепенно затихли. Симон со стоном поднялся, и на верхних этажах начали открываться окна. Озадаченные жители рассматривали порядком измученного лекаря, который устало собирал с плаща листья салата.

— Вконец погрязли в собственном дерьме! — выкрикнул он вверх и заковылял в сторону Речных ворот.

Палач рассматривал сквозь стеклышко горсть желтых кристаллов, мерцающих под пламенем свечи. Кристаллы были подобны снежинкам, совершенны по форме и огранке. Якоб улыбнулся. Когда он вникал в таинства природы, он не сомневался в существовании Бога. Кто же иначе смог бы сотворить столь прекрасные произведения искусства? Человек подражал в своих открытиях лишь своему Создателю. Правда, тот же Бог допускал, чтобы люди мерли как мухи, сраженные чумой и войной. В такие мгновения сложно было уверовать в Господа, но Куизль усматривал его сущность в красотах природы.

Как раз когда он с помощью пинцета осторожно разложил кристаллы по пергаменту, служившему подкладкой, в дверь постучали. И прежде чем он успел что-либо сказать, она приоткрылась, образовав узкую щель. В комнату ворвался сквозняк и сдул пергамент к краю стола. Якоб с проклятием схватил его, чтобы тот совсем не упал, но часть кристаллов все же провалилась между досками стола.

— Кто, черт побери…

— Это Симон, — успокоила его жена, которая и открыла дверь. — Хотел вернуть тебе книги. А еще побеседовать. Говорит, что срочно. И не ругайся так громко, дети уже спят.

— Пусть заходит, — пробурчал Куизль.

Когда он оглянулся на Симона Фронвизера, то увидел, что гость вдруг перепугался. Только теперь он заметил, что так и не снял монокль. Сын врача уставился на зрачок величиной с дукат.

— Безделушка, — пробормотал Якоб и снял оправленную в латунь линзу. — Но иногда чертовски полезная.

— Откуда она у вас? — спросил Симон. — Такая стоит целое состояние!

— Скажем так, я оказал услугу одному советнику, а он отблагодарил меня… — Якоб принюхался. — От тебя воняет.

— Я… я вляпался. По пути сюда.

Палач махнул рукой, затем протянул Симону линзу и показал ему желтую кучку на пергаменте.

— На-ка, взгляни. Что скажешь об этом?

Симон склонился с моноклем над крупинками.

— Это… это потрясающе. Такой линзы я еще…

— Я про зернышки спрашиваю.

— Ну, по запаху я бы сказал, что сера.

— Нашел среди глины в кармане у Гриммера-младшего.

Симон сорвал монокль и взглянул на палача.

— У Петера? Но как она попала к нему в карман?

— Мне тоже интересно.

Якоб взялся за трубку и принялся ее набивать. Симон тем временем ходил из угла в угол по комнатке и рассказал о встрече с девочкой. Палач время от времени что-то бормотал, а в остальном был полностью поглощен своим занятием. Когда Симон закончил рассказ, Куизля уже окутывал табачный дым.

— Я был у Штехлин, — сказал он, наконец. — Дети и в самом деле бывали у нее. Кроме того, пропал альраун.

— Альраун?

— Волшебный корень.

Куизль в двух словах поведал ему о разговоре со знахаркой и беспорядке в ее доме. При этом он делал долгие паузы и во время них глубоко затягивался. Симон тем временем уселся на табурет и нетерпеливо ерзал туда-сюда.

— Ничего не понимаю, — сказал, наконец, юный лекарь. — У нас есть мертвый мальчик с ведьмовским символом на плече и серой в кармане. Есть знахарка в качестве главной подозреваемой, и у которой украли альраун. И есть еще шайка сирот, которые знают больше, чем говорят. Ну, и как это все связать?

— А еще у нас есть очень мало времени, — проворчал палач. — Через несколько дней приезжает управляющий. К этому времени нужно сделать из Штехлин виновную, иначе совет с меня шкуру спустит.

— А если вам просто отказаться? — спросил Симон. — Никто ведь не может вас заставить…

Куизль покачал головой.

— Тогда они наймут другого, а я буду искать работу. Нет, поступим иначе. Нам нужно отыскать убийцу, и как можно скорее.

— Нам?

Палач кивнул.

— Мне потребуется твоя помощь. Со мной ведь никто не станет говорить. Высокие господа носы воротят, даже если издалека видят. Причем… — добавил он с улыбкой, — теперь они, наверно, и от тебя носы морщить начнут.

Симон осмотрел свой запачканный вонючий камзол, покрытый бурыми пятнами. На левой штанине повыше колена зияла дыра. Со шляпы свисал жухлый листок салата. Про засохшие пятна крови на кафтане можно и не говорить… Ему понадобится новая одежда, и он понятия не имел, откуда взять деньги. Быть может, совет подкинет за поимку убийцы несколько гульденов?

Симон еще раз обдумал предложение палача. Что он, в самом деле, терял? Уж точно не репутацию, ее он давно утратил. И если он хотел в будущем продолжать встречаться с Магдаленой, то выйдет лишь на пользу, если он поладит с ее отцом. А кроме этого, были книги. Вот и сейчас на столе лежал рядом с моноклем потрепанный труд Афанасия Кирхера, в котором тот рассказывал о крошечных червячках в крови. Монах пользовался так называемым микроскопом, который все увеличивал во множество раз, примерно как монокль Куизля. За одну только возможность почитать эту книгу в кровати, да с чашкой горячего кофе…

Симон кивнул.

— Да, можете на меня рассчитывать. И еще, книга на…

Ему так и не дали высказать своего желания вслух. Дверь распахнулась, и в комнату влетел стражник Андреас, глотая воздух.

— Простите за позднее вторжение, — прохрипел он. — Но дело не терпит. Мне сказали, я здесь найду сына Фронвизера. Вашему отцу нужна помощь!

Андреас был белым как полотно и выглядел так, словно повстречал дьявола собственной персоной.

— Да что же, ради всего святого, случилось? — спросил Симон. Про себя он все размышлял, кто мог увидеть, как он шел к дому палача. В этом городе, казалось, шагу нельзя было ступить незамеченным.

— Сын лавочника Кратца при смерти, — из последних сил выпалил Андреас. Рука его то и дело тянулась к висевшему на шее крестику.

Куизль, до сих пор молча слушавший, не выдержал. Он стукнул ладонью по шаткому столу, так что подскочили монокль и шедевр Афанасия.

— Несчастный случай? Говори уже!

— Всё в крови… Ох, сохрани нас господь, на нем знак! Как у Гриммера…

Симон вскочил с табурета. Он почувствовал, как в нем разрастается страх.

Куизль пристально посмотрел на него сквозь клубы дыма.

— Спокойно. Отправляйся туда. А я проведаю Штехлин. Не знаю, в тюрьме ли она вообще.

Симон схватил шляпу и выбежал на улицу. Краем глаза он увидел заспанную Магдалену, та помахала ему из окна. У него появилось предчувствие, что в ближайшие дни у них будет не особенно много времени друг для друга.

Человек стоял у окна, почти вплотную к тяжелым красным шторам. На улице сгустились сумерки, но это, в принципе, не имело значения. В этой комнате всегда царили сумерки — мрачный, серый полумрак, который за весь день даже солнечные лучи не могли разогнать. Внутренним взором человек представлял себе солнце над городом. Оно всходило и опускалось, снова и снова, и никому его не остановить. Этот человек тоже никому не позволит себя остановить, хоть сейчас и произошли некоторые заминки. И они его раздражали… Он развернулся.

— Ну какой же ты тупица! Ты на что-нибудь вообще годен? Почему ты хоть раз не можешь нормально довести дело до конца?

— Я все сделаю.

Полумрак позволял разглядеть еще одного человека. Он сидел за столом и ковырялся ножом в мясном пироге, словно в брюхе у забитой свиньи.

Человек у окна плотнее задернул шторы и вцепился пальцами в ткань. Его охватил новый приступ боли. Времени почти не осталось.

— Зачем вообще надо было затевать все это с детьми? Теперь начнут болтать…

— Никто не начнет болтать, положись на меня.

— Несколько человек уже засомневались. Остается лишь надеяться, что знахарка признается. Палач начал задаваться ненужными вопросами.

Человек за столом продолжал, лихорадочно орудуя ножом, размельчать пирог в кашу из мяса и теста.

— Ха, палач! Кто поверит палачу?

— Не надо недооценивать Куизля. Он хитер как лис…

— Ну, на лис обычно капканы ставят.

Человек у окна шагнул к столу и хлестнул сидящего обратной стороной ладони. Тот схватился за щеку и злобно посмотрел в лицо своему истязателю. Он заметил, как старик хватается за живот и задыхается от боли. Губы скривила легкая усмешка. Совсем уже скоро хоть одной заботой станет меньше.

— Заканчивай с этим безумием, — проговорил старик с перекошенным от боли лицом. Внутри словно тупыми иглами пронзало всю брюшную полость. Он перегнулся через стол. — Оставь это дело. Теперь я сам все улажу.

— Не могу.

— Не можешь?..

— Я поручил уже кое-кому все сделать. Он никогда не промахивается.

— Отзови его. Довольно. Штехлин признается, мы получим свои деньги.

Старшему пришлось сесть. Лишь короткая пауза. Ему тяжело было говорить. Проклятое тело! Оно еще нужно ему. Совсем недолго, до тех пор, когда они получат деньги. Тогда он сможет спокойно умереть. Под угрозой стояло дело всей его жизни, а эта бестолочь только все портила. Но не испортит до той поры, пока сам он еще дышит. Пока он дышит…

— Пирог великолепен. Хочешь?

Мужчина наколол на нож разбросанные по столу кусочки мяса и с наслаждением принялся жевать.

Старик из последних сил мотнул головой. Собеседник улыбнулся.

— Успокойся, все будет нормально.

Он вытер жир с подбородка, взял шпагу и направился к выходу.

Не дожидаясь стражника, Симон поспешил к дому Кратца, который находился в узком проулке в квартале у Речных ворот. Клемент и Агата Кратц слыли усердными торговцами, которые за годы нажили некоторое состояние. Пятеро их детей ходили в местную гимназию, и родители не делали никаких различий между четырьмя собственными и сиротой Антоном, которого совет им назначил после смерти родителей.

Клемент Кратц сгорбившись сидел у прилавка и правой рукой бездумно гладил по плечу жену, которая прижалась к мужу и рыдала. На прилавке перед ними лежал труп мальчика. Симону не пришлось долго гадать о причине смерти. Маленькому Антону кто-то аккуратно перерезал горло. Засохшая кровь окрасила багровым его льняную рубашку. Глаза десятилетнего паренька уставились в потолок.

Когда его нашли час назад, он еще хрипел, но через несколько минут душа покинула маленькое тело. Городской врач Бонифаций Фронвизер только и смог, что зафиксировать факт смерти. Когда вошел Симон, все было уже закончено. Отец быстро окинул сына взглядом и сложил инструменты. Затем выразил свои соболезнования родителям и, не произнося больше ни слова, ушел.

Когда Бонифаций покинул дом, Симон с минуту молча сидел у головы мертвеца и рассматривал бледное лицо мальчика. Второе убийство за два дня… Узнал ли Антон своего убийцу?

Наконец, лекарь повернулся к отцу мальчика.

— Где его нашли? — спросил он.

Ответа не последовало. Родителей окутало пеленой горести и печали, куда с большим трудом проникал человеческий голос.

— Прошу прощения, но где вы его нашли? — повторил Симон.

Только теперь Клемент Кратц поднял глаза. Голос его был осипшим после рыданий.

— У порога. Он захотел только сбегать быстренько к друзьям… Когда он не вернулся, мы пошли его искать. Открыли дверь, а он лежал там. В крови…

Мать снова начала всхлипывать. Четверо остальных детей сидели в дальнем углу с расширенными от страха глазами. Самая младшая дочь прижимала к груди грязную куклу из лоскутов.

Симон повернулся к детям.

— Вы знаете, куда собирался ваш брат?

— Он нам не брат, — голос старшего сына Кратца звучал, несмотря на испуг, твердо и упрямо. — Он приемыш.

И вы уж точно не раз ему об этом напоминали… Симон вздохнул.

— Итак, еще раз. Вы знаете, куда собирался Антон?

— Захотел к остальным, — мальчик смотрел ему прямо в глаза.

— К кому «остальным»?

— К другим сиротам, к кому же еще. Они всегда собирались у Речных ворот. Вот он и захотел опять к ним. Я еще в четыре часа видел с ним рыжую Софию. У них прям что-то важное было. Шушукались, как идиоты.

Симону вспомнилась девочка, которую он всего пару часов назад спас от хорошей взбучки. Рыжие волосы, дерзкий взгляд. В двенадцать лет София, похоже, успела нажить себе кучу врагов.

— В самом деле, — вмешался отец. — Они и вправду часто встречались у Штехлин. София и Марта, обе они ведьмовские отродья. Мой сын на их совести! Это они нарисовали ему дьявольский знак, уж точно!

Его жена снова принялась рыдать, так что ему пришлось ее успокаивать.

Симон подошел к трупу и осторожно перевернул его на живот. На правой лопатке действительно был такой же символ, как и у Петера. Хоть уже и не такой отчетливый — кто-то пытался его смыть. Но краска въелась глубоко под кожу, и знак выделялся на плече мальчика.

Симон почувствовал, как сзади подошел Клемент. Он с ненавистью воззрился на знак.

— Это Штехлин сотворила. И София, — прошипел он. — Точно. Сжечь их надо обеих.

Лекарь попытался его успокоить.

— Штехлин в тюрьме, она не могла этого сделать. А София еще совсем ребенок. Неужели вы верите, что ребенок…

— В девочку вселился дьявол! — закричала сзади Агата. Глаза ее покраснели от слез, лицо побледнело и распухло. — Дьявол в Шонгау! И он заберет всех наших детей!

Симон еще раз взглянул на блеклый знак на плече мальчика. Не было сомнений, что кто-то безуспешно пытался его стереть.

— Кто-нибудь из вас пытался его смыть? — спросил он громко.

Отец мальчика перекрестился.

— Мы даже не прикасались к печати дьявола, да поможет нам бог!

Остальные члены семьи тоже качали головами и крестились.

Симон вздохнул. Убеждать здесь было бесполезно. Он попрощался и вышел в темноту. Позади себя юноша услышал, как снова начала рыдать Агата, а старый лавочник принялся бормотать молитвы.

Тихий свист заставил его обернуться. Ищущий взгляд заскользил по переулку. В темном углу к стене прислонилась маленькая фигурка.

Это была София.

Симон огляделся, вошел в тесный переулок и наклонился к девочке.

— В последний раз ты от меня сбежала.

— Я и в этот раз от тебя сбегу, — ответила она. — Но сначала выслушай. Про Антона спрашивал какой-то мужчина, чуть раньше перед тем, как его зарезали.

— Мужчина? Но откуда ты знаешь…

Она пожала плечами, улыбка скользнула по ее лицу. Симон мельком подумал, какой же она станет лет через пять.

— У нас, сирот, по всему городу уши. Это спасает нас от побоев.

— И как он выглядел, тот мужчина?

— Большой. В плаще и шляпе с широкими полями. На шляпе перо. И на лице длинный шрам.

— И все?

— У него была костяная рука.

— Не говори чепухи!

— Он расспрашивал у плотогонов на реке про дом Кратца, а я пряталась за бревнами. Левую руку он все время держал под плащом, но один раз тот слетел. И рука на солнце была белой. Костяная рука.

Симон наклонился еще ближе и обнял девочку за плечи.

— София, я тебе не верю. Лучше всего будет, если мы сейчас вместе пойдем к…

София стала вырываться. Глаза ее от злости наполнились слезами.

— Никто мне не верит. Но это правда! Человек с костяной рукой зарезал Антона. Он хотел встретиться с нами у реки, а теперь мертвый… — голос девочки превратился в плач.

— София, мы обо всем можем…

Девочка вывернулась из хватки Симона и побежала по переулку. Через несколько шагов она уже слилась с темнотой. Симон хотел было броситься за ней, но тут заметил, что с пояса пропал кошелек с монетами, на которые он собирался купить новую одежду.

— Ах ты…

Он взглянул на кучи помоев и фекалий в переулке. Потом решил, что гнаться все равно бессмысленно. Вместо этого он отправился домой, чтобы, наконец, хорошенько выспаться.

5

Четверг, 26 апреля 1659 года от Рождества Христова, 7 утра

Погрузившись в раздумья, Магдалена перешла мост через Лех и побрела по грязной дороге в направлении Пайтинга. В мешке у нее на плечах лежали кое-какие травы и девичий порошок, который она приготовила еще вчера. Прошло уже несколько дней, с тех пор как она обещала занести его старухе Даубенбергер. Старой знахарке было за семьдесят, и она ходила с трудом. Несмотря на это, для Пайтинга и всей округи она еще оставалась деревенской знахаркой, которую везли к себе, если случались тяжелые роды. Катарина Даубенбергер приняла на свет сотни детей. Славу ей принесли ее руки, до сих пор способные вытянуть даже самого упрямого малыша. Она слыла повитухой и целительницей, и священники с врачами смотрели на нее с недоверием. Хотя болезни она определяла неизменно точнее и лечила не в пример лучше. Отец Магдалены частенько ходил к ней за советом. В качестве небольшого одолжения он снабжал ее девичьим порошком. Ведь ему самому могли бы в скором времени понадобиться от нее какие-нибудь травы.

Когда Магдалена прошла мимо первых домов Пайтинга, она заметила, как крестьянки оборачивались ей вслед и шептались. Некоторые крестились. Дочери палача в деревне мало кто радовался. Многие полагали, что она была в сговоре с Вельзевулом. Верили также, что красота ее досталась ей не иначе как после сделки с самим сатаной. И обещала она ему уж не меньше, чем собственную бессмертную душу. Магдалена никого не переубеждала — так она, по крайней мере, могла хоть уберечься от назойливых ухажеров.

Не обращая больше внимания на крестьян, девушка свернула в правый переулок и вскоре вышла к маленькому покосившемуся домику знахарки.

Она сразу заметила, что чего-то недоставало. Ставни, несмотря на погожее утро, были закрыты, травы и цветы в садике перед домом частично затоптаны. Магдалена подошла к двери и дернула ручку. Заперто.

Она уже поняла: что-то не так. Даубенбергер слыла особенно гостеприимной, и Магдалена еще ни разу не видела, чтобы ее дом был когда-нибудь заперт. Каждая местная женщина могла в любое время обратиться к старой целительнице за помощью.

Магдалена с силой застучала в дверь.

— Даубенбергер, ты здесь? — закричала она. — Это Магдалена из Шонгау! Принесла девичий порошок!

Прошло некоторое время, и сверху открылось чердачное окно. Катарина недоверчиво посмотрела на девушку. Что-то беспокоило старуху, морщин на лице появилось больше прежнего. Она выглядела бледной и усталой. Узнав гостью, она не сдержала улыбку.

— Так это ты, Магдалена? — крикнула она. — Хорошо, что пришла. Ты одна?

Девушка кивнула. Знахарка внимательно оглядела окрестности и скрылась в доме. Заскрипела лестница, отодвинулся засов, и дверь, наконец, отворилась. Даубенбергер торопливо завела девушку внутрь.

— Что стряслось? — спросила Магдалена, когда вошла. — Отравила бургомистра?

— Что еще может стрястись, глупая курица! — огрызнулась знахарка и поворошила угли в печи. — Прокрались они ко мне ночью, молодчики из деревни. Хотели дом поджечь. Да вовремя подоспел Михаэль Кессль, староста, прогнал всех. Иначе быть мне теперь мертвехонькой.

— Это из-за Штехлин? — спросила Магдалена и села на шаткий стул возле печи. После долгой ходьбы у нее ныли ноги.

Катарина кивнула.

— Каждая знахарка теперь снова станет ведьмой, — проговорила она. — Прямо как во времена бабушки, ничего не поменялось с тех пор.

Она села рядом с Магдаленой и наполнила кружку темным ароматным отваром.

— Выпей-ка вот, — сказала она. — Мед, пиво и аква эведра.

— Аква чего? — спросила Магдалена.

— Вытяжка хвойника. Снова на ноги поставит.

Магдалена глотнула горячий отвар. На вкус он был сладким и живительным. Она почувствовала, как к ногам возвращается сила.

— Ты в курсе, что именно происходит в ваших краях? — поинтересовалась Катарина.

Магдалена рассказала ей в общих чертах, что знала. Позавчерашним вечером во время прогулки у реки Симон рассказал ей про убитого мальчика и отметину у него на плече. Кроме этого, вчера ночью она смогла подслушать через тонкую стену в комнате обрывки из разговора отца с лекарем.

— А теперь вроде как нашли еще одного мальчика, и тоже с отметиной на плече, — закончила она рассказ. — Симона куда-то вызывали ночью. И больше он ничего мне пока не рассказывал.

— Из сока бузины, говоришь? — спросила задумчиво Катарина. — Занятно. Можно подумать, что дьявол возьмет кровь, так ведь? А с другой стороны…

— Что? — не выдержала Магдалена.

— Ну, сера в кармане у мальчика, и этот знак…

— И вправду колдовство? — спросила девушка.

— Скажем так, это символ целительниц. Старинный символ. И, насколько я знаю, означает ручное зеркало. Зеркало очень древней и могучей богини.

Старуха встала и подкинула в печь полено.

— В любом случае, нам это еще доставит хлопот. Если так будет продолжаться, я переселюсь к невестке в Пайсенберг, пока все не уляжется.

Она вдруг резко остановилась. Взгляд ее упал на потрепанный календарь, что лежал на выступе печи.

— Ну конечно, — пробормотала она. — И как я могла не вспомнить!

— Что там? — спросила Магдалена и подскочила к ней. Катарина тем временем взяла календарь и принялась лихорадочно его листать.

— Вот, — сказала она, наконец, и показала пожелтевшее изображение какой-то игуменьи с кувшином и книгой в руках. — Святая Вальбурга. Покровительница больных и рожениц. На следующей неделе ее праздник.

— И что?

Магдалена не понимала, к чему клонила знахарка. Она растерянно посмотрела на грязную картинку. Листок был с одной стороны подпален. У женщины сиял над головой венец, взор смиренно опущен.

— Ну, — начала Даубенбергер. — Праздник святой Вальбурги в пятницу первого мая. А ночь перед ним называют Вальпургиевой.

— Ночь ведьм, — прошептала Магдалена.

Целительница кивнула и продолжала:

— Если верить здешним крестьянам, ведьмы собираются той ночью в лесу недалеко от Хоэнфурха и совокупляются там с Сатаной. Быть может, отметины просто совпали со временем… в любом случае странно.

— Ты имеешь в виду?..

Катарина пожала плечами.

— Ничего я не имею в виду. Но до Вальпургиевой ночи еще неделя. И не вчера ли вы нашли уже второго убитого мальчика с таким же точно знаком?

Она устремилась в соседнюю комнатушку. Магдалена последовала за ней и увидела, как знахарка заталкивала в мешок одежду и одеяла.

— Что ты делаешь? — спросила девушка изумленно.

— А что мне еще делать? — пропыхтела старуха. — Собираюсь. Пойду к невестке в Пайсенберг. Если убийства не прекратятся, мне нельзя быть поблизости. К Вальпургиевой ночи эти молодцы уж точно красного петуха мне пустят. Если здесь и вправду ведьма околачивается, не хочу, чтобы меня за нее приняли. А если нет, так им все равно нужна виновная.

Она дернула плечом и взглянула на Магдалену.

— А теперь проваливай. Лучше бы и тебе исчезнуть. Ты, как дочь палача, в их глазах ничем не лучше ведьмы.

Не говоря больше ни слова, Магдалена поспешила наружу. Пока она спускалась к реке вдоль домов и сараев, она чувствовала, как из каждого окна ее сверлили подозрительные взгляды.

Около десяти часов утра Симон сидел за дальним столом в трактире «Звезда» и отрешенно зачерпывал ложкой густой суп из баранины и моркови. Вообще-то он и не чувствовал особого голода, хотя ничего не ел со вчерашнего вечера. Воспоминания о прошедшей ночи, образ маленького Кратца, слезы родителей и тревога соседей заставляли желудок сжиматься в тугой комок, и в него при всем желании не удавалось запихнуть хоть кусочек. Здесь, в «Звезде», хотя бы царило спокойствие, и можно было еще раз обдумать вчерашние события.

Взгляд лекаря блуждал по общему залу. В Шонгау имелось с десяток трактиров, но «Звезда» считалась лучшим в округе. Дубовые столы были чистыми и гладко выскобленными, под потолком висели канделябры с новыми свечами. Несколько служанок заботились о благополучии немногих зажиточных посетителей и щедро разливали вино из стеклянных графинов.

В это время здесь сидели лишь несколько возчиков из Аугсбурга, которые ранним утром доставили грузы на склад. Из Шонгау их путь пролегал в Штайнгаден, Фюссен и далее через Альпы в Венецию.

Возчики покуривали трубки и приняли внутрь уже немало вина. До Симона доносился их громкий смех.

При взгляде на них Симону вспомнилась драка, о которой ему рассказывали плотогоны у Леха. Йозеф Гриммер повздорил с несколькими конкурентами из Аугсбурга. Потому ли был убит его сын? Но что тогда со вторым мертвым мальчиком? И человеком с костяной рукой, про которого говорила София?

Симон хлебнул разбавленного пива из кружки и задумался. Аугсбургцы с давних пор хотели новый торговый путь по швабской стороне Леха, чтобы избежать транспортной монополии Шонгау. До сих пор герцог расстраивал все их планы. Нынешние события, несомненно, сыграют им в будущем только на руку. Когда Шонгау станут избегать из-за дьявольского промысла, все больше торговцев будут настаивать на новой дороге. Тем более что именно сейчас в Шонгау решили выстроить приют для больных проказой. Немало советников полагали, что и это отпугнет торговцев от города.

Неужели того человека с костяной рукой послали из Аугсбурга, чтобы он посеял в городе страх и беспорядки?

— Это за счет заведения.

Очнувшись от своих мыслей, Симон поднял взгляд. Сам бургомистр Карл Земер встал перед ним и грохнул по столу кружкой крепкого пива с шапкой пены. Симон уставился на трактирщика. Редко когда первый бургомистр Шонгау лично заявлялся в трактир. И Симон не припоминал, чтобы он хоть раз заговаривал с ним. Не считая того случая, когда сын Земера слег с лихорадкой. Но тогда бургомистр смотрел на него свысока, словно на заезжего цирюльника, и с неохотой вручил несколько монеток. Теперь он дружески улыбался, уселся рядом и, поманив служанку толстым пальцем в кольце, велел принести еще пива. Затем выпил за здоровье Симона.

— Слышал про убийство маленького Кратца. Ужасно. Создается впечатление, что у Штехлин в городе есть пособник. Ну, скоро уже все выяснится. Сегодня мы покажем ей орудия пыток.

— Почему вы так уверены, что это Штехлин? — спросил Симон, оставив тост без внимания.

Земер сделал большой глоток из кружки и вытер бороду.

— У нас есть доказательства, что она с детьми совершала дьявольские обряды. А уж на дыбе, я уверен, она признается во всех своих злодеяниях.

— Я слышал, у вас тут была драка с аугсбургцами, — не унимался Симон. — Кому-то из них неплохо досталось от Гриммера-старшего…

Карл Земер в первый миг растерялся, потом презрительно фыркнул.

— Ничего такого уж особенного, что-нибудь эдакое всегда происходит. Можешь спросить у Резль, она в тот день прислуживала.

Он подозвал девушку к столу. На вид ей было лет двадцать. Бог обделил ее красотой, наградил лишь добрыми глазами и кривым носом. Резль застенчиво опустила голову. Симон нередко замечал, как она мечтательно на него засматривалась. Среди служанок он слыл одним из милейших мужчин в городе. Тем более, что был еще не женат.

Земер предложил девушке сесть за стол.

— Резль, расскажи про драку с аугсбургцами несколько дней назад.

Служанка пожала плечами. Потом застенчиво улыбнулась, украдкой посматривая на Симона.

— Там было несколько человек из Аугсбурга. Они сильно напились и стали придираться к нашим плотогонам. Мол, те плохо обращаются с товарами и портят его. Что они напиваются во время рейсов, и потому-то Гриммер умудрился утопить груз.

— И что на это ответил Гриммер? — спросил Симон.

— Он разозлился и врезал кому-то. Сразу же клочья полетели во все стороны. Стражники всех увели, и стало спокойно.

Карл Земер оскалился и сделал еще глоток.

— Как видишь, ничего особенного.

Симона вдруг осенила мысль.

— Резль, а может, ты видела в тот день крупного мужчину — с пером на шляпе и шрамом на лице?

К его изумлению, девушка сразу кивнула.

— Был один. Сидел в самом углу, а с ним еще двое. Мрачные люди, наверное, солдаты. У них были сабли. И у крупного еще шрам на все лицо. И еще он немного хромал. И выглядел, будто сам дьявол его прислал…

— Они участвовали в драке?

Служанка покачала головой.

— Нет, только смотрели. Но как только все улеглось, сразу засобирались. Они пош…

— Резль, довольно, можешь возвращаться к работе, — вмешался бургомистр.

Когда служанка ушла, трактирщик свирепо воззрился на Симона.

— Что за допрос? Чего ты хочешь? Штехлин виновна, и довольно об этом. Все, что нам нужно, это успокоить город. А ты со своими расспросами только еще больше тревожишь людей. Не лезь в это дело, ни к чему хорошему это не приведет.

— Но ведь совсем не ясно…

— Не лезь, я сказал, — Земер ткнул толстым пальцем Симона в грудь. — Ты и палач. Только беспокоите всех своими вопросами. Уймитесь, понятно вам?

С этими словами бургомистр выпрямился и пошел не прощаясь в верхние комнаты. Симон допил пиво и направился к выходу.

Едва он переступил порог, как кто-то схватил его за кафтан. Это была служанка Резль. Она боязливо оборачивалась, чтобы их никто не заметил.

— Мне нужно еще кое-что вам сказать, — прошептала она. — Те трое…

— Да?

— Они не ушли. А только поднялись наверх. И хотели там встретиться с кем-то еще.

Симон кивнул. Если кто-то в Шонгау хотел что-нибудь обсудить, то шел в «Звезду». И если хотел, чтобы при этом никто не наблюдал за разговором, снимал комнату на втором этаже. Боковой вход позволял не проходить через общий зал. С кем же эти трое могли встретиться там, наверху?

— Спасибо, Резль.

— И еще кое-что… — служанка затравленно огляделась. Теперь голоса ее почти не было слышно, она шептала в самое ухо Симону. — Поверите вы или нет… Когда крупный со шрамом оплачивал счет, я увидела его руку. Богом клянусь, там были одни кости. Дьявол в городе, и я сама его видела…

Крик заставил служанку вздрогнуть, и она бросилась обратно в зал. Обернувшись, одарила Симона последним, исполненным тоски взглядом.

Когда девушка скрылась, Симон оглядел роскошный фасад трактира, застекленные окна и роспись по верху.

С кем встречались те трое мужчин?

Симон невольно содрогнулся. Получалось, что София говорила правду. Неужели в Шонгау действительно пожаловал сам дьявол?

— Все, Штехлин. Пора вставать.

Палач незаметно вошел в камеру и теперь дергал знахарку за плащ, который отдал ей в качестве одеяла. Марта закрыла глаза, дыхание было ровным, и на губах играла улыбка. Казалось, она витала в таком мире, где не было места страху и страданиям. Куизлю жаль было возвращать ее в жестокую действительность. В которой совсем скоро будет слишком много боли. Ей следовало набраться мужества.

— Марта, сейчас придет совет!

Теперь он потряс ее. Знахарка открыла глаза и некоторое время растерянно озиралась. А затем вспомнила. Она смахнула с лица пыльные волосы и огляделась уже как затравленное животное.

— Господи, теперь начнется… — Она начала всхлипывать.

— Не бойся, Марта. Сегодня я только покажу инструменты. Ты должна держаться. Мы найдем его, этого убийцу, а потом…

Его прервал скрип. Внутрь через распахнутую дверь ворвался свет послеполуденного солнца. Вошли четверо стражников и встали у стен. За ними проследовали уполномоченные совета и судебный секретарь Иоганн Лехнер.

Когда Куизль увидел троих советников, он насторожился. Ведь на сегодня предстояло только показать орудия пыток. А для самой пытки требовалось разрешение из Мюнхена, а также присутствие управляющего. Неужели секретарь осмелится начать допрос с пристрастием по собственному усмотрению?

Иоганн Лехнер, казалось, заметил нерешительность палача. Он ободряюще кивнул ему.

— Все в порядке, — сказал он. — Эти трое советников выступят в качестве свидетелей. Чем быстрее мы уладим это дело, тем скорее в городе наступит спокойствие. Его сиятельство Зандицелль нам только спасибо скажет.

— Но… — начал Куизль. Однако взгляд секретаря дал ему понять, что возражать не имело смысла. Что ему оставалось делать? Если не случится ничего непредвиденного, ему сегодня придется еще и пытать Марту. Разве что…

Разве что свидетели переменят свое решение.

Куизль по опыту знал, что советники, приглашенные на допрос, редко позволяли себе вмешиваться. При необходимости они могли прекратить допрос, если чувствовали, что даже пытка ничего не даст.

Якоб окинул взглядом троих членов совета. Пекарь Михаэль Бертхольд и младший Шреефогль были ему знакомы. А вот третий…

Шлехтер проследил за взглядом палача.

— Советник Матиас Августин заболел, — бросил он как бы между делом. — И прислал сына Георга.

Куизль кивнул, изучая троих свидетелей.

Михаэль Бертхольд был не мужчиной, а слюнтяем, который обожал наблюдать за пытками и не сомневался, что Марту как ведьму следует сжечь на костре. Он и теперь уставился на нее взглядом, одновременно злобным и боязливым, словно знахарка издали могла превратить его в крысу. Палач усмехнулся про себя, пока рассматривал низенького, тощего мужчину с покрасневшими с перепоя глазами. В сером плаще и потрепанной меховой шапке тот и в самом деле походил на одну из крыс, что ночами шастали у него в пекарне.

Младший Шреефогль, который вошел в камеру вслед за пекарем, считался достойным последователем отца в совете, хотя и был временами вспыльчивым. От других членов совета Куизль узнал, что он не верил в виновность Штехлин.

Очко в нашу пользу…

Куизль рассматривал отпрыска самой могущественной семьи гончаров. Слегка вздернутый нос, высокий лоб и бледная кожа придавали ему такую внешность, какой, по представлению палача, и должен обладать настоящий аристократ. Гончары производили посуду и кафель. У них имелась в городе небольшая мануфактура, где семеро мастеровых изготавливали кружки, тарелки и плитку. Старый Фердинанд Шреефогль поднялся с самых низов и всегда слыл слегка чудаковатым. Известны были его рисунки на некоторых плитках, на которых он высмеивал церковь, совет и зажиточных крестьян.

После его смерти в прошлом году стало понятно, что сын не растранжирит наследство, а пустит его в ход. Еще на прошлой неделе он принял нового работника. Лишь с большим негодованием Шреефогль-младший признал, что отец передал церкви участок земли у дороги на Хоэнфурх. Там, где теперь возводили приют для прокаженных.

Сын гончара принадлежал к числу тех немногих людей, кто при случае не брезговал перекинуться с палачом словом-другим. Он сдержанно, но ободряюще улыбнулся.

Третьему свидетелю, Георгу Августину, Куизль не мог дать однозначной оценки. Августин-младший прослыл кутилой и до сих пор пребывал то в далеком Аугсбурге, то в Мюнхене, где от имени отца улаживал дела при дворе. Августины ведали перевозками и были в Шонгау могущественной династией. И Георг не преминул это показать, разодевшись, как щеголь, в шляпу с пером, шаровары и сапоги с отворотом. Не удостоив палача взглядом, он с интересом рассматривал Марту, которая куталась в плащ и терла друг о друга посиневшие от холода ступни. В апреле стены тюрьмы еще были холодными как лед.

— Что ж, начнем, — прорезал затянувшуюся тишину голос секретаря. — Пойдемте в подвал.

Стражники подняли люк. Лестница вела в комнату с покрытыми копотью стенами, сложенными из каменных глыб. Слева разместилась запачканная дыба с колесом с одной стороны. Рядом стояла жаровня, в которой уже несколько лет ржавели клещи всевозможных размеров. На полу лежали в беспорядке соединенные железными кольцами каменные блоки. Под потолком болтался крюк с цепями. Стражник еще вчера принес со склада тиски для пальцев и щипцы и небрежно свалил все в углу. С другой стороны громоздились ветхие стулья. Вид у камеры пыток был запущенный.

Иоганн Лехнер прошелся по камере с факелом, затем наградил палача укоризненным взглядом.

— Мог бы и прибраться немного.

Куизль пожал плечами.

— Вы так торопились, — он принялся неторопливо расставлять стулья. — Да и последний допрос уж когда проводили…

Палач хорошо помнил. С тех пор прошло уже четыре года. Он связал фальшивомонетчику Петеру Ляйтнеру руки за спиной и подвесил на крюке под потолком. Когда к ногам его привесили сорокафунтовый булыжник, руки, наконец, сломались, и Петер провизжал признание. До этого Куизль истязал его тисками и раскаленными клещами. Он с самого начала не сомневался в виновности Ляйтнера. Так же как теперь был убежден в невиновности Марты Штехлин.

— Да чтоб тебя, пошевеливайся! У нас не целый день в запасе!

Секретарь уселся на стул и стал дожидаться, пока Куизль приготовит места для остальных. Палач обеими руками поднял стол и с грохотом опустил его на пол перед Лехнером. Тот наградил его очередным уничтожающим взглядом, затем достал чернильницу с пером и развернул пергамент.

— Приступим.

Свидетели расселись по своим местам. Марта жалась к противоположной стене, словно искала мышиную нору, куда можно было бы спрятаться.

— Ей следует раздеться, — сказал Лехнер.

— Но вы же хотели сначала…

— Я сказал, ее следует раздеть. Нужно проверить, нет ли на ней ведьмовских отметин. Если таковые найдутся, то вина ее будет практически доказана и допрос пойдет быстрее.

Двое стражников двинулись к знахарке, которая прижала к груди скрещенные руки и забилась в угол. Пекарь Бертхольд облизнул тонкие губы. Похоже, без зрелища он сегодня не останется.

Якоб выругался про себя. На такое он не рассчитывал. К поиску ведьмовских знаков часто прибегали во времена охоты на ведьм. Если на теле подозреваемой обнаруживались родимые пятна необычной формы, это указывало на принадлежность к дьяволу. Палачи нередко пробовали ткнуть подозрительное пятно иглой. Если кровь не шла, то не оставалось сомнений, что это ведьма. От деда Куизль узнал, что иголку можно было воткнуть так, чтобы кровь при этом не потекла. Так дело шло быстрее, и палач скорее получал свои денежки…

Треск рвущейся ткани прервал мысли Куизля. Один из стражников сорвал с Марты грязную и провонявшую сорочку, обнажая бледное и худое тело. На бедрах и плечах видны были синяки — последствия борьбы с Гриммером вчерашним утром. Штехлин пыталась прикрыть обеими руками груди и срам, и прижималась к стене подвала.

Стражник потянул вверх ее волосы, так что она закричала во весь голос. Куизль заметил, как Бертхольд пожирал тело знахарки маленькими покрасневшими глазами, словно пальцами его ощупывал.

— Так это должно происходить? Посадите ее хотя бы на стул! — Шреефогль вскочил и хотел помешать стражникам. Секретарь усадил его на место.

— Мы хотим узнать правду, поэтому эти меры необходимы… И все же дайте ей стул!

Стражник нехотя подвинул стул на середину и усадил на него Марту. Ее полный ужаса взгляд перебегал с секретаря на палача.

— Состригите ей волосы, — распорядился Лехнер. — Там тоже могут быть отметины.

Когда стражник приблизился к ней с ножом, Куизль быстрым движением выхватил его у него из рук.

— Я сам.

Он осторожно срезал знахарке длинные локоны. Пряди волос падали на пол вокруг стула, и Марта беззвучно плакала.

— Не бойся, Марта, — прошептал ей в ухо Куизль. — Я не сделаю тебе больно. Не сегодня.

Иоганн Лехнер прокашлялся.

— Куизль, осмотри эту женщину, есть ли на ней ведьмовские отметины.

Пекарь Бертхольд наклонился к секретарю.

— И вы думаете, он что-нибудь найдет? — прошептал он. — Я сам видел, как он носил от нее травы и еще бог знает что. А служанка Койсельбауера рассказывала…

— Господин Бертхольд, у нас нет времени выслушивать ваши рассуждения, — Лехнер с отвращением отвернулся, чтобы не чувствовать зловонного дыхания пекаря.

Он считал Бертхольда пьяницей и хвастуном, но по крайней мере в этом деле мог на него положиться. А вот насчет второго свидетеля он пока сомневался… Потому снова повернулся к Михаэлю.

— Однако, если это поможет в поиске истины, — сказал он снисходительно, — то я приму во внимание ваш совет. Господин Августин, не будете ли вы так любезны помочь палачу в осмотре?

Довольный пекарь развернулся на стуле и принялся дальше разглядывать пленницу. Августин-младший тем временем поднялся, пожав плечами, и неторопливо шагнул к Штехлин. Лицо его было гладко выбритым и бледным, словно ему недоставало солнца, и на нем выделялись зеленовато-голубые глаза. Георг практически безо всякого интереса оглядел Марту. Его палец заскользил по тощему телу, обвел кругом груди и наконец остановился на пупке.

— Повернись, — прошептал Георг.

Знахарка развернулась, ее сотрясала дрожь. Палец вновь заскользил по шее и плечам. У правой лопатки он остановился и указал на родимое пятно, которое и в самом деле казалось больше остальных.

— Что скажете?

Августин посмотрел в глаза палачу, который все это время стоял рядом.

Куизль пожал плечами.

— Родимое пятно. Что я еще скажу?

Георг не унимался. Как показалось Куизлю, на губах у него застыла легкая усмешка.

— А разве у двоих убитых не такая же отметина была на плече?

Секретарь с пекарем вскочили. И даже Шреефогль с любопытством приблизился, чтобы рассмотреть пятно.

Якоб прищурился и посмотрел внимательнее. Пятно было действительно больше обычных родимых пятен. Из него росли несколько волосков, а внизу оно образовывало что-то вроде линии.

Мужчины окружили Марту. Знахарка уже смирилась со своей судьбой и позволяла разглядывать себя, как теленка на бойне. Лишь время от времени тихонько всхлипывала.

— И в самом деле, — прошептал секретарь и склонился над пятном. — Похоже на те дьявольские отметины.

Пекарь Бертхольд усердно закивал и перекрестился. Один только Шреефогль покачал головой.

— Если это ведьмовская отметина, то и меня следует сжечь вместе с ней!

Молодой аристократ расстегнул рубашку и показал коричневое пятно на волосатой груди. Оно и вправду было весьма причудливой формы.

— Это у меня с рождения. И никто до сих пор не обвинил меня в колдовстве.

Секретарь отвернулся от Марты.

— Так мы ничего не добьемся. Куизль, покажи ей орудия пыток. И поясни, что ее ожидает, если она не скажет правду.

Якоб заглянул Марте в глаза. Затем достал из жаровни клещи и шагнул к женщине. Если не произойдет чуда, ему придется начинать.

В это мгновение снаружи донесся звон сигнального колокола.

6

Четверг, 26 апреля 1659 года от Рождества Христова, 4 часа дня.

Симон вдыхал запахи весны. Впервые за последние дни он чувствовал себя по-настоящему свободно. Издалека доносилось журчание реки. Луга наполнялись сочной зеленью. Между березами и буками, на которых снова распускались почки, цвели подснежники. Лишь в тени под деревьями еще не растаяли пятна снега.

Он бродил с Магдаленой по лугам повыше реки. Они шли по тропинке, такой узкой, что им приходилось то и дело задевать друг друга. Дважды Магдалена спотыкалась и хваталась за него. И держалась дольше, чем на самом деле требовалось.

После разговора в «Звезде» Симон поспешил к реке. Ему требовалось все спокойно обдумать и подышать свежим воздухом. Вообще-то он должен был в это время смешивать настои для отца, но это могло подождать и до завтра. И вообще лучше бы ему пока не попадаться на глаза родителю. Они не перекинулись словом даже возле мертвого сына Кратца. Отец все еще не простил сыну, что тот так вот просто взял и ушел из дому к палачу. Симон знал, что через какое-то время буря поуляжется. Но до тех пор лучше бы им пересекаться поменьше. Симон вздохнул. Отец принадлежал к другому миру, где вскрытие трупа считалось кощунством, а больных лечили одними только слабительными, кровопусканиями да вонючими пилюлями. Ему вспомнилась фраза, которую отец как-то обронил после погребения умершего от чумы: «Господь решает, когда нас забрать. И не нам вмешиваться в Его промысел».

Симону смотрел на вопрос иначе. Ему вот хотелось вмешаться.

Недалеко от Речных ворот он встретил Магдалену. Мать отправила ее на луга собрать черемши. Девушка улыбнулась ему, и он просто пошел вместе с ней. На мосту им встретилось несколько прачек, и Симон прямо-таки спиной ощущал их взгляды. Но ему было все равно.

Они уже весь вечер бродили по лесам вдоль Леха. Вот она снова задела его руку. Симона бросило в жар, по коже побежали мурашки. И что в этой девушке было такого, что заставляло его терять голову? Быть может, сладость запрета? Он знал, что им с Магдаленой никогда не стать парой. Не в Шонгау — не в этом захолустье, где малейшего подозрения доставало, чтобы отправить женщину на костер. Симон наморщил лоб. Дурные мысли налетели, словно тучи.

— Что такое? — Магдалена остановилась и посмотрела на него.

— Это… Нет, ничего.

— Скажи, или мы повернем назад, и я больше не взгляну в твою сторону.

Симон невольно рассмеялся.

— Да уж, вот так угроза… Хотя и не верится, что ты ее исполнишь.

— Вот увидишь. Ну так что?

— Это… по поводу мальчика.

Магдалена вздохнула.

— Так я и думала.

Она потянула его с тропинки к дубовому стволу, который свалился в весеннюю бурю, и они сели рядом. Девушка долго смотрела вдаль и заговорила лишь через некоторое время.

— Это все ужасно. Мне тоже не дают покоя мысли о Петере и Антоне. Я часто видела их на рынке, особенно Антона. У него ведь совсем никого не было. Сирота — это же как ребенок палача. Пустое место.

Магдалена сжала пышные губы в тонкую красную линию. Симон положил руку ей на плечо, и они снова какое-то время помолчали.

— Ты знала, что у Штехлин собирались только сироты? — спросил он наконец.

Магдалена покачала головой.

— Что-то там у них произошло, — взгляд Симона блуждал над деревьями. В отдалении возвышались стены Шонгау.

Немного погодя он продолжил:

— София говорит, что в вечер перед убийством они тоже были у Штехлин. Потом все пошли домой — все, кроме Петера, который отправился к реке, чтобы с кем-то встретиться. Кто там его ждал? Его убийца? Или София врет?

— А маленький Антон? И он тоже бывал у Штехлин? — Магдалена прильнула к его плечу и мягко положила руку ему на бедро. Однако Симон витал где-то в своих мыслях.

— Да, и Антон тоже, — ответил он задумчиво. — И у обоих соком бузины на плече нацарапан этот странный символ. У Антона он был помутнее, будто кто-то пытался его стереть.

— Он сам? — Магдалена прижалась к нему щекой.

Симон так и смотрел неподвижно вдаль.

— К тому же твой отец нашел у Петера в кармане серу, а у Штехлин пропал альраун.

Магдалена в изумлении отшатнулась. Как дочь палача, она была хорошо знакома с магическими ингредиентами.

— Альраун? Ты уверен? — спросила она взволнованно.

Симон вскочил с бревна.

— Отметины, сера, альраун… Все прямо-таки сходится, не думаешь? Будто кто-то специально хочет, чтобы мы поверили во всю эту чертовщину.

— Или же вся эта чертовщина — правда, — прошептала Магдалена. На весеннее солнце наползла туча, и девушка накинула на плечи шерстяной платок.

— Я была сегодня у Даубенбергер, — начала она нерешительно. — Старуха рассказала мне о святой Вальбурге.

Магдалена рассказала Симону о разговоре с целительницей и ее предположении, что убийства могли быть связаны с Вальпургиевой ночью, которая наступит через неделю. Когда она закончила, Симон покачал головой.

— А я в эту чертовщину верить не желаю, — сказал он. — В колдовство и всякие заклятия. Должна быть какая-то причина, почему убили этих детей.

Симону вдруг вспомнился человек с костяной рукой. И София, и служанка в «Звезде» — обе рассказывали о нем. Действительно ли он справлялся о сыне лавочника? Иди же это выдумка Софии? Его тут же обожгло воспоминанием, что девчонка стянула у него приличную сумму денег. Ей ни на грош нельзя было верить!

Симон вздохнул и снова сел на бревно рядом с Магдаленой. Он тоже начал мерзнуть. Девушка заметила, что ему холодно, и накрыла его краем платка. Потом нашла его руку, сжала ее и потянула к своему корсету.

Симон все еще размышлял о костяном человеке. Если он и в самом деле существовал и дети были на его совести, то для чего ему понадобилось их убивать? Что связывало двоих убитых, кроме того, что они в то полнолуние приходили к Штехлин?

И еще…

Кто, кроме них, был у Марты?

Магдалена искоса посмотрела на юного лекаря. Он весь день был каким-то замкнутым. А она просто хотела знать, как он к ней относится.

— Симон, я… — начала она.

В это мгновение ветер донес до них надрывный звон сигнального колокола. Здесь, на лугах, далеко от города, он казался детским криком. Что-то случилось! Симон почувствовал, как все сжалось внутри. Он вскочил и бросился в сторону Шонгау. Лишь через несколько шагов он заметил, что Магдалена за ним не последовала.

— Быстрее! — воскликнул он. — И молись, чтобы это не оказался еще один труп в реке!

Магдалена вздохнула. Потом встала и побежала вслед за Симоном.

Палач взлетел по лестнице из подвала, перемахивая сразу через несколько ступенек. Он слышал, как следом за ним спешили секретарь и все остальные. Надрывный звон неумолчно разносился над городом.

В сигнальные колокола на сторожевых башнях звонили лишь в крайних случаях: при нападении или пожаре. Вторжение вражеских солдат Куизль исключил сразу. Вот уже десять лет как наступил мир. Были, конечно, шайки мародерствующих наемников, что прятались по лесам и грабили одинокие подворья. Но горстка оборванцев вряд ли осмелилась бы напасть на большой город вроде Шонгау. Значит, пожар…

Как и раньше, большинство строений здесь были деревянные, с соломенными крышами. При неблагоприятном ветре маленький тлеющий огонь мог уничтожить весь город. Люди боялись пожара неописуемо, Куизль и сам тревожился за семью.

Когда Якоб достиг выхода из крепости, он увидел, что городу пока что ничего не угрожало. По другую сторону городских стен поднимался тонкий столб дыма, который низким облаком расстилался по небу. Куизль предположил, что горело возле пристаней.

Не дожидаясь остальных, он поспешил по Монетной улице до амбара, затем свернул налево к Речным воротам. Туда же устремились и другие жители, чтобы выяснить, что же случилось. На верхних этажах, обращенных в сторону реки, распахивались окна, которые хозяева успели уже закрыть на ночь. Они с любопытством взирали на представление, разыгравшееся на берегу реки.

Куизль проскочил в ворота и увидел, что внизу у пристаней пылал склад. Огонь охватил крышу огромного хранилища. Шестеро плотогонов выстроились в цепочку и поливали из ведер ревущее пламя. Другие спешно выносили из здания ящики и бочки. Все трещало и лопалось. Палач уже не надеялся, что склад удастся спасти; тем не менее поспешил к мосту, чтобы хоть как-то помочь. Он понимал, что с каждым ящиком сгорало небольшое состояние. Шерсть, шелк, вино, специи… Там складывали все, что не поместилось в городской амбар или ждало дальнейшей перевозки.

Когда ворота остались позади, Куизль остановился как вкопанный. Возле причала для плотов он увидел толпу людей, которые яростно схватились между собой. Кулаки так и мелькали; несколько человек уже лежали неподвижно на земле, остальные вооружились длинными жердями и охаживали ими друг друга. Палач узнал некоторых плотогонов и извозчиков, но были среди них и чужие.

Заходящее солнце скрылось за деревьями, пламя отбрасывало на людей неестественные отсветы. Куизль не мог взять в толк: люди колошматили друг друга, а в нескольких шагах от них огонь пожирал хранилище!

— Вы сдурели! — закричал он и пробежал последние метры по мосту. — Прекратите, склад горит!

Люди, казалось, его даже не заметили, и продолжали валять друг дружку по земле. Кому-то уже расшибли лоб, другим успели расцарапать или разбить лицо. Палач с силой выдернул из кучи двоих сцепившихся и растащил друг от друга. В одном из них Куизль узнал Георга Ригга в разодранном кафтане, шонгауского возчика, участника бесчисленных попоек в кабаках за рыночной площадью. Тот еще драчун, однако среди своих пользовался заслуженным уважением. Второй, похоже, был не местным. Ему разбили губу и неслабо рассекли правую бровь.

— Прекратить, я сказал! — Куизль встряхнул обоих, и они наконец опомнились. — Лучше помогите спасти склад!

— Аугсбургцы его подожгли, пускай и тушат! — Георг Ригг харкнул в лицо противнику, и тот замахнулся для нового удара.

Куизль столкнул их лбами.

— Что ты болтаешь?

— Вздор несет! — Второй, судя по выговору, был из Аугсбурга. Он яростно указал на пылающий склад. — Ваш сторож ворон считал, а платить, видите ли, нам… Ну нет! Вы нам за все ответите!

Якоб почувствовал движение сзади, обернулся и краем глаза увидел летящую на него жердь. Он инстинктивно отбросил обоих драчунов и в тот же миг перехватил оглоблю. Рывком оттолкнул ее от себя, так что человек на том конце с криком полетел в воду. Слева уже приближался следующий, Якоб узнал в нем возчика из аугсбургской гильдии. Тот с криком на него бросился. Куизль в последний момент отступил в сторону и мощно рубанул его по шее. Мужчина со стоном повалился на землю. Однако через пару секунд он поднялся и снова ринулся в бой. Удар рассек пустоту, а следующий Куизль встретил правой ладонью, которая начала сжиматься на кулаке до тех пор, пока не послышался хруст пальцев. Палач шаг за шагом теснил противника к краю причала и наконец столкнул в реку. Тот с плеском исчез под водой и выплыл, яростно барахтаясь, уже на другом конце пристаней, где попытался схватиться за одну из опор.

— Прекратить! Именем города, прекратить! — На берегу появился Иоганн Лехнер с четырьмя стражниками, которые вместе с несколькими шонгауцами принялись разнимать драчунов. — Все к складу! Берите ведра!

Скупыми приказами секретарь организовал спасение хранилища, хотя спасать-то, собственно, было уже и нечего. Крыша за это время провалилась, и все проходы загородило пылающими балками. Все товары, оставшиеся внутри, рано или поздно станут добычей огня. Сотни гульденов утеряны безвозвратно. Рядом громоздились покрытые сажей ящики и тюки, некоторые еще тлели. В воздухе стоял запах жженой корицы.

Стражники согнали участников драки в кучу и разделили на две группы: шонгауцев и аугсбургцев. Те, в свою очередь, бросали друг на друга ненавидящие взгляды. Они казались слишком измученными, чтобы дальше драться или браниться.

Среди шонгауцев Куизль узнал и Йозефа Бертхольда, брата пекаря. Михаэль приложил мокрую тряпицу к заплывшему глазу Йозефа и яростно проклинал аугсбургцев. Двое других свидетелей допроса смешались с толпой.

В это время по распоряжению секретаря явился Бонифаций Фронвизер, отец Симона. С водой и кусками тряпок он занялся самыми серьезными ранами. Одному из шонгауцев проткнули плечо, а кто-то из Аугсбурга зажимал кровоточащую рану на бедре.

Когда Куизль услышал крик Лехнера, он поспешно отошел от дерущихся. Теперь Якоб сидел на столбике у причала, покуривал трубку и наблюдал за всей суматохой издали.

Складывалось впечатление, что поглазеть на представление к реке сбежался весь город. Отсюда и до самых ворот стояли люди и разглядывали горелые развалины. До сих пор с грохотом рушились пылающие балки. Пожар, подобно костру в день святого Иоанна, освещал близкий лес, над которым медленно сгущались сумерки.

Секретарь Лехнер между тем отыскал сторожа, который страдальчески скорчился перед ним, клянясь в своей невиновности.

— Поверьте, господин, — скулил он. — Мы и понятия не имеем, как разгорелся пожар. Мы сидели прямо вот здесь с Бенедиктом и Йоханом, играли себе в кости. И только я повернулся, а склад уже весь в огне! Кто-то поджег, иначе не вышло бы все так быстро.

— Я знаю, кто поджег! — прокричал Ригг из своей группы. — Аугсбургцы! Сначала детей поубивали, а потом и склад спалили. Чтобы никто больше не имел с нами дел, и все боялись и объезжали наш город! Псы помойные!

Со стороны шонгауских возчиков начали роптать. Полетели камни, послышалась ругань. Стражникам с большим трудом удавалось сдерживать обе группы.

— И охота нам поджигать собственные товары! — прогремел голос со стороны аугсбургцев. Шонгауцы что-то заорали в ответ. — Это вам ничего не удалось, и теперь валите все на нас. Вернете нам каждый грош!

— А это вот что? — Георг Ригг указал на ящики и бочки, сложенные перед сгоревшим складом. — Свое-то барахло сначала вынесли целехоньким!

— Врун! — Аугсбургцев уже было не угомонить. — Мы вынесли их, когда уже все горело. А вы стояли баранами и верещали.

— Спокойно, чтоб вас!

Голос секретаря не отличался громкостью. Но было в нем что-то такое, что заставило всех замолчать. Лехнер обвел взглядом обе разгневанные группы и повернулся к аугсбургцам.

— Кто у вас главный?

Вышел тот самый верзила, которого Якоб столкнул в реку. Ему, судя по всему, удалось выбраться из воды. Мокрые волосы свисали на лицо, штаны и рубаха липли к телу. Тем не менее не было похоже, чтобы Лехнер хоть как-то его напугал. Здоровяк угрюмо глянул ему прямо в глаза.

— Ну, я.

Лехнер взирал на него снизу вверх:

— И как же тебя зовут?

— Мартин Хойбер, бригадир, работаю на Фуггеров.

Кто-то присвистнул. Фуггеры, хоть были уже и не такими могущественными, как до войны, однако их имя еще кое-что значило. Любой, кто работал на эту семью, мог рассчитывать на влиятельных заступников.

Когда Лехнер об этом раздумывал, лицо его оставалось невозмутимым. Он коротко кивнул и сказал:

— Мартин Хойбер, ты будешь нашим гостем, пока мы не разберемся в этом деле. А до тех пор тебе запрещено покидать город.

Хойбер побагровел.

— Не выйдет. Я подчиняюсь суду Аугсбурга!

— Очень даже выйдет, — голос Лехнера звучал тихо, но настойчиво. — Ты подрался на нашей земле, и тому есть свидетели. Так что можешь посидеть и у нас, потягивая водичку.

Со стороны шонгауцев послышался довольный и злорадный смех. Секретарь повернулся к ним.

— Нет повода для веселья. Ни малейшего! Георг Ригг, ты, как зачинщик всего этого безобразия, отправляешься в тюрьму вместе с бестолковым сторожем. И посмотрим, кто будет смеяться последним.

Георга Рига, сторожа и Мартина Хойбера увели под громкие протесты. На мосту Хойбер обернулся еще раз.

— Вы еще пожалеете! — прокричал он. — Завтра же Фуггеры обо всем узнают. И тогда молитесь Господу. Заплатите за каждый мешок. Каждый!

Лехнер вздохнул и повернулся к бургомистру, который стоял рядом, побледневший, как мел.

— Над городом проклятие. И началось все, когда ведьма убила мальчиков, — сказал секретарь.

Бургомистр Земер вопросительно на него посмотрел:

— Вы думаете, что Штехлин и сарай…

Лехнер пожал плечами и улыбнулся.

— Все возможно. Нужно позаботиться, чтобы Штехлин призналась. Тогда все вернется в свое русло. И все останутся довольны.

Бургомистр облегченно кивнул. И оба вельможи отправились обратно в город.

Девочка прижимала к тощей груди деревянную куклу. Дыхание с хрипом вырывалось из груди. Лицо было бледным, щеки запали, под глазами залегли темные круги. Она снова закашлялась, тяжело и мучительно, болело горло. Издалека, с Леха, до нее доносился шум — что-то там произошло. Она с трудом приподнялась в кровати и попыталась посмотреть через окно, но увидела лишь небо, облака и столб дыма. Отец сказал, что все в порядке, и ей не следует волноваться и вставать с постели. Позже придет лекарь и поможет ей. Девочка улыбнулась. Уж лучше бы пришел молодой, а не старый. Ей нравился молодой. Однажды на рынке он протянул ей яблоко и спросил, как у нее дела. Мало кого интересовало ее самочувствие. Да, собственно, никого не интересовало.

Клара потеряла родителей в пять лет. Сначала маму. Она так и не пришла в себя после рождения маленького братика. Клара еще помнила маму по ее улыбке, большим добрым глазам; как она часто пела дочке перед сном. Когда несли деревянный гроб, Клара думала, что мама только спала и совсем скоро проснется и придет домой. Отец вел ее за руку. Когда подошли к церкви Святого Себастьяна и на новом кладбище опустили гроб в землю, он сжал ее руку до того сильно, что девочка вскрикнула. Женщины думали, она плакала из-за матери, и гладили ее по голове.

После этого отцу становилось хуже и хуже. Все началось с такого же кашля, какой мучил теперь и ее, тяжелого и сухого. Потом появилась кровь. Соседи сочувственно смотрели на него и качали головами. По вечерам Клара часто сидела у отца на кровати и пела песни, которые всегда пела мама. У них никого больше не осталось, только они вдвоем. Братья и сестры уехали, потому что в Шонгау и так хватало плетельщиков корзин. Или умерли, как маленький братик, который три дня кричал без материнской груди, а потом внезапно затих.

Отец умер осенью, холодным дождливым днем. Его отнесли на то же самое кладбище, где похоронили жену. Могила была еще свежей, копать было легко.

Несколько недель Клара провела у соседки, с полудюжиной других детей. За столом все толкались вокруг единственного блюда с кашей, но девочка и так не чувствовала голода. Она залезала под лавку и плакала. Она осталась совсем одна. Соседка порой давала ей тайком что-нибудь сладкое, но и это отбирали потом другие. Все, что ей досталось, — это деревянная кукла, которую отец когда-то вырезал для нее в более радостные времена. Клара не расставалась с нею никогда, ни днем, ин ночью. Это была единственная память о родителях.

Месяц спустя пришел молодой дружелюбный мужчина. Он погладил ее по голове и сказал, что с этого времени она Клара Шреефогль. Он отвел ее в большой трехэтажный дом, прямо у рыночной площади, с широкой лестницей и множеством комнат с тяжелыми шторами из парчи. У Шреефоглей было уже пятеро детей, и больше, как говорили, Мария Шреефогль родить не могла. Они приняли ее как собственного ребенка. А когда братья и сестры поначалу шептались у нее за спиной или выкрикивали оскорбления вслед, явился отчим с ореховым прутом и так выпорол детей, что они еще три дня не могли сидеть. Клара ела те же изысканные блюда, носила такую же льняную одежду, но несмотря на это понимала, что чужая. Сирота, которую взяли на попечение. На семейные праздники, Пасху или в вечер святого Николауса она чувствовала, как между ней и Шреефоглями вырастала стена. Она принимала ласковые взгляды, объятия других, невысказанные слова, жесты и прикосновения. А потом бежала к себе в комнату и снова плакала, тихонько, чтобы никто не заметил.

За окном уже раздавались крики и рев. Клара не могла больше оставаться в кровати. Она поднялась, откинула тяжелое пуховое одеяло и соскочила на холодный пол. И тут же почувствовала головокружение. Ее лихорадило, ноги были ватными и подгибались. Она все же прошла несколько шагов, открыла окно и выглянула.

У реки горел склад! Языки пламени взмывали высоко в небо, на берегу собрался весь город. Родители Клары, братья с сестрами и нянька тоже отправились понаблюдать за происходящим. Только ее, больную сиротку, оставили здесь. Она свалилась в реку во время ужасного бегства три дня назад. Ей вовремя удалось схватиться за куст, прежде чем ее подхватил поток. Она забралась по откосу и побежала домой через трясину и заросли. При этом беспрестанно выискивала глазами мужчин, но те исчезли. Других детей тоже не было. Лишь среди дубов недалеко от Пастушьих ворот она столкнулась с Антоном и Софией. Антон, объятый ужасом, вылупил глаза и все кричал, что видел дьявола. Он замолчал, только когда София влепила ему затрещину. Теперь он был мертв, и Клара знала, из-за чего. Даже в десять лет она хорошо представляла себе, что произошло. Клара боялась.

В это мгновение внизу скрипнула дверь. Должно быть, вернулись приемные родители. Она уже хотела позвать их, но что-то ее удержало. Когда Шреефогли приходили домой, всегда поднимался шум, хлопали двери, смеялись и топали по ступенькам дети. Даже когда нянька возвращалась с рынка, по крайней мере, слышно было, как она гремит ключами и возится с корзинами. Сейчас же стояла мертвая тишина. Словно кто-то хотел осторожно отворить деверь, и только скрип его выдал. Клара услышала шорох на лестнице. Она инстинктивно отскочила от окна обратно к кровати и залезла под нее. В нос попала пыль, и девочка с трудом сдержалась, чтобы не чихнуть. Из своего укрытия она увидела, как дверь в ее комнату медленно открылась. Пара забрызганных грязью ботинок остановилась на пороге. Клара перестала дышать. Обувь не могла принадлежать отцу, он очень ревностно следил за чистотой. Она понятия не имела, кто был хозяином этих ботинок, но узнала грязь. Так же выглядели ее башмаки три дня назад. Это была та самая грязь, по которой она убегала.

Те мужчины вернулись. Или, по крайней мере, один из них.

Пыль забивалась в нос, что-то защекотало правую руку. Клара покосилась на нее и увидела паука, который прополз по пальцу и исчез в темноте под кроватью. Клара подавила желание закричать и наблюдала дальше за ботинками, что до сих пор топтались на пороге. Она слышала спокойное дыхание незнакомца. Потом ботинки исчезли за дверью, и до девочки донесся топот по лестнице, ведущей в верхние комнаты. Она прислушалась к звуку шагов; он был не таким, как при нормальной ходьбе. Через равные отрезки времени слышалось шарканье. Клара вспомнила ночь бегства: один из преследователей гнался за ней точно такими же скачками. Он… хромал! Теперь она не сомневалась, что по лестнице крался тот самый хромой. Может, он и в этот раз не будет очень уж расторопным?

Клара прождала несколько мгновений, затем выбралась из-под кровати и засеменила на цыпочках к открытой двери. Выглянула наверх, но никого не увидела на лестнице. Должно быть, неизвестный зашел в одну из комнат. Клара тихонько скользнула вниз.

Когда девочка спустилась в гостиную, она вдруг вспомнила, что оставила наверху куклу.

Клара закусила губу. Дверь на улицу перед ней стояла открытой настежь. Клара слышала шум с реки. Первые горожане начали, вероятно, расходиться по домам.

Клара зажмурилась на мгновение, затем пустилась обратно наверх и вбежала в комнату. Кукла лежала на кровати, девочка схватила ее. Только она устремилась назад к лестнице, как сверху раздались шаги. Торопливые шаги.

Незнакомец ее услышал.

Шаги ускорились, неизвестный теперь перескакивал через несколько ступенек. Прижимая к себе куклу, Клара бросилась вон из комнаты. У порога она глянул наверх. На нее обрушилась черная тень. Бородатый мужчина в накидке протянул к ней правую руку. Дьявол пришел за ней. На месте левой руки были кости.

Клара отшатнулась, захлопнула дверь в комнату и задвинула засов. С той стороны в нее что-то врезалось, девочка услышала приглушенную ругань. Потом в дверь ударили с такой силой, что та затрещала. Еще раз, и еще… Клара кинулась к распахнутому окну. Она хотела позвать на помощь, но страх сдавил горло, и из него вырвался лишь хрип. Улица под окном была по-прежнему пустой, лишь вдалеке виднелась толпа горожан, теснившихся у Речных ворот. Она решила помахать им, но поняла, что это бесполезно. Скорее всего, ей просто помашут в ответ.

За спиной затрещало дерево. Клара обернулась и увидела, как острие сабли прорубило дверь посередине, и отверстие неумолимо ширилось. Девочка снова осмотрела улицу перед домом. Комната располагалась на втором этаже, от земли ее отделяло около трех метров. Прямо возле входа какой-то крестьянин оставил телегу, устланную соломой.

Без лишних раздумий Клара сунула куклу за пазуху и перелезла через карниз. Потом опустилась вниз и повисла, уцепившись за край окна. Треск в комнате усилился, засов отлетел в сторону. Тонко вскрикнув, Клара разжала руки и бухнулась прямо в солому. Боль пронзила правое плечо, когда она ударилась о деревянный борт. Не обращая на это внимания, она спрыгнула на землю и с соломой в волосах и ночной рубашке опрометью пустилась по улице. Когда девочка обернулась еще раз, в окне стоял дьявол. Он махал ей костяной рукой и, казалось, что-то говорил вслед.

До встречи. Скоро увидимся…

В помутившемся рассудке раздавались голоса. Все плыло перед глазами, ноги несли ее сами собой, хрип в груди то стихал, то нарастал вновь. Она шаталась по безлюдным переулкам, и некому было помочь.

Когда Симон с Магдаленой добрались до пристаней, большинство горожан уже разбрелись по домам. Пожарная бригада была занята тем, что стаскивала в кучу дымящиеся балки и поливала водой еще тлеющие очаги. Помимо них вокруг бродило несколько зевак. По крайней мере, миновала опасность того, что огонь мог перекинуться на домик сторожа и причал.

Симон выспрашивал встречных, что произошло. Потом, наконец, увидел позади всех палача. Тот сидел на столбике, покуривал трубку и разглядывал остатки хранилища. Когда подошли Симон с Магдаленой, он поднял глаза.

— Ну? Хорошо провели день?

Симон почувствовал, как лицо заливается краской, Магдалена благоразумно отвела взгляд.

— Я… Мы… Я помогал Магдалене собирать черемшу, а потом мы увидели дым, — промямлил лекарь. Затем покачал головой, глядя на пожарище. — Ужасно. Это обойдется городу в целое состояние!

Палач пожал плечами.

— Если это был кто-то из города… Наши плотогоны утверждают, что склад спалили аугсбургцы, а перед этим вынесли свои товары.

Симон оглянулся через плечо. На безопасном расстоянии от дымящихся развалин и в самом деле грудились ящики, бочки и мешки. Возле них стояли несколько аугсбургцев не самой приятной наружности и, по всей видимости, сторожили.

— И? — спросил он палача. — Вы сами что думаете?

— В любом случае они вынесли свой товар в безопасное место, а мы в это время с ними ругались. — Он встал и размял ноги; потом, наконец, продолжил: — Ясно одно. Кто-то устроил пожар. Мне самому довелось поджечь не один костер. Чтобы так вспыхнуло, надо постараться. Одного брошенного факела тут недостаточно.

— Поджог? — спросил Симон.

— Никаких сомнений.

— Но зачем?

— Не знаю. Но мы это выясним.

Палач направился к мосту и на ходу покачал головой.

— Все равно, хоть какой-то толк от пожара есть, — сказал он.

Симон следовал за ним.

— И какой же?

— Если извозчиков начнут допрашивать по этому делу, то, быть может, удастся выиграть немного времени с Мартой. Во всяком случае, на сегодня уж всё.

Куизль ступил на доски моста. Потом вдруг снова обернулся.

— Да, чуть не забыл. Загляни к Шреефоглю, он тебя спрашивал. Его Клара приболела. И Магдалену отправь домой. Ясно?

Симон повернулся к Магдалене. Она улыбалась.

— Ты нравишься папе.

Юноша почесал лоб.

— Думаешь?

— Конечно. Иначе он давно бы тебя кастрировал и швырнул в реку. И глазом моргнуть не успел бы.

Симон ухмыльнулся. Потом представил, каково это — иметь во врагах палача. Он надеялся, что Магдалена права.

Куизль отправился обратно в тюрьму. На улице между тем сгустились сумерки. У входа все еще стоял одинокий стражник. Его оставили здесь и приказали сторожить, в то время как все остальные умчались к пристаням. Двое из них привели Георга Ригга и сторожа, заперли обоих и, ни слова не говоря, снова убежали к реке.

Молодой стражник терялся в догадках. Похоже, он был единственный в городе, кто не знал, что случилось. Мало того, палач теперь возвращался один. Где же остальные? Где секретарь? Свидетели?

— Можешь расслабиться, — проворчал Куизль и отпихнул стражника в сторону. — На сегодня всё. Надо убрать инструменты. Заковал обратно Штехлин?

Парень кивнул. Ему едва исполнилось восемнадцать, лицо было усеяно прыщами. Он не смог больше сдерживать любопытство.

— Что там случилось? — спросил он.

— Склад сгорел, — ответил Куизль. — Хочешь глянуть?

Стражник растерянно оглянулся на дверь. Палач хлопнул его по плечу.

— Никуда она не денется, я послежу. Ступай уже.

Тот благодарно закивал и вручил Куизлю ключ. Через несколько мгновений он скрылся за ближайшим поворотом.

Якоб вошел внутрь. Его сразу обдало холодным воздухом от каменных стен, запахом мочи и сырой соломы. В левой камере сидели Георг Ригг со сторожем. Извозчика из Аугсбурга, чтобы не рассориться с могущественными соседями окончательно, заперли в комнате над городским хранилищем, маленькой, но удобной.

Шонгауцы, казалось, до поры до времени смирились со своей судьбой. Они забились в угол камеры и клевали носами. Когда плотогон увидел палача, он вскочил и схватился за решетку.

— Глянь, Куизль! Заперли нас вместе с ведьмой. Сделай что-нибудь, пока она нас не заколдовала, — закричал он.

— Заткни пасть.

Палач бросил на него короткий взгляд и прошел к соседней камере.

Стражник снова заковал Марту, но, к счастью, вернул одежду. Женщина скорчилась в углу и обхватила руками остриженную голову. Когда Куизль подошел к двери, между ног у него прошмыгнула крыса.

— Марта, это важно, — сказал он. — Посмотри на меня.

Знахарка подняла глаза.

— Мне нужны имена детей, — прошептал он.

— Какие имена?

Палач прижал палец к губам и кивнул в сторону соседней камеры. Потом продолжил:

— Имена детей, что были у тебя перед той ночью. Каждого. Если еще хочешь, чтобы мы тебя вытащили, мне нужно выяснить, что происходит.

Марта назвала ему имена. Их было пятеро. Все, кроме Петера, сироты. Двое уже мертвы.

Погруженный в раздумья, Куизль постучал пальцами по решетке. Дети, скорее всего, что-то скрывали. Он равнодушно придавил сапогом другую крысу и отшвырнул в угол, где она сдохла.

— До завтра, Марта, — сказал он уже громче. — Завтра, возможно, будет немного больно. Но ты должна терпеть.

— Ха, визжать она будет, ведьма! И прямо у меня под боком, прямо под боком… — донесся до них голос Ригга.

Он снова прижался к решетке, при этом задел ногой задремавшего сторожа, так что тот резко вскочил и испуганно уставился на Георга.

— Помолчи, Ригг, — прошептал сторож. — И радуйся, что не нас пытают.

Палач вышел в ночь. Однако у первого же поворота остановился как вкопанный.

Со стороны рыночной площади приближались люди с факелами.

Когда Симон добрался до дома Шреефогля, чтобы осмотреть больную девочку, он сразу приметил: что-то было не так. Перед входом собралось с дюжину людей. Некоторые зажигали в сгустившихся сумерках факелы. По стенам дома заиграли гротескные тени, пламя отбрасывало на лица собравшихся матовый красноватый свет. Все шептались, кто-нибудь то и дело указывал на второй этаж. Симон услышал чей-то голос:

— Он вылетел в окно и ее с собой прихватил. Сам дьявол во плоти, вот как я сейчас перед вами.

Другой проклинал Штехлин и призывал сегодня же ее сжечь.

Прямо над лекарем ставни одного из окон были широко распахнуты. Правая створка криво висела на нижней петле, будто на ней повис кто-то тяжелый. По улице рассыпались осколки стекла. Из верхней комнаты доносился женский плач. Он в тот же миг перерос в такой горестный крик, что Симону подумалось, сейчас разлетятся остатки круглого окна.

Лекарь продрался сквозь толпу и поднялся по лестнице, устланной плотным ковром, на второй этаж. Крики доносились из комнаты слева. Возле нее стояли с бледными лицами служанка и лакей. Служанка шепотом молилась и перебирала четки. Симон осмотрел изувеченную дверь. Тонкое дерево было пробито посередине, и по ковру разлетелись щепки. Сквозь дыру на уровне груди Симон увидел Марию Шреефогль. Она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку и сжимая пальцами пуховое одеяло. На краю кровати сидел Якоб Шреефогль, гладил волосы жены и пытался ее утешить. Два стула лежали опрокинутые, на полу валялся образ Девы Марии в разбитой раме. Поперек доброго лица отпечатался след сапога.

Когда Шреефогль увидел Симона через разбитую дверь, он кивнул ему и пригласил войти.

— Если вы пришли осмотреть нашу Клару, то опоздали, — прошептал Якоб.

От Симона не укрылось, что и у него глаза были заплаканные. Лицо молодого советника стало еще бледнее, чем прежде. Он шмыгал носом, вздернутым и чуть великоватым. Обычно ухоженные светлые волосы теперь спутались и спадали на лоб.

— Что произошло? — спросил Симон.

Мария Шреефогль снова принялась кричать:

— Ее забрал дьявол! Влетел в комнату и забрал нашу маленькую Клару… — Остальные слова смешались с рыданиями.

Якоб покачал головой.

— Мы не знаем в точности, что произошло, — сказал он. — Скорее всего, кто-то ее… похитил. Он открыл входную дверь, хотя та была заперта. Потом поднялся сюда, схватил нашу Клару и, вероятно, выпрыгнул в окно.

— В окно? — Симон почесал лоб. Затем встал, подошел к окну и выглянул на улицу. Внизу стояла телега с соломой.

Лекарь кивнул. Изловчившись, можно было и спрыгнуть, не переломав при этом костей.

— Кто-то на улице утверждает, что он вылетел с ней в окно, — проговорил Симон, разглядывая сверху толпу. До него доносился злобный, словно пчелиный, гул. — Есть свидетели?

— Мясник Антон говорит, что сам все видел, — ответил Шреефогль, не отпуская руку жены, которая теперь тихонько всхлипывала. Он покачал головой. — До сих пор я верил, что убийства детей можно разумно объяснить, а на самом-то деле… — Он запнулся. — Вы что думаете? — спросил он лекаря.

Симон пожал плечами.

— Я не верю ни во что, чего не видел собственными глазами. Пока я вижу, что кто-то ворвался сюда и что ребенок пропал.

— Но дверь внизу была заперта.

— Для умелого человека с отмычкой нет ничего проще.

Якоб кивнул.

— Понятно, — сказал он. — Значит, мясник соврал.

— Не совсем, — ответил Симон. — Думаю, произошло следующее. Неизвестный открыл входную дверь отмычкой. Клара его услышала и заперлась в комнате. Он выломал дверь, и началась борьба. В итоге он выпрыгнул с девочкой в окно, прямо в телегу с соломой. А потом унес ребенка.

Шреефогль потер лоб.

— Но зачем бы ему прыгать с ребенком в окно? Он ведь мог выйти через дверь…

Симон не нашелся, что ответить. Вместо этого он спросил:

— Клара была сиротой, ведь так?

Тот кивнул.

— Ее родители умерли пять лет назад. Нам отдали ее на попечение. Но мы обращались с ней так же, как с собственными детьми. А жена любила ее даже больше, чем остальных…

К его глазам подступили слезы, он спешно смахнул их. Его жена отвернулась от мужчин и тихо плакала в подушку.

Тем временем толпа под окном росла, угадывалось волнение. Симон выглянул. Пришедшие приносили факелы. Намечалось что-то серьезное.

Лекарь задумался. Антон Кратц тоже был сиротой, Петер Гриммер рос без матери. Ночью перед первым убийством все были у Штехлин…

— Ваша Клара часто бывала у знахарки Марты Штехлин? — спросил Симон.

Шреефогль пожал плечами.

— Я не знаю, куда она ходила. Может…

— Она часто ходила к знахарке, — перебила его жена. — Клара сама рассказывала мне, что они собираются у нее. Я и подумать не могла…

— Утром два дня назад, — спросил Симон. — Когда умер Петер. Вы не заметили за Кларой чего-нибудь странного?

Якоб ненадолго задумался, потом кивнул.

— Она была очень бледная, за завтраком ничего не ела. Нам показалось, что у нее жар. Ведь днем позже она действительно заболела. Когда Клара узнала о маленьком Петере, то убежала к себе в комнату и не выходила до самого вечера. Мы решили не тревожить ее. Петер все-таки был ей другом.

— На ней была отметина.

— Что? — Симон позабыл, о чем думал.

Мария Шреефогль подняла голову и смотрела в пустоту. Потом повторила:

— На ней была отметина.

Якоб недоверчиво воззрился на жену.

— Что ты такое болтаешь? — прошептал он.

Мария говорила, уставившись по-прежнему в стену.

— Я купала ее вечером в бадье. Решила, что горячая вода с травами снимет жар. Клара упиралась, но я все-таки раздела ее. Она пыталась залезть по плечи в воду, но я увидела. Ту самую отметину, про которую все теперь говорят. Почти стертую, но все равно заметную.

У Симона пропал голос. Но он все же смог спросить:

— Круг и крест снизу?

Мария кивнула.

Наступило молчание. Слышались лишь гневные крики толпы снаружи. Наконец, Якоб вскочил. Лицо его побагровело.

— Почему ты мне ничего не сказала, будь ты проклята? — закричал он.

Женщина опять всхлипнула.

— Я… я… не хотела верить в это. И думала, что если перестану думать об отметине, то она исчезнет… — Она снова начала рыдать.

— Тупая корова! Может, мы смогли бы ее спасти! Поговорить, разузнать у нее, что это за отметина… А теперь уже поздно!

Шреефогль бросился вон из комнаты и, хлопнув дверью, скрылся в верхних покоях. Симон побежал за ним. Оказавшись на лестнице, он услышал крики снизу.

— Хватит с нас! — кричал кто-то. — Схватим ее!

Симон передумал и поспешил вниз. Снаружи он налетел на толпу. Вооружившись факелами, косами и кольями, люди как раз двинулись в сторону Монетной улицы. Среди них шли и несколько стражников. Судебного секретаря и никого из советников видно не было.

— Что вы задумали? — крикнул Симон им вслед.

Один из бунтовщиков обернулся. Это был кожевник Габриель, который в свое время сообщил Симону о несчастье с Петером.

— Расправимся с ведьмой, пока она не погубила еще больше детей, — сказал он.

Факел бросал на лицо жуткий отсвет, в темноте сверкнули белые зубы.

— Но Штехлин в тюрьме, — попытался успокоить их Симон. — А Клару забрал, скорее всего, мужчина.

— Это был дьявол! — прорычал другой голос. Симон узнал мясника Антона, свидетеля, который утверждал, что видел похитителя.

— У него костяная рука, и он летел! — выкрикнул он, догоняя остальных.

— Но это безумие! — прокричал Симон в темноту, но его больше никто не слушал.

За спиной вдруг загромыхали шаги. Якоб Шреефогль торопливо спускался по лестнице. В правой руке он держал фонарь, в левой — шпагу. Казалось, он снова успокоился.

— Надо догнать их, пока дело не дошло до расправы, — сказал он. — Они же как с цепи сорвались.

Он уже приближался к Монетной улице, когда Симон пустился вслед за ним.

— Значит, вы тоже больше не верите в колдовство? — спросил он на бегу.

— Я больше ни во что не верю, — прохрипел Шреефогль, сворачивая на Винную улицу. — Ни в дьявола, ни в господа милостивого. А теперь быстрее, пока они не выломали дверь в тюрьму!

Судебный секретарь Иоганн Лехнер с нетерпением предвкушал, как залезет в горячую ванну. Он велел прислуге вскипятить на кухне котел. И вот деревянную бадью в комнате обложили тканью и заполнили до половины горячей водой. Лехнер скинул кафтан и брюки, беспорядочно сложил все на стуле и погрузился в воду. От наслаждения по телу пробежали мурашки. Пахло тимьяном и лавандой, по полу расстелили хворост и тростник. Секретарю необходима была такая ванна, чтобы поразмыслить.

Слишком много навалилось сразу. Убито два ребенка, сгорел сарай. Лехнер не знал пока точно, имелась ли какая-то связь между всем этим. Хорошо, пусть аугсбургцы подожгли хранилище, транспортная монополия Шонгау была им как кость в горле. И еще, разве они не делали давным-давно что-то подобное? Иоганн решил порыться в документах.

Но вот что аугсбургцы могли убить детей, в такое ему не верилось. С другой стороны… сгоревший склад, ужасные убийства, потом еще этот проклятый приют перед городом — лишь из-за какой-то прихоти священников… Воистину было немало причин впредь избегать Шонгау и выбрать другой маршрут. Так или иначе, бедствия города были только на руку аугсбургцам. За долгие годы службы секретарем в совете Лехнер, разбирая множество других дел, усвоил: если хочешь выяснить, кто стоит за каким-то происшествием, подумай, кому оно выгодно.

В чьих интересах?..

Лехнер с головой погрузился в горячую воду. Тепло и тишина окружили его, он наслаждался. Наконец-то спокойствие, никакой болтовни, никакой ругани советников, которых, кроме личной выгоды, ничего не заботит, и никаких интриг. Через минуту воздух кончился, и пришлось выныривать.

Все равно, связан ли как-то пожар с убийствами или нет, был надежный способ вернуть его городу спокойствие: Штехлин должна признаться. Все заботы разрешатся сами собой в пламени костра и улетучатся вместе с дымом. Завтра же допрос продолжится, пусть это и незаконно без постановления из Мюнхена.

Быть может, тогда сама собой отпадет и необходимость допрашивать этого задиристого Ригга и наглого аугсбургца. Извозчик Фуггеров! Будто что-нибудь этакое могло на него, Лехнера, подействовать! Единственно из-за этой вот дерзости, он продержит его еще несколько дней под арестом в городском амбаре.

В дверь постучали, и вошел слуга с ведром, от которого поднимался пар. Лехнер довольно кивнул ему, и горячая вода полилась на подставленную спину секретаря. Когда слуга удалился, Лехнер взялся за щетку. Постучали во второй раз. Он устало опустил руку.

— Что еще? — проворчал он в сторону двери.

Голос слуги звучал испуганно:

— Господин, простите за беспокойство…

— Говори, что стряслось!

— Еще одно несчастье. Говорят, дь… дьявол унес маленькую Клару Шреефогль, и теперь народ ринулся к тюрьме и хочет сжечь Штехлин. У них колья и косы. И факелы…

Выругавшись, секретарь отбросил щетку в воду и потянулся за сухим полотенцем. У него промелькнула мысль, не пустить ли просто все на самотек. Чем быстрее Штехлин сгорит, тем лучше. Но он все-таки еще представлял закон в городе.

Лехнер торопливо влез в одежду. Штехлин сгорит — но только когда он прикажет.

Палач посмотрел на толпу — и в тот же миг понял, чего они хотели. Он развернулся, пробежал обратно несколько метров и встал, расставив ноги, перед входом в тюрьму. Попасть в массивную башню можно было только отсюда. Если кому-то понадобилась Штехлин, пусть обойдут сначала его. Прищурив глаза и скрестив руки, Куизль ждал толпу — в ней насчитывалось примерно две дюжины мужчин. В свете факелов он разглядел недавних драчунов, в первом ряду шагал пекарь Михаэль Бертхольд. Шли среди них и несколько сынков советников. Якоб разглядел даже младшего отпрыска бургомистра Земера. Многие вооружились косами и кольями. Когда увидели палача, люди замедлили шаг, начали перешептываться. Потом к нему требовательно обратился, широко ухмыляясь, Бертхольд.

— Мы забираем ведьму! — крикнул он. — Отдай ключи, Куизль, или будет худо.

Раздались одобрительные возгласы, из темноты в палача полетел камень и ударил его в грудь. Куизль не шелохнулся. Вместо этого он окинул Бертхольда холодным оценивающим взглядом.

— Это сказал избранный свидетель сегодняшнего допроса — или бунтовщик, которого я этой же ночью вздерну на ближайшем дереве?

Ухмылка исчезла с лица пекаря. Но потом он снова подобрался.

— Ты, Куизль, похоже, еще не слышал, что случилось? — отозвался он. — Штехлин призвала дьявола, а тот забрал дочку Шреефогля и улетел восвояси. — Он оглянулся на своих подмастерьев. — Если не поторопимся, он и за ведьмой вернется. Может, она уже исчезла.

Толпа загудела и придвинулась ближе к тяжелым воротам, которые загораживал своей широкой грудью Куизль.

— Я знаю только, что здесь пока еще правят закон и порядок, — ответил он. — А не горстка безмозглых крестьян, которые хватают косы с цепами, бродят по городу и наводят страх на горожан.

— Уйди, Куизль, — подал голос мясник. — Нас много, а у тебя даже дубины нет. Мы забьем тебя до смерти, и глазом моргнуть не успеешь, а потом сожжем вместе с ведьмой.

Палач улыбнулся и поднял правую руку.

— Вот моя дубина, — сказал он. — Кто хочет опробовать ее своим хребтом? Никто?

Люди молчали. Куизль славился своей силой. И те, кто хоть раз видел, как он поднимает вора в петле или орудует мечом длиной в человеческий рост, остерегались затевать с палачом ссоры. Якоб занял место отца пятнадцать лет назад. Прежде, как говорили, он был на Большой войне, где убил народу больше, чем поместилось бы на всем старом кладбище Шонгау.

Толпа не сговариваясь отступила на пару шагов. Наступила тишина. Палач стоял, словно врос в землю.

Наконец вперед выскочил мясник Антон. В руках он сжимал цеп, который и обрушил на Куизля.

— Смерть ведьме! — закричал он.

Палач увернулся коротким движением плеч, перехватил древко и подтянул к себе мясника. Потом ударил его в нос и, словно бесформенный мешок, отбросил обратно в толпу. Люди подались в стороны, мясник свалился на мостовую, и на камни хлынула кровь. Крестьянин заскулил и пополз подальше от света.

— Кто еще? — поинтересовался Куизль.

Люди неуверенно переглядывались. Все произошло слишком быстро, в толпе начали перешептываться. В задних рядах погасли первые факелы, их владельцы улизнули по домам.

Издалека вдруг донесся размеренный грохот. Куизль навострил уши. Со стороны замка по мостовой гремели шаги марширующих. Наконец, в сопровождении группы солдат появились секретарь Лехнер и первый бургомистр.

В тот же момент со стороны рыночной площади вышли Симон и Якоб Шреефогль. Когда молодой советник увидел судебного секретаря, он убрал шпагу в ножны.

— Слава богу, — пропыхтел он. — Все не зашло слишком далеко. Во многом можно упрекнуть Лехнера, но свой город он держит в ежовых рукавицах.

Симон следил, как солдаты с пиками наперевес приближались к сборищу. Уже через несколько секунд мятежники побросали оружие и стали боязливо оглядываться.

— Довольно! — крикнул Лехнер. — Отправляйтесь по домам! Кто уйдет сейчас, того ни в чем не обвинят.

Один за другим люди скрылись в узких переулках. Юный Земер подбежал к отцу, тот дал ему подзатыльник и отослал домой. Симон покачал головой. Юнец чуть было не совершил убийство, а бургомистр отправил его домой, к еде… Жизнь Штехлин уже не стоила и гроша.

Карл Земер только сейчас взглянул на палача, который все еще стерег вход.

— Хорошо сработали! — окликнул он его. — Все же городом пока управляет совет, а не улица.

Потом он обратился к секретарю:

— Людей тоже можно понять… Два убитых мальчика и похищенная девочка… У многих из нас собственные семьи. Настанет время, и все дойдут до предела.

Лехнер кивнул.

— Завтра, — сказал он. — Завтра мы узнаем больше.

Дьявол крался по улицам и принюхивался к ветру, словно мог учуять свою жертву. Он останавливался в каждом темном углу и прислушивался, заглядывал под каждую телегу, рылся в каждой куче отбросов. Она не могла уйти далеко; невозможно было, чтобы она от него убежала.

Послышался шум, сверху кто-то открыл окно. Дьявол прижался к стене. На мостовую перед ним выплеснули ночной горшок, затем окно закрылось. Дьявол плотнее завернулся в плащ и продолжил поиски.

Издалека донеслись крики, но к нему они отношения не имели. Их заслужила женщина, которую они заперли. Он слышал, что они решили, будто эта женщина его заколдовала. Он не сдержал улыбки: неплохо придумали. Как она вообще выглядела, эта ведьма? Что ж, скоро он сможет на нее поглядеть. Для начала необходимо получить причитающиеся деньги. Следовало надеяться, что остальные, снаружи, сделали всю работу как надо, пока он бесчинствовал здесь. Он сплюнул. И почему вся грязная работа достается ему? Или он сам того захотел? Перед глазами замелькали тени, кровавые призраки, образы… Кричащие женщины с зияющими ранами на месте грудей. Младенцы, словно куклы, размозженные о камни обугленных стен. Обезглавленные священники в окровавленных рясах…

Он разогнал наваждение рукой. Холодные кости пальцев коснулись лба, это хорошо помогало. Призраки исчезли. Дьявол двинулся дальше.

У Пастушьих ворот он увидел караульного. Тот дремал, опершись на пику. Слышался приглушенный храп.

Потом дьявол повернулся к заросшему саду недалеко от ворот. Ограда повалилась, от строения внутри остались развалины — наследие последних дней войны. Городская стена в саду обросла плющом и горцем. Там, скрытая в листьях, стояла лестница.

Дьявол перескочил через остатки стены и осмотрел землю под стеной. Полнолуние было всего пару дней назад, и света хватало, чтобы разглядеть следы во влажной земле. Детские следы. Дьявол склонился над землей и потянул носом.

Она сбежала.

Быстро, словно кошка, он забрался по криво сколоченной лестнице. Наверху вдоль стены вел широкий выступ. Дьявол посмотрел налево, где не стихал храп караульного. Потом повернулся направо и побежал по выступу, в котором через равные промежутки выделялись бойницы. Через сотню метров он вдруг остановился и вернулся на несколько шагов. Ему не привиделось.

В одной из бойниц не хватало несколько камней, так что дыра стала шире в три раза.

Достаточно, чтобы пролезть ребенку.

С другой стороны к стене тянулся дубовый сук. Несколько веток совсем недавно были сломаны. Дьявол просунул голову в отверстие и потянул прохладный апрельский воздух.

Он ее найдет. Тогда, может, и видения прекратятся.

7

Пятница, 27 апреля 1659 года от Рождества Христова, 5 утра

Утро было холодным, луга вокруг города покрыл тонкий слой инея. От реки поднимались клубы густого тумана. В церкви вознесения Девы Марии отзвонили к утренней молитве.

Несмотря на ранний час, к пашням, что ромбами расположились со стороны реки, тащились первые крестьяне. Сгорбившись и выдыхая облачка пара, они тянули по еще мерзлой земле плуги и бороны. Некоторые из крестьян запрягли волов и теперь с руганью гнали их перед собой. Из Пастушьих и Речных ворот выезжали первые торговцы, загрузив на повозки клетки с галдящими гусями и визжащими поросятами. Усталые плотогоны закрепляли бочки на плоту прямо под мостом. В пять часов ворота снова открыли, и теперь город оживал.

Перед своим домом за городскими стенами стоял, наблюдая за утренней суетой, Якоб Куизль. Он покачивался из стороны в сторону, в горле у него першило. Снова поднес кружку к пересохшим губам, только чтобы в очередной раз убедиться, что она опустела. Он выругался и отбросил ее в кучу навоза, так что перепуганные куры захлопали крыльями и принялись кудахтать.

Тяжело ступая, Якоб поплелся к пруду в тридцати метрах от дома. У камышей скинул одежду и, зябко поежившись, встал на берегу. Потом коротко выдохнул и решительно нырнул с мостика.

Холод, словно иглами, пронзил все тело и на долю мгновения лишил сознания. Однако это помогало ему вернуть ясность мысли. После нескольких мощных гребков отпустила тяжесть в голове, исчезла сонливость. Якоб снова чувствовал себя бодро и свежо. Он знал, что это продлится недолго, и совсем скоро тело нальется свинцовой усталостью. Но от этого можно избавиться, если выпить еще.

Куизль пил всю ночь. Начал с вина и пива, а ближе к рассвету принялся за настойку. Он то и дело заваливался на стол, но каждый раз поднимался и заново наполнял кружку. Анна Мария несколько раз заглядывала в заполненную дымом кухню, но она знала, что не в силах помочь мужу. Такое случалось время от времени. Жалобы ни к чему не приводили, от них муж лишь свирепел и напивался еще больше. Поэтому она его оставила, зная, что скоро это пройдет. Так как палач пил всегда в одиночестве, мало кто из горожан знал о его периодических запоях. Однако Анна Мария могла точно предсказать, когда начнется следующий. Хуже всего было, если предстояла казнь или пытка. Иногда, погруженный в кошмары, Якоб кричал в бреду и царапал ногтями по столу.

Могучее тело позволяло Куизлю выпить невероятно много. Однако в это раз хмель, похоже, не желал выходить из крови. В очередной раз переплыв маленький пруд, палач почувствовал, как им снова овладевает страх. Он вылез на деревянный мостик, быстро влез в одежду и направился обратно к дому.

На кухне он стал рыться по шкафам в поисках выпивки. Ничего не найдя, двинулся в комнатку к шкафу со снадобьями. В левом верхнем ящике он отыскал склянку, в которой плескалась ядовито-зеленая жидкость. Куизль ухмыльнулся. Он знал, что настойка от кашля состояла по большей части из спирта. А травы в ней при его нынешнем состоянии пойдут лишь на пользу. Особенно снотворный мак — поможет успокоиться.

Палач запрокинул голову и стал медленно капать жидкость на высунутый язык. Он хотел насладиться каждой каплей крепкого настоя.

Его прервал скрип двери на кухню. Там стояла жена и терла заспанные глаза.

— Снова пьешь? — спросила она. — Уж никак не перестанешь…

— Отстань, женщина. Мне это необходимо.

Он снова поднес ко рту пузырек. Потом вытер рот, прошел на кухню и взял со стола хлебную корку. Его вчерашний обед так и остался нетронутым.

— К Штехлин? — спросила Анна Мария. Она знала, какая тяжкая работа ждала ее мужа.

Палач покачал головой.

— Не сейчас, — сказал он с набитым ртом. — После обеда. Господам сначала надо посоветоваться, как быть с хранилищем. Теперь и без того есть кого допрашивать.

— Тебе и их придется?..

Якоб сухо засмеялся.

— Сомневаюсь, что к бригадиру Фуггеров позволят подойти с каленым железом. Да и к Георгу Ригу. Его каждый здесь знает, есть кому заступиться и за него.

Анна Мария вздохнула.

— Всегда одним только бедным достается.

Якоб гневно ударил по столу, так что кружки и бутылки опасно задребезжали.

— Преступникам достается, а не беднякам! Преступникам!

Жена подошла сзади и положила руки ему на плечи.

— Ты не в силах ничего изменить, Якоб. Пусть все идет своим чередом.

Куизль недовольно стряхнул с себя ее руки и принялся ходить по комнате из угла в угол. Он всю ночь ломал голову над тем, как можно избежать неизбежного. Придумать ничего не удалось. От выпивки мысли притупились, стали тяжеловесными. Выхода не было, в полдень ему придется пытать Марту. Если он не придет, его лишат должности, прогонят с семьей из города, он вынужден будет зарабатывать проезжим цирюльником или просить милостыню.

А с другой стороны… Марта Штехлин дала жизнь его детям, и он не сомневался в ее невиновности. Как можно пытать эту женщину?

Он остановился в комнатке возле шкафа. Сундук рядом стоял открытым, в нем Якоб хранил самые важные книги. Сверху лежал немного пожелтевший и потрепанный травник греческого врача Дискорида. Древний труд, до сих пор не потерявший своей ценности. Поддавшись внезапному порыву, палач взял книгу и принялся листать. Как и раньше, он подивился рисункам и заметкам, в которых врач с удивительной точностью описал сотни растений. Ни один листик, ни один стебелек не остались без внимания.

Неожиданно Якоб остановился, пальцы заскользили по каким-то строкам, он начал что-то бормотать. Наконец губ его растянулись в ухмылке. Он ринулся на улицу, на ходу прихватив шляпу, плащ и мешок.

— Ты куда? — закричала жена ему вслед. — Возьми хоть хлеба немного!

— Потом! — откликнулся он уже из сада. — Разожги печь, я скоро вернусь!

— Но, Якоб…

Однако он, похоже, ее больше не слышал. В ту же минуту по лестнице спустилась Магдалена с близнецами. Барбара и Георг зевали. Их разбудили крики и топот отца. Теперь они хотели есть.

— Куда ушел отец? — спросила Магдалена, протирая спросонья глаза.

Анна Мария покачала головой.

— Не знаю, в самом деле, не знаю, — ответила она, наливая молоко для малышей в горшок над очагом. — Полистал травник, а потом как угорелый выскочил на улицу. Наверное, что-нибудь по поводу Штехлин.

— Штехлин?

Сонливость как рукой сняло. Магдалена посмотрела вслед отцу. Тот уже скрылся за ивами у пруда. Без лишних раздумий она схватила оставшийся кусок хлеба и бросилась за отцом.

— Магдалена, стой! — закричала ей мать.

Увидев, как дочь стремительными шагами пустилась к пруду, она лишь покачала головой и вернулась к детям, бормоча:

— Вся в отца… Как бы беды не случилось…

Симона разбудил стук в дверь его спальни. Он услышал его еще во сне. Теперь, открыв глаза, понял, что ему не приснилось. В дверь на самом деле стучали. Он посмотрел в окно — снаружи еще стояли сумерки. Симон потер заспанные глаза. Он не привык, чтобы его будили так рано, и просыпался обычно не раньше восьми.

— Что такое? — прохрипел он в сторону двери.

— Это я, твой отец! Открой, надо поговорить!

Симон вздохнул. Если отец что-нибудь вобьет себе в голову, разубедить его практически невозможно.

— Подожди секунду! — крикнул он. Потом сел на краю кровати, смахнул с лица черные локоны и попытался прийти в себя.

После вчерашнего переполоха он еще проводил Якоба Шреефогля до дома. Молодой советник нуждался в поддержке и собеседнике. До предрассветных сумерек он рассказывал Симону о Кларе. Как они любили ее и заботились о ней, какая она была внимательная и любознательная — много больше своих иногда ленивых сводных братьев и сестер. Симону подумалось уже, что Шреефогль любил сиротку Клару даже сильнее, чем собственных детей.

Лекарь дал Марии Шреефогль сильного снотворного и внушительную дозу настойки, и женщина вскоре отправилась спать. Но прежде Симон заверил ее, что Клара, несомненно, скоро отыщется.

Оставшаяся настойка перекочевала в желудки Симону и Шреефоглю. В итоге советник рассказал лекарю о себе все. Как он беспокоился за свою часто молчаливую и печальную супругу, как боялся не суметь толково продолжить дело безвременно почившего отца. Шреефогль-старший слыл чудаковатым, но в то же время бережливым и хитрым, своих людей он держал на коротком поводке. Идти по стопам такого отца всегда тяжело. Тем более если тебе только-только стукнуло тридцать лет. Отец пробился из самых низов, и другие из гильдии гончаров завидовали его стремительному успеху. Теперь они неусыпно следили за каждым действием сына. Единственная оплошность, и они налетят на него как стервятники.

Незадолго перед неожиданной кончиной старика — он умер от лихорадки — Якоб Шреефогль поссорился с отцом. Из-за сущего пустяка — повозки с обожженной плиткой. Но спор разгорелся такой, что Фердинанд Шреефогль в кратчайшее время изменил завещание. Участок земли у дороги на Хоэнфурх, где Якоб намеревался поставить еще одну печь для обжига, перешел к церкви. На смертном одре отец хотел еще что-то прошептать, но шепот перешел в кашель. Кашель или же смех.

Якоб Шреефогль до сих пор не мог понять, что за слова унес из этого мира его отец.

Воспоминание о прошедшей ночи не выходили у Симона из мыслей. А в голове все стучало и ныло после выпивки. Ему нужен был кофе, и как можно скорее. Оставалось лишь под вопросом, даст ли отец на это время. Вот и сейчас он снова забарабанил в дверь.

— Иду же! — крикнул Симон, влезая в брюки и одновременно застегивая кафтан. Кинувшись к двери, он споткнулся о полный ночной горшок, его содержимое выплеснулось на пол. Выругавшись, Симон пробрался по мокрым доскам на цыпочках и отодвинул засов. Дверь тут же распахнулась и врезалась ему в голову.

— Наконец-то! И зачем ты ее запираешь? — сказал отец и вошел быстрыми шагами в комнату сына. Взгляд его заскользил по книгам на письменном столе. — Куда ты ее дел?

Симон схватился за ушибленную голову. Потом сел на кровать, чтобы натянуть сапоги.

— Все равно не узнаешь, — пробормотал он.

Он знал, что отец считал порождениями дьявола все без разбора труды, которые Симон брал у палача. И то, что автор открытой книги был иезуитом, не меняло положения. Про Афанасия Кирхнера Бонифаций Фронвизер знал не больше, чем о Санторио или Амбруазе Паре[2]. Даже здесь, в Шонгау, он так и остался полевым хирургом и обхаживал больных, полагаясь лишь на умения, полученные во время войны. Симон до сих пор помнил, как отец лил в раны кипящее масло и давал бутылку крепкого вина, чтобы унять боль. Все свое детство он провел под крики солдат. Крики и зрелище трупов, которые отец на следующий день вытаскивал из палатки и посыпал известью.

Не обращая больше на отца внимания, Симон торопливо спустился на кухню и нетерпеливо снял с очага котелок, в котором со вчерашнего дня еще плескались остатки холодного кофе. С первым же глотком вернулись жизненные силы. Симон не мог взять в толк, как раньше обходился без кофе. Бесподобный аромат, истинно божественный напиток, думал он. Путешественники рассказывали, что по ту сторону Альп, в Венеции и благородном Париже, кофе уже подавали в некоторых трактирах. Симон вздохнул. В Шонгау такого дождешься разве только через пару сотен лет.

По лестнице с громким топотом спустился отец.

— Нам надо поговорить, — воскликнул он. — Вчера у меня был Лехнер.

— Секретарь? — Симон отставил кофейник в сторону и с интересом взглянул на отца. — Что он хотел?

— Он сообщил, что ты видишься с молодым Шреефоглем. И что ты лезешь в дела, которые тебя вовсе не касаются. Он сказал, чтобы ты не вмешивался. Это ни к чему хорошему не приведет.

— Вон что, — Симон снова пригубил кофе.

Отец не унимался.

— Он говорит, это была Штехлин, и всё на этом.

Старый лекарь подсел вплотную к сыну на скамью перед очагом. Угли остыли. Симон почуял кислое дыхание отца.

— Послушай, — сказал Бонифаций Фронвизер. — Буду честен с тобой. Нас не признают полноценными жителями города, здесь нам мало кто рад. Нас только терпят, и лишь потому, что последний врач отправился после чумы в преисподнюю, а ученые шарлатаны предпочитают оставаться далеко, в Мюнхене или Аугсбурге. Лехнер легко может вышвырнуть нас в любое время. Он так и поступит, если ты не успокоишься. Ты и палач. Не ставь под угрозу свою жизнь из-за какой-то ведьмы.

Отец положил ему на плечо холодную жесткую руку. Симон отстранился.

— Марта Штехлин не ведьма, — прошептал он.

— Пусть даже так, — ответил отец. — Но этого хочет Лехнер, и так лучше для города. А кроме того…

Бонифаций Фронвизер усмехнулся и отечески хлопнул Симона по плечу.

— Палач, знахарка, мы — слишком много тут нас, желающих заработать на лечении. Если Штехлин не станет, нам прибавится работы. Тогда у нас возрастут доходы, и ты сможешь помогать при родах; их я полностью доверю тебе.

Симон вскочил. Кофейник опрокинулся со стола в очаг, кофе с шипением выплеснулся на угли.

— Вот и все, что тебя интересует, — доходы! — выкрикнул он и устремился к двери.

Отец поднялся.

— Симон, я…

— Вы с ума все сошли, или что? Не видите, что по улицам расхаживает убийца? Думаете только о своем брюхе, а там кто-то убивает детей!

Симон хлопнул дверью и выбежал на улицу. Соседи, обеспокоенные шумом, с любопытством выглядывали из окон.

Юноша свирепо глянул вверх.

— Печетесь только о собственной выгоде! — крикнул он. — Вы еще увидите. Когда Штехлин превратится в пепел, это будет только начало. Потом сгорит следующая, а потом еще, и еще… И однажды сами отправитесь на костер!

Покачав головой, Симон направился к Кожевенной улице. Соседи смотрели ему вслед. Правы оказались, кто говорил: с тех пор, как сын Фронвизера повязался с дочерью палача, он сам не свой. Она, вероятно, его заколдовала или просто вскружила голову, что, в сущности, одно и то же. Возможно, чтобы в городе воцарился покой, и в самом деле придется сжечь чуть больше людей.

Соседи закрыли окна и вернулись к своему завтраку.

Якоб Куизль быстрыми шагами шел по узкой тропинке от дома к берегу. Дорожка вела вверх по течению, и через несколько минут палач оказался на мосту через Лех.

От сгоревшего склада до сих пор поднимались струйки дыма, местами еще тлели угли. Второй мостовой сторож сидел на столбике, опершись на алебарду. Когда он увидел палача, то устало ему кивнул. Низкий коренастый сторож в холодные дни всегда держал под плащом кувшинчик. Сегодня Себастьян нуждался в выпивке как никогда. Его напарник сидел сейчас в тюрьме, поэтому приходилось караулить за двоих. Смена ожидалась только через час, а он провел здесь уже всю ночь. Кроме того, он мог поклясться, что посреди ночи совсем рядом рыскал сам дьявол. Черная тень, сгорбленная и хромая.

— И он подмигнул мне, я точно видел, — прошептал он палачу и поцеловал серебряный крестик, висевший на кожаном шнурке. — Помилуй нас, пресвятая Дева Мария, с тех пор как Штехлин принялась бесчинствовать, духи преисподней разгуливают среди нас, вот что я тебе скажу.

Куизль внимательно слушал. Потом попрощался, перешел мост и отправился в сторону Пайтинга.

Через лес вела разбитая дорога. Якобу то и дело приходилось обходить лужи и выбоины, которые после суровой зимы казались особенно глубокими. На некоторых участках проехать было практически невозможно. Через полмили он набрел на повозку, которая застряла в грязи. Крестьянин из Пайтинга усердно толкал ее, но колеса засели накрепко. Куизль остановился и, оставив без внимания обращенный на него взгляд, уперся плечом в телегу. Короткий толчок — и она свободна.

Вместо того, чтобы поблагодарить, крестьянин бормотал молитву и всячески избегал смотреть палачу в глаза. Потом поспешил вперед, запрыгнул на козлы и хлестнул мула. Куизль выругался и бросил в него камень.

— Проваливай, тупой холоп! — крикнул он. — Иначе выпорю тебя твоим же кнутом!

Палач привык, что большинство людей убиралось с его дороги, но это до сих пор ранило ему душу. Он не ждал благодарностей, но хотя бы уж места в телеге. А так приходилось дальше плестись по изрытой дороге. Дубы по обе стороны давали совсем немного тени. Мыслями Якоб то и дело возвращался к Штехлин, для которой с каждым ударом колокола пытки и казнь становились все ближе.

«После обеда придется начинать, — думал он, — но, быть может, удастся ненадолго все отложить».

Когда слева появилась звериная тропка, Куизль пригнулся под ветками и вошел в лес. Деревья стояли, погруженные в тишину, и она снова его успокоила. Казалось, сам Господь, защищая мир, простер над ним свою длань. Утренние лучи падали сквозь ветви и бросали пятна света влажный мох. Тут и там еще дотаивали остатки снега. Вдалеке куковала кукушка; комариный писк, жужжание пчел и жуков слились в единый неумолчный гул. Куизль шагал по лесу к своей цели. К лицу липла паутина, собравшись на нем в целую маску. Влажный мох заглушал звуки шагов. Здесь, в лесу, Якоб чувствовал себя по-настоящему дома. Всегда, как только появлялась возможность, он шел сюда, чтобы набрать трав, кореньев и грибов. Казалось, никто в Шонгау так не разбирался в мире растений, как палач.

Треск ветки заставил его остановиться. Звук раздался справа, со стороны дороги. Вот треснула еще ветка. Кто-то к нему приближался, и этот кто-то пытался красться. При этом действовал весьма неумело.

Якоб стал озираться и приметил еловую ветку на уровне головы. Он забрался на дерево и полностью скрылся среди ветвей и иголок. Через пару минут шаги приблизились. Куизль дождался, когда неизвестный прошел прямо под ним, и обрушился вниз.

Магдалена услышала его в последний момент. Она метнулась вперед и, оглянувшись, увидела, как отец рухнул на землю позади нее. Прямо перед столкновением Куизль успел понять, кто перед ним, и прянул в сторону. Теперь он встал, разозленный, отряхиваясь от снега и иголок.

— С ума сошла? — зашипел он. — И чего вздумалось красться по лесу, как грабитель? Разве не с матерью должна быть и растирать порошки? Упрямая девка!

Магдалена сглотнула. Отец известен был своей вспыльчивостью. Тем не менее ответила она ему, глядя прямо в глаза:

— Мама сказала, ты здесь из-за Штехлин. И я подумала, что, может, смогу помочь.

Якоб громко рассмеялся.

— Помочь? Ты? Помогай матери, и этого довольно. А теперь убирайся, пока я не дал воли рукам.

Магдалена скрестила руки на груди.

— Я не позволю тебе отсылать меня, как малое дитя. Скажи хотя бы, что ты намереваешься делать. В конце концов, Марта и меня на свет приняла. Я с тех пор, как соображать начала, носила ей каждую неделю травы и мази. А теперь делать вид, что ее судьба меня не касается?

Палач вздохнул.

— Магдалена, поверь, так лучше. Чем меньше ты знаешь, тем меньше сможешь потом наболтать. Хватит и того, что ты с лекарем разгуливаешь. Люди и так трещат без умолку.

Магдалена улыбнулась свое ребячьей улыбкой, которой прежде выпрашивала у отца какое-нибудь лакомство.

— Признайся, он же тебе нравится, этот лекарь?

— Хватит, — проворчал Якоб. — Какая разница, нравится он мне или нет… Он сын доктора, а ты дочь палача. И не забывай этого. А теперь ступай домой, помогай матери.

Магдалена не собиралась сдаваться. Она искала достойный ответ, и взгляд ее заскользил по деревьям. Неожиданно она заметила, как за орешником мелькнуло что-то белое.

Уж не…

Магдалена бросилась туда, что-то вырыла из земли, и в перепачканных руках у нее оказался маленький цветок в форме звезды. Она протянула его отцу. Изумленный, он взял цветочек в обе ладони.

— Морозник, — сказал он, поднеся цветок к носу. — Я здесь их уже давным-давно не встречал. Знаешь, говорят, будто ведьмы делают из него мазь, и с ее помощью летают в Вальпургиеву ночь.

Магдалена кивнула.

— Даубенбергер мне рассказывала. Еще она думает, что убийства детей как-то связаны с Вальпургиевой ночью.

— С Вальпургиевой ночью? — Отец посмотрел на нее с недоверием.

Дочь снова кивнула.

— Она считает, что совпадения быть не может. Через три дня шабаш, там ведьмы станут плясать у дороги на Хоэнфурх и летать…

Куизль резко ее перебил:

— И ты веришь в эти глупости? Иди домой и займись стиркой, дальше я без тебя обойдусь.

Магдалена возмущенно взглянула на отца.

— Но ты ведь только сейчас сам сказал, что есть ведьмы и мазь, чтобы летать! — Она пнула поваленный ствол березы. — Так во что мне верить?

— Я сказал, люди говорят что-то такое — есть разница, — сказал Куизль. Он вздохнул и серьезно посмотрел на дочь. — Я только верю, что существуют плохие люди. Ведьма это или священник, мне все одно. Да, согласен, есть эликсиры и мази, которые позволяют считать себя ведьмой. Которые пробуждают похоть и заставляют течь, словно кошки. Одно из моих зелий тоже дает чувство полета.

Магдалена кивнула:

— Даубенбергер знает, из чего делают такое зелье, — она принялась перечислять шепотом. — Морозник, альраун, дурман, белена, болиголов, красавка… Старуха мне здесь много трав показывала. Однажды мы даже воронец нашли.

Куизль глянул на нее недоверчиво.

— Воронец? Ты уверена? Я за всю жизнь ни одного не видел.

— Во имя Девы Марии, это правда! Отец, поверь, я знаю каждый листочек в округе. Ты меня многому научил, а чему не учил, показала Даубенбергер!

Якоб с сомнением оглядел ее. Потом расспросил о тех или иных травах. Магдалена рассказала про все. Когда ее ответы его удовлетворили, он назвал ей несколько растений и спросил, знает ли она, где их искать. Дочь ненадолго задумалась и затем кивнула.

— Веди туда, — сказал он. — Если это окажется правдой, тогда я расскажу, что намереваюсь делать.

Примерно через полчаса они добрались до нужного места — тенистой поляны посреди леса, заросшей камышом. Перед ними оказался пересохший пруд, из него выступали травянистые островки. Позади него расположился влажный луг, и там местами проглядывало что-то фиолетовое. Пахло трясиной и торфом. Якоб закрыл глаза и принюхался к запахам леса. Среди смолистой хвои и сырого мха ясно угадывался еще один аромат.

Дочь была права.

Симон понемногу успокаивался. Покрасневший от гнева, после ссоры с отцом он первым делом поспешил к рыночной площади. Там у одного из многочисленных лотков юноша быстро съел на завтрак кусок хлеба с несколькими колечками сушеных яблок. Пока он жевал жесткие сладкие яблоки, гнев его постепенно угасал. Не имело никакого смысла нервничать из-за отца. Они просто были разными. Гораздо важнее сейчас спокойно подумать. Симон наморщил лоб.

Якоб Шреефогль рассказал, что через несколько дней в Шонгау приедет княжеский управляющий, чтобы огласить приговор. До этого времени следовало найти виновного, так как у советников не было ни желания, ни денег, чтобы кормить управляющего и всю его свиту дольше, чем это потребуется. Кроме того, секретарь Лехнер всеми правдами стремился успокоить город. Если к приезду Его сиятельства Вольфа Дитриха фон Зандицелля не воцарится мир, это существенно подорвет авторитет Лехнера в Шонгау. Значит, в их распоряжении было три, самое большее четыре дня. Столько требовалось солдатам и прислуге, чтобы добраться из далекого имения в Тиргауптене до города. Стоило управляющему только появиться здесь, и тогда ни он, ни палач, ни сам господь не в силах будут спасти Марту Штехлин.

Симон съел последнее яблоко и пошел через оживленную площадь. Ему то и дело приходилось обходить служанок и крестьянок, толкавшихся у лотков с мясом, яйцами и морковью. Некоторые тоскливо глядели ему вслед. Не обращая на них внимания, Симон свернул в Куриный переулок, где жили приемные родители Софии.

Рыжая девочка больше ему не попадалась. Он был уверен, что она знала больше, чем говорила. Она каким-то образом являлась ключом к тайне, хотя он пока не выяснил точно, что за роль она во всем этом играла.

Симон добрался до маленького домика, втиснутого между двух здоровенных мастерских. Но там его ждало разочарование. София не появлялась здесь уже два дня. Приемные родители понятия не имели, куда она подевалась.

— Дрянная девка, творит что пожелает, — проворчал ткач Андреас Данглер, которому девочку отдали на попечение после смерти родителей. — Когда она здесь, то проходу нам не дает, а как работать нужно, так шатается где-то в городе. Я уже жалею, что подписался на это дело.

Симон с удовольствием напомнил бы, что Данглер получает за Софию неплохое жалованье от города. Но он только кивнул.

Андреас продолжал жаловаться:

— Я не удивлюсь, если окажется, что она с ведьмой заодно, — он сплюнул. — Мать ее такая же была, жена кожевника Ганса Хермана. Сначала мужа в могилу свела своим колдовством, потом сама померла от чахотки. Девка вечно упрямится, во всем хочет быть лучше всех и не желает с нами, ткачами, за один стол садиться. Теперь получила по заслугам!

Он прислонился к дверному косяку и пожевывал щепку.

— Будь моя воля, я бы ее сюда и не пустил больше. Может, она и убралась подальше, пока ее к Штехлин не подсадили.

Пока ткач сетовал не переставая, Симон уселся на тачку с навозом возле дома и глубоко вздохнул. Он понимал, что топчется на одном месте. Больше всего ему сейчас хотелось хорошенько врезать Данглеру, но вместо этого он перебил его ругань:

— Ты ничего в последнее время не замечал за Софией? Чего-нибудь необычного?

Андреас осмотрел его с ног до головы. Симону понятно было, что ткачу он казался щеголем. В высоких кожаных сапогах, зеленом бархатном кафтане и с модно остриженной бородкой юноша выглядел как изнеженный горожанин из далекого Аугсбурга. Отец был прав. Это место не для него — и он не пытался даже вида создать, будто все иначе.

— Чего она тебя так заботит, знахарь? — спросил Данглер.

— Я судебный врач при допросе Штехлин, — выпалил Симон. — Потому хочу иметь о ней общее представление, чтобы знать, что за дьявольские силы в ней кроются. Итак, София что-нибудь говорила о Штехлин?

Андреас пожал плечами.

— Как-то она говорила, что хочет стать знахаркой. И когда у меня жена заболела, быстренько достала нужное снадобье. Верно уж, Штехлин ей дала.

— А еще?

Данглер помедлил с ответом. Потом, видимо, что-то вспомнил и ухмыльнулся.

— Однажды я увидел, как она на заднем дворе чертила на песке какой-то знак. Когда я ее там застал, она его быстренько стерла.

Симон насторожился.

— Что за знак?

Ткач ненадолго задумался, затем вынул изо рта свою щепку и, склонившись, что-то нарисовал в пыли.

— Примерно такой вот он был, — сказал он наконец.

Симон попытался разглядеть что-нибудь знакомое в нечетких линиях. Рисунок изображал треугольник с завитком в нижней части. Он что-то ему напоминал, но каждый раз, когда казалось, что догадка близка, воспоминание ускользало. Симон еще раз взглянул на знак в пыли. Потом стер его ногой и пошел вниз в сторону реки. На сегодня у него было еще одно дело.

— Эй! — закричал Данглер ему вслед. — Что он означает? Она, что, ведьма?

Симон ускорил шаг. Вскоре крик ткача потонул в утренней суете города. Вдалеке звенел молот кузнеца, дети гнали перед собой стаи галдящих гусей.

Уже через несколько минут лекарь добрался до главных ворот, совсем рядом с княжеской резиденцией. Дома здесь стояли подобротнее, построенные полностью из камня. Кроме того, помоев на улице было меньше. В квартале у главных ворот жили уважаемые ремесленники и плотогоны. Кому удалось чего-то добиться в жизни, те переезжали сюда, подальше от реки и зловонных поселений кожевников, и восточнее от квартала мясников и его красильщиков и ящичников. Симон коротко поприветствовал караульного у ворот и двинулся по дороге к Альтенштадту, который находился всего в одной миле от Шонгау.

Хотя стоял апрель, и утреннее солнце светило пока очень робко, Симон жмурил глаза. Голова болела, в горле пересохло. Похмелье после вчерашней попойки со Шреефоглем вновь напомнило о себе. На обочине дороги он склонился у ручья, чтобы напиться. Мимо прокатила повозка, груженная бочками, и Симон ловко запрыгнул в нее и спрятался среди связанных бочек. Так, даже не замеченный кучером, он сократил время пути до Альтенштадта.

Симон направлялся к трактиру Штрассера, который располагался в центре поселка. Вчера вечером, прежде чем Симон отправился к Шреефоглю, палач назвал ему пять имен. Это были имена детей, которые приходили к Штехлин: Гриммер, Кратц, Шреефогль, Данглер и Штрассер. Двое погибли, двое пропали. Оставался еще один — приемный сын трактирщика Штрассера в Альтенштадте.

Симон прошел в низкую дверь. В нос ударили запахи капусты, дыма, старого пива и мочи. Трактир Штрассера был единственным на всю округу. Кому хотелось чего-то лучшего, отправлялись в Шонгау. Сюда же приходили лишь затем, чтобы напиться и забыть обо всем на свете.

Симон опустился на лавку за исцарапанный стол и крикнул, чтобы принесли пиво. На него подозрительно оглянулись двое извозчиков, которые, несмотря на раннее утро, то и дело прикладывались к кружкам. Хозяин, лысый и толстый мужчина, прошаркал к Симону и поставил перед ним пенящуюся кружку.

— Приятно вам провести время, — пробормотал он и направился было обратно к стойке.

— Присядьте, — сказал ему Симон и указал на табурет рядом со столом.

— Не могу. Клиенты, сами видите.

Хозяин развернулся, однако Симон ухватил его за рукав и мягко потянул к себе.

— Присядьте, пожалуйста, — повторил он. — Надо поговорить. Речь о вашем приемыше.

Штрассер осторожно оглянулся на возчиков — они, похоже, все равно заняты были разговором.

— Об Йоханнесе? — прошептал он. — Его нашли?

— А он, что, пропал?

Франц Штрассер со вздохом опустился на стул рядом с лекарем.

— Со вчерашнего дня. Он пошел присмотреть за лошадьми в конюшне и больше не появлялся. Удрал, видимо, сорванец.

Симон зажмурился. В трактире стоял полумрак, закрытые ставни почти не пропускали света. На подоконнике тускло дотлевала лучина.

— Как долго уже Иоганн у вас в обучении? — спросил он хозяина.

Франц Штрассер задумался.

— Года три, наверное, — сказал он наконец. — Родители были отсюда, из Альтенштадта. Хорошие люди, но здоровьем слабые. Мать умерла при родах, а отец потом и трех недель не протянул. Йоханнес был младшеньким, я и взял его к себе. Был ведь, милостью господа, толковый парень.

Симон глотнул из кружки. Пиво выдохлось и было разбавленным.

— Я слышал, он часто бывал в Шонгау, — обронил он.

Штрассер кивнул.

— Верно. Всегда, как выдавался свободный часок. Черт его знает, что он там делал.

— И куда он теперь сбежал, вы тоже понятия не имеете?

Трактирщик пожал плечами.

— Быть может, в свое укрытие.

— Укрытие?

— Он уже несколько раз ночевал там, — сказал Штрассер. — Каждый раз, когда я задавал ему хорошую трепку, если он чего натворил, он бежал в укрытие. Однажды я пытался вызнать, что за укрытие такое, но он только сказал, что никто его не найдет и там от самого дьявола спрятаться можно.

Симон, погруженный в раздумья, продолжал пить. Вкус пива вдруг перестал его заботить.

— И все-таки, кто-нибудь знал об этом… укрытии? — спросил он осторожно.

Франц наморщил лоб.

— Возможно. Он играл и с другими детьми. Однажды разбили мне целый поднос кружек. Просто забежали в общий зал, прихватили буханку хлеба, а пока убегали, опрокинули кружки, поганцы!

— А как выглядели дети?

Штрассер между тем говорил не умолкая.

— Стервецы они! Все-то им лишь бы нашкодить, этим пакостникам из города. Неблагодарное хулиганье! Вместо того чтобы тихо радоваться, что кто-то их приютил, становятся еще наглее!

Симон глубоко вздохнул, головная боль опять возвращалась.

— Как они выглядели, я хочу знать, — прошептал он.

Трактирщик задумчиво на него поглядел.

— Была среди них одна рыжая, как ведьма… Говорю же, ни на что не годны.

— И где это укрытие, вы не имеете никакого понятия?

Франц Штрассер выглядел взволнованным.

— Да на что тебе этот мальчишка? — спросил он. — Он что-нибудь такое натворил, раз ты его так разыскиваешь?

Симон мотнул головой.

— Да уже не важно.

Он положил на стол монету за пиво и покинул темный кабак. Франц покачал головой, глядя ему вслед.

— Псы они паршивые! — крикнул он лекарю. — Если увидишь его, отдери немного за уши! Он заслужил!

8

Пятница, 27 апреля 1659 года от Рождества Христова, 10 утра

Секретарь сидел в зале советов за большим столом и барабанил пальцами какой-то пехотный марш, мелодия которого так и не выходила у него из головы. Взгляд его блуждал по жирным лицам мужчин, которые занимали места перед ним. Красные, отвислые щеки, слезящиеся глаза, редкие волосенки… Ни модно расшитые камзолы, ни тщательно накрахмаленные кружевные платки не могли уже скрыть, что лучшие свои годы эти люди оставили далеко позади. Они хватались за власть и свои деньги, потому что ничего другого им не оставалось, думал Лехнер. В глазах у них читалась беспомощность, так что они уже заранее жаловались ему. В их маленьком красивом городке разгуливал дьявол, и они ничего не могли предпринять. Хранилище сгорело, кое-кто из них потерял много денег, а там, на улице, нечто похищало их детей. Служанки и слуги, крестьяне и простые люди ждали от них, властителей города, что они во всем разберутся. Но они и сами были беспомощны и смотрели на Лехнера так, словно он одним щелчком, одним росчерком пера мог отвадить от них все беды. Лехнер презирал их. Хотя никогда им этого не показывал.

Никогда не руби сук, на котором сидишь.

Судебный секретарь позвонил в колокольчик и объявил о начале собрания.

— Благодарю, что вы так скоро смогли оставить свои, несомненно, важные дела ради наспех назначенного собрания малого совета, — начал он. — Но, думаю, это необходимо.

Шестеро советников усердно закивали. Бургомистр Карл Земер вытер платком потеющий лоб. Второй бургомистр Йохан Пюхнер потер ладони и что-то согласно промямлил. Затем воцарилась тишина. Только содержатель больницы Вильгельм Харденберг выругался в потолок. Он уже подсчитал в уме, во что ему обошелся пожар на складе. Корица, сладости, тюки лучшей материи — все обратилось в пепел.

— Боже милостивый, кто-то за это заплатит, — причитал он. — Кто-то за все заплатит.

Полуслепой Матиас Августин нетерпеливо пристукнул тростью по дубовому полу.

— Руганью мы ничего не добьемся, — воскликнул он. — Дайте Лехнеру сказать, что прояснил допрос извозчиков.

Секретарь взглянул на него с благодарностью. Хоть кто-то еще, кроме него, сохранил здравый рассудок. Он вернулся к своей речи.

— Все вы знаете, что вчерашним вечером неизвестный похитил Клару Шреефогль. Прежде она, как и оба убитых мальчика, бывала у Штехлин. Люди утверждают, будто видели на улицах дьявола.

По залу прошел шепот, кто-то крестился. Иоганн Лехнер успокаивающе поднял руку.

— Люди многое видят, в том числе и то, чего нет, — сказал он. — Я надеюсь, что, допросив Штехлин сегодня после полудня, мы будем знать больше.

— Давно бы пора отправить ведьму на дыбу, — проворчал старый Августин. — У вас времени было на целую ночь.

Лехнер кивнул.

— Если бы все зависело от меня, мы уже продвинулись, — ответил он. — Но свидетель Шреефогль выпросил у меня отсрочку. Его жене нездоровится. А кроме того, следует сперва допросить извозчиков по поводу пожара.

— И? — Содержатель больницы Харденберг поднял глаза. В них сверкала ярость. — Кто это был? Кто эта скотина? Сегодня же он должен плясать в петле.

Судебный секретарь пожал плечами.

— Мы пока не знаем. Сторож и Георг Ригг сообщили, что огонь распространился очень быстро. Склад не просто так подпалили. Но никого из аугсбургцев не было видно. Они пришли только потом, чтобы вынести товары.

— Слишком уж быстро они пришли, — подал голос Маттиас Хольцхофер, третий бургомистр, тучный лысый мужчина, который сделал себе состояние на продаже пряников и сладостей. — Вынесли все свои мешки и почти не понесли убытка. Ловко сработали.

Бургомистр Земер провел рукой по редеющим волосам.

— И все-таки, возможно ли, что это аугсбургцы устроили пожар и быстро вынесли свои товары в безопасное место? — спросил он. — Если они и в самом деле хотят проложить новую дорогу, то им следует позаботиться, чтобы люди не желали больше хранить у нас товары. И им это удалось.

Второй бургомистр покачал головой.

— Не верится, — сказал он. — Неудачный ветер, горящая балка, и они потеряли бы весь товар, так же, как и мы свой.

— Пусть так, — рассудил Карл Земер. — Что такое для аугсбургцев несколько бочек и мешков? Если они наладят этот свой маршрут, ты ни гроша не сможешь себе возместить. Сначала богадельня для прокаженных прямо перед городом, теперь пожар на складе. Они нас просто затопчут!

— Кстати, о богадельне… — взял слово Лехнер. — Вчера вечером не только склад разрушили, кто-то побушевал и на строительной площадке. Священник сообщил мне, что там опрокинули подмостки. Кто-то частично порушил несущие стены, раствор исчез, доски разломаны… Недельный труд псу под хвост.

Бургомистр Земер задумчиво кивнул.

— Я всегда говорил, что все против строительства этого рассадника проказы. Люди просто боятся, что торговцы престанут к нам заезжать, если прямо перед воротами будет этот приют. А кроме того, кто даст гарантию, что болезнь не попадет в город? Эпидемия разрастается…

Седой Вильгельм Харденберг согласился:

— Конечно, нельзя одобрить это разрушение, но с другой стороны… Людей можно понять, они защищаются. Никто не хочет этого приюта, но его все равно строят. Из ложного понимания о милосердии!

Бургомистр Земер сделал большой глоток из хрустального бокала, прежде чем заговорить:

— О милосердии следует забывать там, где начинаются интересы города. Вот мое мнение!

Полуслепой Августин грохнул тростью по столу, так что опасно заплескался дорогой портвейн в графинах.

— Что за дрянь! Кому сейчас есть дело до приюта! У нас заботы поважнее. Когда до Аугсбурга долетит весть, что мы заперли их человека, и не какого-нибудь, а нанятого Фуггерами… Я вам говорю, отпустите извозчиков и сожгите ведьму. Тогда в Шонгау вернется спокойствие!

Второй бургомистр Пюхнер покачал головой:

— Не сходится все это, — сказал он. — Убийства, пожар, похищение, разрушенный приют… Штехлин давно за решеткой, а это все равно не прекращается!

Остальные принялись яростно перебивать друг друга.

Секретарь Лехнер молча слушал споры и время от времени что-то записывал. Но вот он кашлянул. Все советники сразу повернулись к нему в ожидании. Лехнер помедлил с ответом.

— Я пока не убедился окончательно в невиновности аугсбургцев, — сказал он наконец. — Вот что я предлагаю: сегодня мы допросим Штехлин. Если она наряду с убийством детей признается и в поджоге, то мы так и так сможем отпустить бригадира из Аугсбурга. Если же нет, то я и его не побоюсь допросить.

— А как же Фуггеры? — спросил Земер.

Лехнер улыбнулся:

— Фуггеры были могущественны до войны. Теперь до них никому дела нет. И еще: если этот возчик и в самом деле под пыткой сознается в поджоге, тогда и Фуггерам станет не до смеха. — Он встал и свернул исписанные пергаменты. — И тогда у нас на руках будет хороший козырь против Аугсбурга, так?

Советники закивали. Хорошо, когда есть судебный секретарь. Такой, как Лехнер. Он всегда может убедить всех в том, что для любой проблемы найдется решение.

Белая костлявая рука схватила девочку и начала медленно сжимать. Клара почувствовала, как она выдавливает из нее воздух; язык разбух в один мясистый комок, глаза вышли из орбит и уставились на лицо, которое расплывалось перед ней, словно в тумане. Дьявол был обросшим, как козел, изо лба росли два загнутых рога, и глаза сверкали раскаленными угольками. Но вот лицо изменилось, и перед ней кривилась в гримасе знахарка, взглядом просила прощения, а руками вцепились в горло. Она что-то шептала, но смысла слов Клара понять не могла.

Белый, словно снег, алый, будто кровь…

Лицо опять стало другим. Над ней склонился приемный отец Якоб Шреефогль; он все сильнее и сильнее стискивал ей горло, рот его скривился в ухмылке. Клара чувствовала, как из нее выходит жизнь. Издалека до нее донеслись детские голоса. Голоса мальчиков. Она с ужасом поняла, что это были ее друзья Петер и Антон, они звали на помощь. Лицо изменилось снова. Теперь перед ней была София. Она яростно трясла ее и что-то говорила. Вот она подняла руку и влепила Кларе звонкую пощечину.

Пощечина вернула Клару в действительность.

— Просыпайся, Клара! Проснись!

Клара дернулась. Мир вокруг стал проясняться. Она увидела Софию, та склонилась над Кларой и гладила ей ушибленную щеку. Влажные скальные стены, исписанные знаками, крестами и формулами, давали чувство защищенности. Было тихо и прохладно. Издалека доносился шум деревьев, рядом лежала деревянная кукла, грязная и поколотая, но все же частичка дома. Клара облегченно откинулась. Здесь, внизу, дьявол их никогда не отыщет.

— Что… что случилось? — прошептала она.

— Что случилось? — София позволила себе засмеяться. — Тебе снился сон, и ты своими криками нагнала на меня страху. Я была снаружи, когда услыхала, как ты визжишь. Уж было подумала, что нас нашли…

Клара попыталась встать. Когда она напрягла правую ногу, боль пронзила ее от стопы до пояса. Задохнувшись, она снова легла. Боль отпускала очень неохотно. София обеспокоенно посмотрела вниз. Клара тоже опустила взгляд и увидела, что нога вздулась, как яблоко. Стопу покрывали синяки, голень тоже распухла. Плечо болело, когда она пыталась пошевелить рукой. Клару знобило, лихорадка опять возвращалась.

Ей вдруг вспомнилось ее бегство: прыжок из окна, безрассудная гонка по улицам города… Второй прыжок с дерева в кусты у стены. Клара еще тогда поняла, что приземлилась неудачно, но страх погнал ее дальше, через поля и в лес. Ветви, словно ладони, хлестали ее по лицу; несколько раз она падала, но снова поднималась и продолжала бежать. Наконец добралась до укрытия, мешком повалилась на землю и сразу уснула. Только на следующее утро ее разбудила София.

Рыжая девочка сбежала из города тем же путем. Клара так радовалась, что София была рядом. В свои тринадцать лет она казалась совсем уже взрослой. Когда они проводили время здесь, в укрытии, София была для Клары чуть ли не матерью. Без рыжей они вообще не сдружились бы, тогда быть бы ей и дальше одинокой сиротой. Братья и сестры дразнили бы ее, били и всячески донимали. А приемные родители ничего бы и не заметили.

— Не шевелись.

Из принесенного мешка София достала дубовую кору, листья липы с какой-то мазью и принялась обертывать ногу Клары. Потом крепко связала все это волокнами от коры. Клара почувствовала приятный холод в ступне, и боль казалась уже не такой сильной. Пока она дивилась, как умело наложила повязку названая сестра, София достала что-то из-за спины.

— Вот, выпей, — подруга протянула ей глиняную чашку, в которой плескалась мутная жидкость.

— Что это?

София ухмыльнулась.

— Не спрашивай, пей. Это… целебный отвар. Научилась у Штехлин. Сможешь спокойно поспать. А когда проснешься, ноге станет гораздо лучше.

Клара с сомнением посмотрела на отвар, который остро пах крапивой и мятой. София всегда очень внимательно слушала знахарку, ее острый ум не упускал ничего, когда Марта передавала им свои тайны. Она рассказывала им о ядах и целебных отварах. И предупреждала, что между тем и другим разница могла быть всего в нескольких каплях.

Наконец Клара собралась с духом и опорожнила чашку одним глотком. Вкус был отвратительный, словно то были сопли. Теплая жидкость протекла в горло. Но уже через некоторое время Клара почувствовала тепло в животе, по телу начало расползаться приятное расслабление. Она прислонилась к стене, и все трудности вдруг исчезли, все казалось пустяковым.

— Что… как ты думаешь, что будет дальше? Они нас найдут? — спросила она наконец Софию, которую вдруг окружило теплым сиянием.

Та покачала головой.

— Не думаю. Мы были слишком далеко от укрытия. Но, быть может, они рыщут где-нибудь поблизости. В любом случае не высовывайся.

У Клары к глазам подступили слезы.

— Люди считают нас ведьмами! — захныкала она. — Они нашли эту проклятую отметину и теперь считают нас ведьмами! Они сожгут нас, если мы вернемся. А если останемся здесь, то нас найдут те люди! Дь… дьявол почти настиг меня, схватил меня…

Слова слились с плачем. София положила ее голову себе на колени, чтобы утешить подругу.

На Клару вдруг навалилась невыносимая усталость. Возникло ощущение, что руки обросли перьями, превратились в крылья, и они уносили ее от всех бед. В далекие и теплые земли…

Она спросила из последних сил:

— Они и вправду убили Петера и Антона?

София кивнула. Она казалась теперь очень далекой.

— А Йоханнеса? — снова спросила Клара.

— Не знаю, — ответила София. — Я поищу его, пока ты спишь. Не думай об этом. Ты в безопасности.

Новообретенные крылья уносили Клару к небесам.

— Я… я никогда не вернусь туда. Они нас сожгут, — бормотала она, уже засыпая.

— Никто не сгорит, — ответила София откуда-то издалека. — Кое-кто на нашей стороне и поможет нам. Он найдет дьявола, и все станет как раньше, обещаю…

— Ангел?

— Да, ангел. Ангел с огромным мечом. Ангел мести.

Клара улыбнулась.

— Хорошо, — прошептала она.

И крылья унесли ее прочь.

Около одиннадцати часов Якоб Куизль постучал в дверь тюрьмы. Изнутри послышался скрежет замка, и тяжелая дверь открылась. Стражник Андреас озадаченно посмотрел на палача.

— Ты? Уже? — спросил он. — Я-то думал, допрос только в полдень начнется.

Куизль кивнул.

— Верно. Но надо бы все приготовить. Ты же знаешь… — Он сделал движение, будто хотел растянуть руку. — Сегодня возьмемся за клещи, дыбу. Надо разжечь угли. Да и веревки погнили.

Он сунул моток новой веревки под нос побледневшему стражнику и указал внутрь.

— Там, вроде, и так все в порядке, — промямлил Андреас и пропустил палача. Но потом схватил его за плечо. — Куизль…

— Да?

— Истязать ее станешь, да? — спросил стражник. — Только не надо больше, чем потребуется. Она у моей жены роды принимала.

Палач взглянул на молодого мужчину. Он возвышался над ним на целую голову. На губах заиграла улыбка.

— Что же, по-твоему, я здесь делаю? — спросил он. — Исцеляю? Вправляю кости? Я, наоборот, ломаю их. Вы сами того захотели, вот я этим и занимаюсь.

Он отпихнул стражника в сторону и вошел в тюрьму.

— Я… я не хотел этого. Не я! — крикнул Андреас ему вслед.

Разбуженный криком, вскочил Георг Ригг. Он, как зачинщик драки возле склада, все еще сидел вместе со сторожем в левой камере.

— О, вот к нам и пожаловали высокие гости! — крикнул он. — Сейчас начнется! Давай, Куизль, делай это помедленнее; нам ведь тут тоже перепадет, когда ведьма завопит!

Палач подошел к камере задумчиво поглядел на сторожа. Потом внезапно просунул руку через решетку и схватил извозчика за мужское достоинство. И сжал так сильно, что у того выкатились глаза и он тихо заскулил.

— Смотри у меня, Ригг, — прошипел Куизль. — Я знаю все твои грязные тайны. Всех вас знаю. Сколько раз ты приходил ко мне за чаем, чтобы у тебя стояло? Или за бутылочкой отравы, чтобы снова жену не обрюхатить? Сколько раз ты звал домой знахарку? Пять? Шесть раз? А теперь она ведьма, а вы на свободу выйдете. И на меня вам тоже плевать!

Палач выпустил беднягу и оттолкнул внутрь камеры. Тот медленно сполз по стене и захныкал. Куизль отошел к соседней камере, где его уже поджидала Марта. Она вцепилась пальцами в решетку, в глазах стоял страх.

— Отдай мой плащ, я принес тебе одеяло, — громко сказал Куизль.

Он просунул знахарке шерстяное покрывало, пока она, зябко ежась, стянула его плащ. Когда она схватила свернутое одеяло, Якоб почти беззвучно прошептал:

— Размотай незаметно в углу. Там бутылочка, выпей.

Марта взглянула на него вопросительно.

— Что там?..

— Не спрашивай, пей, — снова прошептал палач.

Стражник Андреас тем временем снова уселся на табурет возле двери. Опершись на пику, он с интересом оглядывался на них.

— Господа явятся в полдень, — заговорил Якоб уже громко. — И лучше бы тебе начинать молиться. — И добавил тихо: — Не бойся, это для твоего же блага. Доверься мне. Но выпей все и сразу.

Потом он отвернулся и стал спускаться по сырой лестнице в камеру пыток, чтобы все подготовить.

Двое мужчин сидели за бутылкой портвейна, но один из них пил с трудом. Он дрожал от болей, так что капли дорогого напитка падали на вышитый золотой парчой кафтан. Пятна, словно кровь, растекались по одежде. Со вчерашнего дня стало хуже, хоть ему пока еще удавалось скрывать это от других.

— Они сбежали от них, — сказал он. — Я так и знал, что ты только все испоганишь. Ты ни на что, вообще ни на что не годишься в одиночку.

По телу старика снова прокатилась волна боли. С большим трудом он смог совладать с голосом и просипел:

— Дело выходит из-под контроля.

Его правая рука царапала полированный хрусталь стакана. Нельзя сдаваться сейчас, останавливаться, только не теперь, когда цель так близка…

— Это может нас всех погубить, не только тебя или меня, а весь род, ты понимаешь? Наше имя навеки останется оскверненным!

— Ерунда, — ответил другой и откинулся на стуле. — Это же дети, кто им поверит. Хорошо, что все это дело с ведьмой затянулось. Сначала пусть дети уберутся, а потом можно и ведьму сжечь. Тогда нас никто и не подумает заподозрить.

Он встал и направился к двери. Дела не терпели отлагательства, иначе здесь всё вконец разорится. Здесь не хватало такого, как он. Такого, кто принял бы на себя управление. Они все его недооценили.

— А что с самим договором? — спросил старик, силясь выбраться из-за стола. — Им хорошие деньги заплатили!

— Положись на них, они справятся. Может, уже сегодня. — Он отворил дверь и вышел из комнаты.

— У них еще пять дней, — крикнул старик ему вслед. — Пять дней! Если дело не будет улажено, то я пошлю людей за убийцами! И сомневаюсь, что ты тогда получишь хоть геллер!

Он и договорить не успел, как его собеседник захлопнул тяжелую дубовую дверь. Теперь изнутри доносился лишь приглушенный крик.

— Через пять дней ты помрешь, — пробормотал он, зная, что старик не слышит его за закрытой дверью. — И если не дьявол тебя заберет, так я отправлю тебя в ад сам.

Когда он шел по балкону с роскошными резными перилами, взгляд его устремился над крышами домов к лесу, который темной и молчаливой стеной высился перед воротами. Его охватил страх. Этот человек по ту сторону стен — от него всего можно ждать. Что будет, когда детей не станет? Разве остановится? И не станет ли он сам следующей его жертвой?

Они явились ровно в полдень. Предваряли шествие четверо стражников, за ними следовали секретарь и трое свидетелей. Якоб Шреефогль был бледен лицом, он не спал целую ночь; жена то и дело вскакивала от кошмаров и принималась звать Клару. Кроме того, еще донимало похмелье после попойки с лекарем. Он не помнил точно, что именно тогда рассказывал Фронвизеру-младшему. Но ощущение складывалось такое, что говорил он вчера куда больше, нежели слушал.

Впереди него шел Михаэль Бертхольд. Пекарь привязал к поясу букетик из полыни, чтобы тот уберег его от колдовства. Что-то бормоча, он перебирал в руках четки. А когда вошел в тюрьму, перекрестился. Шреефогль покачал головой. Пекарь, видимо, уже винил Штехлин в том, что у него так часто подгорал хлеб и развелось столько мышей в пекарне. Если Штехлин превратится в пепел, а хлеб так и будет подгорать, он, скорее всего, начнет выискивать новую ведьму, подумал Шреефогль и сморщил нос. Резкий запах полыни не давал дышать.

Следующим внутрь вошел Георг Августин. Сын могущественного рода извозчиков напоминал Шреефоглю юного лекаря. Как и он, родовитый отпрыск был одет по последней французской моде. Бородка острижена, черные волосы гладко расчесаны, бриджи до икр великолепно скроены. Он озирался вокруг, и в зелено-голубых глазах застыло отвращение. Сын благородного рода к подобной обстановке не привык.

Когда шонгауцы заприметили из своей камеры, что явились благородные господа, они принялись трясти решетку. Георг Ригг все еще был бледен, но всхлипывать перестал.

— Ваше сиятельство, — крикнул он судебному секретарю. — Одно словечко…

— Что такое, Ригг? Кто-то пожелал дать показания?

— Выпустите уж нас. Жена со скотиной одна не управится, дети…

— Никто не выйдет отсюда до тех пор, пока не рассмотрят его дело, — перебил его Лехнер, не оборачиваясь. — Это касается и твоих дружков, и аугсбургца, запертого в амбаре. Закон един для всех.

— Но, ваше сиятельство…

Лехнер уже спускался по лестнице. В камере пыток было тепло, почти жарко. В углу стояла жаровня, и в ней сверкали раскаленные докрасна угли. В отличие от прошлого раза все было прибрано и стояло готовым. С потолка свисали новые тросы, смазанные тиски и клещи лежали на сундуке в нужном порядке. Посреди комнаты на стуле сидела Штехлин в разорванной одежде. Гладко обритая голова ее клонилась вперед. Позади женщины со скрещенными руками возвышался палач.

— Ну, Куизль, как вижу, все готово. Хорошо, очень хорошо, — сказал Лехнер, потер ладони и занял свое место. Свидетели расселись по правую руку от него. — Тогда начнем. — Он повернулся к знахарке, которая никак не отреагировала на их приход. — Штехлин, ты меня слышишь?

Знахарка и головы не подняла.

— Я спрашиваю, слышишь ли ты меня?

Марта так и не шевельнулась. Лехнер подошел к ней, приподнял ее лицо за подбородок и хлестнул по щеке. Только тогда знахарка наконец открыла глаза.

— Марта Штехлин, ты знаешь, зачем ты здесь?

Она кивнула.

— Хорошо, и все-таки я поясню еще раз. Ты подозреваешься в ужасном убийстве детей Петера Гриммера и Антона Кратца. Помимо этого ты, вероятно, прибегнув к помощи дьявола, похитила Клару Шреефогль и одновременно подожгла склад.

— А мертвая свинья у меня в сарае? Как же мертвая свинья? — Михаэль Бертхольд вскочил со своего места. — Еще вчера она каталась в грязи, а сегодня…

— Свидетель Бертхольд, — вскинулся на него Лехнер. — Вы будете говорить, только когда вам дадут слово. Сейчас мы выясняем нечто более важное, нежели дохлые свиньи, — судьбу любимых всеми нами детей!

— Но…

Взгляд секретаря заставил Бертхольда замолчать.

— Итак, Штехлин, — продолжил Лехнер. — Признаешь ли ты себя виновной в означенных преступлениях?

Знахарка покачала головой. Губы сжались в тонкую линию, по щекам катились слезы. Она беззвучно плакала.

Лехнер пожал плечами.

— Тогда начнем допрос с пристрастием. Палач, начинай затягивать тиски на пальцах.

Теперь на своем месте не усидел Якоб Шреефогль.

— Но это же бессмыслица! — воскликнул он. — Штехлин давно сидела в тюрьме, когда убили маленького Кратца. И ни к похищению моей Клары, ни к поджогу она не может быть причастна!

— А люди разве не утверждали, что сам дьявол забрал вашу Клару? — спросил Августин-младший, который сидел рядом с ним. Он изучал сына гончара и чуть ли не смеялся. — Может ведь быть такое, чтобы Штехлин попросила дьявола все это сотворить, пока сама она сидела здесь?

— Почему тогда она не попросила, чтобы он и ее освободил из тюрьмы? Я не вижу во всем этом никакого смысла, — ответил Шреефогль.

— Пытка откроет нам правду, — снова заговорил секретарь. — Продолжай, палач.

Якоб повернулся к сундуку и взял тиски. Они представляли собой железную скобу, которую можно было сжимать, вращая винт. Он взял большой палец на левой руке знахарки и вставил в отверстие. Шреефогль подивился невозмутимости Куизля. Еще вчера он яростно возражал против пыток, и юный лекарь обронил за выпивкой, что палач был категорически не согласен с арестом Штехлин. А теперь надевал ей на пальцы тиски…

Однако и сама знахарка, похоже, смирилась со своей судьбой и почти безучастно подала руку палачу. Он повернул винт. Один раз, второй, третий… По телу женщины прошла мелкая дрожь — и ничего больше.

— Марта Штехлин, признаешься ли ты теперь во вменяемых тебе преступлениях? — спросил монотонно секретарь.

Она снова покачала головой. Палач затянул еще. Никакого внимания. Только губы сжались плотнее — в тонкую бледно-розовую линию.

— Проклятье, ты там затягиваешь вообще? — спросил Михаэль Бертхольд.

Куизль кивнул. В доказательство он разжал тиски и поднял руку женщины. Палец превратился в один сплошной синяк, из-под ногтя сочилась кровь.

— Дьявол ей помогает, — прошептал пекарь. — Господь всемогущий, защити нас…

— Так не пойдет, — покачал головой Лехнер и отложил на стол перо, которым собирался делать записи. — Стража, подайте мне сундук.

Двое служащих поднесли секретарю небольшой сундук. Лехнер поставил его на стол и открыл.

— Взгляни, ведьма, — сказал он. — Все эти вещи мы нашли у тебя дома. Что скажешь?

К изумлению Якоба Шреефогля и остальных, он вынул из сундука мешочек и высыпал себе на ладонь черно-коричневые зернышки и показал их свидетелям. Шреефогль взял несколько. От них шел легкий запах разложения, и по форме они отдаленно напоминали тмин.

— Семена белены, — провозгласил секретарь. — Важная составляющая для мази, которой ведьмы натирают свои метлы.

Шреефогль пожал плечами.

— Мой отец, да помилует его Господь, заправлял такими пиво. Вы и не подумали обвинить его в колдовстве.

— Вы ослепли? — прошипел Лехнер. — Доказательства налицо. Вот… — Он достал маленькую игольчатую коробочку, напоминавшую каштан. — Дурман! Тоже компонент для ведьмовской мази, и тоже найден у Штехлин! И еще вот… — Он показал всем связку мелких белых цветов. — Морозники, недавно собранные! Тоже колдовское растение!

— Простите, что перебиваю вас, — снова взял слово Шреефогль. — Но разве морозник не из тех растений, что оберегают нас от зла? Сам господин священник недавно говорил на проповеди, что это символ обновления и новой жизни. Недаром он считается у нас святым.

— Шреефогль, вы кто, свидетель или адвокат? — спросил его Георг Августин. — Эта женщина была с детьми, теперь же они мертвы либо похищены. Дома у нее нашли дьявольские травы и настои. Едва ее заперли здесь, как сгорел склад, и по городу стал разгуливать дьявол. С нее все это началось, с ней же и прекратится.

— Точно, вот увидите! — завопил Бертхольд. — Вы только затяните винты потуже, и она тут же признается. Сам дьявол ей покровительствует! У меня тут есть эликсир из зверобоя… — Он вытащил пузырек, в котором сверкала кроваво-алая жидкость. — Он изгонит дьявола. Позвольте только, я волью его ведьме в глотку!

— Да провались оно все! — выругался Шреефогль. — Я уже не знаю, кого ведьмой считать, знахарку или пекаря!

— Спокойствие! — прорычал секретарь. — Так никуда не годится. Палач, подвесь женщину на трос. Посмотрим, как ей тогда дьявол поможет.

Вид у Марты Штехлин становился все более отрешенным. Голова то и дело заваливалась вперед, глаза странным образом закатились. Шреефогль задавался вопросом, способна ли она вообще воспринимать происходящее вокруг. Якоб поднял ее безвольное тело со стула и потащил к тросу, продетому в железное кольцо под потолком. На одном конце его привязан был крюк. Палач закрепил на нем цепь, в которую знахарке заковали за спиной руки.

— Сразу подвязать к ней камень? — спросил он судебного секретаря. Лицо его странно побледнело, однако он казался спокойным и собранным.

Иоганн Лехнер покачал головой.

— Нет, сначала попробуем просто так, а дальше посмотрим.

Палач потянул за трос, так что ноги знахарки оторвались от пола. Тело слегка наклонилось вперед и стало раскачиваться. Что-то хрустнуло. Штехлин слабо охнула. Судебный секретарь снова начал свои расспросы:

— Марта Штехлин, спрашиваю еще раз. Признаешься ли ты, что убила…

В этот миг по телу знахарки пробежала дрожь. Марта начала вздрагивать и яростно мотать головой. Изо рта потекла слюна, лицо посинело.

— Господи, вы только гляньте, — вскричал пекарь Бертхольд. — В ней дьявол! И он хочет освободиться!

Все свидетели, включая секретаря, вскочили, чтобы поближе рассмотреть происходящее. Палач опустил женщину обратно на пол, и она стала корчиться в судорогах. Потом приподнялась в последний раз и безжизненно поникла, странно вывернув голову.

Какое-то время никто не произносил ни слова.

Наконец подал голос Августин-младший:

— Она мертва? — спросил он с интересом.

Куизль склонился над ней и прижался ухом к груди. Затем покачал головой.

— Сердце пока бьется.

— Тогда растолкай ее, чтобы мы могли продолжить, — сказал Лехнер.

Шреефогль едва сдерживался, чтобы не ударить его.

— Да как вы можете? — вскричал он. — Эта женщина больна, разве не видно? Ей нужна помощь!

— И вовсе нет! Дьявол покинул ее, вот что! — сказал Бертхольд и упал на колени. — Он, верно, до сих пор где-то среди нас. Благодатная Марие, Господь с тобою…

— Палач! Сейчас же буди женщину! Понятно? — Голос секретаря стал каким-то пронзительным. — А вы… — он повернулся к напуганным стражникам позади себя. — Приведите лекаря, и живее!

Стражники взбежали вверх по лестнице, обрадованные, что удалось улизнуть из этого адского места.

Куизль взял ведро воды, стоявшее в углу, и вылил Марте на лицо. Она не шелохнулась. Тогда он принялся растирать ей грудь и хлопать по щекам. Ничего не помогало. Он выхватил из сундука бутылочку крепкой настойки и влил в рот знахарке, а остаток разлил по ее груди и снова принялся растирать.

Всего несколько минут спустя на лестнице послышались шаги. Вернулись стражники, а следом за ними шел Симон Фронвизер, которого они перехватили на улице. Он склонился рядом с палачом над знахаркой и сжал ей плечо. Потом достал иголку и воткнул глубоко в плоть. Марта так и не шевельнулась, и Симон поднес к ее носу зеркальце. Оно запотело.

— Она жива, — сказал он Лехнеру. — Но в глубоком обмороке, и бог знает, когда очнется.

Судебный секретарь опустился на стул и потер тронутые сединой виски. Затем пожал плечами.

— Значит, мы не сможем продолжать допрос. Придется подождать.

Георг Августин изумленно на него уставился.

— Но ведь управляющий… он появится здесь через несколько дней, и нужно будет представить ему виновную!

Михаэль Бертхольд тоже попытался уговорить секретаря:

— Вы знаете, что происходит на улицах? Там разгуливает дьявол, мы сами только сейчас убедились в этом. Люди хотят, чтобы с этим…

— Проклятье! — Лехнер ударил ладонью по столу. — Я и без вас знаю! Но сейчас допрос продолжать невозможно. Из нее и сам сатана слова не вытянет! Хотите, чтобы она призналась, не приходя в сознание? Придется подождать… А теперь все наверх, все!

Симон и Якоб отнесли лишенную чувств знахарку в камеру и укрыли. Лицо ее из синего стало просто бледным, веки дрожали, но дышала она спокойно. Лекарь покосился на палача.

— Для вас это не стало неожиданностью, так? — спросил он. — Вы что-то ей дали, чтобы пытка прервалась и мы выиграли время. А потом передали мне через жену, чтобы с полудня я ждал поблизости. Чтобы стражники нашли меня, а не отца, который, возможно, что-нибудь заподозрил бы…

Палач улыбнулся.

— Несколько цветков, несколько ягод… Она все их знала и понимала, на что обрекает себя. Могло бы и не получиться.

Симон взглянул на бледное лицо знахарки.

— Вы думаете…

Куизль кивнул:

— Корни мандрагоры, лучшего средства не бывает. К счастью, я… мы нашли несколько. Они очень редки. Ты не чувствуешь боли, тело засыпает, и страдания земного мира становятся лишь отголосками с далекого берега. Еще мой отец частенько поил таким отваром приговоренных. Правда… — Он задумчиво поскреб темную бороду. — Аконита я в этот раз не пожалел. Хотел, чтобы все выглядело правдиво и закончилось как надо. Немного больше — и Марта уже предстала бы перед Творцом. Ну, хорошо, теперь у нас хотя бы есть немного времени.

— Сколько?

Палач пожал плечами.

— День-два, потом паралич начнет спадать и она снова сможет открыть глаза. И тогда… — Он еще раз погладил Марту по лицу и вышел из камеры, его спина целиком загородила дверной проем. — Тогда, думаю, ей придется очень несладко.

9

Суббота, 28 апреля 1659 года от Рождества Христова, 9 утра

На следующее утро лекарь и палач сидели в доме Куизля, пили пиво и обдумывали вчерашний день. Всю ночь Симону не давали покоя мысли о бедной знахарке и о том, как у них мало времени. Сейчас он молча потягивал пиво, а палач рядом с ним курил трубку. Думалось ему тем более тяжело, что в комнату то и дело заходила Магдалена, чтобы принести воду или накормить кур под лавкой. При этом один раз она, склонившись прямо возле него, словно бы невзначай она провела рукой по его бедру, и по телу Симона пробежала легкая дрожь.

Куизль рассказал ему, что альраун в лесу нашла его дочь, и симпатия Симона к ней лишь возросла. Девушка эта была не только удивительно красива, но и ума ей не занимать. Жаль, что женщинам закрыт доступ в университет. Симон не сомневался, что Магдалена смогла бы заткнуть за пояс всех этих ученых шарлатанов.

— Еще пива? — спросила девушка, подмигнув, и налила ему, не дожидаясь ответа.

Ее улыбка напомнила Симону, что мир не заканчивался на пропавших детях и самозваных инквизиторах. Он улыбнулся в ответ. Но затем снова погрузился в мрачные мысли.

Вчера вечером ему еще пришлось помогать отцу в осмотре больного. Слугу крестьянина Хальтенбергера свалила ужасная лихорадка. Они наложили ему холодные компрессы, и отец сделал кровопускание. Симону хотя бы удалось уговорить отца дать больному немного сомнительного, по словам старика, чайного порошка, который получали из древесины редкого дерева и который он уже несколько раз использовал при лихорадке. Симптомы болезни напомнили Симону о другом случае, когда у них городе венецианский кучер свалился на мостовую. У мужчины изо рта шел гнилостный запах и все тело покрывали гнойники. Люди стали говорить о французской болезни, и что дьявол наказывал ею тех, кто вел распутный образ жизни.

Вчера Симон тоже охотно предался бы распутной любви. Но во время позднего свидания с Магдаленой в укромном уголке городской стены они только и говорили, что о Марте Штехлин. Девушка тоже не сомневалась, что знахарка невиновна. Он попытался прикоснуться к ее лифу, однако она отстранилась. Когда юноша попытался еще раз, их застукал ночной сторож и отправил домой. Давно уже перевалило за восемь, и молодым девушкам запрещалось показываться на улице. У Симона возникло чувство, что он упустил свою возможность, и не был уверен, что судьба уготовит ему еще одну. Быть может, отец все же прав и ему следует забыть о дочери палача? Симон не знал, было ли у Магдалены к нему какое-нибудь чувство, или же она просто играла с ним.

Куизль этим утром тоже не мог сосредоточиться на работе. Пока Симон пил разбавленное пиво и смотрел в окно, палач смешивал в кашицу сухие травы с гусиным жиром. Время от времени он откладывал все в сторону и принимался заново набивать трубку. Жена Анна Мария копалась на грядках, близнецы шныряли под столом, и при этом несколько раз чуть не опрокинули ступку. Якоб с руганью и проклятиями отправил их в сад. Георг и Барбара вышли, улыбаясь. Они хорошо знали, что отец не мог долго на них сердиться.

От скуки Симон листал потрепанный фолиант, который палач раскрыл на столе. Лекарь вернул ему две книги, и теперь жаждал новых знаний. Лежавший перед ним пухлый том не мог дать таковых. «Materia medica» Диаскорида до сих пор считалась основной для медицинской науки, хотя ее автор, греческий врач, жил еще до пришествия Христа. По ней учили и в университете в Ингольштадте. Симон вздохнул. У него было чувство, что люди топчутся на месте и ничему не научились за столько веков.

И все же его удивляло, что у палача имелась подобная книга. В сундуке и шкафу у Куизля хранилось с дюжину фолиантов и бесчисленное множество пергаментов, среди которых имелись как записи бенедиктинской монахини Хильдегард из Бингена, так и новые работы о движении крови или расположении органов в теле. Среди них был даже новый экземпляр «Заметок по анатомии и хирургии» Амброзия Парэ в немецком переводе. Симону с трудом верилось, чтобы у кого-нибудь в Шонгау имелось больше книг, чем у палача. Даже у судебного секретаря, которого считали самым просвещенным в городе.

Пока Симон листал работу греческого автора, он все раздумывал, почему они с палачом не могли просто взять и пустить дело знахарки на самотек. Быть может, именно нежелание принимать все как данность, эта жажда докопаться до истины и связывала их. И известная доля упрямства, подумал Симон, усмехнувшись.

Внезапно палец его замер над страницей. Рядом с рисунком человеческого тела стояло несколько алхимических символов. Один из них изображал треугольник с завитком снизу.

В книге говорилось, что это знак серы.

Симон знал его еще со студенческой скамьи, но только сейчас вспомнил, где видел его в последний раз. Это был символ, который ему показал Андреас Данглер, тот самый, который его приемная дочь София рисовала в грязи на заднем дворе.

Симон пододвинул книгу Куизлю, который все еще размельчал травы.

— Вот знак, про который я вам говорил! Который рисовала София, теперь я вспомнил его! — воскликнул он.

Палач покосился на рисунок и кивнул:

— Сера… ею воняет дьявол и его подруги.

— И что, если она в самом деле?.. — спросил Симон.

Куизль пожевал трубку.

— Сначала символ Венеры, теперь знак серы… Странно все это.

— Откуда этот знак известен Софии? — не унимался Симон. — Только от знахарки. Должно быть, она рассказывала о нем ей и остальным детям. Может, она и в самом деле обучала их колдовству… — Он вздохнул. — Жаль, нельзя ее расспросить об этом, по крайней мере, не сейчас.

— Вздор, — проворчал палач. — Из Штехлин ведьма, как из меня колдун. Дети могли увидеть знак у нее дома, в книге, на горшочке, на флаконе… где там еще, я не знаю.

Симон покачал головой.

— Сера еще может быть, — сказал он. — Но вот знак Венеры, символ ведьм? Вы сами говорили, что не видели у нее таких знаков. А если бы увидели, сочли бы ее ведьмой, или как?

Палач продолжал месить травы в ступке, хотя они давно уже превратились в зеленую кашу.

— Штехлин не ведьма, и все на этом, — прорычал он. — Лучше подумать, как найти дьявола, который разгуливает по городу и похищает детей. София, Клара, Йоханнес — все пропали. Где вот их искать? Я уверен, если мы отыщем их, то найдем и ключ ко всей этой загадке.

— Если они еще живы, — пробормотал Симон.

Потом юноша опять задумался.

— София видела дьявола у реки, когда он расспрашивал про маленького Кратца, — сказал он наконец. — Потом мальчика нашли мертвым. Человек был высок, в плаще и шляпе с пером, а поперек лица шрам. Кроме того, у него, судя по всему, была костяная рука — и это тоже видела девочка…

Куизль перебил его:

— Служанка в трактире Земера тоже видела в зале человека с костяной рукой.

— Верно, — сказал Симон. — Несколько дней назад, с ним было еще несколько человек. Служанка говорит, что они выглядели как солдаты. Потом они поднялись наверх и с кем-то встретились. С кем?

Палач выскреб из ступки пасту и наложил ее в горшочек, который завязал куском кожи.

— Терпеть не могу, когда в городе солдаты, — проворчал он. — От них одни неприятности. Пьют, грабят, разрушают…

— Кстати, о разрушениях, — вспомнил Симон. — Шреефогль рассказал мне позапрошлой ночью, что разрушен не только склад. Кто-то побывал и на стройке приюта в тот же вечер, там камня на камне не осталось. Это что, тоже аугсбургцы?

Куизль небрежно махнул рукой:

— Едва ли. Им этот приют только на руку. Они все-таки надеются, что к нам тогда никто и заезжать не станет.

— Ну, тогда, может, это несколько извозчиков, которые боятся подхватить заразу, когда будут проезжать мимо, — возразил Симон. — Торговый маршрут все-таки недалеко от дороги на Хоэнфурх проходит.

Якоб сплюнул:

— Я и в Шонгау знаю достаточно народу, кто по тому же поводу в штаны кладет. Приют хочет церковь, а патриции против, и именно из-за страха, что торговцы будут объезжать наш городок стороной.

Симон покачал головой:

— Но ведь такие приюты есть и во многих больших городах. Даже в Регенсбурге и Аугсбурге…

Палач пошел в комнатку, чтобы поставить горшочек в шкаф.

— Наши торгаши, — закричал он оттуда, — это шавки трусливые! Некоторые из них приходят ко мне с завидным постоянством. Чума разразится в Венеции, а они уже трепещут!

Вернулся он, неся на плече дубинку из лиственницы и ухмыляясь.

— В любом случае, надо бы посмотреть на этот приют поближе. У меня такое чувство, что столько событий за столь короткое время просто не могут быть совпадением.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — сказал Куизль и потряс дубинкой. — Может, там и тот дьявол поблизости шатается… Давно хотел этому сатане башку проломить.

Он протиснул свое могучее тело в дверь и вышел под апрельское солнце. Симон поежился. Наверное, хорошо, если палача Шогнау боится сам сатана.

Строительная площадка находилась возле дороги на Хоэнфурх, на расчищенном участке леса, не более чем в получасе ходьбы от города. Симон часто видел здесь рабочих, когда проходил рядом. Они успели уже заложить фундамент и возвести кирпичные стены. Лекарь припомнил, что в прошлый раз видел, как поставили деревянные леса и стропила на крышу. Тогда же почти достроили несущие стены небольшой часовенки поблизости.

Симон подумал о богослужениях последних месяцев, на которых священник во время проповеди с гордостью сообщал о продвигающемся строительстве. Церковь давно уже лелеяла мечту построить приют для больных. Ведь забота о бедных и убогих — ее исконное призвание. Кроме того, крайне заразные больные были опасны для всего города. До сих пор их отправляли в Аугсбург, в тамошнюю больницу. Но аугсбургцам хватало и своих прокаженных, потому в последнее время они с большой неохотой принимали чужаков. Впредь священники Шонгау не желали идти ни к кому на поклон. Новая больница должна была стать символом независимости города, хоть в совете строительство мало кто поддерживал.

Теперь на некогда взлелеянной площадке мало что уцелело. Большинство стен рухнули, словно что-то в них врезалось со всего разгона. Стропила смотрели в небо обгорелым остовом, подмостки раскурочены либо сожжены. В воздухе стоял запах сырого пепла. В придорожной канаве застряла одинокая телега, груженная досками и бочками.

В углу расчищенной площадки находился колодец, сложенный из камня. На краю его сидела группа рабочих, которые растерянно смотрели на груду развалин. Работа целых недель, если не месяцев, псу под хвост. Строительство кормило этих людей каждый день, и теперь их будущее стояло под вопросом. Церковь пока еще не сообщала, что будет делать дальше.

Симон поприветствовал строителей коротким кивком и прошел в их сторону несколько шагов. Те с подозрением разглядывали его и продолжали жевать хлеб. Вероятно, лекарь потревожил их за едой, и они не желали тратить и без того короткий отдых на болтовню.

— Скверно выглядит, — воскликнул Симон, пока подходил. Палач следовал за ним, чуть отставая. — Уже знаете, кто это сделал?

— Тебе-то что? — один из рабочих сплюнул перед ним. Симон узнал в нем одного из тех, что двумя днями ранее пытались ворваться к знахарке в тюрьму. Мужчина смотрел поверх его плеча на Куизля. Палач улыбался и покачивал дубинкой из стороны в сторону.

— Привет, Йозеф, — сказал он. — Как жена? Уже лучше? Помогло мое средство?

Остальные работники с удивлением повернулись к плотнику, которого в городе назначили прорабом.

— У тебя жена заболела? — спросил один из них. — Ты нам ничего про это не говорил.

— Это… ничего страшного, — проворчал Йозеф и в поисках помощи воззрился на палача. — Просто легкий кашель. Так ведь, господин Куизль?

— Верно, так. Будешь столь любезен, Йозеф, покажешь нам, что тут и как?

Йозеф Бихлер пожал плечами и двинулся в сторону порушенных стен.

— И показывать-то особо нечего. Идемте.

Палач с лекарем пошли за ним, а остальные вернулись, перешептываясь, к колодцу.

— А что с его женой? — спросил Симон.

— Она не хотела больше с ним спать, — ответил Куизль и стал осматриваться вокруг. — Он попросил знахарку приготовить ему любовный напиток, но та отказала ему. Считает, что это колдовство. Тогда он обратился ко мне.

— И вы ему?..

— Иногда вера лучше любого напитка. Вера и немного разведенной в воде глины. С тех пор он пока не жаловался.

Симон ухмыльнулся, но потом покачал головой. Человек хотел увидеть, как знахарку обвинят в колдовстве и сожгут, но при этом выпрашивал у нее колдовские зелья.

Тем временем они добрались до фундамента больницы. Стены, некогда высотой в человеческий рост, местами были разрушены до основания, повсюду на земле лежали камни. Сложенные доски разбросали, а затем подожгли. В некоторых местах еще поднимался дым.

Йозеф Бихлер, взглянув на разрушения, перекрестился.

— Это все дьявол, не иначе, — прошептал он. — Тот самый, что детишек погубил. Кто другой мог так стены разгромить?

— Дьявол или несколько сильных мужчин с бревном, — сказал Куизль. — Вон с тем, например. — Он указал на толстый ствол березы с обрубленными сучьями, который лежал недалеко от северной стены. От леса к площадке, и от нее к стенам тянулся след. Палач кивнул. — Они использовали его вместо тарана.

Они шагнули через остатки стен внутрь постройки. Основание подвала во многих местах было разломано, словно кто-то похозяйничал здесь с киркой. Каменные плиты сдвинули в сторону, повсюду лежали осколки кирпичей и комья глины. По углам подвала землю вырыли по колено в глубину, так что в случае чего стены могли просто провалиться. Выглядело все даже хуже, чем после нашествия шведов.

— Кто мог сотворить такое? — прошептал Симон. — Это даже не саботаж, это какая-то слепая ярость разрушения.

— Странно, — сказал Куизль, пожевывая погасшую трубку. — Собственно, чтобы саботировать строительство, достаточно поломать стены снаружи. А здесь…

Плотник тревожно взглянул на него.

— Говорю же, это дьявол… — прошипел он. — Только у дьявола хватит силы на такое. Он и часовню рядом смял кулаком так, будто та из пергамента.

Симон поежился. Близился полдень, солнце разогрелось, но туман разогнать не могло — он все еще вился густыми клубами над просекой. Всего в нескольких метрах от стройки начинался лес, но видны были лишь силуэты деревьев.

Куизль тем временем снова вышел наружу через арку ворот и начал что-то выискивать перед восточной стеной. Наконец он остановился и закричал:

— Здесь! Отчетливые следы. Их было четверо или пятеро.

Внезапно он наклонился и что-то поднял с земли. Это оказался черный кожаный мешочек, не больше детского кулачка. Палач развязал его, заглянул внутрь, а затем и понюхал. По губам пробежала улыбка.

— Отличный табак, — сказал он Симону и плотнику, которые подошли поближе, затем растер бурые волокна в крошки и еще раз потянул носом. — Но не здешний. Слишком хорош. Что-то похожее я как-то встречал в Магдебурге. Они, должно быть, за него торговцев, как свиней, резали.

— Вы были в Магдебурге? — тихо спросил Симон. — Вы никогда об этом не рассказывали.

Быстрым движением палач сунул мешочек в карман плаща и, оставив без внимания вопрос Симона, двинулся в сторону часовни. Здесь их также ждала картина разрушения. То, что когда-то называлось стенами, теперь превратилось в разрозненные кучи камней. Якоб забрался на одну из них и осмотрелся вокруг, не прекращая думать о найденном мешочке.

— Здесь такой табак никто не курит! — крикнул он своим спутникам.

— Откуда вам знать? — резко спросил его плотник. — Это проклятая трава всегда воняет одинаково.

Куизль оторвался от своих размышлений и сурово глянул на Йозефа. Стоя на груде камней, окруженный туманом, он напоминал Симону великана из легенды. Палач указал на плотника пальцем.

— Это ты воняешь, — воскликнул он. — Твои зубы и пасть. А эта… как ты говоришь, трава, вот она пахнет! Она оживляет сознание и пробуждает тебя от грез! Аромат ее заполняет весь мир и возносит тебя к небесам, позволь тебе сказать! Для холопов, таких как ты, табак все равно слишком хорош. Его привозят из Нового Света и делают не для таких, болванов.

Прежде чем плотник успел что-нибудь ответить, вмешался Симон и указал на кучу бурой влажной земли прямо возле часовни.

— Смотрите, здесь тоже следы! — крикнул он.

Действительно, на земле там и тут отпечатались чьи-то подошвы. Бросив последний яростный взгляд на Йозефа, Якоб спустился и принялся изучать отпечатки.

— Следы сапог, — сказал он наконец. — Солдатских сапог, это уж точно. Таких я повидал достаточно… — Тут он громко присвистнул. — А вот это интересно… — и показал на хороший отпечаток, немного стертый со стороны пятки. — Этот человек хромает. Чуть подволакивает ногу и не может наступать твердо.

— Дьявол тоже косолапый! — прошипел Йозеф.

— Не выдумывай, — проворчал Куизль. — След косолапого даже ты узнал бы. Нет, он хромал. Возможно, его ранили на войне, и пуля застряла в ноге. Ее потом вытащили, а вот нога так и осталась онемелой.

Симон кивнул. В бытность свою сыном полевого хирурга он успел насмотреться на подобные операции. Отец ковырялся в ранах длинными тонкими щипцами до тех пор, пока не вытаскивал свинцовую пулю. Потом раны часто начинали гноиться или наступала гангрена, и солдаты умирали. Иногда все складывалось благополучно, и человек возвращался в строй — только лишь затем, чтобы в следующий раз лежать перед ними с простреленным животом.

Палач указал на кучу мокрой глины.

— Для чего она здесь? — спросил он.

— Мы ей обмазываем стены и пол, — ответил плотник. — Глину взяли из ямы у кирпичной мастерской за Кожевенной улицей.

— Этот участок принадлежит церкви, так? — спросил в свою очередь Симон.

Йозеф кивнул.

— Старый Шреефогль, этот чудак, завещал его церкви, в прошлом году, прямо перед смертью. И сынок его теперь оказался в глупом положении.

Симон вспомнил позавчерашний разговор с Якобом Шреефоглем. Тот рассказывал лекарю все в точности так же. Бихлер ухмыльнулся и что-то выковырял из зубов.

— Недурно он насолил Шреефоглю-младшему, — сказал он.

— Откуда тебе это известно? — спросил Симон.

— Я работал раньше на старика, на гончарной фабрике. Они там чуть ли не в волосы друг другу вцепились. Затем старик заявил, что отдаст эту землю церкви, чтобы здесь построили больницу, и что на небе это ему зачтется. А потом послал сына к черту.

— И что же сын?

— Ругался на чем свет стоит, тем более что хотел здесь еще один цех поставить. А теперь все церкви досталось.

Симон хотел еще что-то спросить, но его заставил обернуться жуткий треск. Это был палач. Он перескочил груду досок и теперь мчался по дороге к окраине леса. Там Симон разглядел еще одного, практически невидимого в тумане, человека. Тот, сгорбившись, убегал между деревьями в сторону берега.

Симон оставил растерянного плотника и бросился поперек площадки. Так он надеялся перерезать путь беглецу. Их разделяли считанные метры, когда они достигли леса. Справа до него донесся треск веток. Симона догонял палач, пыхтя и размахивая дубинкой.

— Беги за ним, а я обойду справа, чтобы не улизнул по полям, — прохрипел он. — А ближе к высокому обрыву мы его нагоним.

Вокруг замелькали толстые еловые стволы. Убегающего Симон уже не видел, но пока еще слышал. Впереди то и дело ломались ветки, топот шагов по усыпанной иглами земле быстро удалялся. Время от времени лекарю казалось, что он видит между деревьев неясный силуэт. Мужчина, или кто там был впереди, бежал сгорбившись и как-то… странно. Симон чувствовал, как дышать становилось все тяжелее, во рту появился металлический привкус. Он уже давно не бегал так долго и быстро — насколько ему припоминалось, с детства. Симон привык сидеть в комнате, читать книги и попивать кофе, а бегу никакого внимания не уделял. Не считая нескольких случаев, когда приходилось удирать от разгневанных папаш миленьких горожанок. Но и с тех пор прошло немало времени.

У человека впереди было преимущество против Симона, и хруст ветвей становился все тише. Справа до него неожиданно донесся треск. Это, должно быть, Куизль, словно вепрь, перескакивал через поваленные деревья.

Несколькими мгновениями позже Симон достиг дна долины. Перед ним круто вверх поднимался откос, а где-то за ним начинался берег реки. Вместо елей здесь росли низкие кустарники с переплетающимися ветвями, которые едва давали пройти. Симон попытался перескочить через них, но тут же отскочил с руганью. Не заметив, схватился за куст ежевики, и в ладонь впились мелкие шипы. Он прислушался, но слышал теперь только хруст веток позади, а потом увидел, как приближается палач. Куизль перескочил гнилое бревно, наконец остановился возле лекаря и спросил:

— Ну и?..

Он тоже задыхался после преследования, хотя и не так сильно, как лекарь. Симон покачал головой и согнулся пополам, в боку нещадно кололо.

— Думаю, мы его упустили, — прохрипел он.

— Проклятье, — выругался Куизль. — Я уверен, это один из тех, что разгромили стройку.

— Зачем же он тогда вернулся? — спросил Симон, до сих пор не отдышавшись.

Якоб пожал плечами.

— Может, хотел проверить, прекратилась ли стройка. Может, еще зачем-то. Может, просто хотел отыскать свой хороший табак… — Он ударил дубинкой по кривой ели. — В любом случае, он, должно быть, чертовски силен, если забрался туда. Не каждый с этим справится.

Лекарь тем временем уселся на поросшее мхом бревно и усердно выдергивал занозы из ладони. Вокруг его головы кружило бесчисленное множество комаров в поисках подходящего места, чтобы насытиться кровью.

— Отсюда вот он и пропал, — сказал он, яростно отмахиваясь от комаров.

Палач кивнул и прошел несколько шагов. Внезапно он остановился и показал на землю. Перед ним лежало выкорчеванное дерево, и земля на том месте, где прежде в нее вгрызались корни, была влажной и глинистой. Прямо посередине глубоко отпечатались подошвы сапог. Левый был менее четким и стертым возле каблука.

— Хромой, — прошептал Куизль. — Это точно один из тех солдат.

— Но зачем им было разрушать больницу? И как это все связано с убитыми детьми? — спросил Симон.

— Скоро мы это выясним, — пробормотал Якоб.

Взгляд его снова обратился к верхнему краю обрыва. На какой-то миг ему привиделась там человеческая фигура, но потом все опять заволокло туманом. Куизль достал из кармана мешочек с табаком и принялся на ходу набивать им трубку.

— У него, по крайней мере, неплохой вкус, у этого дьявола, — сказал он. — В этом его не попрекнешь, собаку эдакую.

Дьявол стоял на краю обрыва и, спрятавшись за буком, смотрел на две маленькие фигурки внизу. Рядом лежал большой валун. Возникла мысль столкнуть его вниз. Камень в падении зацепил бы другие, и лавина из обломков, щебня и ветвей скатилась бы с горы и погребла под собой тех двоих. Бледная костлявая рука потянулась к глыбе, но в этот миг один из преследователей, который покрупнее, неожиданно повернулся в его сторону. Какое-то мгновение дьявол смотрел ему в глаза. Видел ли и палач его самого? Он снова прижался к дереву и отказался от своего намерения. Этот человек был слишком силен и слишком ловок. Он бы услышал лавину и отскочил в сторону. Мелкий врачишка его не заботил. Сопляк, которому он при первой же возможности вспорет глотку в темном переулке. А вот палач…

Не следовало ему возвращаться туда. Не при свете дня. Ведь ясно было, что рано или поздно они решат и строительную площадку проверить. Но он потерял мешочек с табаком, который смог бы дать им зацепку. Кроме того, не давало покоя одно подозрение, поэтому он решил лично убедиться, что все в порядке. Вот только остальным знать об этом не обязательно. Они ждали, что дьявол придет и выдаст им жалованье. Если строители снова возьмутся за работу, они придут и снова все разгромят, таков был уговор. Но дьявол хитер, он сразу подумал, что за всем этим кроется нечто большее. Вот и вернулся. И очень злило, что в то же самое время явился это мелкий шпик с палачом. Но они его не догнали. Он просто попытается еще раз, но уже ночью.

Остальным он велел разыскивать девочку, но те повиновались крайне неохотно. Они пока еще слушались его, потому что боялись и привыкли к его командованию. Но возражали все чаще. Они не понимали, насколько важно было устранить детей. Расправились в самом начале с мальчишкой — и решили, будто остальные так сразу и наложат в штаны. Они не понимали, что дело следовало довести до конца. Под угрозой оказался весь договор, и на кону стояли их деньги! Эти грязные никчемные жабята думают, что им удалось от него сбежать. Шайка сорванцов, шумливых поросят, которым непременно нужно перерезать глотки, чтобы умолкли эти звуки в голове.

Пронзительный звон колоколов, плач женщин, высокий душераздирающий рев младенцев…

Глаза снова застил туман, и пришлось крепко ухватиться за ствол дерева, чтобы не скатиться по склону. Он прикусил губу, пока не почувствовал на языке кровь — только тогда разум прояснился. Первым долгом нужно устранить девчонку, потом сопляка, потом палача. С палачом будет труднее всего, это достойный противник. И затем он снова спустится к строительной площадке, убедится, что все в порядке. Он был уверен, что торгаш от него что-то скрывал. Но никто не может обмануть дьявола. А если кто-то попытается — дьявол умоется его кровью!

Он вдыхал запах земли и нежных цветов. Все хорошо. С улыбкой на губах он пошел вдоль края холма и вскоре скрылся в лесу.

Когда Симон и Якоб Куизль вернулись в Шонгау, все вокруг уже обсуждали появление таинственного человека. Йозеф Бихлер и другие рабочие побежали прямиком на рыночную площадь и каждому рассказывали о пришествии дьявола. Все переговаривались и шушукались по ларькам вокруг амбара, ремесленники из мастерских у площади побросали работу и собрались на площади. Над городом нависло напряжение. Симон чувствовал, что еще немного, и терпение горожан лопнет. Неосторожное слово, резкий окрик — и народ прорвется в тюрьму и собственноручно сожжет Штехлин.

Под подозрительные взгляды торговок и ремесленников лекарь с палачом прошли в городскую церковь, самый большой в городе дом Божий. Внутри на них повеяло холодом. Симон оглядел высокие колонны, поднял взгляд к не пропускающим свет окнам и на ветхий хоровой балкон. В темных боковых нефах горело несколько одиноких свечей, их пламя бросало мерцающий свет на пожелтевшие фрески.

Лучшие свои времена видел не только Шонгау, но и церковь Вознесения Девы Марии. Немало прихожан полагало, что если не транжирить деньги на богадельню, а отремонтировать церковь, пользы это принесло бы несравнимо больше. Особенно ветхой выглядела колокольня. В ближайших трактирах горожане в самых мрачных красках обрисовывали, что произойдет, если башня эта рухнет во время мессы.

Сейчас, в субботу и ближе к полудню, на скамейках молились лишь несколько пожилых женщин. Время от времени одна из них вставала и направлялась в исповедальню справа и через некоторое время выходила, бормоча и перебирая четки худыми пальцами. Куизль сел на самую дальнюю скамью и сталь рассматривать старух. Когда те его увидели, они принялись молиться еще исступленнее и, проходя мимо него, жались к стене главного нефа.

Палачу в церкви были не рады. Сидел он неизменно в заднем левом ряду, и причастие получал всегда последним. Тем не менее, Якоб и сегодня не сдержался и наградил женщин особенно дружелюбной ухмылкой. А они только крестились и как можно скорее покидали церковь.

Симон дождался, пока последняя из них освободила исповедальню, и сам вошел внутрь. Сквозь узкое зарешеченное деревянными рейками окошко до него донесся мягкий голос городского священника Конрада Вебера:

— Да помилует тебя всемогущий Бог, и, простив грехи твои, приведет тебя…

— Святой отец, — прошептал Симон, — я пришел не исповедоваться, а только узнать кое-что.

Латинские речи умолкли.

— Кто ты? — спросил священник.

— Я Симон Фронвизер, сын лекаря.

— Я редко вижу тебя на исповеди, хотя до меня и доходят слухи, что у тебя есть немало причин поступать иначе.

— Ну, я… я исправлюсь, святой отец. Я прямо сейчас и исповедуюсь. Но сначала мне нужно узнать кое-что о больнице. Правда, что Шреефогль-старший уступил вам участок земли у дороги на Хоэнфурх, хотя уже и пообещал его сыну?

— А почему ты спрашиваешь?

— Погром у приюта. Я хочу разузнать, кто за этим стоит.

Священник надолго замолчал. Потом, наконец, прокашлялся.

— Люди говорят, это был дьявол, — прошептал он.

— А вы, вы сами верите в это?

— Ну, дьявол может являться во множестве обличий, в том числе и человеческом. Через несколько дней Вальпургиева ночь, и нечистый совокупится с несколькими безбожницами. Говорят, прежде ведьмы устраивали на этом участке шабаши…

— Кто говорит?

Конрад Вебер подумал, прежде чем заговорить дальше.

— Люди так рассказывают. Там, где сейчас строят церквушку, в прежние времена колдуны и ведьмы творили свои непотребства. Давным-давно там уже стояла часовня, но она разрушилась и пришла в упадок, как и предыдущий приют. Над этим местом, судя по всему, висит злое заклятие… — Голос священника перешел в шепот. — Там нашли древний языческий алтарь. Нам, к счастью, удалось его разрушить. У церкви тем более были основания построить в том месте новую больницу и часовню. Зло должно отступить, когда на него изливается свет божий. Мы там всю землю окропили святой водой.

— Видимо, без толку, — пробормотал Симон.

Потом стал расспрашивать дальше:

— Шреефогль-старший успел уже завещать этот участок сыну? Его включили в наследство?

Священник прокашлялся.

— Ты еще помнишь старого Шреефогля? Этого… чего уж таить, упрямого старика. Он пришел однажды в мой дом, вне себя от бешенства, и сказал, что сын его ничего не смыслит в делах и что он немедленно хочет передать церкви земельный участок у дороги. Мы исправили его завещание, и Пробст выступил свидетелем.

— И вскоре он умер…

— Да, от лихорадки, я сам соборовал его. Еще на смертном одре он говорил о том участке, что он доставит нам еще много радости, и мы сможем извлечь из него немало пользы. Сына своего он так и не простил. Последним, кого он захотел увидеть, стал не Якоб Шреефогль, а Маттиас Августин. Оба дружили еще с тех пор, как начали заседать в совете и знали друг друга с детства.

— И даже на смертном одре он не изменил своего решения?

Лицо священника уже вплотную приблизилось к деревянной решетке.

— Что мне оставалось делать? — спросил он. — Отговорить старика? Я был так рад, что мы получили наконец участок земли и не заплатили при этом ни гроша. И место как будто создано для больницы. Достаточно далеко от города, и при этом близко к дороге…

— Кто, по-вашему, мог разгромить стройку?

Священник снова замолчал. Симон уже решил, что тот ничего больше не скажет, но он снова услышал голос. Хоть и очень тихий:

— Если погромы не прекратятся, я не смогу больше отстаивать перед советом свое решение о постройке. Слишком многие против. Даже Пробст полагает, что мы не можем позволить себе строительство. Нам придется продать участок.

— Кому?

Снова молчание.

— Кому, святой отец?

— Я пока еще никому об этом не сообщал, но все равно могу предположить, что скоро ко мне домой явится Якоб Шреефогль…

Симон встал в тесной исповедальне и собрался выйти:

— Я очень вам благодарен, святой отец.

— Симон?

— Да, святой отец?

— Исповедь.

Симон со вздохом опустился обратно и стал слушать монотонный голос священника.

— Прощение, разрешение и отпущение наших грехов да подаст нам всемогущий и милосердный Господь…

День обещал быть долгим.

Когда Симон покинул наконец исповедальню, Конрад Вебер ненадолго задумался. Казалось, он что-то забыл. Нечто такое, что вертелось на языке и о чем он больше ни в коем случае не желал вспоминать. После коротких раздумий он снова вернулся к своим молитвам. Быть может, как-нибудь еще вспомнится…

Симон со вздохом вышел из темной церкви. Солнце уже поднялось над крышами. Якоб Куизль сидел на скамейке возле кладбища и покуривал трубку. Прикрыв глаза, он наслаждался теплыми весенними лучами и превосходным табаком, который нашел на стройке. С тех пор как он покинул прохладу церкви, прошло уже немало времени. Заслышав шаги Симона, палач открыл глаза.

— Ну что?

Симон сел рядом с ним на скамейку.

— Полагаю, у нас есть зацепка, — сказал он и поведал ему о разговоре со священником.

Палач задумчиво пожевал трубку.

— Эти байки о ведьмах и колдунах отметаем сразу. А вот над тем, что старик Шреефогль практически лишил сына наследства, стоит и поразмыслить. Ты, значит, думаешь, что Шреефогль-младший саботирует стройку, чтобы вернуть назад свою землю?

Симон кивнул.

— Не исключено. Он все-таки хотел построить там второй цех, он сам рассказывал мне. И, кроме того, он тщеславен.

Внезапно его осенило.

— Служанка в трактире Земера, Резль, рассказывала про солдат, которые с кем-то встречались в комнате, — воскликнул он. — Она говорила, что один из них хромал. Это, видимо, тот самый дьявол, которого мы видели сегодня. Может, это Якоб Шреефогль встречался с дьяволом и солдатами на втором этаже в трактире?

— И как это все вяжется с пожаром на складе, отметинами и мертвыми детьми? — спросил Куизль и снова затянулся.

— Может, и никак. Может, склад и дети, действительно, на совести аугсбургцев. А Шреефогль просто воспользовался суматохой, чтобы незаметно разгромить стройку.

— Когда дочь его похищена? — Палач покачал головой и встал. — Бред это все! Слишком много совпадений за один раз, так я думаю. Все это как-то связано: пожар, дети, знаки, разрушенная больница. Просто мы пока не знаем, как…

Симон потер виски. От ладана и латинских речей священника начала болеть голова.

— Не знаю, что и придумать, — сказал он. — И времени не остается. Сколько Штехлин еще пробудет без сознания?

Палач взглянул на колокольню. Солнце замерло прямо над ее крышей.

— В лучшем случае два дня. А там скоро и граф Зандицелль приедет, управляющий. Если мы к этому времени не найдем виновного, то с этим делом затягивать не станут, и тогда знахарке несдобровать. Они хотят как можно скорее избавиться от графа и его свиты, им не нужны расходы.

Симон поднялся со скамейки.

— Я тогда пойду к Якобу Шреефоглю, — сказал он. — Это единственная наша зацепка. Я уверен, что не все так просто с этим участком.

— Давай, — пробурчал Куизль. — А я пока еще немножко покурю этот дьявольский табачок. Это лучшее, что может помочь мне поразмыслить.

Палач снова закрыл глаза и стал наслаждаться ароматом Нового Света.

Судебный секретарь Иоганн Лехнер шел из своего кабинета к городскому амбару. Он вышел на площадь и досадливо поморщился. Всюду шептались женщины и ворчали ремесленники. Когда он приблизился, они начали подталкивать друг друга и пихать локтями.

— Возвращайтесь к работе! — закричал он. — Все в порядке, и скоро все встанет на свои места. А теперь продолжайте работать, люди! Иначе я вынужден буду кого-нибудь арестовать!

Ремесленники разошлись по своим мастерским, торговки продолжили перекладывать товары. Лехнер, однако, знал, что они снова примутся болтать, стоит ему только отвернуться. Он решил отправить на площадь несколько стражников, чтобы не допустить волнений. Самое время было поставить точку в этой ужасной истории. И именно сейчас эта проклятая знахарка не могла говорить! Советники не давали ему покоя и желали видеть результаты. Что ж, быть может, кое-какие из них он им скоро предоставит. У него на руках имелся еще один козырь.

Секретарь взбежал по лестнице на второй этаж амбара, где находилась комнатка с зарешеченной дверью. В ней запирали видных горожан, которых не решались сажать в башню или тюремную камеру. Перед дверью караулил стражник. Лехнер кивнул ему, затем открыл тяжелый замок и отодвинул засов.

Внутри за маленьким столом томился без дела аугсбургский бригадир Мартин Хойбер и смотрел через маленькое окошко на площадь. Услышав, как вошел секретарь, он повернулся к нему и ухмыльнулся.

— О, судебный секретарь! Решили, наконец, смилостивиться? Отпустите меня, и больше мы об этом происшествии ни словом не обмолвимся.

Он встал и направился к двери, однако Лехнер захлопнул ее на замок.

— Думаю, вышло недоразумение. Мартин Хойбер, тебя подозревают в том, что ты со своими людьми поджег склад.

У Хойбера побагровело лицо. Он ударил по столу тяжелой ладонью.

— Вы сами знаете, что это неправда!

— Нет смысла отпираться, несколько шонгауских плотогонов видели тебя и твоих людей.

Иоганн Лехнер лгал, не моргнув и глазом. Он напряженно ждал, как отреагирует Мартин.

Тот глубоко вздохнул, потом сел обратно за стол, скрестил руки на могучей груди и замолчал.

Лехнер не унимался:

— А иначе что же вы там забыли вечером? Груз вы доставили еще в полдень. Когда склад загорелся, вы тут же оказались на месте; значит, прямо перед этим вы околачивались где-то поблизости.

Бригадир продолжал молчать. Лехнер вернулся к двери и взялся за ручку.

— Ну ладно. Поглядим, как ты под пытками помолчишь, — сказал он, открывая дверь. — Я сегодня же отправлю тебя в тюрьму, с палачом ты уже познакомился на пристанях… Он с радостью разломает тебе несколько костей.

Лехнер видел по лицу Мартина, что тот напряженно думает. Вот Хойбер прикусил губу — и наконец выпалил:

— Да, это мы были! Но мы не собирались поджигать склад. Там ведь и наши товары были!

Секретарь снова повернулся к столу:

— Ну? И что же вы собирались?

— Шонгауским плотогонам задать трепку, вот что мы собирались! В «Звезде» ваш Йозеф Гриммер одного нашего так отделал, что тот никогда больше работать не сможет. Мы хотели им показать, что впредь у них такой номер уже не пройдет, но Бог свидетель, мы не поджигали склад! Клянусь!

В глазах его читался страх. Лехнера переполняло чувство удовлетворенности. Он хоть и подозревал кое-что, однако даже предположить не мог, что Мартин окажется столь сговорчивым.

— Хойбер, дело твое дрянь, — продолжил он. — Есть что-нибудь, что может тебя оправдать?

Бригадир ненадолго задумался, а потом кивнул.

— А как же, есть кое-что. Когда мы были у пристаней, там мы увидели, как убегали несколько человек, четверо или пятеро. Мы думали, это кто-то из ваших. Потом загорелся склад.

Судебный секретарь сокрушенно покачал головой, словно отец, безмерно разочарованный в сыне:

— И что же ты сразу нам об этом не сказал? Сберег бы себя от массы неудобств.

— Но тогда вы узнали бы, что мы были там с самого начала, — вздохнул Хойбер. — Тем более я и в самом деле до сих пор полагал, что это кто-то из ваших. Они ж и выглядели как стражники!

— Как стражники?

Наглец из Аугсбурга стал словоохотлив:

— Во всяком случае, похожи. Там уже сумерки сгустились, и они далеко были. Я увидел не особо много. Теперь думаю, что это, скорее, были солдаты.

Лехнер посмотрел на него неуверенно.

— Солдаты…

— Да, одежда яркая, высокие сапоги, шляпы… У одного или двоих вроде даже сабли висели. Я… я не совсем уверен.

— Но, Хойбер, надо быть уверенным. — Секретарь снова направился к двери. — Тебе следует вспомнить точно, иначе нам придется помочь. Даю тебе еще одну ночь на раздумья. Завтра я вернусь с пером и пергаментом, и мы все запишем. Если и тогда будут неясности, мы их быстро устраним. Палачу как раз нечем заняться.

С этими словами Лехнер захлопнул за собой дверь и оставил бригадира думать в одиночестве. Он усмехнулся. Увидим, что ему еще вспомнится за эту ночь. Пусть Хойбер и неповинен в поджоге склада, все равно его признание дорогого стоит. Бригадир Фуггеров — зачинщик драки с шонгаускими плотогонами!.. Во время следующих переговоров аугсбургцам придется поубавить свои запросы. Возможно, удастся даже на этом основании повысить плату за хранение товаров из Аугсбурга. Строительство склада все-таки обойдется в приличную сумму. Все шло превосходно. Теперь только нужно, чтобы знахарка призналась, и все встанет на свои места. Врач Фронвизер сказал, что завтра, самое позднее послезавтра она придет в себя.

Нужно лишь потерпеть.

Дом Шреефоглей располагался на Крестьянской улице в районе главных ворот недалеко от замка. Дома здесь принадлежали аристократам. Это были роскошные трехэтажные строения с резными балконами и росписью на фасадах. Пахло заметно лучше, в основном благодаря тому, что зловонные кожевенные мастерские находились далеко у реки. Служанки вытряхивали с балюстрад покрывала, торговцы сгружали кухаркам у дверей приправы, копчености и ощипанных гусей. Симон взялся за медное кольцо и постучал в высокую дверь. Почти сразу послышались шаги. Ему открыла служанка и проводила его в вестибюль. Некоторое время спустя по широкой винтовой лестнице к нему спустился Якоб Шреефогль. С тревогой взглянув на Симона, он спросил:

— Какие-то новости насчет Клары? Жене еще нездоровится, и она в постели. Не хочу ее зря тревожить.

Симон покачал головой.

— Сегодня утром мы ходили к дороге на Хоэнфурх. На строительной площадке камня на камне не осталось.

Шреефогль вздохнул.

— Это я уже знаю. — Он указал Симону на стул в вестибюле, а сам уселся в мягкое кресло, взял пряник из миски и принялся задумчиво жевать. — Кто только сотворил такое? Не сомневаюсь, конечно, в совете были разногласия насчет строительства. Но чтобы из-за этого разрушать всю больницу…

Симон решил говорить с ним прямо.

— Правда, что на том участке вы уже запланировали поставить новую печь, прежде чем ваш отец передал его церкви? — спросил он.

Якоб Шреефогль наморщил лоб и отложил пряник обратно в миску.

— Я ведь уже рассказывал вам. После нашей ссоры отец, не откладывая, исправил завещание, и мне пришлось похоронить все свои планы.

— А потом и отца.

Аристократ поднял брови:

— Вы это к чему, Фронвизер?

— Вы могли бы убедить отца снова изменить завещание, но с его смертью утратили такую возможность. Теперь земля принадлежит церкви. И чтобы получить ее назад, вам придется купить ее.

Шреефогль рассмеялся.

— Я понял, — сказал он. — Вы подозреваете меня в том, что я решил срывать строительство до тех пор, пока церковь сама не сдастся и не вернет мне участок. Однако при этом вы забываете, что в совете я всегда соглашался на строительство там больницы.

— Только не на том участке, который столь много для вас значит, — перебил его Симон.

Тот пожал плечами.

— Я уже веду переговоры насчет покупки нового участка. Вторую печь привезут, просто на другое место. И вырубка у дороги была для меня не настолько важна, чтобы ради нее рисковать честью.

Симон взглянул прямо в глаза Шреефоглю. В них не угадывалось ни тени лжи.

— Кто же, если не вы, мог преследовать личные интересы, разрушая больницу? — спросил он наконец.

Шреефогль улыбнулся.

— Половина совета была против строительства. Хольцхофер, Пюхнер, Августин, и возглавляет всех сам бургомистр Карл Земер… — Затем он резко посерьезнел. — При этом я, разумеется, никого из них заподозрить не посмел бы.

Аристократ встал и принялся ходить из угла в угол.

— Я вас не понимаю, Фронвизер, — сказал он. — Моя Клара исчезла, два ребенка убиты, склад сгорел, а вы расспрашиваете меня о каком-то погроме на стройке! К чему это?

— Сегодня утром мы у больницы видели кое-кого.

— Кого же?

— Дьявола.

Шреефогль закашлялся, а Симон продолжил:

— Во всяком случае, того человека, которого здешние жители называют дьяволом, — сказал он. — Предположительно солдат, хромает. Тот самый, который похитил вашу Клару и который несколько дней назад вместе с другими солдатами объявился в трактире Земера. И который встречался на втором этаже с каким-то важным человеком.

Шреефогль снова сел.

— Откуда вам известно, что он виделся с кем-то в трактире? — спросил он.

— Служанка рассказала, — кратко ответил Симон. — А бургомистр Земер об этом и слушать не пожелал.

Шреефогль кивнул.

— И с чего же вы решили, что человек тот был кем-то важным?

Симон пожал плечами.

— Солдат для чего-нибудь нанимают, такая у них работа. А чтобы оплатить услуги четверых наемников, нужно немало денег. Вопрос только в том, для чего их наняли… — Он наклонился поближе к Шреефоглю и тихо спросил: — Где вы были в прошлую пятницу?

Якоб спокойно выдержал взгляд лекаря.

— Вы заблуждаетесь, если считаете, будто я как-то причастен к этому, — прошипел он. — Они мою дочь похитили, не забывайте.

— Где вы были?

Аристократ откинулся в кресле и, казалось, задумался.

— Я отправлялся в цех, — сказал он наконец. — Там забилась труба, и мы до поздней ночи пытались ее прочистить. Можете, если хотите, спросить рабочих.

— А вечером, когда сгорел склад? Где вы были тогда?

Якоб Шреефогль ударил по столу, так что подскочила миска с пряниками.

— Мне надоел ваш допрос! Моя дочь пропала, вот что волнует меня. До ваших погромов и строек мне дела нет. А теперь убирайтесь из моего дома, сейчас же!

Симон попытался его успокоить:

— Я просто пробую каждую зацепку, какую найду. Я тоже не знаю, как это все связано, но как-то связано. И дьявол этот — ключ ко всему.

В дверь постучали. Так как Шреефогль все равно уже вскочил, он прошел несколько шагов к двери, резко ее распахнул и грубо спросил:

— Что еще?

Перед дверью стоял маленький мальчик лет, наверное, восьми. Симон встречал его. Это был ребенок Гангхофера, пекаря с Куриного переулка. Он боязливо уставился на аристократа.

— Вы советник Якоб Шреефогль? — спросил он робко.

— Да, я. Что ты хотел? Давай живее! — Шреефогль вознамерился уже захлопнуть дверь.

— Отец Клары Шреефогль? — спросил мальчик.

Советник замер.

— Да, — прошептал он.

— Мне велели передать, что с вашей дочерью все хорошо.

Шреефогль нагнулся и притянул к себе мальчика.

— Откуда ты узнал?

— Я… я… мне нельзя говорить. Я обещал!

Якоб схватил малыша за грязный воротник и поднял его прямо перед собой.

— Ты видел ее? Где она? — закричал он ему в лицо.

Мальчик дрыгался и пытался вырваться из рук Шреефогля.

Вмешался Симон. Он достал монетку, высоко подбросил ее и стал крутить в пальцах. Мальчик уставился на нее и стал следить зачарованным взглядом.

— Твое обещание не должно тебя связывать. Ты же не давал христианской клятвы, так ведь? — успокоил его Симон.

Мальчик покачал головой. Шреефогль осторожно отступил в сторону и теперь в ожидании переводил взгляд с одного на другого.

— Итак, — спросил Симон. — Кто тебе сказал, что с Кларой все хорошо?

— Это… это София, — прошептал малец, не упуская монету из вида. — Рыжая девочка. Поймала меня у пристаней и рассказала. И дала мне яблоко, чтобы я все передал.

Симон ободряюще погладил мальчика по голове.

— Ты все правильно сделал. А София не сказала тебе, где Клара сейчас?

Мальчик боязливо покачал головой.

— Это все, что она сказала. Клянусь святой Богородицей!

— А София? Где она сейчас? — спросил, в свою очередь, Шреефогль.

— Она… она сразу убежала. Через мост и в лес. Я глядел ей вслед, но она бросила в меня камнем. Тогда я сразу отправился к вам.

Симон искоса посмотрел на Шреефогля.

— Думаю, он говорит правду.

Якоб кивнул.

Симон собрался было вручить мальчику монетку, но Шреефогль потеснил его, залез в собственный кошелек, достал оттуда блестящий серебреник и протянул малышу.

— Он твой, — сказал он. — Получишь еще столько же, если выяснишь где прячется София или моя Клара. Мы не хотим зла Софии, понимаешь?

Мальчик схватил монету и сжал ее в правом кулачке.

— Дру… другие ребята говорят, что София ведьма и ее скоро сожгут вместе с Штехлин, — пробормотал он.

— Не надо верить всему, что говорят другие дети, — Шреефогль подтолкнул его. — А теперь беги. И не забывай, что это наша тайна, понял?

Мальчишка кивнул. В следующую секунду он уже исчез, сжимая сокровище, за ближайшим углом.

Шреефогль закрыл дверь и взглянул на Симона.

— Она жива, — прошептал он. — Клара жива! Надо сейчас же рассказать жене… Простите меня.

Он спешно стал подниматься по лестнице, но на полпути остановился и снова взглянул на Симона.

— Вы дороги мне, Фронвизер, — сказал он. — Как и прежде. Разыщите дьявола, и я щедро вас отблагодарю. — Он улыбнулся. — При случае можете, если захотите, заглянуть в мою небольшую библиотеку. Полагаю, там найдется несколько книг, которые вас заинтересуют.

И торопливо пошел наверх, в спальню, к жене.

10

Суббота, 28 апреля 1659 года от Рождества Христова, полдень

Симон постоял с полминуты в вестибюле, не в силах ступить и шагу. Мысли вихрями проносились в голове. Наконец он решился и, выбежав из дома, пустился по Крестьянской улице и дальше к рыночной площади. Юноша задел нескольких торговок, едва не опрокинул хлебный ларек и, не обращая внимания на ругань и проклятия, миновал амбар и помчался к Речным воротам. Через несколько минут он уже был у реки, проскочил мост, оставил по левую руку сгоревший склад и поспешил по дороге, ведущей от пристаней в Пайтинг.

Совсем скоро Симон достиг опушки леса. Дорога в полдень обезлюдела, большинство повозок еще ранним утром отправили к реке. Слышалось пение птиц, время от времени в глубине леса трещали ветки. Не считая этого, вокруг царило спокойствие.

— София!

В тишине голос Симона прозвучал одиноко и приглушенно. Так, словно звук его уже через несколько метров поглотил лес.

— София, ты слышишь меня?

Он проклинал самого себя за свою идею. С тех пор как девочка убежала в лес в этом направлении, прошло, должно быть, не более получаса. Однако с трудом верилось, что она его слышала. Она могла быть уже далеко, очень далеко отсюда. И, кроме того, кто сказал, что София хотела его услышать? Вполне возможно, что она вот прямо сейчас сидит на какой-нибудь ветке и наблюдает за ним. Девочка сбежала, ее подозревали в колдовстве и пособничестве ведьме. Она сирота без всякого имени, и не было свидетелей, которые за нее вступились бы, поэтому очень даже вероятно, что ее отправят на костер вместе с Штехлин, пусть ей и двенадцать лет. Лекарь слышал о процессах, на которых по обвинению в колдовстве сжигали детей и помладше. Так что с какой стати ей сейчас показываться на глаза?

Симон вздохнул и собрался уходить.

— Стой, где стоишь!

Голос долетел откуда-то из глубины леса. Симон остановился и начал поворачиваться в ту сторону. В бок ему ударился камень.

— Ай! София, чтоб тебя…

— Не оборачивайся, — снова прозвучал голос Софии. — Не обязательно, чтобы ты видел, где я.

Симон покорно пожал плечами. Место, куда угодил камень, дьявольски болело, и он не хотел получить еще один.

— Мальчишка все выболтал, да? — спросила София. — Это он сказал, что я его отправила?

Симон кивнул.

— Не обижай его, — сказал он. — Я бы и так догадался.

Он уставился в далекую точку в зарослях леса. Так легче было говорить с невидимой девочкой.

— София, где Клара?

— В безопасности. Больше сказать не могу.

— Почему?

— Потому что они ищут нас. Нам с Кларой опасно оставаться в городе. Антона и Петера они уже настигли. Вам нужно проведать Йоханнеса Штрассера у трактирщика в Альтенштадте…

— Он пропал, — перебил Симон девочку.

Та надолго замолчала. Симону послышались тихие всхлипы.

— София, что произошло в ту ночь? Ведь вы все были тогда вместе, так? Петер, ты, Клара, другие сироты… Что произошло?

— Я… не могу сказать, — голос Софии дрожал. — Иначе всех найдут. И нас сожгут, всех нас сожгут!

— София, клянусь, я никому не дам тебя в обиду, — попытался успокоить ее Симон. — Никому не причинят вреда. Никто…

Раздался треск ветки. Звук донесся не сзади, где, судя по всему, стояла или сидела София, — он шел откуда-то спереди. Слева, в двадцати шагах от Симона, была сложена куча хвороста. За ней что-то шевелилось.

Симон услышал, как сзади что-то шлепнулась, и начали быстро отдаляться шаги. София бросилась наутек.

Мгновением позже из-за кучи хвороста выскочил человек. На нем был плащ и широкополая шляпа. Симон решил поначалу, что это палач. Но тот вдруг вытащил из-под плаща саблю. Всего на один миг солнечный луч пробился сквозь заросли, и сабля сверкнула на свету. Человек устремился к Симону через полосу света, и что-то белое засияло на солнце.

Костяная рука, рука дьявола.

Симона внезапно охватило чувство, что замерло само течение времени. Сознание его отмечало каждое движение, каждую мелочь. Ноги приросли к земле, словно погрузились в трясину. Лишь когда дьявол преодолел десяток шагов, лекарь вновь обрел способность двигаться. Он развернулся и, объятый смертельным ужасом, бросился вон из леса. За спиной слышались шаги дьявола — размеренный топот по камням и земле. Вскоре стало слышно и дыхание преследователя. Он приближался.

Из страха сократить разрыв Симон не смел обернуться. Он бежал и бежал, во рту появился привкус крови, и лекарь чувствовал, что сил больше не остается. Человек сзади был привычен к бегу, дышал спокойно и размеренно. Скоро он его настигнет. А выход из леса все не показывался, лишь заросли да сумрак.

Дыхание стало еще ближе. Симон проклинал себя за идею отправиться в лес в одиночку. Дьявол видел их с палачом у стройки. Они гнались за ним. Они его разозлили. И теперь дьявол уже за ним следовал по пятам. Симон не тешил себя надеждами. Если он догонит его, то убьет. Быстро и походя, как прихлопывают надоедливую муху.

Впереди наконец показался просвет. Сердце бешено колотилось. Вот он, спасительный выход! Дорога проходила через ложбину, а затем выводила из леса и спускалась к реке. Сквозь кроны деревьев пробивались солнечные лучи, тени остались позади. Симон проковылял еще несколько метров и выбежал на солнечный свет. Он спасся. Юноша остановился, покачиваясь, на пригорке и посмотрел вниз, на пристани. На берегу стояли люди, к лесу по горке волы тянули повозку. Только теперь Симон осмелился обернуться. Его преследователь исчез. Лес высился черной стеной под полуденным солнцем.

Но в безопасности Симон пока себя не чувствовал. Он несколько раз глубоко вдохнул и побежал, пошатываясь, вниз, по дороге к пристаням, то и дело оглядываясь. И когда обернулся в очередной раз, налетел на кого-то впереди.

— Симон?

Это была Магдалена. В руке она держала корзину, полную трав. Девушка смотрела на него с изумлением.

— Что случилось? У тебя вид такой, будто ты призрака повстречал.

Симон прошел с ней оставшийся путь до пристаней и опустился на кучу досок. Лишь теперь среди суеты извозчиков и плотогонов он чувствовал себя в безопасности.

— Он… он гнался за мной, — просипел наконец юноша, когда дыхание понемногу успокоилось.

— Да кто же? — обеспокоенно спросила Магдалена и села рядом с ним.

— Дьявол.

Магдалена рассмеялась, однако смех вышел натянутым.

— Симон, не говори чепухи, — сказала она наконец. — Ты перегрелся на солнце.

Симон покачал головой. И рассказал ей все, что произошло этим утром. О разгроме на стройке, погоне в лесу с ее отцом, разговоре со священником, Шреефоглем и Софией. И в конце о своем бегстве к пристаням. Когда он закончил, в глазах у Магдалены застыла тревога.

— Но для чего бы дьяволу подстерегать тебя? — спросила она. — Ты же не имеешь к этому отношения, так ведь?

Симон пожал плечами.

— Может, потому, что мы следим за ним. Потому, что мы чуть его не поймали, — он серьезно взглянул на Магдалену. — Твой отец тоже в опасности.

Магдалена усмехнулась.

— Хотела бы я посмотреть, как дьявол заявится к моему отцу. Не забывай, он палач.

Симон встал с досок.

— Магдалена, это не шутки, — воскликнул он. — Этот мужчина, или кто он там еще, предположительно, убил нескольких детей. Попытался убить меня, и, возможно, даже теперь наблюдает за нами.

Магдалена огляделась. Прямо перед ними плотогоны загружали на два плота ящики с бочками и закрепляли их. В отдалении несколько человек разбирали обугленные развалины склада. Рядом уже сложили новые балки. То и дело кто-нибудь из рабочих оглядывался на Симона и Магдалену и шептался с соседом.

Симон мог себе представить, о чем они шептались: шлюха палача и ее любовничек… Сын лекаря, который спит с палачихой и не желает признавать, что по городу бродит дьявол и что знахарку нужно сжечь.

Симон вздохнул. Магдалену и так никто всерьез не воспринимал, да и его теперь, скорее всего, тоже. Он погладил ее по щеке и заглянул прямо в глаза.

— Твой отец рассказал, что ты нашла в лесу альраун, — сказал он. — Этим ты, возможно, спасла жизнь Штехлин.

Магдалена хмыкнула.

— Всего лишь вернула долг. В конце концов, когда-то она мне эту жизнь подарила. Мама говорила, что рожала меня в ужасных муках. Я шла ножками вперед и не желала выходить. Не будь Штехлин, то и меня бы не было. И теперь я просто ей отплатила.

Она наконец снова посерьезнела и проговорила:

— Нужно найти отца и предупредить его. Может, он придумает, как изловить этого дьявола.

Симон покачал головой.

— Прежде надо выяснить, с кем дьявол и остальные наемники встречались в трактире Земера. Я уверен, этот человек — разгадка ко всему остальному.

Оба задумчиво замолчали.

— Для чего дьявол вернулся?

— Что? — Симон оторвался от раздумий.

— Зачем он вернулся на стройку? — спросила Магдалена еще раз. — Если погром действительно устроил он и его люди, то зачем ему снова туда приходить? Ведь дело уже сделано.

Симон наморщил лоб:

— Может, потому что он потерял что-нибудь? Мешочек табака, который нашел твой отец… Он не хотел, чтобы его нашли и что-нибудь заподозрили.

Магдалена покачала головой:

— Не верится. На мешочке не было надписей, ничего, что навело бы на подозрения. Должно быть что-то другое…

— Может, он искал что-нибудь? — спросил Симон. — Что-нибудь, чего не нашел в первый раз.

Магдалена погрузилась в раздумья.

— Что-то влечет его туда, — сказала она. — Даубенбергер рассказывала, что раньше там плясали ведьмы. А совсем скоро Вальпургиева ночь… Быть может, он и в самом деле дьявол?

Они снова замолчали. Солнце, хоть и апрельское, было почти жарким и изрядно нагрело доски, на которых они сидели. Издалека до них доносились крики плотогонов, которые плыли по реке в сторону Аугсбурга. Вода сияла, словно расплавленное золото. Симону вдруг так все опротивело — бегства, нескончаемые вопросы, головоломки, страхи…

Он вскочил, выхватил у Магдалены корзину и пустился в сторону реки.

— Ты куда? — закричала девушка.

— Собирать травы. С тобой. Пойдем, солнышко светит, а я знаю одно укромное местечко.

— А как же отец?

Симон взмахнул корзиной и улыбнулся.

— Он может и подождать. Ты же сама говорила, что ему не страшны ни смерть, ни дьявол.

Под настороженные взгляды извозчиков девушка побежала за ним.

Тьма простерла с запада свои хищные лапы и окутала леса вокруг Шонгау. Дорога на Хоэнфурх полностью погрузилась во мрак, и человек, который приближался через кустарник к вырубке, почти сливался с ним. Он избегал выходить на дорогу и все время шел по густым зарослям вдоль нее. Путь таким образом увеличивался чуть ли не вдвое, но человек мог тогда не сомневаться, что его никто не заметит. Городские ворота закрылись еще полчаса назад, и вероятность встретить здесь кого-нибудь была ничтожной. Но он не хотел рисковать.

Плечо ныло под тяжестью лопаты, пот ручьями катился со лба, а колючки и репьи облепили плащ и местами уже разодрали его. Человек выругался. Вперед его гнала лишь уверенность, что скоро все закончится. Тогда он сможет распоряжаться собой, как ему вздумается, и не будет никого, кто станет ему указывать. Когда-нибудь в далеком будущем он расскажет об этом внукам, и те его поймут. Они признают, что он предпринял все это только ради них, ради продолжения рода, династии. Что он спас их семью. Но потом он понял, что он зашел уже слишком далеко. Он никому не сможет рассказать об этом — слишком многое успело произойти, слишком много грязи и крови. Эту тайну он унесет с собой в могилу.

В темноте треснула ветка, раздался шелест. Человек замер, дышать стало трудно. Он осторожно поднял маленький фонарь, который до того прятал под плащом, и посветил в том направлении, откуда донесся шум. Недалеко от него в воздух взмыла сова и полетела над просекой. Он хмыкнул. Страх уже свел его с ума.

Он в последний раз огляделся по сторонам, потом вышел на строительную площадку и двинулся к зданию посередине.

Откуда начать? Он обошел вокруг разрушенных стен в поисках знака. Ничего не найдя, пробрался через груду камней внутрь и постучал лопатой по каменным плитам на полу. Скрежет металла заставил его поежиться. Грохот, казалось, услышали даже в городе. Он тут же прекратил стучать. Потом забрался на стенку, примыкавшую к главному строению, и осмотрел оттуда всю площадку. Больница, часовня, куча балок, колодец, мешки с известью, несколько опрокинутых ведер…

Взгляд упал на старую липу посреди вырубки. Ветви ее опускались до самой земли. По какой-то причине рабочие не стали ее срубать. Быть может, потому что церковники решили оставить дерево, полагая, что в будущем под его тенью станут гулять больные и прокаженные…

А может, потому, что так захотел старик?..

Он торопливо двинулся к липе, пробрался под ветками и принялся копать. Земля была вязкой, как глина, а жесткие корни разрастались во всех направлениях. Человек ругался и копал, пот начал ручьями стекать под плащ. Наконец он обеими руками схватил лопату за черенок и стал рубить корни толщиной в человеческое запястье. Затем только, чтобы, разрубив один корень, наткнуться на следующий. Попытался с другой стороны, поближе к стволу, но с тем же успехом. Он пыхтел и всхлипывал, все быстрее копал и рубил, пока, наконец, не выдохся окончательно. Оперся на лопату. Это, должно быть, не то место. Здесь он ничего не откопает.

Он посветил на липу фонарем в поисках каких-нибудь отверстий. Под нижней веткой, как раз на такой высоте, чтобы не смог никто дотянуться, он увидел дупло величиной с кулак. Человек поставил фонарь и подтянулся на ветке. С первого раз не удалось. Ладони стали влажными от пота и соскользнули. Потом он все-таки поднял наверх свое грузное туловище и стал пробираться по стволу, пока не сумел просунуть правую руку в дыру. Нащупал мокрую солому, а в ней что-то твердое и холодное. Судя по всему, металл.

Сердце рвалось из груди.

Внезапно руку пронзила острая боль. Он отдернул ее, и в тот же миг из дупла с гневным возмущением выпорхнуло что-то большое и черное. На ладони с внешней стороны появился порез в палец величиной, и из него ручьем потекла кровь. Выругавшись, человек отбросил подальше ржавую ложку, которую до сих пор судорожно сжимал в руке, и спустился на землю. Внизу он слизал кровь с раны, а по щекам у него текли слезы от боли и отчаяния. Над ним, словно в насмешку, раздавалась ругань сороки.

Все напрасно.

Он никогда его не найдет. Старик унес свою тайну в могилу. Человек еще раз оглядел площадку. Стены, фундамент часовни, колодец, куча досок, липа, несколько изрубленных сосен у края просеки. Должно быть что-то такое, что было здесь уже и раньше, что можно сразу заметить и заново отыскать. Но, может быть, рабочие в своем неведении успели уже уничтожить примету…

Он покачал головой. Пространство слишком велико. Можно копать целую ночь, и он все равно не найдет даже намека на то, что ищет. Но в нем заговорило упрямство. Нельзя так быстро опускать руки. Только не теперь. Слишком многое стояло на кону. Нужен новый план… Надо все делать размеренно: разделить вырубку на маленькие участки и потом исследовать клочок за клочком. По крайней мере, в одном он мог быть уверенным: то, что он ищет, здесь. Следует лишь набраться терпения, но оно в итоге окупит себя сполна.

Недалеко, рядом с просекой, стоял, прислонившись к дереву, дьявол и наблюдал, как человек рыл землю. Дьявол выпустил колечко дыма в ночное небо и проследил, как оно стало подниматься к луне. Он знал, что с этой стройкой не все так просто. Ему соврали, и это его злило. Было огромное желание прямо сейчас взять и перерезать глотку этому человеку под стенами и разбрызгать кровь по просеке. Но тогда он получит вдвое меньше удовольствия: не заработает больше денег за следующие погромы и не узнает, что же с таким отчаянием разыскивал там этот ублюдок. Значит, нужно потерпеть. В конце концов, он всегда сможет наказать его за обман, когда тот все отыщет. Так же, как накажет лекаря с палачом за то, что следили за ним. В этот раз врачу удалось сбежать, но в следующий раз ему не уйти.

Дьявол выпустил в ночное небо еще одно облачко. Потом устроился поудобнее на мягком мху под елью и стал внимательно наблюдать за копающим человеком. Быть может, тот что-нибудь и отыщет.

11

Воскресенье, 29 апреля 1659 года от Рождества Христова, 6 утра

Симона разбудил тихий скрип, ворвавшийся в его сон. В следующую секунду он проснулся. Подле него крепко спала Магдалена. Она дышала спокойно, на губах играла улыбка, словно ей снилось что-то хорошее. Симон понадеялся, что снилась ей прошедшая ночь.

Они с Магдаленой шли вдоль реки и собирали травы. Симон не желал ни единым словом упоминать произошедшие в Шонгау несчастья. Он хотел забыть обо всем хоть ненадолго и не хотел больше думать о человеке, которого все называли дьяволом и который вознамерился его убить. Не хотел думать о знахарке в тюрьме, которая так и не пришла в сознание, и не желал вспоминать об убитых детях. Была весна, ярко светило солнце, и в реке тихо журчала вода.

Пройдя около мили по лесу, который протянулся вдоль берега, они добрались до излюбленного места Симона — до каменистой заводи, которую не видно было с дороги. Над бухтой простерла свои ветви большая ива, так что вода сверкала между листьев. В последние годы Симон часто здесь сидел, когда ему хотелось поразмыслить. Теперь они с Магдаленой смотрели на реку и говорили о недавней ярмарке, на которой вместе танцевали, а люди за столами только рты разевали. Они рассказывали о своем детстве; Симон — о временах, когда помогал отцу полевым врачам, Магдалена — как она в семь лет несколько недель пролежала в кровати с лихорадкой. В то время отец научил ее читать; он ни днем, ни ночью не отходил от ее кровати. С тех пор она помогала ему смешивать настои и размельчать травы. И каждый раз узнавала что-нибудь новое, когда рылась в книгах отца.

Симону это казалось чудом. Магдалена была первой девушкой, с которой он мог беседовать о книгах! Первой девушкой, которая прочла «Описания хирургических инструментов» Иоганна Шультета и знала работы Парацельса. Лишь изредка он с болью в сердце думал о том, что ей никогда не стать его женой. Она дочь палача, в ней нет ничего, кроме бесчестья, и город ни за что не допустит брака с ней. Им пришлось бы отправиться в чужие края, дочери палача и заезжему лекарю, и выпрашивать свой заработок на улицах. Но почему бы и нет? В эти мгновения любовь Симона к Магдалене казалась настолько сильной, что он готов был от всего отказаться.

Они говорили весь вечер, как вдруг от городской церкви до них донесся звон колокола, пробившего шесть часов. Ворота закрывались через полчаса, и оба понимали, что никак не успеют добраться до города. Потому они отыскали поблизости заброшенный сарай, где Симону уже приходилось ночевать, и остались там на ночь. Они снова разговаривали, смеялись над забытыми детскими проказами. Шонгау, надоедливые горожане и их отцы были очень, очень далеко отсюда. Время от времени Симон гладил Магдалену по щеке или волосам, но каждый раз, когда тянулся к ее корсажу, она со смехом отодвигала его руку. Она еще не была готова к близости с ним, и Симон не настаивал. В какой-то миг они, прижавшись друг к другу, словно дети, наконец заснули.

Ближе к рассвету Симона вырвал из полудремы скрип двери.

Они расположились наверху под крышей, и вниз к полу сарая оттуда спускалась лестница. Симон осторожно выглянул из-за соломенного тюка вниз. Он увидел, что дверь была немного приоткрыта, в щель пробивался тусклый утренний свет. Симон точно помнил, что вечером захлопнул дверь от холода. Он тихо влез в брюки и бросил последний взгляд на еще спавшую Магдалену. Прямо под ним, скрытый плотно пригнанными чердачными досками, кто-то шаркал ногами. Шаги приближались к лестнице. Симон поискал в соломе свой кинжал, превосходно отточенный, которым он прежде вскрывал трупы или ампутировал конечности раненым, крепко ухватил рукоять правой рукой, а левой пододвинул к краю соломенный тюк потяжелее.

Внизу показался человек. Симон помедлил одно мгновение, а затем столкнул тюк, так что тот обрушился прямо на незнакомца. После чего с диким воплем прыгнул следом, с твердым намерением повалить незваного гостя и, если потребуется, вогнать ему нож в спину.

Человек, не оглядываясь, отскочил в сторону, тюк ударился в пол рядом с ним и рассыпался облаком соломы и пыли. Одновременно рука его рванулась вверх, отражая нападение Симона. Лекарь почувствовал, как сильные пальцы, словно тисками, сжали его запястье. Вскрикнув от боли, он выронил кинжал. А потом незнакомец врезал ему коленом в пах, так что Симон рухнул на пол. В глазах потемнело.

Ослепнув от боли, он стал ползать по полу и отчаянно шарить в поисках кинжала. На правую руку опустился сапог и начал давить, сначала тихо, затем все сильнее. В предплечье начало что-то хрустеть, и Симон принялся ртом хватать воздух. Внезапно боль отступила. Человек, которого он лишь смутно мог разглядеть, убрал ногу с его руки.

— Еще раз соблазнишь мою дочь, я тебе обе руки переломаю и на дыбе тебя растяну, понял?

Симон схватился за промежность и отполз на безопасное расстояние.

— Я ее не… соблазнял, — простонал он. — Не то, что вы имели в виду. Но мы… любим друг друга.

Над ним раздался грубый смех.

— Плевать мне! Она дочь палача, забыл? В ней чести нет. Хочешь и дальше делать ее посмешищем для людей, только потому, что тебе неймется?

Якоб Куизль встал прямо над Симоном и сапогом перевернул его на спину, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

— Радуйся, что я тебя сразу не кастрировал, — процедил он. — Избавил бы и тебя, и множество девок в городе от кучи хлопот.

— Оставь его, отец! — раздался голос Магдалены. Ее разбудил шум борьбы, и теперь она сонно смотрела вниз. В волосах у нее торчала солома. — Может, это вообще я его соблазнила, а не наоборот. Тем более это мало что решает, если во мне и так никакого благочестия нет.

Палач глянул вверх и погрозил кулаком:

— Я не для того обучал тебя чтению и врачеванию, чтобы ты потом обрюхатела и тебя со стыдом и позором выгнали из города. Не иначе, дойдет до того, что мне на собственную дочь придется напялить позорную маску!

— Я… я смог бы позаботиться о Магдалене, — вмешался Симон. Он до сих пор потирал у себя в промежности. — Мы бы переехали в другой город и там…

Новый удар пришелся в незащищенный бок повыше почки, и Симон снова скорчился, хватая воздух.

— Ни черта вы не переедете! Хотите на улицах попрошайничать, или что? Магдалена выйдет за моего кузена в Штайнгадене, это уже решено. А теперь спускайся.

Куизль потряс лестницу. У Магдалены побледнело лицо.

— За кого я выйду? — спросила она бесцветным голосом.

— За Ганса Куизля из Штайнгадена, хорошая партия, — проворчал палач. — Мы уже пару недель назад все обсудили.

— И ты вот так вот просто швыряешь мне это здесь в лицо?

— Когда-нибудь мне так и так пришлось бы тебе сказать.

Еще один соломенный тюк полетел палачу в голову, так что тот покачнулся и с трудом устоял на ногах. В этот раз увернуться не удалось. Несмотря на боль, Симон невольно хмыкнул. Магдалена была такой же проворной, как и отец.

— Ни за кого я не выйду, — закричала она сверху. — Уж точно не за жирного Ганса из Штайнгадена. У него изо рта воняет, и зубов не осталось! Я останусь с Симоном, если хочешь знать!

— Упрямая девка, — прорычал палач.

Но, похоже, он хотя бы отказался от намерения силой потащить свою дочь домой. Якоб двинулся к выходу. Когда он открыл дверь, в сарай ворвался утренний свет. Палач задержался в проеме.

— Кстати, Йоханнеса Штрассера нашли мертвым, в сарае в Альтенштадте, — пробормотал он, стоя в дверях. — На нем тоже отметина. Служанка в трактире Штрассера рассказала. Пойду, взгляну на него. Если хочешь, Симон, можешь присоединиться.

И вышел в прохладное утро. Лекарь немного помедлил. Он взглянул вверх на Магдалену, однако она с плачем зарылась в солому.

— Мы… мы поговорим еще, — прошептал он в ее сторону и заковылял за палачом.

Долгое время они шли молча. Они прошли пристани, от которых уже в это время отчаливали плоты, и добрались до дороги в Альтенштадт. Оба намеренно избегали идти прямиком через город, они хотели побыть в одиночестве. Здесь, на узкой тропинке, огибающей городские стены, им не встретилось ни души.

Только сейчас Симон решился заговорить. Он долго все обдумывал и тщательно выбирал слова:

— Мне… очень жаль, — начал он, запинаясь. — Но это правда, я люблю вашу дочь. И смогу о ней позаботиться. Я ведь учился, пусть и не до конца. Но и этого хватит, чтобы зарабатывать заезжим врачом. А со всеми знаниями вашей дочери…

Палач остановился и с возвышенности оглядел долину, по которой до самого горизонта тянулись леса.

— Ты вообще представляешь, каково это, зарабатывать там, в большом мире, каждый день на хлеб? — перебил он Симона, не сводя глаз с горизонта.

— Я уже поскитался с отцом, — возразил Симон.

— Он заботился о тебе, и за это ты навеки должен быть ему благодарен, — сказал Куизль. — А теперь ты будешь один. Тебе придется кормить жену и детей. Придется таскаться от ярмарки к ярмарке, и, подобно шарлатану, втюхивать свои дешевые настои. Тебя будут забрасывать гнилой капустой, над тобой начнут издеваться крестьяне, которые ни черта не смыслят в лечебном деле. А ученые врачи сделают все, чтобы тебя скорее вышвырнули, не успеешь ты и носа в городе показать. Дети твои помрут от голода. Ты этого хочешь?

— Но нам с отцом всегда платили…

Палач сплюнул.

— То было в войну, — продолжил он. — Во время войны всегда есть чем заняться. Конечности рубить, раны маслом заливать, трупы таскать и известь на них сыпать… Теперь война закончилась. Больше нет армий, к кому можно было бы пристроиться. И вот за это я Господу благодарен!

Куизль снова двинулся в путь. Симон отставал от него на несколько шагов. Они некоторое время шли молча.

— Мастер Куизль? — спросил потом Симон. — Можно спросить у вас кое-что?

Палач не останавливался и говорил, не оборачиваясь.

— Чего тебе?

— Я слышал, вы не всегда жили в Шонгау. Вы уехали из города, когда вам было столько же лет, сколько мне сейчас. Для чего? И почему потом вернулись?

Куизль снова остановился. Они почти обошли город. Вправо уходила дорога на Альтенштадт, по которой медленно тащилась повозка с запряженным в нее волом. Позади до самого горизонта простирались леса. Якоб молчал так долго, что Симон решил уже, что не получит ответа. Наконец палач заговорил:

— Я не хотел работы, которая вынудила бы меня убивать, — сказал он.

— И что вы вместо этого делали?

Якоб Куизль тихо рассмеялся:

— Я таки убивал. Без разбора и без цели. Мужчин. Женщин. Детей. Я голову тогда потерял.

— Вы были… наемником? — осторожно спросил Симон.

Палач снова надолго замолчал, прежде чем ответить.

— Я присоединился к армии Тилли. В основном там собрались мерзавцы, грабители, но встречались и честные вояки и искатели приключений, вроде меня…

— Вы как-то упомянули, что были в Магдебурге… — снова спросил Симон.

По телу палача пробежала легкая дрожь. Даже сюда, до Шонгау, добрались ужасные истории о падении города далеко на севере. Армии католиков под предводительством фельдмаршала Тилли сровняли его с землей. Лишь немногие жители выжили в той резне. Симон слышал, что ландскнехты резали детей, будто ягнят, насиловали женщин, а потом, словно мучениц, прибивали их к дверям собственных домов. Даже если хотя бы половина из этих историй была правдой, то и этого доставало, чтобы жители Шонгау возносили благодарственные молитвы за то, что подобная бойня миновала их город.

Куизль двинулся дальше по дороге на Альтенштадт. Симон поспешил за ним. Он чувствовал, что зашел слишком далеко.

— Почему вы вернулись? — спросил он, немного помолчав.

— Потому что здесь понадобился палач, — пробормотал Куизль. — Иначе все пошло бы наперекосяк. Когда убийство необходимо, то это хотя бы правильно, по закону. Вот я и вернулся в Шонгау, чтобы навести здесь порядок. А теперь помолчи, мне нужно подумать.

— Вы ведь подумаете еще раз насчет Магдалены? — предпринял Симон последнюю попытку.

Палач свирепо покосился на него, потом зашагал так быстро, что Симон едва за ним поспевал.

Примерно через полчаса впереди показались первые дома Альтенштадта. Из нескольких скупых фраз, которые Куизль обронил за это время, Симон узнал, что Йоханнеса Штрассера нашли ранним утром в сарае его приемного отца. Йозефа, служанка в трактире, обнаружила его среди соломенных тюков. Рассказав все хозяину трактира, она сразу же пустилась в Шонгау к палачу — за зверобоем. Вплетенный в венок, он оберегал от нечистой силы. Служанка была убеждена, что мальчика прибрал к рукам дьявол. Куизль отдал служанке траву, выслушал ее рассказ и не откладывая сам отправился в Альтенштадт. Не преминув по пути вздуть как следует возлюбленного своей дочери. Он просто пошел по их следам и в рассветных сумерках без особого труда отыскал сарай.

Они направились к альтенштадскому трактиру, куда Симон заходил всего пару дней назад. Перед зданием уже собралась группа местных крестьян и извозчиков. Они сгрудились, перешептываясь, вокруг носилок, сколоченных на скорую руку из нескольких досок. Кто-то из женщин перебирал в руках четки, две служанки склонились у изголовья носилок и молились, покачиваясь взад-вперед. Симон разглядел в толпе местного священника, который что-то бормотал на латинском. Когда альтенштадтцы увидели, что к ним приближается палач, некоторые из них перекрестились. Священник прервал свои литании и враждебно уставился на пришедших.

— Что здесь забыл палач из Шонгау? — спросил он подозрительно. — Для тебя здесь работы нет! Дьявол сделал уже, что хотел!

Куизль нисколько не смутился:

— Я слышал, здесь случилось несчастье. Быть может, мне удастся помочь.

Священник покачал головой.

— Я же сказал, здесь нечего больше делать. Мальчик мертв. Дьявол прибрал его к рукам и оставил на нем свое клеймо.

— Дайте палачу пройти! — раздался голос Штрассера. Симон увидел его среди крестьян, стоявших возле носилок. — Дайте ему посмотреть, что эта ведьма сотворила с моим мальчиком. И пусть она умрет как можно медленнее! — Лицо у трактирщика стало бледным, как известь, глаза его горели ненавистью. Он переводил взгляд с убитого ребенка на палача.

Куизль с любопытством приблизился к носилкам. Симон последовал за ним. Сколоченные доски были обложены хворостом и свежими еловыми ветками. Смолистый аромат почти не перебивал жуткий запах, исходивший от трупа. Тело Йоханнеса представляло собой сплошное черное пятно, над лицом кружили мухи. Глаза, полные ужаса, были широко открыты и уставились в небо. Кто-то милостиво накрыл их двумя монетками. Под подбородком выделялся глубокий разрез, протянувшийся от уха до уха. Кровь засохла на рубашке мальчика, на ней тоже возились мухи.

Симон невольно поежился. Кто смог сотворить такое? Мальчику от силы исполнилось двенадцать. Он и нагрешил-то, наверное, лишь тем, что без спроса взял буханку хлеба или кружку молока. И вот он лежал теперь, холодный и бледный, встретив столь кровавый конец своей короткой и безрадостной жизни. Его никогда не любили, только терпели, он и после смерти остался изгоем. И сейчас не было никого, кто о нем по-настоящему плакал бы. Трактирщик Штрассер стоял у носилок, поджав губы. Разгневанный, полный ненависти к убийце, он, в общем-то, не особенно печалился.

Палач осторожно перевернул мальчика на бок. На лопатке был фиолетовый знак, стертый, но пока еще хорошо заметный. Круг и крест в нижней его части.

— Метка дьявола, — прошептал священник, перекрестился и принялся читать молитву. — Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое…

— Где его нашли? — спросил Куизль, не отводя взгляда от мертвеца.

— В сарае, в самом дальнем углу, заваленного соломой.

Симон обернулся. Говорил Франц Штрассер. Трактирщик, полный ярости, смотрел на то, что некогда было его приемным сыном.

— Он, должно быть, уже давно там лежал. Йозефа пошла проверить, потому что вонять начало. Думали, там какое-нибудь животное сдохло. А там Йоханнес… — пробормотал Франц.

Симон содрогнулся. Разрез был точно таким же, как и у маленького Антона несколько дней назад. Петер Гриммер, Антон Кратц, Йоханнес Штрассер… Что же с Софией и Кларой? Неужели дьявол и до них добрался?

Палач склонился и принялся осматривать тело. Он проверил рану, поискал другие повреждения. Ничего не нашел и понюхал труп.

— Три дня, не больше, — сказал он. — Тот, кто его убил, знает свое дело. Аккуратно перерезал горло, и всё.

Священник злобно на него покосился.

— Довольно, Куизль, — пролаял он. — Можешь идти. Об остальном позаботится церковь. Займись лучше вашей ведьмой, этой Штехлин! Все это на ее совести!

Трактирщик рядом с ним закивал.

— Йоханнес часто бывал у нее. Вместе с другими сиротами и этой рыжей Софией. Она заколдовала его, и теперь дьявол забирает души бедных детишек!

Со всех сторон зазвучали молитвы, все начали переговариваться. Штрассер воодушевился:

— Передай господам в городе, если они скорее не покончат с этой ведьмовской тварью, то мы сами ее заберем! — закричал он палачу. Лицо его побагровело от гнева.

Несколько крестьян что-то согласно выкрикнули, а он все не унимался:

— Мы подвесим ее повыше и разожжем под ней огонь. И тогда уж выясним, кто с ней заодно!

Священник рассудительно кивнул.

— В чем-то он прав, — сказал он. — Мы не можем просто так смотреть, как дьявол забирает наших детей одного за другим, и не попытаться положить этому конец. Ведьмы должны сгореть.

— Ведьмы? — переспросил Симон.

Священник пожал плечами.

— Ведь очевидно же, что это не может быть делом рук лишь одной ведьмы. Дьяволу помогает целое множество их. А кроме того… — он поднял вверх указательный палец, словно высказывал неопровержимое доказательство в цепочке логических рассуждений. — Штехлин сейчас в тюрьме, так ведь? Значит, есть еще кто-то! Совсем скоро Вальпургиева ночь. Возможно, в лесу любовницы сатаны уже танцуют по ночам с нечистым и целуют его между ягодиц. А потом, голые и опьяненные, являются в город, чтобы напиться кровью детей.

— Да вы сами-то себе верите? — возразил Симон немного растерянно. — Это же страшилки, и ничего более!

— У Штехлин дома была летучая мазь и колдовская смола, — выкрикнул кто-то из крестьян позади. — Мне Бертхольд рассказывал. Он наблюдал за пыткой. Теперь она наслала на себя беспамятство, чтобы не выдавать своих сообщниц! А в Вальпургиеву ночь они еще больше детей заберут!

Франц Штрассер согласно кивнул.

— Йоханнес часто бывал в лесу. Быть может, они его туда и заманивали. Он то и дело болтал о каком-то укрытии.

— Об укрытии? — спросил Куизль.

Все это время палач молча изучал тело, даже осмотрел тщательно окровавленные волосы и ногти. Потом еще раз поглядел на отметину. И, похоже, только сейчас заинтересовался разговором.

— Что за укрытие?

Франц пожал плечами.

— Я же лекарю уже рассказывал, — пробормотал он. — Где-то в лесу. Видимо, берлога какая-то, или что-нибудь в этом духе. Возвращался он всегда перемазанный в грязи.

Палач еще раз осмотрел окоченевшие пальцы мальчика.

— Что значит «в грязи перемазанный»? — спросил он.

— Ну, в глине. Будто копался где-то…

Якоб Куизль закрыл глаза.

— Черт меня побери, дурака тупого, — пробормотал он. — Как же я сразу-то не понял?

— Что… что такое? — прошептал Симон, который стоял возле него и единственный услышал палача. — Что вы не поняли?

Куизль схватил лекаря за руку и потащил из толпы.

— Я… не совсем уверен, — сказал он. — Но, кажется, знаю, где это самое укрытие.

— Где? — у Симона бешено заколотилось сердце.

— Сначала нужно кое-что проверить, — прошептал палач, торопливо шагая в сторону Шонгау. — Но для этого нужно дождаться ночи.

— Скажите господам, что мы долго ждать не намерены! Ведьма должна сгореть! — крикнул им вслед Франц Штрассер. — И эта рыжая София, мы ее сами в лесу отыщем. И с Божьей помощью найдем это укрытие, а потом спалим его, этот рассадник ведьм!

Послышались одобрительные выкрики. Среди них выделялся тонкий голос священника, который принялся нараспев читать молитвы. До лекаря донеслись обрывки латинских фраз:

— День гнева, этот день превратит века в пепел…

Симон прикусил губу. Поистине, дня гнева ждать осталось недолго.

Судебный секретарь Иоганн Лехнер посыпал песком на исписанный пергамент и свернул его. Кивком подал знак стражнику, чтобы тот отворил дверь в маленькую комнатку, и, поднимаясь, еще раз взглянул на аугсбургского бригадира.

— Если вы сказали правду, то вам нечего бояться. Драка нас не интересует… Во всяком случае, пока что не интересует, — добавил он. — Мы лишь хотим знать, кто поджег склад.

Мартин Хойбер кивнул, не поднимая взгляда. Голова его клонилась к столу, щеки запали, лицо побледнело. Одной ночи запертым в одиночестве, да еще в ожидании возможной пытки, оказалось достаточно, чтобы превратить некогда заносчивого бригадира в тряпку.

Лехнер улыбнулся. Если на следующий день и в самом деле приедут посланники Фуггеров, чтобы возмущенно потребовать выпустить извозчика, они встретят лишь кающегося грешника. Лехнер великодушно подпишет освобождение. Вполне возможно, что Мартина Хойбера и в далеком Аугсбурге посадят в тюрьму. Только чтобы проучить за позор, причиненный своим покровителям… Лехнер не сомневался, в следующий раз торговцы из Аугсбурга будут вести себя много скромнее.

В общем и целом Хойбер подтвердил все то, что рассказал еще вчера. Менее двух недель назад несколько его людей ввязались в драку в трактире «Звезда». Одного из них Йозеф Гриммер избил так, что того пришлось нести в госпиталь. Тогда они всей компанией пробрались в четверг вечером к пристаням, чтобы задать взбучку находившимся там шонгауцам. Но едва они добрались до склада, как тот загорелся. Мартин заметил, как оттуда убегали несколько человек, похожих на солдат. Хотя они были слишком далеко, чтобы разглядеть их подробно. Дело таки закончилось дракой, но уже потому, что шонгауцы обвинили их в поджоге.

— И как ты считаешь, кто поджег склад? — спросил Лехнер еще раз, хотя уже стоял в дверях.

Мартин Хойбер пожал плечами:

— То были чужие солдаты. Они точно не из здешних мест.

— Странно вот только, что наши сторожа их не заметили, а только вы, аугсбургцы, — не унимался секретарь.

Бригадир принялся ныть:

— Во имя Девы Марии, я же вам все рассказал! Потому что шонгауцы уже вовсю тушили пожар. К тому же дым был такой, что ничего и не разглядишь!

Лехнер внимательно на него посмотрел.

— Да не даст тебе солгать отец наш, — пробормотал он. — Ты и так уже влип, и мне плевать, будь ты бригадиром Фуггеров или хоть самого императора.

И он вышел прочь, крикнув стражнику.

— Господи, дайте уже заключенному горячего супа и кусок хлеба! Мы же не звери какие-то!

Дверь за его спиной со скрипом захлопнулась.

Лехнер снова остановился на истоптанных ступеньках и сверху оглядел городское хранилище. Несмотря на источенные червями балки и облупившуюся краску, склад, как и раньше, оставался гордостью Шонгау. Тюки шерсти, сукна и мешки с приправами местами высились до самого потолка. В воздухе витал аромат гвоздики. В чьих интересах было превращать в пепел такое богатство? Если это действительно солдаты, то кто-то их нанял. Но кто? Кто-то из Шонгау? Или чужак? Может, все-таки аугсбургцы? А вдруг это и в самом деле дьявол? Секретарь наморщил лоб. Должно быть, он что-нибудь упустил. И не мог себе этого простить. Он во всем стремился к совершенству.

— Господин! Стражник Андреас велел вас разыскать!

Лехнер посмотрел вниз. В двери ввалился молодой паренек в деревянных башмаках и потертой рубахе. Он запыхался, а глаза его сверкали.

— Стражник Андреас? — спросил Лехнер с любопытством. — И что он хотел?

— Он говорит, что Штехлин снова очнулась, она воет и ревет, как бешеная! — мальчишка стоял уже на нижней ступени. Ему не было и четырнадцати лет. Он нетерпеливо взглянул на секретаря. — Вы ее скоро сожжете, да, господин?

Лехнер благосклонно посмотрел на него.

— Посмотрим, — ответил он и сунул в ладонь мальчику несколько монет. — Разыщи поскорее лекаря, чтобы он засвидетельствовал хорошее самочувствие Штехлин.

Мальчик бросился к двери, но секретарь снова его окликнул.

— Только приведи старого лекаря, не молодого. Понял?

Мальчик кивнул.

— Молодой слишком уж… — Лехнер помолчал, а потом улыбнулся. — Ну, мы же все хотим поскорее сжечь ведьму, так?

Мальчик снова кивнул. В глазах его плескался огонь, который даже немного напугал Лехнера.

Марту Штехлин разбудил размеренный стук, словно кто-то бил молотом в дверь, неустанно и сильно. Она открыла глаза и поняла, что молот этот колотил внутри ее. В правой руке пульсировала такая боль, какую прежде знахарке еще не доводилось переносить. Знахарка посмотрела вниз и увидела бесформенный, заплывший черным и синим, пузырь. Потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что это и есть ее собственная рука. Палач хорошо потрудился с тисками. Палец и кисть распухли и стали в два раза больше.

Она смутно припоминала, как маленькими глотками выпила отвар, который дал ей Якоб Куизль. Вкус был горьким, и она еще подумала, что за травы в него добавили. Она все-таки была знахаркой и не впервые сталкивалась с настоями из зверобоя, аконита или альрауна. Марта часто давала его в небольших дозах роженицам, чтобы немного унять боль. Хотя знать об этом никому не полагалось, такие растения повсюду считались запретными.

Напиток, которым напоил ее палач, оказался таким сильным, что последующие события сохранились у нее в памяти очень смутно. Марту пытали, но секретарь, свидетели и даже палач казались какими-то далекими, и голоса их доносились до нее лишь едва уловимым отзвуком. Она не чувствовала никакой боли, только приятное тепло в руке. Потом все потемнело. И вот размеренный стук безжалостно вырвал ее из грез за пределами страданий и страха. Боль хлынула в нее, словно в пустой кувшин, и выплеснулась через край. Она начала кричать и трясти решетку здоровой рукой.

— Что, ведьма, уже огонь почуяла? — крикнул ей из соседней камеры плотогон Георг Ригг. Он и сторож до сих пор сидели с ней по соседству. Крик Штехлин внес хоть какое-то разнообразие в их скучные будни.

— Ну, заколдуй себя, если можешь. Или дьявол бросил тебя в беде? — издевался над ней Ригг.

Запертый с ним сторож крепко ухватил его за плечо:

— Уймись, — упрекнул он его. — Женщине больно. Лучше бы стражника позвать.

Но этого и не потребовалось. В то самое мгновение, когда Ригг снова собрался поиздеваться, стражник Андреас распахнул дверь в тюрьму. Он задремал, но крики его разбудили. Когда он увидел, как Штехлин трясет решетку, он тут же бросился наружу. Плач и вопли преследовали его до самой улицы.

За какие-то полчаса свидетелей Бертхольда, Августина и Шреефогля обо всем известили и доставили к тюрьме. Там их уже дожидались секретарь Лехнер и лекарь.

Старый Фронвизер успел зарекомендовать себя в городе полезным прислужником. Он как раз склонился над знахаркой и обматывал ей мокрой тряпкой опухшую руку. Тряпка была грязной и пахла так, словно прежде ею чего только уже не обматывали.

— Ну? — спросил секретарь. Он рассматривал плачущую знахарку с таким интересом, будто перед ним лежала редкостная и вымирающая зверюшка. Крики теперь перешли в непрерывный плач, похожий на детский.

— Простой кровоподтек, не более, — ответил Бонифаций Фронвизер и затянул тряпку на узел. — Хотя большой и средний пальцы, возможно, сломаны. Я приложил арнику и дубовую кору, припухлость скоро пройдет.

— Я спрашиваю, в здравой ли она памяти? — пояснил Лехнер.

Лекарь покорно кивнул, складывая обратно все в мешок с мазями, ржавыми ножами и распятием.

— Правда, пытку я бы советовал продолжать уже на другой руке. Иначе она может снова потерять сознание.

— Благодарю за заботу, — сказал Лехнер и сунул лекарю целый гульден. — Можешь идти. Будь поблизости; если потребуешься, мы позовем тебя снова.

Несколько раз поклонившись, лекарь попрощался и поспешил на улицу. Там он покачал головой. Фронвизер никогда не понимал, зачем лечить тех, кого и так уже пытают. Если допрос с пристрастием начался однажды, то, так или иначе, подозреваемых либо отправляли на костер, либо колесовали. Исключения были редки. Знахарка в любом случае должна умереть, пускай его сын Симон и убежден в ее невиновности. Что ж, по крайней мере, Бонифаций Фронвизер на этом еще и заработал. И кто знает, вполне возможно, что его позовут снова…

Довольно поигрывая гульденом в кармане, он отправился к рыночной площади, купить себе горячего мясного паштета. Лечение пробудило в нем аппетит.

Свидетели и секретарь уже расселись по своим местам в камере пыток. Они ждали, чтобы палач спустился к ним со знахаркой и заставил ее говорить. Лехнер приказал приготовить для всех вино, хлеб и холодное жаркое — сегодняшний допрос мог затянуться. Секретарь не зря считал Штехлин упрямой. Ну и ладно, у них по меньшей мере еще два дня до того, как сюда прибудет княжеский управляющий со своей свитой и городская казна порядочно опустеет. До этого времени знахарка признается, Лехнер в этом не сомневался.

Однако палач все не появлялся, а без него начинать было нельзя. Секретарь нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.

— Куизля ведь оповестили, да? — спросил он одного из стражников. Тот кивнул.

— Может, он опять напился, — прокаркал свидетель Бертхольд, который и сам-то выглядел так, словно разыскали его не в пекарне, а в одном из кабаков за рыночной площадью. Одежда его была перепачкана мукой и пивом, волосы взъерошены, а пахло от него, как от пивного бочонка. Он жадно опустошил свою кружку вина и наполнил снова.

— Повоздержались бы, — упрекнул его Якоб Шреефогль. — Здесь все-таки допрос, а не дружеская попойка.

Про себя он надеялся, что палач прятался, и без него пытка не состоится. Хотя он понимал, что это маловероятно. В таком случае Куизль лишился бы должности, а его место через пару дней занял бы палач из Аугсбурга или, может, Штайнгадена. Но этой задержки могло бы хватить, чтобы разыскать убийцу или убийц. Шреефогль и сам убежден был, что Штехлин посадили за решетку без всякой вины.

Свидетель Георг Августин пригубил вино и поправил кружевной воротник.

— Палачу, видимо, невдомек, что время наше не бесконечно. Эти допросы каждый раз обходятся мне в целую кучу гульденов. — Пока он говорил, скучающий взгляд его блуждал по орудиям пыток. — Нам нечем занять извозчиков, и они протирают штаны в «Звезде». Да и бумаги тоже сами себя не заполнят. Ради всего святого, давайте уже начнем!

— Я уверен, ведьма признается сегодня или самое позднее завтра, — успокоил его Лехнер. — И тогда все снова пойдет своим чередом.

Якоб Шреефогль негромко рассмеялся:

— Своим чередом? Вы, верно, забыли, что по улицам бродит дьявол и, между прочим, убил троих детей. И моя Клара, Бог знает, где… — тут он запнулся и смахнул выступившие слезы.

— Не валяйте дурака, — пролаял Георг Августин. — Когда ведьма умрет, дьявол покинет ее и исчезнет там же, откуда пришел. И ваша Клара тут же объявится.

— Воистину, — промямлил Бертхольд и громко рыгнул. Он уже расправился с третьей кружкой. Остекленелые глаза его уставились в пустоту.

— И вообще, — добавил Августин. — Если бы это зависело от моего отца, мы бы давно уже начали допрос. И уже сейчас могли бы отправить Штехлин на костер и покончить с этим делом.

Шреефогль не забыл еще того собрания в прошлый понедельник, когда Августин напомнил всем о большом процессе над ведьмами в Шонгау и настаивал на скорейшем разрешении этого дела. С тех пор прошло пять дней, но Шреефоглю они показались вечностью.

— Помолчите! — вскинулся Лехнер на Георга Августина. — Вы сами знаете, что мы не можем продолжать. Будь на этом месте ваш отец, нам не пришлось бы выслушивать столь безрассудные речи!

Георг вздрогнул от такого выговора. Сначала он собрался сказать что-то еще, но потом глотнул вина и снова стал рассматривать орудия пыток.

Пока советники спорили в подвале, Якоб Куизль тихо пробрался в камеру Штехлин. Под неусыпным присмотром двух стражников он снял со знахарки цепи и поднял ее.

— Послушай, Марта, — прошептал он. — Теперь тебе нужно набраться мужества. Я уже почти добрался до преступника, а когда, с Божьей помощью, найду его, ты выйдешь отсюда. Но сегодня тебе опять придется потерпеть. В этот раз я не могу дать тебе отвар, иначе они заметят. Понимаешь ты?

Он мягко ее встряхнул, знахарка выслушала его со слезами на глазах и кивнула. Куизль почти вплотную склонился к ее лицу, так, чтобы стражники не могли его слышать.

— Только не признавайся, Марта. Если ты признаешься, то все пропало. — Якоб взял ее исхудалое, бледное лицо в свои ладони. — Слышишь меня? — спросил он еще раз. — Не признавайся…

Знахарка снова кивнула. Палач подтолкнул ее, и они стали спускаться в камеру пыток.

Когда по лестнице прошлепали босые ноги Штехлин, все свидетели разом повернулись в ее сторону. Разговоры смолкли. Представление начиналось.

Два стражника усадили обвиняемую на стул посреди комнаты и связали пеньковой веревкой. Марта переводила боязливый взгляд с одного советника на другого и наконец уставилась на Якоба Шреефогля. Даже со своего места за столом он видел, как лихорадочно поднималась и опускалась грудь знахарки — словно у смертельно напуганного птенца.

— В прошлый раз нам пришлось прерваться, — начал допрос Иоганн Лехнер. — Поэтому мне бы хотелось начать все сначала.

Он развернул перед собой пергамент и обмакнул перо в чернильницу.

— Пункт первый, — провозгласил он. — Есть ли у обвиняемой ведьмовские отметины, могущие служить доказательством?

Пекарь Бертхольд облизнул губы, глядя, как стражники через голову стянули с Марты коричневую власяницу.

— Чтобы избежать споров, как в прошлый раз, теперь я сам ее осмотрю, — сказал Лехнер.

Он изучал тело знахарки сантиметр за сантиметром, проверил подмышки, ягодицы и между бедер. Марта сидела с закрытыми глазами. Она не издала ни звука, даже когда секретарь провел тонкими пальцами у нее в промежности. Наконец он закончил осмотр.

— Отметина на лопатке вызывает у меня больше всего подозрений. Нужно ее проверить. Палач, иглу!

Куизль протянул ему иглу длиной в палец. Секретарь решительно воткнул ее глубоко в лопатку. Марта закричала так пронзительно, что Куизль содрогнулся. Начало положено, и он не мог ничего поделать.

Лехнер с интересом разглядывал укол и наконец довольно улыбнулся.

— Как я и предполагал, — сказал он, возвращаясь к столу и снова усаживаясь за пергамент. Диктуя вслух, он принялся записывать. — Обвиняемая раздета. Мною лично воткнута игла. Из проколотого места кровь не потекла…

— Но это ничего не доказывает! — перебил его Шреефогль. — Каждый ребенок знает, что над плечевыми костями кровь почти не течет. Кроме того…

— Свидетель Шреефогль, — прервал его Лехнер. — Вы не обратили внимания, что эта отметина находится на том же самом месте, где у детей был нарисован знак? И что она, хоть не полностью, но очень похожа на него?

Шреефогль покачал головой.

— Родимое пятно, не более. Княжеский управляющий этого просто так не оставит, вам это никогда с рук не сойдет!

— Что ж, мы еще не закончили, — сказал Лехнер. — Палач, тиски. В этот раз попробуем другую руку.

Крики Марты Штехлин разносились по городу через меленькое окошко в тюрьме. Те, кто находился поблизости, прекращали на время работу, крестились или произносили короткую молитву. А потом возвращались к своим делам.

Горожане были уверены: ведьма несет заслуженное наказание. Пока она еще упирается, но совсем скоро выложит благородным свидетелям все о своих деяниях, и потом, наконец, наступит мир. Она признает свою связь с дьяволом и то, что по ночам они вместе пили кровь невинных детей и пометили их сатанинскими знаками. Она расскажет, как устраивала развратные танцы, целовала нечистого в зад и исполняла его волю. Расскажет о других ведьмах, которые летали с ней на метлах, поднятых в воздух вонючей мазью, которой они смазывали себе промежность. Похотливые женщины, все до одной! При таких примерно мыслях у кого-то из порядочных горожан рот наполнялся слюной. А горожанки уже строили догадки, кто принадлежал к числу тех ведьм: соседка, однажды косо на них посмотревшая; нищенка с Монетной улицы; служанка, соблазнявшая благочестивых мужей…

У лотка на рыночной площади Бонифаций Фронвизер как раз надкусывал горячий паштет, когда до него донесся крик Штехлин. Внезапно мясо показалось ему старым и тухлым на вкус. Он бросил остатки своре дерущихся собак и отправился домой.

Бес вселился в Клару и не желал отпускать. Девочка металась из стороны в сторону на своем ложе из хвороста. На лбу у нее выступил холодный пот, лицо стало восковым, словно у куклы. Клара без конца что-то бормотала во сне и временами кричала так громко, что Софии приходилось зажимать ей рот. Казалось, дьявол и сейчас был где-то поблизости.

— Он… схватил… Нет! Уходи! Прочь! Ужасные когти… сердце из груди… Как же больно, как больно…

София осторожно прижала маленькую подругу к ложу и протерла мокрой тряпкой ее горячий лоб. Лихорадка не отступила, она, наоборот, становилась все сильней и сильней. Клара горела, словно в печи. Отвар, которым София ее напоила, помог лишь на время.

Вот уже три ночи и четвертый день рыжая несла свое дежурство. Она лишь временами выходила, чтобы набрать ягод и трав или раздобыть на одном из ближайших подворий что-нибудь съестное. Вчера она поймала курицу, забила ее и ночью сварила суп для Клары, но испугалась, что огонь могут заметить, и вскоре забралась обратно. Предчувствие не обмануло ее. Ночью она услышала шаги; они прошумели совсем рядом с укрытием, а потом снова затихли.

Один раз София сходила на пристани и попросила мальчишку передать советнику Шреефоглю, что с его дочерью все хорошо. Сначала она сочла это хорошей идеей. Но когда в лесу объявился этот юный лекарь, прокляла себя за оплошность. Тем более когда, словно из ниоткуда, появился вдруг сам дьявол. София молниеносно бросилась в заросшую кустами канаву, и дьявол, погнавшись за лекарем, пробежал мимо нее. С тех пор она не знала, убит ли врач или ему удалось сбежать. Она лишь знала, что те люди уже наступали им на пятки.

Не в первый раз у Софии возникла мысль, не отправиться ли ей в город и все рассказать. Может быть, лекарю, если тот еще жив, или палачу. Оба, кажется, на их стороне. Она могла бы все рассказать, и Клара спаслась бы. Быть может, знахарку просто привяжут к позорному столбу или их приемные родители заплатят штраф за то, что их дети влезли в дела, которые их не касались. Скорее всего, не избежать хорошей взбучки, иначе никак. А может, все еще обойдется…

Но она стала старшей над остальными детьми благодаря своему чутью, которое уже выделяло ее среди остальных. И сейчас оно ясно давало понять, что им не поверят. Что дело это зашло слишком далеко, и назад возврата не было.

Рядом с ней Клара снова закричала во сне. София прикусила губу. По испачканному грязью лицу потекли слезы. Другого выхода она придумать не могла.

Внезапно издалека послышался шум. До укрытия доносились крики и смех. София поцеловала Клару в лоб и полезла в место, откуда можно было наблюдать за лесом.

Повсюду между деревьями мелькали силуэты. Сгущались вечерние сумерки, так что она не сразу разглядела людей. Позже к крикам людей присоединился собачий лай. София осторожно забралась еще чуть выше. Теперь она узнала мужчин, это были крестьяне из Альтенштадта. Среди них шел и Франц Штрассер, приемный отец Йоханнеса. Он вел на поводке огромного пса, который рвался в сторону укрытия. София быстро пригнулась и отползла, чтобы ее не заметили. Голоса людей слышались странным образом приглушенно, словно с другой стороны туннеля.

— Франц, давай закругляться! — крикнул один из мужчин. — Мы уже целый день тут рыщем. Скоро стемнеет. Люди устали, голодны и хотят домой. Завтра найдем это укрытие.

— Погодите еще немного! — закричал Франц в ответ. — Пес что-то учуял!

— Чего он учуял? — засмеялся другой. — Ведьму? Шавку Шпаннера он унюхал, она как раз в течке. Не видишь, как тянет?

— Болван ты! Тут что-то другое. Глянь, он как сдурел…

Голоса стали ближе. София задержала дыхание. Теперь они встали прямо над ней. Собака принялась лаять.

— Здесь что-то есть, — пробормотал Штрассер. — Этот участок еще обыщем, и на сегодня хватит.

— Ладно, только этот участок. Пес и впрямь как сдурел…

София услышала недовольные крики, крестьяне теряли терпение. Над ней то и дело шаркали по камням чьи-то ноги. Пес охрип от лая; похоже, он так натягивал поводок, что самого себя чуть ли не душил.

В это мгновение Клара снова начала кричать, протяжно и громко, от страха. Опять к ней из тьмы протянулись хищные лапы и царапали длинными когтями нежную детскую кожу. Едва заслышав крик, София бросилась к Кларе и ладонью зажала ей рот. Слишком поздно…

— Ты слышал? — спросил Штрассер взволнованно.

— Что именно? Твой пес брешет так, что ничего больше не слыхать.

— Проклятая псина, заткнись уже!

Послышался удар, а за ним визг. Собака наконец успокоилась.

— Кто-то кричал там. Ребенок.

— Да ладно, это пес лаял. Тебе дьявол уже все уши загадил.

Раздался смех. Крики остальных стали стихать.

— Проклятье! Я уверен, что это был ребенок…

Клара билась в напряженных руках Софии. Та до сих пор зажимала ей рот, хоть и боялась задушить девочку. Нельзя было Кларе сейчас кричать. Только не сейчас.

Внезапно сверху послышался испуганный хрип.

— Гляди, пес, — крикнул Франц Штрассер. — Копать начал! Вон там!

— И точно, копает… Чего он там…

Голос второго крестьянина перешел в громкий хохот.

— Кость, откопал паршивую кость! Ха-ха, это уж точно кости дьявола!

Штрассер принялся ругаться:

— Глупая шавка! Чего ты творишь? А ну, брось, пока не убил!

Снова удары и визг. Потом шаги стали отдаляться. Через некоторое время все затихло. Однако София так и не убрала ладонь со рта Клары и сжимала ее бессильную голову, словно в тисках. Лицо девочки между тем начало синеть. Наконец София выпустила ее. Клара начала хватать воздух ртом, словно спасенный утопающий, затем дыхание ее выровнялось. Тени отступили. Она погрузилась в безмятежный сон.

София сидела рядом и беззвучно плакала. Она чуть не убила собственную подругу. Она ведьма, люди правы. Бог накажет ее за то, что она сотворила.

Пока пытали Штехлин, Симон Фронвизер сидел в доме палача и варил кофе. Он всегда носил с собой пригоршню чужеземных зерен в мешочке на поясе. Вот он размельчил их в ступке палача и поставил котелок с водой на очаг. Когда вода закипела, он взял оловянную ложку, насыпал немного черного порошка в котелок и размешал. По дому сразу же распространился бодрящий аромат. Симон склонился над котелком и потянул носом. Запах всегда освежал его и прояснял мысли. Наконец он налил напиток в чашку и, дожидаясь, пока осядет порошок, стал обдумывать прошедшие часы.

После недолгого пребывания в Альтенштадте Симон прошел с Куизлем до его дома, но палач не стал пояснять, на что намекал перед самым уходом от трактира Штрассера. И на многочисленные расспросы он лишь ответил, что ночью Симону следует быть наготове, и тогда они совсем близко подберутся к разгадке. При этом палач, обычно угрюмый, усмехался. Симон понял, что впервые за эти дни Куизль был полностью доволен собой.

Однако счастье их оказалось недолгим. Когда они добрались до дома у реки, перед дверью дожидались два стражника, чтобы сообщить Куизлю: Штехлин снова можно допрашивать.

Лицо у палача мгновенно осунулось.

— Уже? — пробормотал он, прошел в дом и через некоторое время вышел с необходимыми инструментами. Потом отвел Симона в сторону и прошептал на ухо: — Теперь остается только надеяться, что Штехлин будет терпеть. В любом случае ночью до двенадцати оставайся у меня.

Потом он зашагал за стражниками в город, закинув на спину мешок, забитый тисками, веревками и серными спичками, которые загоняли под ногти и поджигали. Палач ступал очень медленно, однако вскоре исчез за Речными воротами.

Симон все еще стоял в растерянности и смотрел на ворота, когда Анна Мария позвала его в дом. Она налила ему кружку вина, потрепала по голове и отправилась с маленькими близнецами на рынок купить хлеба. Жизнь все же шла своим чередом, пусть и убиты трое ребят, и, возможно, невинная женщина прямо сейчас переносила нестерпимые муки.

Симон взял горячий напиток и вернулся в соседнюю комнатку палача, где принялся без разбора листать книги. Но сосредоточиться никак не получалось, буквы все время расплывались перед глазами. Когда он услышал за спиной скрип двери, то обернулся чуть ли не с благодарностью. Там стояла Магдалена с зареванным лицом и спутанными волосами.

— Никогда и ни за что я не выйду за палача из Штайнгадена, — захныкала она. — Лучше уж утоплюсь!

Симон вздрогнул. В ужасных событиях последних часов он совсем забыл про нее! Юноша захлопнул книгу и обнял Магдалену.

— Твой отец никогда не сделает ничего подобного без твоего согласия, — попытался он утешить ее.

Оттолкнув его, она закричала:

— Да что ты знаешь о моем отце! Он палач, он калечит и убивает. А когда не занят этим, продает любовные зелья старым девам и отраву юным девушкам, которой они убивают ребенка в собственном чреве. Мой отец изверг и чудовище! Он отдаст меня за пригоршню монет и бутыль спирта, и бровью не поведет! Плевать мне на отца!

Симон крепко схватил Магдалену и посмотрел ей в глаза.

— Не говори так о своем отце! Ты знаешь, что это неправда. Твой отец палач, но, видит бог, кто-то должен этим заниматься. Он сильный и умный мужчина. И он любит свою дочь!

Она с плачем вцепилась в кафтан Симона и, не переставая, качала головой.

— Ты не знаешь его. Он чудовище, чудовище…

Молодой лекарь стоял, уставившись пустым взором в окно на сад, где из бурой земли пробивалась первая зелень. Он чувствовал себя таким беспомощным. Ну почему они просто не могли быть счастливы вместе? Почему всегда находятся люди, которые указывают им, как жить? Его отец, отец Магдалены, весь этот проклятый город…

— Я говорил с ним, с твоим отцом… Про нас, — сказал он неожиданно.

Магдалена перестала плакать и вопросительно поглядела на него снизу вверх.

— И? Что он сказал?

В глазах ее было столько надежды, что Симон вдруг решил соврать.

— Он… он сказал, что подумает. Что сначала хочет посмотреть, гожусь ли я на что-нибудь. Когда дело Штехлин разрешится, он примет решение. Сказал, что не исключает такой возможности.

— Но… это же здорово!

Магдалена вытерла слезы, и на заплаканном ее лице заиграла улыбка.

— Значит, тебе только нужно помочь ему вытащить Штехлин из тюрьмы. — Голос ее крепчал с каждым словом. — Когда он поймет, что голова у тебя не соломой забита, то и свою дочь сможет тебе доверить. Для отца всегда только это и имело значение, чтобы мозги были на месте. И ты теперь докажешь ему!

Симон кивнул, однако он избегал смотреть ей в глаза. К Магдалене между тем вернулось ее прежнее самообладание. Она налила вина в кружку и опустошила ее одним махом.

— Что вы разузнали сегодня утром? — спросила она и вытерла рот ладонью.

Симон рассказал ей об убитом Йоханнесе, и что знахарка снова очнулась. Он также рассказал, что отец ее о чем-то догадался, и сообщил об их договоренности на предстоявшую ночь. Магдалена внимательно слушала и лишь время от времени что-нибудь уточняла.

— Значит, трактирщик Штрассер говорит, что Йоханнес часто ходил испачканный в глине?

Симон кивнул.

— Так он сказал. И тогда-то твой отец оживился.

— А ты сам осмотрел ногти мальчика?

Симон покачал головой.

— Нет. Но, полагаю, твой отец осмотрел.

Магдалена улыбнулась, и Симону на миг показалось, что перед ним стоял палач, а не она.

— Чего ухмыляешься? Говори же!

— Думаю, теперь я знаю, что отец задумал сделать этой ночью.

— И что же?

— Ну, видимо, хочет еще раз посмотреть ногти других мальчиков.

— Но они давно уже на кладбище Святого Себастьяна!

Магдалена по-волчьи оскалилась.

— Теперь ты понимаешь, почему вы отправитесь только в полночь.

Симон побледнел и опустился на стул.

— Ты… ты думаешь…

Магдалена налила себе еще одну кружку вина, и заговорила, только сделав большой глоток.

— Остается только надеяться, что мальчишки и в самом деле мертвы. После всего этого в них действительно мог вселиться дьявол. Лучше возьми с собой распятие. Никогда не знаешь…

Тут она поцеловала его в губы. Симон почувствовал вкус вина и земли. Приятней, чем кофе.

12

Воскресенье, 29 апреля 1659 года от Рождества Христова, 6 вечера

Над городом медленно сгущались сумерки. Лучи света еще падали на дороги и поля, однако под кронами дубов и буков уже наступил вечер. Тени подкрадывались к поляне в лесу. Четверо мужчин сидели вокруг потрескивавшего костра, над которым, насаженные на вертел, жарились два зайца. Жир капал в огонь и источал такой запах, что рот сразу наполнялся слюной. Люди весь день ничего не ели, если не считать нескольких кусков хлеба и диких ягод. К тому же они были раздосадованы.

— Сколько нам еще сидеть в этой богом забытой дыре? — проворчал один из них, который вращал вертел над огнем. — Надо дальше двигать, во Францию. Разыщем таких же пришлых, как и мы. Война там еще не кончилась.

— И что насчет денег, а? — спросил второй, растянувшийся на покрытой мхом земле. — Он обещал нам пятьдесят гульденов, когда мы сровняем стройку с землей. И еще пятьдесят, когда Брауншвайгер прикончит эту мелюзгу. До сих пор мы видели только четверть всех денег. Это при том, что свою часть работы мы выполнили.

Он покосился на мужчину, который сидел чуть в отдалении, прислонившись к дереву. Тот даже головы не поднял. Он занят был своей рукой. С ней, видимо, было что-то не в порядке, он разминал ее и массировал. На голове мужчина носил широкополую шляпу с несколькими яркими петушиными перьями. Одет он был в ярко-красный камзол, черный плащ и высокие сапоги, доходившие до бедер. В отличие от остальных он аккуратно подстригал бороду. На бледном лице его выделялся крючковатый нос и длинный шрам. Человек этот не отличался мощным телосложением, но был жилистым и сильным.

Наконец он остался доволен своей рукой и, улыбнувшись, вытянул ее вверх, так что она, освещенная пламенем, сверкнула белым. От локтя до кончиков пальцев рука состояла из костей и отдельных их частей, просверленных и связанных медной проволокой. Она напоминала руку мертвеца. Только теперь ее обладатель взглянул на компанию.

— Чего ты сказал? — спросил он тихим голосом.

Солдат у костра сглотнул, но все же проговорил:

— Я говорю, что мы свою часть работы сделали, а с мелочью ты пожелал расправиться не иначе как сам. А они до сих пор бегают, непонятно где, а мы ждем своих денег… — Он опасливо поглядел на человека с костяной рукой.

— Трое мертвы, — прошептал дьявол. — Двое других где-то поблизости. Здесь, в лесу. Скоро я до них доберусь.

— Ага, ближе к осени, — засмеялся третий и осторожно снял зайцев с вертела. — Но так долго я здесь оставаться не намерен. Я ухожу, и завтра же. Мне причитается моя доля, и ты, ты отдашь мне ее, — он сплюнул в сторону дерева.

В мгновение ока дьявол подскочил к мужчине, выхватил у него из рук вертел, приставил острие к самому горлу солдата и почти вплотную приблизился к его лицу. Солдат невольно сглотнул, и раскаленный кончик вертела коснулся гортани. Человек пронзительно закричал, и тонкий ручеек крови сбежал вниз по его шее.

— Вы тупые скоты, — прошипел дьявол, не убирая вертел ни на один миллиметр. — Кто выхлопотал для вас эту сделку, а? Кто до сих пор обеспечивал вас жратвой и выпивкой? Без меня вы давно бы уже сдохли от голода или болтались на каком-нибудь дереве. Скоро я доберусь до мелюзги, не беспокойся. А до тех пор мы останемся здесь! Иначе никаких денег!

— Отпусти Андрэ, Брауншвайгер! — медленно поднялся второй солдат, высокий и широкоплечий, лицо которого пересекал шрам.

Он двинулся к дьяволу с обнаженной саблей. Лишь тот, кто присмотрелся бы внимательно, смог бы заметить в его глазах страх. Рука, сжимавшая клинок, едва заметно дрожала.

— Мы достаточно за тобой побегали, — процедил он. — Мне уже противно от твоих зверств, твоей кровожадности и мучений. Не нужно было убивать того мальчишку, теперь против нас ополчился весь город!

Дьявол, которого они звали Брауншвайгером, пожал плечами:

— Он подслушал нас, как и остальные. Он бы нас выдал, и тогда плакали наши денежки. Кроме того… — Тут он широко улыбнулся. — Нас никто и не ищет. Они думают, что детей прикончила ведьма. Может, ее уже завтра и спалят. Поэтому, Ганс, спрячь-ка саблю. Мы же не хотим ссориться.

— Сначала убери вертел от Андрэ, — прошептал Ганс.

Он ни на секунду не сводил глаз с невысокого мужчины. Пусть Брауншвайгер не отличался ростом, но Ганс знал, насколько тот был опасен. Возможно, он мог бы всех троих зарезать на этой поляне, а они его и ударить не успели бы.

Дьявол опустил вертел.

— Разумно, — сказал он. — Тогда я наконец смогу рассказать вам о своей находке.

— Находке? Какой находке? — спросил третий солдат, который до сих пор лежал в ожидании на земле.

Его звали Кристоф Хольцапфель; когда-то он был, как и трое остальных, ландскнехтом. Они скитались вместе уже два года и успели забыть, когда последний раз получали жалованье. С тех пор они жили грабежами, убийствами и поджогами. Вечно в бегах, наемники были ничем не лучше диких зверей. Но все же где-то в глубине души у них еще теплилась искорка доброты, которая хранила в памяти сказки, которые матери рассказывали им на ночь, или молитвы, которым обучил их деревенский священник. И все они чувствовали, что в том, кого они звали Брауншвайгером, она, эта искорка, давно угасла. Он был холоден, как его костяная рука, которую ему изготовили после ампутации. Полезный протез, хоть в него и не возьмешь никакого оружия. Она сеяла страх и ужас — как раз то, что Брауншвайгер особенно любил.

— О какой находке ты говоришь? — снова спросил Кристоф.

Дьявол улыбнулся. Он понял, что снова вернул себе превосходство. С наслаждением опустился на мох, оторвал заячью ногу и стал рассказывать, то и дело вгрызаясь в мясо:

— Я следил за этим торгашом. Хотел узнать, чего ему далась та стройка. Вчера ночью он опять туда приходил. Я тоже пришел… — Он вытер жир с губ.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Андрэ.

— Он что-то ищет. Что-то там, видимо, спрятано.

— Клад?

Дьявол пожал плечами.

— Не исключено. Но вы же уйти хотели. Так что я один останусь искать.

Наемник Ганс Хоэнляйтнер ухмыльнулся:

— Брауншвайгер, ты самый лютый пес и злодей, каких я когда-нибудь знал. Но пес, по крайней мере, изворотливый…

Шум заставил всех обернуться. Треск ветки — тихий, но достаточно заметный для четырех матерых наемников. Брауншвайгер зна́ком приказал замолчать и скользнул в кусты. Немного погодя раздался крик. Затрещали ветки, послышались хрипы и стоны, затем дьявол выволок на поляну брыкающегося человека. Когда он бросил его к костру, солдаты увидели, что этот тот самый человек, который заключил с ними сделку.

— Я шел к вам, — простонал он. — Чего вам вздумалось меня так мутузить?

— Так чего же ты крался? — проворчал Кристоф.

— Я… я не крался. Я хотел поговорить с вами. Мне нужна ваша помощь. Помогите мне кое-что отыскать. Сегодня же ночью. Один я не справлюсь.

На какое-то время воцарилась тишина.

— Мы в доле? — спросил наконец Брауншвайгер.

— Половина ваша, обещаю.

Потом он в двух словах рассказал, что ему было нужно.

Солдаты кивнули. Их вожак снова оказался прав. Они последуют за ним. А долю каждого можно будет обсудить и потом.

Марта Штехлин вынырнула из обморока, и на нее обрушилась боль. Они раздробили ей все пальцы, и в конце еще загнали под ногти серные щепки. Знахарка чувствовала запах собственного горелого мяса. Но она молчала. Лехнер беспрестанно спрашивал ее и записывал все вопросы в протокол.

Она ли убила мальчиков Петера Гриммера, Антона Кратца и Йоханнеса Штрассера? Она ли начертала на коже безвинных детей дьявольский знак? Поджигала ли она склад? Принимала ли участие в танцах ведьм и приводила ли к дьяволу других женщин? Она ли наслала смерть на теленка, принадлежавшего пекарю Бертхольду?

Марта во всем отрицала свою вину. Даже когда Якоб Куизль вставил в тиски ее ноги, она терпела. В конце, когда свидетели ненадолго вышли, чтобы посовещаться за кувшином вина, палач склонился над самым ее ухом.

— Держись, Марта! — прошептал он. — Ничего не говори, скоро все закончится.

И действительно, они решили продолжить допрос лишь на следующее утро. С того времени знахарка лежала в своей камере и металась между сном и явью. Временами до нее доносился звон церковного колокола. Даже Георг Ригг в соседней камере перестал вопить. Скоро полночь.

Несмотря на боль и страх, Марта пыталась размышлять. Из слов палача, вопросов и обвинений она постаралась выстроить цепочку событий. За это время убито трое детей, и еще двое пропали. Перед ночью первого убийства все они были у нее. Куизль рассказал ей о странном знаке, который нашли на их телах. Кроме того, у нее пропал альраун. Кто-то, должно быть, его украл.

Кто?

На пыльном полу камеры она нарисовала пальцем знак, но тут же стерла его из страха, что кто-нибудь мог подглядеть. Потом нарисовала его снова.

Это действительно был один из ведьмовских символов. Кто нацарапал его на детях? Кто знал о нем?

Кто был истинной ведьмой в округе?

Внезапно ее осенила ужасная догадка. Марта снова стерла знак и медленно нарисовала его в третий раз. Неужели правда?

Несмотря на боль, она тихонько рассмеялась. Все так просто… Он все время был у них перед глазами, и все равно его не замечали.

Круг с крестом внизу… Ведьмовской символ…

В лоб ударил камень. На какой-то миг в глазах потемнело.

— Попалась, ведьма! — в камеру ворвался голос Георга Ригга. В темноте она лишь смутно видела его силуэт по ту сторону решетки. Он еще не опустил руку после броска. Рядом с ним храпел сторож пристани. — Ты еще и смеешься, поганка! Мы из-за тебя до сих пор здесь сидим! Признайся уже, что это ты подпалила склад и убила детей. Тогда город снова успокоится. Старая колдунья! Что ты там за знаки рисуешь?

Следующий камень величиной с кулак угодил в правое ухо. Марта осела на скамью. В отчаянии она еще пыталась стереть знак, но руки перестали ее слушаться. Она теряла сознание и погружалась во тьму.

Настоящая ведьма… Нужно сообщить Куизлю…

Церковный колокол пробил полночь, когда Марта, истекая кровью, упала на пол камеры. Она уже не слышала, как Ригг вопил и звал стражу.

Над крышами Шонгау разносился звон церковного колокола. Пробило полночь. Сквозь туман к кладбищу Святого Себастьяна крались две закутанные в плащи фигуры. Куизль подкупил одинокого караульного у Речных ворот бутылкой настойки. Старому часовому Алоизу не было никакой разницы, что понадобилось палачу и юному лекарю на улице в такое время. А ночи в апреле еще холодны, и глоток-другой пошел бы только на пользу. Потому он махнул им и осторожно запер за ними створки. Потом приложился к бутылке, и по животу сразу же растеклось приятное тепло.

В городе палач и лекарь пошли по узкому и безлюдному Куриному переулку. В это время никому из горожан не разрешалось находиться на улице. Вероятность встретить сейчас одного из двух ночных часовых была ничтожной, но все же они избегали приближаться к рыночной площади или широкой Монетной улице, по которой днем и вечером ходило большинство жителей.

Они спрятали фонари под плащами, чтобы никто не заметил подозрительного света, и теперь их окружала непроницаемая тьма. Несколько раз Симон спотыкался о сточный желоб или неубранную кучу мусора. При этом он умудрялся не падать и ругался вполголоса. Когда юноша снова наступил в содержимое чьего-то ночного горшка и готов был разразиться потоком ругани, палач развернулся к нему и крепко ухватил за плечо.

— Господи, тихо! Или хочешь, чтобы вся округа прознала, что мы тут трупы откапываем?

Симон подавил свой гнев и поплелся дальше сквозь темноту. В Париже, как он слышал, улицы освещались фонарями. Весь город ночью превращался в сплошное море света. Лекарь вздохнул: пройдет еще немало лет, прежде чем по Шонгау можно будет ходить после наступления темноты и не бояться при этом наступить на кучу помета или налететь на стену дома. Приглушенно ругаясь, он заковылял дальше.

Ни он, ни палач не заметили, что в некотором отдалении за ними следовала еще одна тень. Она пряталась за углами домов, жалась в нишах и продолжала красться, только когда палач с лекарем двигались дальше.

Наконец Симон увидел впереди мерцающий свет. В окне церкви Святого Себастьяна мерцала свеча, которая до сих пор не погасла. Света хватало как раз, чтобы сориентироваться. Возле церкви находились тяжелые решетчатые ворота, ведущие на кладбище. Куизль надавил на ручку и выругался. Пономарь знал свои обязанности. Ворота были заперты.

— Придется перелезать, — прошептал Якоб.

Он перебросил короткую лопатку, которую нес под плащом, через ограду. Потом забрался на стену высотой в человеческий рост и спрыгнул с другой стороны. Симон услышал тихий шлепок. Он глубоко вдохнул и стал втаскивать свое тощее тело на стену. Дорого́й кафтан истерся о камни. Наконец Симон уселся наверху и оглядел оттуда кладбище.

У некоторых могил зажиточных горожан тускло догорали свечи, но в целом виднелись лишь смутные очертания крестов и могильных холмов. В дальнем углу, примыкая к городской стене, стояла маленькая костница.

В это мгновение в одном из домов Куриного переулка зажегся свет. Со скрипом отворились ставни. Симон сорвался со стены и с приглушенным воплем рухнул на свежую могилу. Потом осторожно посмотрел наверх. В освещенном оконном проеме появилась служанка и выплеснула ночной горшок. Похоже, она его не заметила. Вскоре окно снова закрылось. Симон стряхнул с кафтана влажную землю. Хоть приземлился мягко, и то слава богу.

Тень, следовавшая за ними, прижалась к арке ворот и наблюдала за двоими на кладбище.

Кладбище при церкви Святого Себастьяна было устроено не так давно. Чума и война привели к тому, что на старом кладбище у городской церкви перестало хватать места. Всюду разрослись колючие кустарники, сквозь них грязная тропинка вела к захоронениям. Отдельную могилу с украшенной надгробной плитой могли себе позволить только богатые. Места их последнего упокоения находились прямо возле стены; все остальное пространство кладбища занимали бесформенные кучи земли, из которых торчали кресты. На большинстве крестов написано было сразу множество имен. Дешевле обходилось занимать под землей поменьше места и делить его с другими.

Холм справа, рядом с костницей, выглядел совсем свежим. Там вчера утром, после двухдневного прощания, похоронили Петера Гриммера и Антона Кратца. Церемонию не стали затягивать — никто не хотел, чтобы в городе росло беспокойство. Латинская молитва священника в узком семейном кругу, немного ладана, слова утешения — и родственников отправили обратно по домам. Как Петера, так и Антона погребли в общей могиле. На отдельный участок ни у той, ни у другой семьи денег не было.

Куизль уже шагал вперед. С лопаткой в руке он встал перед крестом и задумчиво смотрел на имена убитых.

— Скоро здесь появится имя Йоханнеса. И Софии, и Клары, если мы не поторопимся.

Он поднял лопату и воткнул глубоко в землю. Симон перекрестился и боязливо оглядел темные дома Куриного переулка.

— А это точно необходимо? — прошептал он. — Все-таки осквернение могилы… Если нас застукают, придется вам самого себя пытать и отправлять на костер!

— Хватит болтать, лучше помоги.

Куизль указал в сторону костницы, которую освятили всего несколько недель назад. У двери ее была прислонена лопата. Качая головой, Симон взял ее, встал рядом с палачом и тоже принялся рыть землю. Для уверенности он снова перекрестился. Юноша не отличался набожностью, но если бы Бог и наказывал кого-нибудь ударом молнии, то откапывающий трупы детей вполне заслуживал такой кары.

— Много копать не придется, — прошептал Куизль. — Могила почти что полная.

Отрыв яму около метра, они и в самом деле добрались до слоя белой извести. Под ним их взору предстал небольшой гроб и рядом — таких же размеров сверток.

— Так я и думал, — палач коснулся лопатой плотного свертка. — Для маленького Антона даже гроб не удосужились купить. А деньги-то у семьи имеются… Ну да ведь сироту можно закопать, как дохлого теленка!

Покачав головой, он вытащил сверток и гроб на площадку рядом с ямой. Детский гроб в его ручищах выглядел так, словно это был небольшой ящик для инструментов.

— Вот! — палач протянул Симону кусок ткани. — Обвяжись, от них уже вонять начало.

Симон намотал тряпку на лицо и взглянул, как палач взялся за молоток и стамеску. Гвозди поддались один за другим, и через некоторое время крышка отошла в сторону.

Симон тем временем вытащил нож и разрезал льняной мешок вдоль. Тут же поднялся сладковатый запах, от которого к горлу подступила рвота. За свою жизнь лекарь видел и нюхал немало трупов, но эти двое были мертвы уже больше трех дней. Вонь, несмотря на обмотанную тряпку, оказалась такой непереносимой, что Симон невольно отвернулся, сорвал с лица повязку, и его вывернуло. Он с трудом отдышался и вытер рот, а повернувшись обратно, увидел, что палач усмехнулся в его сторону:

— Так я и думал.

— Что? — прохрипел Симон. Он взглянул на мертвых детей, которые уже покрылись черными пятнами. По лицу маленького Петера ползла мокрица.

Палач был доволен. Он вынул свою трубку и поджег ее от фонаря. Несколько раз глубоко затянувшись, указал на пальцы мертвых. Так как Симон до сих пор не реагировал, палач ковырнул ножом под ногтем Антона и сунул лекарю под нос. Тот не разглядел сразу, и только когда поднес фонарь к ножу, увидел на его кончике красноватую грязь. Лекарь вопросительно взглянул на палача.

— И?..

Куизль поднес нож так близко, что Симон испугался и отпрянул.

— Ну, не видишь, дурья твоя башка? — прошипел Куизль. — Земля красная! Такая же, как у Петера и Йоханнеса. Незадолго перед смертью все трое рылись в красной земле! А какая земля у нас красная? Ну, какая?

Симон сглотнул, прежде чем смог заговорить.

— Глина… глина красная, — прошептал он.

— А где у нас есть столько глины, чтобы в ней можно было копаться?

На Симона снизошло озарение. Словно связались воедино разорванные нити.

— Карьер у кирпичной фабрики, за Кожевенной улицей! Где всю нашу черепицу делают! Значит… значит, там, видимо, их укрытие?

Куизль выпустил табачный дым Симону в лицо, так что тот закашлялся. Но дым, по крайней мере, перебил вонь трупов.

— Молодец, врач, — сказал палач и хлопнул кашлявшего Симона по плечу. — Сейчас мы отправимся прямиком туда и навестим наших деток.

Он спешно засыпал могилу землей, потом спрятал лопату и фонарь и двинулся к ограде кладбища. Едва он собрался втащить свое грузное тело на камни, как наверху возникла чья-то фигура и показала ему язык.

— Ха, пойманы за осквернением трупов! Да ты и сам на смерть похож, только чуть потолще…

— Магдалена, чтоб тебя, я…

Куизль потянулся к ноге дочери, чтобы стащить ее вниз, но та быстро отпрянула и принялась расхаживать по стене. При этом она насмешливо оглядывала обоих расхитителей могил.

— Так я и знала, что вы отправитесь на кладбище. Меня не проведешь! Ну что, отец? Грязь под ногтями мальчиков такая же, как у Йоханнеса?

Палач свирепо глянул на Симона.

— Ты ей что-то…

Лекарь примирительно поднял руки.

— Ничего такого! Рассказал только про Йоханнеса… и что вы тщательно осматривали его ногти.

— Дурак! Ничего нельзя бабам рассказывать, тем более моей дочери! Она всегда обо всем догадается.

Куизль еще раз попытался схватить Магдалену за ногу, но девушка снова отступила на несколько шагов в сторону церкви и осталась на стене. Палач поспешил за ней.

— А ну живо слезай! Хочешь всю округу перебудить, чтобы они дьявола наконец нашли? — прошептал он осипшим голосом.

Магдалена взглянула сверху на своего отца и ухмыльнулась:

— Спущусь, только когда ты мне скажешь, что сейчас обнаружил. Отец, я ведь не дурочка, ты знаешь. Я могу помочь.

— Сначала спустись, — проворчал палач.

— Обещаешь?

— Да, черт побери.

— И клянешься пресвятой Девой Марией?

— Да хоть всеми святыми и всей нечистью!

Магдалена легко соскочила со стены и приземлилась прямо перед Симоном. Куизль угрожающе замахнулся, но потом со вздохом опустил руку.

— И еще кое-что, — прошептала Магдалена. — В следующий раз, когда окажетесь перед запертыми воротами, просто оглядитесь немного. Иногда можно обнаружить что-нибудь полезное, — она подняла в руке большой блестящий ключ.

— Откуда он у тебя? — спросил Симон.

— Из ниши у ворот. Мама тоже всегда прячет ключи от дома в стене.

Она ловко вставила ключ в замок, повернула, и дверца со скрипом отворилась. Палач молча протиснулся мимо дочери и поспешно двинулся в сторону Речных ворот.

— Теперь поторапливайтесь! — прошипел он. — Времени в обрез.

Симон невольно ухмыльнулся, взял Магдалену за руку и поспешил следом.

София задержала дыхание, когда возле укрытия снова послышались шаги. До нее донеслись голоса. Клара все еще спокойно спала. Днем ее еще мучила ужасная лихорадка, но теперь дыхание становилось ровнее, и она, похоже, поправлялась. София завидовала сну Клары. Сама она уже четвертую ночь почти не смыкала глаз. Уснуть мешал страх, что их обнаружат. И теперь вот снова наверху слышались шаги и голоса. Мужчины рыскали по округе; судя по всему, они тоже что-то искали. Но люди были не те, что приходили в прошлый раз.

— Без толку все, Брауншвайгер! Мы тут до скончания века будем копаться, участок слишком большой.

— Заткнись и продолжай искать. Где-то здесь спрятана целая куча золота, и я не дам ей даром пропасть.

Голоса и теперь звучали прямо над ними. София оторопела. Она узнала один из них. Страх расползался от живота и к горлу. Она с трудом подавила крик.

Немного в отдалении другой мужчина закричал в их сторону:

— Часовню уже осмотрели? Должно быть, где-нибудь там. Проверьте у входа, у пролома; может, с пола какая плита отходит.

— Этим как раз и заняты, — прогремел голос над ней. Потом он стал тише; видимо, человек обращался к кому-то, кто стоял рядом. — Глупый торгаш! Уселся под липой и возомнил себя надзирателем… Но погодите, отыщем клад, и я ему сам глотку перережу, а кровь по часовне разолью.

София зажала себе рот ладонями, иначе бы она громко завизжала. Тот далекий голос, долетевший от липы, она тоже узнала. Ни тот, ни другой она не забудет никогда.

Она все вспомнила.

— Мелюзга, нечего было подслушивать нас. Вот и напоил рыб своей кровью… Надо найти остальных.

— Пресвятая Дева Мария, неужели это правда? Неужели правда? Что же ты натворил?! Мальчишку ведь хватятся!

— Ерунда, он уже по реке уплыл. Лучше бы найти остальных. Нельзя, чтобы они ушли.

— Но… это же только дети!

— Дети тоже способны болтать. Ты хочешь, чтобы они выдали тебя? Хочешь этого?

— Нет… конечно, нет.

— Тогда не валяй дурака. Жалкие толстосумы… Зарабатывают деньги на крови, но вида ее не переносят. Придется еще доплатить.

Жалкие торгаши… У Софии перехватило дыхание. Дьявол стоял там, совсем рядом, прямо над ними. Троих он уже убил. Остались только она и Клара. И вот теперь он и до них доберется. Спасения не было. Он просто чуял их.

— Погоди-ка, у меня появилась идея, где он может быть, — раздался голос. — Что ты думаешь насчет…

В этот миг снаружи донесся крик. В отдалении кто-то застонал от боли.

Через несколько мгновений снаружи разразился ад. София зажимала уши руками и надеялась, что это был просто кошмарный сон.

Симон в который уже раз поскользнулся в глине карьера и, выругавшись, рухнул в бурую жижу. Штаны его перепачкались в глине; сапоги с чавканьем проваливались в нее, так что он с огромным трудом поднимал ноги. На краю карьера стоял палач с дочерью, и они вопросительно смотрели на него сверху.

— Ну? — прокричал Куизль в глубину карьера. Лицо его освещал факел, так что оно сияло, словно одинокий маяк в непроницаемой тьме. — Какие-нибудь норы, лазейки?

Симон попытался стряхнуть с кафтана хотя бы самые крупные комья грязи.

— Ничего! Даже мыши негде спрятаться! — Он еще раз огляделся вокруг и посветил факелом. Пламени хватало лишь на то, чтобы разглядеть что-нибудь в паре метров от себя; дальше свет тонул во мраке. — Дети, вы меня слышите? — крикнул он снова. — Если вы где-то здесь, дайте знать! Все будет хорошо. Мы на вашей стороне!

Где-то одиноко журчал ручеек, больше тишину ничто не нарушало.

— Проклятье! — выругался Симон. — Кто еще смог бы додуматься искать детей ночью в глиняном карьере? Не сапоги, а комки грязи… кафтан, наверно, можно выбрасывать…

Якоб Куизль хмыкнул, услышав брань юного лекаря.

— Не валяй дурака. Сам знаешь, у нас мало времени. Лучше проверим еще цех для обжига.

Он подержал лестницу, и Симон забрался по скользким ступенькам. Когда лекарь выбрался наверх, перед ним возникло лицо Магдалены. Она посветила на него факелом.

— Ты и в самом деле выглядишь… неважно, — хихикнула она. — Ты, что, падал там каждую секунду?

Уголком фартука она стерла глину с его лба. Безнадежная попытка. Грязь, как красная краска, пристала к лицу. Магдалена засмеялась.

— Немножко грязи я, наверно, оставлю у тебя на лице. Иначе вид у тебя слишком бледный.

— Помолчи, пока я не стал спрашивать, почему, собственно, я полез в эту проклятую яму.

— Потому что ты молодой, и поваляться немного в грязи тебе не повредит. Даже наоборот, — раздался голос палача. — К тому же ты вряд ли позволил бы юной и хрупкой девушке лезть в эту дыру.

Куизль уже брел в сторону цеха для обжига. Строение располагалось на краю просеки, позади него сразу начинался лес. Всю площадку загромождали кучи дров, сложенных до высоты человеческого роста. Само здание возвели из крепкого камня, над крышей вздымалась ввысь печная труба. Фабрика находилась примерно в четверти мили от Кожевенной улицы, между рекой и лесом. На западе Симон то и дело замечал огоньки: светильники или факелы, зажигавшиеся в городе. Не считая их, вокруг царила непроглядная тьма.

Кирпичная фабрика считалась одним из самых важных строений в Шонгау. После нескольких крупных пожаров прошлых лет горожане поняли, что дома лучше строить из камня, и крыть их не соломой, а черепицей. И ремесленники из гильдии гончаров тоже вывозили отсюда сырье для производства керамики и печей. Целыми днями над просекой, почти не переставая, клубился дым. Кирпич на повозках отправляли также в Альтенштадт, Пайтинг или Роттенбух, и всегда здесь царило оживление. Однако с наступлением ночи тут не было ни единой живой души, и тяжелая дверь, ведущая внутрь завода, была заперта.

Куизль прошел вдоль фасада, отыскал окно, створки которого косо висели на петлях. Решительным рывком он сорвал правую створку и посветил факелом внутрь.

— Дети, не нужно бояться, — крикнул он в темноту цеха. — Это я, Куизль с Кожевенной улицы. Я знаю, что вы не виноваты в убийствах.

— Так они и выбегут к палачу, — прошипела Магдалена. — Пропусти. Меня они не испугаются.

Она задрал юбку, забралась внутрь через низкий карниз и прошептала:

— Факел.

Симон молча протянул ей свой факел, и она исчезла в темноте. По доносившимся шагам мужчины слушали, как она кралась от одной комнаты к следующей. Наконец послышался скрип ступенек. Магдалена поднималась наверх.

— Чтоб ее, дьяволицу, — пробурчал палач и пожевал погасшую трубку. — Вся в мать. Такая же упрямая и наглая. Придет время, она выйдет замуж, и кто-нибудь заткнет ей пасть.

Симон хотел было возразить, но в это мгновение сверху донеслись грохот и крик.

— Магдалена! — крикнул Симон, потом нырнул внутрь и больно приземлился на каменный пол. Он тут же встал, принял факел и пустился к лестнице. Палач следовал за ним. Они пересекли комнату с печью и взлетели по ступеням на чердак. Пахло дымом и пеплом.

Наверху в воздухе стояла красная пыль, так что даже с факелами они почти ничего не видели. В правом углу слышался слабый стон. Пыль понемногу оседала, и Симон разглядел разбросанные по всему полу кучи битого кирпича. Остальные кирпичи были сложены у стены до самого потолка. В одном месте зияла брешь. На пол рухнуло, должно быть, около двух центнеров обожженной глины. Под самой большой кучей что-то шевелилось.

— Магдалена! — крикнул Симон. — Ты жива?

Девушка поднялась, словно красный призрак, полностью покрытая кирпичной пылью.

— Думаю… да, — прокашляла она. — Хотела сдвинуть кирпичи… думала, укрытие где-нибудь за ними…

Она снова закашлялась. И лекарь, и палач теперь тоже стали красными от кирпичной пыли.

Куизль покачал головой:

— Что-то не сходится, — проворчал он. — Что-то я недоглядел. Красная глина… Она была у них под ногтями. Но здесь детей нет. Где тогда?

— Куда еще относят кирпичи? — спросила Магдалена. Она кое-как отряхнулась и уселась на кучу обломков. — Может, дети там?

Палач снова покачал головой.

— Под ногтями-то у них была не кирпичная пыль, а глина. Влажная глина. И они рылись в ней… Где еще есть столько глины?

Внезапно Симона обдало жаром.

— Стройка! — воскликнул он. — На стройке!

Палач отвлекся от своих мыслей и вздрогнул:

— Что ты сказал?

— Стройка у больницы! — повторил Симон. — Там целые кучи глины. Они замазывают ею кладку.

— Симон прав! — Магдалена вскочила с кучи обломков. — Я сама видела, как рабочие везли туда глину в телегах. Кроме больницы, больших строек в Шонгау сейчас нет!

Палач поддел ногой кусок черепицы, та врезалась в стену и рассыпалась в мелкую крошку.

— Черт возьми, верно! Как я, дурень, мог забыть про стройку… Мы же сами там были и видели глину! — Он кинулся к лестнице. — Быстро к больнице! И молитесь, чтобы не было слишком поздно!

От кирпичного завода до дороги на Хоэнфурх было ни много ни мало полчаса пешего ходу. Кратчайший путь лежал через лес. Куизль пустился по узкой дорожке, напоминавшую скорее звериную тропу. Лунный свет лишь изредка пробивался сквозь еловые кроны, но в основном тут царила непроницаемая тьма. Симон мог только догадываться, каким образом палач находил дорогу. Вместе с Магдаленой они следовали, спотыкаясь, за его факелом. По лицу их то и дело хлестали ветки. Временами Симону казалось, что он слышал треск совсем рядом в зарослях. Но он дышал слишком громко, чтобы сказать с уверенностью, были это действительно шаги, или только плод его воображения. Совсем скоро он начал задыхаться. Как и в тот день, когда убегал от дьявола, юноша и теперь отметил, что ему недоставало сноровки так вот носиться по лесу. Он лекарь, черт побери, а не охотник или солдат! Но рядом с ним, легко ступая, бежала Магдалена, и при ней Симон не стал выказывать усталости.

Неожиданно лес закончился, и они очутились на вспаханном поле. Палач быстро сориентировался и побежал дальше вдоль кромки леса.

— На восток, добежим до дубов, и вправо! — крикнул он. — Мы почти на месте.

Они и в самом деле скоро пересекли дубовую рощу и наконец вышли к большой вырубке. Показались смутные очертания строений. Они добрались до стройки.

Симон, задыхаясь, остановился. В плаще у него застряли ветки, колючки и иголки. Шляпу он потерял где-то в еловых зарослях.

— В следующий раз, когда решите бегать по лесу, предупредите меня заранее, — просипел он. — Чтобы я оделся как подобает. Я полфлорина отдал за шляпу, а сапоги…

— Тсс, — палач зажал ему рот огромной ладонью. — Замолчи. Лучше присмотрись.

Он указал в сторону стройки. Там двигались туда-сюда мелкие светящиеся точки. Слышались обрывки разговоров.

— Мы тут не одни, — прошептал Куизль. — Я насчитал четыре или пять факелов. Готов поспорить, что наш приятель тоже среди них.

— Имеешь в виду того человека, за которым вы в тот раз гнались? — прошептала Магдалена.

Палач кивнул.

— Того самого, который едва не перерезал глотку твоему Симону. И которого все называют дьяволом. Но в этот раз мы его изловим… — Он поманил лекаря. — Факелы рассыпаны по всей площадке. Они что-то ищут.

— Но что? — спросил Симон.

Палач широко ухмыльнулся:

— Скоро выясним. — он поднял с земли тяжелый дубовый сук, обломал ветви и взвесил его в руке. — Мы достанем их поодиночке. Одного за другим.

— Мы?

— Ну а как же, — кивнул он. — Один я не справлюсь. Их слишком много. У тебя нож с собой?

Симон потянулся к поясу, и в лунном свете сверкнул кинжал.

— Хорошо, — пробормотал палач. — Магдалена, беги в город и поднимай Лехнера в замке. Скажи, что на стройке снова кто-то промышляет. Нам нужна помощь, и как можно скорее.

— Но… — его дочь попыталась воспротивиться.

— Никаких «но», иначе завтра же выдам за своего кузена. Беги же!

Магдалена надула губы и исчезла в темноте леса.

Палач подал Симону знак и, пригнувшись, двинулся по краю леса. Юноша поспешил за ним. Недалеко от леса рабочие сложили в кучу бревна, которые вдавались внутрь площадки. Пройдя пару сотен шагов, палач с лекарем спрятались за этой кучей и под ее укрытием стали пробираться ближе к недостроенному зданию. Теперь они точно разглядели пятерых мужчин, которые, похоже, что-то выискивали там с фонарями и факелами. Один сидел на булыжнике возле липы, двое прислонились к колодцу, еще двое разбрелись по площадке.

— Я все больше начинаю жалеть, что согласился морозить зад здесь в темноте! — крикнул один из них, скрывшийся в недостроенном здании. — Мы всю ночь уже рыщем тут. Вернемся лучше днем!

— Днем тут куча рабочих, дурак ты! — прошипел один из мужчин у колодца. — Или почему, ты думаешь, мы всю эту чертовщину ночью затеяли? Почему и в тот раз громили все в темноте? Будем искать дальше, а если торгаш соврал и здесь ничего нет, то я ему башку, как яйцо, разобью об этот вот колодец!

Симон насторожился. Что-то здесь спрятано.

Что?

Палач ткнул его в плечо.

— Мы не можем больше дожидаться стражников, — прошептал он. — Кто знает, сколько они здесь еще пробудут… Я спрячусь за боковой стеной и уложу одного. Ты останешься здесь. Когда увидишь, что кто-нибудь приближается ко мне, посвистишь как сойка. Умеешь?

Симон покачал головой.

— Черт, тогда свистнешь просто как умеешь. Они все равно не заметят.

Куизль огляделся еще раз, затем рванулся к стене и спрятался за ней. Его никто не заметил.

Послышался еще какой-то крик, уже дальше, так что Симон лишь с трудом смог его различить. Он видел, как палач крался, сгорбившись, вдоль стены, прямо к человеку в недостроенном здании. Тот бруском пытался сдвинуть каменную плиту. Когда Якобу оставалось сделать несколько шагов, он внезапно обернулся — что-то его насторожило. Палач бросился на землю. Симон зажмурился, а когда снова открыл глаза, то Куизль уже растворился во тьме.

Он хотел уже вздохнуть с облегчением, но услышал перед собой шум. Второй мужчина, который до сих пор бродил по площадке, оказался вдруг прямо перед ним. Он, похоже, переполошился не меньше Симона. Очевидно, мужчина в поисках тайника обошел штабель досок с другой стороны. Вот он завернул за угол и столкнулся нос к носу с лекарем.

— Что за…

Больше он сказать не успел, так как Симон схватил полено рядом с собой и наотмашь ударил мужчину в ребра. Тот отлетел в сторону. Не давая ему выпрямиться, Симон подскочил к нему и принялся охаживать кулаками. Лицо противника заросло бородой и было испещрено шрамами. Удары отскакивали от него, как от каменной глыбы. Внезапным движением он вдруг схватил лекаря, приподнял и отбросил в сторону, при этом успев врезать ему кулаком справа.

Удар пришелся Симону по голове, в глазах потемнело. Когда он пришел в себя, противник сидел у него на груди и обеими руками медленно сдавливал горло. Лицо его при этом скривилось в злобном оскале, показывая обломки гнилых зубов. Рыжие, бурые и черные клочья бороды напоминали убранное поле в октябре. Из носа на Симона капала кровь. Лекарь вдруг разглядел каждую мелочь так подробно, как никогда раньше. Тщетно пытаясь вдохнуть, он понимал, что ему приходит конец. В голове кружил вихрь мыслей и воспоминаний.

Нож… нужно достать… на поясе…

Симон стал нащупывать кинжал, в глазах снова потемнело. Наконец он сжал рукоять и, прежде чем окончательно потерять сознание, вытащил его и ударил противника. Он почувствовал, как клинок вошел во что-то мягкое.

Крик вернул Симона в действительность. Он откатился в сторону и стал глотать воздух. Бородатый лежал рядом с ним, схватившись за бедро. По штанам растекалась кровь. Симон попал ему в ногу, но было ясно, что рана несерьезная. Мужчина уже поднял глаза и ухмылялся. Он поднялся, готовый к новой атаке, сразу увидел на земле камень и наклонился за ним. Бородатый отвернулся лишь на мгновение, но и этого мига хватило: Симон бросился на него с ножом. Тот вскрикнул от изумления. Он рассчитывал, что тощий юнец попытается сбежать, и неожиданное нападение его ошеломило. Вот уже Симон уселся на широкой груди противника, сжимая нож в правой руке, занесенной для удара. Глаза мужчины наполнились ужасом, он приготовился закричать. Симон понимал, что нужно ударить немедленно — нельзя, чтобы другие услышали их. Он чувствовал рукоять ножа, ее твердое дерево. Ладонь вспотела. Мужчина под ним извивался, уставившись на своего убийцу.

Рука Симона налилась свинцом и потяжелела. Он… не мог ударить. Он никогда еще не убивал, и не мог себя пересилить.

— Засада! — заорал мужчина. — Я здесь, за брев…

Перед Симоном коротко просвистела дубина и ударила противника точно в лоб. От второго удара череп треснул, брызнула кровь и белая масса. Лицо превратилось в красное месиво. Сильным рывком Симона стащили с трупа.

— Чтоб тебя! Почему не прикончил его, пока он не заорал? Теперь они знают, где мы.

Палач отбросил окровавленную дубину и потащил Симона к бревнам. Лекарь не отвечал. Перед глазами, словно на картине, стояло лицо убитого.

Вскоре послышались голоса. Они приближались.

— Андрэ, это ты? Что там стряслось?

— Нужно уходить, — прошептал палач. — Их еще четверо, и они, видимо, неплохие солдаты. Такие знают толк в драке.

Он схватил полуживого Симона и потащил его к лесу. Там они зарылись в кусты и стали смотреть, что будет дальше.

Совсем скоро мужчины обнаружили труп. Оклики стали громче, кто-то закричал. Потом они рассредоточились. По свету факелов Симон понял, что противники все время держались по двое. Они шли вдоль кромки леса и светили в темноту. Один раз прошли всего в нескольких шагах от их укрытия, но было слишком темно и они не смогли заметить прятавшихся. В конце концов мужчины снова собрались возле трупа. Только Симон собрался перевести дух, как один из факелов снова стал приближаться к их убежищу. Мужчина подходил один, и по походке Симон понял, что он хромал.

Он остановился возле леса, перед кустом, где они прятались, и потянул носом воздух, как будто принюхиваясь. А потом заговорил.

— Я знаю, что это ты, палач, — прошипел хромой. — И я знаю, что ты прячешься где-то там. Можешь не сомневаться, я отомщу. Я отрежу тебе нос, уши и губы. Мучения, которые ты причиняешь на пытках, ничто по сравнению с тем, что придется вытерпеть тебе самому. Ты будешь умолять, чтобы я размозжил тебе голову, как ты сделал это с Андрэ.

Потом он резко развернулся и пошел прочь. Вскоре его поглотила тьма.

Лишь через некоторое время Симон осмелился задышать.

— Кто… кто это был? — спросил он.

Палач встал и отряхнул листья с плаща.

— Дьявол. И он нас обнаружил. Потому что кое-кто наложил в штаны!

Симон невольно отшатнулся. Он почувствовал, что боится человека перед собой не меньше, чем дьявола.

— Я… я не могу убивать, — прошептал он. — Я врач. Меня учили помогать людям, а не убивать их.

Палач грустно улыбнулся.

— Но, видишь ли, нам приходится. И когда мы делаем это, вас мутит от страха. Кучка глупцов, все вы одинаковые.

Он поплелся в лес. На какое-то время Симон остался один.

Магдалена яростно стучала в маленькую дверцу в Речных воротах. Проема хватало, чтобы как раз протиснуться одному человеку. Так часовому не приходилось открывать ворота целиком, чтобы впустить кого-нибудь припозднившегося, и можно было избежать нападения.

— Вообще-то полночь уже! Возвращайся завтра, ворота открываются в шесть часов, — проворчал голос с той стороны.

— Алоиз, это я! Магдалена Куизль. Открой, это очень важно!

— Опять? Сначала я впустил вас в город, потом выпустил, а теперь вы снова проситесь внутрь… Нет уж, Магдалена, до утра в город никто не войдет.

— Алоиз, на стройке у дороги на Хоэнфурх снова кто-то промышляет. Там чужие! Мой отец и Симон пробуют им помешать, но долго они не продержатся! Нужно позвать стражу!

Створка со скрипом отворилась. Оттуда на нее уставился усталый часовой. У него был заспанный вид, и от него несло водкой.

— Я не могу давать таких приказов. Иди прямо к Лехнеру.

Совсем скоро Магдалена стояла перед воротами герцогского замка. Стражники хоть и пропустили ее, но будить секретаря не позволили. Она кричала и вопила до тех пор, пока наконец не открылись окна на втором этаже.

— Проклятье, кто там шумит?

Лехнер в ночной рубашке высунулся в окно и посмотрел вниз. Магдалена не упустила возможность и в двух словах рассказала, что случилось. Когда она закончила, секретарь кивнул.

— Подожди, сейчас спущусь.

В конце концов в сопровождении ночной стражи и часовых у ворот они двинулись по Аугсбургской дороге в сторону стройки. Караульные были вооружены пиками и двумя мушкетами. Выглядели все усталыми и явно не горели большим желанием гоняться в предрассветных сумерках за горсткой мародерствующих солдат. Иоганн Лехнер кое-как накинул на себя кафтан и закутался в плащ, из-под шапочки торчали растрепанные волосы. Он недоверчиво косился на Магдалену.

— Надеюсь, ты говоришь правду. Иначе вам, тебе и твоему отцу, не поздоровится. И что вообще понадобилось палачу на дороге в такой час? Порядочные жители дома сидят! В последнее время твой отец кажется мне слишком назойливым. Ради всего святого, пусть он пытает и вешает, а в остальные дела не лезет!

Магдалена смиренно опустила голову.

— Мы… мы собирали травы. Венерин волос и полынь. Вы же знаете, их можно собирать только при лунном свете.

— Дьявольщина! А Фронвизер чего там забыл? Не верю ни единому слову, юная Магдалена.

Между тем начинало светать. Стражники погасили светильники, когда они стали приближаться к просеке недалеко от дороги. Вдали на куче досок сидели палач с лекарем.

Лехнер прошагал к ним.

— Ну? Где ваши саботажники? Я ничего не вижу. А стройка выглядит точно так же, как и вчера!

Куизль поднялся.

— Они сбежали, не успев ничего разломать. Одному из них я разбил морду.

— И? Где же он теперь? — не унимался Лехнер.

— Он… выглядит теперь не очень. Остальные его забрали.

— Куизль, назови хоть одну причину, почему я должен тебе поверить.

— Назовите хоть одну другую причину, почему я позвал вас сюда.

Палач вплотную подошел к секретарю.

— Их было пятеро, — убедительно проговорил Куизль. — Четверо из них солдаты. Пятый… кто-то другой. Заказчик, полагаю. И, думаю, он из города.

Секретарь улыбнулся:

— И как же ты его не узнал?

— Было слишком темно, — вмешался Симон. — Но другие все время говорили про него. Они называли его торгашом. Значит, это богатый горожанин.

— И зачем богатому горожанину платить горстке солдат, чтобы они разгромили строящуюся больницу? — перебил его Лехнер.

— Они ее не громили, они что-то искали, — сказал Симон.

— И что же? Они все-таки стройку громили или что-то искали? Сначала вы говорили, что они здесь ломали…

— Черт побери, Лехнер, — прорычал Куизль. — Как вы не можете понять! Кто-то нанял этих людей, чтобы они тут все разнесли. Чтобы они сорвали строительство, и заказчик после этого мог спокойно искать то, что здесь спрятано!

— Все равно это безумие, — бросил Лехнер. — Погромами они ничего не добились бы. Работы ведь продолжаются, несмотря ни на что.

— Но они затянулись, — вставил Симон.

Куизль молчал. Секретарь собрался уже развернуться, как палач снова заговорил:

— Фундамент.

— Что?

— Заказчик, видимо, предположил, что клад, или что там еще, спрятан под фундаментом. Когда строительство закончится, он до него уже не доберется. Потом здесь будут крепкие здания, все замуруют и застроят. Вот ему и приходится срывать строительство, а в промежутках разрывать каждый клочок земли, пока не найдет, что ищет.

— Точно! — воскликнул Симон. — Когда мы были здесь в первый раз, фундамент подрыли в нескольких местах. Кто-то осторожно отодвигал каменные плиты. Этой ночью один из них тоже приподнимал плиты бруском!

Иоганн Лехнер покачал головой.

— Сказки о кладоискателях и таинственных раскопках в полночь… И я должен верить в это? — Он обвел рукой площадку. — Что такого может быть здесь закопано? Участок, как вы знаете, принадлежит церкви. Если бы здесь было что искать, священник давно обнаружил бы это в записях. Каждый участок, принадлежащий церкви, заносят в опись. План, расположение, предыстория…

— Не этот, — перебил его Куизль. — Этот участок совсем недавно подарил церкви старик Шреефогль, решив таким образом выпросить местечко в раю. Церковники не знают о нем ровным счетом ничего.

Палач обвел взором площадку. Стены часовенки, фундамент под больницу, колодец, липа, каркас для будущего сарая, куча досок…

И что-то здесь спрятано.

Судебный секретарь мягко улыбнулся.

— Куизль, Куизль… Занимайся тем, что ты умеешь, а остальное предоставь нам, членам совета. Понял ты меня? Или я как-нибудь пороюсь хорошенько у тебя дома. Поговаривают, будто ты продаешь любовные зелья и прочую колдовскую дрянь…

Вмешался Симон:

— Но господин, он прав, участок…

Лехнер развернулся и свирепо на него глянул.

— И ты, Фронвизер, прикусишь свой длинный язык, так ведь? Твои шуры-муры с палачихой… — Он оглядел Магдалену, и та быстро отвела глаза. — Эта запретная связь срамит не только твоего отца. В совете уже немало людей, кто с радостью поглядел бы на вас, привязанных к позорному столбу. Вот это зрелище! Палач на собственную дочь надевает позорную маску! До сих пор я закрывал на это глаза из любви к твоему отцу и ради палача, которого ценил до этого времени.

Услышав про «палачиху», Куизль взвился, но Магдалена его удержала.

— Оставь, отец, — прошептала она. — Только дров наломаешь.

Лехнер огляделся и подал знак стражникам возвращаться.

— Скажу вам, во что я верю, — сказал он, не оборачиваясь. — Я верю, что здесь и в самом деле побывали солдаты. Могу даже поверить, что какой-то нерадивый аристократ из Шонгау нанял их, чтобы они разрушили больницу. Потому что боялся, что путешественники будут объезжать город. Но вот во что я не верю, так это в ваши россказни о сокровищах. И я также не желаю знать, кто тот аристократ. И без того уже довольно шума поднято. Сегодня же я распоряжусь, чтобы каждую ночь здесь выставляли караул. Строительство будет продолжаться, как и решил совет. А ты, Куизль… — только теперь он повернулся к палачу. — Ты сейчас пойдешь со мной и займешься тем, на что ты больше всего годишься. Будешь дальше пытать Штехлин, пока она не признается в убийстве детей. Потому что именно это сейчас важнее всего. А не кучка вшивых солдат на разваленной стройке.

Он зашагал было прочь, но один из стражников дернул его за рукав. Это оказался Бенедикт Кост, который караулил этой ночью в тюрьме.

— Господин, Штехлин… — начал он.

Лехнер остановился.

— Ну, что там с ней?

— Она… она без сознания и тяжело ранена. В полночь она рисовала знаки на полу в камере, и тогда Георг Ригг бросил в нее камнем. Теперь она и не шелохнется. Мы отправили к ней Фронвизера-старшего чтобы он ее посмотрел.

У Лехнера слегка покраснело лицо.

— И почему я узнаю об этом только сейчас? — прошипел он.

— Мы… не хотели будить вас, — промямлил Бенедикт. — Думали, что это может подождать и до завтра. Я хотел сообщить вам пораньше с утра.

— Подождет до завтра? — Лехнер с трудом управлял голосом. — Через день или два сюда явится княжеский управляющий со всей свитой, а у нас тут дьявол разгуливает. Если до этого времени мы не представим ему виновного, то он сам примется за поиски. А тогда помоги нам господь! Он не ограничится одной ведьмой, можете мне поверить!

Секретарь резко развернулся и стремительно зашагал по дороге обратно в Шонгау. Стражники последовали за ним.

— Куизль! — крикнул Лехнер уже на ходу. — Ты идешь со мной, остальных это тоже касается! Мы выжмем из Штехлин признание. Сегодня, если придется, я и мертвого заставлю говорить!

Утренний туман начал постепенно рассеиваться.

Когда последний из них покинул площадку, откуда-то послышался тихий плач.

Марта Штехлин все еще была без сознания и ни на что не реагировала. Она металась в горячке и бормотала во сне, а Бонифаций Фронвизер прижался ухом к ее груди и прислушивался.

— Знаки… дети… у всех… — вырывались из Марты обрывки фраз.

Старый лекарь покачал головой. Он с раболепием взглянул на Лехнера, который стоял, прислонившись к двери, и с возрастающим нетерпением наблюдал за его действиями.

— Ну что? — спросил секретарь.

Фронвизер пожал плечами:

— Дрянь дело. У женщины лихорадка. Возможно, она умрет, так и не приходя в сознание. Я попробую пустить кровь…

Лехнер отмахнулся:

— Оставь этот бред. Так она помрет еще быстрее. Знаю я вас, врачей… Нет никакого другого средства привести ее в чувство хоть ненадолго? Когда признается, пусть себе помирает, но сначала мне нужно ее признание!

Бонифаций Фронвизер задумался.

— Есть одно верное средство, но я таким, к сожалению, не располагаю.

Лехнер нетерпеливо побарабанил по решетке.

— А у кого оно есть, это верное средство?

— Ну, полагаю, у палача. Но это дьявольское творение. Сделать кровопускание, и знахарка…

— Стража! — секретарь уже двинулся к выходу. — Приведите палача сюда. Пусть поставит Штехлин на ноги и быстрее. Это приказ!

Торопливые шаги стали удаляться в сторону Кожевенной улицы.

Фронвизер осторожно приблизился к Лехнеру:

— Могу еще чем-нибудь быть полезным?

Тот лишь мотнул головой. Он погрузился в раздумья.

— Ступай, я позову тебя, если потребуется.

— Господин, прошу прощения, но заработок у меня…

Лехнер со вздохом сунул лекарю несколько монет и вошел обратно в тюрьму.

Знахарка лежала на полу камеры и тяжело дышала. В пыли возле нее, едва различимый, был нарисован знак.

— Дьявольское отродье, — прошипел Лехнер. — Скажи, что тебе известно, и отправляйся в ад.

Он пнул женщину в бок, так что она со стоном перекатилась на спину, а затем стер знак и перекрестился.

Позади кто-то потряс решетку.

— Я видел, как она рисовала знак! — крикнул Георг Ригг. — Тогда я и влепил ей камнем в голову, чтобы она никого не заколдовала. Ха, на Ригга можно положиться! Верно, господин?

Лехнер развернулся.

— Ты, жалкий неудачник… Из-за тебя как бы весь город не загорелся! Если бы ты ее не изувечил, она уже сейчас могла бы отправиться к дьяволу, чтобы все наконец успокоилось! Так нет же, надо вам сначала управляющего дождаться. При том, что в городской казне и так ни гроша нет… Безмозглый ты дурак!

— Я… не понял…

Но Лехнер его уже не слышал. Он снова вышел на улицу. Если до полудня палач не сможет вылечить знахарку, придется созывать совет. Дело выходило из-под контроля.

13

Понедельник, 30 апреля 1659 года от Рождества Христова, 8 утра

С корзиной в руке Магдалена поднималась по крутой дороге от реки к рыночной площади. Ни о чем другом, кроме как о событиях прошедшей ночи, думать не получалось. Хоть она так и не сомкнула глаз, спать не хотелось вовсе.

Когда Лехнер увидел, что знахарка действительно без сознания и тяжело ранена, он, разразившись отборной бранью прогнал отца с лекарем вон. Теперь оба сидели дома у палача, усталые, голодные и беспомощные. Магдалена сразу догадалась принести с рынка пива, хлеба и копченого мяса, чтобы как-то их подбодрить. Раздобыв на рыночной площади буханку ржаного хлеба и хороший кусок сала, она свернула к трактирам за городским амбаром. Девушка не стала заходить в «Звезду», так как Карл Земер, хозяин трактира и первый бургомистр города, плохо отзывался о ее отце. Каждый знал, что палач был на стороне ведьмы. Потому она прошла в «Зонненброй», чтобы купить две кружки пива.

Когда Магдалена вышла с пенящимися кружками, то услышала, позади шепот и смех. Она обернулась. Перед входом в трактир собралась кучка детей; все уставились на нее, кто со страхом, кто с любопытством. Магдалена продралась сквозь толпу ребятни, и тут за спиной у нее сразу несколько голосов запели песенку. Песенка была оскорбительной, и в ней прозвучало ее имя.

Палачихе Магдалене

Заклеймили рожу —

Пусть юнцов-коротконожек

Не таскает к ложу!

Девушка свирепо развернулась.

— Кто это был? А ну выходи!

Несколько детей пустились наутек. Но большинство остались стоять, язвительно глядя на нее.

— Кто это был? — повторила она.

— Заколдовала Симона Фронвизера, чтобы всюду бегал за тобой, как собачонка, и с ведьмой Штехлин ты одного поля ягодка!

Бледный мальчишка лет двенадцати с кривым носом вышел вперед. Магдалена узнала его. Это был сын пекаря Бертхольда. Он упорно смотрел ей прямо в глаза, однако руки его дрожали.

— Ну, и кто же говорит такое? — спокойно спросила Магдалена и попыталась улыбнуться.

— Мой отец говорит, — прошипел маленький Бертхольд. — И считает, что тебя следом отправят на костер!

Магдалена оглядела всех с вызовом.

— Кто-нибудь еще верит в эту чепуху? Если есть такие, то проваливайте, пока не получили.

Ей вдруг пришла идея. Она полезла в корзину и вынула горсть засахаренных ягод, которые вообще-то купила на рынке для близнецов. Улыбнувшись, она заговорила снова:

— А другие смогут получить кое-что вкусненькое, если расскажут мне кое о чем.

Дети подступили ближе.

— Не берите ничего у ведьмы! — закричал сын Бертхольда. — Ягоды уж точно заколдованы, и вы отравитесь!

Кто-то из детей, кажется, испугался. Но аппетит оказался сильнее. Они во все глаза следили за ее движениями.

— Палачихе Магдалене заклеймили рожу… — снова начал маленький Бертхольд, но подпевать ему никто не стал.

— Заткнись уже! — перебил его другой мальчишка, у которого не хватало целого ряда передних зубов. — От твоего отца каждое утро водкой несет, когда я за хлебом захожу. Черт его знает, чего этот пьяница навыдумывал. А теперь пошел вон!

Сын пекаря разревелся и с воплями убежал. Несколько ребят последовали за ним, остальные окружили Магдалену и как зачарованные уставились на засахаренные ягоды в ее руках.

— Итак, — начала она. — Убитые мальчики, Клара и София. Кто знает, что они делали у знахарки? Почему они не играли с вами?

— Никакого проку, одни заботы от них, — сказал мальчик перед ней. — Никто о них тут жалеть не станет. И никто не хотел с ними даже связываться.

— И почему же? — спросила Магдалена.

— Так они же ничейные, приемыши и сироты! — проговорила светловолосая девочка таким тоном, словно Магдалена туговато соображала. — Тем более они тоже не хотели иметь с нами дела. Все время крутились вокруг этой Софии. А она однажды моего брата до синяков избила, эта ведьма!

— Но Петер Гриммер ведь не был сиротой. У него еще остался отец… — вставила Магдалена.

— София заколдовала его, — прошептал беззубый мальчик. — Его будто подменили, когда он связался с ней. Они целовались и показывали друг другу голые задницы! Он как-то сказал, что сироты заключили союз и могут наслать на других детей бородавки и оспу, если только захотят. И всего через неделю маленький Маттиас помер от оспы!

— А колдовать они научились у Штехлин, — крикнул маленький мальчик, стоявший поодаль.

— Они вечно торчали у нее дома, вот дьявол и забрал своих прислужников! — прошипел еще один.

— Господи, — пробормотала Магдалена, а потом таинственно взглянула на детей. — Я тоже могу колдовать, — проговорила она. — Не верите?

Дети испуганно расступились.

Магдалена заговорщицки им подмигнула и сделала несколько замысловатых движений рукой, а затем прошептала:

— Я могу наколдовать, чтобы сахарные ягоды сыпались с неба.

Она подбросила конфеты высоко в воздух. Пока дети с криками дрались за лакомство, Магдалена скрылась за ближайшим поворотом.

Она не заметила, что в некотором отдалении за ней следовала чья-то тень.

— Думаю, попробую-ка я наконец чашку твоего дьявольского пойла, — палач указал на мешочек, болтавшийся на поясе у Симона.

Лекарь кивнул и насыпал кофейного порошка в закипающий котелок, висевший над огнем. Распространился яркий бодрящий аромат. Куизль потянул носом и одобрительно кивнул:

— Пахнет совсем недурственно для мочи дьявола.

Симон усмехнулся.

— И, поверьте, он приведет наши мысли в порядок.

Юноша налил палачу оловянную кружку до краев. Затем осторожно отпил из своей чашки. С каждым глотком тяжесть в голове улетучивалась.

Оба сидели друг напротив друга за большим пошарпанным столом в доме палача и обдумывали события прошлой ночи. Жена палача Анна Мария поняла, что им хотелось побыть в одиночестве, поэтому прихватила близнецов и отправилась к реке стирать. В комнате воцарилась тишина.

— Голову даю на отсечение, что София и Клара до сих пор где-то на стройке, — проворчал наконец палач и постучал пальцами по столу. — Где-то там должно быть укрытие, причем хорошее. Иначе мы сами или другие давно бы его нашли.

Симон вздрогнул. Он обжегся о край чашки.

— Вполне возможно. Только жаль вот, проверить теперь нельзя, — проговорил он и облизнул губы. — С утра до вечера там рабочие, а по ночам часовые, которых туда Лехнер отправил. Если они разнюхают что-нибудь о детях, то сразу же доложат секретарю…

— И Софию вместе с Мартой отправят на костер, — закончил палач. — Черт побери, да это точно колдовство!

— Не говорите так, — усмехнулся Симон, но потом снова посерьезнел. — Надо все еще раз подытожить. Дети, предположительно, прячутся где-то на стройке. Кроме того, там же что-то закопано. Что-то такое, что горит желанием отыскать богатый человек, который нанял для этого нескольких солдат. Резль из трактира Земера рассказала, что эти солдаты на прошлой неделе с кем-то встречались на втором этаже.

— С заказчиком, судя по всему.

Палач закурил трубку от лучины. Дым обволок их, словно облако, и смешался с запахом кофе. Симон прокашлялся, прежде чем заговорил снова:

— Солдаты громят стройку, чтобы дольше можно было искать. Так мне кажется. Но зачем, ради всего святого, кому-то из них резать сирот? Это вот ни во что не укладывается!

Палач задумчиво курил. Взгляд его был устремлен в невидимую точку. Наконец он проговорил:

— Должно быть, дети видели что-то такое, чему ни в коем случае нельзя давать огласки…

Симон хлопнул себя по лбу. При этом он разлил остатки кофе, который темной лужей растекся по столу. Но сейчас ему было не до этого.

— Заказчика! — воскликнул он. — Они видели того, кто нанял саботажников!

Палач кивнул:

— Это и пожар на складе объяснило бы. Трое свидетелей дались дьяволу без особого труда. До Петера он добрался у реки. До Антона и Йоханнеса никому не было дела, и они тоже стали легкой добычей. Только Клара Шреефогль жила под защитой в дворянском доме. Каким-то образом дьявол разнюхал, что она болела и лежала дома…

— И тогда его сообщники подожгли склад, чтобы отвлечь семью и прислугу, а он разобрался с девочкой, — выдавил Симон. — Шреефогль тоже складывал там свои товары, для него многое стояло на кону. Ясно было, что он вместе со всеми бросится к реке.

Якоб снова закурил.

— И только больная Клара осталась дома в кровати. Но она от него сбежала. София тоже…

Симон вскочил:

— Нужно разыскать детей на площадке, пока их не нашел дьявол. Стройка…

Куизль рывком усадил его на место.

— Спокойно, спокойно. Не суетись. Спасать нужно не только детей, но и Марту. И дело все в том, что на убитых детях нашли ведьмовской знак. И в том, что до этого все они были у знахарки. Возможно, уже завтра приедет княжеский управляющий, и Лехнер хочет получить признание до его приезда. Его можно понять. Ведь если управляющий сунется в это дело, то на одной ведьме он не остановится. Так уже было во время последнего процесса над ведьмами в Шонгау. Тогда по всей округе сожгли больше шестидесяти женщин.

Палач заглянул в глаза Симону.

— В первую очередь нужно выяснить, что кроется за этими знаками. И как можно скорее.

Симон тяжко вздохнул:

— Будь они прокляты, эти знаки. Загадки одна на другой…

В дверь постучали.

— Кто там? — прорычал палач.

— Это я, Бенедикт Кост, — послышался за дверью робкий голос. — Лехнер послал меня за тобой. Тебе нужно привести ведьму в чувство. Она даже не шелохнется, а ей сегодня еще показания давать. И теперь тебе придется ее вылечить. Лехнер говорит, у тебя есть книги и средства, которых нет у старого лекаря.

Якоб Куизль рассмеялся.

— Сначала я должен ее калечить, потом снова приводить в порядок, а напоследок еще и сжечь… Да вы вконец рехнулись.

Бенедикт прокашлялся:

— Лехнер говорит, это приказ.

Палач вздохнул.

— Подожди, сейчас выйду.

Он сходил в комнатку, собрал несколько пузырьков и горшочков, сложил все в мешок и направился к выходу, сказав Симону:

— Идем со мной. Научишься хоть чему-нибудь толковому. Это тебе не какие-то там университетские каракули от болванов, что делят человека на четыре составляющих и думают, что дело в шляпе.

Он захлопнул дверь и двинулся вперед. Стражник и лекарь последовали за ним.

Магдалена медленно прошла вдоль амбара и очутилась на рыночной площади. Женщины вокруг громко расхваливали ранние весенние овощи, лук, капусту и молодую свеклу. Ноздри щекотал запах пекущегося хлеба и свежепойманной рыбы. Но Магдалена ничего не слышала и не чувствовала. Мысли ее то и дело возвращались к разговору с детьми. Поддавшись внезапному порыву, она развернулась и повернула на запад. Вскоре крики и шум остались позади, и людей встречалось все меньше. Через некоторое время девушка добралась до своей цели.

Дом знахарки выглядел ужасающе. Окна были разбиты и криво свисали с петель. Дверь кто-то выломал, у входа валялись глиняные осколки и щепки. Не возникало сомнений, что маленький домик уже не раз становился жертвой грабителей. Магдалена была уверена, что внутри не осталось ничего ценного, не говоря уж о каком-нибудь намеке на то, что произошло здесь неделю назад. Несмотря на это, она вошла в дом и огляделась.

В комнате все буквально перевернули вверх дном. Котлы, кочерга, сундук, а также красивые оловянные кружки и тарелки, которые Магдалена помнила по прошлым посещениям, — все пропало. Кто-то разломал клетку с курами под лавкой и забрал птиц. Обчистили даже красный угол с распятием и статуей Девы Марии. Единственным, что осталось во владении Штехлин, был разбитый стол и кучи глиняных осколков, разбросанных по полу. На некоторых угадывались алхимические знаки. Магдалена вспомнила, что видела когда-то, как знахарка прятала некоторые горшки в нишу возле печи.

Дочь палача встала посреди комнаты и, несмотря на пустоту, попыталась представить, как всего неделю дети играли здесь со знахаркой. Возможно, Штехлин рассказывала им страшилки, а может, посвящала их в свои тайные знания, показывала травы и порошки. София особенно проявляла ко всему этому интерес.

Магдалена вышла через заднюю дверь в огород с травами. Хотя знахарку арестовали всего несколько дней назад, он уже показался девушке запущенным. Грабители сорвали с грядок первые весенние овощи и затоптали некогда замечательный огород. Магдалена покачала головой. Столько ненависти и жадности, сколько бессмысленного насилия!

Внезапно она замерла. Потом быстро вернулась в комнату, чтобы перепроверить кое-что. И это сразу бросилось в глаза.

Магдалена чуть не рассмеялась, как же ей это сразу не пришло в голову. Она наклонилась, взяла свою находку в руку и вышла из дома. На улице девушка не выдержала и захихикала, так что немногочисленные прохожие испуганно на нее оборачивались.

Все и так догадывались, что дочь палача заодно с ведьмой. Вот вам и наглядное доказательство!

Магдалена не обращала внимания на взгляды. Продолжая смеяться, она неожиданно для себя решила вернуться домой не через Речные ворота, а через Пастушьи. Девушка знала одну узкую безлюдную тропу, ведущую вдоль городской стены к реке. Она поприветствовала стражников, вышла из ворот и пошла не спеша между деревьями. В лицо светили теплые лучи апрельского солнца.

Это оказалось так просто. И как они раньше не догадались? Все время маячило у них перед глазами, а они просто не замечали! Магдалена представляла себе, как сообщит новость отцу. Она сжимала находку в руке. Знахарку уже сегодня могут освободить. Ну, может, и не освободить, но уж точно прекратить пытки и начать новое расследование. Магдалена была уверена, что теперь-то все обернется к лучшему…

Дубинка ударила ее прямо в затылок, и девушка рухнула наземь.

Едва она попыталась подняться, как почувствовала, что кто-то схватил ее за шею и вдавил обратно в грязь. Лицо оказалось в луже. Она попыталась вдохнуть, но в рот лишь затекла жижа и грязная вода. Магдалена дергалась, словно рыба, брошенная на берег, но напавший крепко надавил ей на голову. Она почти потеряла сознание, когда ее внезапно подняли вверх. Кто-то заговорил ей в самое ухо.

— Ты и не представляешь, что я еще с тобой сотворю, палачиха. В Магдебурге я как-то раз отрезал одной девке груди и заставил сожрать. Хочешь такое, а? Но сначала я доберусь до твоего папаши, и ты, дорогуша, мне в этом поможешь.

От второго удара в глазах все потемнело. Она уже не чувствовала, как дьявол поднял ее из воды и поволок по откосу к реке.

Находка выпала из ее рук и, оказавшись на дне лужи, медленно скрылась в грязи.

Якоб Куизль боролся за жизнь обессилевшей знахарки, которую прежде пытал. Он очистил рану на голове и наложил повязку с дубовой корой, а распухшие пальцы смазал густой желтой мазью. То и дело палач вливал ей в рот какой-то настой из маленькой бутылочки. Но Штехлин было трудно глотать. Бурая жидкость стекала по губам и капала на пол.

— Что это? — спросил Симон и указал на бутылочку.

— Отвар из зверобоя, красавки и других трав, которых ты не знаешь. Он лишь успокоит ее, не более. Проклятье, хоть рану на голове промыли бы сразу! Она уже воспалилась. Отец твой — шарлатан проклятый!

Симон сглотнул, но возразить ему было нечего.

— Откуда у вас такие познания? Вы, по-моему, нигде не обучались…

Палач громко рассмеялся, пока осматривал многочисленные гематомы на ногах знахарки.

— Обучался, ха! Ваши безголовые доктора думают, что в своих стылых университетах доберутся до истины. Но там нет ничего! Только умные книжки, написанные умными людьми, которые списали все у других умных людей. Но настоящая жизнь, настоящие болезни — там, за стенами. Учись по ним, а не по книжкам. И толку тогда будет больше, чем от всей университетской библиотеки Ингольштадта!

— Но ведь у вас же дома тоже есть книги, — вставил Симон.

— Да, но какие книги? Книги, которые вы запретили или на которые не обращаете внимания, потому что они не сходятся с вашими закостеневшими познаниями! Шультет, Парэ или старый Диаскорид — вот настоящие ученые! Но нет же, вы пускаете кровь, разглядываете мочу, и продолжаете верить в ваши поганые четыре жидкости. Кровь, мокрота и желчь — вот все, из чего, по-вашему, состоит человек! Когда однажды мне всего один раз позволили сдавать экзамен в университете…

Он замолчал и покачал головой.

— Да чего я тут распинаюсь. Мне нужно спасти знахарку, чтобы потом ее же убить, и больше ничего.

Наконец Куизль закончил осматривать пленную. В завершение он разорвал кусок ткани на полосы, смочил их желтой мазью и обмотал ноги Марты, которые походили больше на одну сплошную гематому. При этом он беспрестанно качал головой.

— Надеюсь, я не слишком сильно ее покалечил. Но хуже всего рана на голове. В ближайшее время выяснится, спадет лихорадка или же усилится. Если усилится, то, боюсь, сегодняшняя ночь окажется для Марты последней. — Якоб поднялся. — В любом случае нужно сказать Лехнеру, что показаний он сегодня уже не получит. Выкроим немного времени.

Куизль еще раз наклонился и подложил под голову знахарке еще немного свежей соломы. Затем он направился к выходу. Симон все еще нерешительно топтался возле больной, и палач нетерпеливо его окликнул.

— Большего мы сейчас сделать не сможем. Можешь в церковь сходить, молитву там почитать или еще что, я не знаю. А я пока пойду домой, посижу в саду, покурю и поразмыслю. Сейчас от этого больше толку.

Больше не оборачиваясь, он вышел из тюрьмы.

Когда Симон пришел к себе домой, отец его сидел в комнате перед кружкой вина и выглядел очень довольным. Он даже попытался улыбнуться, когда увидел сына. Симон понял, что отец выпил лишнего.

— Хорошо, что ты вернулся. Мне потребуется твоя помощь. У маленькой Марии, дочки Денглера, проказа, а Бихлер Зепп…

— Тебе не удалось ей помочь, — перебил его резко Симон.

Бонифаций Фронвизер взглянул на него непонимающе:

— Ты о чем?

— Ты не смог ей помочь. Ты оплошал и, оказавшись в тупике, послал за палачом.

Глаза старого лекаря сузились.

— Я за ним не посылал, господь свидетель, — прошипел он. — Так Лехнер захотел. Будь моя воля, этому шарлатану давно указали бы его место. Нельзя, чтобы безмозглые коновалы вроде него порочили наше ремесло. Врач без образования, смех да и только!

— Шарлатан? Коновал? — Симон с трудом сдерживался, чтобы не повышать голоса. — Да этот человек знает и умеет больше, чем весь этот ваш ингольштадтский сброд! Если Штехлин выживет, то это целиком и полностью будет его заслугой, а не потому, что ты пускал ей кровь или нюхал мочу!

Его отец пожал плечами и глотнул вина.

— Лехнер все равно не дал мне сделать то, что я хотел. Доверился этому шарлатану, который решил… — Губы его растянулись в улыбке. Он хотел примирения. — Деньги-то я все равно получил. И, поверь, если знахарка и не протянет долго, тем лучше для нее. Умрет она в любом случае. А так хоть избежит пыток и костра.

Симон поднял руку, словно замахнулся. Он сдерживался с огромным трудом.

— Ты — прокля́тый…

Договорить он не успел, в дверь яростно застучали. Там стояла Анна Мария Куизль. Она побледнела и запыхалась, словно бежала всю дорогу от Речного квартала до сюда.

— Як… Якоб, — проговорила она, запинаясь. — Он звал тебя. Отправляйся сейчас же. Я вернулась с детьми с реки, а он сидит там на лавке, как каменный. Я ни разу еще его таким не видела. Господи, надеюсь, что ничего ужасного…

— Что случилось? — крикнул Симон, на ходу хватая шляпу и плащ.

— Он не стал говорить мне. Но что-то с Магдаленой.

Юноша бросился бежать. Он уже не видел, как его отец покачал головой и осторожно запер дверь. Потом Бонифаций Фронвизер сел и снова взялся за кружку с вином. На три крейцера особо хорошего, конечно, не купишь, но оно, по крайней мере, помогало забыться.

Погрузившись в раздумья, Якоб Куизль спускался по Кожевенной улице к реке. До дома вдоль улицы осталось пройти всего сотню метров. Прежде он передал Лехнеру, что знахарка не сможет дать показания. Секретарь уставился на палача без всякого выражения, а затем кивнул. Он не стал упрекать Куизля, и вид у него был такой, словно он с этим смирился.

В конце концов он все же взглянул еще раз на палача.

— Ты ведь понимаешь, что теперь будет, Куизль, да?

— Простите, ваше сиятельство?

— Когда сюда явится управляющий, у тебя будет много работы. Приготовься.

— Ваше сиятельство, я думаю, что мы уже почти добрались до разгадки…

Но секретарь уже отвернулся и, казалось, больше не обращал внимания на собеседника.

Обойдя несколько кустов ежевики, Куизль увидел свой сад, протянувшийся от переулка и до пруда. На ивах у берега набухали почки. На политых лужайках цвели весенники и маргаритки. Клумбы под травы недавно перекопали, и от земли поднималась дымка. Впервые за несколько дней по губам палача пробежала улыбка.

Внезапно лицо его окаменело.

На скамейке перед домом, подставив лицо солнечным лучам, сидел человек. Глаза его были закрыты. Когда он услышал, как Якоб подошел к калитке, он заморгал, словно пробудился от приятного сна. Человек был одет в шляпу с петушиными перьями и ярко-красный камзол. Рука, которой он прикрыл лицо от солнца, отсвечивала белым.

Дьявол взглянул на Куизля и улыбнулся.

— А, палач! Замечательный у тебя тут сад! И ухаживает за ним, верно, твоя жена или юная Магдалена, так ведь?

Куизль встал у калитки. Мимоходом он вывернул из стены камень и украдкой взвесил его в руке. Один точный бросок…

— Да, кстати, юная Магдалена, — продолжал дьявол. — Та еще стерва. Но красавица, вся в мать. А ее возбуждает, если нашептать ее на ухо какой-нибудь гадости? Надо попробовать.

Куизль так сильно сжал в руке камень, что края его врезались в плоть.

— Чего ты хочешь?

Дьявол встал и подошел к подоконнику, на котором стояла кружка воды. Он медленно поднес ее ко рту и стал пить большими глотками. Капли стекали по его остриженной бороде и падали на землю. Лишь допив все без остатка, он поставил кружку на место и вытер ладонью рот.

— Чего я хочу? Лучше спросить, чего хочешь ты. Ты хочешь снова увидеть свою дочь? Чтобы я вернул ее по кускам? Или лучше двумя половинками, разрубленную, как кусок говядины? Но сначала я вырежу ее болтливый язык.

Куизль взмахнул рукой, камень полетел дьяволу точно в лоб. Тот едва уловимым движением прянул в сторону, и камень бестолково ударился в дверь.

Какое-то время дьявол казался напуганным. Потом он снова улыбнулся.

— А ты проворен, палач, мне это нравится. И неплохо умеешь убивать. Как и я.

Внезапно лицо его скривилось в ужасной гримасе. Куизль подумал даже, что человек перед ним близок был к сумасшествию. Но дьявол взял себя в руки. Лицо его снова стало бесстрастным.

Куизль пристально смотрел на него. Он… знал этого человека. Вот только не помнил, откуда. Якоб усердно пытался воскресить в памяти это лицо. Где он мог его уже видеть? На войне? На поле брани?

Из раздумий его внезапно вырвал звон кружки. Дьявол небрежно отбросил ее за спину.

— Довольно болтовни, — прошептал он. — Вот мое предложение. Ты покажешь мне, где клад, и я верну тебе дочь. А если нет… — Он медленно провел ладонью по горлу.

Куизль покачал головой:

— Я не знаю, где клад.

— Ну так найди! — прошипел дьявол. — Ты же хитер. Вот и пораскинь мозгами. Мы весь участок перерыли и ничего не нашли. Но клад должен быть там!

У Куизля пересохло во рту, он старался сохранять спокойствие. Необходимо было задержать дьявола. Если бы только подобраться чуть ближе…

— Даже не думай, палач, — прошептал дьявол. — Твоя дочурка у моих приятелей. Если я не вернусь в ближайшие полчаса, они сделают с ней то, что я им велел. Они слишком далеко отсюда и неплохо порезвятся.

— А как же стража? — спросил Якоб, чтобы потянуть время. Горло стало шершавым. — Площадку сторожат днем и ночью.

— Это уже твоя забота, — дьявол двинулся прочь. — Завтра я буду здесь в это же время. Или принесешь клад, или…

Он, чуть ли не извиняясь, развел руками. Затем зашагал в сторону пруда.

— А что насчет вашего заказчика? — крикнул палач ему вслед. — Кто за всем этим стоит?

Дьявол повернулся в последний раз.

— Ты и в самом деле хочешь знать? В этом городе и без того хватает неприятностей, не находишь? Может, я скажу тебе, если принесешь клад. Но, возможно, тот человек будет уже мертв.

Он двинулся прочь по зеленым лужайкам, перескочил через забор и вскоре исчез в зарослях леса.

Куизль уселся на скамейку и уставился вдаль. Лишь спустя несколько минут он заметил, что с ладони капала кровь. Он так сильно сжимал камень, что его края, как ножи, врезались в плоть.

Иоганн Лехнер приводил в порядок бумаги за своим столом на верхнем этаже городского хранилища. Он готовился к собранию совета, а следующее, судя по всему, состоится не скоро. Секретарь не строил иллюзий. Стоит Его сиятельству княжескому управляющему графу Зандицеллю появиться в городе, как власти Лехнера придет конец. Здесь он выполнял лишь обязанности заместителя. Граф Зандицелль церемониться не станет и одной ведьмой не ограничится. На улицах уже начинали шептаться. И самому Лехнеру многие жители чуть ли не богом клялись, что Штехлин заколдовала их телят, уничтожила урожай и наслала на жен бесплодие. Сегодняшним только утром Агнесса из Штайнгадена схватила его на улице за рукав и со слезами в голосе прошептала на ухо, что ее соседка, Мария-Кольхаас, тоже ведьма. Она видела, как та прошлой ночью летала по небу на метле. Лехнер вздохнул. Если так и будет продолжаться, то у палача и в самом деле прибавится работы.

В натопленную комнату начали заходить первые советники, облаченные в дорогие мантии и меховые шапки, и рассаживаться по отведенным местам. Бургомистр Карл Земер задумчиво косился на Лехнера. Он хоть и был первым бургомистром, однако в делах управления полностью доверялся секретарю. Но в этот раз и Лехнер выглядел беспомощным. Земер дернул его за рукав.

— Есть новости насчет Штехлин? — прошептал он. — Призналась она наконец?

— Секунду, — Лехнер сделал вид, что ему нужно подписать еще какой-то документ.

Секретарь ненавидел этих жирных толстосумов, этих пешек, которые смогли чего-то добиться лишь благодаря своему рождению. Отец Лехнера и сам был судебным секретарем, как и его двоюродный дед, но ни один секретарь до него еще не обладал такой властью, как Иоганн. Место земельного судьи пустовало уже долгие годы, а княжеский управляющий появлялся в Шонгау крайне редко. Лехнеру хватало ума заставить дворян думать, будто они управляли городом, однако на самом деле вся власть принадлежала ему, секретарю. И вот теперь могущество его пошатнулось, и советники это почувствовали.

Лехнер продолжал перебирать бумаги. Затем поднял глаза. Дворяне смотрели на него в ожидании. Слева и справа сидели четверо бургомистров и содержатель лечебницы, за ними следовали остальные члены малого и большого совета.

— Я бы хотел сразу перейти к делу, — начал Лехнер. — Я созвал это собрание, потому что город оказался в затруднительном положении. Нам, к сожалению, так и не удалось заставить Марту Штехлин говорить. Сегодня утром она снова потеряла сознание. Георг Ригг проломил ей голову камнем…

— Как такое возможно? — перебил его старый Августин. Его слепые глаза метнулись в сторону Лехнера. — Ригг и сам арестован из-за сгоревшего склада. Как он мог бросить в нее камнем?

Лехнер вздохнул:

— Просто так получилось, и оставим это. В любом случае, она не приходит в себя. И может статься, что она отправится в ад, так и не признавшись нам в своих злодеяниях.

— А если просто сказать людям, что она призналась? — пробормотал бургомистр Земер и кружевным платочком вытер пот с лысины. — Она умрет, и мы сожжем ее во благо города.

— Ваша честь, — процедил Лехнер. — Это ложь перед Господом и Его сиятельством, самим курфюрстом. На каждом нашем допросе присутствуют свидетели. Хотите, чтобы все они дали ложные показания?

— Нет-нет, я просто думал… как уже сказал, во благо Шонгау… — Голос первого бургомистра становился все тише, пока наконец совсем не умолк.

— И когда нам следует ждать приезда княжеского управляющего? — не унимался старый Августин.

— Я отправил гонцов, — ответил Лехнер. — И, судя по всему, Его сиятельство граф Зандицелль почтит нас своим присутствием завтра в полдень.

По залу советов прошел вздох. Аристократы знали, что их ожидает. Содержание княжеского управляющего со всей его свитой, который поселится в городе на несколько дней, если не недель, обойдется городу в целое состояние! Не говоря уже о бесконечных допросах жителей, заподозренных в колдовстве. До тех пор пока не обнаружат настоящего виновного — или виновных, поскольку каждого здесь, в общем-то, можно было обвинить в пособничестве дьяволу. И советников с женами тоже… Последний процесс над ведьмами не обошел стороной и нескольких супруг зажиточных горожан. Дьявол не делал различий между служанкой и хозяйкой трактира, между знахаркой и дочерью бургомистра.

— А что с аугсбургским бригадиром, которого мы арестовали за поджог склада? — спросил второй бургомистр Пюхнер, нервно постукивая пальцами по столу. — Он как-то причастен к этому?

Лехнер покачал головой.

— Я лично его допрашивал. Он невиновен. Поэтому сегодня утром я его отпустил, сказав ему пару ласковых. По крайней мере, теперь аугсбургцы не так скоро обратно на нас насядут. Они и так получили. Но аугсбургский бригадир видел, как возле склада околачивались солдаты…

— Солдаты? Что еще за солдаты? — спросил старый Августин. — Эта история становится все запутаннее. Лехнер, прошу объяснить!

Секретарь задумался, стоит ли рассказывать совету о своем разговоре с палачом на строительной площадке. И решил не испытывать судьбу. Положение и без того усложнялось. Он пожал плечами.

— Ну, создается впечатление, что несколько мародерствующих оборванцев подожгли наш склад. Те же оборванцы разгромили строящуюся больницу.

— И теперь они бродят вокруг, убивают детей и рисуют у них на плечах ведьмовские отметины, — вставил Августин, нетерпеливо постукивая тростью по дорогому вишневому полу. — Это вы хотите нам сказать? Лехнер, возьмите себя в руки! У нас есть ведьма, нужно только, чтобы она призналась!

— Вы неправильно меня поняли, — успокоил секретарь престарелого дворянина. — Эти солдаты, предположительно, виновны в поджоге. Но смерть детей, разумеется, на совести дьявола и его сообщниц. Доказательства налицо. Мы нашли в доме Штехлин колдовские травы, дети часто бывали у нее, и некоторые горожане утверждают, что она посвящала детей в искусство колдовства… Все, что нам требуется, — это ее признание. Вам, как и мне, прекрасно известно, что, согласно Кодексу Карла Пятого, приговор вынести можно только признавшемуся.

— Не нужно напоминать мне о судебных предписаниях императора Карла. Я довольно о них наслышан, — пробормотал Маттиас Августин, устремил вдаль невидящий взор и потянул носом, словно уловил запах из далекого прошлого. — Я до сих пор чувствую вонь горелого мяса, когда женщин жгли семьдесят лет назад. Кстати, тогда и жена земельного судьи тоже закончила свои дни на костре…

Августин, словно ястреб, устремил взгляд на секретаря. Тот опять стал рыться в бумагах и тихо ответил:

— Моя жена, как вы знаете, умерла три года назад, не ведая никаких подозрений. Если вы к этому клоните…

— А если провести ведьму через испытание водой? — неожиданно вставил содержатель лечебницы Вильгельм Харденберг. — Такое уже проделывали в Аугсбурге несколько лет назад. Ведьме привязывают руки к ногам и бросают в воду. Если она выплывет, значит, ей помогает дьявол и она погрязла в колдовстве. Если потонет, значит, она невиновна, хотя и мертва…

— Проклятие, Харденберг! — проворчал Августин. — Вы глухой или как? Штехлин без сознания! Она камнем пойдет ко дну! Кто поверит в такое испытание водой? Уж точно не управляющий!

Впервые за все это время слово взял Якоб Шреефогль:

— Августин, почему вы так сразу отбрасываете мысль, что детей могли убить солдаты? Множество свидетелей видели, как из окна моего дома выпрыгивал человек, как раз в то время, когда пропала моя Клара. На нем был красный камзол и шляпа с перьями — такие, между прочим, и носят солдаты. И он хромал.

— Дьявол! — Пекарь Бертхольд, который, видимо, только теперь отошел от ночной попойки, вскочил и перекрестился. — Помилуй нас, святая Дева Мария!

Некоторые советники тоже тихо проговорили короткие молитвы и перекрестились.

— Ко всему подряд приплетаете этого своего дьявола! — перекричал Шреефогль гомон. — И во всем находите его вину! Но одно я знаю точно. — Он вскочил и яростно огляделся вокруг. — Мою Клару забрало не козлоногое чудовище, а человек из плоти и крови. Дьявол не остановился бы перед дверьми и не стал бы прыгать в окна. Он не стал бы носить дешевую солдатскую шляпу и сидеть с солдатней за пивом в трактире у Земера.

— Кто вам наплел, что дьявол наведывается в мой трактир? — Бургомистр Земер вскочил, лицо его побагровело, и по лицу заструился пот. — Это наглая ложь, и вы за нее заплатите!

— Мне рассказал об этом молодой лекарь. Человек, который похитил мою Клару, поднимался в верхние комнаты в вашем трактире, — Шреефогль спокойно смотрел в глаза бургомистру. — Он там с кем-то встречался. Уж не с вами ли?

— Этому Фронвизеру я заткну его пасть, и вам вместе с ним! — Земер ударил кулаком по столу. — Я не позволю, чтобы о моем трактире несли подобную чушь.

— Карл, возьми себя в руки и сядь на место. — Голос полуслепого Августина прозвучал тихо, но в то же время откровенно резко. Земер смутился и снова занял свое место.

— А теперь скажи, — продолжил Августин. — Есть что-нибудь за этими… наветами?

Бургомистр Земер завращал глазами и сделал большой глоток из стакана с вином. Он явно не знал, что ответить.

— Что-нибудь из этого правда? — спросил следом второй бургомистр Пюхнер.

Содержатель лечебницы Харденберг тоже повернулся к уважаемому всеми хозяину трактира «Звезда».

— Карл, скажи правду! У тебя собирались солдаты?

Над столом поднялся шепот. Члены большого совета на задних скамьях принялись что-то обсуждать.

— Это неслыханная ложь, — прошипел наконец Карл Земер. Пот ручьями стекал ему за воротник. — Может, у меня и сидели несколько раз бывшие солдаты, я не могу проверить этого. Но никто из них не поднимался наверх и тем более ни с кем не встречался.

— Тогда все встало бы на места, — сказал Маттиас Августин. — Но вернемся к более важным заботам, — он повернулся в сторону секретаря. — Что вы намереваетесь предпринять, Лехнер?

Секретарь оглядел растерянные лица справа и слева от себя.

— Честно признаться, я не знаю. Граф Зандицелль прибывает завтра в полдень. Если знахарка не заговорит до этого времени, то храни нас господь. Боюсь… этой ночью нам всем следует помолиться.

Он встал и сложил перья с чернильницами. Остальные тоже нерешительно поднялись.

— Теперь я приготовлю все необходимое для встречи графа. Каждому из вас придется внести вклад. А что касается процесса ведьм… остается лишь догадываться.

Лехнер не прощаясь вышел из зала. Советники стали спускаться по лестнице группами по двое-трое и что-то обсуждали на ходу. В зале остались лишь двое дворян. Им еще предстояло обсудить кое-что важное.

Дьявол медленно погладил костяной рукой платье Магдалены, провел по ее груди, затем по шее и коснулся маленького подбородка. Когда он добрался до ее губ, она отвернулась, закатив глаза. Дьявол улыбнулся и снова повернул ее голову к себе. Дочь палача лежала перед ним на земле, связанная и с кляпом во рту. Она свирепо глянула на своего похитителя. Дьявол послал ей воздушный поцелуй.

— Вот так, хорошо. Побольше дерзости, и потом обоим нам будет приятнее.

Позади них на поляну вышел мужчина. Это был солдат Ганс Хоэнляйтнер. Он робко встал и прокашлялся.

— Надо бы валить отсюда, Брауншвайгер. Кристоф ходил в город; люди говорят, завтра по поводу ведьмы приезжает сам граф. Здесь тогда от солдат проходу не будет. Развлечемся с девчонкой и исчезнем. Хватит нам того, что Андрэ убили.

— А клад, э? С кладом что?

Дьявол, которого они называли Брауншвайгером, обернулся. У него задрожали уголки губ, словно он терял над собой контроль.

— Ты и думать забыл про клад! А торгаш нам, между прочим, кучу денег еще должен!

— Черт с ними, с деньгами. Вчера он дал нам еще двадцать пять гульденов за стройку и склад. Этого предостаточно. А больше здесь и ловить нечего.

Третий солдат, Кристоф Хольцапфель, встал рядом с ним. Длинные черные волосы спутались у него перед лицом; он украдкой поглядывал на Магдалену, связанную на земле.

— Ганс прав, Брауншвайгер. Надо идти. Клада нет, мы все обыскали, всю эту чертову площадку! Перевернули каждый камешек. А завтра здесь, похоже, будут рыскать люди графа.

— Лучше отправимся дальше, — снова заговорил Ганс. — Мне голова дороже, чем несколько гульденов. И Андрэ прикончили, это недобрый знак. Упокой Господь его пропащую душу! Ну, а прежде мы бы чуток развлеклись…

Он склонился над Магдаленой. Она взглянула в рябое лицо солдата. От него несло спиртом и пивом. Его губы растянулись в широкой улыбке.

— Ну что, дорогуша, тоже чувствуешь, как между ляжек свербит?

Магдалена резко боднула его, врезавшись лбом ему точно в нос, который расплющило, словно зрелый плод. Кровь хлынула ручьем.

— Ах ты шлюха проклятая!

Солдат с визгом схватился за нос, а потом пнул девушку в живот. Магдалена согнулась и переборола боль. Нельзя, чтобы они услышали ее крик. Не время.

Когда Ганс замахнулся во второй раз, дьявол его оттолкнул.

— Оставь, еще изуродуешь ее милое личико. А нам потом половины удовольствия лишиться, да? Обещаю, я вам покажу такие вещи, от которых самого князя тьмы замутит.

— Ты больной, Брауншвайгер, — Кристоф Хольцапфель с отвращением покачал головой. — Все, что мы хотим, это немного поразвлечься с девкой. Мне хватило той грязи, что ты оставил в Ландсберге, — он отвернулся. — Уймись уже, и исчезнем отсюда.

Магдалена съежилась в ожидании следующего удара.

— Еще не время, — пробормотал дьявол. — Сначала раздобудем клад.

— Проклятье, Брауншвайгер! — сказал Ганс, все еще силясь остановить кровь, хлещущую из носа. — Нет там никакого клада. Можешь ты вбить это в свою больную голову?

У дьявола снова начали подрагивать уголки губ. Голова начала дергаться, словно внутри лопнула какая-то пружина.

— Больше никогда не называй меня… больным, Хоэнляйтнер. — Он переводил взгляд с одного солдата на другого. — И вот что я вам еще скажу. Останемся здесь еще на одну ночь. Всего одну. Вы отойдете с девкой в безопасное место, а я к утру принесу вам клад. У вас будет столько дукатов, что обгадитесь. А потом вместе займемся девчонкой.

— Еще одну ночь? — спросил Ганс.

Дьявол кивнул.

— И как же ты найдешь этот клад?

— Предоставь это мне. Только сохраните мне девчонку.

Кристоф подступил ближе.

— А где же нам спрятаться, э? Завтра здесь от солдат проходу не станет!

Дьявол усмехнулся.

— Я знаю безопасное место. Там вас не найдут. Да и вид там открывается замечательный.

Он сказал им, куда идти, потом двинулся в сторону города. Магдалена прикусила губы, по щекам потекли слезы. Она с трудом спрятала лицо от солдат. Нельзя, чтобы они увидели, как она плачет.

Двое мужчин стояли на краю строительной площадки и наблюдали за работой. Кто-то из каменщиков или плотников махал им. Их, может, и удивляло немного, что здесь делают эти люди, но ни у кого не возникало и тени подозрения. Эти двое были уважаемыми горожанами. Возможно, им просто захотелось получить представление о ходе строительства.

От недавнего погрома не осталось почти и следа. Стены больницы возвели по новой, часовню венчали недавно поднятые стропила. У колодца посреди площадки сидели два стражника и коротали время за игрой в кости. Судебный секретарь распорядился охранять стройку круглые сутки. И, как всегда, распоряжение его оказалось тщательно продуманным. Для караульных отдельно сколотили сторожку из досок, чтобы они смогли прятаться в ней во время дождя. На крюках, вбитых в стенку, висели фонари, а рядом с ними прислонили две алебарды.

— И вы вправду все обыскали? — спросил старик.

Молодой кивнул.

— Все. И даже несколько раз. Я и в самом деле не знаю, где еще искать. Но он должен быть где-то здесь!

Старик пожал плечами.

— Может, старый скряга соврал. Может, просто выдумал все это на смертном ложе. Набредил в лихорадке, а мы и повелись…

Он застонал и схватился за бок. Чуть не согнулся пополам, но потом, похоже, переборол боль и собрался уходить.

— Так или иначе, с этим делом покончено.

— Покончено? — Молодой догнал его, схватил за плечо и развернул к себе. — Что значит «покончено»? Можно продолжить поиски. Я еще не все заплатил солдатам. Добавим несколько гульденов — и они тут все с землей сровняют и будут рыться здесь как свиньи. Клад где-то здесь. Я… я чувствую!

— Покончено, чтоб тебя! — Старик чуть ли не с отвращением стряхнул руку со своего плеча. — Площадку сторожат. Тем более ты уже и так много шума поднял. Лехнер знает про твоих солдат. А палач с этим Фронвизером тебя почти сцапали. Они всюду рыщут, даже у священника были… С делом покончено — раз и навсегда!

— Но… — Молодой снова схватил его.

Старик недовольно покачал головой, опять схватился за бок и громко застонал.

— У меня и без того забот по горло. Из-за твоих солдат завтра в город приедет граф со своими людьми. И нам, судя по всему, светит новый большой процесс. Снова загорятся костры, и Шонгау придет конец. А все из-за тебя, проклятый ты дурак! Мне стыдно. За тебя и свой род. А теперь пусти, мне нужно идти.

Старик двинулся прочь, и молодой остался стоять на изрытой площадке. На блестящую кожу сапог налипла грязь. На него накатил приступ бешенства. Он не сдастся! Он еще всем покажет.

Некоторые из строителей махали ему, и он кивал в ответ. Они не могли разглядеть его лицо, словно окаменевшее от ярости.

14

Понедельник, 30 апреля 1659 года от Рождества Христова, 2 часа дня

Симон пробежал с Анной Марией по Куриному переулку к Речным воротам и понесся дальше по Кожевенной улице. Новость, что с Магдаленой могло случиться несчастье, придала ему прыти, какой он сам от себя не ожидал. Вскоре молодой лекарь оставил жену палача позади. Сердце бешено колотилось, во рту снова появился металлический привкус, но он не останавливался, пока не добежал до дома Куизля. Все купалось в лучах полуденного солнца. Царившую вокруг тишину нарушало лишь пение зябликов среди яблонь и далекие крики на пристани. На скамейке перед домом никого не было, дверь стояла открытой настежь. Под одной из яблонь одиноко висели качели и тихо скрипели на ветру.

— Господи, дети! — Анна Мария нагнала Симона. — Только бы еще и дети не…

Не договорив, она пробежала мимо него в дом. Юноша вошел за ней следом. В комнате они увидели двух пятилетних ангелочков, усевшихся в луже молока. Рядом валялся разбитый кувшин. Они как раз залезли пальцами в горшок с медом. Оба близнеца были белыми с головы до пят. Только теперь Симон заметил опрокинутый бочонок с мукой.

— Георг, Барбара, что вы такое…

Вообще, она собралась уже разразиться руганью, но слишком велико было облегчение, что близнецы остались невредимы, и она рассмеялась. Однако быстро подобралась.

— Быстро наверх по своим кроватям. И чтоб в течение часа я вас тут не видела. Поглядите-ка, что натворили!..

С виноватыми лицами близнецы поплелись наверх. Анна Мария принялась собирать осколки и вытирать молоко. Между делом она еще раз рассказала Симону, что случилось.

— Я пришла домой. А он тут сидит на лавке, как каменный. Я спросила, что случилось, а он лишь сказал, что Магдалена пропала. Что дьявол ее похитил. Боже мой, дьявол…

Женщина небрежно выбросила осколки в угол и прижала к губам ладонь. Из глаз потекли слезы, и она села.

— Симон, скажи мне, что все это значит!

Симон долго смотрел на нее и ничего не отвечал. Мысли вихрем проносились в голове. Он хотел вскочить и действовать, но не знал, что делать. Где Магдалена? И где палач? Последовал за ней? Может, он знал, куда дьявол потащил Магдалену? И чего дьявол добивался этим?

— Я… я не могу сказать точно, — пробормотал он наконец. — Но думаю, что человек, на совести которого убитые дети, похитил Магдалену.

— О, господи! — Анна Мария закрыла лицо руками. — Но почему? Зачем? Что нужно ему от моей девочки?

— Полагаю, так он хочет надавить на твоего мужа. Хочет, чтобы мы прекратили его преследовать. Чтобы оставили в покое.

Жена палача взглянула на него с надеждой.

— И если вы сделаете, как он велит, то он отпустит Магдалену?

Симон с радостью кивнул бы, утешил ее и сказал бы, что Магдалена скоро вернется. Но не мог. Вместо этого он встал и направился к двери.

— Он освободит ее? — В голосе Анны Куизль слышалась отчаяние, она чуть ли не умоляла.

Симон не оборачивался.

— Не думаю. Этот человек болен и жесток. Он убьет Магдалену, если мы не найдем ее прежде.

Он спешно направился через сад обратно к городу и услышал, как за спиной заплакали близнецы. Они спрятались на лестнице и тайком подслушивали. Хоть дети и не могли пока ничего понять, но чувствовали, что случилось нечто ужасное.

Сначала Симон бродил по переулкам кожевенного квартала, потом пошел вдоль реки. Необходимо было упорядочить мысли, и вялое течение Леха ему помогало. Возможностей существовало всего две. Он либо отыщет укрытие, где дьявол держит Магдалену, либо выяснит, кто нанял дьявола. Если он найдет заказчика, тот, возможно, сумеет вернуть похищенную. При условии, если она еще жива…

Симон содрогнулся. При мысли, что его любимая, возможно, плывет где-то по реке с перерезанным горлом, он терял всякую способность думать. Нельзя допускать подобных мыслей. Тем более, что это не имело никакого смысла. Магдалена была козырем в руках дьявола, и он не скоро этот козырь выложит.

Симон понятия не имел, где дьявол мог спрятать Магдалену. Но он мог предположить, где скрывались дети, которые назвали бы ему заказчика. Где-то на строительной площадке. Вот только где?

Где, черт побери?

Симон решил еще раз навестить Шреефогля. Участок все-таки принадлежал его отцу. Быть может, Якоб знал о возможном укрытии, которого они, палач и лекарь, не смогли отыскать.

Через полчаса юноша снова оказался на рыночной площади. Прилавки заметно опустели, до полудня горожане уже купили все, что нужно. Торговки собирали оставшиеся овощи или занимались ноющими детьми, которым приходилось весь день стоять рядом. На земле посреди конского и воловьего навоза валялись жухлые листья салата и гнилая капуста. Люди торопились по домам. Завтра первое мая, и для многих праздник начался уже сегодня[3]. Тем более, что к майским праздникам нужно было подготовиться. В Шонгау, как и в большинстве баварских городов и деревень, завтра будут праздновать наступление лета. Нынешняя ночь принадлежала влюбленным. Симон закрыл глаза. Он и сам хотел провести праздник с Магдаленой. К горлу подступил комок. Чем больше Симон думал, тем сильнее в нем разрастался страх.

Внезапно он вспомнил, что сегодняшней ночью будет еще один, совершенно иной праздник. Как он мог забыть про него! Ночь с тридцатого апреля на первое мая — Вальпургиева ночь! Ведьмы танцевали в лесах и совокуплялись с дьяволом, и не так уж мало людей совершали защитные обряды, рисовали знаки на окнах и посыпа́ли соль под дверью, чтобы уберечься от зла. Была ли все-таки какая-то связь между ужасными событиями и Вальпургиевой ночью? Симон сомневался в этом, однако опасался, что кое-кто из горожан воспользуется подобным предлогом, чтобы расправиться с ведьмой в тюрьме. Времени оставалось все меньше.

Молодой лекарь прошел возле замка и вскоре оказался перед домом Шреефогля. На балконе стояла служанка и подозрительно поглядывала на Симона. О его шашнях с дочерью палача не болтал только ленивый. Он махнул ей, и она, не здороваясь, исчезла в доме, чтобы предупредить молодого господина.

Через некоторое время Якоб Шреефогль сам открыл дверь и пригласил войти.

— Симон, какая радость! Надеюсь, ваши подозрения на мой счет рассеялись. Есть какие-нибудь новости о моей Кларе?

Симон задумался, до какой степени можно довериться аристократу. Он, как и прежде, не знал пока, какую роль во всем этом играл Шреефогль, поэтому ограничился нескольким короткими фразами.

— Нам кажется, что солдаты убили детей, потому что те видели что-то такое, чего видеть им не полагалось. Но мы не знаем, что бы это такое могло быть.

Дворянин кивнул.

— Я тоже так предполагал. Но совет не желает верить в это. Мы как раз собирались сегодня утром. Господа желают поскорее уладить это дело! Ведьма и дьявол им сейчас больше по душе, тем более теперь, когда время поджимает. Ведь завтра приезжает княжеский управляющий.

Симон вздрогнул.

— Уже завтра? Тогда у нас даже меньше времени, чем я надеялся…

— Тем более, что бургомистр Земер отрицает, что солдаты беседовали с кем-либо у него в верхних комнатах.

Симон сухо рассмеялся.

— Ложь! Ведь Резль, служанка в трактире, все мне рассказала. И солдат верно описала. И они поднялись наверх!

— А если Резль ошиблась?

Симон покачал головой.

— Она была полностью уверена. Врет, скорее всего, бургомистр. — Он вздохнул. — Я вообще теперь не знаю, кому можно верить… Но я пришел по другому вопросу. У нас появились предположения насчет укрытия Софии и Клары.

Шреефогль подскочил к Симону и схватил его за плечи.

— Где? Говори, где? Я все сделаю, чтобы его разыскать!

— Мы полагаем, они могут прятаться где-то на строительной площадке.

Дворянин взглянул на него недоверчиво.

— На стройке?

Симон кивнул и принялся расхаживать по комнате из угла в угол.

— Мы обнаружили под ногтями убитых детей остатки глины. Глина, судя по всему, со стройки. Вполне возможно, что девочки что-то увидели из своего укрытия и теперь боятся высунуться. Хотя мы там уже все обыскали и ничего не нашли.

Он снова повернулся к Шреефоглю.

— У вас есть какие-то догадки, где могут прятаться дети? Ваш покойный отец ничего такого не рассказывал? Какая-нибудь нора? Или дыра под фундаментом? Стояли там прежде какие-нибудь строения, от которых мог сохраниться подвал? Священник рассказывал о древнем алтаре языческих времен…

Шреефогль опустился в кресло перед камином и надолго задумался. Наконец он покачал головой.

— Не припомню ничего такого. Участок принадлежал нашей семье с незапамятных времен. Полагаю, еще мои далекие предки пасли там коров и овец. Насколько я знаю, в прежние времена там уже стояла часовня или церковь. Ну да, и жертвенный камень, или что-то подобное. Но это было давным-давно. Мы не особенно интересовались участком, до тех пор пока я не решил поставить там новую печь.

Внезапно глаза его засверкали.

— Городские книги… Там что-то должно быть, какие-то пометки!

— Городские книги? — переспросил Симон.

— Ну да, любую сделку, покупку и даже подарок заносят в городскую книгу. Иоганн Лехнер, будучи секретарем, ревностно следит за порядком. Когда мой отец передал участок церкви, то официально составили дарственную. И, насколько я помню, к документу был приложен план участка, который тогда еще сохранился у моего отца.

У Симона пересохло во рту. Он почувствовал, что разгадка близка.

— И где они… эти городские книги?

Шреефогль пожал плечами.

— Ну, где же еще? Над городским амбаром, конечно. В кабинете возле зала советов. Там в шкафу Лехнер хранит все, что имеет хоть какое-то значение для города. Можете попросить у него разрешения туда заглянуть.

Симон кивнул и направился к двери. Там он снова обернулся.

— Вы мне очень помогли, благодарю.

Шреефогль улыбнулся.

— Не нужно меня благодарить. Верните мне мою Клару, это превыше всякой благодарности. — Советник стал подниматься по широкой лестнице. — А теперь прошу меня извинить. Жене все еще нездоровится, нужно ее проведать.

Внезапно он остановился и, казалось, над чем-то задумался.

— И еще кое-что…

Симон взглянул на него в ожидании.

— Да, — продолжал Шреефогль. — При жизни отец скопил много денег, очень много. Как вы знаете, мы поругались незадолго до его смерти. Я всегда считал, что после нашей ссоры он завещал все свое состояние церкви. Но я поговорил со священником…

— И? — насторожился Симон.

— Все, что досталось церкви, — это участок земли. Я уже все перерыл в доме, но так и не смог найти деньги.

Симон его почти не слышал. Он уже вышел обратно на улицу.

Лекарь стремительно приближался к амбару. Он не сомневался, что секретарь никогда не пустит его к городским книгам. Сегодня утром на стройке тот ясно дал понять ему и палачу, что думал насчет их подозрений, — а именно, что не думал вообще. Лехнеру нужно было спокойствие в городе, и в его планы вовсе не входило, чтобы какой-то юнец вынюхивал что-то в документах и, возможно, раскрыл какую-нибудь тайну, могущую стоить головы нескольким дворянам. Однако Симон понимал, что должен взглянуть на этот договор. Вопрос только, как…

Перед входом в амбар скучали два стражника и наблюдали, как последние торговки закрывали свои лотки. Сейчас, с наступлением вечера, двое караульных были единственными, кто нес службу. Симон знал, что внутри не осталось ни одного советника. Совет собирали в полдень, дворяне давно уже вернулись к семьям, а Лехнер сидел в замке. Амбар был пуст, оставалось только миновать двух часовых.

Симон с улыбкой приблизился к ним. Одного из них он знал — лечил его прежде.

— Ну что, Георг, как твой кашель? Лучше стало после моего отвара из липы?

Стражник покачал головой и в доказательство громко и хрипло закашлял.

— К сожалению, нет, сударь. Только хуже. Теперь и в груди стало болеть. Кое-как службу несу. Три раз уже молился, но и это не помогло.

Симон сделал задумчивое лицо. И внезапно просиял.

— Так, кажется, у меня кое-что есть, что должно тебе помочь. Порошок из западной Индии… — Он вынул мешочек и обеспокоенно взглянул в небо. — Хотя его нужно принимать под полуденным солнцем. Значит, теперь уже слишком поздно.

Стражник Георг закашлялся снова и потянулся мешочку.

— Я приму его, сударь. Сейчас же. Сколько это будет мне стоить?

Симон протянул ему лекарство.

— Для тебя — всего пять крейцеров. Но его все равно нужно развести в крепком вине, иначе не поможет. У тебя оно есть?

Георг задумался. Симону уже подумалось, что придется подсказать выход из положения, но лицо стражника засветилось от радости.

— Вино можно купить в трактире.

Симон кивнул и принял деньги.

— Отличная мысль, Георг. Давай быстрее туда. И возвращайся скорее.

Георг направился к трактиру, а второй стражник нерешительно топтался на месте. Симон задумчиво на него посмотрел.

— У тебя тоже кашель? — спросил он. — Ты какой-то бледный. В груди не болит?

Караульный ненадолго задумался, потом посмотрел вслед своему напарнику, который как раз скрылся в трактире. Наконец он кивнул.

— Тогда догоняй его, пусть возьмет больше вина, — сказал Симон. — Чтобы развести лекарство, нужен целый кувшин, а еще лучше два.

Стражник разрывался между чувством долга и возможностью опрокинуть кувшинчик крепкого вина, да к тому же в лечебных целях. В конце концов он пустился вслед за своим товарищем.

Симон хмыкнул. Он успел кое-чему научиться у палача. На что только не сгодится такой вот мешочек с глиной!

Лекарь подождал немного, пока оба скрылись из виду, и осторожно огляделся. Площадь была пуста. Он быстро приоткрыл дверь и юркнул внутрь.

В нос ударил запах пряностей и лежалых тканей. В широкие зарешеченные окна пробивался тонкими лучами солнечный свет. Внутри царил полумрак. Мешки и ящики громоздились друг на друга, словно бесформенные великаны спали у стен, по которым расползались тени. Испуганная крыса убежала за ящик и скрылась в темноте.

Симон прокрался наверх по широкой лестнице. Возле двери в зал он прислушался, ничего не услышал и осторожно вошел. Там было пусто. Стулья в беспорядке стояли вокруг большого дубового стола, на котором остались наполовину пустые графины и бокалы с вином. Дальний угол занимала громадная печь, обложенная разукрашенной кафельной плиткой. Симон протянул руку к печи, она до сих пор была горячей. Казалось, будто советники устроили лишь короткую передышку, вышли из зала и в любое мгновение могли вернуться обратно.

Симон стал красться по залу, стараясь наступать так, чтобы доски не скрипели. У восточной стены висела пожелтевшая картина, изображавшая советников Шонгау, собравшихся за дубовым столом. Он присмотрелся к полотну и с первого взгляда понял, что написали его давно. На людях были брыжи, которые считались обычным явлением несколько десятилетий назад. Черные чопорные кафтаны плотно застегнуты, бороды аккуратно подстрижены. Лица глядели сурово и беспристрастно. Все же Симону показалось, что он узнал кое-кого из сидящих. Советник по центру с въедливым взором и едва обозначенной улыбкой, должно быть, Фердинанд Шреефогль. Симон вспомнил, что он одно время был первым бургомистром Шонгау. В руках аристократ держал исписанный документ. Человек рядом с ним тоже казался Симону знакомым. Вот только откуда? Он задумался, но при всем желании не мог вспомнить имени. Он был уверен, что в последнее время где-то его видел — разумеется, порядком постаревшего.

Внизу, с рыночной площади, послышались голоса и смех. Похоже, оба стражника последовали его рекомендации. Симон усмехнулся. Вполне вероятно, что они даже превысили предписанную дозу.

Симон двинулся дальше по залу. Проходя возле окон, он пригнулся, чтобы его не заметили снаружи. Наконец юноша добрался до маленькой дверцы в архив и надавил на ручку.

Дверь была заперта.

Симон тихо выругался и проклял собственную тупость. Как можно быть таким наивным, думая, что эта дверь открыта? Она все-таки вела в святая святых города. Разумеется, секретарь ее запирал!

Симон собрался уже возвращаться, но призадумался. У Лехнера все было продумано, и он наверняка позаботился, чтобы хотя бы четверо бургомистров могли войти в архив в отсутствие секретаря. Значит, у каждого из них имелся свой ключ? Вряд ли. Более вероятно, что ключ для остальных секретарь держал где-то здесь. Вот только где?

Симон оглядел потолок с резными свитками, стол, стулья, графины… Здесь не было ни шкафа, ни сундука. Единственным тайником могла служить только печь, громадина шириной в два шага и высотой почти до самого потолка. Симон подошел к ней и рассмотрел подробнее. Плитки в среднем ряду были разукрашены и изображали сцены из сельской жизни. Вот один крестьянин тянет плуг, второй что-то сеет… свиньи, коровы… девочка пасет гусей… Одна плитка в центре ряда отличалась от остальных. На ней изображался человек в брыже и широкой шляпе, обычной для советника. Он сидел на ночном горшке, из которого вываливались пергаментные свитки. Симон постучал по кафелю.

Звук получился пустым.

Лекарь достал нож, просунул его в щель и вынул плитку. Та легко скользнула в руки. За ней открылась небольшая ниша, в которой что-то сверкнуло. Симон улыбнулся. Насколько он знал, старый Шреефогль выстроил эту печь, еще будучи бургомистром. В гильдии гончаров его по праву считали настоящим художником. Теперь же выяснилось, что он не был лишен и чувства юмора. Советник, который гадит указами… Быть может, отец Иоганна Лехнера, тогдашний советник, узнал в этом рисунке себя?

Лекарь вынул медный ключ, вернул плитку с советником на место и подошел к двери, отделявшей его от архива. Повернул ключ в замке, и дверь со скрипом открылась вовнутрь.

В комнате пахло пылью и старым пергаментом. Единственное зарешеченное окошечко выходило на рыночную площадь. Больше дверей не было. В окно падали лучи закатного солнца, и в их свете кружились пылинки. Комната была почти пустой. У дальней стены стоял небольшой дубовый стол без всяких украшений и расшатанный стул. Слева все пространство занимал громадный шкаф высотой до самого потолка. Он вмещал в себя бесчисленные ящички, набитые документами, на полках побольше стояли тяжелые фолианты в кожаных переплетах. На столе тоже лежало несколько книг и отдельных страниц, а рядом — полупустая чернильница, гусиное перо и догоревшая свеча.

Симон тихо застонал. Здесь начиналось царство судебного секретаря. Для него все здесь располагалось в определенном порядке, а для лекаря это было лишь необъятным нагромождением свитков, документов и фолиантов. Так называемые городские книги оказались вовсе не книгами, а огромными ящиками с бумагами. Как найти здесь один-единственный план участка?

Симон приблизился к шкафу и только теперь заметил, что на выдвижных ящиках были написаны буквы. Сокращения, разбросанные по рядам, видимо, без всякой последовательности и понятные лишь секретарю — и, быть может, членам малого совета. РЕ, МО, СТ, КОН, ПА, ДОК…

На последнем сокращении Симон остановился. Оно обозначало латинское слово «документ». Значит, в этом же ящике находились и дарственные? Он выдвинул ящик. Тот был набит запечатанными грамотами. С первого взгляда Симон понял, что оказался прав. На каждой грамоте стояли печать города и подпись высокопоставленного горожанина. Там лежали завещания, договора о продаже и, собственно, дарственные, а кроме них — справки о деньгах, продовольствии и землях жителей, умерших без наследников. Дальше следовали документы, адресованные церкви. Симона бросило в жар, он чувствовал, что цель близка. Церковь Шонгау получила в последнее время множество даров, прежде всего на строительство нового кладбища Святого Себастьяна. Каждый, кто чувствовал приближение конца и желал обеспечить себе вечное упокоение возле городской стены, завещал церкви хотя бы часть своего состояния. Дарили, кроме того, дорогие распятия и иконы, свиней и телят, а также земельные участки.

Наконец Симон добрался до самого дна ящика. Но — никакого договора касаемо участка у дороги на Хоэнфурх…

Симон выругался. Он знал, что разгадка к тайне скрывалась где-то здесь. Он чувствовал это! Разозленный, юноша вернулся с ящиком к шкафу, чтобы задвинуть его на место и достать новый. Когда он вставал, то смахнул со стола листы, которые уже до этого там лежали. Они разлетелись по полу, и Симон торопливо собрал их. Внезапно он остановился. У одного из документов был оборван краешек, словно кто-то на скорую руку срезал от него часть и в спешке сломал печать. Он осмотрел его.

Дарственная подданного Фердинанда Шреефогля в пользу церкви, 1658 года от Рождества Христова…

Симон вздрогнул. Дарственная! Хотя всего лишь ее начало, оставшуюся часть кто-то осторожно оторвал. Он перерыл все документы на столе и поискал на полу. Ничего. Кто-то достал бумагу из шкафа, прочел и забрал себе нужную часть, возможно, кусок с планом участка. Правда, при этом времени у него было немного; по крайней мере, его не хватило, чтобы вернуть остаток документа в ящик. Вор лишь торопливо запихнул бумагу под кучи остальных грамот на столе…

…и вышел обратно в зал собраний.

Симон ужаснулся. Если кто-то украл документ, то это мог быть только тот, кто знал о ключе за плиткой. Значит, или сам Лехнер… или кто-то из четверых бургомистров.

Симон невольно сглотнул. Он почувствовал, как рука, до сих пор сжимавшая документ, задрожала. Что там Якоб Шреефогль говорил ему насчет собрания?

Бургомистр Земер отрицает, что солдаты беседовали с кем-либо у него в верхних комнатах.

Неужели в убийствах детей замешан сам первый бургомистр? Сердце у Симона бешено заколотилось. Ему вспомнилось, как несколько дней назад Земер говорил с ним в своем трактире и в конце отсоветовал вмешиваться в это дело. И разве не Земер постоянно высказывался против строительства больницы, беспокоясь, как он говорил, исключительно о благополучии города? Дескать, что прокаженные возле самых ворот не пойдут на пользу торговому городу… Что, если, Земер хотел замедлить строительство лишь затем, чтобы найти там клад? О котором ему рассказал незадолго перед смертью его хороший друг, член малого совета Фердинанд Шреефогль…

Мысли завихрились. Дьявол, убитые дети, ведьмовские знаки, бургомистр в роли заказчика шайки убийц… Все смешалось в голове. Симон попытался все упорядочить и сосредоточиться на главном. Самым важным сейчас было освободить Магдалену, а для этого требовалось отыскать укрытие на строительной площадке. Но кто-то вошел в комнату до него и выкрал план участка! Все, что ему досталось, это первая страница с общими записями об участке. Симон, отчаянно вглядываясь в клочок бумаги, принялся быстро переводить.

Участок земли, завещанный Фердинандом Шреефоглем в пользу церкви 4 сентября 1658 года. Размеры: 200 на 300 шагов, включая два гектара леса и колодец (пересохший).

Пересохший?

Симон уставился на неприметное слово в самом низу листка.

Пересохший.

Лекарь хлопнул себя по лбу, затем сунул бумагу за пазуху, выбежал из душной комнаты, торопливо запер маленькую дверцу и спрятал ключ обратно в нишу. Через несколько секунд он уже вышел за дверь амбара. Стражники исчезли — видимо отправились в трактир за новой порцией лекарства. Не заботясь о том, что кто-нибудь мог его заметить, Симон побежал по рыночной площади.

Из окна по другую сторону площади за ним наблюдал человек. Насмотревшись, он задернул шторы и вернулся к письменному столу. Возле стакана с вином и куском горячего паштета лежал оборванный пергамент. Когда человек пил, руки у него дрожали. Вино капало на документ, красные пятна растекались, словно кровь.

Палач лежал на ковре из мха, курил трубку и щурился на заходящее солнце. Вдали слышались голоса караульных на строительной площадке. Рабочие в честь завтрашнего праздника еще в полдень разошлись по домам. Теперь под стенами часовни слонялись лишь два стражника, время от времени перекидываясь в кости. То и дело до Куизля долетал их смех. Этим двоим не повезло с дежурством.

Между тем слева донесся другой шум. Треснула ветка. Куизль затушил трубку, вскочил на ноги и в ту же секунду исчез в подлеске. Когда Симон прокрался мимо него, он схватил его за щиколотку и повалил одним рывком. Тихо вскрикнув, юноша грохнулся на землю и выхватил нож. Палач, ухмыляясь, выглянул из зарослей.

— Бу!

Симон опустил нож.

— Господи, Куизль, как вы меня напугали! Где вы были все это время? Я повсюду искал вас! Ваша жена очень волнуется, и еще…

Якоб приложил палец к губам и указал в сторону просеки. Между ветками угадывались силуэты стражников, которые до сих пор сидели у стены и играли в кости. Симон продолжил, понизив голос:

— А еще я знаю, где прячутся дети. Они…

— В колодце, — договорил палач и кивнул.

У Симона перехватило дыхание.

— Но откуда вы узнали? Я думал…

Куизль нетерпеливо махнул рукой и перебил его:

— Помнишь, как мы первый раз пришли на стройку? — спросил он. — У обочины застряла телега, а в ней стояли бочки с водой. Тогда я не думал об этом. Уже слишком поздно я задался вопросом, зачем кому-то надрываться и возить сюда воду, когда есть колодец…

Он указал на круглый каменный колодец, старый и разваленный. Из верхнего края были выломаны несколько камней, они валялись рядом и образовывали подобие маленькой естественной лесенки. С ветхого каркаса над ямой не свисало ни цепей, ни ведер… Симон сглотнул. Ну и дураки же они! Ответ все время был у них перед глазами.

Он быстро рассказал палачу о разговоре с Шреефоглем и своей находке в архиве над городским амбаром. Куизль кивнул.

— Фердинанд Шреефогль, видимо, из страха закопал где-нибудь деньги перед нашествием шведов, — проворчал он. — Потом он поссорился с сыном и отдал церкви участок вместе с кладом…

Симон перебил его.

— Я понял теперь, о чем говорил священник тогда в исповедальне, — воскликнул он. — На смертном одре Шреефогль говорил, что участок принесет священнику еще немало радости. Тогда я подумал, что он имеет в виду больницу. Теперь ясно, что он говорил о кладе!

— Кто-то из толстосумов в совете об этом прослышал, — пробормотал палач. — Может, старик пьяным сболтнул лишнего, или рассказал кому-то перед смертью, а этот кто-то приложил все усилия, чтобы сорвать строительство и отыскать чертов клад.

— Вероятно, бургомистр Земер, — сказал Симон. — У него есть ключ от архива, и он мог присвоить план участка. Вполне возможно, что и он теперь знает о пересохшем колодце.

— Вполне возможно, — пробурчал Якоб. — Тем более важно теперь действовать быстро. Разгадка внизу, в колодце. Может, там я получу какую-нибудь зацепку насчет моей Магдалены…

На некоторое время повисла тишина. Лишь пели птицы, да время от времени раздавался смех стражников. Симон понял, что в суматохе последних нескольких часов совсем забыл о Магдалене. Ему стало стыдно.

— Вы думаете, что… — начал он, но голос ему отказал.

Палач покачал головой.

— Дьявол похитил ее, но не убил. Она нужна ему как заложница, чтобы я показал ему, где прячутся дети. Тем более что это не в его духе. Он хочет… развлечься, прежде чем убьет. Он любит поиграть.

— Вы говорите так, будто хорошо знаете его, — сказал Симон.

Куизль кивнул.

— Думаю, я его знаю. Возможно, я когда-то его уже видел.

Симон вскочил.

— Где? Здесь, в округе? Вы знаете, кто он? Если это так, то почему вы не сказали совету? Тогда этого негодяя схватили бы!

Якоб отмахнулся от Симона, словно отгонял назойливую муху.

— Ты глупый, или как? Не здесь. Раньше. Когда-то… давно. Могу и ошибаться.

— Тогда говорите! Может, потом это пригодится…

Палач резко мотнул головой.

— Это ничего не даст. — Он снова улегся на мох и взял в рот погасшую трубку. — Лучше отдохнем немного, пока темнеть не начало. Впереди ждет долгая ночь.

С этими словами Якоб закрыл глаза и, казалось, тут же заснул. Симон посмотрел на него чуть ли не с завистью. И как только Куизль мог оставаться таким невозмутимым! Ему самому о сне нечего было и думать. Не находя себе места, молодой лекарь стал ждать наступления ночи.

София положила голову на мокрый камень и попыталась успокоить дыхание. Она понимала, что недолго еще они смогут здесь оставаться. Дышать становилось труднее, с каждым часом София острее чувствовала, как наваливалась усталость. Воздух стал тяжелым и спертым. Ей уже несколько дней не удавалось попасть наверх, и справлять нужду приходилось в какой-то ямке. Воняло фекалиями и гнилой пищей.

София взглянула на спавшую Клару. Та слабела с каждым вдохом и выглядела как смертельно больное животное, которое забилось в нору, чтобы умереть. Лицо побледнело, щеки запали, под глазами появились круги. Под кожей выступали ребра и ключицы. София понимала, что ее маленькой подруге требовалась помощь. Отвар, который она дала ей почти четыре дня назад, позволил ей уснуть, но лихорадка так и не отступила. Кроме того, правая нога Клары распухла и стала в три раза толще. София буквально видела, как там что-то билось и пульсировало. Вся нога до колена стала синей, и сделанные на скорую руку компрессы мало чем помогали.

Уже трижды София подползала к выходу в надежде, что все ушли. Но каждый раз, когда она высовывалась в колодец, слышались голоса людей. Кто-то смеялся, ворчал, кричал и ходил… Что-то происходило там наверху; люди не оставляли их в покое ни днем, ни ночью. Но слава богу, они пока не нашли укрытия. София вгляделась в темноту. У них осталась половина сальной свечи, и, чтобы сэкономить ее, София вчера в полдень погасила огарок. Когда темнота становилась невыносимой, она подбиралась к колодцу и смотрела в небо. Но скоро глаза начинали болеть от солнечного света, и приходилось заползать обратно.

Для Клары темнота не имела никакого значения. Она лежала в забытьи, а когда просыпалась и просила воды, София сжимала ей руку и гладила Клару до тех пор, пока та снова не засыпала. Иногда София пела ей песенки, которые выучила на улице. Иногда она вспоминала колыбельные, которые ей пели родители, когда были живы. Но то были лишь обрывки, частички прошлого, связанные с образом доброго лица или улыбки.

Спи, малютка, засыпай,

Дождь, по крышам не гуляй,

Ветер под окном стучит,

Пусть тебя Господь хранит…

У Софии намокли глаза. Кларе хотя бы хорошо было… Она попала в семью, где ее любили. Но с другой стороны, какой сейчас от этого толк? Клара умирала в какой-то норе, так близко, но при этом и так далеко от любимого дома…

Со временем глаза привыкли к темноте. Не то чтобы София стала видеть, но она смогла теперь отличать тьму от полумрака. Девочка больше не билась головой, когда проползала по проходам, и различала ответвления справа и слева. Три дня назад без свечи она свернула не в тот лаз и через несколько шагов налетела на стену. Ее тут же охватил ужас, что она не сможет больше вернуться. Сердце бешено забилось, она начала метаться по кругу и шарить руками в пустоте. Но потом послышался плач Клары, София пошла на звук и выбралась.

После этого события она распустила край своего платья и проложила нить от их ниши до колодца. И теперь, когда ходила к выходу, всегда чувствовала под босыми ступнями шершавую нитку.

Так проходили их дни и ночи. София кормила Клару, пела ей и сидела, уставившись в темноту и погрузившись в раздумья. Время от времени она проползала к свету, чтобы при этом глотнуть свежего воздуха. Поначалу возникла мысль подтащить к колодцу и Клару, чтобы та побыла на свету и подышала. Но, несмотря на свою пугающую худобу, девочка оказалась слишком тяжелой. К тому же она то и дело начинала плакать и могла привлечь внимание людей наверху. Вчера Клара чуть не выдала их своим громким криком. Поэтому пусть лучше остается в пещере, глубоко под землей.

София не раз уже задавалась вопросом, для чего служили эти проходы, которые они вместе обнаружили во время игр. Укрытие? Место для собраний? Или же их вообще построили вовсе не люди, а гномы или карлики? Иногда ей слышался шепот, словно маленько злобное создание насмехалось над ними. Но оказывалось, что это лишь ветер свистел где-то в трещинах.

Вот и теперь раздался шум. Но это был не шепот, а камни, посыпавшиеся в глубину. Камни с края колодца…

У Софии перехватило дыхание — теперь послышались тихие голоса. Они доносились не сверху, как прежде, а совсем близко — со дна колодца.

София инстинктивно потянула к себе шерстяную нить, пока второй ее конец не оказался в руках. Быть может, теперь они их не отыщут. Она подтянула колени к груди, сжала руку Клары и стала ждать.

Когда сумерки сгустились, палач поднялся со своего ложа изо мха и через ветки посмотрел на двух стражников.

— Их придется связать, иначе слишком опасно, — прошептал он. — Луна светит ярко, а колодец прямо посреди площадки и просматривается со всех сторон. Как голый зад в поле.

— Но… как вы с ними сладите? — выдавил Симон. — Их же двое.

Куизль усмехнулся.

— Как и нас.

Симон вздохнул:

— Куизль, не рассчитывайте на меня в этом деле. В прошлый раз я оказался никудышным помощником. Я лекарь, а не разбойник; не исключено, что я и теперь все испорчу.

— Возможно, ты и прав, — проговорил Куизль, продолжая наблюдать за стражниками. Они развели небольшой костер возле часовни и стали передавать друг другу бутылку с вином. Наконец палач повернулся к Симону. — Ладно, сиди тут и не высовывайся. Я скоро вернусь.

Он скрылся в зарослях и пополз по склону в сторону площадки.

— Куизль! — прошептал Симон ему вслед. — Вы же не покалечите их?

Палач еще раз посмотрел на него, коварно улыбнулся и вынул из-под плаща маленькую гладкую дубинку.

— Немножко поболит голова. Но она и без того заболит, если они не прекратят пить. Так что разницы никакой.

Он пополз дальше и добрался до груды досок, за которой Симон прятался в прошлый раз. Там подобрал камень величиной с кулак и бросил им в стену часовни. Раздался грохот.

Симон увидел, что стражники оставили питье и стали шептаться. Потом один из них встал, вынул меч и пошел вокруг часовни. Прошел двадцать шагов, и напарник его уже не видел.

Палач обрушился на него, словно черная тень. Симон услышал глухой удар и тихий стон, потом снова повисла тишина.

В темноте Симон видел лишь силуэт палача. Куизль притаился за стенкой, а второй стражник волновался все больше. Через некоторое время он принялся сначала тихо, а потом уже громче звать пропавшего друга. Не дождавшись ответа, караульный поднялся, схватил пику и светильник и стал осторожно обходить стену. Когда он поравнялся с кустом, Симон увидел, как светильник ярко вспыхнул и резко погас. Немного погодя из зарослей высунулся палач и поманил его к себе.

— Быстрее, нужно связать их и заткнуть рот, пока они не очнулись, — прошептал он, когда Симон приблизился к нему.

Куизль ухмылялся, словно нашкодивший мальчуган. Из принесенного с собой мешка он достал моток веревки.

— Уверен, они меня не разглядели, — сказал он. — А завтра расскажут Лехнеру о полчищах солдат и о том, как они храбро с ними бились. Может, для пущей правдивости еще пару раз друг другу врежут…

Он бросил Симону кусок веревки, и они вместе связали стражников. У того, которого палач ударил первым, из затылка сочилась кровь. У второго на лбу уже выросла внушительных размеров шишка. Симон послушал у обоих сердце и дыхание, и, вздохнув с облегчением, принялся за работу.

Под конец они заткнули обоим стражникам рты и оттащили их за кучу досок.

— Так они нас не увидят, даже если очнутся, — сказал Якоб и направился прямо к колодцу.

Симон помедлил. Он бросился обратно к стражникам и накрыл обоих теплыми одеялами, принесенными от костра. Потом поспешил за палачом. Это вынужденное нападение! Если дело дойдет до суда, то его заботу можно будет расценить как смягчающее обстоятельство.

Луна уже взошла, залив площадку голубоватым светом. Тускло горел маленький костерок часовых. Кругом нависла тишина, даже птицы замолчали. Над колодцем стоял ветхий каркас, с которого раньше свисала цепь с ведром. Небольшой пролом по верхнему краю образовывал подобие прохода, чтобы удобнее было забираться. Палач поднес факел к балке, установленной поперек шахты.

— Вот здесь свежие следы, — пробормотал он и провел пальцем по перекладине. — Здесь труха, а тут вот дерево посветлее. — Он заглянул в глубину и кивнул. — Дети перекидывали канат через перекладину и спускались вниз.

— А если они внизу, то почему его сейчас здесь нет?

Палач пожал плечами.

— Может, София стянула его вниз, чтобы никто ничего не заподозрил. Чтобы выбраться назад, ей приходится забрасывать канат обратно. Не так-то это легко, но от рыжей и такого можно ожидать.

Симон кивнул.

— Так она, видимо, и выбралась, когда отыскала меня в лесу, чтобы рассказать о Кларе, — сказал он и заглянул внутрь. Дыра была черной, как окружавшая их темнота. Симон бросил несколько камней вниз и послушал, как они упали.

— Сдурел? — зашипел палач. — Теперь они знают, что мы пришли!

Симон залепетал:

— Я… я хотел узнать глубину колодца. Чем он глубже, тем дольше летит камень, пока не стукнется о дно. А время между…

— Дурак, — перебил его палач. — Колодец не может быть глубже десяти шагов. Иначе София ни за что не добросила бы веревку, чтобы повидать тебя в лесу.

Симон в очередной раз поразился простым, однако неопровержимым доводам палача. Куизль тем временем вынул из мешка еще одну веревку и завязал узлом на перекладине.

— Я спущусь первым, — сказал он. — Если найду что-нибудь, то посигналю светильником и ты спустишься следом.

Симон кивнул. Палач попробовал перекладину на прочность, потянув за веревку. Балка заскрипела, но выдержала. Куизль привязал светильник к поясу и, схватившись обеими руками за канат, скользнул в глубину.

Уже через пару метров его поглотила тьма. Лишь клочок света указывал на то, что внизу на веревке болтался человек. Свет этот опускался все ниже и ниже, пока вдруг не остановился. Затем он заметался из стороны в сторону. Палач сигналил светильником.

Симон несколько раз глубоко вдохнул, тоже крепко привязал светильник к поясу, затем схватился за веревку и стал спускаться. Пахло сыростью и плесенью. До самого дна тянулись прожилки глинистой земли. Такой же, какую они нашли под ногтями убитых…

Спустившись на пару метров, Симон понял, что палач оказался прав. Примерно в десяти шагах показалось дно. Колодец был сухим, не считая нескольких лужиц, блестевших в свете фонарей. Достигнув дна, Симон понял, почему. С одной стороны колодца находилось овальное отверстие высотой до колен, напомнившее юноше ворота в часовнях. Внутрь тянулся туннель — похоже, кто-то специально прорыл его в глине. Рядом с дырой стоял палач, ухмылялся и указывал светильником на отверстие.

— Гномья нора, — прошептал он. — Кто бы мог подумать? Я и не знал, что у нас есть такие в округе.

— Какая нора? — переспросил Симон.

— Катакомбы. Иногда их называют карликовыми или альрауновыми норами. В бытность свою на войне я много таких повидал. В них прятались крестьяне, когда приходили солдаты. Они иногда по нескольку дней оттуда не вылезали. — Он посветил светильником в дыру и совсем тихо продолжил: — Их вырыли люди. Ходы очень древние, и никто не знает, для чего предназначались. Кто-то считает, что они служили укрытием. Но дед рассказывал мне, что в них обретали последний покой души убитых. Другие же говорят, что их прорыли сами карлики.

Симон пригляделся к овальному отверстию. Оно и в самом деле выглядело, словно вход в пещеры карликов.

Или проход в ад…

Симон прокашлялся.

— Священник рассказывал, что раньше здесь собирались ведьмы и колдуны. И был языческий алтарь для нечестивых ритуалов. Может, они как-то связаны с этой… гномьей норой?

— Так или эдак, — пробормотал палач и опустился на колени. — Надо лезть внутрь. Идем.

Симон прикрыл глаза и обратил короткую молитву к небесам, затянутым облаками и видневшимся в отверстие колодца. Затем пополз по туннелю вслед за палачом.

Наверху у колодца дьявол принюхался к воздуху. Пахло местью и расплатой. Он подождал еще мгновение и скользнул по веревке в глубину.

С самого начала Симон понял, что прогулка эта будет не из легких. Уже через пару метров туннель начал сужаться. В одном месте пришлось чуть ли не протискиваться, чтобы продвинуться дальше. Острые камни царапали тело и лицо. Потом проход стал пошире, хотя не намного. Сгорбившись, Симон полз вперед шаг за шагом; в одной руке он держал фонарь, а другой цеплялся за глинистые стенки. Юноша пытался не думать, как, должно быть, теперь выглядели его штаны и кафтан. В темноте все равно ничего не рассмотришь.

Единственным ориентиром служил мерцавший светильник палача. Куизлю стоило громадного труда протискивать свое широкое, мускулистое туловище сквозь такое игольное ушко. С потолка ему за воротник то и дело сыпалась земля. Потолок был закругленный, словно здесь поработала бригада шахтеров. На равных промежутках появлялись прокоптелые ниши величиной с ладонь. Выглядели они так, словно прежде в них ставили свечи или масляные лампы. Ниши помогали Симону рассчитывать протяженность туннеля. Но несмотря на это, он уже через несколько минут потерял счет времени.

Над ними нависали тонны земли и камня. У Симона промелькнула мысль, что будет, если глина вдруг обвалится на него. Успеет ли он что-нибудь почувствовать? Переломит ли ему милостиво позвоночник глыбой, или же придется медленно задыхаться? Заметив, как сердце начало колотиться, он попытался направить мысли на что-нибудь более приятное. Представил Магдалену, ее черные волосы, темные смеющиеся глаза, пышные губы… Симон ясно видел ее лицо перед собой, хоть погладь его. Выражение его теперь изменилось, она словно пыталась до него докричаться. Рот ее беззвучно открывался и закрывался, в глазах стоял неприкрытый ужас. Когда Магдалена почти приблизилась к нему, видение лопнуло, как мыльный пузырь. Проход неожиданно повернул и перед ними открылась келья высотой в человеческий рост.

Перед ним возвышался палач и освещал комнатку фонарем. Симон кое-как отряхнул глину с брюк и тоже огляделся.

Каморка имела форму квадрата, по три шага в длину и ширину. В стенах, как по́лки, открывались ниши и ступени. От двух противоположных стен в глубину отходили два новых немного наклонных туннеля. Они тоже были овальной формы, какую Симон видел у входа. В левом углу стояла лестница, которая вела к еще одной дыре. Куизль осмотрел лестницу с фонарем. В его бледном свете Симон увидел зеленоватые прогнившие ступеньки. Две из них оказались полностью разломанными. Симон задался вопросом, выдержит ли она вообще кого-нибудь.

— Уж она-то точно стоит тут с древних времен, — сказал палач и, проверяя, постучал по дереву. — Сотню лет или две, видимо… Черт ее знает, куда она ведет. Думаю, это все проклятый лабиринт. Надо бы позвать детей. Если им хватит мозгов, то они откликнутся, и вся эта беготня по укрытиям наконец закончится.

— А если нас услышит кто-то еще?.. — спросил Симон опасливо.

— Да кто? Мы так глубоко под землей, что я даже обрадуюсь, если наш крик услышат наверху, — оскалился палач. — Вдруг нас завалит и нам потребуется помощь. Все это сооружение выглядит не так уж и надежно. Особенно тот тесный лаз в начале.

— Куизль, прошу вас. Такими вещами не шутят.

Симон снова почувствовал над головой тонны земли. Палач тем временем посветил в противоположный туннель. Потом закричал в темноту:

— Дети, это я, Якоб Куизль! Вам нечего бояться! Мы выяснили, кто вам угрожает. С нами вы будете в безопасности. Выходите, будьте умницами!

Голос его прозвучал так тонко и глухо, словно глина вокруг них впитала слова, как воду. Ответа не последовало. Куизль попробовал еще раз.

— Дети! Вы слышите меня? Все будет хорошо! Обещаю, я вытащу вас отсюда невредимыми. И если вас кто-то хоть пальцем тронет, я ему все кости переломаю.

Ответа все не было. Лишь где-то вдали тихо журчал ручеек. Палач вдруг врезал ладонью по глиняной стене, так что отвалилась целая глыба.

— Проклятье, выходите уже, проклятые сбродники! Или я вам по жопам так надаю, что три дня ходить не сможете!

— Не думаю, что таким тоном вы побудите их вылезти, — предположил Симон. — Может, вам следует…

— Тсс, — Куизль прижал палец к губам и указал на противоположный туннель.

Оттуда слышался тихий плач. Очень тихий. Симон закрыл глаза, чтобы определить, откуда он доносился. Не получилось. Он не мог сказать точно, шел ли звук сверху или откуда-то сбоку. Он словно просачивался сквозь землю.

У палача, похоже, возникли такие же трудности. Он смотрел то наверх, то по сторонам. Потом пожал плечами.

— Придется разделиться. Я полезу по лестнице, а ты — в какой-нибудь из туннелей. Кто найдет их, пусть кричит погромче.

— А если мы их не найдем? — спросил Симон. При одной мысли, что снова придется лезть в тесный проход, становилось дурно.

— Пока ползешь, считай до пятисот. Если до этого ничего не обнаружишь, возвращайся. Встретимся здесь же и придумаем еще что-нибудь.

Симон кивнул. Куизль уже поднимался по лестнице, которая опасно затрещала под его весом, когда еще раз обернулся на Симона.

— Да, Фронвизер…

Лекарь взглянул на него в ожидании:

— Да?

— Смотри, не заблудись. Иначе тебя и до Страшного суда не отыщут.

Ухмыляясь, палач влез в дыру в потолке. Некоторое время Симон еще слышал, как он карабкался, а потом снова повисла тишина.

Лекарь вздохнул и посмотрел на оба лаза. Они были одинаковой величины и казались одинаково непроглядными. В какой из них ему лезть? Он хотел уже попробовать какую-нибудь считалочку, однако потом выбрал наобум тот, что справа. Посветил в него и убедился, что проход шириной в полтора локтя действительно отлого уходил вниз. Глина на полу оказалась влажной и скользкой. Со стенок в глубину стекали тонкие ручейки. Симон опустился на колени и пополз вперед. Очень скоро он заметил, что земля под ним была устлана склизкими водорослями. Он попробовал упереться руками в стенки. Но в правой руке он держал фонарь, а левая только скользила по глине. В конце концов удержаться стало невозможно. Ему пришлось решить: либо оставить фонарь, либо просто скатиться вниз. Симон выбрал второе.

Он заскользил по проходу, который все круче уходил вниз. Проехав несколько метров, вдруг почувствовал, как оторвался от земли. Он подлетел в воздух! Но тут же рухнул обратно, не успев закричать. Светильник при падении выпал из руки и откатился в угол. На краткий миг Симон сумел еще различить каменистую каморку, похожую на предыдущую, потом светильник погас. И все погрузилось во мрак.

Тьма стала такой непроглядной, словно стояла перед глазами стеной, в которую Симон врезался. Оправившись после первого испуга, юноша пополз на коленках в ту сторону, где, по его мнению, валялся фонарь. Он шарил ладонью по камням, по глиняным комьям, шлепнул по холодной луже, пока наконец не нащупал нагретую медь светильника.

Вздохнув с облегчением, Симон полез в карман за огнивом, чтобы снова зажечь фонарь.

Его там не оказалось.

Он принялся обыскивать все карманы, сначала левый, потом правый, затем полез во внутренний карман кафтана. Ничего. Должно быть, он уронил огниво при падении, или еще раньше, когда полз по туннелю. Симон вцепился в светильник и стал ползать на коленках как слепой, а свободной рукой шарить в поисках огнива. Вскоре он добрался до противоположной стены. Потом вернулся назад и снова пополз. Проделав это трижды, Симон сдался. Здесь он ничего не найдет.

Юноша старался сохранять спокойствие. Все вокруг него оставалось таким же черным. Он чувствовал себя заживо погребенным, дыхание участилось. Лекарь прислонился к влажной стене. А потом стал звать палача.

— Куизль, я провалился! Светильник сдох. Мне нужна помощь!

Тишина.

— Проклятье, Куизль! Это не смешно!

Ничего не было слышно, кроме его собственного частого дыхания и редкой капели. Возможно такое, что глина в глубине поглощала любой шум?

Симон встал и ощупью пошел вдоль стены. Через несколько шагов рука нашарила пустоту. Выход наверх! Симон с облегчением принялся ощупывать место. На уровне груди открывалась дыра шириной с руку; отсюда он и свалился в каморку. Если удастся вылезти в верхнюю комнату, он непременно встретит там палача. Хотя Симон и не досчитал до пятисот, ему казалось, что и здесь он проторчал уже целую вечность. Палач определенно должен был уже вернуться.

Но почему он тогда не давал знать о себе?

Симон сосредоточился на предстоящей задаче. Он зажал светильник в зубах, подтянулся к дыре и собрался уже ползти вверх по проходу, как что-то показалось ему странным.

Проход отлого спускался вниз.

Но как такое возможно? Он же соскользнул в комнатку, значит, проход должен вести наверх!

Или это другой лаз?

Симон с ужасом понял, что перепутал ходы. Но только он решил вылезти обратно и найти нужный проход, как вдруг услышал шум.

Плач.

Он доносился из этого туннеля, который вел вниз. И был совсем близко.

Дети! Там внизу были дети!

— София! Клара! Вы слышите меня? Это я, Симон! — крикнул он в глубину.

Плач прекратился. Вместо него раздался голос Софии:

— Ты и вправду Симон?

Молодой лекарь вздохнул с облегчением. Он, по крайней мере, разыскал детей! Может, Якоб уже с ними? Конечно! Он ничего не нашел в верхнем туннеле, спустился вниз и пролез во второй проход. А теперь стоял рядом с детьми и посмеивался над ним…

— Куизль там с вами? — спросил Симон.

— Нет.

— Правда нет? Дети, вам нужно сказать. Теперь это не игра!

— Клянусь Девой Марией, нет, — донесся снизу голос Софии. — Господи, мне так страшно! Я услышала шаги, но не могу никуда уйти из-за Клары…

Ее голос перешел в плач.

— София, тебе нечего бояться, — попытался успокоить ее Симон. — Шаги, конечно, были наши. Мы вытащим вас отсюда. Что с Кларой?

— Она… она болеет. У нее жар, и она не может ходить.

Просто замечательно, подумал Симон. Светильник погас, сам я заблудился, палач куда-то пропал, так теперь еще и тащить отсюда ребенка! На какой-то миг его одолело желание расплакаться, как София, но он быстро взял себя в руки.

— Мы… мы справимся, София. Несомненно. Сейчас я спущусь к вам.

Симон сжал зубами светильник и скользнул вниз по проходу. В этот раз он приготовился к падению, да и высота была всего лишь с полметра. Удар об землю смягчила лужа ледяной глинистой воды.

— Симон?

Голос Софии прозвучал слева. Юноше привиделись в темноте ее очертания. Более темный участок, который словно качался из стороны в сторону. Симон помахал. Потом подумал, насколько глупым это было во тьме.

— Я здесь, София. Где Клара? — прошептал он.

— Лежит возле меня. А где те люди?

— Какие люди? — спросил Симон, пробираясь в ее сторону. Он наткнулся на ступеньку, устланную соломой и мхом.

— Ну, те, кого я слышала наверху. Они еще там?

Симон ощупал ступеньку. Та оказалась длинной и широкой, как кровать. Он почувствовал лежавшее там тело ребенка. Холодная кожа, маленькие пальцы, повязки на ногах…

— Нет, — ответил он. — Они… ушли. Можно выходить и не бояться.

Силуэт Софии был теперь совсем рядом. Симон подался к ней, почувствовал платье. Ее рука схватилась за его руку и крепко стиснула.

— Господи, Симон! Мне так страшно!

Лекарь обнял и погладил девчонку.

— Все хорошо. Все будет хорошо. Нужно только…

За спиной послышался шорох. Что-то медленно пробиралось через отверстие в пещеру.

— Симон! — закричала София. — Там что-то есть! Я вижу. Господи, я вижу его!

Юноша обернулся. На одном участке недалеко от них тьма была гуще. И этот сгусток надвигался на них.

— У тебя есть свет? — прорычал Симон. — Свеча, или еще что?

— Я… у меня есть трут и кремень. Он лежит где-то здесь… Господи, Симон! Что… что там?

— София, где трут? Отвечай!

Рыжая начала кричать. Симон влепил ей пощечину.

— Где трут? — крикнул он еще раз в темноту.

Пощечина подействовала. София моментально затихла, зашарила вокруг, потом протянула Симону волокнистый кусок гриба и холодный кремень. Симон вынул из-за пояса нож и как ошалелый ударил камнем по металлу. Полетели искры. Трут начал тлеть. В руках у Симона занялся крошечный огонек. Но лишь только он собрался поднести загоревшиеся волокна к светильнику, сзади кто-то подул на пламя. Над ними нависла тень.

Прежде чем светильник снова погас, Симон увидел рухнувшую на него руку — и провалился во тьму.

Палач тем временем прошел две кельи, но не нашел и следа детей. Комната, в которую он забрался по лестнице, оказалась пустой. На полу валялись осколки старой кружки и несколько ржавых колец от бочек. По углам располагались гладкие каменные ниши, отполированные так, будто тут некогда отсиживались в страхе сотни людей. Из этой пещеры также отходили в темноту два туннеля.

Куизль выругался. Эта гномья дыра и в самом деле оказалась чертовым лабиринтом! Вполне возможно, что он тянулся под землей аж до самой церкви. Может, священник и не соврал в своих страшилках… Что за тайные ритуалы здесь проводили? Сколько варваров и солдат успели пройти поверху, пока глубоко под землей мужчины, женщины и дети в страхе прислушивались к голосам и шагам завоевателей? Этого никто никогда не узнает.

Над входом в левый туннель обнаружились знаки, которые Куизль не смог распознать. Царапины, размашистые линии и кресты, которые могли быть оставлены и человеком, и природой. И здесь проход оказался таким узким, что в него приходилось буквально протискиваться. Может, что-то и было в тех историях, которые рассказывала ему старая знахарка почти тридцать лет назад? Что эти проходы специально делали такими тесными, чтобы человек смог предать Матери-земле все плохое, все болезни и дурные мысли?

Он протиснулся через проход и оказался в следующей келье. Она оказалась больше остальных. Палач мог выпрямиться, а до потолка оставалось еще добрых четыре шага. Дальше вел другой узкий лаз, прямо над головой находилась еще одна дыра. Из нее прорастали и опускались до самого лица бледно-желтые корни в палец толщиной. Далеко наверху Куизлю привиделся крошечный проблеск света. Или просто обманывало зрение, истосковавшееся по свету? Палач попытался прикинуть, как далеко уже ушел от колодца. Не исключено, что он стоял прямо под липой, в середине вырубки. Липа издавна считалась священным деревом, а гигантскому экземпляру на площадке было не меньше нескольких сотен лет. Может, раньше по стволу липы и этому вот проходу сюда добирались души в поисках упокоения?

Куизль подергал корни — они казались крепкими и способными выдержать его вес. У него промелькнула мысль вскарабкаться по ним и проверить, действительно ли они принадлежали липе. Но потом он все-таки решил проверить горизонтальный лаз. Если за ним ничего не окажется, он вернется. Мысленно Якоб беспрестанно считал. Скоро он доберется до пятисот, как договаривался с Симоном.

Куизль наклонился и влез в узкий проход. Этот лаз оказался самым тесным из всех. Плечи терлись о глину и камни, во рту пересохло и стоял вкус грязи и пыли. Возникло чувство, что туннель сужался, как воронка. Тупик? Палач уже решил было вернуться, как в свете фонаря увидел, что через несколько метров проход снова расширялся. Куизль с трудом преодолел последний отрезок и, словно пробка, выбитая из бутылки, вывалился наконец в следующую келью.

Комната оказалась такой низкой, что стоять приходилось сгорбившись, а через два шага Якоб уперся во влажную глинистую стену. Других проходов здесь не было. Это явно конец лабиринта, нужно возвращаться. Повернувшись к тесному выходу, Куизль увидел краем глаза нечто, что привлекло его внимание.

На левой стенке на уровне груди было что-то нацарапано. И в этот раз не простые линии и каракули, как над проходом. Это оказалось надписью, причем сделанной недавно.

Ф. Ш. от 12 октября, 1646 года.

У Куизля перехватило дыхание.

Ф. Ш.

Должно быть, инициалы Фердинанда Шреефогля! Он побывал здесь двенадцатого октября 1646 года и, вероятно, позаботился о том, чтобы потомки об этом узнали.

Куизль стал быстро припоминать. В 1646 году шведы захватили Шонгау. Чтобы город не спалили, горожанам пришлось заплатить немалый выкуп. Тем не менее все предместья Шонгау — Альтенштадт, Нидерхофен, Зойен и Хоэнфурх — стали жертвами грабежей и пожаров. Якоб задумался. Насколько он помнил, Шонгау перешел к шведам в ноябре 1646 года. А значит, если Фердинанд Шреефогль побывал здесь в октябре того же года, то лишь с единственной целью.

Он спрятал в лабиринте свое состояние.

Мысли вихрем проносились в голове. Возможно, старик всегда знал об этих катакомбах, о семейной тайне, которую он в конце концов унес в могилу. Когда нагрянули шведы, он вспомнил о ней и закопал здесь часть своих денег. Якоб Шреефогль рассказывал Симону, что в завещании деньги почти не упоминались. Теперь Куизль понял, почему. Старик все время держал клад здесь, вероятно, ожидая грядущих тяжелых времен! А когда поссорился с сыном, решил передать участок церкви. Хотя и не сказал при этом про клад — только намекнул. Как там Шреефогль сказал священнику? Участок доставит им еще немало радости…

Кто знает, может, он еще собирался рассказать об этом святому отцу, но умер совершенно неожиданно. Однако возможно также, что эту тайну он решил унести в могилу. Фердинанд Шреефогль, в конце концов, славился своим взбалмошным характером. Однако кто-то прознал об этой тайне, и этот кто-то приложил все усилия, чтобы отыскать клад. Строительство больницы перечеркнуло неизвестному все его планы. И тогда он нанял солдат, чтобы они громили стройку, а он и дальше мог разыскивать сокровища незамеченным.

Неизвестный не остановился даже перед тремя убийствами. Убийствами детей…

Якоб задумался. Должно быть, дети что-то подглядели, что могло выдать этого человека. Или они знали о кладе, и он решил вызнать у них эту тайну?

Палач осветил фонарем глинистый пол. Повсюду валялся мусор, в углу стояла ржавая лопата. Куизль разгреб мусор руками, ничего под ним не увидел, схватил лопатку и начал копать. В какой-то миг ему послышался вдали слабый шум, словно тихий крик. Он приостановился. Ничего больше не услышав, стал копать дальше. В келье слышались лишь стук лопатки и его тяжелое дыхание. Он копал и копал, пока не дошел до твердого камня. Ничего, никакого клада. Ни обломков, ни пустого ящичка, вообще ничего. Или здесь уже побывали дети и забрали клад?

Его взгляд снова скользнул по надписи на стене.

Ф. Ш. от 12 октября, 1646 года.

Он присмотрелся и подступил ближе к стенке. Область вокруг надписи казалась светлее, чем остальная земля. Ровный прямоугольник шириной в локоть. Его кое-как залепили глиной, чтобы он не выделялся на стене.

Палач перехватил лопату и со всей силы ударил по надписи. Глина рассыпалась, и взору предстала кирпичная кладка. Он снова ударил. Кирпичи растрескались, и появилось отверстие — величиной с кулак. Якоб ударил еще трижды, отверстие расширилось, и Куизлю открылась замурованная прежде ниша. В ней стоял глиняный кувшин, запечатанный воском.

Палач стукнул по нему лопатой. Кувшин разбился, и из него в нишу хлынули золотые и серебряные монеты. Они сверкали в свете фонаря, словно их только вчера отчеканили.

Клад Фердинанда Шреефогля… Якоб Куизль его нашел.

Насколько мог судить палач, там были серебряные пфенниги и рейнские гульдены — все в превосходном состоянии и полновесные. Слишком много, чтобы пересчитывать. Куизль прикинул, что там было больше сотни монет. На эти деньги можно построить новый городской дом или купить конюшню с лучшими лошадьми… Никогда еще в своей жизни палач не видел столько денег и сразу.

Дрожащими руками он собрал монеты и высыпал их в мешок. Они зазвенели, и мешок заметно потяжелел. Зажав его в зубах, палач полез наконец обратно в проход и пополз к предыдущей келье.

Когда он с трудом выбрался обратно, пот стекал с него ручьями. Якоб отряхнул глину с одежды и стал возвращаться к первой келье. Он ухмылялся. Симон, наверное, давно уже вернулся и, дрожа от страха, дожидался его в темноте. Или же он отыскал детей. Разве не были слышны до этого тихие крики? В любом случае палач сейчас неплохо его удивит…

Куизль широко улыбнулся и прошел мимо корней, которые болтались в дыре над ним. И тут же насторожился.

С чего бы они качались?

С тех пор как он прошел здесь в прошлый раз и задел корни, прошла целая вечность. Тем не менее они медленно покачивались из стороны в сторону. Ветра здесь быть не могло. Значит, или кто-то прошел наверху по площадке и тем самым заставил корни качаться, или же…

Кто-то задел их отсюда.

Здесь прошел кто-то еще? Но кто? И куда? Здесь было только два выхода. Из одного он недавно вылез, а второй заканчивался тупиком.

Кроме, конечно, тоннеля над головой.

Палач осторожно приблизился к нижнему краю дыры и взглянул наверх. Бледно-желтые корни, словно пальцы, касались лица.

В это мгновение, словно огромная летучая мышь, что-то обрушилось на него из дыры. Куизль инстинктивно прянул в сторону и больно врезался плечом в глиняную стену. Но все же ему удалось удержать фонарь. Палач быстро нащупал дубинку на поясе. В тот же миг он увидел человека, который ловко перекатился по полу и сразу встал. На нем был ярко-красный камзол. Шляпа с петушиным пером слетела во время прыжка. Правая рука отсвечивала белым, в ней был закреплен факел. Левая сжимала рукоять сабли.

Дьявол улыбнулся.

— Хороший прыжок, палач. Но ты и вправду думаешь одолеть меня этим?

Он указал на дубинку в руке Куизля. Якоб в это время расставил ноги и покачивал могучее тело из стороны в сторону, дожидаясь нападения. Дубинка в его ручище и вправду выглядела игрушечной.

— Для тебя в самый раз, — сказал он. — Когда я разделаюсь с тобой, тебя мать родная не узнает. Если она у тебя есть.

Продолжая улыбаться, про себя Куизль проклинал все на свете. Ну и тупица же! Он сам привел наемника к детям! Ведь ясно же было, что дьявол проследит за ними. Попались на его уловку, как идиоты!

Краем глаза он пытался разглядеть туннель позади себя. Дьявол прав. Одна только дистанция сводила на нет все его шансы против вооруженного саблей. Тем более что дьявол был умелым бойцом. Даже по узорам, которые он выписывал клинком, Куизль заключил, что перед ним по меньшей мере равный противник. Хромота, казалось, нисколько не стесняла солдата. Может, в дальней дороге это и мешало. Но в любом случае человек перед ним не испытывал никаких неудобств. Напротив, в нем кипела жажда боя.

Куизль перебирал в голове возможности, которые у него оставались. Об отступлении нечего было и думать. Дьявол изрубит его в куски, не успеет он даже нырнуть в проход, ведущий к колодцу. Оставалось лишь надеяться, что Симон вовремя заслышит драку и подоспеет на помощь. А пока нужно тянуть время.

— Давай же, или ты только против женщин и детей такой смелый? — громко выкрикнул Куизль, рассчитывая, что Симон сможет услышать. При этом он еще раз глянул в сторону прохода.

Дьявол сочувственно скривил губы.

— О, ты рассчитываешь на помощь? — спросил он. — Поверь, эти ходы настолько глубокие и так ветвятся, что крик твой упрется в ближайшую стену. Я знаю такие дыры. В войну несколько раз выкуривал из таких крестьян. Когда они вылезали полудохлые, рубить их было проще простого. А что касается лекаря… — Он указал на узкий выход. — Пускай приходит. Только он высунется, я ему голову как курице отрублю.

— Клянусь, дьявол, если хоть один волос упадет с головы Симона или Магдалены, я тебе все кости переломаю, — прошептал палач.

— О, это ты, конечно, умеешь. Это все-таки твоя работа, так ведь? — ответил солдат. — Но не беспокойся, твоей дочерью я займусь позже. Хотя… честно, я не представляю, что с ней сейчас учинили мои приятели. У них, знаешь ли, давно не было женщины. Это их немного… распустило.

У Куизля потемнело в глазах. В нем проснулась ярость. Жестокая ярость.

Возьми себя в руки. Он хочет, чтобы ты потерял над собой контроль.

Он несколько раз глубоко вдохнул. Ярость поутихла, но не намного. Палач осторожно отступил на пару шагов назад. Пока он говорил, он пытался закрыть собой выход из лаза. Когда Симон выберется из него, дьяволу придется сначала обойти Куизля. А что потом? Тощий студент и старик с дубинкой против опытного вооруженного солдата… Нужно время. Время, чтобы подумать.

— Я… я тебя знаю, — сказал он. — Мы уже виделись как-то, тогда, в Магдебурге.

В глазах дьявола промелькнула нерешительность. Лицо его скривилось, как сегодняшним утром в саду Якоба.

— В Магдебурге? И что же ты забыл в Магдебурге? — спросил он наконец.

Палач стал покачивать дубинкой.

— Я был солдатом… таким же, как ты, — ответил он. Голос стал сиплым. — Я никогда не забуду тот день. Двадцатого мая 1631 года мы под командованием Тилли обрушились на город. Старик тогда, еще с утра, объявил всех жителей вне закона.

Дьявол кивнул.

— Верно. Значит, ты и вправду там был. Что ж, тогда у нас в самом деле есть что-то общее. Жаль только я тебя, хоть убей, не вспомню.

Потом лицо его дернулось.

— Ты… человек с улицы! Дом под городской стеной… Теперь вспомнил!

Палач на мгновение прикрыл глаза. Воспоминание вернулось. То, что в саду перед своим домом представлялось лишь смутными обрывками, обрело теперь форму. Образы сыпались на него, словно град.

Грохот пушек… В стене пробита брешь. Женщины и дети кричат и убегают по улицам. Некоторые спотыкаются, солдаты тут же подскакивают к ним и рубят на куски. Кровь рекой стекает по переулкам, и люди с криками скользят в ней. Из богатого дома слева доносятся вопли и плач. Крыша и второй этаж уже охвачены огнем. В распахнутых дверях стоит человек и за ноги держит младенца вниз головой, словно ягненка на бойне. Ребенок плачет так громко, что его ор перекрывает пушечный гром, смех солдат и рев пламени. На земле валяется мужчина в луже собственной крови. Перед солдатом на коленях ползает женщина и тянет его за камзол.

— Деньги, говори, где чертовы деньги, языческая шлюха!

Женщина лишь плачет и качает головой. Младенец кричит и кричит. Тогда мужчина размахивается и бьет ребенка о дверной косяк. Один раз, два раза, три. Крики умолкают. Взмах сабли, и женщина заваливается набок. Солдат оглядывается на другую сторону улицы, глаза его горят безумием и смотрят насмешливо. Рот словно свело судорогой. Он взмахивает рукой. Рука его белая, скрюченные костяные пальцы словно манят присоединиться к ужасной резне. Затем солдат скрывается в доме.

Сверху доносятся крики. Ты бежишь вслед за ним, перепрыгиваешь мужчину, женщину и ребенка, взлетаешь вверх по пылающей лестнице. Комната слева — солдат стоит перед молодой девушкой. Она лежит на столе среди разбитой посуды и графинов, окровавленное платье задрано до бедер. Солдат улыбается и указывает тебе приглашающим жестом. Девушка уставилась в пустоту, в глазах застыл ужас. Ты сжимаешь саблю и бросаешься на мужчину. Но он уворачивается и выбегает на балкон. Ты бросаешься за ним, и он спрыгивает с трехметровой высоты на улицу. Неудачно приземляется и падает, потом ковыляет в боковой переулок. Прежде чем скрыться, он указывает на тебя костяной рукой, словно хочет пригвоздить пальцем…

Что-то свистнуло.

Воспоминания Куизля резко оборвали — сабля дьявола метнулась ему точно в голову. В последнее мгновение палачу удалось отскочить, но клинок задел плечо, и оно взорвалось тупой болью. Куизль отступил спиной к стене. В свете факела лицо дьявола исказило ненавистью, шрам, протянувшийся от уха до рта, нервно подергивался.

— Это был ты, палач! Из-за тебя я покалечил ногу, из-за тебя я теперь хромаю! Клянусь, ты сдохнешь в тех же муках, что и твоя дочь!

Солдат снова занял исходную позицию. Он встал посреди пещеры и ждал новой оплошности противника. Палач выругался и потер раненое плечо, рука тут же покрылась кровью. Он быстро вытер ладонь о плащ и снова сосредоточился на наемнике. Света фонаря едва хватало, чтобы разглядеть его смутные очертания. Только благодаря факелу противника Куизль смог рассчитать направление для удара. Он сделал обманное движение вправо, а затем метнулся к дьяволу слева. Тот неожиданно шагнул в сторону, и палач пролетел в противоположную стену. В последний момент он рванул дубинку вверх. Удар, предназначавшийся противнику в затылок, угодил, по крайней мере, в лопатку. Вскрикнув от боли, дьявол отступил назад и тоже уперся в стенку. Теперь они стояли друг напротив друга; каждый прижимался спиной к стене, уставясь на противника.

— А ты неплох, палач, — сказал дьявол, переводя дыхание. — Впрочем, я знал это. Еще в Магдебурге я понял, что ты равный противник. С радостью погляжу, как ты будешь корчиться в агонии. Я слышал, на островах в западной Индии дикари съедают мозги более сильных врагов, чтобы перенять их силу. Думаю, с тобой я поступлю так же.

Он без всякого предупреждения ринулся на палача. Сабля просвистела в воздухе, направленная точно в горло. Куизль инстинктивно поднял дубинку и отвел клинок в сторону. Дерево треснуло, но не раскололась.

Куизль врезал дьяволу локтем в живот, так что тот охнул от неожиданности и метнулся к противоположной стене. Они поменялись местами. По стенам плясали тени, факел с фонарем метали по пещере красноватые отсветы.

Солдат скорчился, застонал и прижал руку с саблей к животу. Тем не менее он ни на секунду не выпускал палача из виду. Куизль воспользовался передышкой и осмотрел рану. На рукаве повыше левого локтя зиял широкий разрез. Из него сочилась кровь, однако рана оказалась неглубокой. Куизль сжал кулак и подвигал плечом, пока не почувствовал боль. Это хорошо — боль означала, что рука еще слушалась его.

Только сейчас ему довелось подробнее рассмотреть костяную руку своего противника, которая привлекла его внимание еще в Магдебурге. Она и в самом деле состояла из отдельных костяшек, соединенных между собой медной проволокой. Внутри ладони находилось металлическое кольцо. Сейчас в нем был закреплен факел, который тихонько покачивался из стороны в сторону. Палач подумал, что в это кольцо можно еще много чего повесить. На войне он повидал немало протезов; большинство были вырезаны из дерева, причем довольно топорно, — а такой вот механической руки он никогда прежде не встреча.

Дьявол, похоже, проследил за его взглядом.

— Нравится моя ладошка, а? — спросил он и подвигал рукой с факелом туда-сюда. — Мне тоже. Знаешь, это мои собственные кости. Мне раздробило руку мушкетной пулей. Когда рана воспалилась, пришлось отсечь руку. Я решил смастерить из ее костей такую вот милую памятку. И, как видишь, она неплохо мне служит.

Он поднял руку кверху, и пламя факела осветило его бледное лицо. Якоб задумался над тем, как солдату удалось до этого спрятаться в проходе над головой. Только теперь до него дошло: человек этот подтягивался наверх единственной здоровой рукой! Что за силища таилась в этом теле? У Куизля не было против него ни единого шанса. Где же Симон, чтоб его?!

Чтобы потянуть время, он снова спросил:

— Вас наняли, чтобы вы громили стройку, так ведь? Но дети вас увидели, и потому должны умереть…

Дьявол покачал головой.

— Не совсем, палач. Детям не повезло. Они прятались здесь, когда мы заключали договор и получили первую плату. Толстосум побоялся, что они могли узнать его. И доплатил нам, чтобы мы заставили детей умолкнуть.

Палач внутренне содрогнулся.

Неудивительно, что дети не решались появляться в городе. Это, должно быть, кто-то очень могущественный, тот, кого они знали, и понимали, что ему поверят скорее, чем им. Кто-то, кто поставил на карту собственную репутацию.

Время. Нужно тянуть время.

— А пожар на складе лишь для отвода глаз, так? — продолжал он расспрашивать. — Твои дружки подпалили его, а ты пробрался в город, чтобы забрать Клару…

Дьявол пожал плечами.

— А как иначе мне было до нее добраться? Сначала я все хорошенько разузнал. Мальчишки не доставили хлопот, эти сорванцы вечно ошивались на улице. И рыжую девчонку я бы тоже рано или поздно приструнил. А вот Клара болела, простудилась, пока шпионила, и сидела дома…

Он сочувственно покачал головой и продолжал:

— Потому мне пришлось придумывать, как выманить милостивых Шреефоглей, чтобы они оставили Клару дома. Я знал, что дворянин держал товары на том складе. И когда он загорелся, этот храбрец тут же бросился туда вместе со всеми домочадцами. Жаль только, Клара все равно от меня сбежала, но теперь-то я до нее доберусь… конечно, когда разберусь с тобой.

Он сделал обманное движение саблей, но остался, где стоял. Словно до сих пор выискивал у противника слабые места.

— А ведьмовские отметины? Для чего они? — медленно спросил Якоб, не отодвигаясь ни на шаг от дыры. Нельзя его провоцировать. Говорить и говорить без конца, пока Симон наконец не придет на помощь.

По лицу дьявола пробежала тень замешательства.

— Ведьмовские отметины? Что, черт побери, за отметины? Не неси чепуху, палач.

Куизль удивился, однако не подал вида. Могло ли быть такое, что солдаты не имели никакого отношения к символам? И все это время они с Симоном шли по ложному следу? Неужели Штехлин и вправду занималась с детьми колдовством? Неужели знахарка солгала ему?

Куизль все-таки продолжил вопросы:

— У детей на плечах был знак. Символ, которым пользовались ведьмы. Не вы его нарисовали?

Повисла тишина. Потом дьявол громко засмеялся.

— Теперь я понял! — прыснул он. — Вот почему вы заковали ту ведьму! Потому-то нас никто до сих пор не разыскивал! Вы решили, что это все колдовство… Ваши торгаши, ну что за тупицы! Ха, сожгут ведьму, и все встанет на места. Аминь и мир праху ее. До такого даже мы не додумались бы.

Палач задумался. В чем-то они допустили ошибку. Он чувствовал, что разгадка почти в руках. Еще одно звено, и цепочка сомкнется…

Вот только какое?

Однако сейчас у него была другая забота. Где же Симон? Может, с ним там что-нибудь случилось? Или он заблудился?

— Если мне все равно отправляться в ад… — начал он снова. — Может, скажешь тогда, кто вас нанял?

Дьявол продолжал смеяться.

— Непременно хочешь знать, да? Вообще-то, я и мог бы сказать, но… — Он по-волчьи оскалился, словно на ум ему пришла веселая мысль. — Ты ведь разбираешься в пытках, не так ли? Может, это тоже своего рода пытка: ищешь, ищешь разгадку — и не находишь? Когда даже при смерти пытаешься выяснить истину, но уходишь ни с чем… Вот какова будет моя пытка. А теперь умри.

Продолжая улыбаться, дьявол закрутил клинок, сделал финт и внезапно оказался прямо перед палачом. Куизль в последнее мгновение подставил дубинку под саблю. Тем не менее лезвие все ближе и ближе подступало к горлу. Он упирался спиной в стену, и ему ничего больше не оставалось, кроме как сдерживать натиск. Человек перед ним обладал ужасающей силой. Он приблизил к Куизлю свое лицо. И клинок неотвратимо приближался. Сантиметр за сантиметром.

Палач почувствовал запах вина. Он заглянул в глаза противнику, но увидел в них лишь пустоту. Война выжгла все в этом человеке. Он, возможно, и раньше был не в своем уме, но война разрушила его разум до конца. Куизль видел лишь смерть и ненависть, больше ничего.

Клинок был уже в сантиметре от горла. Нужно что-то делать.

Палач выпустил светильник и левой рукой надавил солдату на лицо. Лезвие стало отдаляться, но слишком медленно.

Нельзя… сдаваться… Магдалена…

Он собрал все силы и с криком отбросил дьявола к противоположной стене. Тот сполз на пол, словно сломанная кукла, но тут же встряхнулся и снова поднялся на ноги, сжимая по-прежнему факел и саблю, готовый к новому броску. Куизль окончательно пал духом. Этот человек непобедим. Он будет подниматься снова и снова. Ненависть давала ему силы, недоступные простым смертным.

Светильник валялся в углу. По счастью он не погас.

По счастью?

Якоба осенила идея. И почему он раньше не додумался? Это, хоть и рискованно, но, возможно, его единственная возможность. Не выпуская дьявола из виду, он потянулся к светильнику, еще горевшему на полу. Снова взяв его в руки, улыбнулся своему противнику.

— Как-то несправедливо, да? Ты с саблей, а у меня только дубинка…

Дьявол пожал плечами.

— Жизнь всегда несправедлива.

— Думаю, так быть не должно, — сказал Куизль. — Если уж нам приходится драться, так пусть условия будут равными.

И он погасил светильник.

Лицо его растворилось в темноте. Противник его больше не видел.

В следующий миг Куизль метнул светильник точно в костяную руку. Солдат вскрикнул. Подобного хода он не ожидал. Он отчаянно пытался отвести руку, но было уже поздно. Светильник ударился в кость и выбил факел из крепления. Тот упал на пол, зашипел и погас.

Все вокруг погрузилось в кромешную тьму. Куизлю казалось, будто он провалился на дно болота.

Он коротко вдохнул. А затем всем весом обрушился на дьявола.

15

Понедельник, 30 апреля 1659 года от Рождества Христова, 11 ночи, Вальпургиева ночь

Магдалена не видела ничего, кроме тьмы. Рот был забит вонючей тряпкой, а руки и ноги стянуты так, что она не чувствовала ничего, кроме мурашек по телу. Рана в голове все еще болела, но кровь, кажется, больше не шла. Из-за грязной повязки она не видела, куда ее несли. Она, словно убитое животное, болталась на плече одного из солдат. Ко всему прочему от монотонной качки у нее началась морская болезнь. Ее затошнило.

Последнее, что Магдалена помнила, это как она утром выходила из города через Пастушьи ворота. А где она была прежде? Кажется, что-то… искала. Вот только что?

Головная боль то и дело возвращалась. Магдалена чувствовала, что вот-вот все вспомнит, но каждый раз, когда она уже цеплялась за нужную мысль, на нее снова обрушивались боли, словно молотком били по лбу.

Когда она в последний раз приходила в себя, над ней склонился человек, которого ее отец называл дьяволом. Они были в каком-то сарае, пахло сеном и соломой. Мужчина прижал ей ко лбу кусок мха, чтобы остановить кровь, а левой, удивительно холодной рукой медленно провел по платью. Она притворилась, что в обмороке, но слова наемника поняла хорошо. Он приблизился к ней и прошептал на ухо:

— Поспи, юная Магдалена. Когда я вернусь, ты будешь молиться, чтобы все это оказалось сном… Спи, пока можешь…

Она чуть не закричала от страха, однако ей удалось и дальше разыгрывать обморок. Может, так ей удастся сбежать?

Ее надежды развеялись, когда дьявол связал ее и заткнул рот, а потом еще и глаза завязал. Вероятно, он ни в коем случае не желал, чтобы она вдруг очнулась и увидела, куда ее несут. Какое-то время он тащил ее на плечах через лес. Она чувствовала запах хвои и слышала, как кричал сыч. Сколько сейчас времени? По прохладному воздуху и крикам сыча она заключила, что сейчас ночь. Разве, когда ее пленили, не светило утреннее солнце? Она целый день пробыла без сознания?

Или, может, еще дольше?

Магдалену охватила тревога. Она попыталась успокоиться и не дрожать. Нельзя, чтобы человек, который нес ее, заметил, что она очнулась.

Наконец девушку грубо бросили наземь. Через некоторое время послышались голоса, приблизились другие люди.

— Вот девчонка, — сказал дьявол. — Отнесите ее в условленное место и ждите меня.

Кто-то коснулся прутиком или чем-то похожим платья Магдалены, приподнял подол. Девушка не шевельнулась.

— Ммм, аппетитно выглядит эта твоя девчонка, — раздался голос прямо над ней. — Значит, дочурка палача? И подружка того тощего докторишки… Ха, да ей в радость будет попробовать настоящих мужчин!

— Оставьте ее в покое, понятно? — прогремел дьявол. — Она моя. Я взял ее, чтобы отомстить палачу.

— Палач прикончил Андрэ, — прозвучал еще один низкий голос. — Я знал его пять лет, отличный друг… Я тоже хочу с ней поразвлечься.

— Точно, — снова заговорил второй. — Ты ее все равно зарежешь. Так почему нам перед этим нельзя чуть повеселиться? Мы имеем такое же право отыграться на палачихе!

В голосе дьявола прозвучала угроза:

— Оставьте ее, я сказал. Когда я вернусь, то каждый получит свое, обещаю. А пока пальцем ее не трогать! Она может еще кое-что знать, и я хочу это выяснить. Встретимся в условленном месте, самое позднее на рассвете. А теперь валите!

Шаги зашаркали по земле и постепенно затихли. Дьявол ушел.

— Пес паршивый, — пробормотал один из солдат. — Не пойму, почему я вечно слушаюсь его.

— Потому что ты боишься, вот почему! — ответил второй. — Боишься, что он изуродует тебя так же, как Зеппа Штеттхофера или Мартина Ландсбергера. Господи, помилуй их грешные души… Все мы боимся!

— Ну уж, боимся, — отозвался первый. — Вот что я скажу, Ганс. Берем девчонку и сваливаем. И пусть Брауншвайгер один ищет этот чертов клад!

— А если он его все-таки найдет, что тогда, а? Подождем до еще рассвета. Что мы теряем? Если он не вернется, хорошо. А если принесет деньги, возьмем долю и свалим. Так или иначе, дольше, чем до утра, я с этим упырем оставаться не намерен.

— Ты прав, — проворчал второй.

Затем он поднял на плечи Магдалену, которая до сих пор притворялась, что в обмороке, и качка продолжилась.

Теперь, болтаясь на плече солдата, Магдалена ломала себе голову, вспоминая, что же происходило до того, как дьявол ее ударил. Она припомнила, что отправилась на рынок, купить отцу и Симону поесть и попить. Потом она еще говорила с детьми на улице, но не могла точно вспомнить, о чем. Далее следовали лишь обрывки воспоминаний. Солнечный свет… Люди шепчутся на улице… Разгромленное жилище…

Чье жилище?

Снова нахлынула головная боль, да с такой силой, что Магдалену едва не вырвало. Она проглотила едкую желчь и попыталась сосредоточиться на дороге. Куда ее несли? Дорога шла в гору, она это чувствовала. И слышала, как мужчина, несший ее, пыхтел и ругался. Ветер усилился, значит, они вышли из леса. Наконец Магдалена услышала, как закаркало воронье. Что-то скрипело на ветру. Она начала догадываться, что…

Мужчины остановились и бросили ее, как вязанку хвороста. Вороны каркали совсем рядом. Теперь она поняла, куда они пришли. Для этого не обязательно было видеть.

Запах говорил обо всем.

На Симона налетела черная тень и зажала рот ладонью. Он стал брыкаться в попытке защититься. Где же нож, будь он проклят?! Только сейчас он высекал им искры, а теперь клинок валялся где-то в темноте, и его уже не найти. Ладонь давила все сильнее, воздух почти не поступал в легкие. Рядом снова начала кричать София.

Внезапно над ухом раздался знакомый голос:

— Тихо, во имя всего святого! Он где-то поблизости!

Хватка наконец ослабла, и Симон извернулся в сильных руках.

— Куизль, это вы! — воскликнул он с облегчением. — Почему вы не сказали?

— Тсс…

Несмотря на темноту Симон смог различить перед собой массивную фигуру палача. Он как-то странно горбился.

— Я… справился с ним, с этим безумцем. Но он, думаю… еще жив. Нельзя… шуметь…

Куизль говорил с трудом, обрывками фраз. Симон почувствовал, как что-то теплое закапало ему на левое плечо. Палач был ранен и истекал кровью, и это не просто небольшой порез.

— Вы ранены! Я могу вам помочь? — спросил Симон и захотел ощупать рану. Но палач нетерпеливо оттолкнул его руку.

— Нет… времени. Дьявол в любой момент… может появиться. Ууу… — он схватился за бок.

— Что произошло? — прошептал Симон.

— Дьявол проследил за нами… Мы тупые бараны. Я… затушил ему факел и сбежал. Но еще врезал несколько раз дубинкой этому проклятому псу! Пусть отправляется в ад, откуда пришел…

По телу палача пробежала дрожь. Сначала Симон подумал, что он затрясся от боли, но потом заметил, что гигант смеялся. Внезапно палач снова затих.

— София? — проговорил он в темноту.

До сих пор девочка молчала. Теперь ее голос прозвучал совсем рядом с Симоном.

— Да?

— Скажи, девочка моя, есть ли отсюда другие выходы?

— Есть… есть туннель. Он выводит из этой пещеры. Но он завален.

Теперь голос ее зазвучал иначе, чем прежде, приметил Симон. Более собранно. Вот теперь он узнавал ту сироту с улиц Шонгау: атаманшу, которая хотя бы на время, но могла побороть свои страхи.

— Мы начали разгребать камни, чтобы узнать, куда ведет этот проход, — продолжала она. — Но мы не закончили.

— Значит, копайте… дальше, — сказал палач. — И ради бога, зажгите уже свет. Если эта свинья сюда спустится, мы всегда можем его затушить.

Симон зашарил по полу и отыскал нож, кремень и трут. Вскоре свечка Софии замерцала крошечным огоньком. Совсем тусклым, но и от него пещера после темноты показалась Симону светлой, как днем. Он осмотрелся вокруг.

Эта келья не особо отличалась от предыдущих. Лекарь разглядел дыру, откуда свалился сюда; по стенам располагались ниши, по форме похожие на кресла. Также имелись и углубления поменьше — видимо, для свечей или чего-то такого, — а над ними детской рукой были нарисованы алхимические символы и всякие каракули. В удлиненной, словно лежанка, нише лежала Клара. Девочка выглядела бледной и часто дышала. Симон потрогал ей лоб и почувствовал, что она просто пылала жаром.

Только теперь он посмотрел на палача, который уселся на каменную скамью возле Клары. Якоб разорвал зубами кусок плаща на полосы и перевязал ими свою широченную грудь. Рукав тоже оказался мокрым и красным. Заметив обеспокоенный взгляд Симона, палач лишь усмехнулся.

— Побереги слезы, врач. Куизля так просто не убить, другие уже пытались, — он указал ему за спину. — Лучше помоги Софии разгрести завал.

Симон оглянулся. Рыжая исчезла. Лишь со второго раза он увидел, что в дальней стене открывался еще один ход, упиравшийся через несколько шагов в каменный завал. София уже выволакивала оттуда тяжелые камни. В куче была дыра величиной с кулак, и оттуда, как показалось Симону, шел воздух. Куда вел этот проход?

Помогая Софии вытаскивать камни, Симон спросил ее:

— Человек, который нас там подкарауливает, — тот же самый, который гонялся за вами, так?

София кивнула.

— Он убил остальных, потому что мы видели их на площадке, — прошептала она. — А теперь он и нас хочет убить.

— Что вы увидели?

София остановилась в проходе и посмотрела на Симона. Света от свечи было недостаточно, и он не мог разглядеть, плачет она или нет.

— Здесь было наше тайное место, — начала она. — Никто о нем не знал. Мы собирались тут, когда остальные дети снова ополчались на нас. Здесь мы были в безопасности. В ту ночь мы перелезли через городскую стену, чтобы встретиться в колодце.

— Для чего? — не унимался Симон.

София не заметила вопроса.

— Мы договорились встретиться тут, внизу. А потом вдруг услыхали голоса. Мы вылезли и увидели, что один человек отдавал другим четверым деньги. Маленький мешочек. И слышали, что он им говорил.

— Что же он говорил?

— Что им нужно разгромить стройку. А если рабочие снова начнут строить, то нужно опять все разрушить. И так до тех пор, пока он не скажет, что довольно. Но потом… — Она запнулась.

— Что потом? — спросил Симон.

— Потом Антон опрокинул кучу камней, и нас заметили. И мы побежали. Я услышала, как Петер закричал сзади. Но я все бежала и бежала, до самой городской стены. О господи, мы должны были помочь ему, мы оставили его одного…

София снова начала плакать. Симон гладил ее пыльные волосы, пока она не успокоилась.

Во рту у него пересохло, когда он наконец спросил:

— София, теперь это важно. Что за человек дал тем четверым деньги?

Рыжая продолжала беззвучно плакать. Симон почувствовал, как намокли ее щеки. Но он все же настаивал:

— Кем был тот человек?

— Я не знаю.

Сначала Симон решил, что неправильно ее понял. И лишь постепенно осознал сказанное.

— Ты… ты не знаешь?

Она пожала плечами.

— Было темно. Мы слышали их голоса. Я разглядела среди всех дьявола, потому что на нем был этот красный камзол. И мы увидели его костяную руку. Но того, кто дал ему деньги, мы не смогли рассмотреть.

Симон едва не рассмеялся.

— Но… но тогда все это оказалось впустую. Все эти убийства, ваше укрытие… Вы даже не разглядели того человека! А он подумал, что вы его увидели. Ничего этого не потребовалось бы… Столько крови, и ни за что!

София кивнула.

— Я думала, что это только кошмарный сон и он скоро закончится. Но потом я увидела дьявола в городе, а когда он убил маленького Антона, я поняла, что он охотится за нами и ему все равно, видели мы что-то или нет. Тогда я спряталась здесь. Когда я пришла, Клара уже была тут. Дьявол чуть до нее не добрался.

Она снова начала плакать. Симон попытался представить, как эта двенадцатилетняя девочка проводила здесь все эти дни. Но не смог. Он беспомощно погладил ее по щеке.

— Скоро это закончится. Мы выберемся отсюда, и потом все прояснится. Нужно только…

Он не договорил. В носу защипало от чуть уловимого едкого запаха, и Симон умолк.

Пахло дымом. И запах становился сильнее.

Затем где-то над ними послышался голос, надрывный и хриплый:

— Ты слышишь меня палач? Я вот пока не помер! А ты? Я тут наверху неплохой костерок развел. Масло из твоей лампы и несколько сырых досок дают знатный дым, не находишь? — Он делано покашлял. — Теперь мне надо только подождать, пока вы не вылезете из норы, словно крысы. Вы, конечно, можете и там задохнуться. Что вам больше по душе?

Куизль тем временем подошел к ним в проход. Грудь его была замотана в грязные куски ткани от плаща. Симон больше не заметил крови. Палач прижал палец к губам.

— Знаешь что, палачишка? — снова раздался голос, но уже ближе. — Я тут подумал… Я все-таки сейчас спущусь к вам. Дым все равно никуда не денется…

— Поторапливайтесь, — прошипел Куизль. — Я встречу его. Симон, понесешь Клару. Если проход не удастся расчистить быстро или там тупик, идите ко мне.

— А дьявол?.. — начал Симон.

Палач уже забирался в дыру, ведущую из пещеры.

— Его я отправлю в ад. Теперь уже насовсем.

Затем он скрылся в туннеле.

Магдалена лежала на земле и не могла пошевелиться. Глаза ей так и не развязали, а кляп во рту едва позволял дышать. Едва уловимый запах разложения щекотал ноздри. Что-то монотонно поскрипывало. Она поняла, что это цепь, на которой болтался висельник. Отец всегда следил за тем, чтобы цепи были хорошо смазаны. Но за месяцы под ветрами, снегами и дождями даже хорошо смазанная цепь когда-нибудь заржавеет.

Георг Бранднер, останки которого теперь служили кормом воронью, был вожаком одной из многих разбойничьих шаек. Солдаты ландграфа схватили его банду в конце января. Грабители вместе с женами и детьми укрылись в пещере в Аммертале. После трехдневной осады они наконец сдались, договорившись с солдатами, что их семьям позволят уйти, если они сложат оружие и предстанут перед судом. Молодым разбойникам, совсем еще детям, отсекли правые руки и изгнали. Четверых главных преступников повесили на висельном холме. Народу присутствовало немного. Было слишком холодно, снег лежал по колено, так что казнь прошла вполне благопристойно. Никто не бросал гнилых овощей, прозвучало лишь несколько оскорбительных выкриков. Отец Магдалены провел всех по очереди по лестнице, накинул каждому петлю на шею и выбил скамьи из-под ног. Разбойники немного подрыгали ногами, обмочили штаны, и все закончилось. Троих мужчин семьям позволили снять и забрать домой. Одного Бранднера оставили привязанным к цепи всем в назидание. С тех пор прошло три месяца. Холод неплохо сохранил тело. Правда, правую ногу кто-то отгрыз, и вообще останки его теперь мало чем напоминали человека.

Разбойники, по крайней мере, насладились перед смертью прекрасным видом. Висельный холм располагался севернее от города, и в хорошую погоду оттуда можно было увидеть большу́ю часть Альп. Он одиноко высился среди полей и лесов, так что путники могли убедиться, что в Шонгау с уличными грабителями не церемонились. Останки предводителя разбойников служили для устрашения в назидание другим грешникам.

Магдалена чувствовала, как ветер трепал одежду. Недалеко от нее посмеивались мужчины. Похоже, они пили и играли в кости, однако девушка не могла расслышать, о чем они переговаривались. Она выругалась про себя. Лучшего укрытия, чем это, не придумать. Даже если в ближайшее время в Шонгау приедет княжеский управляющий, наемникам здесь нечего бояться. Холм висельников считался проклятым местом. Здесь вешали уже с незапамятных времен. Здесь обитали души повешенных, а земля была усеяна их костями. Без надобности сюда никто не полезет. И то, что холм просматривался издалека, шло наемникам только на пользу. Ведь если спрятаться у всех под носом, то можно не сомневаться, что разыщут тебя не скоро.

Магдалена терла руки друг о друга, чтобы как-то ослабить путы. Как долго она уже это проделывала? Час? Или два? Уже начали петь первые птицы. Значит, близилось утро. Только вот который теперь час? Она потеряла всякий счет времени.

Немного погодя девушка заметила, что веревки стягивали руки уже не так крепко, узлы ослабли. Она осторожно сдвинулась в сторону и почувствовала под собой острый камень. Его край больно врезался ей между ребер. Она легла так, чтобы камень оказался точно под запястьями, и принялась перетирать путы. Через некоторое время Магдалена почувствовала, как волокна веревок начали рваться. Если тереть медленно и достаточно сильно, руки скоро будут свободны.

А что потом?

Из-за повязки на глазах она так и не смогла увидеть солдат, но по тому лишь, как ее несли, можно предположить, что, по крайней мере, один из них довольно силен. Кроме того, они наверняка вооружены и очень проворны. Как она от них убежит?

Когда с веревками было покончено, голоса внезапно умолкли. Послышались шаги. Она снова сделала вид, что без сознания. Кто-то остановился возле нее, и в лицо ей полилась холодная вода. Магдалена фыркнула и стала глотать воздух.

— Я выиграл тебя, девчонка. В кости… — раздался над ней низкий голос, и кто-то пнул ее в бок. — Давай, просыпайся и развлеки нас немного. Если нам понравится, может, мы и отпустим тебя, пока не пришел Брауншвайгер. Ну, сначала, конечно, придется порадовать и Кристофа…

— Давай, Ганс, — прозвучал в отдалении второй голос, тяжело и неразборчиво. — Скоро уже день. Этот подонок может явиться в любую минуту. Навешаем ему и свалим отсюда!

— Вот именно, девка, — сказал Ганс, который тем временем склонился над ней и шептал в самое ухо; от него несло дымом и спиртом. Магдалена поняла, что он сильно пьян. — Сегодня у тебя счастливый день. Мы накостыляем Брауншвайгеру, этому упырю, и тогда он не изрубит тебя в куски. А мы уйдем с кладом. Но перед этим мы хорошенько тебе отплатим. Не то что твой костлявый доктор, который тебя лишь слюнявит…

Он запустил руку ей под юбку.

В то же мгновение Магдалена справилась с последним узлом. Не задумываясь, она рванула вверх правое колено и врезала солдату между ног. Тот с приглушенным воплем рухнул на землю.

— Проклятая стерва…

Дочь палача сорвала кляп и повязку. Приближался рассвет. Сумерки пока не рассеялись, и солдат, скорчившийся на земле, казался ей в редком тумане серым комком. Магдалена потерла глаза. Она так долго проносила повязку, что глаза очень медленно привыкали к тусклому свету. Наконец девушка огляделась, как затравленное животное.

Над ней возвышалась виселица. Останки Георга Бранднера болтались из стороны в сторону. Примерно в двадцати шагах от нее в кустах горел небольшой костер. Оттуда поднялся человек и торопливо двинулся к ним. Солдата шатало, но приближался он с угрожающей быстротой.

— Погоди, Ганс, я придержу стерву…

Магдалена хотела уже пуститься наутек, но ее ударили в затылок. Мужчина возле нее, должно быть, выпрямился и врезал ей веткой или чем-то еще. Боль пронзила голову и стрелой пронеслась ко лбу. На какое-то мгновение Магдалене показалось, что она ослепла. Затем зрение вернулось, она качнулась вперед, упала и почувствовала вдруг, что покатилась вниз по склону. В волосах запутались ветки и колючки, в рот забилась грязь и трава. Потом она поднялась на ноги и заковыляла к подлеску. За спиной слышались крики, и стал приближаться топот.

Магдалена побежала под защитой кустарников к затуманенным полям, и ей вдруг вспомнился весь вчерашний день.

Все снова встало на свои места.

Девушка рассмеялась, несмотря на боль и ужас. Она спасалась бегством, преследовители наступали ей на пятки. Магдалена и смеялась, и плакала одновременно. Разгадка оказалась такой простой… Вот только жаль, что ею уже ни с кем не поделишься.

Дым становился гуще, он клубился в проходе и окутывал Софию. Симон то и дело кашлял, но они продолжали расчищать проход от камней. Они завязали лица мокрыми тряпками, но толку от этого было немного. Симону резало глаза. Приходилось постоянно останавливаться, чтобы протереть их, тратя драгоценное время. Лекарь без конца оглядывался на Клару, которая в лихорадке металась на каменном ложе. Для бедной девочки дым, видимо, стал настоящим адом.

Палач ушел уже давно, и они ничего не слышали, кроме собственных хрипов и кашля. Сначала отверстие было величиной с кулак, теперь оно стало заметно шире. Симон осматривал его с растущим нетерпением. Худенькая двенадцатилетняя София в него, может, и пролезла бы, но самому Симону по-прежнему было никак не протиснуться. Лекарь оттащил особенно крупный камень, и расчищенный с таким трудом проход снова завалило. Пришлось все начинать сначала. Наконец дыра показалась достаточно широкой, чтобы протолкнуть в нее и Клару. С той стороны начал задувать свежий воздух. Симон глубоко вдохнул и бросился обратно в келью за Кларой.

Девочка была легкой, как хворостинка. Однако втиснуть ее в отверстие не получалось.

Симон понял, что так они ничего не добьются и, запыхавшись, сказал Софии:

— Я пролезу туда и посмотрю, куда ведет проход. Потом вытяну Клару с той стороны, а ты толкай сзади. Нужно будет приподнять ее, чтобы она не оцарапалась о камни. Поняла?

София кивнула. Глаза тонкими щелками сверкали на покрытом копотью и пылью лице. Симон в очередной раз подивился ее спокойствию. Но, возможно, это был только шок. Девочка многого натерпелась за последние дни…

Отверстия, которое они прочистили, как раз хватило, чтобы Симон в него кое-как пробрался. Однажды проход уже обвалился в этом месте, и лекарь молился, чтобы он не рухнул снова. Симон стиснул зубы. Разве у него оставался выбор? Позади были огонь, дым и обезумевший солдат. Обвалившийся туннель казался по сравнению с ними вполне безобидным.

Симон толкал перед собой светильник. Наконец, он почувствовал, что проход начал шириться, и посветил вокруг. Туннель и вправду вел дальше, и был таким высоким, что Симон, пригнувшись, смог пробежать по нему. По стенам, как и раньше, на равных промежутках располагались закоптелые ниши. Вскоре проход заворачивал, и что там дальше, разглядеть не получалось. Оттуда веяло свежим воздухом.

Симон быстро вернулся и заглянул в отверстие.

— Теперь толкай Клару в дыру, — крикнул он Софии.

С той стороны кто-то запыхтел и послышался шорох. Потом показалась голова Клары. Девочка лежала на животе, лицо ее терлось о землю. Она до сих пор не пришла в себя и ничего не воспринимала. Симон погладил ее по волосам, мокрым от пота.

Возможно, так даже лучше. Она решит, что все это было лишь дурным сном.

Наконец лекарь ухватил Клару за плечи и стал осторожно тянуть на свою сторону. Он хоть и старался, но камни задели платье, и оно порвалось, так что оголились плечи.

На правой лопатке виднелся символ. Симон впервые рассмотрел его перевернутым.

Юноша почувствовал, как у него закружилась голова. Дым и страх внезапно потеряли всякое значение. Он видел лишь знак. Мысленному взору представились все алхимические символы, какие он успел запомнить за время учебы.

Вода, земля, воздух, огонь, медь, свинец, аммиак, пепел, золото, серебро, кобальт, олово, магний, ртуть, нашатырь, селитра, соль, сера, безоар, купорос, гематит…

Гематит. Неужели все так просто? Неужели они просто зациклились на какой-то одной догадке, а на остальное перестали обращать внимание? Неужели они так глубоко заблуждались?

Времени на размышления не было. Наверху послышался угрожающий скрежет. Симона обдало пылью. Он быстро схватил Клару за плечи, полностью выволок ее из лаза и прорычал в дыру, откуда клубами валил дым:

— Быстрее, София! Проход обваливается!

Почти сразу в отверстии показалась голова рыжей. У Симона промелькнула мысль взглянуть на плечо и ей. Но когда рядом с ним в пол врезался булыжник, юноша передумал. Он помог Софии выбраться и, когда девочка смогла подняться, подхватил Клару и пригнувшись пустился вперед по коридору.

Он оглянулся еще раз и в свете фонаря увидел, что дым стал заполнять коридор. Потом потолок рухнул.

Якоб Куизль полз по туннелю и, как мог, спасался от дыма. Он зажмурился. В темноте все равно ничего не видно, а так хоть глаза не резало. Палач приоткрывал их время от времени и видел над собой тусклый отсвет. От дыма почти невозможно было дышать. Цепляясь руками, он медленно, но верно пробирался по наклонному проходу наверх. Наконец Якоб нащупал края туннеля. С хриплым криком он выбрался в келью, перекатился и открыл глаза.

Сощурившись, Куизль в который уже раз увидел другой проход справа и еще один на уровне груди, ведущий наверх. Оттуда он скатился после драки с дьяволом. Огонь, похоже, горел наверху, но и в этой каморке висела плотная дымовая завеса.

У Куизля снова заслезились глаза, он потер их грязными пальцами. И только лишь собрался проверить правый туннель, как сверху послышался шум.

Что-то тихо зашуршало.

Кто-то полз вниз по проходу. Палачу послышалось чье-то частое дыхание.

Он встал сбоку от выхода и поднял дубинку. Шорох приближался, звук становился все громче. В тусклом свете огня что-то выскочило из туннеля и пролетело мимо. Куизль с криком бросился на него и врезал дубинкой.

Он слишком поздно осознал, что это был лишь кусок гнилой лестницы.

В тот же миг за спиной что-то просвистело. Он прянул в сторону, но клинок зацепил рукав и ударил под левую руку. Ее пронзила тупая боль. Палач рухнул на пол и почувствовал, как что-то пронеслось над головой, словно огромная птица.

Палач снова поднялся, слезы застилали ему глаза. По противоположной стене плясала громадная тень дьявола. Под светом факела облик нападавшего сделался вдвое больше, и он высился до самого потолка. Его длинные пальцы, казалось, тянулись к палачу.

Куизль проморгался и увидел наконец в центре тени самого наемника. Дым стал таким густым, что Якоб видел лишь смутные очертания дьявола. Когда тот поднял факел повыше, удалось разглядеть чуть больше.

Со лба у него ручьями стекала кровь, и лицо окрасилось алым. Глаза противника сверкали и, казалось, отражали свет факела. Дьявол скалился, словно хищник.

— Я… пока еще тут… палач, — прошептал он. — Сейчас выяснится, ты или я…

Куизль стиснул дубинку и ждал. Левая рука болела невыносимо, но он не обращал на это внимания.

— Куда ты утащил мою дочь? — прорычал он. — Говори, а потом я пришибу тебя как бешеную собаку!

Дьявол засмеялся. Он поднял костяную руку, словно в приветствии, и Куизль заметил, что на ней недоставало двух пальцев. Однако факел еще держался в металлическом кольце.

— Правда… хочешь знать… палачишка? Хорошее место… Лучшее для дочки палача… Вороны ей, наверно, уже глаза выклевали…

Куизль грозно замахнулся дубинкой и продолжал:

— Раздавлю тебя, как хорька…

По лицу дьявола пробежала улыбка.

— Чудно, — промурлыкал он. — Ты такой же, как я… Убийство — наше ремесло… в нас… больше общего, чем ты думаешь.

— Ошибаешься, — прошептал Куизль.

С этими словами он бросился в дым, прямо на дьявола.

Больше не оборачиваясь, Магдалена бежала вниз по склону. Ветки хлестали ее по лицу, колючки впивались в ноги и рвали платье. За спиной слышалось хриплое дыхание солдат. Сначала они ее то и дело окликали, но вскоре погоня превратилась в молчаливую травлю. Солдаты, словно псы, преследовали добычу, и не остановятся, пока не схватят свою жертву.

Магдалена рискнула и быстро оглянулась. Мужчины отставали от нее всего на двадцать шагов. Они отбежали от холма примерно на четверть мили, и зарослей стало меньше. Кустарники остались позади, и впереди открылись вспаханные поля. О том, чтобы спрятаться здесь, нечего было и думать. Единственной возможностью спастись оставался лес на речном берегу. Если добраться до елей и берез, то ей, возможно, удастся скрыться в подлеске. Но до него еще далеко, а преследователи, кажется, приближались.

На бегу Магдалена затравленно озиралась по сторонам: возможно кто-то из крестьян уже вышел с плугом на поле. Но было слишком рано, и ей не встретилось ни единой живой души. По левую руку среди холмов то и дело мелькала дорога на Хоэнфурх, но и там никто не проезжал, кого она смогла бы позвать на помощь. Да если бы и смогла? Одинокая девушка, преследуемая двумя вооруженными солдатами, — какой крестьянин или ремесленник станет рисковать жизнью ради дочери палача? Они, скорее всего, поспешно отвернутся и примутся подгонять волов.

Магдалена привыкла бегать. С самого детства она ходила, часто босиком, к знахаркам по соседним деревням. При этом она от радости часто пускалась бегом и неслась по грязным и пыльным дорогам, пока в легких не начинало болеть. Она была натренирована и вынослива, и теперь приноровилась к своему ритму. Но мужчины за спиной, похоже, не собирались сдаваться. Они, судя по всему, уже не раз преследовали человека. И это явно доставляло им удовольствие. Они бежали размеренно, неумолимо приближаясь.

Магдалена перебежала дорогу и повернула к ельнику на речном берегу. Вдали за полями лес казался не более чем узкой полоской зелени. Девушка не была уверена, сможет ли дотуда добраться. Во рту появился вкус железа и крови.

Пока она бежала, в голове у нее водоворотом вихрились мысли. Память вернулась к ней, и Магдалена теперь вспомнила, что уже видела прежде символ, нарисованный на плечах у детей. Вчера, как только она вошла в дом знахарки, в глаза сразу бросились осколки на полу. Осколки горшков, некогда стоявших на полках Штехлин. Сосуды, наполненные ингредиентами, которые знахарка использовала в повседневной работе: мох, чтобы остановить кровь, травы, чтобы унять боль, а также расколотые камни, которые она растирала в порошок и добавляла в отвары для беременных и больных. На некоторых осколках сохранились алхимические символы. Этими знаками пользовался еще великий Парацельс, были они в ходу и среди знахарок.

На одном из них Магдалена увидела ведьмовской знак.

Сначала она удивилась. Что бы мог этот символ означать в доме знахарки? Неужели она и вправду ведьма? Однако Магдалена стала вертеть осколок в руках и увидела символ перевернутым.

И ведьмовской знак вдруг превратился в безобидный алхимический символ.

Гематит. Кровавик.

Полученный из него порошок использовали, чтобы остановить кровотечения при родах. Безобидное средство, признанное даже в высших врачебных кругах. Хотя сама Магдалена мало верила в его пользу.

Хоть ее и переполнял страх, она чуть не рассмеялась. Ведьмовской знак оказался ничем иным, как перевернутым символом гематита!

Магдалена вспомнила, как описывал его Симон, когда рассказывал о знаке на плечах детей. И лекарь, и ее отец все время рассматривали его так, чтобы он выглядел ведьмовским символом. Но если посмотреть на него с другой стороны, то он становился обыкновенным алхимическим знаком…

Могли дети сами нарисовать его друг другу соком бузины? Ведь они часто бывали у Штехлин. София, Петер и остальные могли увидеть символ на сосуде. Но для чего им это делать? Или все-таки знахарка?.. Но это вообще теряло всякий смысл. Зачем ей рисовать на детях символ гематита? Значит, это дети…

Мысли вихрились в голове Магдалены, а лес между тем становился ближе. То, что прежде виделось лишь темно-зеленой линией, мерцавшей в рассветных сумерках, теперь стало линией из берез, елей и буков, которая уже не казалась такой далекой. Магдалена неслась прямо туда. Мужчины сзади приближались, они были уже в десяти шагах от нее. Магдалена слышала их сиплое дыхание. Все ближе и ближе. Один из преследователей на бегу разразился вдруг диким смехом, словно обезумев.

— А неплохо бежишь, палачиха. Здо́рово сначала погонять кобылицу, а потом уже подкрепиться…

Второй тоже принялся хохотать.

— Ты почти наша, девка. От нас не уйдешь!

Магдалена почти уже добралась до леса. От спасительных деревьев ее теперь отделял только топкий луг. Ноги сразу же по щиколотку утонули в мягкой грязи. Среди верб и берез показались лужи и ямки, в которых скопились остатки еще не растаявшего снега. Вдали слышался рев Леха.

Магдалена старалась рассчитывать прыжки так, чтобы наступать только на поросшие травой кочки. Две из них располагались слишком далеко друг от друга, девушка поскользнулась и угодила ногой в мягкую грязь. В отчаянии она попыталась вытянуть ногу из трясины.

Ноги застряли.

Сзади приблизились мужчины. Увидев, что их дичь в ловушке, они заорали от восторга. Потом, ухмыляясь, обошли трясину в поисках прохода почище, чтобы, не запачкавшись, подобраться к своей жертве. Магдалена ухватилась за травянистую кочку и стала тянуться. В грязи жадно чавкнуло, и Магдалена наконец высвободила ноги. Один из солдат прыгнул на нее. Она в последний миг прянула в сторону, и мужчина шлепнулся в жижу. Прежде чем он успел подняться, Магдалена воспользовалась открывшимся пространством и бросилась в лес.

Она ворвалась в тенистые заросли и поняла, что у нее не было шансов. Деревья стояли слишком далеко друг от друга, и здесь почти не росло подлеска, в котором она смогла бы укрыться. Все же она не останавливалась. Преследователи снова приближались. Долго это не продлится, совсем скоро охота закончится. Шум реки становился громче. Там впереди наверняка обрыв. Конец близок…

Под левой ногой вдруг возникла пустота. Магдалена отскочила назад и успела заметить, как мелкие камешки посыпались в бездну. Она раздвинула ветки вербы и увидела почти отвесный спуск, ведущий к реке.

Магдалена еще покачивалась над пропастью, как вдруг заметила движение краем глаза. Из-за дерева появился один из солдат и потянулся к ней. Не раздумывая ни секунды, Магдалена рванулась с обрыва. Она скатилась по камням и комьям глины, цеплялась за торчавшие корни и несколько раз перекувыркнулась. В глазах ненадолго потемнело. Когда зрение вернулось, она лежала на животе в кустах орешника, который остановил ее падение всего в паре метров над руслом реки. Прямо под ней тянулся каменистый берег.

Скорчившись от боли, Магдалена пролежала еще мгновение, не шевелясь. Потом осторожно повернула голову и посмотрела наверх. Высоко над ней солдаты, как она смогла разглядеть, искали место, откуда смогли бы спуститься к реке. Один из них уже начал привязывать веревку к дереву, которое возвышалось над обрывом.

Магдалена выбралась из орешника и проползла оставшиеся метры до реки.

В этом месте Лех изгибался и нес свои воды со страшной скоростью. Посередине вихрились белые буруны, по краям вода пенилась и омывала небольшие деревца по кромке берега. Даже в конце апреля половодье оставалось таким сильным, что некоторые деревья у реки скрылись под водой чуть ли не до макушки. Между березами сгрудились с дюжину бревен, покачиваясь из стороны в сторону. Лех яростно пробивал себе путь. Некоторые из бревен смещались, и их несло дальше по воде. Среди них из стороны в сторону бросало лодку.

Магдалена не могла поверить в свое счастье. Ветхую лодку скоро унесет дальше, но пока что она болталась между бревнами и крутилась на одном месте, угодив в водоворот. Девушка пригляделась и увидела, что на дне сохранились даже два весла.

Магдалена оглянулась. Один из солдат уже спускался по веревке к берегу. Еще немного, и он до нее доберется. Второй, видимо, искал другой путь с обрыва. Магдалена пробормотала молитву, скинула башмаки и вспрыгнула на первое бревно.

Дерево под ней закачалось и завертелось, но Магдалене удалось сохранить равновесие. Она просеменила по бревну и перепрыгнула на следующее. Оно угрожающе двинулось вправо и закрутилось вокруг своей оси. Девушка стала ловко перебирать ногами и остановила вращение. Она быстро оглянулась и увидела, что солдат, который спускался по веревке, уже стоял нерешительно на берегу. Когда он увидел лодку, тоже осторожно стал пробираться по бревну.

Этот взгляд едва не стоил Магдалене равновесия. Она оступилась на скользком дереве и кое-как смогла выровняться, чтобы не свалиться в течение. Теперь она стояла правой ногой на одном бревне, а левой — на другом. Под ней бурлила и пенилась вода. Магдалена понимала, что если упадет туда, то ее расплющит бревнами, как зернышко в жерновах.

Она осторожно двинулась дальше. Солдат позади нее преодолел уже немалый отрезок по своему бревну. Магдалена глянула в его лицо и поняла, что это Ганс — солдат, который собирался первым над ней надругаться. Человек этот, без сомнения, боялся, даже дрожал от страха. Но возвращаться было поздно.

Магдалена легко перескочила на следующее бревно, которое приблизилось к лодке. Она уже почти добралась до борта, как вдруг услышала позади крик. Девушка оглянулась и увидела, как солдат, словно акробат, заплясал на бревне. Какой-то миг он еще цеплялся за воздух, а затем рухнул в воду. Деревья со скрипом перекатились на то место, куда он упал. Магдалене показалось, что голова мужчины ненадолго показалась среди бревен. Потом от солдата Ганса ничего не осталось.

Второй наемник стоял на краю обрыва и нерешительно смотрел на бушующие воды. Наконец он развернулся и исчез за деревьями.

Магдалена прыгнула в последний раз, крепко ухватилась за борт и влезла в лодку. Та оказалась сырой, и на днище плескалась вода, но течей, слава богу, не было. Магдалена свалилась без сил и начала тихо плакать.

Немного согревшись под лучами восходящего солнца, дочь палача поднялась, взялась за весла и принялась грести по течению вдоль берега, в сторону Кинзау.

Проход позади обрушился, и Симон упал на Клару, чтобы защитить ее своим телом. Затем он стал молиться. Все вокруг скрипело и грохотало. На спину рухнуло несколько глиняных комьев. Потом тряхнуло в последний раз и наступила тишина.

Свеча удивительным образом не погасла. Симон все еще судорожно сжимал ее в кулаке. Он осторожно поднялся на колени и посветил в проход. Облако пыли и дыма медленно рассеивалось, и в пламени свечи на пару шагов стал виден коридор.

За спиной на полу скорчилась София, покрытая, словно бурой мукой, пылью. Ее засыпало землей и мелкими комками глины. Но под слоем пыли что-то слабо шевельнулось — девочка, похоже, осталась жива. За ней не было ничего, кроме тьмы и груды булыжников. Симон мрачно кивнул. Путь назад отрезан окончательно. Но сюда, по крайней мере, больше не просачивался дым.

— София? Господи помилуй, ты не пострадала? — прошептал он в ее сторону.

Рыжая покачала головой и поднялась. Лицо ее побледнело, но в целом она была в порядке.

— Проход… он… обвалился, — промямлила она.

Лекарь опасливо посмотрел вверх. Потолок над ними казался надежным. Никаких крепей не было — только гладкая плотная глина. Округлая, слегка вытянутая вверх форма придавала стенкам дополнительную прочность. Симон уже видел такое в книжке по горному делу. Люди, построившие этот проход, были мастерами своего дела. Сколько времени прошло с тех пор, как прорыли этот лабиринт? Годы? Десятки лет? А нынешний обвал вызвала, скорее всего, влажность. Откуда-то, должно быть, просачивалась вода, и глина размягчилась. Но в целом туннель находился в превосходном состоянии.

Симона не переставало удивлять это сооружение. Для чего люди прилагали столько усилий и рыли такие лабиринты, от которых почти не было толку? В качестве подземного укрытия он никуда не годился — огонь только что это убедительно доказал. Стоит только разжечь наверху костер — и можно не сомневаться, что люди, как крысы, ринутся из задымленных проходов. Или бесславно задохнутся внутри.

Если только туннель не выводил куда-нибудь…

Симон взял Софию за руки.

— Нужно идти дальше. Проход может обрушиться. Где-то здесь должен быть выход.

София смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Она оцепенела, и у нее, похоже, был шок.

— София, ты слышишь меня?

Никакой реакции.

— София!

Симон влепил ей звонкую пощечину, и девочка пришла в себя.

— А… что?..

— Нужно выбираться отсюда. Соберись. Пойдешь впереди и понесешь свечку. Следи, чтобы она не погасла, — он посмотрел ей в глаза. — Я возьму Клару и пойду прямо за тобой. Ты поняла меня?

София кивнула, и они двинулись в путь. Дошли до поворота, за которым проход снова выровнялся и постепенно стал подниматься — сначала едва ощутимо, а потом все заметнее. Сперва приходилось ползти на коленках, но через некоторое время туннель стал шире и выше. В конце концов они уже смогли пригнувшись бежать. Симон нес Клару на спине, ее руки болтались у него за спиной. Она была такой легкой, что он почти не чувствовал ее веса.

Внезапно в лицо задул ветерок. Симон глубоко вдохнул и почувствовал свежий запах леса, смолы и весны. Никогда еще воздух не казался ему такой благодатью.

Но вскоре проход уперся в тупик.

Симон не верил своим глазам. Он выхватил у Софии свечу и встревоженно огляделся. Тупик. Даже никакой дыры не было.

Лишь после долгих поисков он обнаружили лаз, который вел вверх.

На высоте примерно пяти шагов в узкую щель сочился солнечный свет. Наверху, недосягаемая для них, лежала каменная плита. Даже если Симон посадит Софию на плечи, она не дотянется до верха. Не говоря уже о том, чтобы сдвинуть тяжелую глыбу.

Они оказались в ловушке.

Симон мягко опустил Клару и сел рядом с ней на пол. Не впервые уже за этот день ему хотелось завыть или хотя бы закричать погромче.

— София, по-моему, нам отсюда уже не выбраться…

Девочка задрожала. Она прильнула к Симону, положила голову ему на колени и обхватила его ноги.

Внезапно лекарь снова вспомнил о знаке. Он сдвинул платье девочки, чтобы оголились плечи.

На правой лопатке красовался ведьмовской символ.

Юноша надолго замолчал.

— Вы сами нарисовали друг другу эти символы, так ведь? — спросил он наконец. — Гематит, обыкновенный порошок… Увидели где-то у Штехлин и начертили себе соком бузины. Все это не более чем игра…

София кивнула, не поднимая головы с колен лекаря.

— Бузиной, — продолжал Симон. — Ну и глупцами же мы были! Станет сатана наносить свои отметины безобидным сиропом… Но зачем, София? Для чего?

— Они нас гоняли, били и издевались… Каждый раз плевались в нас и обзывали!

— Кто? — взволнованно спросил Симон.

— Другие дети. Потому что мы сироты, у нас нет семей. Поэтому нас можно пинать сколько влезет!

— Но знак-то для чего?

— Мы увидели его у Штехлин на полках. На каком-то горшке. Он был какой-то… загадочный. Мы решили, что если нарисуем его себе, то он будет защищать нас, как заклятие. И больше никто не сможет нас тронуть.

— Заклятие, — пробормотал Симон. — Просто детские каракули, и ничего более…

— Марта рассказывала нам о защитных заклятиях, — сказала София. — Она говорила, что есть знаки, которыми можно отвадить смерть, болезни или непогоду. Но их она нам не показала. Сказала, что тогда другие решат, будто она ведьма…

— О, господи… — прошептал Симон. — Так ведь оно и случилось.

— Тогда мы спустились сюда в полнолуние. Чтобы заклятие лучше подействовало. Нарисовали друг другу знак и поклялись, что всегда будем держаться вместе. Что будем помогать друг другу, а остальных высмеивать и презирать.

— А потом услышали тех людей…

София кивнула.

— Колдовство не подействовало. Те люди нас заметили, и мы не стали друг другу помогать. Мы разбежались, а они прибили Петера, как собаку…

София снова заплакала. Симон стал ее гладить, пока она не успокоилась. Девочка, казалось, немного успокоилась, только всхлипывала время от времени.

Рядом с ними во сне захрипела Клара. Симон потрогал ее лоб. Жар так и не спал. Лекарь не был уверен, протянет ли девочка еще хоть несколько часов, если они останутся здесь. Ей необходимы теплая постель, холодные компрессы и жаропонижающий отвар из листьев липы. Кроме того, нужно осмотреть поврежденную ногу.

Сначала неуверенно, а потом все громче Симон стал звать на помощь. После многочисленных, но безуспешных попыток докричаться до кого-нибудь он сдался и уселся обратно на мокрый каменистый пол. Где же стражники? До сих пор лежат на земле, связанные и с кляпами во рту? Возможно, они уже отправились в город, чтобы сообщить о случившемся. Но что, если дьявол убил их? Сегодня первое мая. В городе веселились и танцевали. И вполне возможно, что сюда кто-нибудь заглянет только завтра или вообще послезавтра. А Клара умрет от лихорадки задолго до этого.

Чтобы разогнать мрачные мысли, Симон стал подробно расспрашивать Софию. Во время разговора он вспоминал о всевозможных мелочах, которые они обнаружили с палачом и которые теперь вдруг обрели смысл.

— Сера, которую мы нашли в кармане у Петера, — это тоже ваши проделки?

София кивнула.

— Стащили из горшков у Марты. Мы подумали, раз ведьмы используют ее, когда колдуют, то и нам она не повредит. Петер набил ею полные карманы. Решил, что так от него будет хорошо пахнуть…

— И вы украли у знахарки альраун, так? — не унимался Симон. — Потому что он пригодился вам в этих колдовских играх?

— Я нашла его у Штехлин, — подтвердила София. — Она как-то рассказывала мне о его чудодейственной силе, и тогда я решила, что если продержу его в молоке три дня, то он превратится в человечка, который будет нас оберегать… Но он только вонять начал. Из остатков я сварила отвар для Клары.

Симон взглянул на спящую девочку. Казалось чудом, что она сумела пережить такое вот лечение. Но альраун, возможно, и пошел ей на пользу. Клара все-таки проспала уже несколько дней, и у организма вдоволь было времени, чтобы себя исцелить.

Лекарь снова повернулся к Софии.

— Поэтому вы не пошли к судебному секретарю или кому-нибудь из советников, чтобы рассказать об увиденном, — заключил он. — Так как боялись, что из-за знаков вас заподозрят в колдовстве.

София кивнула.

— После того, что приключилось с Петером, мы еще собирались, — сказала она. — Господи, клянусь, мы хотели в десять часов отправиться к Лехнеру и во всем ему признаться. Но потом вы нашли Петера на берегу, а на нем — этот знак. И тогда все переполошились и стали говорить о колдовстве… — Она нерешительно взглянула на Симона. — Мы побоялись, что нам уже никто не поверит. Что нас обвинят в колдовстве и сожгут вместе с Мартой… Мы так испугались!

Симон погладил ее грязные волосы.

— Все хорошо, София. Все хорошо…

Он взглянул на дрожащее пламя маленькой сальной свечи. Гореть ей осталось не более получаса. Тогда единственным источником света будет щель под каменной плитой. У Симона возникла мысль, не сделать ли ему холодный компресс из своего кафтана, чтобы наложить Кларе на распухшую ногу, но потом передумал. Вода, скопившаяся здесь в лужах, была просто-напросто слишком грязной. Такой компресс, скорее всего, только ухудшит состояние девочки. Симон был одним из немногих врачей, убежденных, что грязь может привести к заражению. Он успел насмотреться на солдат, умерших от грязных повязок.

Внезапно что-то заставило его насторожиться и прислушаться. Откуда-то издалека слышались голоса. Симон вскочил. По площадке ходили люди! София перестала плакать. Теперь они вместе пытались разобрать, кому принадлежали голоса. Но те были тихими.

Симон быстро все взвесил. Не исключено, что там наверху бродили солдаты, а может, даже сам дьявол… Возможно этот сумасшедший убил палача и по колодцу выбрался обратно на свет. Но, с другой стороны, Клара пропадет, если ее никто отсюда не вытащит. После недолгих раздумий лекарь сложил ладони рупором и хрипло закричал в проход:

— На помощь! Мы здесь! Внизу! Слышит нас кто-нибудь?

Голоса наверху умолкли. Неужели люди двинулись дальше? Симон орал не переставая. Теперь и София стала ему помогать.

— На помощь! Слышите вы нас? — кричали они вдвоем.

Наверху вдруг забегали и затопали. Прямо над ними кто-то заговорил. Потом каменная плита с шорохом отодвинулась в сторону, и в лица пленникам ударил яркий луч света. Симон зажмурился. Он столько времени провел в темноте, что солнечный свет его почти ослепил. Наконец он разглядел лицо над собой.

Это был аристократ Якоб Шреефогль.

Увидев внизу свою дочь, дворянин начал кричать. Голос у него срывался.

— Господи, Клара! Ты жива! Слава пресвятой Деве Марии! — Он обернулся. — Быстро! Принесите веревки. Нужно их вытащить!

Совсем скоро в проход быстро спустили веревку. Симон обвязал ее вокруг Клары и подал знак, что можно поднимать. Потом наступила очередь Софии. Его самого вытянули последним.

Выбравшись наверх, Симон огляделся. Потребовалось время, чтобы сориентироваться. Вокруг него возвышались стены часовни. Проход располагался под ветхой плитой прямо посередине. Рабочие, должно быть, устроили пол на старом фундаменте. Вполне возможно, что раньше на этом месте уже стояла церковь или еще какой-нибудь храм, связанный через проход с преисподней. Во время нынешних работ строители, вероятно, не обратили никакого внимания на эту плиту.

У лекаря мороз пробежал по коже. Древний проход в ад… А внизу бедных грешников дожидался сам дьявол.

Позади всех возле стены сидели два стражника, карауливших ночью. У одного была замотана голова, и он растерянно почесывал лоб. Второй, несмотря на огромный синяк под глазом, выглядел довольно бодро. Симон невольно хмыкнул. Палач сделал свое дело и при этом не оставил никаких серьезных увечий. Он поистине мастер своего ремесла.

Якоб Шреефогль тем временем хлопотал над приемной дочерью, по каплям вливал ей в рот воду, смачивал лоб. Заметив взгляд Симона, советник начал рассказывать, не прерывая своего занятия:

— После того, как вы вчера побывали у меня и расспросили насчет старых документов, я места себе не находил. Всю ночь ворочался без сна; в конце концов утром отправился к вам, и потом к палачу. Никого из вас не нашел и пришел сюда, на стройку. — Он указал на двух стражников, все еще сидевших у стены с удрученным видом. — Я обнаружил их за кучей досок, связанных и с кляпами во рту. Симон, можете вы рассказать, что здесь произошло?

Юноша в двух словах поведал ему о том, что они увидели в колодце. Рассказал о катакомбах, о драке палача с солдатом и их бегстве через туннель. Упомянул также и о том, что увидели здесь дети в полнолуние неделю назад. Он не стал только высказывать предположения, что там, скорее всего, спрятал свой клад старый Шреефогль. И то, что стражникам по головам надавал Куизль, он тоже оставил при себе. Пускай дворянин думает, что это дьявол обезвредил их, прежде чем спуститься в колодец.

Шреефогль слушал с раскрытым ртом. Он только время от времени что-нибудь уточнял или отворачивался, чтобы еще раз осмотреть Клару.

— Значит, дети сами нарисовали себе дьявольские метки, чтобы защититься от других детей… — проговорил он наконец и погладил Клару по горячему лбу; теперь девочка дышала заметно ровнее. — Господи, Клара, почему ты ничего мне не рассказала? Я же мог бы помочь вам!

Он грозно взглянул на Софию:

— Маленький Антон и Йоханнес Штрассер могли бы остаться живы, не будь вы такими безмозглыми! И о чем вы, сопляки, только думали? Какой-то сумасшедший орудовал среди бела дня, а вы знай себе играли в свои игры…

— Не нужно упрекать детей, — вставил Симон. — Они еще слишком малы и были напуганы. Теперь важно схватить убийц. Двое из них, вероятно, похитили Магдалену. А их предводитель до сих пор с палачом в лабиринтах!

Он оглянулся на колодец. Из него валил дым. Что же там теперь происходило? Неужели Куизль погиб? Симон отбросил эти мысли и снова повернулся к Шреефоглю.

— Кто бы мог их нанять? Кому строительство больницы мешало настолько, что он не остановился даже перед убийством детей?

Якоб пожал плечами.

— До недавнего времени вы и меня подозревали… Я только могу повториться. Большинство советников, включая самого бургомистра, были против строительства, потому что они боятся убытков. Смешно, если подумать. Ведь даже в Аугсбурге есть такой приют! — Он возмущенно покачал головой. — Но громить из-за этого стройку и убивать случайных свидетелей? Да к тому же детей? В такое я при всем желании не могу поверить…

Кто-то яростно закашлял. Оба вздрогнули и обернулись.

Из колодца по веревке выбралось угольно-черное чудище. Стражники схватились за алебарды и, выставив оружие, стали опасливо подбираться к колодцу. Оттуда, казалось, вылезал сам дьявол во плоти. Он был в саже с головы до ног, и только глаза его сверкали на черном лице. Одежда во многих местах прогорела и пропиталась кровью. Призрак сжимал в зубах тлеющую дубинку и теперь выплюнул ее на траву.

— Чтоб вас черти съели! Собственного палача уже не узнаете? Лучше принесите воды, пока я совсем не сгорел!

Стражники испуганно отпрянули, а Симон бросился к колодцу.

— Куизль! Вы живы! Я думал, дьявол… Господи, как же я рад!

Палач перевалился через каменную кладку.

— Побереги свои речи. Этот пес отправился теперь туда, где ему самое место. Но моя Магдалена все еще в руках у этих висельников.

Он проковылял к корыту с водой и умылся. Вскоре под слоем копоти снова показалось лицо палача. Он коротко взглянул на Шреефогля с детьми, одобрительно кивнул и проворчал:

— Спас их, молодец. Отправляйся теперь с ними и советником обратно в Шонгау. Встретимся у меня дома. Я пойду за своей дочерью. — Он поднял дубинку и двинулся в сторону дороги на Хоэнфурх.

— Так вы узнали, где она? — крикнул Симон ему вслед.

Палач едва заметно кивнул.

— Он сказал мне. В конце. Каждый начинает говорить, рано или поздно…

Симон поежился.

— А стражники? — снова крикнул он в спину Куизлю. Тот уже шел по дороге на Хоэнфурх. — Разве не понадобятся… помощники?

Последние слова он уже проговорил себе под нос. Палач скрылся за ближайшим поворотом. Он был зол, очень зол.

Магдалена плелась по дороге в Шонгау. Платье на ней промокло и изорвалось, сама она дрожала всем телом. К тому же до сих пор болела голова и ужасно хотелось пить. Только сейчас она осознала, что не спала целую ночь. Девушка то и дело озиралась по сторонам, не преследовал ли ее второй солдат. Но дорога оставалось пустой. Не проехало даже ни одной крестьянской повозки, куда Магдалена смогла бы забраться. Впереди, окруженный стеной, возвышался на холме Шонгау. По правую руку располагался холм висельников, теперь обезлюдевший. Скоро, совсем скоро она будет дома.

Внезапно впереди показалась точка и стала приближаться, увеличиваясь в размерах. К ней, покачиваясь, спешил человек.

Прищурившись, Магдалена разглядела своего отца.

Якоб Куизль пробежал оставшееся расстояние, хотя это далось ему тяжело. У него были глубокие порезы на левом боку и плече, но жизни они не угрожали. Он потерял много крови и к тому же подвернул ногу где-то в катакомбах. Но, учитывая все случившееся, он легко отделался. В войну палач переносил и более тяжелые ранения.

Он обнял свою дочь и погладил по голове. Магдалена почти затерялась в его широкой груди.

— Что за ребячество, Магдалена? — прошептал он ласково. — Позволила схватить себя тупому солдафону…

— Папа, я больше не буду. Обещаю, — ответила она.

Некоторое время они стояли крепко обнявшись и молчали. Потом она посмотрела ему в глаза.

— Отец?..

— Что такое?

— По поводу женитьбы с Гансом Куизлем из Штайнгадена, сам знаешь… Ты ведь подумаешь еще раз?

Куизль сначала не ответил. Затем усмехнулся:

— Подумаю. Но сначала идем-ка домой.

Он обнял дочь могучей рукой, и они вместе двинулись в сторону просыпавшегося города, над которым с востока уже всходило солнце.

16

Вторник, 1 мая 1659 года от Рождества Христова, 6 вечера

Судебный секретарь Иоганн Лехнер стоял у окна в зале советов и наблюдал за возней на рыночной площади. Сумерки еще не рассеялись, с городской колокольни отзвонили шесть часов. По периметру площади расставили жаровни и разожгли в них огонь, вокруг плясали дети. Юноши воздвигали перед амбаром майское дерево и украшали его цветными лентами и венками из листьев. На сцене, недавно сколоченной из еловых досок и еще пахнувшей смолой, несколько музыкантов играли на скрипках и лютнях. Пахло всевозможными вкусностями.

Лехнер оглядел столы, накрытые для майского праздника. Повсюду сидели горожане в праздничных нарядах и поглощали выставленное бургомистром Земером майское пиво. Все вокруг пели и смеялись, но собственное настроение секретарь праздничным не назвал бы.

Проклятая знахарка до сих пор лежала без сознания, а княжеского управляющего ждали уже к вечеру. Лехнера в дрожь бросало, когда он думал, что их всех ожидало. Подозрения, слежки, допросы, пытки… Признайся Штехлин, и все было бы в порядке. Ведьме предъявили бы обвинение и сожгли. Господи, да она же все равно одной ногой на том свете! Смерть на костре стала бы облегчением и для нее, и для города…

Лехнер листал старинные записи о преследованиях ведьм за два последних поколения. Он снова достал их из архива возле зала советов. Восемьдесят подозреваемых, бесчисленные допросы… шестьдесят три сожженные женщины! Гонения захлестнули город, лишь когда за дело взялся земельный судья с согласия самого герцога. Тогда уж все завертелось без удержу. Лехнер знал, что колдовство, словно тлеющий огонь, постепенно охватит пожаром все общество, если его вовремя не затушить. Сейчас, видимо, стало слишком поздно.

Скрип двери заставил его обернуться. В зале советов стоял Якоб Шреефогль. Лицо у него было пунцовое, а голос дрожал.

— Лехнер, нам нужно поговорить. Моя дочь нашлась!

Секретарь насторожился.

— Она жива?

Шреефогль кивнул.

— Я рад за вас. Где ее нашли?

— Под строительной площадкой, — прохрипел Шреефогль. — Но это еще не все…

И он рассказал секретарю, все что поведал ему Симон. После первых же слов Лехнер невольно опустился на стул. В историю, которую он услышал от Шреефогля, просто невозможно было поверить.

Когда молодой советник закончил, Лехнер покачал головой.

— Даже если это правда, нам никто не поверит, — сказал он. — Уж тем более не княжеский управляющий.

— Нет, если за нами будет малый совет, — настаивал Шреефогль. — Если мы единогласно потребуем освободить Штехлин, тогда и графу придется согласиться. Он не может просто так пренебречь нашими требованиями. Мы свободные горожане, это прописано в законе. И граф сам этот закон подписывал!

— Но совет никогда за нас не проголосует, — задумчиво ответил Лехнер. — Земер, Августин, Хольцхофер — все они убеждены, что Штехлин виновна.

— Проголосует, если мы укажем на того, кто заказал эти убийства.

Секретарь рассмеялся.

— Забудьте об этом! Если он и вправду из высших кругов города, то у него достанет могущества скрыть свои деяния.

Шреефогль накрыл лицо ладонями и устало потер виски.

— Тогда для Штехлин нет никакого спасения…

— Или пожертвуете детьми, — походя бросил секретарь. — Расскажите графу об истинном происхождении ведьмовских отметин, и тогда он, возможно, отпустит Штехлин на свободу. Но вот дети… Они связались с колдовством. Не думаю, что граф так легко от них отступится.

На какое-то время повисла тишина.

— Знахарка или ваша дочь. Выбирайте, — сказал Иоганн Лехнер.

Затем он снова отошел к окну. С севера вдруг затрубил рог. Секретарь высунулся в окно, чтобы точнее определить, откуда шел звук. Он прищурился и затем высмотрел, что искал.

— Его сиятельство ландграф, — проговорил Лехнер в сторону Шреефогля, который до сих пор, словно окаменев, сидел за столом. — Вам, судя по всему, придется поторопиться с решением.

Мальчишки, игравшие у ворот, первыми увидели графа. Княжеский управляющий ехал по дороге со стороны Альтенштадта. Четверка лошадей тянула роскошную карету. С каждой стороны ее сопровождали по шесть солдат в кирасах и открытых шлемах, с саблями и пистолетами. Первый держал в руках горн и трубил в него, оповещая всех о прибытии графа. Позади кареты ехала повозка с прислугой и сундуками со всем необходимым Его сиятельству.

Ворота в это время уже заперли, но теперь их снова спешно открывали. Копыта лошадей застучали по мостовой. Вот жители собрались на площади праздновать, а теперь, исполнившись любопытства и недоверия, хлынули к воротам посмотреть на прибытие высокого гостя. Такие господа крайне редко заезжали в маленький город Шонгау. Раньше герцог частенько сюда заглядывал, но это было давно. Сейчас любой дворянин, посетивший город, превращался в радостное представление, которое скрашивало серые будни. При этом горожане понимали, что граф и его солдаты пожрут все их скудные запасы. В годы Большой войны армии не раз, словно саранча, проносились по городу.

Но, быть может, благородный гость пробудет не слишком долго…

Вскоре жители встали по обе стороны улицы, и экипаж медленно проехал мимо них к рыночной площади. Люди шептались и переговаривались, кто-то указывал на отделанные серебром сундуки, в которых граф, вероятно, перевозил свои дорогие вещи. Двенадцать солдат не мигая уставились вперед. Самого графа за дамастовыми шторами на дверях кареты было не разглядеть.

Выехав на площадь, карета остановилась прямо перед амбаром. Над городом уже стали сгущаться сумерки. Но в жаровнях пылали березовые поленья, и присутствующие смогли увидеть, как из кареты вышел человек в зеленом кафтане. У правого бока висела украшенная шпага, высокие сапоги были начищены до блеска, борода превосходно острижена, а длинные шелковистые волосы гладко расчесаны. Он коротко взглянул на толпу, а затем направился к входу в амбар. Там уже собрались советники. Мало кто из них успел за это время одеться подобающим образом. У кого-то из-под кафтана торчала рубашка или криво были застегнуты пуговицы, кто-то приглаживал руками растрепанные волосы.

Бургомистр Карл Земер шагнул к княжескому управляющему и нерешительно протянул ему руку.

— Мы с нетерпением ждали вашего приезда, Ваше сиятельство, — начал он, немного запинаясь. — Просто замечательно, что ваш приезд совпал с майским праздником. Для Шонгау будет гордостью отпраздновать с вами начало лета и…

Граф прервал его нетерпеливым жестом и со скучающим видом оглядел нагромождения столов, майское древо, небольшие костры и дощатую сцену. Ясно было, что он видал праздники и побогаче.

— Что ж, я тоже рад снова заглянуть в милый Шонгау, — проговорил он наконец. — Хотя повод довольно прискорбный… А ведьма уже призналась?

— Нет, к сожалению; во время последнего допроса она хитрым образом потеряла сознание, — взял слово секретарь Лехнер, который как раз вышел с Якобом Шреефоглем из дверей и присоединился ко всем. — Но мы уверены, что до завтра она снова придет в себя, и тогда мы сможем продолжить допрос.

Граф неодобрительно покачал головой.

— Вам прекрасно известно, что для допросов с пристрастием необходимо разрешение из Мюнхена. А начинать без него вы не имеете никакого права, — Он погрозил Лехнеру пальцем, частью серьезно, частью в шутку.

— Ваше сиятельство, мы хотели ускорить процесс, чтобы… — начал было секретарь, но граф перебил его:

— Как бы не так! Сначала разрешение! Мне вовсе нет нужды ссориться с мюнхенским двором. Я отправлю запрос, как только сам буду иметь представление о сложившемся положении. Впрочем, это завтра… — Он взглянул на усеянное звездами небо. — Утром я, думаю, сначала поохочусь. Погода обещает быть хорошей. А ведьмой займусь позже. — Он усмехнулся. — Она ведь никуда не улетит, верно?

Бургомистр Земер старательно закивал. А Лехнер побледнел. Он быстро подсчитал расходы города, если граф действительно останется ждать разрешения из Мюнхена. Солдаты проторчат здесь месяц, если не дольше… Это сулило не только издержки на пропитание и размещение, но также преследования, подозрения и допросы! А значит, одной ведьмой дело не ограничится…

— Ваше сиятельство… — начал он.

Однако граф Зандицелль уже повернулся к солдатам.

— Распрягайте коней! — воскликнул он. — А потом веселитесь! Сегодня у нас праздник. Встретим же наступление лета. Вижу, костры уже разожгли. Будем надеяться, что через несколько недель здесь запылает костер побольше, и скверне в этом городе наступит долгожданный конец! — Он хлопнул в ладоши и посмотрел на сцену. — Музыканты, играйте!

Музыканты нервно ударили по струнам. Первые пары, сначала нерешительно, а затем все быстрее, закружились в танце. Праздник начался. Ведьмы, колдовство и убийства были на время забыты. Но Лехнер понимал, что уже через несколько дней городу придет конец.

Палач склонился над Мартой и размотал повязку с ее головы. Опухоль спала, но на том месте, куда ударил камень, брошенный Георгом Риггом, вздулась безобразная красно-синяя шишка. Однако лихорадка, похоже, отступила. Куизль удовлетворенно кивнул. Значит, отвар из листьев липы, можжевельника и бузины, который он дал вчера Штехлин, подействовал.

— Марта, ты слышишь меня? — прошептал он и погладил ее по щеке. Знахарка открыла глаза и осоловело уставилась на палача. Руки и ноги ее распухли после пыток до неузнаваемости, по всему телу, едва прикрытому шерстяным одеялом, присохли пятна крови.

— Дети… невиновны, — прохрипела она. — Я поняла, как все было. Они…

— Тсс, — палач прижал палец к ее потрескавшимся губам. — Тебе нельзя много говорить, Марта. Мы все выяснили.

Знахарка изумленно воззрилась на него.

— И то, что символ они подсмотрели у меня?

Куизль что-то согласно проворчал. Марта откинулась на своем ложе.

— София и Петер всегда расспрашивали меня о травах. Больше всего они хотели узнать о колдовских растениях. Я как-то раз показала Софии альраун, но больше ничего. Богом клянусь! Я догадываюсь, что может произойти. Как быстро расползаются слухи… Но София на этом не успокоилась. Она стала присматриваться к знакам на горшках…

— Кровавик, я знаю, — перебил ее палач.

— Но он совершенно безвреден, — Штехлин начала всхлипывать. — Я разбавляла порошок в вине и давала женщинам от кровотечений. Ничего дурного, бог свидетель…

— Знаю, Марта, знаю.

— Дети сами нарисовали себе тот знак! И во имя пресвятой Девы Марии, я никак не связана с убийствами!

Она затряслась всем телом и безудержно разрыдалась.

— Марта, — попытался успокоить ее Куизль. — Послушай. Мы знаем, как и за что убили детей. Не знаем только, кто нанял убийцу. Но я выясню это и вытащу тебя отсюда.

— Но мне страшно и больно, я этого больше не перенесу, — рыдала она. — Тебе снова придется меня калечить!

Палач покачал головой.

— Только что приехал граф, — сказал он. — Он хочет дождаться разрешения из Мюнхена, прежде чем они продолжат допрос. Это затянется. До тех пор ты в безопасности.

— А потом? — спросила Штехлин.

Палач промолчал. Он чуть ли не беспомощно погладил ее по плечу и вышел из камеры. Якоб понимал, что приговор был всего лишь формальностью, разве что только произойдет какое-нибудь чудо. Даже если они найдут заказчика, судьба знахарки уже предрешена. Не позднее чем через несколько недель Марту Штехлин сожгут. И именно ему, Куизлю, придется вести ее на костер.

Когда Симон пришел на рыночную площадь, праздник был в самом разгаре. Он несколько часов отдыхал дома и теперь снова хотел видеть Магдалену. Он стал обводить взглядом толпу в поисках девушки.

Вокруг майского древа танцевали парочки, взявшись за руки. Вино и пиво лились рекой. Первые напившиеся солдаты шатались в стороне от костра или гонялись за визжащими служанками. За столом советников сидел граф и был, похоже, в прекрасном расположении духа. Иоганн Лехнер, вероятно, рассказал ему только что смешной анекдот. Секретарь знал, как поднять настроение высоких господ. Народ веселился вовсю. Даже священник, сидя в сторонке, попивал вино из кружки.

Симон взглянул на сцену. Музыканты играли все быстрее и быстрее, пока люди не начали со смехом валиться на землю. Скрипки надрывались, женщины визжали, мужчины грубо смеялись, кружки гремели друг о друга. Все вместе смешивалось в один неумолчный гул, возносившийся к усыпанному звездами ночному небу.

Утром, выбравшись под конец долгой ночи из лабиринта, Симон решил, что жизнь его больше не станет прежней. Оказалось, он ошибался. Жизнь пошла своим чередом. По крайней мере, пока.

Шреефогль принял Клару, а заодно и Софию, под свою опеку. Совет решил допросить детей только завтра. А до тех пор Симону и молодому дворянину пришлось поломать голову над тем, что рассказать советникам. Правду? Но в таком случае не подведут ли они девочек под нож? Дети, спутавшиеся с колдовством, как и взрослые, запросто могли оказаться на костре. Симон знал это по предыдущим процессам, о которых слышал. Возможно, граф будет допрашивать детей так долго, что они и знахарку назовут ведьмой. А кроме нее, и множество других…

— Ну что? Потанцевать решил?

Симон вздрогнул, отвлеченный от мрачных мыслей, и обернулся. Рядом стояла Магдалена и улыбалась. На лбу у нее красовалась повязка, но в целом она выглядела здоровой и отдохнувшей. Лекарь невольно усмехнулся. Не далее как сегодняшним утром дочку палача преследовали солдаты. Она пережила обморок и провела две ночи в страхе, а теперь вот требовала от него танцев. Она казалась просто непробиваемой. Прямо как ее отец, подумал Симон.

— Магдалена, тебе нужен покой, — начал он. — Тем более люди… — Он кивнул в сторону столов. Там уже начали шептаться служанки и показывать на них пальцами.

— А, люди, — перебила его Магдалена. — Дались эти люди…

Она взяла его под руку и потащила к площадке для танцев перед сценой. Прижавшись друг к другу, они стали медленно кружиться в танце. Симон заметил, как другие пары от них отодвинулись, но сейчас ему было все равно. Симон смотрел в черные глаза Магдалены, и ему казалось, что он тонет в них. Все вокруг превратилось в водоворот света, а они кружили в самом его центре. Заботы и мрачные мысли куда-то исчезли, перед ним были только ее смеющиеся глаза. Он медленно потянулся к ее губам.

Внезапно юноша уловил краем глаза какое-то движение. К ним спешил его отец. Бонифаций Фронвизер грубо схватил сына за плечо и развернул к себе.

— Да как ты смеешь! — зашипел он. — Не видишь разве, как люди пасти раскрыли? Лекарь и палачиха… Вот тебе раз!

Симон высвободился.

— Отец, прошу тебя… — попытался он его успокоить.

— Как бы не так, — выпалил его отец и немного оттащил его от танцующих, не удостоив Магдалену и взглядом. — Я приказываю…

Внезапно Симона, словно волной, накрыла чернота. Напряжение последних дней, смертельный ужас и беспокойство за Магдалену. Он яростно оттолкнул от себя отца, так что тот задохнулся от изумления. В то же мгновение музыка умолкла, и все присутствующие отчетливо услышали слова Симона.

— Не тебе мне приказывать! Не тебе! — прохрипел он, так и не отдышавшись после танца. — Кто ты вообще такой? Мелкий, неумелый фельдшер, что всем старается угодить! Ставить клизмы и нюхать мочу — вот все, что ты умеешь!

Щеку обожгло ударом. Отец его побледнел, он так и не опустил ладони. Симон понял, что зашел слишком далеко. Прежде чем он успел извиниться, Бонифаций Фронвизер развернулся и растворился в темноте.

— Отец! — крикнул он ему вслед.

Но снова заиграла музыка, пары снова от них отвернулись. Симон взглянул на Магдалену, она качала головой.

— Не стоило тебе так поступать, — сказала она. — Он все-таки твой отец. Мой тебе за такое уж точно голову бы оторвал.

— Почему здесь каждый хочет непременно упрекнуть меня в чем-нибудь? — пробормотал Симон. Его недолгие минуты с Магдаленой истекли. Он отвернулся и оставил ее стоять возле танцующих. Теперь ему необходима была кружка пива.

Симон двинулся к пивной бочке, поднятой на козлы. Путь его пролегал рядом со столом советников. За ним сидели с грустными лицами аристократы Земер, Хольцхофер, Августин и Пюхнер. Граф отошел к своим солдатам проверить, все ли в порядке. Наконец дворянам представилась возможность поговорить о предстоящих днях и неделях. Они обеспокоенно склонились друг у другу. Среди них, словно каменный, сидел Иоганн Лехнер, погруженный в собственные мысли.

Симон остановился и посмотрел из темноты на картину перед собой. Она ему о чем-то напомнила.

Четыре дворянина. Секретарь. Стол…

В голове у него стучало после танца. В теле еще чувствовалось напряжение последней ночи. Дома он уже выпил две кружки пива. Потому до него не сразу дошло.

Но потом он почувствовал, как недостающее звено соединило всю цепочку воедино.

Они просто не услышали то, что нужно было услышать.

Симон нерешительно обернулся. За столом далеко позади сидел в одиночестве священник и наблюдал за танцующими. Выражение неприятия на его лице сменялось удовлетворением. Как представитель духовенства он, конечно, не мог одобрить дикого языческого действа. Но и ему явно доставляли наслаждение теплая ночь, мерцание огня и веселая музыка. Симон направился к нему и без разрешения сел рядом. Священник с удивлением взглянул на него.

— Сын мой, уж не решил ли ты сейчас исповедоваться? — спросил он. — Хотя… судя по тому, что я сейчас увидел, тебе это необходимо.

Симон покачал головой.

— Нет, ваше преподобие, — сказал он. — Мне нужно спросить кое-что. В тот раз, мне кажется, я не совсем правильно вас понял.

После непродолжительного разговора Симон снова встал и задумчиво побрел обратно к танцующим, по пути снова пройдя возле стола советников. Внезапно он насторожился.

Одно место теперь пустовало.

Без дальнейших раздумий Симон спешно направился к дому возле рыночной площади. Смех и музыка постепенно затихли. Он услышал достаточно.

Теперь пора действовать.

Старик сидел в массивном обитом бархатом кресле и смотрел в окно. На столе перед ним стояла миска грецких орехов и кружка воды. Другой пищи он уже не переносил. Дышать было тяжело, боль пронзала нижнюю часть живота. С улицы доносился шум праздника. В задернутых шторах осталась открытая щель, чтобы он мог наблюдать за происходящим. Но глаза уже были не те, огни и танцующие люди теряли очертания и расплывались в смазанную картину. Слух же его, напротив, остался превосходным. Потому он и услышал шорох башмаков за спиной, хотя непрошеный гость и пытался войти в комнату незамеченным.

— Я ждал тебя, Симон Фронвизер, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты мелкий пронырливый умник. Я еще тогда был против того, чтобы тебе с отцом позволили поселиться в городе, — и оказался прав. От тебя в городе одни неприятности.

— Неприятности? — Симон уже не пытался соблюдать тишину. Он быстрыми шагами направился к столу и заговорил дальше. — И от кого же в городе эти неприятности? Кто нанял солдат, чтобы убить маленьких детей, потому что те увидели лишнего? Кто распорядился поджечь склад? Кто постарался, чтобы ненависть и страх вернулись в Шонгау и повсюду снова разгорелись костры?

Симон говорил с воодушевлением. Он шагнул к креслу и рывком повернул его к себе. Потом взглянул в слепые глаза старика. Тот качал головой чуть ли не сочувственно.

— Симон, Симон, — сказал Маттиас Августин. — Ты так и не понял. Все это произошло только потому, что вмешались вы с этим жалким палачом. Поверь, я сам не хочу больше видеть, как горят ведьмы. В детстве уже насмотрелся на костры. Мне нужен был только клад, его я хотел. А во всем остальном виноваты вы.

— Клад, этот проклятый клад, — пробормотал Симон и опустился на стул рядом со стариком. Он устал, очень устал, и говорил словно в трансе. — Священник тогда в церкви намекнул мне на самое главное, но я его не понял. Он знал, что вы были последним, с кем хотел поговорить перед смертью старый Шреефогль. И святой отец говорил, что вы с ним дружили. — Симон покачал головой. — Тогда в исповедальне я спросил его, не интересовался ли кто-нибудь в последнее время участком. Он совсем позабыл, что как раз вы расспрашивали о нем почти сразу после смерти Шреефогля. Он вспомнил об этом только сейчас.

Старый аристократ до крови прикусил губу.

— Старый дурак. Я предлагал ему кучу денег — так нет же, нужно было непременно построить этот чертов приют… Хотя участок принадлежит мне, только мне! Фердинанд должен был его мне подарить. Это самое меньшее, что я ожидал от скряги. Самое меньшее!

Он схватил орех из миски и расколол его привычным движением. Осколки скорлупы рассыпались по столу.

— Мы с Фердинандом с детства друг друга знали. Вместе ходили в гимназию, мальчишками играли в камушки, потом вместе гонялись за девками. Он был мне как брат…

— На полотне в зале советов вы оба изображены посреди советников. Пример доверия и сплоченности, — перебил его Симон. — Я не задумывался об этом до тех пор, пока не увидел вас сегодня за столом с другими советниками. На картине вы держите в руках документ. И я задался вопросом, что бы это значило.

Маттиас Августин снова повернулся к свету огней перед раскрытым окном и, казалось, устремил взгляд куда-то вдаль.

— Я и Фердинанд, оба мы тогда были бургомистрами. Фердинанду понадобились деньги, срочно. Его мастерская оказалась на грани разорения. Я одолжил ему денег, приличную сумму. А документ на картине — это долговое обязательство. Художник попросил, чтобы я, будучи бургомистром, держал в руках какой-нибудь документ. Вот я и взял ту расписку и повернул так, чтобы никто не видел, о чем в ней речь. Вечное напоминание о долге Фердинанда… — Старик засмеялся.

— И где эта расписка сейчас? — спросил Симон.

Августин пожал плечами.

— Я ее сжег. Мы тогда были влюблены в одну и ту же девушку. Элизабет, рыжий ангелочек, а не девушка. Немного глупа, да, но красоты неописуемой. Фердинанд пообещал мне, что больше и не взглянет на нее, и я за это сжег ту расписку. Потом я женился на той девушке. И прогадал… — Он сокрушенно покачал головой. — Она одарила меня бестолковым глупым наследником и умерла после родов.

— Сына Георга, — вставил Симон.

Августин коротко кивнул. Его тонкие подагрические пальцы то и дело вздрагивали. Он продолжал:

— Клад принадлежит мне. Фердинанд рассказал мне о нем перед смертью и о том, что он спрятал его где-то на площадке. Он сказал, что я никогда его не найду. Он хотел отомстить! За Элизабет!

Симон стал ходить вокруг стола. Мысли завихрились у него в голове, и все стало сходиться, обретать смысл. Он остановился, указал на Августина и воскликнул:

— Это вы украли чертеж участка из архива. Ну и глупец же я! Я думал, что о тайнике за плиткой знал только Лехнер или кто-нибудь из бургомистров. Но вы…

Старик усмехнулся.

— Старик устроил тот тайник, когда строил печь. Он рассказал мне о нем. Плитка с советником, что гадит актами! Он всегда славился своими похабными шуточками.

— Но когда вы раздобыли план… — начал Симон.

— Я ничего не добился, — перебил его Августин. — Вертел его и так, и этак, но не выяснил, где этот проклятый клад!

— И тогда вы приказали срывать строительство, чтобы у вас было больше времени на поиски, — продолжил Симон. — Потом вас подслушали дети, а вы сочли их опасными свидетелями и просто поубивали. А вы знаете, что они даже не разглядели заказчика? Все эти убийства были ни к чему.

Августин яростно расколол еще один орех.

— Все Георг, этот глупый щегол. Умишком он пошел в мать, не в меня. Ему всего-то и нужно было заплатить солдатам за погромы. Но он даже для этого оказался туп! Его подслушали, и он тут же велел устранить детей. Будто не ясно, какими последствиями это грозило…

Дворянин, казалось, забыл про Симона. Он ругался, не обращая на лекаря никакого внимания.

— Я говорил ему, чтобы он прекратил! Чтобы остановил этого сатану. Что могли бы рассказать дети? Да и кто им поверил бы? Но убийства продолжились. Теперь дети мертвы, граф начал вынюхивать по городу ведьм, а клада так и не получили! Только груду обломков! Надо было оставить Георга в Мюнхене, он все испортил!

— Но на что вам дался этот клад? — спросил Симон недоверчиво. — Вы богаты. Зачем так рисковать из-за нескольких монет?

Старик вдруг схватился за живот и скорчился от нахлынувшей боли, не в силах говорить.

— Ты… не понимаешь, — прохрипел он наконец. — Мое тело как кусок тухлого мяса. Я гнию заживо, скоро меня сожрут черви. Но… это неважно…

Он опять ненадолго замолчал. Боль, похоже, отступила, и приступ прекратился.

— А семья, имя — вот что важно, — сказал он. — Аугсбургские возчики меня почти разорили. Это швабское сборище! Еще немного, и мой род угаснет. Нам нужны эти деньги! Одного моего имени достаточно, чтобы получить ссуду. Но мне-то скоро конец. Мне необходим… этот клад.

Он стал скрести пальцами по столу, голос превратился в тихий хрип. Колики вернулись. Симон с возрастающим ужасом смотрел, как старик задрожал, задергал головой в стороны и стал дико вращать полуслепыми глазами. Изо рта проступила слюна. Трудно было представить его мучения. Видимо, нарост на кишках, предположил лекарь. Язва поразила всю брюшную полость — Маттиас Августин долго уже не протянет.

В это мгновение Симон уловил краем глаза какое-то движение. Он хотел оглянуться, но только он начал разворачиваться, как по затылку ему врезали точно кувалдой. Он закачался и, заваливаясь на пол, заметил, как Георг Августин замахнулся железным подсвечником для второго удара.

— Георг, нет! — хрипло закричал его отец. — Ты сделаешь только хуже!

Потом у Симона потемнело в глазах. Он не понял, то ли его снова ударили подсвечником, то ли он уже до этого потерял сознание.

Когда юноша пришел в себя, то почувствовал, как что-то стягивало грудь, ноги и руки. В голове стучало от боли, правый глаз не открывался — в него, видимо, затекла кровь и теперь засохла. Он сидел на том же стуле, что и прежде, но не мог пошевелиться. Окинув себя взглядом, Симон увидел, что его примотали к стулу веревкой от штор. Лекарь попытался закричать, но раздалось лишь невнятное бурчание. В рот ему затолкали тряпку.

Перед глазами возникло ухмылявшееся лицо Георга Августина. Он провел шпагой по кафтану Симона, так что отлетело несколько медных пуговиц. Юноша проклинал все на свете. Когда он увидел, что Маттиас Августин покинул праздник, он и думать не думал о его сыне, а мигом помчался к их дому. Молодой дворянин, должно быть, проследил за ним. И вот перед лицом маячила его надушенная, ухоженная шевелюра. Георг заглянул Симону прямо в глаза.

— Ты поступил опрометчиво, — прошипел он. — Ты здорово прогадал, врач! И не мог же ты просто заткнуться и сношаться со своей палачихой. Праздник там просто загляденье. Так нет ведь, тебе непременно надо кому-нибудь досадить…

Он чиркнул шпагой по подбородку Симона. Лекарь услышал, как где-то рядом застонал старый Августин. Он повернул голову на звук и увидел старика лежащим на полу возле стола; тот скорчился и царапал ногтями половые доски. Георг коротко взглянул на него, потом снова обратился к Симону.

— Отец нам больше не обуза, — бросил он небрежно. — Я успел изучить эти приступы. Боли становятся непереносимыми, но потом снова отступают. Когда они полностью утихают, он как пустое чучело — слишком изможден, чтобы сделать хоть что-то. Он уснет, а когда проснется, от тебя уже и мокрого места не останется.

Георг медленно провел шпагой по горлу Симона. Лекарь попытался закричать, однако от этого тряпка только еще глубже прошла в горло. Он стал задыхаться, и ему стоило больших трудов, чтобы успокоиться.

— Знаешь, — прошептал Августин-младший. Он снова наклонился к Симону, так что юношу обдало запахом дорогих духов. — Сначала, когда я увидел, что ты идешь к моему отцу, я проклял все на свете. Думал, наступил нам конец… Но теперь мне видятся довольно… неожиданные возможности.

Аристократ подошел к камину и вынул из него кочергу. Ее кончик раскалился докрасна. Он поднес ее к щеке Симона, и тот почувствовал исходивший от него жар. Георг самодовольно улыбнулся и продолжал:

— Когда в подвале нам позволили наблюдать за работой палача, я вдруг понял, что мне и самому бы это занятие понравилось. Крики, вонь мяса, умоляющие взгляды… Только вот ведьма не совсем мне по вкусу, а ты…

Он быстрым движением опустил кочергу и прижал к штанам Симона. Раскаленное железо прожгло ткань, и кожа на бедре зашипела. На глазах у Симона выступили слезы. Он громко взвыл, но через кляп во рту вырвался лишь сдавленный стон. Лекарь беспомощно заметался на стуле. Наконец Георг убрал кочергу и, холодно улыбнувшись, взглянул ему в глаза.

— Милые штанишки… Так это и есть новая мода… как их бишь называют? Ренгравы? Жалко, да. Ты, конечно, горлопан, но хоть в моде смыслишь. Ума не приложу, как вшивый лекарь раздобыл такую одежду. Но шутки в сторону…

Он пододвинул второй стул и, откинувшись на спинку, сел напротив Симона.

— То, что сейчас было, — жалкое подобие той боли, которую тебе еще предстоит познать. Я хочу… — Он указал кочергой в грудь Симону. — Хочу, чтобы ты сказал мне, где клад. Лучше скажи сразу. Рано или поздно ты все равно заговоришь.

Симон отчаянно замотал головой. Даже если бы он захотел, то не смог бы сказать. Он, конечно, догадывался, что палач нашел клад. Ведь Куизль сегодня весь день то и дело намекал ему на это. Но с уверенностью лекарь сказать не мог.

Георг расценил его движение как отказ. Он огорченно поднялся и снова направился к камину.

— Жаль, — проговорил он. — Тогда и замечательный кафтан придется попортить. Кто его вообще раскроил? Живет-то он точно не в Шонгау, да?

Дворянин сунул кочергу в огонь и стал ждать, пока та снова покраснеет. Через открытое окно до Симона доносились смех и музыка. Праздник был всего в двух шагах, но внимательный наблюдатель увидел бы снаружи лишь яркий свет и человека, сидящего на стуле спиной к окну. Георгу уж точно никто не сможет помешать. Все лакеи и служанки были сейчас на площади, и их, скорее всего, освободили до утра. Кто-нибудь другой войдет в этот дом не раньше полуночи.

На полу позади Симона с тихим стоном корчился Маттиас Августин. Боли, похоже, отступили, но подняться он был не в состоянии. Симон молился, чтобы старик не потерял сознание. Августин-старший был его единственной надеждой. Может, ему удастся образумить своего ополоумевшего сына. Ибо Симон понял, что с головой у Георга было явно не все в порядке.

— Отец всегда считал меня только пижоном, — сказал Георг. Он без конца поворачивал кочергу в углях и чуть ли не зачарованно смотрел на пламя. — Он никогда не верил в меня. Отправил в Мюнхен… Но идея со строительной площадкой была моей. Это я завербовал солдат в трактире Земера. Дал бургомистру кучу денег, чтобы тот молчал. Этот толстяк пропустил меня в заднюю дверь. Он-то решил, что я нанял солдат громить больницу, потому что иначе пострадает торговля… Только вот далась мне его торговля!

Он громко рассмеялся, затем вынул раскаленную кочергу и направился к Симону.

— Теперь отец убедится, что не такой уж я и пижон, каким он всегда меня считал. Когда я закончу, твоя палачиха тебя просто не узнает. Может, потом я и за эту шлюшку возьмусь.

— Георг… поберегись…

Старику удалось подняться. Он оперся на стол и захрипел, словно силился что-то сказать. Но боль снова заставила его скорчиться.

— Больше мне не указывай, отец, — прошептал Георг, не останавливаясь. — Через несколько недель все останется позади. И я буду сидеть здесь и управлять делами. Ты сгинешь, но наш дом, наше имя снова будет на высоте. На эти деньги я куплю несколько новых повозок и сильных лошадей. И тогда аугсбургцы узнают, что мы еще чего-то стоим.

Старик ткнул тонким пальцем в сторону двери за спиной сына.

— Георг, сзади…

Молодой дворянин взглянул на отца, сначала удивленно, потом явно перепугавшись. Тот все еще отчаянно тянул руку к входу. Когда Георг наконец обернулся, было уже слишком поздно.

Палач налетел на него, словно ночной призрак, и свалил на пол одним ударом. Раскаленная кочерга отлетела в угол комнаты и грохнулась об пол. Георг растерянно уставился на склонившегося над ним исполина. Тот схватил его обеими руками и поднял.

— Пытки предоставь мне, пижон, — сказал палач и врезал ему головой в лицо.

Дворянин безжизненно осел на стул. Из носа потекла кровь. Он завалился вперед и, потеряв сознание, сполз на пол.

Больше не удостоив Георга и взглядом, палач бросился к Симону, который принялся дергаться во все стороны на стуле. Якоб резко выдернул кляп у него изо рта.

— Куизль! — прохрипел лекарь. — Сам бог вас послал. Как вы узнали, что…

— Пришел на праздник, чтобы задать Магдалене взбучку, — проворчал палач. — Думал, опять застану вас вместе. А вы, как я слышал, вместо этого поругались. Тебе повезло, что она тебя окончательно не возненавидела. Дочь заметила, как ты вошел в дом. Она рассказала мне, где ты. Ты не выходил, и я решил проверить.

Палач показал на рваную штанину, из-под которой проглядывала красно-черная горелая кожа.

— А это что?

Симон взглянул вниз и увидел ожог. Боль тут же вернулась.

— Этот подлец прижег меня кочергой. Он уже готов был спалить меня заживо.

— Теперь ты хотя бы знаешь, что ожидает Штехлин, — проворчал Куизль. — А с этим что?

Он указал на старого Августина. Тот успел отдохнуть и сидел в кресле, уставившись на них полным ненависти взглядом.

— Вот заказчик, которого мы так долго искали, — сказал Симон, обвязывая на скорую руку рану. Он быстро рассказал палачу о произошедшем.

— Достойнейший Маттиас Августин, — проворчал Куизль в сторону старика, когда Симон закончил рассказ. — Вам все костров не хватает… Вам недостаточно тех, что когда-то разжег мой дед? Не наслушались женских криков?

— Господь свидетель, я этого не желал, — ответил Августин. — Все, что мне было нужно, — это клад.

— Эти ваши чертовы деньги, — проговорил палач. — На них нет ничего, кроме крови. Мне они не нужны. Вот они, можете хоть сожрать их.

Он вынул из-под плаща небольшой грязный мешочек и с отвращением швырнул его на стол. Мешочек развязался, из него по столу рассыпались монеты и покатились со звоном на пол.

Старик разинул рот. Потом склонился над столом и стал сгребать деньги к себе.

— Мое сокровище! Мои денежки! — просипел он. — Теперь я умру в почете. Мой дом спасен.

Он принялся пересчитывать деньги.

— А вообще жалко отдавать столько денег, да еще скряге вроде вас, — проговорил Куизль. — Я, пожалуй, заберу деньги назад.

Маттиас Августин испуганно поднял на него глаза. Он прекратил считать, пальцы задрожали.

— Ты не посмеешь, — прошипел он.

— Отчего же? — ответил палач. — Никто ничего не узнает. Или вы пожалуетесь совету, что я отнял у вас деньги Фердинанда Шреефогля? Деньги, которые вообще-то принадлежат церкви и которые вы незаконно прибрали к рукам?

Августин подозрительно посмотрел на него.

— Чего ты хочешь, палач? — спросил он. — На деньги тебе плевать. А что тогда?

Куизль перегнулся через стол, его лицо оказалось прямо перед беззубой пастью старика.

— А вы не догадываетесь? — пробормотал он. — Я хочу, чтобы вы убедили советников и графа, что нет никаких ведьм. Что все это лишь детская игра в отметины и заклятия. Чтобы знахарку освободили и все эти гонения прекратились. Поможете мне — и получите чертовы деньги.

Августин засмеялся и покачал головой.

— Даже если бы я захотел, кто мне поверит? Дети убиты, склад сгорел, солдаты на стройке…

— Погром на стройке устроили горожане, не пожелавшие приюта. Сущий пустяк… — вставил Симон, поняв, куда клонит палач. — Склад подожгли аугсбургцы. Дело не станут расследовать, чтобы не испортить отношения между городами. А мертвые дети…

— Петер Гриммер свалился в воду, и лекарь сможет это подтвердить, — задумчиво проговорил Куизль. — А остальные… Что ж, война закончилась не так давно. Вокруг полно грабителей и разбойников. К тому же кому будет дело до нескольких сирот, когда, немножко приврав, удастся спасти город?

— Спасти… город? — изумленно переспросил Августин.

— А как же, — заговорил Симон. — Если вы не придумаете убедительную историю для графа, одной ведьмы ему будет мало, и он не остановится, пока не сгорит половина Шонгау. Вспомните, что было во времена вашего детства — десятки женщин отправили на костер. Совет вас поддержит и согласится немного соврать, если вы не хотите повторения прошлого. Одного вашего влияния хватит, чтобы убедить и советников, и графа. Воспользуйтесь этим! Не сомневаюсь, вы за каждым знаете какой-нибудь грешок и сможете, если придется, пригрозить.

Августин покачал головой.

— Ваш план не сработает. Слишком много всего случилось…

— Подумайте о деньгах, — перебил его палач. — О деньгах и репутации. Если мы расскажем людям, какой вы и ваш сын на самом деле подлецы, вряд ли нам кто-то поверит. Понятно, что у нас нет доказательств. Но кто знает, что-нибудь уж все равно останется… Я знаю людей. Они любят поболтать. К тому же временами ко мне заходят и благородные господа или их жены за любовным зельем, мазью от бородавок. И тогда начинаются такие разговоры…

— Довольно! Хватит! — воскликнул Августин. — Вы меня убедили. Я сделаю все возможное. Но обещать ничего не могу.

— Мы тоже ничего не обещаем, — сказал Куизль и быстрым движением сгреб деньги в карман плаща. Старик хотел было воспротивиться, но взгляд палача заставил его передумать.

— Приходите через день, после большого собрания, — сказал Якоб. — Уверен, вашему сыну потребуется горшочек арники. — Он чуть ли не сочувственно посмотрел на Георга, который так и не пришел в сознание. Он лежал, скорчившись, на полу, черные его локоны слиплись в подсыхающей луже крови. Потом палач повернулся обратно к старику. — Может, у меня найдется еще и эликсир, чтобы облегчить ваши страдания. Поверьте, мы, убогие знахари и целители, знаем кое-какие секреты, в отличие от ученых врачей.

Он направился к выходу и потряс мешочек.

— Если собрание пройдет успешно, то этот мешочек сменит владельца. Если нет, то я выброшу его в Лех. Счастливо оставаться.

Симон последовал за Куизлем. Прежде чем закрыть дверь, он услышал, как старик снова застонал. У него опять начались спазмы.

Собрание совета, состоявшееся через два дня, оказалось самым необычным, какие только случались в Шонгау. Весь предшествующий день Маттиас Августин потратил на то, чтобы по очереди сплотить вокруг себя всех членов малого совета. У старика против каждого имелся какой-нибудь козырь. И всех он привлек на свою сторону: кого — лестью, кого — угрозами, а кого — красноречием. Когда он смог убедить наконец и Лехнера, воплощению задуманного ничего больше не мешало.

Когда граф выступил утром перед собранием, единодушию советников можно было позавидовать — они, словно сговорившись, единогласно отметали любые намеки на колдовство. Расследование, проведенное советом, все расставило по своим местам. Ведьмовские отметины оказались простой детской шалостью. Склад подожгла группа подлых аугсбургцев, решивших отомстить. А убитые дети стали жертвами всякого сброда, который до сих пор скрывается в лесах вокруг Шонгау. Все это хоть и весьма прискорбно, но ни в коем случае не является поводом для истерик.

К тому же по счастливому стечению обстоятельств утром третьего мая солдаты графа схватили бывшего солдата и разбойника Кристофа Хольцапфеля. Дочь палача Магдалена сразу же опознала в нем своего похитителя. И уже к вечеру бесчестный наемник признался в подвале тюрьмы, что убил троих детей просто из злобы.

Странным образом для признания его не потребовалось даже пытать. Но палач несколько часов провел с похитителем своей дочери наедине и показал ему орудия пыток. Так или иначе, убийца после этого готов был дать письменное признание, под которым и расписался левой рукой. Правая свисала красной намокшей тряпкой и состояла, казалось, из кожи и одних только сухожилий.

Все же граф сделал еще несколько робких попыток навязать Штехлин колдовство. Но так как она до сих пор не призналась, то, чтобы продолжить пытку, ему пришлось бы дожидаться разрешения из Мюнхена. А четверо бургомистров дали ему понять, что на их поддержку он может при этом и не рассчитывать.

Решающее слово взял наконец Маттиас Августин. Он в ярчайших подробностях расписал перед всеми собравшимися ужасы последнего процесса над ведьмами в 1589 году. Повторения тех событий не хотел даже княжеский управляющий.

Поэтому четвертого мая 1659 года граф Вольф Дитрих фон Зандицелль выехал с экипажем обратно в сторону своего поместья близ Тиргауптена, чтобы оттуда вершить судьбы Шонгау. Когда солдаты в сверкающих кирасах выехали за городские стены, жители еще долго махали вслед своему господину. Дети и голосившие дворняги неслись за каретой до самого Альтенштадта. В одном горожане были единодушны: хорошо хотя бы раз в жизни увидеть вблизи столь благородного господина. А еще приятнее смотреть, как он уезжает.

Палач спустился в тюрьму и велел стражнику отворить дверь. Марта Штехлин спала на мокрой соломе, в собственных испражнениях. Дыхание ее стало ровным, шишка на лбу почти рассосалась. Куизль склонился над знахаркой и погладил по щеке. По губам его пробежала улыбка. Он вспомнил, как эта женщина принимала роды у его жены. Вспомнил о крови, криках и слезах. Чудеса, подумал он. Когда человек появляется на свет, он всеми силами борется за свою жизнь. И не менее отчаянно отстаивает ее, когда настает пора уходить.

Марта открыла глаза. Ей потребовалось время, чтобы вернуться из мира грез обратно в камеру.

— Что такое, Куизль? — спросила она, не успев привести мысли в порядок. — Опять? Снова станешь меня калечить?

Палач улыбнулся и покачал головой.

— Нет, Марта, мы уходим домой.

— Домой?

Знахарка приподнялась и зажмурилась, словно хотела проверить, не спит ли она еще. Якоб кивнул.

— Домой. Магдалена прибралась у тебя немного. А Шреефогль-младший выделил немного денег — на новую кровать, посуду, и что там еще тебе понадобится. Для начала хватит. Давай, помогу подняться.

— Но почему…

— Не сейчас. Идем домой. Потом расскажу.

Куизль поддержал ее за плечи и помог встать. Ноги у нее до сих пор были распухшие. Держась за палача, Марта проковыляла к открытой двери. Снаружи врывался солнечный свет, стояло утро, и день пятого мая обещал быть теплым. Слышалось пение птиц, с рыночной площади долетали крики торговок и горожанок, ветер доносил с полей запах цветов и лета. Если закрыть глаза, то можно было услышать даже журчание реки. Знахарка встала в дверях и подставила лицо под солнечные лучи.

— Домой, — прошептала она.

Куизль хотел придержать ее, но она покачала головой и высвободилась. Потом в одиночку заковыляла вдоль переулка к своему маленькому домику и исчезла за следующим поворотом.

— Палач, и такой заботливый — кто бы мог подумать?

Голос раздался с другой стороны. Куизль обернулся и увидел, как к нему неторопливо подходил судебный секретарь. Он оделся в выходной наряд, а поля шляпы элегантно загнул вверх. В правой руке его покачивалась прогулочная трость. Якоб молча его поприветствовал и собрался уйти.

— Куизль, не желаешь чуть прогуляться? — спросил Лехнер. — Чудное утро, и мне кажется, нам нужно много чего обсудить. Сколько ты вообще получаешь годового жалованья? Десять гульденов? Или двенадцать? По-моему, тебе недоплачивают.

— Не беспокойтесь, в этом году я неплохо заработал, — проворчал палач, не глядя на собеседника. Он принялся не спеша чистить трубку. Казалось, ее содержимое интересовало его больше, чем человек перед ним. Лехнер остановился и стал покачивать тростью. Оба надолго замолчали.

— Вы все знали, так ведь? — спросил наконец Куизль. — Знали все время.

— Я всегда заботился лишь о благополучии города, — ответил Лехнер. — Остальное меня не волнует. А догадаться обо всем было проще простого.

— Проще простого…

Лехнер вертел в руках трость и, казалось, рассматривал трещины в рукояти.

— Я знал, что старый Шреефогль задолжал Матиасу Августину кучу денег. И понимал, что он, будучи видным гончаром, располагал куда большей суммой, чем указал в завещании, — сказал он, щурясь на солнце. — Тем более знал я о своеобразных шуточках старика. А уж когда из архива пропал план участка, стало ясно, что кому-то эта вырубка очень интересна. Сначала я подозревал Шреефогля-младшего, но он не мог попасть в архив… Наконец я вспомнил, что Фердинанд уж точно рассказывал Августину о тайнике за плиткой. И тогда, собственно, все стало очевидным. Что ж, я рад, что все обернулось таким вот чудесным образом.

— Вы покрывали Августина, — пробурчал палач и закурил.

— Как я уже сказал, во благо города. Я не мог только разобраться с этими знаками. К тому же… кто бы мне поверил? Августины все-таки могучий клан в Шонгау. Смерть знахарки казалась мне решением всех проблем… — Он улыбнулся Куизлю. — И в самом деле не хочешь немного прогуляться?

Палач молча замотал головой.

— Что ж, тогда… — сказал Лехнер. — Тогда хорошего тебе дня и божьего благословения.

Покачивая тростью, он двинулся в сторону Речных ворот. Горожане, встретившиеся на пути, учтиво здоровались с ним и снимали шляпы. Куизлю показалось, что прежде чем скрыться в переулке, Лехнер еще раз взмахнул тростью, словно приветствовал его издалека.

Палач сплюнул. Вкус табака сделался вдруг противным.

Эпилог

Воскресным днем в июле 1659 года палач с лекарем сидели на скамейке перед домом возле пруда. С кухни разносился аромат свежеиспеченного хлеба. Анна Мария готовила обед. Она обещала жаркое из заячьих потрохов с ячменем и свеклой — любимое блюдо мужа. В саду близнецы Барбара и Георг играли со старшей сестрой. Магдалена натянула на голову чистую простыню и, разодевшись, как водяной из Леха, гонялась за ними по цветущим лужайкам. Дети убегали от нее с визгом и хохотом и заскакивали в дом в поисках материнской защиты.

Якоб Куизль наблюдал за происходящим и задумчиво курил трубку. Он наслаждался летом и делами занимался лишь по необходимости. Раз в неделю убирал мусор с улиц; если погибала лошадь, разделывал ее; или же кто-нибудь приходил к нему за мазью от болей и колик… За последние два месяца Якоб заработал столько, что мог позволить себе немного безделья. За казнь бывшего солдата Кристофа Хольцапфеля он получил аж десять золотых гульденов! Ландскнехта, пойманного сразу после приезда графа, колесовали. Толпа ликовала. На глазах у собравшихся палач переломал ему руки и ноги, привязал к колесу и выставил рядом с эшафотом. Хольцапфель кричал еще два дня, потом палач наконец сжалился и придушил его.

Труп убитого на стройке Андрэ Пиркхофера подвесили на цепях рядом со своим земляком. Так же поступили с трупом Кристиана Брауншвайгера, которого напуганные люди до сих пор звали дьяволом и при этом трижды крестились. После того как обугленное тело, усохшее до размеров детского, вытащили из катакомб, вход в них засыпали окончательно. Губы преступника сгорели, и кожа на голове сморщилась, так что зубы теперь выпячивались в оскале. Кости на левой руке белым выделялись на фоне почерневшего мяса, и люди утверждали даже, что он взмахнул ею на виселице. Через две недели от тела остался лишь скелет с натянутой на него кожей, но по приказу совета его оставили висеть для устрашения, пока он не начал разваливаться.

Четвертого солдата, Ганса Ноэнляйтнера, так и не нашли. Его, скорее всего, унесло по реке в сторону Аугсбурга, где он пошел на корм рыбам. Но для палача это не имело никакого значения. В общем и целом Куизль заработал за эти два месяца больше двадцати гульденов. Этого должно было хватить надолго.

Симон глотнул кофе, который любезно сварила ему Анна Мария. Крепкий и бодрящий напиток разгонял усталость, накопившуюся в теле. Предыдущая ночь оказалась напряженной. В Шонгау свирепствовала лихорадка. Ничего серьезного, но люди просили индийского порошка, которым лекарь лечил всех с прошлого года. Даже отец, похоже, убедился наконец в его эффективности.

Симон взглянул на палача. Он пришел с новостями, которыми поскорее хотел поделиться со своим другом и наставником.

— Я заходил сегодня к Августинам, — сказал он как можно небрежнее.

— Ну и? — спросил Куизль? — Чем занят этот пижон? С тех пор как его отец умер, я уже с месяц ничего о нем не слыхал. Говорят только, что дела он ведет великолепно.

— Он… болен.

— Летняя простуда? Волею Господа, пусть попотеет и позябнет подольше.

Симон покачал головой.

— Кое-что посерьезнее. На коже у него появились красные пятна, и они всё увеличиваются. Во многих местах тело потеряло чувствительность. Думаю… у него проказа. Видимо, подцепил ее в последней поездке в Венецию.

— Лепра? — Палач помолчал некоторое время, а потом громко расхохотался. — Лепрозный Августин! Кто бы мог подумать? Что ж, ему остается только порадоваться, что лечебницу скоро достроят. Сначала этот шут громит больницу, а потом его же туда и упекают… И пусть потом не говорят, что Господь несправедлив!

Симон невольно усмехнулся. Но в голову тут же полезли дурные мысли. Георг Августин был плохим человеком, безумцем и детоубийцей; ко всему прочему, он и лекаря пытал. Ожог на бедре болел до сих пор. Тем не менее Симон даже самому страшному своему врагу не пожелал бы такой болезни. Георг медленно сгниет заживо.

Чтобы разогнать эти мысли, юноша сменил тему:

— А насчет женитьбы Магдалены и палача из Штайнгадена… — начал он.

— Что такое? — проворчал Куизль.

— Вы это серьезно решили?

Палач сделал затяжку и заговорил лишь через некоторое время:

— Я ему отказал. Девка слишком упряма. Он этого не заслужил.

Губы Симона растянулись в улыбке. В животе словно узел развязался.

— Куизль, я вам так…

— Заткнись! — перебил его палач. — А то я и передумать могу.

Потом он встал и, направившись к двери, молча поманил за собой Симона.

Они прошагали через пропахшую свежим хлебом гостиную и вошли в каморку палача. Куизль, как обычно, сгорбился перед низкой дверцей. Симон последовал за ним в святая святых дома, благоговейно посмотрев на громадный шкаф, доходивший до потолка. Сокровищница, подумал Симон. Полная медицинских знаний, накопленных за целый век…

У лекаря тут же возникло желание открыть шкаф и порыться в книгах и пергаментах. Он двинулся к нему и едва не споткнулся о маленький сундучок, оставленный посередине каморки. Тот был изготовлен из полированной вишни и обит серебром. Сбоку висел крепкий замок, из которого торчал ключ.

— Открой его, — проговорил палач. — Он твой.

— Но… — начал Симон.

— Считай это наградой за свои труды, — бросил Куизль. — Ты помог мне освободить дочь и спасти женщину, которая приняла на свет моих детей.

Симон склонился над сундучком и открыл его. Крышка отошла с тихим щелчком.

Внутри лежали книги. Не меньше дюжины. Все в новом издании. «Описания хирургических инструментов» Шультета, книга по акушерству швейцарца Якоба Руфа, все работы Амброзия Парэ в переводе на немецкий, «Великое врачевание» Парацельса в кожаном переплете и с иллюстрациями…

Симон листал их и перелистывал. В руках у него было сокровище много ценнее того, что они нашли в катакомбах.

— Куизль, — промямлил он. — Как мне вас отблагодарить? Это слишком! Они… стоят целое состояние!

Палач пожал плечами.

— Монетой больше, монетой меньше… Старик Августин все равно не заметил.

Симон испугано выпрямился.

— Так вы…

— Думаю, Фердинанд Шреефогль одобрил бы меня, — сказал Куизль. — К чему церкви или толстосумам столько денег? Они все равно пылились бы что у них, что в той дыре. А теперь проваливай и читай, пока я не пожалел.

Симон сложил книги, запер сундук и ухмыльнулся.

— Можете в любое время попросить у меня несколько книг. Если мы с Магдаленой…

— Каналья! Пошел вон!

Палач дал ему подзатыльник, так что Симон чуть не перелетел вместе с сундуком через порог. Лекарь побежал вдоль реки по Кожевенной улице к городу, потом по булыжной мостовой Монетной улицы и свернул в тесные зловонные переулки, пока наконец не добрался, запыхавшийся, до дома.

Ему сегодня многое предстоит прочитать.

Вместо заключения

Я не помню, когда в первый раз услышал о Куизлях. Мне, наверное, было лет пять или шесть, когда моя бабушка впервые испытующе стала меня разглядывать — тем разборчивым взглядом, которым она до сих пор делит все наше семейство из двадцати отпрысков на Куизлей и не-Куизлей. Я не знал тогда, был ли этот Куизль чем-то хорошим или не очень. Мне оно казалось неким свойством, редким цветом волос или другим определением, о котором я доселе не ведал.

Куизльскими в нашей семье с давних пор считаются такие внешние признаки, как вздернутый нос, густые темные брови, могучее телосложение и буйнорастущие волосы. А кроме этого, еще и музыкальные или творческие способности, а также чувствительность или даже нервозность. К ним же относят замкнутость, склонность к выпивке и известная доля меланхоличности. Описание Куизлей, оставленное кузеном моей бабушки, страстно увлеченным генеалогией, звучит немного иначе: «скривленные ногти (как когти)» и «сентиментален, хотя и грубоват временами». В целом не очень-то приятный образ, но семью, как известно, не выбирают.

Именно кузен бабушки много позже посвятил меня в тему казней и пыток. Мне исполнилось двадцать, когда на столе у нас дома оказалась стопка пожелтевших бумаг. По этим потрепанным, пропечатанным мелким шрифтом документам Фритц Куизль и собрал данные о наших предках. Среди них нашлись черно-белые фотографии орудий для пыток и меча Куизлей (его в 70-е украли из краеведческого музея Шонгау, и больше о нем никто не слышал), мастерское свидетельство двухсотлетней давности, выданное моему предку, последнему шонгаускому палачу Иоганну Михаэлю Куизлю, а также перепечатанная на машинке газетная статья и родословное древо в метр длиной. Я услышал, что в государственной библиотеке Баварии сохранились магические книги моего далекого прародителя Йорга Абриля, и узнал, что династия Куизлей была известнейшей династией палачей Баварии. По одному только процессу над ведьмами в Шонгау в 1589 году на совести моего грозного предка было, предположительно, более шестидесяти казненных женщин.

С тех пор меня не переставала занимать история моей семьи. Когда Фритц Куизль умер, его жена допустила меня в его сокровищницу: в тесный кабинет, до потолка заваленный пыльными папками и книгами о палачах. В маленькой комнатке стопками стояли ящики, набитые родословными и копиями церковных книг, некоторые из них датировались шестнадцатым веком. По стенам висели фотографии и портреты давно почивших предков. Фритц Куизль создал картотеку родственников в тысячи записей! Имена, род деятельности, даты рождения и смерти…

На одной карточке значилось мое имя, на другой — имя моей дочери, которая появилась на свет годом раньше. Рита Куизль вписала имя уже после смерти своего мужа.

На этом родословная пока прерывалась.

При взгляде на все это меня пробирала легкая дрожь, но при этом я чувствовал что-то родное. Словно меня приняли своим в некое большое сообщество. Изучение родословных в последнее время становится все более популярным. Причина, возможно, лежит в том, что в этом все усложняющемся мире мы пытаемся создать некую видимость родного очага. Ведь семьи наши уже не такие большие. Человек все чаще чувствует себя отчужденным, чем-то преходящим, что несложно потом заменить. Изучение родословной дает ему ощущение бессмертия. Умирает один, но род продолжает существовать.

Временами я рассказываю моему семилетнему сыну о его необычных предках. При этом кровавые подробности я опускаю. Для него они своего рода рыцари, что звучит, в общем-то, лучше, нежели палачи. На стене в его детской висит коллаж из фотографий давно почивших родственников. Прародители, прапрадеды, дяди, тети, их племянники и племянницы… Иногда по вечерам он просит рассказать о ком-нибудь из них, и я рассказываю ему истории, какие знаю. Красивые, грустные, жуткие. Для него семья — это надежный оплот, союз, который связывает его со множеством людей, которых он любит, которые любят его. Я слышал, что в седьмом колене все люди на земле родственники. Отрадное в чем-то предположение.

Данная книга является романом, а не научным исследованием. По возможности я старался опираться на достоверные источники. Тем не менее для сюжета многое приходилось упрощать. Для пытки даже в те тяжелые времена требовалось несколько больше документов, и никто, скорее всего, не позволил бы судебному секретарю вроде Иоганна Лехнера господствовать в Шонгау. В действительности городскими делами управляли члены совета и бургомистр, а вовсе не представитель курфюрста.

В окрестностях Шонгау нет так называемых катакомб, хотя в Баварии таковые есть повсеместно. Их предназначение так и не выяснили.

В отличие от лекаря Симона Фронвизера, персонаж Якоба Куизля исторически достоверен, так же, как и его жена Анна Мария и дети: Магдалена, Барбара и Георг. Большинство Куизлей слыли начитанными людьми, и даже за пределами города были известными врачевателями. По этой же причине многие ученые доктора вставляли им палки в колеса и постоянно на них доносили. Один из моих прародителей жалуется в письме, что ему не позволили сдавать медицинский экзамен. Одно это показывало, что о нем думали врачи в академиях!

Все, что написано в этой книге о пытках, соответствует современным научным исследованиям и положениям. Не берусь утверждать, что мой предок мог подобным образом вступиться за знахарку. В любом случае, так я это себе представил. Он все-таки мой прапрадед, а яблоко от яблони, как известно, недалеко падает.

Множество людей внесли свой вклад, чтобы эта книга увидела свет. Прежде всего хотел бы поблагодарить управляющего округа Шонгау Гельмута Шмидбауэра, который предоставил необходимые данные, Франца Грунднера из городского музея Шонгау, профессора фрау Кристу Хабрих из Немецкого музея истории медицины, Риту Куизль, которая любезно пропустила меня в архив мужа, моего брата Мариана, вдохновителя и первого корректора, моего отца за советы в области медицины и латинского языка. И в заключение, хотя и не в последнюю очередь, мою жену Катрин, которая вечерами смело продиралась по этим страницам — и зарабатывала на пропитание, чтобы я смог осуществить мечту своей молодости.

Оливер Пётч, май 2007

Примечания

1

Брыжи — воротник, манжеты или некоторые другие детали мужской и женской одежды в густую сборку или в частую складку, обычно служившие украшением.

2

Санторио (1561–1636) — итальянский врач, анатом и физиолог, изобретатель ртутного термометра; Амбруаз Паре (ок. 1510–1590) — французский хирург, считающийся одним из отцов современной медицины.

3

Речь идет о традиционном весеннем праздновании (Maifeiertag), издревле проводившемся в германских землях.

Content

Оливер Пётч
Дочь палача

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог

Вместо заключения

Примечания