Макс Мах

Альв

Глава 1

Найденыш

Пятница, десятое марта 1933 года

Яков вставал рано. Просыпался сам, без будильника, ровно в пять. И уже через десять минут – одеться, умыться, почистить зубы – выходил на маршрут. От озера Щучьего до Бора по лесной дороге чуть больше пяти километров. Туда и обратно – час, и еще час на заплыв: от Свевской заимки до усадьбы Норнов по прямой, и «в обход» – вдоль противоположного берега – домой. Но сейчас, в марте, пока лед с озера еще не сошел, Яков бегал до Кабоны, а это на круг километров пятнадцать, хотя без заплыва все равно не то же самое.

По старой армейской привычке бегал он в егерских штанах и рубахе, вылинявших и потерявших первоначальную маскировочную окраску. Такая одежда была ему куда привычнее спортивного костюма, точно так же, как и тяжелые берцы – предпочтительнее беговых туфель. Страшно сказать, но во время утренней пробежки Якову часто физически не хватало вещмешка за плечами, скатки, карабина и прочего армейского добра. Он просто никак не мог привыкнуть бежать налегке, вот в чем дело. Об этом он, собственно, и думал этим утром, пока принимал душ и готовил завтрак. Не о забеге с полной выкладкой, разумеется, а о силе привычек, из которых, похоже, и складывается то, что философы называют личностью или персонификацией субъекта.

Телефон зазвонил без четверти восемь, когда, разделавшись с овсянкой, отварными яйцами и приличным куском копченого сома, Яков налил себе первый стакан чая. Обычно ему не звонили в такую рань. А если и звонили, то крайне редко. Неотложных дел, требующих личного присутствия дознавателя его ранга, набирается на круг не так уж много. Большинство расследований, которыми Яков занимался лично сам, никакой спешки не предполагали. Тем более не располагали к поспешности дела, находившиеся в сфере его надзорных полномочий.

– Свев на проводе, – сказал Яков в трубку.

– Ваше превосходительство, Яков Ильич, извините за беспокойство! Это адъюнкт Суржин беспокоит!

– Как я понимаю, случилось нечто из ряда вон?

И в самом деле: Иван Суржин даже не дознаватель, а помощник дознавателя, то есть чиновник 13-го класса. Ему выходить прямо на чиновника 6-го класса не по чину. Это как в армии: где тот подпоручик и где – полковник! И тем не менее Суржин хоть и молод, но отнюдь не глуп. И притом не робкого десятка, потому как взял на себя смелость, совершил акт гражданского мужества: снял трубку с аппарата и попросил барышню соединить. Так что, похоже, случился армагеддон. Не тот, разумеется, которым кончится все вообще, а наш обыденный, местного разлива апокалипсис по кличке «писец».

– Так точно, Яков Ильич! – на военный лад отрапортовал адъюнкт. – Случилось! Но по телефону никак нельзя!

– То есть, – уточнил Яков, – требуется присутствие кого-то из старших оперативных работников. Я правильно понял?

– Так точно! Требуется. Немедленно! Лично вы!

«Даже так? – удивился Яков. – Что же там могло приключиться, что Суржину пришлось телефонировать Самому?»

– Куда? – спросил он.

Получалось, что надо ехать, потому что всегда лучше перестраховаться. Может быть, Ваня Суржин чего-то не понял по молодости лет да простительной неопытности. Психанул, не разобравшись: типа у страха глаза велики… А что, если все-таки не ошибся и это то самое «оно», которое может как вознести, так и уронить низко и больно?

– В Академию. К парковым воротам.

«Серьезно?! Академия? Немедленно? Что же там у них приключилось, у академиков долбаных?!»

Шлиссельбургская академия – один из лучших университетов Европы: уважаемый, пользующийся положенной ему по статусу автономией. Конечно, и там случаются преступления. Но обычно – ничего такого, с чем не справились бы господа полицейские чины. Однако Суржин не в городское полицейское управление позвонил и не в прокуратуру. Он с ходу телефонировал прямо Свеву – столоначальнику Особого бюро Сыскного приказа.

«Лихие дела! Надо ехать немедленно, но Академия-то на другом берегу Невы!»

– Ну, раз немедленно, тогда присылай геликоптер! – озвучил свою мысль Яков. – Иначе не получится. На колесах часа два возьмет. И это еще если по утреннему делу в пробку не въеду.

– Уже выслал, ваш превосходительство!

– Силен! – усмехнулся Яков. – Портки-то натянуть успею?

Разумеется, это было художественным преувеличением. Обычно Яков не садился за стол, не приведя себя предварительно в порядок. Так что на нем сейчас были надеты не только брюки, но и весь костюм-тройка, и белая сорочка с галстуком, и зимние штиблеты на толстой подошве в комплекте.

– Успеете! – обнадежил Суржин. – По моим расчетам, геликоптер будет у вас в восемь двадцать.

– Тогда до встречи! – закончил разговор Яков и вернулся к прерванному чаепитию.

Он даже не пробовал угадать, что бы это могло быть, поскольку любое из обычных дел, находившихся в ведении убойного стола, можно без опаски обсуждать по телефону. В пределах разумного, конечно, но все-таки можно. Не контрразведка, чай, и не политический сыск.

«Будет весело! – констатировал Яков, закуривая первую утреннюю папиросу. – Тот еще геморрой, наверное! Но что выросло, то выросло. Так что посмотрим, поглядим…»

Он допил чай, прошел в кабинет, отпер сейф и достал оттуда автоматический пистолет «Кульбак-Экселенс» в наплечной кобуре. Обычно он ходил на службу без оружия – не оперативник все-таки, – но звонок Суржина форменным образом выбил его из колеи. Яков снял пиджак, нацепил «сбрую» и уже при оружии пошел снаряжаться в дорогу: пальто из английского шерстяного сукна, черно-белое шелковое кашне и фетровая шляпа, кожаные перчатки, серебряная фляжка с коньяком и две сигары на случай, если придется долго ходить по открытой местности. Курить папиросы на ладожском ветру – удовольствие ниже среднего, а подымить, судя по всему, придется, и немало.

Пока собирался, все же нет-нет да и давал слабину, начиная гадать о том, что же такое могло приключиться в парке Академии, а что это именно парк, а не кампус – и к гадалке не ходи: зачем бы иначе назначать рандеву у парковых ворот? Но если это парк, то возможны варианты. Проблема в том, что, начинаясь как благоустроенный университетский парк с красивой набережной, широкими аллеями, освещаемыми по ночам электрическими лампами, подстриженными «аглицкими» газонами и прочим всем, парк этот густел к северу и незаметно превращался в настоящий лес. Ухоженный, без бурелома, болот и прочих марей, характерных для северных чащоб. Не тайга, одним словом, но все-таки лес. А в лесу всякое бывает. Встречаются там и хищники, и не только те, что бегают на четырех лапах.

– Это там, за деревьями! – указал направление Суржин, голос у адъюнкта при этом ощутимо дрогнул.

– Там? – Можно было не переспрашивать, и так все ясно. Однако напряжение, разлитое в холодном знобком воздухе, передалось и Якову. Что поделаешь, он ведь тоже не железный.

Геликоптер сел прямо на выстеленную гранитными плитами площадь перед Юридической школой, которую, к слову, заканчивал в свое время и сам Яков. Оттуда до парковых ворот – рукой подать, а вот по парку пришлось прогуляться. Преступление, о котором Суржин по-прежнему не хотел ничего говорить: – «Вы это, Яков Ильич, сами должны увидеть!» – произошло, как Яков и предполагал, где-то в лесном массиве. Сначала шли быстро, благо за несколько прошедших солнечных дней аллеи и дорожки в парке успели просохнуть. Потом пришлось свернуть на тропинку, по обеим сторонам от которой под деревьями по-прежнему лежал снег. Здесь было сыро и грязно, однако вскоре тропинка кончилась, и пришлось идти по истоптанной полицейскими целине – грязному месиву мокрой земли и подтаявшего снега.

– Это там, за деревьями!

– Там?

Яков прошел по следам между деревьями и вышел на поляну. Небо в этот день было ясное, солнце уже встало, так что картина получилась весьма живописная. Поляну все еще покрывал снег. Кое-где на нем остались следы тех, кто подходил к телам, но в целом, если не считать двух дорожек копоти, снег был не тронут. Ну и сами тела. Их было четверо: три женщины, одетые в какие-то замысловатые, окрашенные в яркие цвета платья, и мужчина в костюме бутылочного цвета.

– Место глухое, – констатировал Яков, осмотрев поляну. У него пока не было никаких идей по поводу того, что здесь произошло. Он и тела-то еще в подробностях не рассмотрел. Но впечатление такое, что здесь что-то рвануло и этих четверых просто расшвыряло взрывной волной. Однако вот в чем загвоздка: кроме небольшой проплешины в центре поляны, откуда и должна была, по идее, распространяться ударная волна, и двух исходящих оттуда же полос копоти – черное на белом, – никаких других следов взрыва не наблюдалось. Яков как человек, активно поучаствовавший в трех войнах, такое не пропустил бы. Да и крови, которая должна была отчетливо виднеться на снегу, не было и в помине.

«Чем же таким их приложило?»

– Кто их обнаружил? – спросил он младшего коллегу. – Когда и с какой стати?

– Обнаружил их полицейский патруль, – объяснил Суржин. – Проходили ночью по аллее, тут и громыхнуло.

– Громыхнуло? – переспросил Яков. – То есть был взрыв?

– Полицейские говорят – больше похоже на гром. И еще вроде молния ударила. Вот они направление и засекли. Сначала в потемках нашли только одно тело. Вон ту девушку, – указал рукой адъюнкт на лежавшую неподалеку пшеничную блондинку. – Темно было, остальных не увидели. Один полицейский остался сторожить, другой побежал за подмогой. Пока суд да дело – рассвело. Как раз офицер прибыл, но он как такое увидел, сразу же бросился звонить нам, а я как раз только что с дежурства сменился…

– Ладно, с этим понятно. Ты к ним подходил?

– Подходил. До меня, правда, уже натоптали немного, но, судя по всему, других следов там не было. Снег, по моим наблюдениям, был не тронут. Полицейские тоже клянутся…

– Что увидел? – Яков осматривать тела не спешил, еще успеется. Выяснял подробности, проводил рекогносцировку: медленно – градус за градусом – осматривал место преступления; если, конечно, поляна в мартовском лесу была именно местом преступления.

– Все молодые, – начал отчитываться адъюнкт. – Возраст, на мой взгляд, от двадцати до двадцати пяти лет, но никак не больше. Впрочем, и не меньше. Все лежат на спине, раскинув руки, словно их отбросило взрывной волной. Видимых повреждений на телах и одежде нет. Нет ран. Нет крови. Одеты странно. Не по-нашему, но и на иностранцев не похожи. Может быть, с маскарада пришли? Но тогда непонятно, почему без пальто и как они смогли пройти, не потревожив наст. Снега уже который день не было… Вот, собственно, и все. Да, вот еще что: у женщин на пальцах кольца недешевые, серьги с камешками в ушах, золотые браслеты… У мужчины – трость с серебряной инкрустацией и набалдашником из слоновой кости, золотой перстень, заколка… Я что хочу сказать: это не ограбление.

«От контузии они погибли, что ли? Но что за взрыв? Где следы? И как, во имя всех святых, они сюда попали? С неба упали разве что… Сброшены с воздушного судна?»

– Ну что ж, – вздохнул Яков, – ты правильно сделал, что меня вызвал. Чувствую, заимели мы с этим делом геморрой. Ну да ладно – что сделано, то сделано! Зато скучно не будет. Как думаешь?

– Думаю, дело непростое, – согласился Суржин, – хотя и непонятно, имело ли здесь место преступление.

– А ты молодец, Иван Игнатьевич! – кивнул Яков. – Правильно мыслишь! Преступление или нет, это мы еще поглядим, но случай, по-любому, нерядовой. Ладно! Ты здесь побудь, а я пойду посмотрю, что там да как. И скажи полицейским, пусть не болтают! Если надо – пугни политическим сыском!

Отдав «ценные указания», Яков пошел смотреть. Начал он с мужчины. Действительно молодой, светловолосый. Шапки нет. Волосы – светло-русые – растрепаны. Черты лица правильные. В левом ухе золотая серьга с крупным красным камнем.

«Красавчик!»

Одет странно. Во-первых, не по сезону. Во-вторых, не по-себерски: слишком ярко, да и стиль одежды вызывает вопросы. И, в-третьих… В-третьих, и в самом деле, мужчина этот словно с бала-маскарада пришел: длиннополый камзол; сорочка с кружевным жабо и манжетами – при ней золотая заколка с камеей из черного оникса и такие же запонки; бриджи и сапоги… Ну черт его знает, что это за стиль. Может быть, вообще фантазия на какую-то высосанную из пальца тему. Но походило все это, насколько Яков помнил уроки истории, скорее на восемнадцатый век, чем на двадцатый. Бутылочного цвета ткань, серебряное шитье…

«Н-да… Красиво жить не запретишь! Надо бы Труту спросить, она в таких вещах разбирается…»

На правой руке у мужчины золотой перстень с черным камнем. Черный алмаз? На левой – золотое кольцо, но, по-видимому, не обручальное. Не тот палец.

И, разумеется, мужчина мертв. Ни крови, ни видимых травм, но тем не менее несомненный труп.

«Чем же тебя, парень, угробили?» – но это был риторический вопрос, поскольку мертвое тело если и ответит, то уж точно не премьер-дознавателю Якову Ильичу Свеву, а кому-то из патологоанатомов Сыскного приказа. Как-то так.

От мужчины – двигаясь по широкой дуге справа налево – Яков перешел к первой из трех женщин. Подошел, посмотрел и даже крякнул мысленно с досады. Удивительная красавица. Вот такое первое впечатление. И при детальном рассмотрении мнение Якова тоже не изменилось – красавица! Но мертвая красавица, вот в чем дело. Якову это не понравилось, он предпочитал любоваться живыми девушками.

«Тэк-с… – присел он рядом с женщиной. – Ткань…»

Вероятно, это был шелк, но не однотонный, а со сложным рисунком. Голубое платье с темно-синим и фиолетовым рисунком, золотое шитье, кружева. Открытый корсаж… Ну очень открытый, если понимать, о чем идет речь.

«Красивая грудь, – мимолетно отметил Яков. – Тонкая талия… Плоский живот».

Он осторожно коснулся платья чуть ниже линии груди и не удивился, обнаружив, что под плотной тканью прощупывается твердый корсет.

«Китовый ус? Весьма убедительно…» – Ему захотелось приподнять подол и посмотреть, поддета ли под платье отделанная кружевом батистовая рубашка, но он постеснялся делать это при свидетелях. А жаль. Чем дольше он рассматривал это платье, тем более уверялся в мысли, что никакой это не маскарадный костюм. Во всяком случае, если и маскарадный, то искать его хозяйку следовало в высшем обществе. Это ведь недешевое удовольствие – сшить настолько аутентичное платье восемнадцатого века. А у женщины к тому же и туфли соответствующие имелись, и темно-синие шелковые чулки…

«И бриллианты нерядовые!»

Яков взял тонкую кисть и немного приподнял, чтобы рассмотреть изумительной красоты витое кольцо красного золота, и в этот момент шевельнулись «мертвые» пальцы. И это было «живое», недвусмысленное движение: женщина шевельнула пальцами, словно хотела что-то схватить или удержать.

«Святые угодники!» От такого приключения у кого другого мог случиться сердечный приступ или что похуже. Однако Яков в своей жизни много чего повидал, застать его врасплох, и тем более испугать, было совсем не просто. Оставив руку девушки, он стремительно прижал пальцы к ее шее. Пульс был слабый, но ровный. И главное – он был.

– Иван Игнатьевич! – крикнул он, распрямляя ноги. – Срочно вызывайте карету «скорой помощи»! Немедленно! – добавил он, расстегивая пуговицы пальто. – И организуйте какое-нибудь помещение… Там киоск, кажется, есть, ближе к набережной… Там! – махнул он рукой.

Суржин и полицейские посмотрели на Якова так, точно спрашивали, в своем ли он уме, но спорить не стали – субординация! – и кинулись едва ли не опрометью исполнять приказ. А Яков между тем снял наконец с себя пальто, бросил на снег, перенес на него женщину, закутал ее в плотную шерстяную ткань и, подхватив на руки, быстро пошел по направлению к крошечному буфету, расположенному в начале диагональной аллеи и не работавшему уже пару недель по случаю весенней распутицы. Зимой там, насколько помнил Яков, продавали горячий чай и сбитень, бублики и пирожки, а летом – прохладительные напитки и сладости. Путь неблизкий, даже если идти, как шел Яков, напрямки. И задача не из простых: идти-то приходилось по пересеченной местности, да еще и с ношей на руках. Девушка оказалась не только стройной, но и невысокой. Некрупная, в общем, особа, но и в ней наверняка не меньше трех пудов «живого веса»…

«Живого!» – напомнил себе Яков и прибавил ходу.

Вообще-то он в свои сорок пять на здоровье и отсутствие физической силы не жаловался. Крепкий от природы, тренированный, бывалый. Но одно дело нести на закорках раненого товарища, пусть даже тяжелого, как боров, Дугина, и совсем другое – «легонькую» фемину на вытянутых руках. В последний раз Яков носил на руках Варвару, да и то недалеко и недолго: от входной двери – до кровати в спальне на втором этаже. Правда, Варвара была куда крупнее завернутой в пальто девушки, и веса в ней было больше четырех пудов. Но и цель «переноски тяжестей» была куда как приятнее. Все-таки нести женщину в постель, чтобы предаться половым излишествам, задача понятная и приятная во всех отношениях, не говоря уже о том, что предвкушение кипятит кровь и сводит с ума не хуже кокаина. Бежать же по мокрому снегу, петляя среди деревьев, да по холодку – это уже нечто совсем другое. Другая задача, другие эмоции, другое все.

Между тем женщина застонала и шевельнулась в руках Якова. Он опустил взгляд, и, как оказалось, вовремя. Красавица открыла глаза. Ну что сказать… Учитывая цвет волос, а девушка была брюнеткой, следовало ожидать, что и глаза у нее тоже темные. Однако на этот раз Яков не угадал, на него смотрели голубые глаза. Очень красивые и очень голубые.

– Не беспокойтесь! – сказал Яков первое, что пришло в голову, просто чтобы не молчать. – Сейчас приедет карета «скорой помощи», и мы отвезем вас в больницу. Я думаю, лучше всего в Третью градскую на Вознесенской улице…

Говорить на ходу было трудно, но взгляд голубых глаз не мог оставить Якова равнодушным. Он никого не оставил бы равнодушным, но Якова в особенности. Так уж сложилось, что все его женщины, сколько их ни было за достаточно долгую жизнь, были блондинками или шатенками, но идеалом красоты являлась для него жена его первого бригадного командира Вера Павловна Первенцева – брюнетка с синими глазами и овальным лицом. И, хотя ничего у них с Яковом не было, генерал Первенцев люто возненавидел подпоручика Свева. Видимо, почувствовал, что Яков смотрит на его молодую жену – «черную ирландку», как называли ее гарнизонные жены, – совсем не так, как другие офицеры. Вот из-за тех черных волос и синих глаз Яков и попал в полевую разведку 2-й егерской бригады. Но оно и к лучшему: того, чему Яков научился, участвуя в поисках в ближнем тылу противника, он бы нигде и ни за что не узнал. «Читать» местность, реагировать «сразу вдруг», вести допрос и проникать на охраняемые объекты, вскрывать замки и выживать любой ценой… Все это пригодилось ему потом, позже, когда он поступил на службу в Сыскной приказ.

– Ну вот… – говорил он, чувствуя, что на этот раз проявил клятую самонадеянность: силы уходили куда быстрее, чем он думал. – Ну вот!.. Еще немного – и мы на месте. Еще…

Дышал он с хрипом, заполошно билось сердце, и мышцы рук начинало сводить судорогой.

– Не понимаю!.. Где я?.. – спросила девушка. – Что случилось?..

Голос у нее был слабый, едва слышный, но Яков вопросы понял и даже не удивился тому, что незнакомка говорит по-немецки, а не по-русски.

– Вы в Себерии, – ответил он, хотя, бог видит, мог сказать что-нибудь поумнее… – В Шлиссельбурге, в парке Академии…

– Чибэр? – Казалось, глаза девушки открылись еще шире. – Я в Тартаре?

– Да нет же… – выжал из себя Яков. – Тартария лежит далеко за Уральским хребтом. А вы в Себерии. Как вас зовут?

Вот этот последний вопрос оказался хорошей идеей, потому что девушка на него ответила:

– Альв Ринхольф… – прошептала она и вновь закрыла глаза.

– Одежду и украшения принять по описи! – распорядился Яков, когда Альв, если ее действительно так звали, увезли на осмотр. – Проследи, чтобы то же самое сделали с остальными телами. Все до последней мелочи. Сними показания с полицейских, заставь их подписать акт о неразглашении, напиши отчет и иди спать. Завтра в восемь встречаемся в моем кабинете, и запомни: ты нужен мне бодрый и с ясной головой! Все понял?

– Так точно! – Суржин держался молодцом, а Якову в любом случае нужен был толковый и неболтливый помощник. Так что судьба адъюнкта решилась самым неожиданным образом. Если сработает, как надо, получит звание дознавателя года на три раньше обычного. Это называется случай. Яков и сам в свое время взлетел быстро и высоко, оказавшись в нужное время в нужном месте, но главное – быстро и четко выполнив то, что другие сделать боялись или не могли. Яков не боялся. За ним такое с детства не водилось. И он мог: способностей более чем хватало. Соображал быстро и зачастую нестандартно, решал сразу, действовал без оглядки и, разумеется, только на результат. Оттого в свои сорок пять – премьер-дознаватель и столоначальник, а ведь за плечами остались еще и офицерское училище, университет, служба в армии и три войны. Вот многие и удивляются – не без зависти, как и следует, – когда это он успел сделать такую карьеру и как? Кто сукину сыну ворожит?

Отправив Суржина исполнять распоряжения, Яков прямо из больницы позвонил сестре.

– Здравствуй, Трута!

– И тебе не хворать! – хихикнула младшая сестра. – Случилось что или просто соскучился?

– Скучать некогда, – честно признался Яков. – Мне нужна твоя помощь, малыш.

– Помощь? – удивилась Трута. – Тебе? От меня? Мир воистину сошел с ума, Яша, если великий Свев просит о помощи! И кого?.. Впрочем, прости дуру! Ты же спешишь, наверное, как всегда. Так что давай излагай свою не терпящую отлагательств просьбу!

– Ты ведь дружна с Полиной Берг, я не ошибаюсь? – перешел к делу Яков.

– Зачем тебе понадобилась Полина? – удивилась сестра.

– Я нахожусь сейчас в Третьей градской больнице, и мне нужна протекция, – объяснил Яков.

– Ты ранен? – встревожилась Трута. – Заболел?

– Нет, Трута, я здоров! Болен кое-кто другой, и мне нужна помощь Полины.

– Речь о твоей женщине?

– Почти…

– Хорошо, – сжалилась Трута. – Я сейчас же ей позвоню. Свяжись со мной минут через двадцать.

– Спасибо, милая. Но это не все.

– Я заинтригована, – «улыбнулась» Трута.

– У вас на факультете есть кто-нибудь, кто занимается историей костюма?

– Час от часу не легче! Ты интересуешься историей костюма?

– Конкретно – восемнадцатым веком.

– Лукомский Гавриил Евлампиевич, – практически сразу ответила сестра. – Профессор Лукомский – специалист по истории европейского прикладного искусства восемнадцатого века. Если кто-нибудь и знает много об одежде восемнадцатого века, это он. Ты можешь сослаться на меня. Скажи, что ты мой брат.

– Спасибо, Трута!

– Да не за что! – откликнулась сестра. – Может быть, заскочишь завтра вечером на огонек? Петр давно спрашивает, чего ты глаз не кажешь.

Яков хотел ответить отказом, но неожиданно передумал. Час или два перед сном в компании Норнов показались ему хорошей идеей, хотя он и не знал еще, в чем ее хорошесть. Однако своей интуиции Яков привык доверять.

– Часов в восемь не поздно? – спросил он, зная, что Норны поздно ложатся спать, тем более в субботу.

– В самый раз! Приходи! Петр грозился сотворить кулебяку в пять слоев и приготовить брусничный соус. Каково?

– Предвкушаю, – улыбнулся Яков. – Вино за мной. У меня как раз пара бутылок красного италийского отложена. Не помню, что за марка, но знаю, что вино хорошее.

– Вот и отлично! – обрадовалась Трута. – До встречи!

– Спасибо, доктор, что согласились поговорить!

Полина Берг оказалась гораздо моложе, чем запомнилось Якову. Она была на свадьбе у Труты, но тогда он не обратил на нее внимания. Вспомнил позже, и совсем по другому случаю. Она вышла замуж за командира 1-го пластунского полка Григория Берга, что и само по себе не рядовой факт биографии, но позже ее имя всплыло в связи с нападением на капитана 1-го ранга Браге, приходившуюся Бергу сестрой. Распутыванием той шпионской истории занимался премьер-дознаватель Ногин, и хотя его столоначалие – это контрразведка, Бюро-то одно и то же: так что Яков, который в то время находился на польском фронте, командуя разведкой механизированного корпуса, позже узнал о том деле много интересного. В своем кругу столоначальники не так строго соблюдают границы зон ответственности, как на глазах у подчиненных. Вот тогда, собственно, и выяснилось, что Полина и Трута давно и хорошо знакомы.

– Вы брат Труты, – улыбнулась Полина Берг. – Старший и любимый. Как я могла отказать?

– Еще раз спасибо, – кивнул Яков. – Расскажите мне, пожалуйста, о девушке. Она пришла в сознание?

– Да, сейчас она в сознании. – Полина достала пачку папирос и неторопливо закурила. – Я с ней говорила, расспрашивала, но она ничего не помнит. Совсем ничего!

– Что значит «совсем ничего не помнит»? – задал уточняющий вопрос Яков.

– У нее полная амнезия. Знаете, о чем речь?

– В каком смысле «полная»? – опешил Яков. – Она что, не помнит, что случилось и как они все попали в парк?

– Все гораздо хуже, – пыхнула дымом доктор Берг. – Это состояние называется диссоциированная амнезия. Вернее, диссоциативная фуга[1]. Девушка не помнит не только того, что с ней случилось, когда и где. Она не помнит, ни как ее зовут, ни откуда она родом, вообще ничего, что связано с ее личностью.

– Даже имени? – спросил Яков, которому девушка, похоже, свое имя все-таки назвала.

– Даже имени.

– Что-то еще? – спросил тогда Яков.

– С ней говорил наш психиатр, – начала рассказывать Полина Берг. – Он учился и жил в немецких государствах и утверждает, что пациентка говорит на так называемом бавариш – диалекте немецкого языка, распространенном на границе Баварии и Штирии. Впрочем, иногда она переходит на южно-баварский диалект, на котором говорят в Швабии. Знает франкский. Но это я и сама вам могу сказать: она говорит на ланг д’ок – южно-франкском диалекте. Русского явно не знает. Польского и шведского тоже. Знает, как случайно выяснилось, латынь. Притом знает великолепно. Я подумала о классической гимназии, но древнегреческого она не знает. Познания в географии – отрывочные. Где находится Себерия, не знает, и вроде бы вообще не осведомлена о существовании Себерии, но вот о Баварском королевстве и о Франкии говорит со знанием дела. Об истории то ли не имеет представления, то ли не хочет говорить. Во всем остальном вполне здорова как с физической, так и с психологической точки зрения. Не истеричка. Сознание ясное. Адекватна, рассудительна, понимает свое положение, но не склонна впадать в истерику, предполагая, что состояние со временем улучшится.

– А такое вообще бывает? – удивился Яков, видевший много разных проявлений психических расстройств, но про такую потерю памяти никогда прежде даже не слышавший. – Я не о выздоровлении, а о сочетании симптомов. Такое бывает?

– Все когда-нибудь случается впервые, – пожала плечами Полина.

– Сколько ей может быть лет? – спросил тогда Яков.

– На мой взгляд, двадцать два – двадцать три года… Хорошо сложена, – добавила Полина Берг через мгновение. – Физически здорова. Кожа чистая. Никаких приметных особенностей: ни шрамов, ни отметин. Нет даже родимых пятен. Ногти ухожены. Что-то еще?

«Что-то еще?.. О, много чего еще, госпожа Берг! Но, похоже, главное я уже понял».

– Скажите, Полина Андреевна: ей, вашей пациентке, нужна сейчас какая-нибудь медицинская помощь?

– В общем-то нет, – пожала плечами Полина Берг. – Она даже не простудилась, представьте, а ведь, со слов вашего помощника, пролежала без сознания несколько часов на снегу при температуре, близкой к нулю. Обморожений тоже нет. Другое дело – амнезия. Я сомневаюсь, что пациентка сможет обойтись без посторонней помощи, она практически ничего не знает об окружающем мире. Но и в психиатрической лечебнице ей делать нечего. Полагаю, лучшим решением для нее стал бы институт профессора Вайнштейна. Лев Маркович занимается как раз такими сложными случаями. Расстройство памяти, деперсонализация…

День получился насыщенным. 3-я Градская больница, Особое бюро, городское полицейское управление, Шлиссельбургская академия, Сыскной приказ. Телефонные разговоры, личные встречи, чтение документов – протоколы, показания, экспертизы – и изучение вещественных доказательств. Однако к пяти часам пополудни Яков устранил практически все чреватые осложнениями проблемы, а также разногласия «заинтересованных сторон» и, главное, перевел «Дело о четырех телах в парке Шлиссельбургской академии» в разряд совершенно секретных, попутно изменив формулировку с «убийство двух и более лиц» на «смерть группы лиц вследствие несчастного случая» с подзаголовком «невыявленный природный феномен». Сделать это оказалось непросто, но Яков умел настоять на своем и как раз в пять часов по новгородскому времени получил от министра внутренних дел, который по старинке все еще именовался боярином Сыскного приказа, карт-бланш «черт знает на что». Дело облегчалось тем, что личности погибших по-прежнему оставались неустановленными, но уже было понятно, что это не политика, не шпионаж и даже не обыкновенное убийство. В деле не было состава преступления – во всяком случае, пока его обнаружить не удалось, – но ощущался значительный общественный интерес, который следовало принимать в расчет.

Получив в канцелярии министра все необходимые бумаги, Яков вернулся в Бюро и встретился наконец с профессором Лукомским, с которым до этого лишь дважды говорил по телефону. Лукомский к приезду Якова как раз завершил трехчасовое исследование вещественных доказательств и был готов ознакомить столоначальника с некоторыми предварительными выводами.

– Кроем платья похожи на венецианские или флорентийские, третьего – начала четвертого десятилетий восемнадцатого века, – сообщил профессор, поправив пенсне, – но с нетипичной формой рукавов, а вышивка на костюме мужчины скорее парижская. Украшения же, вероятно, франкские и флорентийские семнадцатого века… И вот еще что. Шелк, на мой взгляд, аутентичный, миланского производства, и это более чем странно. Ткацкие фабрики в Милане, насколько я помню, закрыли еще в середине прошлого века, а эти образцы выглядят совершенно новыми. Я, разумеется, не эксперт, господин Свев, но, по-моему, все это, – профессор обвел рукой разложенные на столах платья и другие детали женского и мужского туалета, – сшито не так давно, из недавно произведенных тканей…

Потом профессор перешел к частностям, то есть к типу использованных при шитье ниток, ниточному соединению деталей, фурнитуре, золотому и серебряному шитью, рисункам на ткани, характерным особенностям нижнего белья и прочим подробностям, на обсуждение которых ушло чуть ли не полтора часа. Разумеется, все это было более чем любопытно, но основные выводы Яков сделал еще в начале беседы и продолжал общение с Лукомским из одной лишь вежливости. Между тем наступил вечер, и оттягивать далее посещение «единственной выжившей в инциденте» стало уже невозможно. Поэтому Яков аккуратно – чтобы, не дай бог, не обидеть уважаемого профессора, – завершил обмен мнениями и, взяв с Лукомского подписку о неразглашении, проводил старика не только до дверей столоначальства, но и до выхода из здания, в котором квартировало Особое бюро.

Здесь, в фойе, Якова ненадолго задержал Орест Олегович Куприянов – такой же по рангу дознаватель и столоначальник, как и Свев, вот только занимался Куприянов политическим сыском, а это, как известно, всегда совсем не то, чем кажется. Встреча их выглядела случайностью, но знать этого наверняка было нельзя. «Политические» всегда себе на уме, и к тому же при равенстве званий имеют некое, нигде и никогда не зафиксированное письменно, но всем известное преимущество.

– Что там за история в парке Академии? – спросил Куприянов как бы между прочим, успев перед этим обсудить со Свевом пару-другую вопросов, представлявших взаимный интерес.

– Дерьмовое дело, – скривился Яков. – «Детки» устроили бал-маскарад с марафетом и траванулись какой-то гадостью. Сейчас устанавливаем личности и пытаемся выяснить, что за дрянь они употребляли. Состава преступления вроде нет, но трупы-то есть… Так что придется попотеть. Но тебя, Орест Олегович, случай этот не должен тревожить. Ни национал-социалистов, ни, не к ночи будь помянуты, политических нигилистов или коммунистов-максималистов в деле нет. Аполитичное самоубийство по глупости, и ничего больше.

– Ну-ну, – добродушно покивал Куприянов. – Нет – и не надо. Ты, кстати, предупреди своих, в ближайшее время возможны эксы социалистов-революционеров. «Товарищи» нацелились на банки и кредитные общества. Они вооружены и настроены решительно. Может пролиться кровь.

На том и расстались, вежливо раскланявшись и пожелав друг другу приятного вечера и хороших выходных, но у Якова от разговора с Куприяновым остался неприятный осадок. Бог его знает, «политика»: то ли ему что-то известно и он в связи с этим затевает свои интриги, то ли просто по обыкновению всех «охранителей» наводит для важности тень на плетень. Тем более досадным представлялось то, что разговор этот отнял у Якова совершенно не запланированные четверть часа, и в результате до больницы, учитывая также необходимость купить «найденышу» гостинцы – все-таки девушка застряла на больничной койке, – Яков добрался только в девятом часу вечера, когда время для посещений уже истекло. Впрочем, его к пациентке все-таки пропустили, потому что ни у кого из персонала больницы просто не набралось достаточно мужества, чтобы отправить восвояси грозного начальника убойного стола.

– Добрый вечер, госпожа Ринхольф! – поздоровался Яков, входя в палату.

Разумеется, он прежде постучал. Дождался разрешения войти и вошел. «Найденыш», одетая в больничную рубаху и халат и закутанная в два одеяла, сидела в кресле и пила чай с Полиной Берг. Выглядела она плохо. И это даже по сравнению с тем, какой она была утром, когда считалась «мертвым телом». Черные волосы потеряли блеск, снежно-белая кожа приобрела какой-то тусклый зеленовато-серый оттенок, поблекли губы, и только глаза, ставшие, казалось, еще больше на враз осунувшемся лице, напоминали о том, какой красавицей она была еще утром, когда Яков нес ее на руках. Не замерзнув в легком платье ночью на снегу, сейчас в жарко натопленной комнате она едва сдерживала себя, чтобы не стучать зубами.

«Отходит от шока? – прикинул Яков, видевший такое на фронте, и не раз. – Или, наоборот, нырнула в омут?..»

– Ринхольф?.. – подняла девушка взгляд. – Меня зовут Ринхольф? Это мое имя?

– Вообще-то я полагал, что это фамилия, – растерялся Яков, совершенно не представлявший, что у немцев могут быть такие вычурные имена, но вспомнивший сейчас, по случаю, что и такие имена у германцев тоже встречаются.

– С чего вы взяли? – Глаза у женщины были огромные, синие с голубоватым белком, и имели необычный, но невероятно привлекательный разрез.

– Вы так назвались, сударыня, – объяснил Яков. – Я спросил, как вас зовут, и вы ответили. Сказали: Альв Ринхольф.

– Не помню, – поморщилась «найденыш». – Но если я так сказала, наверное, так и есть. А вы тот мужчина, который нес меня на руках?

– Помните?

– Смутно, – покачала она головой. – Извините!

– Не за что! – улыбнулся успевший взять себя в руки Яков. – Кстати, я не представился. Яков Свев, к вашим услугам!

– Свев? – Женщина по-прежнему смотрела ему прямо в глаза, прямо-таки гипнотизировала темной синью своих глаз. – У вас не славянская фамилия, ведь так?

Ну что сказать? Так все и обстояло. В Себерии имелось некоторое количество семей, ведущих свое происхождение от наемников-викингов, поселившихся в одиннадцатом веке в устье Невы. Свевы, Норны, Юты, Фюн и Нюрн. Когда-то их было больше, но на пути из прошлого в будущее большинство иностранных фамилий пресеклось. Последними исчезли лет сорок назад Гюннеры. Умер, не оставив потомства, генерал Петр Зосимович Гюннер, и все. Однако сейчас Якова заботили не преданья старины глубокой, а изменившийся цвет глаз Альв Ринхольф. Утром ее глаза были прозрачно-голубыми, сейчас – кобальтово-синими. Возможно, пустяк. Эффект освещения или еще что, но могло статься, что это не так. Тем не менее на вопрос девушки он ответил.

– Да, – кивнул Яков. – Скорее всего, это прозвище моего предка-норманна. Но это давнее дело, сударыня, с тех пор прошло девять веков.

– Так вы, Яков, дворянин? Аристократ?

– Я новгородец, – усмехнулся Яков, – а в Новгороде или, по-нынешнему, в Себерии дворян как таковых нет. Есть, конечно, несколько княжеских родов. Например, князья Ижорские, и еще иностранные, по большей части европейские, дворянские роды. Вот, к слову, золовка у Полины Андреевны – баронесса фон дер Браге. Но с ней точно так же, как и со мной: род старый, из Дании, но давно обрусевший. Так что фамилия в большинстве случаев к этнической принадлежности – тем более к культурной принадлежности – отношения не имеет.

– Это вы меня нашли? – неожиданно сменила тему женщина. Голос у нее был слабый, с хрипотцой. Больной голос.

– Нет, сударыня, – покачал головой Яков, – вас нашли полицейские. Я приехал позже. Да, вот кстати! Совсем забыл. Это вам! – И он протянул ей пакет с гостинцами. – Тут, собственно, всякая ерунда… – добавил он, когда Полина Берг забрала у него апельсины и шоколад.

Апельсины были из Марокко и пахли совершенно восхитительно, а шоколад был местный, себерский, но, по мнению практически всех знакомых Якову женщин, если и уступал бернскому, то совсем немного.

– Спасибо, – поблагодарила Альв и даже попробовала улыбнуться, но ничего путного из этой затеи не вышло. – Я люблю апельсины. Это ведь апельсины, я права?

– Вы правы, – улыбнулась Полина Берг. – Очистить вам один?

– Нет, не надо, – чуть повела головой «найденыш». – Я просто хочу его понюхать…

Она взяла апельсин из рук доктора Берг и поднесла к носу. Похоже, запах цитрусовых ей действительно нравился. Она даже зажмурилась от удовольствия.

– Как хорошо!

Но хорошо или нет, ничего интересного из короткого разговора с Альв Яков не вынес. Девушка чувствовала себя плохо и, вероятно, поэтому была не склонна к долгой беседе. Яков лишь сумел убедиться в справедливости слов Полины Берг: «Найденыш» вела себя на редкость сдержанно и была вполне адекватна. Устойчивость ее психики к стрессу казалась просто поразительной, и, если не вдаваться в подробности, она отлично скрывала свою практически тотальную амнезию. Вот и все, что удалось узнать Якову тем вечером.

Суббота, одиннадцатое марта 1933 года

Ночь с пятницы на субботу Яков провел в раздумьях. Не то чтобы он не спал вовсе, но и не думать о сложившейся ситуации не получалось. Вообще-то колебания «на пустом месте» были для него не характерны, тем более в этом случае. Ему просто нечего было обдумывать – Яков знал правду практически с первого момента. Ну, пусть не знал наверняка, но уж точно догадывался, каким, в конце концов, окажется ответ. Оставалось лишь решить, что теперь со всем этим делать, но вот это у него как раз и не выходило. Он просто не знал, на что теперь решиться.

И все-таки ночь – какой бы мучительной она ни оказалась – не прошла даром. Осела муть, и появилась какая-никакая ясность во всем, что касалось сложившейся ситуации. Поэтому, отменив забег, но зато выкупавшись в проруби, Яков направился в Бюро и два часа кряду обговаривал с адъюнктом Суржиным неотложные мероприятия, долженствующие обеспечить его превосходительству столоначальнику полную свободу действий. Ну и задницу прикрыть – обычное дело для чиновника его уровня – никогда не помешает.

В десять он вышел из здания Бюро и, взяв с открытой парковочной стоянки свой собственный «Кокорев-Командор», отправился в старый город на Вендский торг. Там на пересечении Красной и Одежной линий в чайной «Господин Великий Новгород» Яков заказал большую кружку соловецкого взвара[2] и, закурив сигару, приготовился ждать. Если Варвара назначила встречу в половине одиннадцатого, хорошо если придет в начале двенадцатого. Поэтому Яков, собственно, и выбрал чайную. Здесь тепло и сухо, и можно в тишине и покое выпить чего-нибудь горячего – взвара, например, – выкурить сигару и, неторопливо обдумав свои планы, еще раз убедиться, что ввязываешься в чистой воды авантюру. Во что-то до ужаса напоминающее военные экзерсисы по ту сторону фронта, когда импровизируешь на ходу и думать не думаешь ни о последствиях, ни о цене. Следовало, однако, признать, что ни должность – столоначальник, ни звание – премьер-дознаватель, ничего, в сущности, в Якове за прошедшие годы не изменили. Как был рисковым парнем, так им и остался даже тогда, когда вошел в возраст. Горбатого, как говорится, только могила исправит, но вот умирать Яков не собирался ни в коем случае. В особенности теперь, когда в его жизнь так стремительно и неординарно вошла таинственная Альв Ринхольф.

А Варвара пришла в одиннадцать двадцать семь. Не извинилась – с чего бы вдруг? – не объяснила причину опоздания, поскольку никогда ничего и никому не объясняла, хмыкнула, глянув «сучьим глазом» на пустую кружку из-под взвара и окурок сигары, усмехнулась и, сев напротив Якова, который даже не успел подвинуть ей из вежливости стул, закурила сама.

– Надеюсь, это не то, о чем я подумала. – Улыбка великосветской шлюхи и облачко сизого дыма, пропущенного через завораживающий овал губ.

– Ну и о чем ты подумала? – Прошло то время, когда Варвара была способна его смутить, но, следует признать, в свое время она поглумилась над Яковом вволю, что, впрочем, того стоило: любилась она так, что при воспоминании об их безумствах до сих пор дух захватывало.

– Подумала, соскучился.

– Есть немного, но ты зря надеялась.

– Тогда переходи к делу.

Вот так она умела тоже. Казалось бы, только что заигрывала, как последняя потаскуха, но с Варварой никогда не знаешь, где кончается игра и начинается проза жизни. И это тоже факт.

– Вот посмотри. – Яков протянул ей четвертинку листа бумаги с тщательно выписанными размерами и списком необходимых вещей. – Надо бы одеть девушку.

– Маленькая…

– Да, некрупная.

– Что, и белье? – подняла бровь Варвара. – Ты что, Яшенька, в порыве страсти все тряпочки на ней порвал?

– Вроде того, – усмехнулся Яков. – Она в больнице сейчас, и, чтобы забрать ее оттуда, сначала надо во что-нибудь одеть. И это, Варвара, еще одна головная боль. У девушки амнезия, и я не уверен, что она вспомнит, как застегивается бюстгальтер…

– Час от часу не легче! – искренно удивилась Варвара. – А такое бывает?

– Не знаю, не врач, однако хочу взять ее на выходные к Труте. Так что нам нужно для нее практически все, включая «курс молодого бойца».

– А родные у юницы есть? Или она не только без памяти, но еще и сиротка?

– Иностранка, – коротко объявил Яков.

– Тянет тебя, Яша, на приключения… И откуда сия иноземная фемина, если не секрет?

– Откуда-то из неметчины, – пожал плечами Яков. – Скорее всего, из Баварии, но она и этого не помнит. Амнезия у нее, понимаешь ли. Редкая форма тяжелой амнезии. Так ты поможешь?

– Да, помогу, конечно, – пыхнула сигареткой Варвара. – Не бросать же бедную сиротку голой и босой! Дай только коньячку приму на грудь для сугреву, и пойдем в набег!

Стиль общения Варвары мог порой удивить, и многих в самом деле удивлял, однако Якова он просто восхищал. По правде сказать, он в свое время не в одни только Варварины формы был влюблен, и не только лицом русской красавицы восхищался. Его заворожили тогда ее необычные повадки, оригинальные мысли, неординарное актерское мастерство. И, разумеется, естественность существования «в образе». Талант не пропьешь, как говорят в Себерии. И это тоже о Варваре: пила она много и со вкусом, но без коньяка, как утверждала сама Варвара, к ней не приходило вдохновение, и не писались стихи, а без поэзии она не могла жить, как не живут без воздуха. Без кислорода. Без стихов. Без мужиков. Без коньяка…

Глава 2

Красавица и чудовище

1. Суббота, одиннадцатое марта 1933 года

Альв удивила его снова. Когда в сопровождении Варвары она вышла из палаты, то выглядела, не в пример вчерашнему, просто замечательно. Она вроде бы даже поправилась на пару килограмм, не говоря уже о прочем. И глаза у нее вновь стали голубыми. Ясный спокойный взгляд прозрачно-голубых глаз, мягкая полуулыбка на полных чувственных губах, матовая белизна кожи, волнистые с живым блеском длинные волосы, завивающиеся на концах. И все это без макияжа, от которого Альв наотрез отказалась, и без ухищрений куафера, если не считать таковыми несколько движений простой щеткой для волос. Естественная, ничем не подправленная красота. И одежда, подобранная Варварой, сидела на «найденыше» так, словно специально для нее шилась. Элегантный шерстяной костюм – удлиненный блейзер, чем-то напоминающий флотский китель, и узкая юбка довольно смелого покроя, – шелковая блуза с галстуком, полусапожки, короткое пальто, шляпа и перчатки. И все это в оттенках от светло-серого до темно-серого, вот только блуза темно-синяя да сапожки из блестящей черной кожи. Вот и говори после этого, что ведьм не существует! Еще как существуют, и Варвара – одна из них. Ведь как смогла угадать с цветами, имея в распоряжении лишь косноязычное описание совершенно незнакомой ей женщины! Чертовщина, да и только!

– Схватывает на лету… – шепнула Варвара прямо в ухо Якова. – Но ты прав, дорогой, про бюстгальтер и пояс для чулок она напрочь забыла… А может быть, и не знала?

«Может быть», – кивнул мысленно Яков, но комментировать слова Варвары не стал.

На том и расстались.

– Куда вы меня берете? – спросила Альв, когда они остались вдвоем.

– Сначала предлагаю пообедать, – начал излагать свои планы Яков. – Затем совершим экскурсию по городу, а когда стемнеет, поедем в дом к моей сестре. Ее зовут Трута, и она пригласила нас в гости. У Труты вы и переночуете, а завтра утром подумаем, что делать дальше.

– У вас, Яков, нет своего дома? – Вопрос, казалось бы, уместный, но в то же время несколько странный.

Но, с другой стороны, все, что касалось Альв, было окрашено в цвета безумия. Молодая женщина, потерявшая память, но, судя по всему, не утратившая основных характеристик личности. Спокойная. Уверенная в себе. Не испытывающая, как кажется, и тени озабоченности относительно утраченной памяти или своего положения и статуса.

– У меня есть дом. – Яков подумал вдруг, что поведение Альв лишено притворства и все, что она делает, естественно и непротиворечиво. Во всяком случае, для нее самой.

– Почему тогда я останусь ночевать у вашей сестры?

– Потому что молодой женщине неприлично ночевать в доме холостого мужчины.

– Скажите, Яков, – голубые глаза смотрят на него снизу вверх, но отчего-то создается ощущение, что все обстоит с точностью до наоборот, – Варвара когда-нибудь ночевала в вашем доме?

Ну что ж, забыла она что-то или нет, в проницательности этой женщине не откажешь.

– Ночевала, – вынужден был признать Яков.

– Это повлияло на ее репутацию? – гнула между тем свою линию Альв.

– Видите ли, госпожа Ринхольф, – попытался выбраться из западни Яков, – госпожа Демидова не слишком озабочена ни своей репутацией, ни чужим мнением. Такова уж она.

– Такова уж я, – чуть улыбнулась Альв.

– Вы не можете этого знать, – возразил Яков. – У вас амнезия.

– Да, верно! – кивнула женщина. – У меня расстройство памяти, но согласитесь, господин Свев, я не страдаю расстройством личности или умственной отсталостью. И я вам заявляю со всей определенностью, что вам не следует заботиться еще и о моей репутации. Так что, если это единственная причина, я предпочту ночевать в вашем доме.

– Ну, если не будет другого выхода… – пожал плечами Яков.

Продолжать разговор на эту щепетильную тему он счел излишним. Будет день – будет и пища, как говорится.

– Боюсь вас испугать, – улыбнулась женщина, – но выхода не будет. – Итак, куда мы идем? – резко сменила она тему разговора.

– Для начала в регистратуру, – объяснил Яков. – Оформим вашу выписку и тогда уже отправимся на поиски приключений.

Из похода в ресторан и в ходе экскурсии по весеннему Шлиссельбургу Яков узнал, что Альв обладает хорошим аппетитом, но ест при этом спокойно, не торопясь и крайне воспитанно. Ножом и вилкой, как и прочим ресторанным инвентарем, пользуется с естественностью завсегдатая, названиям блюд и продуктов не удивляется и никакого неудобства от поездки в тяжелом локомобиле не испытывает. Город ей, судя по всему, понравился, но, несмотря на то что она по-прежнему ничего не помнила ни о Себерии, ни о Шлиссельбурге, удивления не вызвал. Город, люди, техника – все это являлось предметом любопытства, но и только.

Потом, когда наступили ранние сумерки, Яков вывел свой «Кокорев-Командор» на шоссе, идущее параллельно Старо-Ладожскому каналу, и погнал на север, предполагая обогнуть Щучье озеро и подъехать к усадьбе Норнов по старой лесной дороге с северо-востока. Вообще, в отличие от западного берега, заросшего густым лесом, восточный был давно и хорошо обжит. Здесь издавна – лет триста, пожалуй, – жили Норны, Кумачевы, Зарубины и Свевы. Четыре мызы с молочными фермами, лесопилкой и маленьким конезаводом, давным-давно находившимися в ведении арендаторов. Однако усадьбы, строенные из кирпича, битого камня и дубовых бревен, до сих пор являлись родовыми гнездами четырех семей, роднившихся в прошлом не раз и не два. Последним по времени матримониальным союзом такого рода стал брак сестры Якова Труты Свев и соседского сына – Петра Норна, служившего в Казенном приказе, сиречь в Министерстве финансов. Петр был значительно младше Якова, к тому же «банкир», а не «вояка». Соответственно и особой дружбы между ними с самого начала не возникло. Соседи, знакомые, родичи по браку (зять и шурин), государственные чиновники – но никак не друзья. Тем не менее Яков бывал у Норнов довольно часто, благо холостяк и живет поблизости. Но причина частых визитов была, разумеется, не в Петре, а в Труте, и все посвященные это прекрасно понимали.

Память не возвращалась, и это было странное чувство: знать, что многого не знаешь, потому что забыла, но не знать, что именно забыла. Она прекрасно себя чувствовала, свободно говорила с другими людьми, ориентировалась в окружающей обстановке, хотя и не всегда узнавала те или иные вещи, и все-таки не знала даже того, как ее зовут на самом деле. Альв Ринхольф, так сказал Яков. Возможно, что и так. Но назвалась она – если и в самом деле назвалась, – находясь в полубессознательном состоянии. Тогда назвалась, сейчас снова не помнила. И ничего по поводу этого имени не чувствовала. Но вот какое дело: оно не казалось ей странным или чужеродным. Напротив, оно было одним из многих имен, имевших отношение к языку, который здесь отчего-то никто не понимал. Ульфила, Вульфсиг, Ринхольф… Альв Ринхольф… Эльф из Волчьего Круга… Должно ли это что-то означать или это просто имя, как и любое другое, которое когда-то что-то значило, но давно уже это значение утратило? У нее не было ответа на этот вопрос, но и другого имени не было тоже; значит, она была Альв Ринхольф. Во всяком случае, пока.

А сестру Якова звали Трута. Тоже знакомое имя, но на вкус Альв, Труда звучало бы лучше. Любимая, возлюбленная… Красивое имя для женщины. И для сестры Якова вполне подходит. Было видно, что женщина любима. И мужем, Петром Норном, и братом, носившим непростое прозвище Свев. Свевов Альв откуда-то знала, хотя и не помнила откуда, и кто они такие – тоже не помнила.

Между тем приняли ее радушно, усадили в удобное кресло, угостили каким-то крепким напитком – первачом, – который Альв решительно не понравился, хотя запахи трав и цветов, которые он нес, заставили насторожиться. Кровохлебка, лютик едкий, зверобой, душица… Все эти растения она знала и, даже более того, могла сказать, что лютик едкий, например, является ядом. Но в малой концентрации и при наличии других компонентов, той же душицы, не опасен, так что самогон этот пить можно, хотя и не нужно. Слишком много алкоголя и вкус сомнительный.

«Не мое», – решила она и от дальнейшей дегустации водок и настоек домашнего приготовления благоразумно отказалась.

А вот когда за столом ей предложили красное вино, она ему обрадовалась так, словно встретила старого приятеля. И в самом деле, это было «Барбареско» – вино четырехлетней выдержки из Пьемонта. И вот что любопытно: едва она вспомнила про Пьемонт, как в памяти всплыло название Castello di Pavone, и сразу же возник образ крепости, вернее, небольшого древнего замка и его интерьеров.

«Панкрацио ди Риорино… Дзино…»

Узкое лицо, тонкие губы, хищный нос – и мрак, клубящийся в равнодушных глазах… Но кто он такой, этот мужчина, с которым она встречалась в замке ди Павоне, Альв так и не вспомнила.

«Тем не менее лиха беда начало, разве нет?»

Обед, который хозяева называли ужином, ее удивил. Не считая сыров, на стол подали всего одно-единственное блюдо – пышный мясной пирог с начинкой из пяти разных фаршей, уложенных слоями, – и все то же красное вино «Барбареско». Альв это показалось… недостаточным? Да, скорее всего, именно так. Подсознательно она ожидала хотя бы нескольких перемен и большего числа разных яств, но и слуг в этом доме, как ни странно, не оказалось тоже. Вернее, была одна старая кухарка, которая, как выяснилось из разговора, пирог, собственно, и не пекла. Пирогом занимался хозяин дома – Петр Норн, что показалось Альв еще более странным, чем скудость стола и отсутствие слуг в небольшом старинном замке, который здесь, в Себерии, называли мызой или фольварком. Слово «мыза» она вроде бы когда-то уже слышала, но где и при каких обстоятельствах – забыла. Впрочем, возможно, она просто не знала местных порядков или знала, но тоже забыла?

Альв мысленно пожала плечами и принялась за пирог. Аппетит, по-видимому, никогда ей не изменял. Во всяком случае, значительная по обычным меркам порция хорошо пропеченного дрожжевого теста и пряной мясной начинки никакого протеста – ни физического, ни душевного – у Альв не вызвала. Ушла легко и просто под неспешный разговор об искусстве и под три бокала довольно крепкого на ее вкус вина[3]. Получалось, что обычные мерки – например, пищевое поведение Якова и хозяев дома – не для нее исчислены.

Насытившись, Альв некоторое время прислушивалась к общему разговору, в котором она, впрочем, не участвовала. Сидела вместе со всеми в креслах у разожженного камина, слушала, вдыхала запах сгоревшего табака и пыталась вспомнить, как проводила такие вот вечера она сама. У себя дома, где бы он ни находился. Ничего путного из этого, увы, не вышло, только стало болезненно сжимать виски и в глазах появилась странная резь, как если бы свет вдруг стал слишком ярок для нее. Так, например, как бывает больно глазам, когда смотришь прямо на полуденное солнце. Пришлось прикрыть веки, что было воспринято гостеприимными хозяевами как признак усталости, и ей предложили лечь спать.

– Вам, сударыня, надо отдохнуть, – спохватился Яков. – После всего, что случилось с вами вчера…

«А что, собственно, со мной случилось?»

– Я постелю вам в гостевой спальне, – предложила Трута.

– А где будет ночевать Яков?

Отчего она спросила об этом? Какое ей дело, где он будет спать? Один бог знает, но факт, что спросила.

– Я полагаю, у себя дома… – смутилась сестра Якова.

– У вас маленький дом, господин Свев? – повернулась Альв к Якову.

– Да нет, – пожал он плечами, – не меньше этого, но я же говорил вам, Альв: это может повредить вашей репутации…

– Но ведь она моя, – вполне резонно, как ей показалось, возразила Альв. – Репутация принадлежит мне, мне и решать.

– Что ж, – пожал плечами Яков, – если так, поехали…

И они вышли из дома Норнов в холодную, знобкую ночь, и Альв представила, как лежит на снегу в одном платье и шелковых чулках…

– Отчего они умерли? – спросила она, когда они с Яковом оказались в его самодвижущейся повозке.

– Кто? – нахмурился он.

– Вчера ко мне заходил ваш человек… – объяснила Альв. – Адъюнкт Суржин. Он рассказал, как меня нашли в том лесу. Показал… фотографии… тех… других. Я никого не вспомнила, но я так и не поняла, отчего они умерли? Замерзли насмерть?

Это был важный вопрос, сущностный. Важнее даже вопроса о том, кем они были, эти люди.

– Не знаю, – покачал головой Яков. – Никто не знает. Но не думаю, что они замерзли. Вы, Альв, тоже не выглядели замерзшей, хотя и казались…

– Мертвой, – подсказала она, почувствовав, что он стесняется произнести это слово вслух.

– Да, – кивнул тогда Свев, – по всем признакам вы были мертвы. Ни пульса, ни дыхания… а потом – взяли и ожили, и этого тоже никто не может объяснить.

Он явно чего-то недоговаривал. Не врал, не обманывал, но скрывал. И она его об этом спросила, решив, что правда – лучшая политика:

– О чем еще вы умолчали?

– Умолчал?..

За окнами повозки было темно, но Альв угадывала деревья и скованное льдом зеркало озера. Сильные фонари, установленные на самодвижущейся повозке, освещали только дорогу – вернее, небольшой ее отрезок, лежавший сразу перед ними, и получалось, что машина движется из ниоткуда в никуда. Из тьмы во тьму. Из неизвестного прошлого в неизвестное будущее.

– Вчера в больнице вы выглядели ужасно, – признался после секундного колебания Яков Свев. – Вы, госпожа Ринхольф, были болезненно бледны, осунулись, утратили присущий вам блеск…

– Блеск? – переспросила Альв, на самом деле представлявшая, куда может завести их обоих этот разговор.

– Вы ведь красавица, сударыня, – усмехнулся собеседник, возможно уловивший подтекст вопроса. – Полагаю, об этом вы не забыли.

– Вы правы, – согласилась Альв. – Есть, мне кажется, женщины намного красивее меня. Ваша подруга Варвара, например. Но я тоже хороша собой. Это бесспорно. Так что вас беспокоит?

– Когда я увидел вас впервые, – начал объяснять Свев, – вчера утром, лежащую навзничь на снегу…

«Лежащая навзничь? Мило… Я могла бы…» – Она даже представила себе, что именно могла бы сделать, но Яков Свев между тем продолжал:

– Вы были очень красивы, госпожа Ринхольф, хотя и показались мне неживой. А вечером вы были уже другой, и в этом вроде бы нет ничего необычного. Пережитое, даже если вы о нем не помните, могло оставить свой след в вашей душе. Могли быть и иные причины. Но сегодня утром вы снова были полны сил и жизни. Никакой бледности, никаких признаков слабости или болезни. Напротив, мне показалось, что вы поправились на пару килограмм… Ваша кожа приобрела несколько иной оттенок. Я бы сказал, золотисто-розовый. В наших краях такой цвет кожи редок, но в Италии или на юге Франкии он встречается часто и хорошо сочетается с черными волосами. Но изменился не только цвет вашей кожи: ваши глаза, Альв, еще накануне прозрачно-голубые, стали темно-синими.

Что-то ворохнулось в ее памяти. Что-то знакомое, но ускользающее. Что-то связанное с изменением цвета кожи и глаз и, кажется, даже волос… Но что именно? Что-то, что она знала, но забыла, хотя это знание наверняка могло ей пригодиться.

– Интересно, – сказала Альв вслух. – Жаль только, что сама я себя не видела. Очень жаль. Но, увы, господин Свев, мне это ни о чем не говорит.

Свевская заимка была построена в том же стиле и в то же время, что и дом Норнов. И следует отметить, обе мызы строились с расчетом на большие семьи. При деде Якова – Аскольде – так, собственно, все и обстояло. В доме жили дед и его мать – прабабка Якова Пелагея, незамужняя дедова сестра Ксения и девять детей, не считая нескольких дальних родственников со стороны бабки. Но уже у отца Якова было только двое детей, не принимая в расчет тот факт, что Яков на самом деле не родной, а приемный. И вот родители умерли, а Трута вышла замуж, и Яков остался в своем пустом замке один.

– У вас красивый дом! – сказала Альв после короткой экскурсии по второму этажу, которую как радушный хозяин провел для нее Яков. – Кто собирал эти картины?

Картины, все как одна – пейзажи заснеженных лесов и скал, висели на лестнице и в коридоре второго этажа.

– Моя бабушка, – ответил на вопрос Яков, который помнил эту женщину, хотя и застал ее уже сильно сдавшей из-за терзавших ее в старости недугов. – Она любила живопись, разбиралась в ней, но еще больше она любила север. Она происходила из старой поморской семьи… Впрочем… – покачал он головой, сообразив, что Альв не знает, кто такие поморы, и про новгородский север, и про северные леса. – Извините, сударыня, вы ведь всех этих тонкостей не знаете.

– Или не знаю, или забыла, – улыбнулась Альв, которую подобные разговоры, судя по всему, не расстраивали и не раздражали. Они ее вообще, похоже, не трогали, оставляя абсолютно равнодушной. Вода, стекающая по стали…

Это было более чем неправильно. Поведение этой молодой женщины выглядело дико, но таким, собственно, и было.

– Где находится ваша спальня, Яков? – неожиданно сменила тему женщина.

– Это так важно? – поднял бровь Яков.

– Нет, просто любопытно, как выглядит ваша комната. Но я не настаиваю… Где буду спать я?

– Вот здесь. – Яков открыл дверь и включил в комнате свет.

На самом деле это была не только самая хорошая гостевая спальня, но и самая обжитая и теплая комната в доме, не считая его собственной спальни. Обжитой она была, потому что в ней изредка ночевали приезжавшие навестить Якова друзья и родственники, а теплой – потому что вдоль одной из ее стен проходил дымоход большого камина, находившегося в гостиной на первом этаже. Яков разжигал там огонь практически каждый день, собирался разжечь и сегодня. Ну и печь, разумеется, общая для этой и смежной с ней комнаты, по случаю служившей Якову спальней. Ее он тоже растапливал каждый день. Так что комната, предназначенная для Альв, была теплой по определению. Просто потому что Яков постоянно жил в этом доме.

– Сейчас я разведу огонь, – кивнул Яков на голландскую печь, – и мы с вами, Альв, спустимся вниз. Белье на кровати свежее. Постель перестилалась на прошлой неделе, так что еще не запылилась. Но ложиться спать сейчас, уж извините, нельзя. Замерзнете. Давайте дадим комнате немного прогреться. Полчаса хотя бы… а я вас пока угощу хорошим и некрепким вином.

– Договорились, – улыбнулась девушка. – Тем более что спать я не хочу.

– Но у вас глаза закрывались, и сейчас… – хотел возразить Яков, но Альв ему продолжить мысль не позволила.

– Яков, мне просто свет режет глаза, – объяснила она. – Не знаю, отчего вдруг, но мне было бы легче, если бы вы не стали зажигать свет. Камин и, может быть, несколько свечей, чтобы не сидеть в потемках…

– Надо бы показать вас врачу, – встревожился Яков.

Иди знай, прав он или нет в своих предположениях, но в любом случае Альв еще двое суток не прошло как то ли умерла и воскресла, то ли впала в такую глубокую кому, что показалась мертвой не только ему, но и другим осматривавшим место происшествия людям. Всякое могло произойти. Амнезия ведь тоже не вдруг случается. Вот и светобоязнь могла от тех же самых причин развиться.

– Не думаю, что это серьезно, – успокоила его Альв, первой спускаясь вниз по лестнице. – По ощущениям, это вроде бы нормально для меня, хотя и не могу объяснить, отчего так.

«Нормально?» – звучало более чем странно. Ну что может быть нормального в светобоязни?

Однако и эту тему Альв развивать не стала, переключившись на простые, но по-человечески понятные вопросы.

– У вас нет слуг, – констатировала она очевидное. – Кто же убирает дом, перестилает постели, готовит, занимается стиркой? Ведь не вы же сами, ведь так?

– Нет, конечно, – улыбнулся Яков, присев на корточки перед камином. – Хотя я все это умею делать и сам. Но тут неподалеку живут мои арендаторы, две большие семьи, вот их женщины и приходят пару раз в неделю прибраться, постирать да погладить. А готовлю я всегда сам. Есть время – могу и суп сварить, нет – обхожусь малым. У меня тут подвал глубокий, в нем и летом прохладно, не то что зимой. Сыр, ветчина, колбасы могут подолгу храниться… Хлеб, правда, вымерзает и черствеет быстрее обычного, но и это терпимо…

Свев ей понравился. Серьезный мужчина. Умный, образованный, воспитанный… Все эти качества, судя по ее спонтанным реакциям, нравились Альв и раньше. Особенно мужской ум. Однако она не осталась равнодушна и к внешности Якова. Высокий, широкоплечий мужчина с крепкой шеей и волевым подбородком производил хорошее впечатление. Но еще лучше, на ее взгляд, было то, что Свев не мальчишка какой-нибудь прыщавый, но и не старик, слава богам! Похоже, ей нравились опытные мужчины, не утратившие, однако, ни физической силы, ни воли к жизни. А Свев к тому же еще и симпатичный. Строгие черты лица, наверняка способные в определенных обстоятельствах становиться суровыми, темно-русые волосы, серые глаза…

Пару раз за вечер Альв подумывала о том, чтобы соблазнить его на «грех», и, видят боги, задача представлялась ей совсем несложной. Яков, разумеется, рыцарь и ни разу не позволил себе ничего такого, что могло быть истолковано как неуважение к даме. Прямо-таки Роланд, кладущий меч Дюрандаль между собой и Анджеликой, чтобы не потревожить ее сон. Однако от Альв не укрылось то выражение, с которым Свев на нее смотрел, и оно, это выражение, не оставляло сомнений в природе его чувств. Как минимум она ему нравилась, и он ее хотел. Как максимум… Впрочем, о высоких чувствах как-то не думалось. Хотелось другого, но Альв на это просто не решилась. Иди знай, какая она на самом деле! Может быть, в прошлой ее, «настоящей», жизни переспать с этим интересным и по всей видимости сильным мужчиной было бы для Альв обычным делом. Но, возможно, все обстояло с точностью наоборот, и ее ощущения не имели никакой связи с привычным поведением и представлениями о нравственности. В последнем она, впрочем, сомневалась, но доказать обратное не могла тоже. Поэтому и спать отправилась в одиночестве.

В комнате было тепло и уютно. Горела одинокая свеча, которую Альв поставила так далеко от кровати, как смогла. Света ей, впрочем, хватало, но зато не надо было щуриться. Раздевшись, она умылась теплой водой из кувшина, который перед сном принес ей Яков с кухни, полюбовалась на себя в ростовое зеркало, вставленное в среднюю створку большого шкафа и, повертев в руках ночную рубашку, заботливо купленную для нее Варварой, залезла под одеяло как была – «без всего». Так ей показалось более естественно и правильно. Но вот какие правила и какие привычки стояли за ее решением, Альв не знала. Что-то наверняка было, но, хоть тресни, не вспоминалось.

Заснула она сразу – едва положила голову на подушку, – но и проснулась тоже сразу. Ощущение было странное: тревога какая-то невнятная, томление сердца, холодок по спине. И тем не менее Альв откуда-то знала, хотя и не смогла бы объяснить откуда, – что все это не просто так. И тревога не случайна, и опасения небеспочвенны.

Она полежала еще немного, прислушиваясь к своим ощущениям и пытаясь понять, что именно ее насторожило. Потом легко выбралась из-под одеяла и неслышной тенью скользнула в коридор. Было тихо. Тикали где-то внизу большие напольные часы, потрескивали угольки в печке-голландке, поскрипывало старое дерево дома. Не останавливаясь, Альв бесшумно пробежала коридор, спустилась по лестнице и через гостиную проникла в заднюю часть дома. Инстинкт ее не обманул: из кухни можно было выбраться на улицу – или через дверь, или через люк погреба, соединявшегося с подвалом. Яков эту часть дома ей накануне не показал, а здесь оказалось много нового и интересного – мыльня, например, – но времени заниматься изучением дома у Альв сейчас не было. Она прошла через подвал и погреб, попутно принюхиваясь к вину в маленьких бочках, копченому окороку, вяленой рыбе и прочим вкусностям и разностям, и выбралась во двор.

Снаружи, как и ожидалось, было холодно, но это был обычный холод, который можно перетерпеть. Альв на него, если честно, даже внимания не обратила. Она слушала окрестности, вглядывалась в тени, нюхала сырой воздух. Охотника она обнаружила метрах в ста от дома, близ дороги, по которой давеча они с Яковом приехали сюда на его локомобиле. Человека, притаившегося под просторной маскировочной накидкой, тоже, вероятно, кто-то сюда привез, но гораздо позже. Сейчас он был один в своей охотничьей лежке, вел себя тихо, рассматривал дом через некое подобие зрительной трубы. Пах он странно, можно сказать, притягательно, отчего у Альв даже настроение улучшилось. Она подкралась к нему сзади и резко ударила собранными в щепоть пальцами в висок. Все случилось очень быстро и как-то само по себе. Альв даже не успела сообразить, что делает и зачем, но вот когда ударила, в голове словно солнце взошло. Она мгновенно осознала свои побудительные мотивы и нашла их вполне состоятельными. А еще Альв поняла, что человек умирает. Вернее, умер, но все еще полон жизни, которая утекает из него слишком быстро, чтобы оставить все как есть. Следовало спешить. Альв перевернула мертвеца, нагнулась над ним и, перекусив сонную артерию, потянула в себя не успевшую еще остыть кровь.

Оторвалась она от разорванного горла только тогда, когда почувствовала, что больше не сможет сделать ни глотка. Села рядом с трупом, вытерла рот и сразу же сообразила, что, кажется, наделала глупостей. Убила человека рядом с домом сыскного чиновника, притом убила так, как здесь, похоже, никто не убивает. Во всяком случае, такое у нее возникло впечатление. Но если так, то следы следовало скрыть. Альв завернула мертвое тело в просторную накидку из плотной ткани, оттащила в сторону и замела следы лежки ветками ели и сосны. Получилось хорошо, но теперь надо было избавиться от трупа. Вскинув его на плечо, Альв побежала в сторону озера, стараясь не ступать на попадавшиеся тут и там пятна нерастаявшего снега. На мерзлой же земле она следов не оставляла.

Добежав до озера, Альв нашла полынью и нырнула в нее вместе с мертвым телом. Плыла долго, добравшись подо льдом до противоположного, поросшего густым лесом берега, и там спрятала мертвеца на глубине, засунув под притопленную корягу. Вынырнула, проломив лед, отдышалась, не покидая воды, и поплыла назад. Нашла давешнюю полынью, выбралась под очистившееся от туч небо и медленно побежала к дому. Пока бежала, сбросила с себя почти всю влагу, а остатки высушила. Так что в доме не наследила и, бесшумно добравшись до своей комнаты, снова оказалась на широкой кровати под мягкой и теплой периной.

«Спать!» – приказала она себе, устроившись поудобнее, и сразу же провалилась в сон без сновидений.

2. Воскресенье, двенадцатое марта 1933 года

Утро выдалось на удивление солнечное. Чистое небо, голубое, как глаза Альв. И воздух согрелся. Во всяком случае, в десятом часу утра, когда Яков решился постучать в дверь гостевой спальни, на улице уже царила настоящая весна. Стучать долго не пришлось, девушка откликнулась практически сразу, словно бы только того и ждала, чтобы Яков постучал в дверь. Но, может быть, и ждала. По внутреннему ощущению, все, что касалось Альв, было ненадежно по определению, что, впрочем, не мешало Якову любоваться девушкой практически в открытую. Прятать взгляд было бесполезно: он уже понял, что Альв знает, когда он на нее смотрит, и, кажется, ничего против этого не имеет. Впрочем, по временам она позволяла себе замечания на эту тему, и замечания эти, если честно, едва не вгоняли Якова в краску.

– Я красивая? – спросила Альв за завтраком.

О, она и в самом деле была сегодня страсть как хороша… Буквально светилась вся, излучая внутренний свет. Сияли глаза, солнечный свет играл в блестящих черных волосах. Этим утром они лежали, словно после укладки. Волнистые, пышные… И да, Якову показалось, что они стали длиннее. Длинные черные волосы, матово-белая атласная кожа, полные карминовые губы, огромные голубые глаза.

«Сколько ей лет? – Сейчас Якову казалось, что он ошибался, когда думал, что ей двадцать два или двадцать три года. – Лет девятнадцать? Максимум двадцать! Интересно, замужем ли она…»

– Да, – между тем кивнул Яков, – я вам, госпожа Ринхольф, об этом уже говорил. Вы красивая женщина, и мне доставляет удовольствие на вас смотреть.

– А если я разденусь донага, ваше удовольствие возрастет?

– Надеюсь, вы не станете этого делать, – улыбнулся Яков и пояснил, чтобы не возникло недопонимания: – Это было бы крайне неловко… прежде всего для меня.

– Вас смущают мои вопросы? – почувствовав слабину, тут же насела Альв.

– Пожалуй, – согласился Яков. – Все это непривычно для меня – я имею в виду стиль нашего разговора – и вызывает у меня чувство неловкости.

– Сколько вам лет, господин Свев? Нет, молчите! Я сама угадаю. Сорок четыре?

– Сорок пять.

– Надо было еще подумать, – «смущенно» улыбнулась в ответ девушка. – Вечно я куда-то спешу!

Но так она только говорила. На самом деле Альв была невероятно точна во всем, что делает. Иногда быстра, но никогда не поспешна.

– Яков, вы говорили, у вас тут есть конюшни…

Она все время балансировала на грани: то называла его по имени, но на «вы», то величала господином Свевом.

– Конюшни содержит мой арендатор, – объяснил Яков. – Но если вы хотите покататься верхом – думаю, это не составит проблемы.

– Серьезно? – подняла она бровь. – Это возможно?

– Да, – кивнул он. – И я даже знаю, во что вас по такому случаю одеть.

– Меня не надо одевать, господин Свев, я сама одеваюсь… – улыбнулась Альв, – и раздеваюсь, – добавила через мгновение с милой улыбкой.

– Вы меня поняли, – остановил ее Яков. – Хотите прогуляться по окрестностям верхом?

– Я уже сказала, что хочу.

– Тогда давайте найдем вам подходящую одежду.

Вариантов на самом деле было несколько. Точнее – два. Первый – «девичья светелка» Труты, где хранились все ее подростковые вещи. Двенадцать лет назад, когда ей было пятнадцать, своими размерами сестра Якова мало чем отличалась от Альв. Разве что грудь поменьше да бедра поуже, но попробовать стоило. За одеждой и обувью продолжали следить все эти годы, потому что так хотела Трута, ну а Якову это большого труда не стоило. Это ведь не он стирал и проветривал одежду, смазывал салом и ваксил кожаные сапоги для верховой езды. Однако куда реалистичнее выглядел второй вариант. В прошлом году в Свевской заимке гостил двоюродный брат Якова с семьей. А тут, как назло, случилась война, Андрея вызвали в часть, как, впрочем, и Якова, и Свевы Ниенские – как их было принято называть в семье – отъехали второпях, словно эвакуировались, оставив в доме половину своих вещей. Среди прочего остался и костюм наездницы, принадлежавший старшей дочери Андрея – шестнадцатилетней Екатерине. Ну, «остался» – это мягко сказано, точнее, был забыт и брошен там, где Катя переодевалась в день отъезда. Вот этот костюм – в связи со сходством комплекции двух фемин – должен был подойти Альв как родной. Он ей и подошел. Однако и здесь не обошлось без недоразумений.

– Разве женщинам прилично надевать мужские штаны? – подняла в удивлении брови Альв.

– Не знаю, как у вас, – усмехнулся Яков, давно ожидавший чего-нибудь в этом роде, – а у нас женщины носят все, что им нравится.

«Или не носят ничего», – добавил он мысленно, пытаясь угадать, как Альв будет выглядеть в костюме для верховой езды и без него.

– Ладно, раз вы настаиваете…

– Я не настаиваю, – возразил Яков, – но боюсь, в этом платье вам будет неудобно ехать верхом. К тому же у нас нет женских седел для езды амазонкой.

– То есть и ехать мне придется, сидя по-мужски? – «Почти ужас», но, скорее всего, Альв просто над ним потешается.

– Выбор за вами, – пожал плечами Яков. – В конце концов, мы можем проехаться по окрестностям в локомобиле…

– Нет уж! – сказала как отрезала. – Решили верхом – значит, верхом. Оставьте меня, Яков, я попробую все это на себя надеть.

Переодевание заняло гораздо больше времени, чем можно было предположить. Но результат превзошел любые ожидания. В свитере с высоким воротом, теплом казакине[4] и брюках-галифе, в сапогах до колен и тирольской велюровой шляпе выглядела Альв истинной амазонкой. Ей бы еще лук в руки, получилась бы себерская Диана-охотница. Впрочем, у себерцев уже была одна такая – звалась Девоной[5]. И еще, увидев ее в брюках, Яков узнал, что у Альв на удивление длинные ноги. Соразмерные росту, но притом длинные, прямые, и да – красивые!

– Хорошо выглядите, – заметил он вслух нейтральным тоном. – Вам идет быть амазонкой.

– Возможно, – задумчиво кивнула Альв. – Впрочем, какая же амазонка без лука!

– Хотите лук? – прищурился Яков.

– А у вас есть?

– Есть!

Рядом со светелкой Труты располагалась его собственная детская комната. Зачем хранила свои вещи Трута, один бог знает. Яков же, когда вошел во владение домом, все свое повыкидывал без всякой жалости. Оставил лишь те вещи, которые продолжали ему нравиться и теперь: ростовой тисовый лук, сделанный на заказ в Бретани, композитный нормандский лук, ничем, собственно, не отличавшийся от новгородского пехотного – их все еще делали в Пскове и Новгороде в качестве спортивных или охотничьих, и несколько составных кавалерийских луков – татарских и монгольских, полученных в подарок или купленных во время поездок в Золотую Орду и в Тартар.

– Боги! – воскликнула Альв, похоже искренне восхищенная увиденным. – Ты что, стреляешь из лука?

– Сейчас редко, – ответил довольный произведенным эффектом Яков, – а раньше я очень любил и просто пострелять в цель, и поохотиться…

Он сделал вид, что не обратил внимания на то, как легко и непринужденно перешла Альв на «ты». Возможно, это была случайная оговорка, но, по правде сказать, Яков надеялся, что экспромт этот был подготовлен заранее. Такое тоже могло случиться и означать могло так много, что Яков боялся сглазить свою удачу – если, конечно, она у него была…

– А мне можно?

– Можно, – улыбнулся Яков. – Но, вероятно, все-таки не из нормандского лука!

И то сказать, в Альв всего роста три вершка[6], а лук Якова был ему под стать – два аршина и девять вершков.

– Мне кажется, этот вполне подойдет! – Альв взяла со стойки татарский лук для стрельбы из седла, взвесила в руке и повернулась к Якову: – А тетива к нему у тебя есть?

«У тебя!» – вновь отметил Яков, но вслух сказал другое:

– Есть. Хочешь сначала пострелять, а верховую прогулку оставить на потом?

– Ну, я не собираюсь стрелять до вечера! – чуть улыбнулась Альв. – Стрелы, я так понимаю, у тебя тоже имеются?

«В третий раз… Что ж, ты сама решила, Альв!»

– Стрелы у меня тоже есть. – И Яков направился к сундуку, в котором хранились стрелы и тетивы для всех его луков.

Пока он возился с сундуком, разыскивая тетиву для короткого составного лука и другую – для своего нормандского, Альв с интересом рассматривала противоположную стену, на которой были вывешены несколько франкских шпаг и небольшая коллекция кинжалов. Потом, когда Яков нашел тетивы для луков и бросил беглый взгляд на гостью, он увидел нечто весьма любопытное, хотя и ожидаемое, если говорить начистоту. Проведя пальцами по клинку саксонского квилона[7], Альв вынула его из креплений и, нахмурившись, словно вспомнила что-то неприятное, переложила кинжал в левую руку. Оружие было, пожалуй, великовато для нее, но держала она его правильно и без напряжения. Сильная, умелая рука – так говорят о такого рода впечатлениях.

– Приходилось держать в руке? – спросил Яков, еще не решивший окончательно, переходить ли ему с Альв на «ты» или нет.

– Не помню, – с очевидным сожалением призналась Альв. – Но в руке лежит хорошо, и я вроде бы знаю, что и как должна делать. Так, так и так! Что скажешь?

Все три движения были выполнены безукоризненно. Яков в свое время много и со вкусом занимался фехтованием. Но это было обычное спортивное фехтование на шпагах и рапирах. Однако позже, в офицерском училище, ему повезло познакомиться с маэстро Спаланцани, который обучал будущих офицеров ножевому бою. Кинжалы, ножи и прочее холодное оружие, которое могло оказаться в руках у военного человека, – кавалерийская сабля, например, артиллерийский палаш или простой топор, – все это было предметом тщательного изучения. И вот тогда Яков впервые увидел правильные удары атакующего или парирующего кинжала, лежащего в левой руке.

– Ты явно умеешь биться на кинжалах, – сказал он вслух, разом решив две мешавших ему проблемы. – И ты очень хороша в этом деле.

– Если бы я еще помнила, кто и зачем научил меня этому искусству… – тяжело вздохнула женщина, возможно впервые позволив себе продемонстрировать свои истинные чувства.

Глава 3

Куда заводят благие намерения

Воскресенье, двенадцатое марта 1933 года

Альв все еще не могла вспомнить, откуда она родом, где жила и кем была раньше. Отдельные смутные воспоминания ничего, в сущности, не проясняли. Вот и теперь. Где и зачем она научилась ножевому бою? Кто обучал ее и когда? Что за надобность молодой женщине уметь убивать холодной сталью? Не было ответов, но руки помнили то, о чем отказывалась сообщить память. Дага в левой руке, стилет – в правой… А еще можно взять в руку шпагу, но не такую, какие висят на стене в комнате Якова – они слишком длинные, – а короткую, облегченную, с трехгранным клинком и почти полным отсутствием гарды. Такую шпагу Альв помнила, но никак не вспоминалось ничего другого, связанного с клинковым оружием. Ничего!

То же и с луком. Она просто знала, что и как надо делать, чтобы пустить стрелу прямо в цель. С дистанции в сто футов стрела не только попала в центр мишени, она пробила ее насквозь. Два дюйма[8] сосновой доски!

– У тебя крепкая рука и отличный глазомер, – похвалил ее Яков, но непонятно было, чего больше в его словах: похвалы или удивления.

Но, с другой стороны, он все-таки решился и перешел с ней на «ты». Вопрос – для чего это было нужно ей? Возможно, чтобы сблизиться и заполучить его к себе в постель; но, может быть, она просто хотела вывести Якова из равновесия? Однако и в этом случае все было зыбко и неоднозначно, поскольку по большей части основывалось на интуиции, а не на твердом знании. Альв не помнила, какой женщиной она была до того, как все забыла. Была ли она замужем, есть ли у нее дети – хотя по этому поводу, скорее всего, волноваться не следовало, – много ли мужчин было в ее жизни? Если верить интуиции, то много, но все могло обстоять с точностью до наоборот.

– Спасибо за комплимент… – сказала она в ответ на реплику Якова. – Но факт налицо, руки у меня крепкие, и я не пустила ни одной стрелы мимо цели!

Память не возвращалась. Тем не менее Альв была практически уверена: это не ее мир. Впрочем, она вживалась в окружающую реальность на удивление легко. Многое из того, чего она не знала еще вчера, сегодня уже являлось ее личными знаниями. Такая скорость постижения должна была, по идее, испугать ее, но Альв знала: так и должно быть. А почему да как – это уже совсем другие вопросы, ответов на которые у нее нет, потому что она их забыла.

– Постреляем еще или хватит? – спросил Яков через некоторое время.

– Наверное, на первый раз хватит, – улыбнулась она в ответ, втайне надеясь, что будет и второй раз. – Пойдем в конюшни?

– Поедем, – поправил ее Яков. – Это не близко.

Что ж, стрелять из лука ей понравилось. Стрелять из лука вместе с Яковом – еще больше. Яков, к слову, оказался отличным стрелком: метким, выдержанным и очень сильным физически. Его ростовой лук бил дальше кавалерийского и намного сильнее. Альв, однако, заинтересовалась другим. То, что Яков хорош, она уже поняла. Недаром же начала подумывать о том, чтобы оказаться в его объятиях. Но вот она сама… Откуда у нее такая сила, не сочетающаяся ни с очевидной женственностью, ни с весьма скромными размерами? Альв даже смогла выстрелить из большого нормандского лука Якова, хотя ей и пришлось для этого держать его горизонтально. Ей банально не хватало роста, но, если бы не это, она, пожалуй, смогла бы стрелять и из ростового лука. Силы бы ей хватило, не хватало длины рук и ног. Вот только объяснить такую непомерную силу Альв не могла. И интуиция ничем не помогала. С одной стороны, для женщины это был явный нонсенс – и Альв это знала, – но, с другой стороны, общие правила, похоже, на нее не распространялись.

Пока Яков относил луки и стрелы в дом, Альв попробовала несколько напитков из бутылок, стоящих на особой полке в гостиной. Как и накануне, ей ничего толком не понравилось: слишком крепко, и сивушный запах бьет в нос, отчего хочется плакать и чихать. Другое дело папиросы. Запах у них был приятный, хотя и сильный. Альв попробовала закурить одну, и дым, попавший в горло, заставил ее закашляться. Из-за этого она хотела сразу же выбросить папиросу в пепельницу, но, раздышавшись, поняла, что ничего страшного не произошло. И она снова вдохнула в себя горячий дым. На этот раз все прошло не так драматично, и она вдруг вспомнила, что ей и раньше приходилось дышать дымом сгоревших трав. Впрочем, и на этот раз воспоминание оказалось неполным. Вдыхать-то она вдыхала, но где и зачем, вспомнить не смогла.

В принципе владение навыками стрельбы из лука – не преступление, но вот непомерная мышечная сила – это совсем другое. Однако фокус в том, что чем дальше, тем больше ему не хотелось заниматься этим делом, изучать Альв как фигуранта преступного замысла или, напротив, как жертву такового; подмечать странности и несоответствия; пытаться «разговорить», сопоставлять факты, классифицировать их и подводить итог. Душа требовала иного. И даже если это не любовь, в существовании которой Яков, грешным делом, сомневался, то уж точно – страсть. Влечения такой силы он не испытывал никогда или испытывал, но так давно, что успел забыть, что это значит – хотеть женщину в полную силу. Однако именно это с Яковом сейчас и происходило. Альв заворожила его и подвела к той опасной черте, за которой влюбленные мужчины, и в особенности мужчины немолодые, похожие на Якова, способны наделать много глупостей, безвозвратно погубив и себя и мир, который они выстраивали вокруг себя за годы и годы тяжелого труда. Впрочем, пока Яков был вполне вменяем, контролировал себя и критически осмысливал свои слова и поступки. Вопрос в том, однако, на сколько хватит этих его благих намерений?

А между тем Альв продолжала удивлять и очаровывать. Выбрала на конюшне самого дикого жеребца, который при ее приближении и вовсе спятил – как, впрочем, и все другие лошади, забеспокоившиеся так, словно к ним ворвался волк, – полюбовалась на устроенный ею хаос, а потом хлопнула в ладоши, гаркнула что-то нечленораздельное, перейдя чуть ли не на древнегерманский, и все! Все лошади разом успокоились и вроде даже застеснялись своего скандального поведения. Удалец – так звали норовистого гнедого жеребца – позволил конюхам себя оседлать, хотя до сего дня активно этой затее сопротивлялся. Нечего и говорить о том, что подлец стоял как вкопанный, когда Альв решила наконец на него сесть. Ну и кто там рассказывал про то, что женщины не ездят верхом по-мужски? Она взлетела в седло с лихостью заправского наездника, и это при том, что Удалец был едва ли не вдвое выше девушки. Но Яков уже ничему не удивлялся: ни ее силе, ни ловкости, ни ее уверенности в том, что все, что она делает, правильно и красиво.

И все-таки он ее спросил. Не сразу, не вдруг, а после приятной прогулки верхом. Они как раз вернулись в его дом, где на кухне хлопотала одна из женщин с фермы, пришедшая приготовить Якову воскресный обед. Чудесно пахло картофельной похлебкой и жареным мясом, но обед был еще не готов. Поэтому Яков налил Альв бокал вина, плеснул себе коньяка и, закурив папиросу, спросил:

– Что ты сделала с лошадьми, Альв?

– А что я с ними сделала?

Ее удивление казалось искренним. Озадаченный Яков не знал, что об этом и думать, поскольку всему есть предел: терпению, удивлению, воображению, наконец.

– Когда мы пришли на конюшню, лошади явно испугались, – объяснил он, старательно подбирая слова. – Может так быть, что они испугались тебя?

– Меня? О чем ты говоришь? Как могут лошади испугаться человека, который не успел и слова сказать и уж точно ничего не успел им сделать?

– Ты что, не помнишь? – Яков все еще пытался понять, не играет ли с ним Альв, но, похоже, она и в самом деле не помнила того, что произошло в конюшне.

– Что я должна помнить? – нахмурилась девушка, и Яков увидел, как меняется цвет ее кожи. Несколько мгновений, и Альв стала обладательницей золотистой кожи и темно-синих глаз. Смотрела исподлобья, настороженная и необычно напряженная.

– Лошади испугались и словно обезумели…

– Серьезно? Ты не шутишь? – Цвет кожи стал темнее. Это была уже бронза, а не золото. Кобальтовая синь охватила не только зрачки, но и белки глаз.

– Я говорю серьезно, – кивнул Яков, не представляя, куда может завести их этот разговор. – Они буквально взбесились. А потом ты хлопнула в ладоши и что-то сказала. Я не разобрал слов, но мне показалось, что это был какой-то приказ на древнегерманском языке. И лошади сразу же успокоились. Совсем!

Теперь перед ним сидела красавица с кожей цвета темной бронзы и фиолетовыми зрачками, окруженными глубокой синью белков. Но дело было не только в цвете. Зрачки приобрели веретенообразную форму, и это были кошачьи вертикальные зрачки. Вот только кошек с фиолетовыми глазами, насколько знал Яков, в природе не существует.

– Я… – Похоже, Альв не знала, что сказать. – Я…

Бокал выпал из ее пальцев и разбился. Разлетелись осколки стекла и брызги вина, но Якову было не до них. Альв трясло, как в сильной лихорадке или в начале эпилептического припадка.

– Я… – Она силилась, но ничего не могла сказать, а потом резко закатила глаза, захрипела, как при удушье, и опрокинулась на спину.

Он еле успел ее подхватить, но, когда уложил на диван, все уже кончилось. Альв была без сознания, но дышала ровно. Глаза закрыты, но он был уверен, что сейчас они снова голубые, потому что и кожа снова стала матово-белой и гладкой, словно атлас.

Она очнулась на диване. Как она туда попала и отчего лежит, а не сидит, Альв не знала. Последнее, что осталось в памяти, это божественный запах варящегося супа, который Яков назвал картофельной похлебкой.

– Ты как? – Он сидел на стуле рядом с ней и держал за руку. Возможно, считал пульс, а может быть, просто держал.

– Я… – Но она не знала даже, что сказать. – Что здесь произошло? – наконец спросила она.

– Ты упала в обморок, – коротко и непонятно объяснил Яков.

– В обморок? – удивилась Альв. – Но я никогда не падаю в обморок!

И только сказав это, задумалась: откуда ей известно, что она никогда не падает в обморок?

«Никогда? Вообще?»

Ей вдруг вспомнилось, что иногда теряют сознание даже мужчины. В жару, одетые в кирасы и долго стоявшие в строю. А уж женщины в туго затянутых корсетах падают в обморок с необыкновенной легкостью.

«Точно! – вспомнила вдруг Альв. – Я носила платье с корсетом из китового уса и гордилась тем, что никогда не падаю в обморок».

Ухватившись за эту тонкую ниточку, она попыталась вытянуть из омута памяти что-нибудь еще. «Увидела» роскошный бальный зал, дам и кавалеров, яркие краски шелков и блеск бриллиантов, отражающиеся во множестве зеркал, и… И золото. Золото на дамах, на стенных украшениях, на лепнине потолка. Золотое сияние драгоценного паркета, натертого до зеркального блеска, и золотисто-медовые глаза Зигги – Первой Среди Равных, Сигрун Гундберн…

«Чтобы ты сдохла, тварь! Чтобы валялась раздавленная в блевотине богов! Зигги – повелительница червей!»

Мысль эта заставила Альв вздрогнуть. Сейчас она отчетливо видела внутренним взором лицо женщины, которую она, как выяснилось, ненавидела настолько сильно, что волна черной ненависти смогла разорвать даже завесу беспамятства. Увы, Альв вспомнила эту женщину, ее имя и даже платье, в котором Сигрун Гундберн была на балу. Но ни того, где и когда состоялся этот бал, ни того, кто эта женщина и за что ее так ненавидит Альв, так и не вспомнилось.

Сигрун Гундберн – высокая, статная золотистая блондинка с сияющими внутренним светом янтарными глазами, женщина, чья кожа напоминает золотистый шелк. Очень светлый шелк, но не атласно-белый, как у Альв. В тот день Сигрун была в платье всех оттенков золота, а золотых украшений, бриллиантов и золотистых сапфиров на ней было столько, что трудно представить, как она несла на себе всю эту тяжесть. И это все, что смогла вспомнить Альв. Имя и внешность.

«Что ж, лиха беда начало! Я тебя вспомню, Зигги, и я вспомню, за что тебя ненавижу!»

– Альв?..

– Извини, Яков! – попробовала улыбнуться она, пытаясь освободиться от наваждения. – Мне показалось, я что-то вспомнила… но, увы, мне это только показалось. Что ты пил, когда я потеряла сознание? – Получалось, что этот момент она тоже помнит.

Яков налил ей в бокал красное вино, а себе – в бокал другой формы – какой-то похожий на чай напиток, несущий тонкий аромат винограда.

– Это коньяк.

– Налей мне немного, – попросила Альв. – Хочу попробовать.

– Тебе не нравятся крепкие напитки, – мягко напомнил Яков, но остановить Альв так же трудно, как вернуть ей память.

– Налей, – сказала она, – и пойдем есть похлебку, а то я скоро захлебнусь собственной слюной.

– Ты быстро очухалась! – одобрительно кивнул Яков и через минуту принес ей бокал с коньяком.

– Пахнет хорошо, – признала Альв, «обнюхав» бокал, и это была чистая правда: она вдохнула чудный аромат, в котором ощущались запахи солнца, теплого ветра и созревшего винограда. И еще одно. Этот запах она знала и раньше, вот только где и при каких обстоятельствах она с ним познакомилась, по-прежнему оставалось тайной.

– Вкус приятный, – констатировала она, сделав маленький глоток. На кончике языка вспыхнул жаркий огонь. Однако вкусовые ощущения были настолько богаты оттенками, что Альв едва не зажмурилась от удовольствия. – Но да, ты прав, Яков, – согласилась она с его предупреждением, – для меня это слишком крепко.

Он улыбнулся ей с пониманием и хотел было забрать бокал, но она не отдала.

– Не надо! Подожди! Крепкий не значит отвратительный. – И Альв сделала еще один маленький глоток…

Перед глазами встал образ подвалов со сводчатыми потолками. Колеблющееся и потрескивающее пламя факелов. Ряды бочек с двух сторон от узкого прохода… И это все. Неизвестно даже, какая именно ассоциация связывает этот мгновенный образ с нынешней ситуацией, и связывает ли вообще. Запах коньяка? Его вкус? Или, возможно, голос Якова?

Альв сделала еще один глоток, надеясь на продолжение, но ничего не произошло.

– Переоденешься к обеду? – спросил Яков, явно желая сменить тему.

– Знаешь, – она прислушалась к себе и поняла, что все делает верно, – я бы все-таки сначала поела. У меня – ты, верно, уже заметил – не совсем нормальный аппетит. Для некрупной женщины, я имею в виду. Поэтому давай сначала поедим, а потом я пойду мыться и переодеваться, как и положено благовоспитанной даме. Ты не против?

Ну, разумеется, он был не против. Она буквально ощущала на себе его взгляд и отлично понимала, что он означает. Любовь не любовь, но Яков явно загорался все сильнее. Влечение, вожделение, страсть… Он уже угодил в ее капкан, хотя, видят боги, никакой ловушки для него она не задумывала и не устраивала. Само как-то вышло.

«Желание… вожделение… трепет… – В этих словах содержался простой и очевидный для любого живого существа смысл, но также звучала и поэзия самой высшей пробы. – Земное и небесное, животное и божественное…»

Это явно была цитата, но, кроме самих слов, ничего другого в памяти Альв не всплыло. Забвение по-прежнему скрывало от нее ее собственное прошлое.

– Как скажешь, – пожал широкими плечами Яков. – Сейчас попрошу Арину подать на стол, да и отпущу, пожалуй. У нее еще дома полно дел!

– Яков, – Альв сделала еще один крошечный глоток коньяка и почувствовала, как по телу разливается благодатное тепло, – а что у тебя там в пристройке за кухней? Не мыльня, случаем?

– Мыльня, – кивнул он. – Мы называем ее баней от латинского «банеум». У меня здесь что-то среднее между себерской белой баней и шведской басту. Весьма полезная в хозяйстве вещь, особенно в нашем климате. Но наверху есть нормальная ванная комната. Вчера просто недосуг было растопить печь и поднять давление в трубах. Но это хорошо, Альв, что ты мне напомнила. Сейчас включу насос… Подброшу в топку угля… Как раз к окончанию обеда вода и согреется.

– А можно помыться в «банеум»? – Альв захотелось вдруг согреться по-настоящему. Не то чтобы она мерзла. Она вообще, похоже, была «равнодушна» к холоду. Но не бояться холода не означает не любить тепло. И сейчас Альв вспомнила, что очень любит тепло. Настоящее – солнечное, или то, которое можно создать с помощью огня, горячего вина и мехов.

– В бане? – удивился Яков. – Да на здоровье! Но это займет больше времени.

– Я никуда не спешу, – успокоила его она. – Тебе помочь?

– Отдыхай! – махнул он рукой. – Там и одному делать нечего!

Она, собственно, и не напрашивалась. Отдыхать, особенно после приключившегося с ней обморока, было приятно. Альв отпила еще чуть-чуть коньяка, посмотрела, как Арина подметает осколки стекла и вытирает пол и, пожав мысленно плечами, взяла из коробки, лежавшей на каминной полке, папиросу. Закуривать не стала. Просто нюхала. Ходила замысловатыми петлями по просторной гостиной, разглядывала картины и мебель, бутылки и множество других вещей, находившихся в комнате, нюхала табак и ни о чем не думала, витая где-то нигде.

Так прошло довольно много времени, и очнулась она от такого сна наяву только тогда, когда Яков позвал ее обедать. Похлебка не обманула ожиданий, красное вино и теплый белый хлеб – тоже, а мясо и вовсе оказалось выше всяческих похвал. Ничего изысканного, но и не блюдо «а-ля натюрель». Альв вспомнила по этому случаю, как жарят на открытом огне только что добытую дичь. Но это было нечто иное, простое, незамысловатое, из обыкновенной говядины, но ароматное и вкусное. Пока ела, нет-нет и посматривала на Якова, а он – уже привычно – то и дело взглядывал на нее. И при этом оба делали вид, что заняты одной лишь едой, да еще, быть может, пустым, ни к чему не обязывающим разговором, но оба знали, что это не так. И Альв ловила на себе взгляды Якова, ощущая их то на груди, то на лице. Тут и там, но непременно приятно. Мягко, ласково… Пока еще нежность, а не страсть, но, кажется, она не стала бы возражать, если бы ее добрый спаситель «поддал жара» и пустил в ход свои руки с большими широкими ладонями и длинными сильными пальцами. Руки, губы… И не только их!

И ведь он знал, что она нежится под его взглядами, как знал и то, что она тоже посматривает на него отнюдь не безучастно. Долго так продолжаться не могло, но, кажется, никто из них двоих не мог отважиться на первый шаг. Он – потому что боялся ее обидеть: Альв понимала это так ясно, словно читала Якова, как открытую книгу; а она… О, она бы, возможно, и начала, но никак не могла вспомнить, насколько это для нее нормально. То есть стала бы совершать такие поступки та, кем была Альв до того, как забыла свою прежнюю жизнь, и если бы все-таки стала, то что именно она бы теперь сделала?

«Что я буду делать? Что могу себе позволить?» – спросила она себя, расправляясь уже со второй порцией мяса, и вдруг поняла, что может делать все, что в голову придет. Ее желаниям не положено ни границ, ни меры, вот какой женщиной Альв увидела себя в этот момент.

Неожиданный образ. Возможно, неправильный по самой своей сути. Но он не встретил и тени сопротивления в ее душе. Напротив, она неожиданно ощутила небывалый прилив сил, и настроение поднялось настолько, что не верилось даже, что такое возможно. Просто эйфория какая-то, нежданная и негаданная, словно напилась настоя из листьев голубого лотоса или «чая» из сальвия дивинорум. О да, именно шалфей предсказателей…

«Его можно смешивать с табаком и курить, набив в трубку…»

Сейчас Альв вспомнила, как следует готовить смесь, и даже облик человека, у которого можно купить этот шалфей предсказателей. Но по-прежнему не знала, где живет этот человек и зачем бы ей вообще могла понадобиться эта ацтекская отрава…

– О чем ты думаешь?

Хороший вопрос!

– Пытаюсь вспомнить что-то связанное с наркотическими растениями. Как думаешь, Яков, могло так случиться, что я была, скажем, травницей или ведьмой?

– Полагаю, что нет, – покачал головой Яков.

– Почему? – На самом деле ей это тоже не казалось возможным, но Альв хотела узнать, почему так думает ее Яков.

«Мой? – удивилась она собственной поспешности. – Почему бы и нет! – пожала она мысленно плечами. – Стоит этим заняться…» – рассеянно подумала она, слушая объяснения Якова.

– Завтра, Альв, мы поедем в Особое бюро, – объяснял между тем мужчина, – и ты получишь по описи все те драгоценности, которые были на тебе, когда мы тебя нашли. Ну и одежду заодно. Платье, туфли… Не думаю, что травницы или ведьмы одеваются в такие наряды и носят такие украшения. На мой неискушенный взгляд, на тебе, Альв, было надето целое состояние. Поэтому нет – не думаю, что ты простая травница.

Слушать Якова было приятно, но ее не оставляло раздражение, вызванное полной беспомощностью перед потерей памяти. Воспоминания всплывали в сознании крошечными фрагментами чего-то большого, что составляло ее историю, ее жизнь. Но из этих фрагментов невозможно было составить какую-нибудь даже самую примитивную картину.

– Ты умеешь успокоить девушку! – сказала она вслух, практически уверенная сейчас, хотя и сама не смогла бы внятно объяснить, откуда взялась эта уверенность, что она давным-давно уже не девушка в первоначальном смысле этого слова. Однако куда делось ее целомудрие, она не знала, как не знала и того, кому подарила свою непорочность или кто отнял у нее ее невинность. Все это по-прежнему тонуло во мгле беспамятства.

– Извини, если не утешил…

– А ты бы хотел? – спросила прямо в лоб. Решительно. Практически безоглядно.

– О чем мы говорим? – встал он из-за стола.

– О вечном!

– Ну, тогда пойдем со мной в мыльню и займемся утешением печалей!

Такой Яков понравился Альв еще больше. Решительный мужчина. Не наглый, но и не из робких!

– Показывай дорогу, Яков, и не тяни, ради богов!

Не то чтобы это стало для него неожиданностью. Чего-нибудь в этом роде следовало ожидать, поскольку напряжение особого рода ощущалось между ними едва ли не с первой их встречи. И даже раньше, потому что он увидел ее первым, когда она еще выглядела мертвым телом. Но «электричество», возникшее между ними, не ослабевало ни на мгновение, оно лишь усиливалось, несмотря на то что времени с тех пор прошло, казалось бы, совсем немного. То есть взрыв назревал, и в конце концов рвануло так, что у Якова форменным образом «крышу снесло».

Ни о какой бане уже и речи не шло. Он хотел ее «прямо здесь, прямо сейчас», но и она, похоже, хотела того же. Раздевались впопыхах, сумбурно и бестолково, мешая друг другу и самим себе, потому что невозможно раздевать женщину, не выпуская ее из объятий и не отпуская ее губ. Но именно это и пытался сделать Яков. Впрочем, Альв от него не отставала, одновременно «выкручиваясь» из своей одежды, раздевая Якова – уж насколько это у нее получалось при едва ли не двукратной разнице в размерах – и жадно ловя губами его губы. Что-то куда-то летело, ломалось и разбивалось, но им все было нипочем, потому что они были вместе и вместе стремились туда, куда звала их страсть. Каким-то образом они не поубивали друг друга, а такое вполне могло случиться, поскольку, интуитивно уловив, насколько сильна эта женщина, Яков совершенно перестал сдерживаться. Он овладевал ею так, словно это был не любовный «поединок», а боевое единоборство. Но и она не жалела его, желая получить все и сразу. Альв не отдавалась, она брала. Доминировала, даже лежа под ним на спине или развернувшись к нему задом, но, в конце концов, сделала то, что и хотела, наверное, сделать с самого начала. Она попросту свалила Якова на спину и оседлала, как давеча оседлала норовистого жеребца. И теперь уж точно потеряли смысл обычные понятия, относящиеся к половым различиям любовников. Он ли имел ее или она имела его – все это стало неразличимо, да и не важно на самом деле.

Страсть застилала глаза кровавой пеленой, но одновременно каким-то чудом Яков видел Альв во всех, даже самых мелких подробностях. Ее кожа приобрела сейчас золотисто-розовый оттенок, глаза, которые она и не думала закрывать, налились темной сапфировой синью, а в черных, как вороново крыло, волосах появились темно-рыжие пряди. Она была прекрасна, стремительна и исполнена невероятной силы, и Яков не знал – не смог позже разобраться, – от чего он получил большее наслаждение: от бесконечно долгого соития или от невероятного впечатления, которое производили на него ее великолепное тело, ее волосы, кожа и, наконец, главное – неистовый взгляд ее невозможных глаз.

Они все-таки добрались до мыльни. Но не сразу и уж точно не тогда, когда Альв пригласила Якова пойти туда вместе. Прошло некоторое время. Возможно, много больше времени, чем она могла предположить, «шагая в пропасть». И тем не менее страсти улеглись, волна безумия схлынула, и они обнаружили себя на полу – вернее, на ковре – в гостиной дома Свевов, и из одежды на них к этому моменту не оставалось ровным счетом ничего.

«Боги! – подумала она, наслаждаясь послевкусием соития. – Или меня никогда раньше так не имели, или он просто чудо, доставшееся мне на удачу!»

О том, что противопоставление «или» здесь неуместно, Альв подумала чуть позже, обнаружив, что лежит ничком, обессиленная, на распластавшемся под нею Якове, лежащем навзничь. Менять позу не хотелось, тем более что и мужчина никуда не спешил. Бурное дыхание Якова качало Альв, словно на качелях, и, прижавшись к его груди, она с волнением слушала его дыхание и мощный ритм разбежавшегося во всю прыть сердца. А еще Альв ощущала тепло его тела и вдыхала запахи пота – его и ее – и аромат соития, дурманящий и возбуждающий одновременно.

Впрочем, минута приятной истомы миновала на удивление быстро, и Альв неожиданно осознала, что снова бодра и полна клокочущей в крови энергии. Но это ее уже не удивляло. Она успела выучить урок и понять, что способна восстанавливаться быстро и эффективно. И хотя она до сих пор не знала, отчего так происходит, принимала эту свою способность такой, как есть, не задавая лишних вопросов ни богам, ни людям. Другое дело Яков. Ему потребовалось некоторое время, чтобы отдышаться, но он, как и ожидалось, оказался крепким, тренированным мужчиной и не заставил Альв себя ждать.

– Если я не ошибаюсь, – сказал он, – мы собирались попариться в бане.

– Но что-то нам помешало, – рассмеялась Альв, с удовольствием вспомнив некоторые из тех причин, что помешали им добраться до мыльни.

– Точно! – хмыкнул в ответ Яков. – Но почему бы нам не попробовать еще раз?

– О чем мы говорим? – едва не давясь от смеха, спросила Альв, дословно повторив вопрос Якова, с которого все, собственно, и началось.

– На данный момент лишь о том, что баня растоплена и нам обоим не помешает смыть с себя пот… свой и конский.

– Как приземленно! – вздохнула Альв, но Яков не позволил ей продолжить «игру в слова».

Он подхватил ее на руки и встал с пола.

– Если не возражаешь, я отнесу тебя на руках.

– Еще бы мне возражать! – пробормотала Альв куда-то в грудь Якова. – Неси уж давай!

Вот так они и попали наконец в баню, просторную, о трех палатах, выстроенную из хорошего, гладко оструганного дерева.

– Сруб из лиственницы, бревна с севера привезли, – объяснил обстоятельный, не склонный к упрощениям Яков, устраивая Альв на низкой широкой скамье, на которой хочешь сиди, а хочешь лежи, и места, что характерно, хватит как раз на двоих. – Доски – кедровые из Сибирского ханства. Здесь, в этой комнате, можно раздеться… Ну нам это уже ни к чему, – улыбнулся он. – Зато одеться все равно придется. В доме, сама знаешь, не жарко…

– Мне холод не помеха… – пожала плечами Альв, чувствуя, как обволакивает ее благодатное, пахнущее кедром и липой тепло. Ей и в самом деле было хорошо. Не так, как тогда, когда она лежала, нежась, на Якове, и уж точно, что не так, как тогда, когда он в нее входил, но тоже неплохо. Уютно, приятно, располагает к тому, чтобы расслабиться и предаться праздности и неге.

– Если не хочешь, можешь не одеваться, – усмехнулся Яков. – Мне же лучше! Но я все-таки схожу принесу нам хотя бы халаты и тапки. А ты пока, если хочешь, можешь сполоснуться, – кивнул он на дверь. – Баня там, а за ней парилка. Ну и полотенца, если что, вон в том шкафу. Еще что-то?

– Принеси, пожалуйста, воды или вина, – попросила Альв, ощущавшая сейчас, что, в сущности, и немудрено, сильную жажду. Любовные игры не только веселят душу, но также изматывают и «сушат» тело.

– Будет тебе вино! – кивнул он. – Но, может быть, лучше пиво? Ты как, Альв, пиво пьешь или нет?

– Только если красный эль, – не задумываясь ответила Альв и, лишь тогда, когда прозвучали произнесенные ею слова, удивилась своему ответу и воспоминаниям, которые он высвободил. Ничего конкретного, но много, очень много образов. Зрительных, вкусовых, обонятельных…

– Красный эль? – удивился Яков. – Редкий выбор! Но знаешь, что странно?

– Со мной странно все, – вздохнула Альв.

– Это верно, – согласился Яков. – Но самое странное то, что у меня в подвале есть несколько бутылок отличного светлого пива. «Кемское двойное» называется. Держу специально для гостей. А для себя, представь, покупаю в Боре в маленькой пивоварне красный ол. А ол – это и есть ваш эль, сударыня, только на северных говорах русского языка. Так что есть у меня, Альв, для тебя красный эль! Как не быть! – И добавил, выходя: – Не скучай!

А что ей скучать? Едва за Яковом закрылась дверь, Альв соскользнула с лавки и пошла исследовать себерский «банеум». Первое впечатление ее не обмануло: мыльня содержалась в образцовом порядке. Доски свежеструганые, светлые, не успевшие потемнеть и утратить особый запах живого дерева. Ровные и гладкие, что на стенах, что на полу или низком потолке. Нигде не дует, хотя есть в комнате и окно с двойной застекленной рамой. И хотя выходит оно на задний двор, где чужие, наверное, не ходят, предусмотрены занавески, которые Альв тут же и задернула. Ей было неприятно думать, что кто-нибудь может незаметно подкрасться и смотреть на нее голую. Одно дело Яков – ему не только можно, но и нужно на нее смотреть, поскольку ей это нравится, и совсем другое – если это кто-то чужой, и не важно тогда, мужчина это или женщина. Но, понятное дело, окно здесь не лишнее. Иногда помещение мыльни следует проветривать, но главное – если мыться днем, как раз хватит света, чтобы не зажигать свечей.

Альв покосилась на шар матового стекла, из которого исходил неяркий желтый свет.

«Электричество!» – слово это ей ничего не говорило, но за прошедшие два дня она привыкла не обращать внимания на это и другие проявления незнакомой ей техники. В ее прошлом – по смутному ощущению, не подтвержденному фактами, почерпнутыми из памяти, – электричества не было точно так же, как не было и локомобилей. В некоторых отношениях электрический свет был лучше свечей, масляных ламп или факелов. Ровный и не зависит от длины фитиля или количества масла в лампе. Однако электрический свет не имел запаха, и Альв не могла сказать с определенностью, хорошо это или плохо. Все-таки запах разогретого воска или ароматического масла добавляет в жизнь уютные ощущения…

В шкафу на полках лежало несколько сложенных полотенец, простыни и мочалки. Отдельно лежали коробочки с мылом. Альв открыла одну, другую… Несомненно, это было хорошее мыло, но мыло мужское, и пахло оно соответственно: не противно, но и не слишком приятно. Альв предпочла бы запах трав, фруктов или цветочных лепестков, однако на самом деле не было никакой уверенности, что для того, чтобы помыться, она нуждается в мыле. Что-то смутное колыхалось на краю сознания, но так и не далось ей в руки. И все-таки, возможно, чтобы смыть с себя пот и грязь, Альв было достаточно одной лишь льющейся воды.

Она еще раз прошлась по комнате и заглянула в соседнее помещение. Там было темновато – закрыты ставни, – однако не для ее глаз, и она без труда рассмотрела сложенную из кирпича печь, огромный медный бак над ней и нечто вроде душевой, как та, в которой Альв мылась в больнице; а еще здесь были огромная липовая кадка для купания, две лавки у стен и несколько деревянных шаек и ведер. Выглядело все это замечательно, и пахло хорошо. Альв попробовала включить душ, и это ей сразу же удалось, поскольку она все запомнила правильно и сделала ровно так, как надо. Сначала сверху полилась холодная, практически ледяная вода, затем в холодную струю вплелась горячая, и Альв встала под этот крохотный рукотворный водопад. Вода лилась на нее свободно, падала сверху на голову, плечи и грудь, смывая пот и грязь, освежая, возвращая ощущение чистоты, с которым она проснулась этим утром…

Воспоминание о том, как она проснулась под пуховой периной, потянуло за собой другое, в котором Альв бежала по ночному лесу. Она не помнила подробностей и того, зачем она оказалась ночью вне дома, но зато вспомнила, как плыла через озеро подо льдом. Воспоминания были обрывочны, бессмысленны и сумбурны, и образы, всплывавшие в памяти, никак не хотели соединиться в нечто упорядоченное и стать единым воспоминанием и, возможно, поэтому скорее напоминали сон, чем явь. Это был странный сон, полный недосказанности, намеков и умолчаний. Но одно в том сне наяву несомненно являлось правдой: Альв не мылась вечером, если не считать того, что наскоро сполоснула лицо, и тем не менее проснулась наутро бодрой и чистой, с хорошо промытыми «легкими» волосами.

«Экая печаль, – притворно «всплакнула» Альв, – мне не нужны, оказывается, ни мыло, ни губка, ни притирания, ни духи… Впрочем, нет! – опомнилась она. – Что за глупость!»

И в самом деле, купаться в ароматной воде – пруд с кувшинками и лилиями, бассейн с плавающими в воде лепестками роз – куда лучше, чем в ничем не пахнущей. И запах притираний и духов отнюдь не лишний, даже тогда, когда от тебя не пахнет потом! Женщина должна хорошо пахнуть, это правило, а не исключение!

Альв улыбнулась своим мыслям и заглянула в парную, как назвал это третье помещение Яков. В мыльне было жарко. В парной – жарко вдвойне. Впрочем, не настолько, чтобы ее испугать. Как выяснилось, она легко переносила не только холод, но и жар. Однако если она и не страдала от холода, то и не получала от этого удовольствие. Совсем иначе обстояло дело с теплом. Альв наслаждалась теплом, смогла сейчас оценить по достоинству и жар…

От размышлений об относительности восприятия тех или иных фактов ее личного мира Альв отвлек голос вернувшегося из дома Якова. Откликнувшись, она закрыла за собой дверь в парную и устремилась навстречу мужчине в ту первую комнату, где следовало раздеваться – если есть что с себя снять, – выпивать и закусывать в тепле и довольстве и одеваться, когда придет время покинуть «банеум» со всеми его простыми чудесами. Но сейчас Альв занимали лишь два дела, которые просто необходимо было выполнить так скоро, как только получится. Во-первых, она сильно хотела пить, и ей не помешала бы сию минуту кварта[9] красного эля. По этому случаю Альв вспомнила те большие – из расписной керамики – кружки, из которых ей, по-видимому, приходилось пить пиво раньше, в той другой, забытой теперь жизни. Но главное все-таки «во-вторых», потому что Альв безумно хотела Якова.

«Прямо сейчас, прямо здесь»!

В результате они задержались в бане до темноты. Несколько раз парились, сидели, отмокая – в тесноте, да не в обиде, – в липовой бадье с прохладной водой, пили эль и любили друг друга с такой страстью, что не оставалось сил для нежности. А потом снова стояли под душем, парились, курили – в основном, конечно, Яков, – пили эль и плескались в деревянной бадье, заменявшей им ванную. Самое странное, что Яков на время даже забыл, сколько ему лет и про то, что «такие подвиги» ему уже, по-видимому, не по силам. Это Альв заставила его обо всем этом забыть, и он форменным образом потерял голову. И только тогда, когда угомонились наконец и, надев банные халаты, хотели выйти из бани, Яков сообразил, как сильно он ошибался на свой счет. Оказалось, что ему все еще много чего в этой жизни надо, но главное – все это он может от жизни взять.

«Ну прямо-таки вьюнош!» – с некоторой иронией, но не без гордости подумал он о себе, обнимая Альв.

Обнимать ее ему отнюдь не надоело, и это тоже намекало скорее на безумства и нетерпение юности, чем на трезвый взгляд зрелости.

– Проголодалась?

– Да! – улыбнулась Альв. – Я быстро все усваиваю, сколько ни съем. Во всяком случае, так мне кажется.

– У меня в погребе, на льду, пельмени с олениной припасены. С зимней охоты остались…

– Пельмени – это пирожки? – спросила Альв, разумеется, не знавшая ни этого слова, ни этого блюда.

– Не совсем… – смутился Яков. – Легче показать, чем объяснить… Пошли!

Но оказалось, что до ужина еще далеко. Не успел Яков открыть дверь, как увидел направленный на него револьвер.

– Руки поднимите, пожалуйста!

Глава 4

Побег

1. Воскресенье, двенадцатое марта 1933 года

На самом деле револьверов было ровно три. Три типичных оперативника Особого бюро – пальто, шляпы, кожаные перчатки – стояли, рассредоточившись таким образом, чтобы не перекрывать друг другу линию огня, и держали Якова и Альв под прицелом. За их спинами маячил премьер-дознаватель Куприянов, в армии не служивший и особой подготовки не имевший. Оттого и без оружия, и за спинами бойцов. Но говорил, разумеется, он. У остальных оперативников роли в этой пьесе были без слов.

– Яков Ильич, руки поднимите, пожалуйста! – повторил Куприянов свой приказ. – И девушке своей объясните, будьте любезны!

– Совсем сдурел, Орест Олегович? – спросил Яков, но рук не поднял. – Ордер, подписанный министром, сначала предъяви, а потом уж требуй!

Ну это же очевидно: один премьер-дознаватель не может просто так арестовать другого. Для этого нужен более чем серьезный повод и, разумеется, ордер на арест, подписанный как минимум боярином Сыскного приказа.

– Нету у меня ордера, – развел руками Куприянов. – Ты, Яков Ильич, быстро соображаешь. Ну скажи на милость, кто бы мне его выдал? Да окажись ты хоть польским шпионом или серийным убийцей, мне и тогда ордер на арест начальника убойного стола никто бы просто так не выдал, да еще столь быстро. Но, понимаешь, какое дело, тебе мертвому суд надо мной ничем уже не поможет, а в перестрелке, не дай бог, конечно, может пострадать и мадемуазель.

– И кто же здесь с кем перестреливался? – уточнил Яков, расставляя в уме «точки и запятые».

– Ты с моими оперативниками.

– Даже так?

– Даже так, – подтвердил Куприянов.

– У них в руках оружие? – спросила между тем Альв, и голос ее прозвучал настолько равнодушно, что у Якова мороз по коже прошел. И не у него одного, судя по всему. Оперативники – народ жизнью тертый и всегда чувствуют, с кем имеют дело. Вот они что-то такое и прочувствовали. Даже Куприянова проняло.

– Ладно! – махнул рукой «политик», явно сдавая назад. – Ваша взяла! Руки можете не поднимать, но ты объясни все-таки госпоже Ринхольф, что дело серьезное. Я бы и сам сказал, но у меня немецкий такой скверный, что стыдно рот открывать.

– Альв, это полицейские, – объяснил Яков, начинавший не на шутку беспокоиться о девушке, которая могла и в обморок от напряжения грохнуться, и совершить по незнанию какой-нибудь безумный и бессмысленный поступок. – В руках у них оружие, и они нам угрожают. Я не знаю пока, что случилось, но, чтобы узнать, нам надо с ними поговорить. Будь рядом, ни о чем не волнуйся и веди себя… смирно.

– Весьма разумное замечание! – поддержал Куприянов, который, по-видимому, немецкий понимал совсем неплохо.

– Не беспокойся, Яков, – чуть улыбнулась в ответ Альв. Она была спокойна, лишь немного изменился цвет ее прекрасных глаз. Они потемнели, и это не предвещало ничего хорошего. Впрочем, говорила женщина все тем же холодновато-равнодушным голосом и на Куприянова не смотрела. Вернее, смотрела сквозь него.

– Хорошо, – кивнул Яков, пытаясь догадаться, чего именно следует ему опасаться. Вернее, кого именно, Куприянова или Альв. – А теперь, Орест Олегович, ты, быть может, будешь добр и объяснишь, что за балаган тут происходит?

– Объяснить? Изволь! Что за бумагу ты получил позавчера у нашего боярина? – подался вперед Куприянов.

– Так и будем беседовать, стоя около бани? – холодно поинтересовался Яков. – Мы, если ты, Орест Олегович, не обратил внимания, только что из бани вышли и стоим тут перед тобой и твоими бандитами едва ли не голые – в халатах и шлепанцах!

– Надеюсь, вы хорошо провели время? – осклабился Куприянов.

– Не хами! – предупредил Яков.

– Ладно, не злись! Пошли в гостиную! Я вам даже выпить и закурить позволю, но без глупостей! Договорились?

– А куда мы денемся? – пожал плечами Яков. – Если в доме трое да один-два под окнами бани, то в оцеплении не меньше полудюжины. Я прав?

– Ну, где-то так, – неопределенно бросил Куприянов и первым направился в гостиную.

Яков и Альв молча проследовали за ним. И так же молча сели на диван.

– Приступай! – предложил Яков.

– Я уже спросил, – парировал Куприянов.

– Я получил разрешение на проведение совершенно секретных мероприятий в связи с делом о гибели трех молодых людей в парке Академии. Полный карт-бланш «от и до».

– То есть у тебя такая бумага уже есть, и мне по тому же делу никто ее не выдаст, – покачал головой Куприянов. – Отлично сработано!

– Орест Олегович, – спросил тогда Яков, – объясни мне другое: с чего вдруг такой интерес? Это же не коммунисты, не к ночи будь помянуты, и не анархо-синдикалисты. Тебе-то все это зачем?

– Ну, зачем мне то или это, есть государственная тайна, – мило улыбнулся «охранитель». – Но вот представь себе, Яков Ильич, посылаю я человечка разведать, что да как происходит в Третьей градской. Зачем я его послал, сейчас не важно. Факт – послал. И еще один факт. Человек мой был на связи со мной в течение всего вечера. Последний раз позвонил по телефону в половине первого ночи. И все! Исчез! Испарился! Канул в неизвестность! Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Орест Олегович! – покачал головой Яков. – Ну что ты в самом деле дурака валяешь! Ты же выяснил уже, поди, что сам я там ночью не был. Заходил вечером, но ушел в начале десятого. Ночевал дома. То есть здесь. Утром встречался сначала с моим сотрудником – адъюнктом Суржиным – в здании Бюро, а позже, около двенадцати, с Варварой Демидовой ходил покупать одежду вот для этой дамы. – Мягкий жест в сторону молчавшей все это время Альв. – Моих людей в больнице, как ты знаешь, не было. Полицейский, не из нашего приказа, а из городской полиции, дежурил в фойе. Еще вопросы есть?

– Есть, – кивнул Куприянов. – Но не к тебе. Спроси вот госпожу Ринхольф, что об этом знает она.

– Ну, если вы так и политическим сыском занимаетесь, – покачал головой Яков, – то ой нам всем! Революцию какую-нибудь паршивую и ту наверняка прошляпите!

– Возможно, – согласился Куприянов. – Но ты все-таки спроси.

– Изволь!

Яков повернулся к Альв и коротко объяснил, что происходит и о чем их спрашивают.

– Скажи ему, что я ничего об этом не знаю, – оставаясь по-прежнему абсолютно бесстрастной, ответила Альв. – Мне с вечера нездоровилось, и женщина-лекарь дала мне какое-то снадобье, чтобы я поспала. Я спала и ничего не слышала и не видела.

– Удовлетворен? – обернулся Яков к Куприянову.

– Яков Ильич, ты же в последнюю войну в контрразведке служил, я не ошибаюсь?

– Оставь, Орест Олегович! – поморщился Яков. – Знаю я, к чему ты клонишь. Но у госпожи Ринхольф такая нервная система. Ее трудно удивить. Сложно испугать. И затруднительно вывести из себя. Если это признак спецподготовки, то куда, прости господи, она спецготовилась внедриться? Без языка, с таким вот противоестественным спокойствием… Да и способ заброски странный, не находишь?

– Да, уж способ заброски… Ты не в курсе, случаем, где эти… мм… скажем, дамы, смогли пошить такие платья? А золото? Камни? Откуда такая роскошь?

– Зачем спрашивать, если сам все знаешь? – пожал плечами Яков и аккуратно, чтобы не вспугнуть оперативников, взял с журнального столика папиросы и спички. – Я, с твоего позволения, закурю, но не отказался бы и от коньяка. Хочешь папиросу? – повернулся он к Альв.

– Они неспокойны. Хотят напасть, но боятся, – практически беззвучно сказала Альв и покачала головой, отказываясь от папиросы.

«Похоже, ты права, Альв. А боится Куприянов ответственности. Он же на свой страх и риск действует, без ордера. Это он передо мной может хорохориться, но сам-то знает – в тайне такое надолго не утаить. Свои же и сольют!»

– Что она тебе сказала? – насторожился Куприянов.

– Сказала, что ты ей не нравишься. И не отвлекайся, пожалуйста, я попросил тебя налить мне коньяку. Даме тоже!

– Да хоть упейтесь! – Куприянов подошел к буфету, взял бутылку, но бокалов не нашел и разлил коньяк в водочные рюмки. Себе, к слову, тоже налил.

– Вокруг дома много людей, – так же, как прежде, почти без звука шепнула Альв.

– Будьте любезны, господин премьер-дознаватель, – сразу же напрягся один из оперативников, – не шепчитесь с госпожой Ринхольф.

– Боишься, сынок, что сговоримся и убьем тебя на хрен? – Яков пятнадцать лет оттрубил в армии, ему ли не знать, чем можно смутить или унизить такого вот крепкого бойца. – Смотри не обделайся со страху!

– Не надо провоцировать моих людей, – примирительно поднял руку Куприянов. – Пожалуйста, вот ваш коньяк, господа!

– Спасибо, господин премьер-дознаватель, – обидно усмехнулся Яков, принимая рюмки. – Что-нибудь еще?

– Ты знаешь, Яков Ильич, что у твоей дамы волосы на теле не растут? Хотя зачем я спрашиваю? Конечно, знаешь, вы же только что из бани!

– В чем крамола? – поднял бровь Яков, который действительно об этом знал.

– Ну, или она все еще девочка – я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю, – или не совсем человек. Ты не мог бы, Яков Ильич, попросить леди Ринхольф дать разъяснения по данному поводу?

– Тебе больше делать нечего? У врачей бы спросил!

– А откуда, как ты думаешь, я знаю о факте отсутствия волос? Ты, кажется, начинаешь сдавать, Яков Ильич. Мог бы и сообразить!

«Черт! – Яков знал об этом с пятницы, ему Полина шепнула, но, по-видимому, по больнице поползли слухи, и этот «человечек» Куприянова что-то разнюхал. – Вот же болтуны, едрить твою в дышло!»

– Альв, – повернулся он к девушке, – мне надо задать тебе один весьма деликатный вопрос…

– Можешь не мучиться, я твоего приятеля поняла, – усмехнулась Альв. – Отвечаю. Не знаю. Не помню. Если в течение месяца не случится менструации, то или у меня ее и вовсе нет, или я залетела. Это все.

– Н-да, – кивнул Куприянов, – исчерпывающий ответ. И позиция безукоризненная. В рамках диссоциативной фуги все может приключиться. Не помню, не знаю – и все.

– А если действительно не помнит? – спросил Яков и выпил коньяк.

– Если не помнит, плохо дело, – на полном серьезе ответил Куприянов и тоже выпил коньяк. – Тут, Яков Ильич, такое дело, – сказал он через мгновение, – у меня еще один агент пропал. Вчера ночью, в ста метрах от твоего дома. И не шпик какой-нибудь хлипкого телосложения, а офицер-оперативник из «Псковитянина». Представляешь, верно, о ком говорю. И такой вот опытный тренированный человек исчезает без следа, да так, что даже лежка, в которой ему помогал устроиться другой оперативник, исчезла, словно не было!

– Скажи прямо, – пыхнул папиросой Яков, – кого и в чем ты подозреваешь? Ее, – кивнул он на Альв, – или меня? Если меня – угомонись! Мне такое уже не под силу. Лет двадцать назад – смог бы. Но я, Орест Олегович, боевым офицером из тактической разведки егерской бригады тогда был. С теми моими умениями я бы сейчас тебя и твоих задохликов уже похоронил. Но не в моем возрасте, да и растренирован давно. Следовательно, остается только госпожа Ринхольф. Ну и как ты себе это представляешь – при ее-то изящном телосложении? Хотя постой! Ты же думаешь, она не человек. А кто тогда? Фея? Вервольф? Вампир? Впрочем, однозначно не вампир. Она, как ты, верно, уже выяснил в больнице, вполне себе теплокровная, дышит, ест, и сердце у нее стучит. С вервольфом сложнее, но, понимаешь, какое дело: полнолуние было как раз с пятницы на субботу – ты об этом и сам, верно, знаешь, но волка, бегающего по улицам Шлиссельбурга, никто не видел. Значит, остается только фея… Не знаю, как тебе, но мне эта идея нравится. Фея и есть! – посмотрел он на Альв. – Ну или богиня. Богиня тоже могла, наверное, утилизировать твоего разведчика.

– Зря веселишься, – поморщился Куприянов. – Сам же карт-бланш у боярина выпросил! Значит, тогда уже заподозрил: что-то с этой историей неладно, ведь так?

– Так я, Орест Олегович, этого и не скрываю, – пожал плечами Яков. – Веду расследование и недоумеваю, какого лешего ты путаешься у меня в ногах? Поляна маловата показалась? Решил в мою епархию влезть?

– Я не уверен в твоей искренности, Яков Ильич, – возразил «охранитель». – В конце концов, ты спишь с фигуранткой, разве нет?

– А по-моему, ты просто не умеешь ждать, – покачал головой Яков. – Терпения тебе, Орест Олегович, не хватает. Госпожа Ринхольф здесь ни при чем, я за нее ручаюсь. И вообще, расследование только началось, какого лешего ты вмешиваешься? Впрочем, смотри, Орест Олегович, дело твое: хочешь стрелять, стреляй сразу. Мы умрем, а ты пойдешь на каторгу. Хочешь так закончить жизнь и карьеру, не смею мешать! Но если хочешь сотрудничать, то для начала отзови своих псов, дай нам с госпожой Ринхольф одеться как нормальным людям и позволь пригласить тебя, как столоначальник столоначальника, на ужин с пельменями под водку. Пельмени у меня первый класс – с олениной, и хреновуха в подполе припасена. Отужинаем, обсудим дела, решим, как жить дальше. Слово за тобой.

Куприянов помолчал для приличия, но в конце концов кивнул. Он ведь наверняка и задумывал весь этот низкопробный бурлеск как способ подключиться к расследованию. Неумный ход, вернее, недостаточно продуманный, но таков уж себерский политический сыск: настоящих волкодавов немного, а ищеек с умом и нюхом и вовсе нет.

– Ладно, – словно бы от сердца отрывая, согласился Куприянов, – поверю тебе на слово. Идите уж одевайтесь! – И он махнул своим людям, командуя отход.

– Он плохой человек, – сказала Альв, когда они поднялись на второй этаж.

– Знаю, – кивнул Яков. – Но он еще и опасный человек. Поэтому действовать против него надо осторожно: с умом и без лишних движений. Тебя, Альв, я прошу об одном: доверься мне, я тебя не подведу! Если доверишься, дай мне один день, и я все закончу. Только не наделай глупостей!

– Что мне делать? – Вопрос чисто деловой. В голосе ни обиды, ни волнения. И сомнения в Якове тоже вроде бы нет. Кремень, а не женщина!

– Иди оденься, – облегченно кивнул Яков, – и спускайся вниз. В разговоре ты участия не принимаешь. Молчи, кушай, пей вино и постарайся не волноваться, что бы ни говорил он и что бы ни сказал я. Мы договорились?

– Будь по-твоему, – согласилась Альв и пошла в свою спальню.

Альв зашла в комнату, скинула халат и начала одеваться. Больше всего проблем создавал бюстгальтер. Эта штука чем-то напоминает корсет, но функция у нее несколько иная. Бюстгальтер поддерживает грудь, которую Альв совсем не требовалось поддерживать, но не помогает создавать видимость талии, особенно тогда, когда ее нет. Главное, однако, в том, что он застегивается на спине, и застежка у него не такая уж простая. С другой стороны, хорошо, что это всего лишь застежка, а не шнуровка. Вот со шнуровкой Альв в одиночку никогда не справилась бы.

Пока одевалась, думала о том, что произошло в мыльне, и о том, что случилось потом. В мыльне, по внутреннему ощущению, все произошло правильно. Ни стыдиться случившегося, ни тем более сожалеть об этом Альв и в голову не пришло. Если бы не гнусная выходка «дознатчика», так все и вообще было бы замечательно. Этот Куприянов – нехороший человек. Хитрый и опасный. Он пришел не убивать, это очевидно, хотя при других обстоятельствах мог бы и убить. Хотел спровоцировать. Вопрос: кого – ее или Якова? Если ее – пустые хлопоты: ведь она действительно ничего не знает, потому что не помнит. Или почти не помнит, поскольку кое-что из того, о чем хотел бы узнать Куприянов, ей все-таки известно. Но она ему не скажет. Быть может, сказала бы Якову, и, возможно, еще расскажет, но не сейчас. И провоцировать ее бесполезно. Яков прав – ее трудно удивить, сложно испугать и затруднительно вывести из себя. Яков вроде бы тоже не поддался. То есть внешне словно и дал слабину, однако Альв чувствовала: Яков ее не предаст, что бы он ни наобещал Куприянову. И еще. Яков – мужчина себе на уме: думает об одном, говорит другое, а как поступит в итоге, не знает, похоже, и он сам.

«Но он… хороший!» – С этой незатейливой мыслью Альв вышла из комнаты и, пройдя по коридору, спустилась в гостиную.

Оперативников здесь уже не было, а Куприянов с Яковом хозяйничали на кухне и что-то обсуждали вполголоса. Никакого внешнего напряжения. Просто идиллия какая-то. Но за внешним спокойствием бурлили нешуточные страсти. Альв их прекрасно чувствовала и даже предполагала, что знает, о чем идет речь. Впрочем, стоило ей подойти ближе, как разговор иссяк сам собой. Точкой в нем прозвучала реплика Якова:

– Значит, мы сможем завтра съездить в город?

Ответ Куприянова был под стать вопросу:

– У тебя, Яков Ильич, завтра присутственный день, разве нет?

Пельмени ей не понравились. Водку, настоянную на хрене, она не только не смогла пить, ее от одного запаха этой хреновухи едва не вывернуло. А с красным вином, как ей показалось, пельмени не сочетаются. К тому же – что не странно – разговор за столом не клеился, и воцарившаяся напряженная атмосфера вгоняла Альв в уныние. Правда, ночь она провела в объятиях Якова, что было замечательно, однако не идеально. Яков устал и хотел спать, а она не хотела ему мешать, понимая, что и ее идеальному мужчине нужен отдых. Перпетуум-мобиле[10] если и существует, то не в чреслах даже самых лучших из мужчин. В результате он уснул, а она лежала без сна и думала о том, что же она такое. Откуда эта ее ненасытность, и почему хладнокровная до бесчувствия в одном, она отнюдь не равнодушна, когда дело касается ее отношений с Яковом? Разумеется, было бы куда проще разобраться во всех этих странностях души и тела, если бы Альв помнила свое прошлое и знала, кем является на самом деле. Тогда бы ей не приходилось мучительно искать ответы на вопросы, которые, наверное, не следовало и задавать. С этой мыслью она, в конце концов, и уснула.

2. Понедельник, тринадцатое марта 1933 года

Утром отправились в город. Альв с Яковом ехали в локомобиле одни, но впереди и сзади их сопровождал кортеж «охранителей». Яков был спокоен, управлял своей сложной машиной, разговаривал с Альв – большей частью ни о чем – и явно был занят какими-то своими непростыми мыслями. Что-то обдумывал, что-то для себя решал. Так «прочла» его чувства Альв, которая за считаные дни – так ей, во всяком случае, казалось – узнала Якова больше, чем смогла бы узнать другого человека за многие годы. О любви не говорили, и это казалось Альв правильным, хотя и необычным. Случившееся в мыльне не обсуждали. Неприятной истории с Куприяновым и словом не касались. И все-таки, когда уже въехали в город – а он по-прежнему казался Альв не похожим на город, – Яков попросил ее не обращать внимания на назойливое сопровождение, которое теперь не отстанет от нее в течение всего дня.

Однако ее присутствие соглядатаев, которые и не думали прятаться, просто-таки раздражало. Тем не менее она крепилась, стараясь соответствовать ожиданиям Якова, и, несмотря на тревогу и неуверенность, которые, впрочем, никому так и не показала, позволила ему оставить себя на попечение Труты Норн. Сестра Якова в понедельник оказалась свободна от обязанностей в Академии, где она преподавала «новую и новейшую историю» – чем бы это ни было, – и, приняв на себя попечение над гостьей, развлекала Альв как могла: устроила ей поход по лавкам и галереям, свозила на набережную и показала летающие корабли, которые произвели на Альв неожиданно сильное впечатление. Некоторые из кораблей были попросту огромны, и тем не менее они легко парили высоко в небе. Это было похоже на колдовство, которым, по сути, и являлось, поскольку нарушало все известные Альв законы природы. Однако факт этот нисколько ее не раздражал, а скорее воодушевлял. Настроение неожиданно поднялось, и мир снова засверкал множеством чудесных красок.

А вскоре подошло время обеда и, съев в трактире большую порцию невероятно вкусного рыбного супа, блюдо из запеченного в тесте угря и множество других незнакомых ей прежде яств и лакомств, Альв полностью оправилась от изматывавшей ее все утро серой хандры и вернула себе не только великолепное расположение духа, но и ставшее уже привычным холодноватое спокойствие уверенного в себе человека. Такой она и вернулась к Якову.

– Я соскучилась, – без стеснения призналась она, войдя в его просторный, обставленный массивной мебелью кабинет.

– Я тоже. – Он говорил правду и не пытался скрыть от Альв свои мысли.

Сейчас Альв вспомнила – как вспоминала тут и там какие-то фрагменты своего прошлого, – что может различать правду и ложь, если, конечно, знакома с тем, кого пробует читать. Якова она уже знала достаточно хорошо, чтобы не ошибиться. Однако – для каждого меча есть свой щит – обмануть можно и ее. Для этого лжец должен закрывать свои мысли. Как закрывают мысли, Альв не помнила, а может быть, и не знала, но зато чувствовала, что Яков этого не делает. Он не закрывался, и это было приятно, поскольку означало доверие. Впрочем, у всего есть цена, была она и у открытости Якова. Открывшись так щедро, как сделал это он, мужчина уже не смог утаить от Альв того, что старательно прятал от всех других.

«Ты готовишься совершить какой-то безумный шаг, Яков, – поняла Альв. – Но в чем твой план?»

Что ж, так все, по-видимому, и обстояло: за время ее отсутствия Яков явно решился на что-то рискованное и… И неожиданное. Впрочем, узнать больше, проникнув в его мысли глубже, Альв не могла. Она лишь ощущала чувства Якова. Неуверенность, беспокойство, сожаление… и решимость довести дело до конца.

– Что ж, – сказал он с улыбкой, которая так подходила к его мужественному лицу, – пойдем получим обратно принадлежащие тебе ценности!

Ну они для того, собственно, и встретились именно в этом месте, – Яков называл этот большой дом Особым бюро, – чтобы Альв смогла получить обратно свои драгоценности, которых, к слову, совершенно не помнила.

«Как он сказал? Кольца, браслеты… Что-то еще?»

Однако действительность превзошла все ее ожидания. Оказалось, драгоценностей у Альв гораздо больше, чем она могла подумать. Серьги с крупными голубыми сапфирами и каффа[11] в виде диковинного золотого дракона, обернувшегося вокруг ушной раковины, тяжелое колье с алмазами и рубинами, широкие золотые браслеты со сложным, выгравированным на них рисунком и руническими надписями, две витые золотые спицы, которые, по-видимому, скрепляли ее прическу до того, как Альв упала навзничь, растрепав волосы и потеряв эти спицы в снегу, и, наконец, кольца. Их было несколько, но заинтересовали Альв только два: тонкое кольцо, искусно свитое из нитей серебра и золота, и небольшой перстень с большим темно-синим сапфиром в огранке кабошон[12]. Витое кольцо она, не задумываясь, надела на указательный палец левой руки, словно так и следовало сделать, а перстень – на указательный палец правой руки. Странно, но едва она их надела, как по телу прошла волна благодатного тепла, и Альв вспомнила кое-что еще. Оказывается, перстень назывался «ключом», а витое кольцо – «жалом». Что означают эти имена – а они конечно же что-то означали, – Альв пока не вспомнила, но, как говорится, лиха беда начало. Вслед за тем она почувствовала настоятельную необходимость надеть браслеты. На этот раз ее словно обдало волной стужи. Альв едва не дрогнула от этого «удара», однако устояла и в следующее мгновение почувствовала, как «успокаивается» сердце, но не в том смысле, что у нее выровнялось сердцебиение. Нечему там было выравниваться: сердце Альв и так билось ровно и сильно. Нет, это было что-то другое, что еще предстояло выяснить в будущем. И, наконец, каффа. Ее следовало надеть на левое ухо и отчего-то не ждать мгновенного эффекта. Результат будет, подсказывало «утерянное» и медленно возвращающееся знание, но не сразу. Не сейчас.

Итак, интерес представляли лишь перстень, кольцо, браслеты и каффа. Все остальные драгоценности – просто дорогие или даже очень дорогие украшения. Вот разве что спицы… Спицы, как вспомнила сейчас Альв, не только заколки для волос, они еще и смертоносное оружие в умелых руках. Золотые они только с виду. На самом деле это секур[13] – металл, из которого в старину делалось лучшее оружие. Считалось, что секрет плавки секура утерян, но это не так. Эти витые, как рог единорога, спицы выковал для Альв мастер Нанд. И случилось это всего несколько лет назад. Ну, может быть, чуть раньше, но уж никак не в седую старину.

Альв взяла в руки спицы и словно бы задумалась о том, что с ними делать. Потом осторожно, как бы вспоминая, крутанула их в пальцах, и Яков даже не удивился, когда увидел, что левая и правая руки Альв действуют совершенно автономно. Движения не были ни синхронными, ни повторяющимися, но каждая рука четко «знала», что и как делать со своей спицей. Отточенные движения, опасные и в то же самое время завораживающе красивые. Мгновение – скорость возросла, и спицы замелькали в пальцах Альв, как ножи в руках жонглера.

«Ножи и есть, – понял Яков. – Это же стилеты!»

Прошло еще одно мгновение, и, перебросив правую спицу в левую руку, Альв безукоризненно точными и невероятно быстрыми движениями правой руки собрала волосы в хвост и, свернув из него подобие башни, скрепила спицами. Прическа возникла из ниоткуда, словно по велению волшебной палочки. И да, это была странная, но красивая прическа, и она как нельзя лучше подходила Альв, ее лицу, ее фигуре, практически всему.

Смотреть на нее было одно удовольствие, особенно если знаешь, что видишь на самом деле. Яков знал. Он все понял еще тогда, когда осматривал тела в парке Академии, но ожесточенно отвергал это понимание, гнал от себя, не хотел принимать. Теперь, на четвертый день знакомства, он уже принимал факты как есть и ясно видел следствия, проистекающие из этих фактов. Еще день-два, и это станет понятно слишком большому числу людей, чтобы продолжать скрывать правду. Куприянов уже догадался. Впрочем, «охранитель» наверняка всей правды не знал, поскольку не располагал всеми необходимыми для понимания ситуации фактами. Но он не дурак и ресурсами располагает отнюдь не малыми. Так что тянуть нельзя. Окно возможностей закрывается слишком быстро.

«Что ж…»

– Ну что? Как ощущения? – спросил он.

– Просто замечательно! – усмехнулась Альв. – Если не принимать в расчет того, что я об этих вещах практически ничего не помню.

– Ну не скажи!.. – возразил Яков.

– Это руки что-то помнят, – покачала головой Альв. – А я по-прежнему ничего!

– Не расстраивайся! – отмахнулся Яков, старавшийся на людях, то есть при свидетелях, держаться с Альв как можно естественнее. – Всего четыре дня прошло, а ты уже вполне освоилась. Память вернется, надо только подождать.

На самом деле он не был уверен в том, что говорит, потому что не знал, что случилось с Альв и почему она потеряла память. А не зная этого, как сделаешь прогноз? Но, похоже, и Альв все это понимает никак не хуже самого Якова.

– А кстати, – сменил он тему, – вы там с Трутой купили что-нибудь в торговых рядах или просто как по музею прошлись?

– Купили! – рассмеялась Альв. – Боюсь, мы тебя просто разорили!

– Меня сложно разорить, – в свою очередь усмехнулся Яков. – Во всяком случае, не двум женщинам за одно-единственное утро!

– Я не сказала тебе спасибо!

– Да бог с тобой, Альв! – вполне естественно возмутился Яков. – Ты не должна говорить мне спасибо. Мне это только в радость!

– Что ж, – улыбнулась Альв, – когда я покажу тебе все покупки, ты поймешь, как много радости мы тебе доставили! Правда, Трута?

– Так и есть!

Трута держалась молодцом, но ей это давалось отнюдь не просто. Она тоже кое-что знала о возникшей ситуации, хотя и не все. Впрочем, всего не знает никто, разве нет?

– На сегодня я со всеми делами закончил, – объявил Яков. – Поехали домой!

– Меня по дороге на мызу забросишь? – спросила Трута. – Хочу оставить локомобиль Петру.

– Не вижу никаких препятствий, – кивнул Яков. – Телефонируй ему с моего аппарата – скажи, через полчаса будем у Казначейства. На пути к Покровской, я думаю, сейчас движения почти нет.

Эскорт никуда не делся. Встретили у парадного входа в здание Особого бюро, проводили до Покровской улицы, дождались, пока Трута переберется из своего «Мотора-17» с двигателем внутреннего сгорания в «Кокорев-Командор» Якова, и затем вели до мызы Норнов. Там вся компания задержалась на час с четвертью – пили чай с сушками и вареньем, – и уже после этого Яков и Альв отправились на его локомобиле домой, то есть в Свевскую заимку. «Охранители» на рожон не лезли, но объекты наблюдения из виду не упускали, а вокруг особняка и вовсе расположились со всем возможным комфортом. Даже палатки поставили.

По-видимому, Куприянов знал сейчас куда больше, чем прошлой ночью, однако все еще недостаточно, чтобы нарушить обещание и перейти к активным мероприятиям. Другое дело, что Яков об этом знал и был готов. Он ведь не зря добился, чтобы Альв возвратили драгоценности именно сегодня. И за покупками с Трутой отправил не случайно. Женщины накупили целую кучу различных предметов одежды и обуви, но, как говорится, легче всего спрятать лист в лесу. Среди прочего они купили английское шерстяное платье для охоты верхом – длинное, теплое, практичное и в меру удобное, с глухим воротом, – узкие бриджи для спортивной верховой езды и кожаные сапожки со шнуровкой и на толстой подошве, специально для прогулок в горах. Чаепитие же прикрыло момент, когда Яков передал Труте все документы на свое движимое и недвижимое имущество, а также генеральную доверенность и завещание, которые на всякий случай были написаны загодя и отнюдь не в преддверии нынешних событий. Тогда же они были подписаны и заверены нотариусом и до времени хранились в рабочем сейфе. Всех подробностей Яков Труте не сообщил, но предположил, что покидает Себерию надолго, возможно, навсегда, и что подать весточку «оттуда», скорее всего, не сможет. Трута была единственным родным человеком – пусть даже родство это было не по крови, – и Яков знал, что Трута любит его точно так же, как он любит ее. Впрочем, простились без слез, таково было воспитание, полученное ими в доме Свевов.

Оставшись наедине, Яков и Альв постояли немного, глядя друг другу в глаза.

– Ты меня не целуешь, – нарушила молчание Альв. – Почему?

– Потому что боюсь потерять время, – объяснил Яков. – Я не знаю, когда Куприянову снова надоест ждать или когда он получит еще более веские доказательства своей теории.

– Что за теория? – заинтересовалась Альв.

– Он предполагает, что ты пришла из другого мира. Но ты, я думаю, и сама об этом догадываешься. Или вспомнила?

– Нет, – покачала головой женщина, – к сожалению, воспоминания обрывочны… Но думаю, он прав. Так мне кажется… А ты что думаешь? – спросила через мгновение.

– Мне не надо думать, – пожал плечами Яков. – Я знаю.

– Откуда ты можешь знать? – нахмурилась Альв.

– Это долгая история, – покачал головой Яков, – и у нас нет на все это времени. Нам надо спешить, чтобы опередить любые неожиданности.

– Куда спешить? – сразу же спросила Альв. – Зачем? Что ты собираешься сделать?

– Я собираюсь вернуть тебя домой, в тот мир, из которого ты пришла.

– Или сбежала, – предположила Альв.

– Не похоже на тебя, – не согласился Яков. – Тогда уж, скорее, изгнана. Но интуиция подсказывает, что все было совсем не так. Другое дело, что узнать правду мы сможем, только оказавшись там.

– Значит, ты собираешься пойти со мной? – подалась к нему Альв, явно расстроенная и несколько дезориентированная их разговором. У нее даже кожа потемнела, и глаза налились опасной синью.

– Неужели ты могла подумать, что я тебя брошу одну? – удивился ее «нервозности» Яков.

– А ты не бросишь? – Голос у Альв опустился на октаву и охрип.

– Не брошу, если ты не возражаешь.

– Спасибо!..

– Не будь дурой! – резко остановил ее Яков. – И давай двигаться, а то время уходит.

– Последний вопрос, – попросила Альв.

– Спрашивай, – согласился Яков.

– Откуда тебе известно, как пройти в мой мир?

– Это долгая история, – вздохнул Яков. – Давай лучше поторопимся. А я тебе потом все объясню.

– Что мне делать? – Ее кожа снова стала снежно-белой, глаза – голубыми, а голос – звонким.

– Иди наверх, – распорядился Яков. – Умойся, сходи в туалет и оденься как для долгой дороги в зимних предгорьях. Платье, которое купили сегодня, сапожки. Под платье поддень бриджи. И теплее будет, и удобнее, если придется ехать верхом. Не забудь про теплое белье и возьми шерстяной платок и шубку[14], – кивнул он на нее, не успевшую раздеться после улицы. – Как будешь готова, приходи в мою спальню и кликни меня. Ну, вроде как соскучилась.

Альв посмотрела ему в глаза, молча кивнула и пошла наверх, а Яков начал усиленно имитировать приготовления к варке из привезенных продуктов новгородского варианта айнтопфа[15]. Пока он возился в кухне, его было хорошо видно через незанавешенные окна. По ходу дела он дважды спускался в подвал. Там он первым делом открыл свой секретный сейф, достал из него автоматический пистолет в наплечной кобуре, трофейный австрийский револьвер и все патроны, которые у него там были. Оружие и три двадцатиграммовых слитка золота, купленные лет пятнадцать назад по случаю бешеной инфляции, перекочевали в холщовый мешочек из-под крупы, а сам мешочек Яков положил около черной лестницы, ведущей из винной части подвала мимо кладовки прямиком на второй этаж и не просматриваемой через окна.

Во время второй ходки Яков собрал еды в дорогу. Буханка белого хлеба, шар сыра, дюжина копченых колбасок, кусок копченого окорока, три килограммовых мешочка с гречей, рисом и ячменем, соль, перец и чай в плотно закрывающихся банках – охотничий запас – и две семисотграммовые баклажки, одна с вином, другая с коньяком. Все это он тоже положил у лестницы и снова вернулся на кухню. Когда сверху его окликнула Альв, он как раз поставил вариться мясо и начал чистить овощи. Яков ответил в том духе, что ему еще надо бы картошку почистить да капусту нарезать, но Альв настаивала, и, поставив под кастрюлю дополнительную железку, чтобы мясо не сварилось слишком быстро, пошел наверх. Причем Яков, не стесняясь, начал раздеваться уже на лестнице, так что с улицы всё увидели и поняли.

«Пусть завидуют!» – усмехнулся Яков, взбегая по лестнице.

Одетая Альв ждала его в спальне. Она даже шубку надела, только пуговицы не застегнула да не набросила капюшон.

– Перчатки и платок взяла? – спросил Яков, раздеваясь.

– Взяла, – хмуро ответила все еще обуреваемая сомнениями Альв.

– Отлично! – кивнул Яков, доставая из шкафа зимний охотничий костюм. – Тогда иди в мою детскую, возьми там пару шпаг, какие глянутся, ножи, кинжалы. Подбери себе и мне и тащи сюда!

Альв кивнула и, не задавая лишних вопросов, пошла искать оружие. А Яков принялся одеваться. К тому времени как Альв притащила в спальню оружие, он был, в принципе, готов. Оставалось только взять бурку и башлык, которые он привез из командировки на Кавказ, и старую двустволку, которая, по случаю, хранилась тоже в шкафу. Внизу, в стойке стояло несколько отличных ружей, но стойка хорошо просматривалась с улицы, точно так же, как и шкафчик под лестницей, где хранились хорошие рюкзаки.

Но «за неимением гербовой, пишут на простой» – истина известная, и не Якову ее опровергать.

Они – на этот раз вдвоем – еще раз сходили в его комнату. Взяли там ростовой и кавалерийский луки, колчаны со стрелами – сколько их всего было, – тетивы, рыбачью снасть, топорик-валашку, старый егерский сидор и вещмешок гвардейских пластунов. Последними из-под пола были извлечены кожаный мешочек с «дверной пылью» и связка самодельных восковых свечей. И то и другое Яков сделал сам двадцать лет назад, едва не решившись на путешествие, но передумав в самый последний момент. «Пыль» была дорогущей штукой – на ее изготовление ушло три карата мелких архангельских алмазов и десять граммов червонного золота, не говоря уже о речном жемчуге с Колы, тиманских агатах, кварце с Лавозера и розоватых аметистах откуда-то с Хибин, которые он тоже сам собирал. Не менее сложным делом оказалось изготовить свечи из воска, смешанного с тремя разными маслами и пятью высушенными в пыль растениями. По идее, ни то ни другое за двадцать лет испортиться не могло, и Яков надеялся, что так оно и есть.

– Ты… – Альв была явно обеспокоена всеми этими сборами. – Ты уверен, что знаешь, что делаешь?

– Одно из двух… – ответил ей Яков, складывая сумки, в которые надо было еще добавить аптечку, белье и чистые тряпицы, на которые пошла новая простыня. Там, куда они шли, с хлопковой тканью дела обстояли не так чтобы хорошо.

– Одно из двух, – повторил он, – или выйдет, или нет. Если не получится, мы ничего не теряем. Разденемся и займемся любовью. Но если получится, нам предстоит долгая и нелегкая дорога, так что ничего лишним не будет.

Говоря это, он начал сооружать две скатки: одну из егерской плащ-палатки и шерстяного одеяла и вторую – из рыбачьего балахона и еще одного шерстяного одеяла.

– Ну что ж, вроде бы ничего не забыл, – огляделся Яков. – Пошли тогда.

Они подняли мешки, скатки и оружие и спустились в подвал по черной лестнице. Здесь Яков зажег пару керосиновых ламп и, пока Альв упаковывала продукты, прошелся по подвалу и погребу, систематически закрывая все двери изнутри. Выполнив оборонительные мероприятия, Яков вернулся к Альв и приступил к главному. Ему предстояло изобразить с помощью мела и «дверной пыли» сложный рисунок «врат». Делал он это по памяти, но в детстве и юности Яков так много раз думал о том, чтобы открыть «дверь», что рисунок, казалось, навечно запечатлелся в его памяти.

– Возводишь «дверь»? – Голос Альв звучал неуверенно.

– Да, это «дверь», – оглянулся на нее Яков. – Знаешь, что это такое?

– Мне кажется… – придвинулась к нему Альв. – Я что-то вспомнила. Это порог, – указала она рукой, – ведь так?

– Да, – кивнул Яков и вернулся к работе. – На порог нам нужны две свечи, еще одна на свод и по три на опорные столбы.

Он выставил свечи в тщательно выверенные места и зажег их одну за другой.

– Иди ко мне! – позвал он Альв. – Встань впереди. Ты пойдешь первой, я за тобой. И вот еще что. Попробуй открыть «дверь» сама, без моей помощи. Мне кажется, у тебя это должно получиться лучше, чем у меня.

– Я? – смутилась Альв. – Но я не знаю…

И в этот момент Яков увидел, как меняется ее лицо. Такой он Альв еще не видел. Даже в желтоватом свете керосиновых ламп ее лицо побелело еще больше, превращаясь в алебастровую маску, на которой едва выделялись цветом бледные, обескровленные губы. Глаза же наполнились тьмой, которая наверняка была глубокой кобальтовой синью.

«Она вспомнила! – понял Яков. – Я был прав! Она вспомнила!»

Глава 5

На той стороне

1. Понедельник, тринадцатое марта 1933 года –

вторник, четырнадцатое марта 1611 года

Альв отвернулась, обратившись к «двери», постояла несколько мгновений неподвижно и вдруг вскинула руки со сжатыми кулаками и распрямленными указательными пальцами. Мгновение, другое, и «дверь» начала обретать объем и глубину, одновременно медленно поднимаясь с земли. К тому моменту, когда она встала вертикально, это была уже открытая арка дверного проема, сложенная из обтесанных серых камней, а за ней во мглу, которую не рассеивал даже свет ламп, уходил выложенный каменными плитами коридор.

– Иди! – приказал Яков. – Медлить нельзя!

Альв оглянулась, кивнула, по-прежнему не произнося ни единого слова. Поправила дорожный мешок и скатку, подняла с земли топорик-валашку и лук и, распрямившись, вошла в дверь. Яков уже держал лук в руках, так что он сразу же пошел вслед за ней. Он смотрел только на нее и поэтому, наверное, пропустил момент, когда каменный пол и стены исчезли, и они с Альв оказались на горном склоне. День угасал, но было еще достаточно светло, чтобы увидеть, что, как и ожидалось, они находятся в кое-где заросших лесом горах. На севере, если он правильно запомнил, тянулась гряда, над которой высилось несколько заснеженных вершин. На юге, внизу, на дне ущелья шумел неширокий, но мощный поток. И единственным признаком цивилизации являлась маленькая каменная хижина выше по склону.

– Где мы? – обернулась к нему Альв.

– Полагаю, там, откуда ты пришла. – Теперь, вспомнив подробности, Яков был в этом полностью уверен. – Ну, не отсюда конкретно, – объяснил он явно растерявшейся от его слов Альв. – Твой дом лежит далеко на юге. А мы сейчас находимся в королевстве Скулнскорх, в Пограничных горах. Там, за хижиной, – показал он рукой, – есть тропа… во всяком случае, когда-то была. Если идти по ней и перевалить через плечо горы, можно выйти на торную тропу, и она приведет нас в город Скулна. За Скулной на восток, в двух днях пути, если идти рекой, находится город-порт Ховахт. На север по побережью – Плён, на юг – Кюрен, и вот за ним, еще южнее, находится город Ицштед и стоит замок Бадвин… ну, или стоял раньше. Впрочем, полагаю, что нам в любом случае делать там нечего. Мы пойдем в Скулну и далее в Ховахт, чтобы сесть там на корабль.

– Так ты, Яков, отсюда, из этих мест? – спросила тогда Альв, снова укутавшись в покрывало невозмутимости.

– Так вышло, – коротко ответил Яков, которому совсем не хотелось вспоминать, что и как произошло в Скулне тридцать пять лет назад.

– Но хоть имя-то свое скажешь?

– Йеп, – назвался Яков. – Меня звали Якобус или Йеп. Тот же Яков, но на местный лад.

– Ты говоришь на местном языке?

– На норвед наал? Северном языке? – переспросил Яков, хотя и переспрашивать было, собственно, не о чем. – Говорил когда-то… давно… Я… – Рассказывать об этом было трудно, но Яков понимал, что Альв он может и даже должен хоть что-нибудь объяснить. – Я ушел отсюда тридцать пять лет назад. Мне было всего десять. И хотя я был смышленым и крепким парнишкой, получившим к тому же отличное образование, все-таки десятилетний мальчик – это ребенок. Кое-что я помню хорошо, но многое стерто временем и опытом другого мира. Язык, скорее всего, вспомню, но многих вещей я по малолетству просто не знал. Я знаком с картой королевства, но сам по этим землям не путешествовал, так что знаю их скорее теоретически, чем практически.

– Откуда же тогда ты знаешь, где мой дом? – задала Альв закономерный вопрос.

– Я слышал когда-то твой говор… Был человек, он приехал из места, которое называется Альгой. Не знаю, город это, местность или замок, но он сказал, что это где-то в Баварском королевстве. Он говорил, как ты. Вот и все.

– Значит, ты думаешь добраться до Баварии?

– Полагаю, это было бы правильно. Судя по платью, в котором тебя нашли, и твоим драгоценностям, ты происходишь из богатой семьи. Скорее всего, дворянка. Правда, меня смущают твои способности… Но, по-моему, в этом мире колдовство не редкость и не выдумка.

– Каков же твой план?

– Ночь проведем в хижине, а с утра выйдем в путь. Доберемся до Ховахта, сядем на корабль… – озвучил Яков свой план. – Морем из Ховахта можно добраться до Дании. Или сразу на север Германии. Там везде вроде бы цивилизованные страны: города, дороги, почтовые станции… Думаю, мы сможем добраться до Баварии, ну а там… Может быть, в родных местах к тебе вернется память или мы найдем твоих родных. Ну а нет – так устроимся где-нибудь в торговом городе, и я открою школу фехтования… Ну или еще что.

2. Водена[16], двадцать третий день месяца мерз[17] 1611 года

Хижина оказалась необитаема, но не заброшена. Крыша из прутьев и дерна, чистый земляной пол, дверь на кожаных петлях и очаг, сложенный из камней. Скорее всего, это было жилье пастухов, но сейчас не сезон, и хижина пустовала. Оно и к лучшему. Нет свидетелей, и не надо пытаться изображать из себя того, кем пока не являешься – человека этого мира.

Яков набрал сухого валежника – его здесь, вдали от жилья, было много, – развел огонь в очаге и приготовил ужин. Альв этого делать или не умела, или попросту не захотела. Настроение у нее было странное: вроде бы спокойна и невозмутима – просто сфинкс какой-то, а не живая девушка, – но с другой стороны, Яков чувствовал растущее в ней напряжение. Он не знал ни природы этого настроения, ни того, как он смог его почувствовать, но определенно знал, что так все и обстоит.

«Любовь?» – Никогда раньше он не замечал за собой способности читать других людей, но, может быть, все дело в том, что Альв для него уже не просто женщина? Хотя, возможно, что для нее он просто мужчина.

– Как ты стал Свевом? – нарушила затянувшееся молчание Альв.

– Не сразу, – вспомнил события тех лет Яков. – Тогда в Себерии как раз случился недород, и это практически сразу после не слишком удачной войны со Швецией и Нидерландами. Начались волнения, голодные бунты… И все полетело к дьяволу в пекло. Но, с другой стороны, мое появление там и тогда никто даже не заметил. Беспризорных детей было и так много. Я стал еще одним. Полгода был немым, зато когда заговорил, то сразу по-русски и без акцента. Вот тогда меня и подобрал Илья Свев. Оставил у себя, назвал сыном и никогда не обидел напоминанием о том, что я ему не родной. Хороший человек, что тут скажешь, и мужчина правильный!

– Ты тоже правильный мужчина. – Альв смотрела на Якова, и блики огня играли в ее враз потемневших глазах. – Но правильная ли я женщина?

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Яков.

– Ты помнишь, о чем спросил твой враг Орест?

– Почему ты об этом заговорила?

– Потому что я вспомнила, как убивала того офицера, о котором он говорил. Я сделала так. – Ее пальцы стремительно сжались в щепоть, но Яков сразу же увидел разницу. Эти пальцы не собирались ничего брать, они были созданы, чтобы убивать. – Это «клюв», – ровным голосом объяснила Альв, – им я ударила того человека в висок. Мой удар способен сломать височную кость или грудину, разбить кадык или выбить плечо. Вот этими пальцами, Йеп! – Альв подняла вверх свои пальцы. – Ты представляешь, какой силой я должна обладать, чтобы ломать щепотью кости?

– Я знаю, что ты очень сильная, – примирительно ответил на ее очевидный вызов Яков. Он уже понял, что у Альв начинается истерика, и хотел ее успокоить.

– Я вспомнила! – Теперь Альв сама рассматривала свои пальцы. – Вот так! – Ее рука метнулась вперед молниеносным броском кобры. – И все, Йеп! Он только всхлипнул и стал умирать. Ты ведь знаешь, что это происходит постепенно? Быстро, но не мгновенно… Я… Он умирал, а я «слушала» его уход. Ты представляешь?

– Ты особенная, Альв, – успокаивающе кивнул Яков. – Я уже не помню почти… Не знаю, что из этого правда, а что сказка, но, знаешь, в этих местах рассказывают странные истории про людей-оборотней. Люди как люди. Не добрые и не злые. Разные. Но они сильнее обычных людей. Очень сильные, даже когда не превращаются в медведей или волков. Кто-то рассказывал еще о моржах. Но есть и другие, их называют неистовые. Это те, кто приносит неистовой Махе пригоршни желудей[18]… Наверное, есть и другие, – пожал он плечами, – но про них я не помню.

– Ты добрый! – неожиданно улыбнулась Альв. – Я думаю, ты меня не только хочешь, но и любишь…

– Не знаю, – честно признался Яков. – В моем возрасте довольно сложно признаваться в любви… Даже самому себе.

– А теперь расскажи мне, как я меняюсь!

Вот уж чего он не ожидал, так этого. В прошлый раз не успел он начать, как у Альв случился приступ.

– Ты уверена?.. – осторожно спросил он.

– Нет, – покачала она головой, – но хочу попробовать.

– Что ж… Это всегда кожа и глаза, – начал Яков. – Но иногда еще и волосы…

Потрескивали в огне сухие ветки. Плясали на них язычки пламени, и от очага порывами распространялись тепло и запах сосновой смолы. Альв сидела, привалившись спиной к стене, и ловила лицом дуновения жара. Ей было хорошо: тепло и уютно. Мышцы расслабились, тело отдыхало. Желание бродило где-то по краю сознания, не такое сильное, чтобы зажечь, и не такое слабое, чтобы его не замечать. Альв закрыла глаза и представила, как нежится в объятиях Якова.

«Его зовут Йеп. Ну надо же, Йеп! – улыбнулась она мысленно. – Просто Йеп? Или у него уже было прозвище? В десять лет могло еще и не быть… Интересно, – подумала она спустя мгновение, – как я выгляжу сейчас? Какого цвета у меня кожа? Какого цвета мои глаза?»

Воспоминание упало на нее, внезапное, как раскат грома.

«…но опаснее всего, – сказала та женщина, – мы тогда, когда наша кожа белее снега или когда она темнеет. Оттенки у всех разные, но твой, белиссима, золотисто-коричневый, как вишневое дерево…»

Женский голос. Уютное тепло…

«Опасны? Кто?..»

И Альв увидела, как наносит удары, рвет плоть и ломает кости. Почувствовала, как прокусывает яремную вену. Как пьет кровь…

«Боги!»

Воспоминания были хаотичны, обрывочны, бессвязны. Какие-то полузнакомые лица. Безымянные, но тем не менее узнаваемые в деталях места́. Схватки. Вернее, мгновенные впечатления, выхваченные из хаоса боя. Пятна цвета. Запахи. Громкие звуки. Звон клинков и запах духов. Кровь, пот и боль. И жаркое наслаждение, сродни тому, когда желанный мужчина входит в тебя, заполняя своим естеством твое естество…

Наваждение исчезло так же быстро, как возникло. Альв снова была в хижине. Сидела у стены, наслаждаясь теплом и покоем. Смотрела на Якова, расположившегося у стены напротив. Глаза его были закрыты, равномерно вздымалась грудь и ровно стучало сердце, но спал ли он, Альв сказать не могла. Иногда она читала Якова, как раскрытую книгу, но временами он был непроницаем, словно скала. И это было замечательно, потому что он не враг ей и не раб. Он ее мужчина, а значит, у нее не должно быть власти над ним. Не то чтобы вообще, но чрезмерной власти она не хотела. Так было лучше, так было интереснее.

Альв улыбнулась, представив на мгновение, как его большие ладони ложатся на ее обнаженные бедра, но не на внешнюю их сторону, а на внутреннюю, потому что так приятнее. И да, эта ласка удавалась ему особенно хорошо, особенно тогда, когда он не сдерживал себя, боясь причинить ей боль. Боль, как выяснялось, могла быть не только источником страдания, но дарить истинное наслаждение. По-видимому, это тоже было одной из тех вещей, про которые Альв забыла, а теперь вспомнила. Возможно, пока не все, но хотя бы кое-что.

Спать по-прежнему не хотелось, но и сидеть в праздном безделии надоело тоже, и Альв стала готовиться к завтрашнему походу. Собирались они с Яковом в спешке и многие вещи распихали как придется. Теперь это следовало исправить.

Первым делом Альв осмотрела лук. Он был в хорошем состоянии, как и сутки назад, когда она из него стреляла. Стрел в колчане оказалось немного, но зато все со стальными наконечниками и хорошим оперением. Одним словом, это были правильные стрелы для правильного лука. Тетивы к нему было две, и обе смазаны жиром и хорошо укрыты от сырости в холщовых чехольчиках, вложенных в кожаные кисеты. Одну тетиву Альв спрятала во внутренний карман шубки, вторую – в поясную сумку, которую соорудила из сафьянового мешочка, где девица Трута держала всякие мелкие вещицы из тех, что и выкинуть жалко, и девать некуда. Пояс был широкий, кожаный, с двузубой планкой-застежкой и вшитыми понизу размыкающимися кольцами – Яков назвал их карабинами, – чтобы подвешивать всякие разности. Альв навесила на них два кинжала и самодельную сумочку-кисет с тетивой, швейными мелочами, на которых настоял Яков, и девятью монетами, которые он нашел у себя в спальне: пятью золотыми и четырьмя серебряными. Монеты были незнакомые, но Альв сразу же определила их относительную цену: по весу примерно десять золотых экю и шесть серебряных талеров. Не состояние, разумеется, но на еду и кров должно хватить примерно на месяц.

Еще у нее был замечательный, хотя и незнакомой конструкции нож со стальным клинком, напоминающий сакс. Его ножны можно было крепить на ногу, что Альв и сделала, определив его под юбку на левое бедро. Распихав по карманам шубки другие важные мелочи – серебряную фляжку с коньяком, например, или устройство, заменяющее кремень и огниво, – Альв занялась украшениями. Прежде всего, она сняла с себя колье, серьги и кольцо с большим бриллиантом и поместила их в кожаный кошель, убрав под одежду. По смутным воспоминаниям, эти драгоценности могли потянуть на десять или пятнадцать тысяч золотых экю. Конечно, никто ей за них столько не даст, но, если получится продать их хотя бы за половину цены, денег хватит на все путешествие. Каффу она оставила за левым ухом, все равно под волосами не видно, браслеты на запястьях тоже. Кольца с указательных пальцев подвесила на простую стальную цепочку, позаимствованную в комнате у Труты, и поместила между грудями. На пальцах остались лишь простое граненое кольцо на мизинце левой руки и небольшой перстенек на безымянном пальце правой. Спицы в волосах она оставила тоже, решив прятать их в пути под меховым капюшоном шубки.

Потом Альв перебрала свой вещевой мешок и соорудила из веревки портупею для лука, чтобы не занимал руки. Теперь ей придется нести в руках только топорик-валашку, который представлялся ей совсем неплохим оружием. К сожалению, обе шпаги были слишком длинные для нее, так что нести их предоставлялось Якову.

Она еще повозилась с вещами, затем укуталась в одеяло и плащ из какой-то плотной и, кажется, непромокаемой ткани и приказала себе уснуть, чтобы проснуться с рассветом, ощущая невероятный прилив сил и удивительное для нее самой спокойствие. Казалось бы, это странно – ощущать душевный покой, находясь в неведомой земле среди множества опасностей. Без памяти. Без четкого понимания, кто ты на самом деле и что правильно делать в твоем положении. И тем не менее все это не трогало Альв, поскольку напугать ее, как выяснилось, практически невозможно. Можно расстроить, но не запугать.

Она встала на ноги и, подбросив в очаг остатки собранных вечером веток, вышла из хижины. Рассвет уже ощущался в мерцании воздуха над головой, в дуновении ветра, в запахах гор. Альв улыбнулась, приветствуя утро, и побежала наискосок вверх по склону. Одежда мешала, разумеется, но не слишком сильно. Бежать было не трудно. Скорее, приятно.

Добежав до небольшой купы деревьев, она вошла в их густую тень и начала раздеваться. Мужские брюки хороши всем, кроме одного: в них порядочной женщине даже не пописать, не говоря о большем. Но и не справить нужду нельзя. День впереди длинный, но где и когда представится следующая возможность побыть наедине с самой собой, укрыться от посторонних глаз в непроницаемой ночной мгле?

Подумав об этом, Альв отметила, что сама она видит во тьме не так уж плохо. Различает отдельные деревья, видит, где положила снятую с себя одежду. А следующим открытием стало оттесненное событиями последнего дня знание, что холод ей, в принципе, не страшен. Возможно, неприятен – особенно в предрассветные заморозки, – но не опасен. По внутреннему ощущению, от пребывания на холоде она не заболеет, тем более не умрет. Другое дело, что всему положен предел. Есть он и у ее выносливости, которую, похоже, можно даже усилить. Однако устойчивость к морозу не слишком поможет, если слишком долго оставаться на холоде. Поэтому, облегчившись, Альв снова оделась и, чтобы согреться, побежала дальше, к роднику, который она теперь не только слышала, но и обоняла.

3. Торсдаг[19], двадцать четвертый день месяца мерз 1611 года

Тропа, о которой говорил Яков, на поверку оказалась довольно приличной дорогой, проходившей внизу, под склоном, по берегу большого, вытянутого в длину озера.

– Слишком много прошло времени, – пожал плечами Яков, когда, перевалив плечо горы, они рассматривали новое ущелье. – Мне запомнилась торная тропа, а про озеро я вообще забыл.

Вполне логично. Тридцать пять лет – большой срок. Мог и вовсе позабыть, где и что.

– Пахнет дымом, – сообразила вдруг Альв. – Оттуда! – указала она на север.

– Нам на юг, – уточнил Яков.

– Я знаю, – рассеянно ответила Альв, прислушиваясь к доносящимся с севера запахам.

Нет, это не дым, это всего лишь запах дыма – ослабевающее эхо погасших костров.

– Там, за лесом, была стоянка… – Нахмурившись, попыталась она сформулировать свои ощущения. – Бивак. Несколько костров…

– Значит, они нас нагонят на дороге, – пожал плечами Яков. – Или не нагонят. Зависит от того, как быстро они идут. Мы-то пойдем быстро, нам надо за два дня добраться до Скулны… или за три… Может быть, и три. Память, знаешь ли, ненадежный друг!

– Мне ли не знать! – усмехнулась Альв, и они пошли дальше.

Спуск к дороге оказался нелегким и занял гораздо больше времени, чем ожидала Альв. Но она, по-видимому, была не из тех, кто много путешествует по бездорожью, да еще на своих двоих. Вот и не сумела правильно рассчитать.

«Легкая, приятная жизнь в замке или в городском дворце… Путешествия в каретах… Прогулки верхом… Наверное, балы и праздники… И, разумеется, охота».

Нет, она определенно жила в другом, гораздо более комфортном мире. Но и новый опыт пришелся ей по вкусу. Сил у нее достаточно, груз необременителен, воздух свеж, пейзажи завораживающие и настроение подходящее. Однако на дорогу они с Яковом вышли едва ли не через час, когда обоз, о котором наверху они только догадывались, уже появился из леса и двигался в их направлении.

– Дождемся, – предложила Альв.

Так ей подсказывала интуиция. Не было смысла привлекать к себе лишнее внимание попыткой тотчас уйти вперед.

– Да, пожалуй, – согласился Яков. – Запомни, мы идем от Медвежьей горы, из города Аллеред. У меня там живут дальние родичи, но сейчас мы возвращаемся на континент. Ты, стало быть, с континента, там мы с тобой и живем. И не забудь, ты моя жена.

– А разве это не так? – Лицо у нее осталось спокойным, но на самом деле ей было важно, что ответит мужчина.

– Так, – кивнул Яков. – И… Альв, я хочу, чтобы ты знала – это большая честь для меня. Ведь ты не шутишь?

– Какие уж тут шутки! – отвернулась она от Якова, и все только для того, чтобы он не увидел выражение ее лица. Не хотелось ей выказывать слабость даже перед своим собственным «мужем».

Между тем Яков сбросил на землю скатку и предложил Альв сесть.

– Подождем здесь.

Возражений у нее, собственно, и не было. С чего бы вдруг?

Ждать пришлось недолго. Яков раскурил трубку, предложил Альв, но ей оказалось достаточно нюхать запах сгоревшего табака. Курить она по-прежнему не хотела. Так и сидели, перебрасываясь редкими, ничего не значащими репликами, пока человек, едущий на лошади впереди каравана, не подъехал прямо к ним. Лошадка у него была плохонькая – это Альв поняла сразу, – и одет он был в видавшие виды штаны, куртку и плащ, не говоря уже о потертых сапогах. Однако из-за плеча у него торчала рукоять меча, а у седла в ременной петле покачивался кончар.

«Не хозяин, не купец и не предводитель, – оценила его Альв. – Скорее всего, проводник или командир наемной стражи».

Она уже привычно не задумывалась о том, откуда берется ее знание о тех или иных вещах. Просто, забыв практически все, она тем не менее помнила кое-что из того, что составляло суть ее истинного «я». Однако «не задумываться» не означает «не замечать». Альв такие всплески знания старалась не игнорировать, а откладывать на потом. Может быть, когда-нибудь, в не столь отдаленном, как она надеялась, будущем она сумеет собрать из этих кусочков мозаику своей жизни?

– Здравствуйте, люди добрые! – сказал между тем верховой Якову, вставшему навстречу.

Судя по всему, говорил человек на местном наречии, которое ее «муж» – или все-таки муж? – назвал «норвед наал». Язык этот наверняка приходился близким родичем фризскому языку, который Альв откуда-то знала, хотя где те Нидерланды и где ее Бавария – если, конечно, она правильно трактует обрывки воспоминаний! Впрочем, не в этом суть, а в том, что худо-бедно, но она мужчину поняла.

– И вам здравия! – ответил на приветствие Яков.

Так начался разговор, который продлился недолго, но и не мало, а ровно столько, сколько нужно двум незнакомцам, чтобы разобраться в собеседнике. Из обмена репликами и коротких, но точных пояснений Альв поняла, что верно оценила незнакомца. Он был проводником и заодно командовал отрядом наемников, бравшихся охранять купеческие караваны. Сейчас он вел большой обоз из Стадера в Скулну и дальше в Хохват, где товары перегрузят на корабль и повезут в один из городов Ганзы, в Гамбург, Бремен или даже в Эрфурт, который, вспомнила она вдруг, находится едва ли не у самой границы королевства Бавария.

Лучшего и желать нельзя. И направление подходит, да и идти с обозом куда безопаснее, а там, глядишь, удастся договориться с купцами и отправиться с ними на континент. Так что, получив согласие Сигуса – так звали проводника, – Яков и Альв присоединились к полусотне людей, большая часть которых, как и они, шли пешком, и к двум десяткам телег и фургонов, задававших темп движения. Двигался караван не быстро, но уверенно, и, хотя так устаешь вроде бы меньше, зато монотонность и неспешность путешествия сильно действуют на нервы. Если бы смогла, Альв тут же сорвалась бы с места и побежала вперед, но, увы, она была здесь не одна. И хорошо, что так. Она все еще не помнила многое из того, без чего невозможно жить жизнью нормального человека, и не была уверена, что ее боевые навыки, смутное воспоминание о которых никуда не исчезло, приемлемы и безопасны для нее самой. Поэтому лучше не искушать судьбу и идти с другими людьми, чтобы не пришлось демонстрировать свою смертоносную силу каким-нибудь разбойникам или дикарям. Ну и кроме того, никто не обещал, что это будут поединки один на один, а сможет ли она справиться с несколькими сильными бойцами одновременно, большой вопрос.

Между тем дорога вела обоз по берегу обширного озера. Ущелье здесь было широкое – не менее полутора миль от одного кряжа до другого. По обеим сторонам озера рос лес, преимущественно хвойный, хотя попадались и лиственные деревья: дубы, ясени и вязы. Кажется, встречались еще и клены с липами, но сейчас деревья стояли голыми, и Альв, привыкшая ориентироваться прежде всего на листья, не всегда могла их узнать.

«Привыкла ориентироваться на листья?!» – Это было еще одно бесполезное воспоминание, не способное помочь ей узнать саму себя…

– Если хотите, присаживайтесь рядом! – окликнула ее женщина, сидевшая на козлах и управлявшая большим фургоном.

Рядом с ней действительно оставалось место, и, хотя Альв совсем не устала, отказываться от предложения она сочла невежливым, и более того – неумным и недальновидным.

– Спасибо… С удовольствием! – откликнулась она и умудрилась на ходу вскочить на повозку.

– Ловко вы! – удивилась женщина. – И с таким грузом!

«Ну да! Добавь еще, что такая маленькая!»

И в самом деле, по сравнению с дородной незнакомкой Альв наверняка выглядела едва ли не ребенком. Тем более странной могла показаться посторонним людям та легкость, с которой она двигалась, отягощенная заплечным мешком, скаткой и оружием.

«Мне следует быть осторожнее! – отметила она мимоходом. – Благоразумие еще никому не принесло вреда!»

– Будем знакомы, – сказала она, сняв с себя пожитки и устроившись рядом с возницей, – я Альв.

– Так вы из Фрисландии?! – посмотрела на нее возница. – С материка или с островов?

– Ни то ни другое! – улыбнулась ей Альв. – На фризском говорила моя кормилица, а сами мы с мужем живем в Штирии.

Завязался разговор. Слово за слово, и Альв рассказала женщине, которая назвалась Верле, что муж ее Йеп происходит из этих мест, но не с побережья, а с верховьев реки Юснан. Живут же они не здесь, а в Штирии, в городе Грац. Йеп – учитель фехтования, а она содержит дом. Рассказ не слишком впечатляющий и уж точно не объясняющий, каким чертом занесло в северный Скулнскорх фехтовальщика из Граца, да еще и вместе с молодой женой. Но Альв старалась выглядеть искренней – а зачем бы ей было скрывать такую простую историю? – и максимально достоверной.

Поверила ей Верле или нет, но в ходе разговора женщина рассказала и свою собственную историю. Они с мужем – «вон он там впереди, едет верхом!» – торгуют мехами и сейчас направляются в Гамбург с очередной партией первосортного товара. Дети у Верле уже взрослые и в отсутствие родителей вполне способны содержать дом и лавку. Впрочем, вскоре выяснилось, что Верле соскучилась по разговору и почти до самого дневного привала рассказывала Альв обо всем подряд, благо слушательница ей попалась молчаливая да терпеливая. Но и то верно: самой-то Альв не о чем было рассказать, а от Верле она все время узнавала что-нибудь новое. Знай только задавай наводящие вопросы о ценах на меха и серебро, об урожае и голоде, о кораблях, ходивших с побережья Скулнскорха на континент, о короле и королеве, о войне и мире, и вообще обо всем на свете.

Тем не менее, даже слушая добрую женщину и поддерживая с ней вежливый разговор, Альв нет-нет да и бросала быстрый взгляд на Якова. Высокий и широкоплечий, он был выше и, пожалуй, крупнее большинства мужчин, шедших, как и он, пешком. Впрочем, Яков с самого начала остался рядом с Сигусом. Шел рядом с верховым и вел с ним неторопливый обстоятельный разговор. Цели его были ясны: он, как и Альв, стремился как можно скорее освоиться в этом мире, для чего следовало прежде всего с этим миром познакомиться. Другое дело, что при взгляде на Якова мысли Альв неизменно обращались к прошлому ее мужчины. Из всего, что он соизволил ей рассказать, – а было этого всего «кот наплакал», – с определенностью вытекало, что происходит он из этих самых мест, из королевства Скулнскорх, которое покинул тридцать пять лет назад, будучи совсем еще маленьким мальчиком. Обстоятельства перехода оставались, однако, не проясненными. Но складывалось впечатление, что Яков не случайно обходит эту историю стороной. Что-то случилось тогда в этих именно местах; возможно, даже у той самой пастушьей хижины, в которой они провели свою первую ночь «на этой стороне». И случившееся не располагало к откровенному рассказу, потому что это было что-то настолько скверное, что Яков не хотел вспоминать об этом и спустя тридцать пять лет. Разумеется, Альв прямо ни о чем его не спрашивала, не желая причинять ненужную боль, но и запретить себе думать об этом не могла тоже. И думала, разумеется, гадая так и сяк, чем была занята и сейчас.

От размышлений ее отвлекла перекличка охранников и возниц и шум, поднятый останавливающимися прямо на дороге повозками.

– Что случилось? – повернулась Альв к жене торговца мехами.

– Добрались до могилы Ратера, – объяснила словоохотливая женщина. – Здесь обозы обычно встают на дневной отдых. Бивак разбивать, конечно, не будем, еще не время, и лошадей распрягать тоже не станем, но дадим им отдохнуть, напоим и накормим. Ну и людям перекусить да передохнуть не помешает. Опять же, облегчиться…

– А что за могила? – поинтересовалась Альв. – Или это просто название места?

– Да вон! – кивнула Верле, указывая направление. – Курган видишь?

– Вижу! – кивнула Альв.

Теперь она и в самом деле увидела сложенный из обломков камней небольшой курган. Он находился в стороне от дороги, как раз посередине обширной пустоши, занимавшей подошву и часть склона горы. Голое, открытое всем ветрам место. Мхи, пятна кустарника, каменные языки. И ничего, что указывало бы на то, что это могила. Ни знака, ни надгробного камня.

– Кем был этот Ратер? – спросила Альв, внимательно осмотрев пустошь и курган.

– Ратер-то? – переспросила слезшая на землю Верле. – Воин какой-то, – пожала она полными плечами. – Герой. Иначе кто бы стал насыпать над его могилой курган?

И то верно, курганы насыпают над усыпальницами вождей и героев. Это Альв вроде бы знала, но сейчас вспомнила кое-что еще: там, где живет она, курганы уже давным-давно не насыпают. Ни для кого. Даже для королей. Однако курган над могилой Ратера выглядел так, словно его насыпали недавно, не более полувека назад. Так что, скорее всего, здесь, на севере, старые обычаи отступать не желали.

Дальний север, медленное время….

Много лет Яков не вспоминал о том, кем он был до того, как стал Яковом Свевом. Запрещал себе помнить, потому что память – это боль, и, в конце концов, он забыл, заставил себя забыть и даже перестал видеть сны о своих родителях, о матери и отце, о братьях и сестрах, облик которых уже совершенно стерся из его памяти. О доме на высоком берегу и о том, что случилось в ту штормовую ночь, когда он, казалось, навсегда покинул этот мир. И вот он вернулся, а значит, вместе с ним вернулись его гнев и горечь, его печаль.

В сущности, возможность возвращения была предусмотрена заранее. Якову, тогда еще Йепу, исполнилось семь лет, когда отец увез его в родовую башню на остров Черн и долгих семь дней учил тайнам клана. Сами таинства, их смысл и сущность передавались наследнику, то есть в данном случае Якову, только вместе с дарами совершеннолетия. Поэтому в семь лет заучивались только правила, формулы и последовательность действий. Заучивались, чтобы знать наизусть без необходимости понимания того, что знаешь. А потом случилась та жуткая ночь, и отец буквально силой вытолкал Якова в иной мир, в другую жизнь.

Оглушенный обрушившимся на него несчастьем, раздавленный горем, Яков все же нашел в себе силы подавить страх и начать жить сызнова. И первое, что он сделал, еще не понимая толком, куда попал, – спрятал в лесу свой перстень с дедовской печаткой, клановый медальон и кинжал – подарок отца на семилетие. И затем в течение многих лет даже не вспоминал об этих реликвиях, считая их потерянными. Однако однажды, оказавшись по случаю как раз в тех местах, где перешел границу между мирами, он неожиданно узнал тот поворот дороги, который увидел на рассвете, холм с белой церквушкой и лес, начинавшийся сразу за насыпью железной дороги. Узнавание оказало на Якова такое сильное впечатление, что он тут же бросился в лес, чтобы найти то памятное место, где спрятал свои сокровища. Самое удивительное, что он достаточно быстро нашел свой клад и, выкопав, едва не лишился чувств от нахлынувших на него воспоминаний. Вот тогда у Якова и появилась идея вернуться назад и отомстить, залить кровью Скулну и окрестности, но главное – Ицштед и замок Бадвин, разумеется.

Вспомнив заученные наизусть правила и главный аркан, он в течение нескольких лет готовился уйти «на ту сторону», но, в конце концов, так никуда и не ушел. У него была теперь другая жизнь, в которой Яков Свев был вполне на своем месте. А месть… Месть не стоила того, чтобы сломать жизнь себе, новым родителям и маленькой Труте, которую он любил как родную. И он отложил путешествие на неопределенное «потом», чтобы со временем окончательно забыть и об этой вполне фантастической идее, и о своей прошлой жизни, которая и была-то, в сущности, всего лишь жизнью ребенка.

Все изменилось с появлением Альв. Увидев ее – и тех других – на снегу, он сразу заподозрил неладное. Когда же она назвалась, прошлое властно вернулось к нему, чтобы теперь уже не оставить никогда.

Альв Ринхольф.

«Ну надо же! Альв Ринхольф. Эльф из Волчьего Круга».

Языки, которые он знал до того, как стал Яковом Свевом, вернулись к нему так же, как и память о мире по ту сторону «завесы». Остальное – промысел божий. Неизвестно, что стал бы делать Яков, не влюбись он в эту таинственную женщину. Трудно сказать, как повернулось бы дело, не вмешайся в игру Куприянов. Но, в конце концов – к добру или ко злу, – все случилось как случилось. И вот он снова Йеп, его кинжал висит на поясе Альв, а дедов перстень – у него на шее, нанизанный на ту же цепочку, на которой подвешен клановый медальон. Ну и еще одно немаловажное обстоятельство: он вернулся домой и стоит у могилы своего отца.

Несколько минут назад, когда они только приблизились к этому месту, проводник показал ему на курган, сложенный их осколков красновато-коричневого гранита, и сказал:

– Это могила Ратера, здесь мы обычно останавливаемся перекусить и отдохнуть.

– Ратера? – удивился Яков, полагавший, что отец погиб где-то севернее, то есть там, где сам он перешел «за грань». – Ты говоришь о Ратере Богсвейгире?

– Точно! – кивнул проводник. – А говорил, что плохо знаешь эти места.

– Я их просто забыл, – пожал плечами Яков, впиваясь взглядом в могильный холм. – С детства здесь не был… Так он здесь погиб?

– Про это не скажу, – ответил проводник, – но рассказывают, что похоронен он именно здесь.

«Кто же тогда насыпал могильный холм? – Вопрос не праздный, потому что победители в здешних войнах обычно не столь великодушны к побежденным. – Надо бы узнать, кто проявил такую небывалую щедрость!»

– Не знаешь, – спросил он проводника, – кто насыпал курган?

– Герпир Аустмадер, я думаю, – ответил мужчина.

«Вояка с востока?»

– Кто он, этот Герпир?

– Ярл Скулны.

– Так он не из местных?

– Нет, – покачал головой проводник. – Он с Архипелага, с Альса, кажется. Но точно не скажу. Сам понимаешь, где они и где я. Раньше-то, конечно, ярлы себя от народа не отделяли, но те времена прошли, приятель. Герпира чаще бароном величают, чем ярлом. Но ты же сам в немецких землях живешь, должен, стало быть, понимать, в чем разница.

– Понимаю, – кивнул Яков.

Он проводил Сигуса взглядом и снова обернулся к могильному кургану. Там, под камнями, лежали кости его отца. Во всяком случае, Яков хотел в это верить.

«Сейчас я старше, чем он был тогда, – подумал он с удивлением. – Сколько ему тогда было? Лет тридцать или чуть больше… А казалось, старик!»

Наверное, следовало прочесть молитву, но Яков понимал, что христианская молитва здесь неуместна, – «Отец этого не поймет!» – а как молятся Одину или Тору, он просто не помнил.

«Или я должен помолиться Вали?[20]»

Но если не читать молитву, оставалось только одно – поговорить с Ратером Богсвейгиром по душам, как разговаривал Яков с Ильей Свевом, когда приходил на его могилу. Однако Свева Яков знал в течение многих лет своего детства, юности и зрелости. Им было о чем поговорить и тогда, когда Илья был жив, и тогда, когда его не стало. С Ратером все обстояло иначе. Богсвейгир – что означает «лучник» – являлся родным отцом Якова. Их объединяли кровь и род и вот эта холодная земля. И безумная отвага, и неколебимая твердость духа… Но им не о чем было говорить, вот в чем дело.

В результате Яков просто постоял пару минут, глядя на могильный холм, отдал отцу дань памяти и пошел искать Альв.

Та, как ни странно, отлично вписалась в новую компанию. Стояла рядом с маленьким костерком, слушала болтовню собравшихся у огня женщин, вставляла уместные реплики и ела кусок вяленого мяса, которым ее угостил кто-то из новых товарок. Отличное вживание в образ, хотя кое-кто явно заметил несоответствие между показной простотой и непоказной уверенностью в себе, волей, тотальным контролем, сочетающимся с несочетаемым – легкостью, естественностью и необычной грацией, с которой Альв двигается, ест, смотрит, говорит. Эта крупная – высокая и дородная – женщина, пригласившая попутчицу в свой фургон, смотрела на нее тем особым взглядом, который бывает у людей, силящихся что-то вспомнить или понять. И это Якову решительно не понравилось. Он предпочел бы двигаться не привлекая к себе внимания, но, с другой стороны, что же делать? Они с Альв составляли такую пару, на которую трудно не обратить внимания.

«Посмотрим… поглядим…»

– Альв! – позвал он, подходя, но женщина, по-видимому, только того и ждала. Знала небось, что он к ней приближается. Почувствовала, как умеет только она. Оглянулась сразу, а на губах уже расцветает улыбка.

«Наверное, это все-таки любовь!» – отметил он краем сознания, чувствуя, как в ответ на ее улыбку учащается ритм его сердца.

И женщина почувствовала его реакцию. Улыбнулась еще шире, шагнула навстречу, позволила подхватить себя с земли, поднять, поднести к губам, поцеловать. Ну что сказать… Сколько раз целовал он эти губы – столько раз сходил с ума. Жаль только, что познакомились они всего несколько дней назад, а близки стали и того позже. Однако и проявлять чувства так открыто было неловко, и Яков, как ни сожалел, вынужден был вернуть Альв на место. Поставил на землю и случайно откинул капюшон ее шубки. Прическа Альв открылась всего на пару мгновений – женщина тут же накинула капюшон обратно, – и вроде бы ничего особенного в том, как выглядела Альв. Никто и внимания не обратил. Никто, кроме купчихи, в чьем фургоне ехала Альв. Женщина увидела черные волосы, собранные в подобие узла, скрепленного двумя спицами, и форменным образом обомлела. Яков эту реакцию заметил, нахмурившаяся Альв ее почувствовала, но, похоже, купчиха знала что-то такое, чего не знали ни Яков, ни Альв. Она наконец нашла то, что искала – вспомнила или просто поняла, – и это открытие ее поразило как гром среди ясного неба.

«Хотел бы я знать то, что знаешь ты, женщина!..» – вздохнул мысленно Яков, но не расспрашивать же купчиху прилюдно… а наедине с ней могла остаться только Альв.

Глава 6

Преданья старины глубокой

1. Лордаг[21], двадцать шестой день месяца мерз 1611 года

Что-то случилось на первой полуденной остановке. Что именно, Альв так и не поняла, но Верле переменилась к ней, словно купчиху разом подменили. Куда делись ее разговорчивость, добродушие и простота? Теперь возница большей частью молчала, обмениваясь с Альв лишь короткими и самыми необходимыми репликами, и при этом избегала смотреть ей в глаза. Исчезла легкость общения, но зато в поведении Верле теперь отчетливо угадывались несвойственная ей ранее робость, угодливость и опасливая настороженность. Альв не умела читать мысли, но неплохо читала настроение людей, с которыми общалась. И теперь она чувствовала, что купчиха напряжена и полна опасений. Она боялась Альв, и не только она. По-видимому, во время ночного бивака Верле поделилась своими опасениями с супругом, а тот в свою очередь рассказал об этом – чем бы оно ни было – проводнику Сигусу. В общем, когда в ранних сумерках банного дня обоз втянулся в городские ворота Скулны, как минимум половина людей, пришедших в город с Альв и Яковом, посматривали на нее кто с опасливым интересом, а кто и с очевидным страхом. Впрочем, было несколько мужчин и женщин, смотревших на Альв с совсем другим выражением. В их глазах она видела восхищение и едва ли не преклонение.

Все это было более чем странно, но и спросить напрямую, в чем тут дело, никак не получалось. Люди – и те, кто откровенно боялись, и те, кто слегка опасались, – избегали разговаривать с ней вообще и на эту тему в частности. Одной женщине Альв задала вопрос в лоб, но полученный ответ не только ничего не разъяснил, но, напротив, вызвал еще большее недоумение.

– Прошу прощения, госпожа! – ответила женщина, старательно разглядывая землю под ногами. – Прошу прощения! Вы никто, госпожа, и я на вас даже ни разу не смотрела. Ваш путь в тенях, госпожа, я знаю свой долг.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросила она Якова, повторив ему странные слова женщины.

– Нет, – покачал головой Яков. – Я тоже попробовал расспросить людей, но ничего толком не добился. Впрочем, мне сделали комплимент. Сказали, что я, верно, непростой человек, если со мной путешествует такая женщина.

– А ты простой? – улыбнулась Альв.

– Нет, – покачал он головой. – Я удачливый, раз со мной путешествует такая женщина!.. Нам надо быть осторожнее, – добавил он через минуту, – к утру весь город будет знать то, чего, к сожалению, не знаем мы.

– Думаешь, это что-то связанное с моим прошлым? – На самом деле Альв в этом не сомневалась. Ее смущало лишь то, что, по ее собственным ощущениям, она никогда не жила на севере. Для нее Холодная Земля всего лишь географическое название – большой остров в Северном море где-то посередине между Шотландией и Данией[22], а вот Штирия или Бавария – нет.

– Не знаю, – пожал плечами Яков. – Совершенно определенно лишь одно – это как-то связано с тобой. Возможно, все дело в прическе, которую ты носишь…

– Уже не ношу!

И то верно, спицы она из волос убрала, хотя и не понимала зачем. Что в них такого, чтобы прятать? Золото? Возможно, все дело в том, что они подумали о золоте. Такое золотое украшение могла позволить себе лишь очень богатая женщина. Богатая и знатная. Возможно, об этом и подумала Верле? Все возможно, а пока им стоило «раствориться в толпе».

К счастью, несмотря на ранние сумерки, многие лавки в центре города все еще были открыты, и за три серебряных монеты и одну золотую Альв и Яков переоделись в хорошую, но простую и неприметную одежду. Мех, кожа и шерсть и подходящие для путешествия кожаные котомки. Все остальное можно было оставить: шпаги походили на легкие мечи, какими они на самом деле и являлись, луки, ножи, кинжалы, топорик… Ничто из этого не привлекало к себе особого внимания. Пистолет и револьвер Яков прятал под одеждой, а двустволку он закопал в лесу, как только они с Альв увидели обоз. Слава богам, торговцев не удивили незнакомые монеты. Яков сказал, что они из Гардарики[23], и торг состоялся. Торговцам ведь главное, чтобы золото и серебро были чистыми, остальное не важно.

Переодевшись, они нашли менялу – там Яков расстался с двумя слитками золота, – и уже с нормальными деньгами пошли искать приличную гостиницу. Таковая сыскалась в центре города неподалеку от замка Мальм – цитадели ярлов Скулны, – стоявшего на скале над рекой. У подножия скалы, на площади с колодцем, и обнаружилась подходящая гостиница. Там Яков сразу же снял комнату с большой кроватью, приказал приготовить через час все, что требуется для «банного дня», включая, разумеется, и горячую воду. Как можно больше горячей воды! И только после этого они с Альв спустились в трактирный зал, занимавший вместе с кухней весь первый этаж. Меню не блистало разнообразием, но все-таки включало в себя такие простые и сытные блюда, как маринованные угри, тушеная свинина с картофелем и луком, белый хлеб и красное вино.

«Надо было взять пиво! – решил Яков, попробовав вино. – Низкопробная кислятина, хотя и импортная, а вот пиво местное и наверняка хорошее».

– Если не нравится, не пей! – сказал он Альв. – Можно взять пива!

В результате остановились на черном скулнском, и оно действительно оказалось отменным.

Народу в зале было не слишком много, так что им на двоих достался отдельный стол у стены, и они смогли без помех не только есть, но и обсуждать планы на будущее. Разговор увлек их, и Яков не обращал внимания на скальда, читавшего нараспев – в другом конце зала – сложнопостроенные северные стихи.

В грохоте и громе Скегуль – с кем сражался Конунг в буре копий… Только волком воет Ветер, жрущий клети… Был как прибой Булатный бой[24]…

Кое-что звучало знакомо, другое – нет, но Яков не вслушивался в слова, пока не услышал…

Воспеть велите ль, Как Арбот воитель…

«Арбот?![25]» – не поверил своим ушам Яков. Однако все так и обстояло: скальд рассказывал о последнем бое Арбота, сына Богсвейгира:

…Сокол сечи… В драке против вражьей рати… Он провел век свой в ратях, / Мил ему час немирный… Пал копьястый ясень… Грусть – велика…

В общем, суть истории сводилась к тому, что изменники составили заговор, чтобы убить ярла Ицштеда Ратера Богсвейгира, и напали на него во время пира в цитадели Скулны. В завязавшемся кровавом сражении пали все: и сам конунг Богсвейгир, и его домочадцы, супруга конунга Свансхвит[26], старший сын ярл Дагрим Бадвинкаппи[27], и, наконец, младший сын – ярл Арбот. Собственно, о нем и рассказывал скальд. Однако, если верить «песне», Арбот был закаленным в боях воином, буквально проложившим себе путь в Валгаллу по трупам врагов. А на самом деле Якову тогда было всего десять лет, и он не участвовал ни в одной битве. Во время резни в пиршественном зале он с ходу получил сапогом в живот, отлетел к дальней стене, и только поэтому остался жив. Сражались отец, мать и брат. Но живыми из Мальма вырвались только Яков и его отец.

Потом была скачка сквозь ночь. По-видимому, отец предполагал прорваться к родичам на север, в долину Сира или на Медное плато. Однако лошади не могли скакать вечно, им нужен был отдых. День за днем Яков шел за отцом через леса и горы, пытаясь оторваться от преследователей. Не вышло. В конце концов, их настигли около той жалкой пастушьей лачуги, куда они с Альв перешли несколько дней назад. У отца оставалось время только для того, чтобы «поднять врата» и отправить Якова в путешествие длиною в жизнь. Не сделай он это, и Яков не слушал бы сейчас песню о себе былинном. Другое дело, что если их всех – всю его семью – перебили во время переворота, то какого черта новые властители Побережья насыпают курган над костями Ратера Богсвейгира и разрешают открыто рассказывать истории о мнимом геройстве Йепа Арбота?

– Что случилось? – спросила Альв, когда отзвучали последние слова песни, и Яков очнулся от наваждения, обнаружив, что крепко – до боли – сжимает в руке ее ладонь.

– Даже не знаю, что тебе сказать, – покачал головой Яков. – Ты поняла, о чем он рассказывал?

– Нет.

И то сказать, знание фризского языка обеспечивало максимум возможность задать простой вопрос и, может быть, понять ответ, сформулированный в самых простых выражениях. А тут поэзия, да еще весьма своеобразная поэзия скальдов!

– Понимаешь…

Если сказал «А», придется произнести весь алфавит с начала и до конца. Но, может быть, так и следует сделать, чтобы окончательно порвать с безвозвратным прошлым?

– Понимаешь… – повторил он, испытывая чувство неуверенности, обычно ему не свойственное ни при каких обстоятельствах, – эта песня – не совсем песня. Это стихи; история, рассказанная в стихах…

И он перевел для Альв основную канву повествования и объяснил, что с этой песней не так. Яков рассказывал, вспоминая то, что не вспоминал годами. Она внимательно слушала, не прерывая, не задав ни одного даже самого необходимого вопроса, а таковые просто напрашивались. И все-таки – нет! Не спросила. Выслушала рассказ Якова молча и в конце тоже ничего не сказала, лишь коротко и сильно сжала своими тонкими пальцами его пальцы.

2. Саннадаг[28], двадцать седьмой день месяца мерз 1611 года

Рассказ Якова оставил у Альв странное впечатление – смесь удивления, недоверия и… удовлетворения. Такой и должна быть история ее героя, хотя, видит Фрейя, ни о чем подобном Альв не думала даже тогда, когда узнала, что ее мужчина пришел именно с этой стороны, а не наоборот.

«Потомок знатного рода… Ярл, пусть и лишенный отеческого наследия… Человек, в жилах которого течет кровь героев, а может быть, и самих богов!»

Не то чтобы новое знание заметно изменило ее отношение к человеку, с которым она спала. Вовсе нет. Но тем не менее ей было приятно узнать о древности и знатности его рода.

– Так ты ярл!.. – хищно улыбнулась она, оказавшись под ним и обхватив ногами его поясницу. – Дух захватывает! Сегодня ночью меня отымеет ярл Ицштеда!

– Не говори глупостей! – ответил он с добродушной улыбкой и, чуть подавшись вперед, с безукоризненной точностью вошел в Альв. – А теперь молчи, красавица, и не отвлекай меня от главного!

– А что есть главное?.. – выдохнула она вместе с первым стоном. – Я… Ох!..

Остальное было или нечленораздельно, или слишком откровенно, чтобы произнести такое вслух в обычных обстоятельствах. Грубо, бесстыдно, практически непотребно. Но то, что происходит в постели, в постели же и остается. Во всяком случае, Альв это не мешало ни тогда, когда это бесстыдство демонстрировала она, ни тогда, когда это делал Яков. Угомонились не скоро – Йеп оказался поистине невероятным любовником, – но, когда все-таки притихли, Альв подумала, не испытывая при этом и тени смущения, что в прошлой жизни она, похоже, ни в чем себе не отказывала и знала толк в том, что и как делают друг с другом мужчины и женщины, чтобы получать от этого максимум удовольствия.

«Плохо ли это? – спросила она себя, заранее зная ответ. – Вопрос не по существу!»

Ответ ей понравился. Кем бы она ни была в прошлом, здесь и сейчас это прошлое не довлело над ней. Она любила. Возможно. И была любима. Скорее всего. Все остальное не имело никакого значения, хотя ей все же необходимо узнать, кто она или что.

Возможно, Альв все-таки задремала, но если и так, то совсем ненадолго. Задремала – и тут же проснулась, уловив чужое недоброе внимание, устремленное прямо к ней. Кто-то бродил вокруг гостиницы, примеряясь нанести свой удар еще до рассвета. Она пока не знала, кто это и один ли это человек или несколько. Не знала Альв и того, насколько он или они опасны для нее и Якова. Зато поняла вдруг нечто другое, несомненно крайне важное для нее самой, если она хотела выжить и вернуться к самой себе, к своему прошлому, к своему истинному «я». Сейчас, в этот глухой час ночи, Альв не была тем, кем привыкла себя считать за немногие дни беспамятства. Она перестала быть человеком, но и не стала кем-то другим. Кем-то, кто человек лишь отчасти или вовсе не человек. Она балансировала на острой грани между тем и этим – не совсем человек, но все-таки по-прежнему больше человек, чем кто-нибудь иной. И это было просто восхитительно, потому что человеческая женщина, даже самая сильная из них, все равно недостаточно сильна и быстра. Однако и то, другое существо – не без недостатков. Оно кровожадно и лишь условно разумно, как волк или лиса, и не способно к сложному планированию.

Действовала Альв не по-человечески быстро, но все-таки разумно. Она оделась, хотя и не стала надевать платье. Суконные мужские штаны, рубаха и куртка. И еще платок, скрывающий волосы и нижнюю часть лица до глаз. Сапоги, чтобы идти бесшумно, она несла в руках, а из оружия взяла только спицы да кинжалы. Пройдя через всю гостиницу, нигде не скрипнув рассохшейся половицей и не нашумев каким-то другим способом, она вышла через кухонную дверь на задний двор. Проскользнула вдоль стены, взлетела на гребень высокого забора и застыла, сгорбившись, балансируя на одной ноге и одной руке. Прислушалась, вглядываясь в ночную тьму, втянула ноздрями морозный ночной воздух и, наконец, обнаружила злоумышленников. Увы, они не были плодом ее воображения. Трое мужчин и одна женщина стояли в узком проходе между двумя домами на другой стороне улицы. Стояли выжидая, готовые начать действовать в любое мгновение.

Альв принюхалась. Люди пахли страхом и возбуждением, и этот запах заставил вскипеть ее кровь. Еще мгновение, и она сорвалась бы с места, ведомая одним лишь звериным инстинктом, желанием хищника – убивать. К счастью, она не полностью утратила контроль человека над зверем и в самый последний момент успела отступить назад.

Было тихо. В этот глухой час ночи спали даже собаки. Но вот где-то по ту сторону гостиницы, на площади с колодцем тявкнул пес. Очень похоже на собаку, но Альв услышала фальшь и насторожилась.

«Не собака, – поняла она, – человек. Сигнал!»

И в самом деле, едва подала голос ненастоящая собака, как от группы отделился один из мужчин и, быстро перебежав улицу, запрыгнул на забор. Он находился так близко от Альв, что увидел бы ее даже в темноте, но в тот момент, когда он прыгнул вверх, она спрыгнула с забора вниз. Он насторожился, уловив посторонний звук, но не смог удержаться на гребне забора и вынужден был спрыгнуть на задний двор гостиницы. Так что Альв атаковала его сразу, не давая сообразить, что он услышал и откуда.

Бросок, толчок плечом, отбросивший мужчину от забора, и удар нижней частью ладони в основание черепа. Бил зверь, способный ударом руки сломать позвоночник, но планировала удар женщина, вовремя сообразившая, что этот труп не должен вызывать подозрений и уж тем более – указывать на нее. Любой, кто увидит тело убитого, согласится, что того огрели по шее чем-то тяжелым. Например, обухом топора. То, что это сделано рукой, не заподозрит ни один находящийся в здравом уме человек. Но если даже и предположит такую возможность, на невысокую «хрупкую» Альв подозрение падет в последнюю очередь.

Убив незнакомца, она подхватила мертвое тело и аккуратно уложила у забора. Затем быстро разделась и снова взлетела наверх. Осмотрелась, прислушалась, принюхиваясь к полному запахов морозному воздуху, и, спрыгнув вниз, ударом тарана ворвалась в щель между домами. У сгрудившихся там людей не было ни единого шанса. Они не то что среагировать на нее не успели, первый из них умер еще до того, как люди ощутили потребность реагировать. На этот раз человек подсказал виверне, что одной силы рук и ног может не хватить, и Альв била кинжалами с двух рук. Оттого и разделась, что женщина в ней взяла верх над хищником и учла, что кровавые следы на одежде будет не скрыть. И вправду, убивая мужчин, забрызгалась кровью с ног до головы. Запах горячей крови, аромат уходящих жизней едва не свел ее с ума. Однако Альв удержала виверну, и та пощадила женщину, не зарезав, как свинью, а всего лишь оглушив, как идущую на убой корову. Судьба этой женщины была незавидна, виверна просто не могла оставить принадлежащую ей добычу. Единственное, что могла сделать Альв, это заставить хищника проявить осторожность.

Подхватив потерявшую сознание женщину на плечо, виверна бросилась к близкой реке. Там на срезе воды, под обрывистым берегом, Альв бросила женщину на землю, разорвала на ней одежду и совсем уже собралась вонзить зубы в горло, как ее остановило смутное сожаление, всплывшее в затуманенном человеческом сознании. Виверна хотела выпить кровь жертвы. Человек же сожалел о том, что, не зная норвед наал, не сможет допросить свою пленницу. И в этот момент к ней вернулся еще один осколок былого. Не знание и не ясное понимание того, что делает и зачем – скорее, усвоенный где-то когда-то автоматизм. Допросить человека можно, и не зная языка, на котором тот говорит. Необходимую информацию можно достать из мозга напрямую, минуя необходимость облекать мысли в слова.

Альв сжала голову женщины своими ладонями и одним решительным ударом «желания» сокрушила границы ее разума.

«Убить… убить… отомстить! Служанка Фруд[29] должна умереть!»

Утром, позавтракав кашей и вяленой рыбой и наслушавшись жутких историй о случившихся ночью убийствах, Яков и Альв отправились искать обоз, с которым можно было бы добраться до Ховахта. Река еще не вскрылась, так что о путешествии на барке речь не шла, ну а покупать лошадей было попросту невыгодно. Лошади на севере дорогие, а путешествовать до моря всего ничего. Можно и на своих двоих дойти, но, разумеется, не в одиночку.

Город Якову решительно не понравился. Детская память не сохранила практически ничего. Отдельные пейзажи, какие-то помещения, залы и переходы в нескольких замках, в которых он побывал, но городских улиц – этого ли города, или любого другого – он не запомнил. Зато как человеку двадцатого века, жившему в благоустроенной европейской стране, Скулна показалась ему жалкой, грязной и тесной. Такой на самом деле она и была, но местные жители этого не замечали просто потому, что им не с чем было сравнивать. Другое дело Альв. Возможно, она и забыла свое прошлое, но на бытовом уровне оставалась вполне адекватной. Однако и ей Скулна не пришлась по душе. Альв явно было здесь не по себе, и можно лишь гадать, где привыкла жить эта роскошная женщина. В каких дворцах и замках, в каких городах… Впрочем, дело не только в бедности и грязи. Было что-то еще, что омрачало мысли Альв.

– Скажи, Йеп, – спросила она вдруг, – кто такие «служанки Фруд»?

– Не знаю, – пожал плечами Яков, пытаясь вспомнить, где он слышал это словосочетание. – Хотя постой! Что-то было…

Яков задумался. Фруд или Труд – это имя одной из валькирий. Но при чем здесь служанки? Разве что кто-то напутал со словом «служанки»!

– Я плохо помню, – сказал он наконец. – Думаю, что и не знал ничего толком. Но если слово «служанки» означает «девушки», а Фруд – это Труд, то да! Было такое. «Девы Труд» – женщины-воины из Круга Труд.

– Что такое «Круг»? – По выражению лица Альв трудно было понять, о чем она сейчас думает, но Якову показалось, что она пытается примерить это прозвище на себя. Странно и непонятно, но с ней всегда так.

– Круг в данном случае обозначает нечто вроде ордена или союза, – объяснил он. – Но это все, что я могу вспомнить. Извини!

Он хотел еще спросить женщину, где она слышала о девах Труд, но их прервали. С обоих концов улицы к ним приближались вооруженные люди. Яков заметил их издалека, ощутил направленный на них с Альв интерес, но, как ни странно, не почувствовал угрозы. Впрочем, он был дознавателем и армейским разведчиком, а не магом и волшебником: чтение мыслей не входило в круг его обязанностей. Так что мог и ошибиться, однако и Альв реагировала на появление вооруженных мужчин на удивление миролюбиво. То ли не боялась, то ли не видела причины для опасений. А может быть, просто со свойственным ей мастерством скрывала свои эмоции.

– Похоже, это по наши души, – шепнул Яков, пытаясь пробиться через ее «равнодушие». – Побежим или подождем развития событий?

– А ты что предлагаешь?

– Я бы подождал.

– Как скажешь, Йеп! – загадочно улыбнулась Альв. – Я всего лишь слабая женщина, а ты великий воин.

– Издеваешься?.. – Ее самообладание завораживало, а красота заставляла трепетать от накатывающей волнами страсти. Снежно-белая кожа, ярко-красные, словно испачканные в крови, губы.

Яков с трудом оторвал взгляд от ее губ и посмотрел Альв в глаза. Такой холодной голубизны, прозрачной, но словно подернутой инеем, он у нее еще не видел. Альв была прекрасна, но одновременно и опасна. Вот только эта опасность не отталкивала, а завораживала, манила, заставляя сильнее биться сердце.

– Прошу прощения, господин! – обратился к Якову один из подошедших к ним воинов. – И вас, госпожа, прошу не гневаться. Ярл Герпир приглашает вас в замок.

– Мы в чем-то провинились? – холодно спросил Яков.

– Не думаю, – вежливо ответил воин, – но о вас, господин, и о вашей леди-жене с вечера говорит весь город, и ярл хочет познакомиться с вами обоими лично.

«Ну вот и цена популярности! – вздохнул мысленно Яков. – Знать бы еще, о чем идет речь!»

Но, как говорится, не нырнув в реку, никогда не узнаешь, так ли холодна вода, как кажется.

– Что ж, – пожал он плечами, – веди нас к ярлу, приятель. Мы не возражаем.

И вот они – сопровождаемые «почетным караулом», мало чем на самом деле отличавшимся от тюремной стражи, – миновали одну за другой четыре улицы, пересекли площадь и вступили на дорогу, спиралью поднимающуюся к замку Мальм. Подъем был достаточно крут, чтобы атакующие не смогли быстро подняться к воротам цитадели. А ведь им пришлось бы еще и обогнуть замок по всему периметру, постоянно находясь под обстрелом с крепостных стен.

«Неплохое место… – прикинул Яков, кое-что понимавший в фортификации, но главное – знавший, как непросто берутся подобного рода укрепления. – Как же мы вырвались тогда?..»

Он совершенно не помнил, как отец вывел его из замка. Наверное, был тогда в ступоре от обрушившегося на него несчастья. Возможно, терял сознание от боли в животе. В любом случае его воспоминания о бегстве начинались лишь за городской стеной.

«А что случится на этот раз?»

Яков бросил короткий взгляд на Альв, но женщина была безмятежна. Ни беспокойства, ни особого интереса. Неколебимое спокойствие – вот правильное определение для ее настроения. Впрочем, Яков на ее счет не заблуждался. Интуиция подсказывала, что, если кто-нибудь даст ей повод, прольется кровь. Много крови. А почему так, он не взялся бы объяснить. Чутье или инстинкт, разве их можно объяснить словами? Ты просто узнаешь что-то или принимаешь какое-то решение, но знание или понимание приходят неведомыми путями.

Вошли в замок, прошли через внутренний двор, поднялись по восемнадцати ступеням в приемный зал. Двусветный, со сводчатым потолком, опиравшимся на массивные колонны. В простенках между высокими и узкими, как бойницы, окнами – оружие и гобелены. Посередине зала – дань традиции – длинный стол, за которым сейчас сидели всего несколько людей: домочадцы или близкие дружинники или те и другие вместе. Во главе стола на возвышении – стол поменьше, а за ним двое – мужчина и женщина. Оба уже немолодые: у мужчины в длинных темных волосах и короткой бороде довольно много седых волос. У женщины волосы светлые, так что седина не видна, а может быть, ее и нет. Все еще красивая, хотя, если присмотреться, видны следы увядания.

Подошли, представились.

– Вот, ярл, те люди, которых ты желал видеть.

– Здравствуйте, странники! – приветствовал их ярл Герпир и, бросив короткий взгляд на Альв, сосредоточился на Якове. – Могу я узнать ваши имена?

– Меня зовут Якоб Свев, – назвался Яков, коротко поклонившись хозяину Скулны. – А это моя супруга Альв. Мы в твоем городе, ярл, ненадолго. Найдем подходящий обоз в Ховахт и уйдем.

– Значит, идете в Ховахт, – кивнул Ярл. – А оттуда куда?

– Мы на континенте живем, – объяснил Яков, – в германских землях. В Штирии, в городе Грац.

Разговор шел между ярлом и Яковом, но жена ярла была занята одной лишь Альв, на которую сам ярл Герпир нарочито не смотрел, что могло означать лишь одно – дело не в Якове, а в его «жене».

– Мне сказали, ты учитель фехтования, Якоб. Это так?

– Это так, – кивнул в ответ Яков. – Но ты, ярл, хочешь спросить о другом. Спроси!

В конце концов, чего тянуть быка за хвост! Хотят поговорить об Альв, так пусть о ней и говорят.

– Вижу, ты не всегда был учителем, Якоб! – усмехнулся ярл. – Лейтенант или капитан?

Ну что тут скажешь! Этот крупный, расплывшийся с возрастом мужчина был не дурак. Умел смотреть и правильно понимал увиденное.

– Капитан, – коротко ответил Яков, стремительно соображая, как выкрутиться, если начнут расспрашивать про войну. – Но эту страницу своей жизни я перевернул, и не обессудь, ярл, даже вспоминать о войне не хочу.

– Ну, я так и подумал, что капитан, – покивал ярл. – Или полковник. Ведь может так быть, что ты, Якоб, полковник? По осанке глядя, по манере говорить – не простой ты человек, Якоб! И говор у тебя любопытный. Так на Севере только в Скулнскорхе говорят.

– Так я и не скрываю, что родился в этих самых местах, – пожал плечами Яков. – В Скулнскорхе, только давно.

– Где?

Вопрос как вопрос, но Якову начало не нравиться направление, в котором пошел разговор.

– На севере, в верховье реки Юснан, в Сигтуне. – Эти подробности они успели обсудить с Альв, еще находясь в пути. – Но я там давно не живу. С детства на континенте.

– А твоя жена?

– Она из Штирии.

– Отчего же ты, женщина, носишь боевые спицы в волосах? – неожиданно повернулся ярл-барон к Альв.

Но та на его вопрос никак не отреагировала. Если и поняла, ничем этого не показала. Стояла рядом с Яковом, смотрела спокойно и ничего не говорила.

– Моя жена не говорит на норвед наал, – пояснил Яков. – И спицы у нее никакие не боевые. Я, господин мой ярл, про такое и не слышал никогда. Про боевые спицы, я имею в виду. Спицы эти я ей сам купил. В подарок. У нас в Штирии многие женщины носят в волосах спицы. Иные и по три штуки.

– Хочешь сказать, она не из дев Труд?

– Я даже не знаю, кто они такие, эти девы, – пожал плечами Яков. – Это, наверное, у вас, в холодных землях, такие есть. А моя жена молодая и выросла далеко от этих мест.

– Ты говоришь по-германски, женщина? – А этот вопрос задала жена ярла, заговорившая на северогерманском наречии.

– Я говорю на бавариш, – спокойно ответила Альв, – а ты, госпожа, так, как говорят в Шверине. Я тебя понимаю, но на поморском диалекте говорить не умею.

– Что она сказала? – Сейчас женщина смотрела на Якова. Видно, ничего она в речи Альв не поняла – слов не разобрала.

Яков перевел.

– Скажи ей, я хочу посмотреть поближе тот кинжал, что висит у нее на поясе слева, – выслушав перевод, попросила женщина. Вот только просьба ее скорее походила на приказ.

– Альв, дай мне, пожалуйста, твой кинжал, – попросил Яков и, получив его из рук в руки, передал стражнику, чтобы тот, в свою очередь, передал кинжал своей госпоже. В таких вопросах мелочей не бывает.

Жена ярла взяла оружие, внимательно осмотрела рукоять и клинок и снова посмотрела на Якова:

– Спроси, Якоб Свев, откуда у твоей жены этот кинжал?

– Тут и спрашивать нечего, моя леди, – сдержанно улыбнулся Яков. – Его ей дал я. Это мой кинжал.

К удивлению Якова, его ответ вызвал у жены ярла весьма бурную реакцию.

– Откуда у тебя родовой клинок Ицштедов, человек? – подалась она вперед, и только в этот момент Яков понял, на кого она похожа.

Какое-то смутное беспокойство преследовало его с того момента, когда он увидел эту женщину, но Яков объяснял это общим напряжением момента. Однако сейчас он увидел то, о чем просто не позволял себе думать.

– Ты… Фагра? – удивленно спросил он. Только его младшая сестра Фагра настолько сильно походила на их мать – леди Сванхвит.

– Да, я леди Фагра, супруга ярла Герпира, – нахмурилась женщина, – и это знают все в этом городе и на Суровом берегу. А кто ты, человек?

Все эти годы Яков полагал, что из всей их семьи уцелел лишь он один, ведь если барон Хойе не побоялся напасть на его отца здесь, в Скулне, оставшиеся в замке Бадвин беззащитные дети – его младшие сестра и брат – тем более не могли тогда выжить. Но, похоже, он ошибался, и это сильно меняло его планы. Хранить инкогнито становилось трудно или вообще невозможно. Но и «воскресение из мертвых» отнюдь не сулило легкой жизни. Однако делать нечего, придется продолжать.

– Если ты Фагра… – медленно, с осторожностью подбирая слова, сказал Яков, – то должна помнить, как я таскал тебя на закорках.

Женщина вздрогнула и уставилась на Якова с таким видом, словно увидела привидение. Но так, собственно, все и обстояло. Привидение. Тень отца Гамлета. Что-то в этом роде.

– Мы вышли под парусом, – напомнил он, чтобы расставить все точки на «i». – Ты, я и Блетанд. Озеро было спокойно, а потом налетел шквал, и нас понесло на скалы.

– Арбот?.. – Изумление. Сомнение. Даже страх. Всего понемногу.

– Так и есть, – кивнул Яков. – Я думал, в Бадвине не осталось живых…

– Вот так история! – искренне опешил ярл Скулны. – Ты Арбот Ицштед? Старший из Ицштедов?

А вот это было нехорошо. Живой претендент на занятый трон – это головная боль не только для того, кто уже сидит на этом троне, но и для претендента. Живой наследник, возникший из ниоткуда через тридцать пять лет после своего исчезновения, опасен самим своим существованием, даже если ни на что не претендует.

– Давай-ка, ярл, внесем ясность, – поднял Яков руку в успокаивающем жесте. – Кем бы я ни родился, я давно уже Якоб Свев. Это не моя земля. Больше нет. Я живу в Граце со своей молодой женой, и мне совершенно не интересно, кто теперь правит побережьем. Последний Ицштед, которого я знал, – это Ратер Богсвейгир. Его жена Ланца Сванхвит и оба старших сына – Дагрим и Арбот – погибли вместе с ним. И это все!

– Но ты жив! – гневно возразила Фагра.

– И ты жива, – кивнул Яков. – Но что это меняет? Ты жена ярла Скулны, а я в Скулнскорхе чужой человек. Прохожий, идущий своей дорогой. Пусть так все и остается!

– Ты, верно, не знаешь, что переворот не удался, – уже без ажитации произнес ярл. – Твой двоюродный дед Гуннар отстоял замок. Сейчас в нем правит твой брат Блетанд.

– Рад слышать, что хоть кто-то уцелел, – кивнул Яков.

– Ты даже не пытался узнать, что с нами стало? – нахмурилась леди Фагра.

– Не забывай, Фагра, – покачал головой Яков, – мне было десять лет, и на меня охотились как на дикого зверя. Что я должен был думать о тебе и Блетанде и что я мог сделать для вас, один, не имея за спиной ни армии, ни друзей? Я спасался. И в результате оказался далеко отсюда. Очень далеко. А когда прошли годы и я перестал быть беззащитным мальчиком, сама идея возвращения в Скулнскорх уже не казалась мне такой уж убедительной, чтобы попробовать воплотить ее в жизнь. Вот и все.

Соблазн был велик – за место старшего в роду на этих суровых берегах любой мужчина готов был пролить столько крови, сколько понадобилось бы, – но правда заключалась в том, что Яков – не Арбот. Уже нет. Возможно, он – выросший и состарившийся Йеп, но никак не Арбот Ицштед. Вот в чем дело.

Любопытная история! Но, если правду сказать, чего-то в этом роде она от Якова и ожидала. Король побережья. Совсем неплохо, пусть даже ему это ни к чему! Другое дело, что теперь их точно убьют. Во всяком случае, попробуют убить. И с этим, увы, ничего не поделаешь. Власть – опасный дар.

Альв не помнила, откуда она знает, как устроена борьба за власть, но знала, что не ошибается. Не надо было понимать слов, чтобы уразуметь, что происходило во время их знакомства с ярлом и его женой. Жесты, взгляды, интонации и выражения лиц сказали Альв больше, чем долгий рассказ со всеми подробностями. Она знала эти взгляды, понимала смысл этих интонаций, читала язык тела, как открытую книгу. Ну а те немногие слова, которые она все-таки знала, дополнили частичное до целого, и Альв увидела нелицеприятную правду: хотя первой реакцией леди Фагры было изумление, смешанное с радостью, сразу за тем ею овладел страх. Опасения, предубеждение, сомнение в искренности ее старшего брата, но, прежде всего, страх. Воскрешение Якова никому здесь не нужно, и уж точно никому не принесет радости!

Альв сидела за столом, за который их пригласили «радушные» родственники, ела мясо – пять разных блюд из говядины, свинины и баранины, – пила вино и, не показывая вида, прислушивалась к разговорам и приглядывалась к людям. И чем дольше продолжался обед, тем явственнее ощущалась угроза. Возможно, ярл и его жена еще не решились на убийство, но думали они, похоже, именно в этом направлении. Старший в роду, не имеющий ни титула, ни замка, но претендующий самим своим происхождением и на то и на другое, – опасен. Даже если он утверждает обратное. Даже если живет в далеких землях. К тому же возникают – не могут не возникнуть – вопросы. Где он был все эти годы? Чем занимался? Отчего именно теперь появился в Скулнскорхе и что его сюда привело? Много вопросов, и ни один ответ из тех, что готов дать им Яков, их не удовлетворит.

Альв попыталась посмотреть на Якова глазами «родственников». Большой – выше и шире в плечах, чем отнюдь не мелкий ярл Герпир, – сильный и крепкий, несмотря на возраст. Сдержанный, но явно образованный и хорошо, но не по-местному, воспитанный. Властный. Уверенный в себе. И сопровождает его молодая красивая женщина, которую Яков называет своей женой. Притом не крестьянка, да и на горожанку не похожа, хоть и одета в простую одежду. Породу не скрыть, особенно если не представляешь, как это можно было бы сделать. Дворянка… и, возможно, титулованная дворянка.

Альв не знала, как и откуда взялось это знание, но ощущала, что впечатления ее верны. Такой ее и видят эти люди. По меньшей мере дворянкой из хорошей семьи, а по максимуму? Они – как, впрочем, и она сама – могли только гадать, какой герб имеет ее семья. Баронский? Графский? Княжеский? Понимала она и то, что видят эти люди в ее Якове. Для своего возраста – а они знают, сколько ему лет, – он выглядит невозможно молодым. Сейчас Альв вспомнила, что и для нее в начале их знакомства это было странно и дико. Сорок пять лет? Но в этом возрасте мужчины уже старики, тем более те из них, кто много воевал. А у Якова практически все зубы на месте и морщин на удивление мало. Седина в волосах – это факт, но при первой встрече Альв подумала, что ему лет тридцать! Осанка, сила, живой, заинтересованный взгляд серых глаз. А как он двигается! Для того чтобы так двигаться, нужно быть не только молодым и сильным от рождения, но и тренированным. Вот родичи и гадают: кто он на самом деле, чем занимается в тех далеких германских землях?

Между тем на стол подали пироги и суп из семи сортов рыбы, и Альв прикинула, что до ночи их из замка не отпустят, а когда стемнеет, тем более предложат «дорогим гостям и родичам» остаться в резиденции ярла. И тут одно из двух: или возьмут на себя смелость решить возникшую династическую проблему, или гонец уже мчится в замок Бадвин к владетелю побережья конунгу[30] Блетанду, чтобы грех на душу взял он как старший в роду. В любом случае ей и Якову придется драться, и как сложится такой бой, не знает никто.

«Что же делать? – в который раз спросила себя Альв. – Что вообще можно сделать?»

Самое интересное, что ответ пришел. Ее затуманенная память, ничего конечно же не объяснив, подсказала ход действий: возможно, испытанный Альв когда-то в той, другой ее жизни или всего лишь заученный для таких вот непростых обстоятельств, когда нельзя демонстрировать свою истинную силу, но избежать боя иными средствами не представляется возможным.

«Истинная сила?» – удивилась она, но все, что было связано с этим словосочетанием, тонуло во мраке беспамятства.

«Что ж… следует попробовать! В конце концов, хуже не будет!»

– Йеп! – обратилась она к Якову. – Ты не мог бы перевести твоим родичам мои слова? Я хочу кое-что им сказать.

– Все что пожелаешь! – ответил он, вопросительно заглядывая ей в глаза.

«Не бойся! – ответила она взглядом, надеясь, что Яков ее поймет. – Я знаю, что делаю!»

Похоже, он ее понял.

– Говори, Альв!

– Родичи, – сказала Альв, доставая между тем спицы, вставленные в швы подола ее платья, – прежде чем произошло непоправимое, я хотела бы кое-что вам показать.

Она подняла левую руку и коротким сильным ударом вогнала спицу до середины длины в дубовую столешницу. Услышала удивленный выдох и тут же вогнала в стол вторую спицу.

– Это не все! – сказала она ровным голосом и достала из-за высокого ворота платья цепочку с кольцами.

Она расстегнула цепочку, медленно надела на указательные пальцы «жало» и «ключ» – витое кольцо и перстень с сапфиром – и положила руки ладонями на столешницу точно по обе стороны от спиц.

– Должна ли я что-нибудь объяснять? – спросила она после паузы.

Еще мгновение или два после этого все за столом оставались в тех же позах, в которых застала их демонстрация могущества. Альв не знала, в чем именно заключается секрет, но вот родичи Якова явно знали. Только спросить их об этом она не могла.

– Нет, моя светлая госпожа! – поклонился, встав со своего места, ярл. – Я все понял. Чем могу вам служить?

– Одолжите нам пару лошадей, чтобы добраться до Ховахта, – холодно улыбнулась Альв. – Нам с Якобом действительно пора возвращаться на юг.

И только произнеся эти слова, поняла, что Яков ее больше не переводит, потому что не нужно. Она говорила на норвед наал. Причем так, как говорили уроженцы Скулнскорха…

Глава 7

Старший из Ицштедов

1. Маненсдаг[31], двадцать восьмой день месяца мерз 1611 года

– Расскажешь?

Вопрос как вопрос. Но, увы, ей нечего сказать в ответ. А пропасть недоверия растет, и вскоре она уже не сможет до него докричаться. Подумав об этом, Альв действительно закричала. Это был крик боли, но никто его не услышит – даже Яков, – потому что это беззвучный крик. Крик, который она не может выпустить на волю. Такие, как она – кто бы она ни была на самом деле, – не кричат в голос, не плачут, не сетуют на судьбу. Вот это Альв о себе уже знала. У нее есть внутренний стержень, принципы и правила, которые она никогда не нарушит, даже если очень этого захочет. Хотя от одного принципа она все-таки отступила. Возможно, это случилось из-за того, что Альв была дезориентирована, потеряна – или что там с ней происходило в тот момент, когда она очнулась в мире Якова без памяти и без правильного понимания себя. Она не должна была полюбить и вряд ли могла быть любима, но именно это с ней и случилось.

– Яков, – сказала она в ответ на его вопрос, все еще надеясь, что он ее поймет, – я очень прошу тебя верить мне! Я не должна просить, но прошу!

– Хорошо, – казалось, он не удивлен, и его не обидели ее слова. – Скажи то, что можешь.

– Я не знаю, как объяснить. – Такой нелепый ответ – отличный способ потерять Якова навсегда, но не все из того немногого, что она уже знала о себе, Альв могла рассказать даже ему.

Или могла?

По ощущениям, запрет был вызван скорее осторожностью и брезгливостью, чем необходимостью. Возможно, она дала клятву – кому, в чем? – или это было ее личное решение?

– Не можешь – не говори! – Яков не выказал обиды или недоверия. Он просто констатировал факт.

«Еще один шаг прочь…»

Ей представилась дорога, исчезающая в тумане, и Яков, уходящий по этой дороге в сизую мглу.

– Временами я просто знаю, что должна делать, – сказала Альв, преодолевая мучительное нежелание продолжать. – Когда ты отдал мне мои драгоценности…

Сжало сердце: ведь она шла сейчас наперекор всему, что считала правильным. Однако же сделала над собой усилие и продолжила:

– Я не помню практически ничего, а потом знание всплывает откуда-то, куда мне нет хода. Приходит без объяснений. Сразу вдруг. Не было – и вот есть…

– Не продолжай! – неожиданно приказал он таким голосом, что ее пробила мгновенная дрожь. – Я все вижу и понимаю.

«Ты понимаешь? – Если бы она могла, улыбнулась бы. – Нет, Йеп! Это вряд ли… Как такое понять?»

Он остановил коня. А ее лошадка остановилась сама. И это хорошо, потому что у Альв вдруг не стало сил. Звуки стали глухими и далекими. Краски поблекли. Движения замедлились. Альв видела как сквозь сон: Яков медленно-медленно слез с коня, тягучим шагом, словно завяз в меду, подошел к ней, взял на руки, как ребенка, и вынул из седла…

Все это он уже видел раньше. За считаные минуты Альв изменилась до неузнаваемости. Она осунулась и потеряла присущий ей живой блеск. Побледнела. Поблекли глаза, и посерела кожа. Обвисли, став тусклыми, волосы. А когда он вынул ее из седла, она была уже без сознания.

«Она хотела рассказать, но не смогла?» Он сел на стылую землю и прижал Альв к себе, баюкая на руках, как дитя. Это было несложно при такой значительной разнице в росте и весе, какая существовала между ним и ею. Большой мужчина и маленькая женщина. Красивая, элегантная и аристократичная в каждом движении, слове или жесте, невероятно женственная, желанная… Скорее всего, уже любимая…

«И когда это я успел в нее влюбиться?!» Но факт: каким-то образом успел, и даже сам не заметил, когда и как.

«Любовь…»

Любовь стареющего мужчины не похожа на любовь юноши. Она другая. От нее не вспыхивают, чтобы гореть, а сгорают сразу со всеми потрохами. Так случилось и с Яковом, и он об этом не жалел. Как не жалел и о том, что любовь к этой маленькой женщине разрушила его мир, исторгнув его в другой, давным-давно потерянный и ставший чужим. Нет, он не жалел ни о том, ни об этом, и ему, как ни странно, было все равно, кем или чем является его Альв на самом деле. А о том, что она не совсем человек, Яков уже догадался. Но кем бы, в конце концов, она ни оказалась – заколдованной принцессой или чудовищем, скрывающимся под личиной юности и красоты, – ему было безразлично. Вот уж воистину, любовь зла!

«Зачем я стал ее расспрашивать?..»

Все дело в привычке к контролю, в желании знать все обо всем, что представляет личный или служебный интерес, в скрупулезной приверженности к подробностям, без которых не возникает целостной картины происходящего.

«Она и так рассказала бы мне все, что может… Все, что знает…»

Он попросту проявил нетерпение, которое в отношениях с Альв могло только навредить.

«И ведь она хотела мне все рассказать!»

Яков наклонился и легонько поцеловал женщину в лоб. Судя по всему, обморок миновал, и Альв уже мирно спала. Просто спала. Тихо, почти не производя звуков, едва показывая, что это сон, а не смерть. Но она была, разумеется, жива. Краски вернулись к Альв, в ней снова чувствовалась невероятная для такой маленькой женщины жизненная сила.

«Разбудить?»

– Я не сплю, – ответила она на его незаданный вопрос и открыла глаза. Голубые, прозрачные, словно бы сияющие в полумгле, сплотившейся под пологом леса.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я снова упала в обморок?

– Да, – кивнул Яков, не выпуская женщину из объятий. – Прости! Это я виноват.

– Ты не виноват, – улыбнулась она. – Виновата моя природа. И самое ужасное, Яков, что я не знаю, в чем тут дело: в одном ли беспамятстве – или есть что-то еще?

– Не переживай, Альв, – успокоил он. – К чему это все?! Ты все время что-то вспоминаешь. Это очевидно. Может быть, это все еще не то, чего бы ты хотела, но уже кое-что. Наберемся терпения и будем жить. Когда-нибудь мы все узнаем и все поймем.

– К слову, о том, чтобы жить долго и счастливо, – взглянула ему в глаза Альв. – Ты ведь понимаешь, что живыми нас все равно не отпустят.

– Попробуют убить, – согласился Яков. – Но, думаю, не сейчас. Скорее всего, ночью, ближе к утру.

После демонстрации силы и власти – о природе которых, похоже, ничего не знала и сама Альв, – родичи Якова проявили еще большее радушие, за которым скрывались вполне очевидные страх и недоверие. Опасливая вежливость, неискренние улыбки… Обед продолжился еще на две перемены блюд, но ни ярл, ни его жена не стали настаивать, чтобы «дорогой брат» и его леди-жена остались ночевать в замке. Яков и Альв покинули цитадель и провели ночь в гостинице. А утром их «тепло, по-родственному» проводили в путь, предоставив для этой цели двух прекрасных лошадей. Впрочем, в результате они отправились в дорогу одни, а не с обозом, как предполагали с самого начала, именно в опасении неизбежных для одиноких путников проблем, которые с легкостью возникают в таких вот малонаселенных местах.

До полудня они довольно споро двигались по старому тракту мимо небольших деревень и хуторов. Наслаждались пейзажами, когда то слева, то справа лес расступался, открывая вид то на реку, скованную льдом, то на далекие заснеженные горы. События прошедшего дня не обсуждали, как и то, что может стать их следствием. Говорили обо всем и ни о чем, но уж точно что ни о чем серьезном. А потом дорога углубилась в лес, и Яков с Альв остались на ней в одиночестве. Тогда он ее и спросил…

Альв пришла в себя достаточно быстро, и Яков предложил продолжить путь, тем более что до ночи было еще далеко. Однако Альв остановила его, взяв за руку.

– Я не уверена, – сказала она, глядя ему в глаза, – но мне кажется, что я не человек. Или не совсем человек.

– Возможно, – пожал плечами Яков, – но для меня это ничего не меняет.

– Неужели? – нахмурилась Альв. – Совсем ничего не меняет?

– Представь себе, – усмехнулся Яков. – И достаточно об этом. Ты ничего определенного о себе не знаешь. Зачем же гадать?

– Но… – Она была смущена его словами, поскольку ожидала, по-видимому, совсем другой реакции.

– Ты – это ты, – попытался он объяснить ей свою позицию, – а я – это я. Мы такие, какие есть. Я принимаю тебя со всем, что знаю о тебе и чего не знаю. Если и ты готова принять меня таким, каким видишь, значит, у нас все в порядке.

– Ответь, Альв, – спросил он через пару мгновений, – у нас все в порядке?

– Да, Йеп! – улыбнулась Альв, буквально расцветая под его взглядом. – Да, у нас все в порядке.

– Отлично! – кивнул Яков. – Тогда – в путь!

– А поцелуй?

– Обязательно! – он склонился к ней и поцеловал ее в губы.

– Я хочу большего! – требовательно выдохнула Альв, как только оторвалась от его губ.

Яков только покачал головой, но ничего не сказал. В такой ситуации что ни скажи, все будет неправильно. Хотя, видит бог, любиться в походных условиях, да еще и на холодке – физически неудобно и зачастую неловко. Но когда приспичит, люди – а мужчины в этом смысле мало чем отличаются от женщин – выказывают невероятную изобретательность, находя способы и возможности даже там, где их нет. Вот и Альв с Яковом не посрамили рода людского, исхитрились получить свое, и следует сказать, им обоим это было необходимо, чтобы понять, ради чего стоит жить. А жить стоило хотя бы ради друг друга, и это была первая здравая мысль, посетившая голову Якова после того, как все закончилось.

– Ты заметил, – искоса глянула Альв, поправляя на себе одежду, – это уже не первый раз, когда мы «взлетаем» вместе?

– И сколько было тех «разов» ровным счетом? – добродушно усмехнулся Яков, любуясь ловкими и быстрыми движениями Альв.

– Переживем ночь – будет еще много! – Она вернула ему улыбку и небрежным движением руки подозвала к себе лошадку.

– Затейливо!

– Вот! – вздохнула Альв. – А я даже не заметила. Просто надо было подозвать лошадь, и все само как-то устроилось. Но что я сделала? Как? Не знаю, – развела она руками. – Знаю, что это кольцо называется «жало», – подняла она руку, демонстрируя витое кольцо, – и носить его следует на указательном пальце левой руки, а откуда я это знаю и почему – этого не помню. Но вот что я, кажется, знаю точно, – Альв легко взлетела в седло и смотрела теперь на Якова сверху вниз, – это нормально для меня: менять цвет кожи и глаз; и моя сила естественна для меня, и уверенность в себе… Я знаю иногда, что правильно, а что нет, но по-прежнему не знаю почему.

Скорее всего, так все и обстояло. Интуиция подсказывала, что Альв не обманывает. Возможно, что-то не договаривает, но не врет. Действительно не помнит. И это серьезно осложняет жизнь. Ему и ей, им обоим. Они просто не знают – не могут знать, – что видят в Альв другие люди, кого в ней узнают, кому уступают или кого ненавидят.

– Вчера… – Они ехали бок о бок, стараясь не утомлять зря лошадей. – Я ничего не понимала, когда вы говорили… Может быть, интонации, но не слова, ведь я не знаю твоего языка… – Альв была спокойна, говорила медленно, с осторожностью подбирая слова. – А потом раз – и уже знаю. Пытаюсь сейчас вспомнить. Вы говорили, атмосфера сгущалась, и я начала чувствовать свою отстраненность. Чужая. Без языка, без возможности выразить свою мысль, не способная на равных участвовать в разговоре. И, знаешь, Йеп, я просто захотела… Нет, пожалуй, не так. Я ощутила необоримую нужду, в глазах потемнело от гнева – я гневалась на себя, на свою беспомощность, – и следующую фразу я сказала уже на норвед наал, на твоем, Йеп, языке. Как это возможно?

– А сейчас? – спросил Яков, стараясь, чтобы его речь звучала под стать речи Альв, ровно, без нажима, с минимумом эмоций, но говорил он на том самом норвед наал, о котором шла речь. – Сейчас ты меня понимаешь? Можешь ответить?

– Могу, – усмехнулась Альв. – В том-то и дело, что могу. Сейчас я вспомнила, что уже делала такое, когда была у вас. Ты же понимаешь, твой мир сильно отличается от моего, и сначала я испугалась, не понимая, куда попала, а потом… Ты катал меня на своей самодвижущейся повозке, но это не удивляло меня. Смотрела на летающие корабли… Я просто перешла на ваш «язык». Понимаешь, о чем я?

– Кажется, понимаю.

Что ж, он еще тогда обратил внимание на ту простоту, с которой Альв адаптировалась к миру двадцатого века. Было странно, но, положа руку на сердце, она смогла обмануть даже его. А ведь он кое-что про нее знал. Ну, может быть, не знал, но уж точно догадывался.

– Ты о таком слышал?

– Нет, – ответил Яков. – Но в Себерии таких чудес и не бывает, а отсюда я ушел слишком юным, чтобы знать что-нибудь всерьез.

– Как думаешь, что они сделают? – спросила Альв. – Почему ты решил, что это случится ночью?

– Днем они не решатся, – объяснил Яков. – Не знаю почему, но напасть на тебя днем они или боятся, или не могут. Если бы могли, напали бы еще утром. Но они нас отпустили…

– Я об этом тоже думала, – согласилась Альв. – Но, с другой стороны, ночью в лесу они так же беспомощны, как и мы, разве нет?

– Нет, если у них есть кто-то, кто способен действовать ночью. – Идея, что называется, витала в воздухе. Могло же случиться так, что не все сказки ложь? Вдруг в Скулнскорхе действительно живут оборотни?

– Ты это точно знаешь?

– Нет, разумеется, – покачал головой Яков. – Это всего лишь интуиция. Мои предположения. Логика вещей…

– Ты умеешь стрелять на звук?

Хорошая идея, и Яков ее уже обдумал. Шанс был.

– Ты имеешь в виду лук?

– Да.

– Я умею, – кивнул Яков. – И у меня есть не только лук. Так что держись за моей спиной, авось не пропадем.

– Кажется, я тоже могу стрелять на звук, – неуверенно предположила Альв. – Что-то такое ворохнулось сейчас в памяти.

– Ну, значит, прикроешь мне спину.

На самом деле Яков очень надеялся на то, что с возрастом его навыки егеря-разведчика не утратили своей актуальности. Егеря – тем более разведрота егерской бригады – ночью как раз и воевали. Выходили в поиск, разведывали местность, брали языков… И чем темнее ночь, тем лучше! В безлунную ночь, с небом, обложенным тучами, перейти линию фронта гораздо легче, чем при полной луне и чистом небе. В лесу – вообще идеально. Так что мешает сделать то же самое местным «егерям»? Они эту местность должны хорошо знать и ночного леса наверняка не боятся. И тогда возникает вопрос: почему Яков первым делом подумал не об этих вполне реальных людях, а об оборотнях, являвшихся для просвещенных жителей Себерии не более чем героями фольклора. Однако вымышленные они или нет – но Яков первым делом вспомнил о них. Почему?

На прямой вопрос Альв он ответил, что это «всего лишь интуиция… предположения… логика вещей…».

Но факт оставался фактом: его шестое чувство, охотничье чутье, его инстинкты, наконец, – всегда служили ему верой и правдой. Особенно тогда, когда вставал вопрос о жизни и смерти. Оттого, быть может, он и считался «невероятно везучим сукиным сыном», как назвал его однажды в глаза начальник разведки армии. Удачливый разведчик, проницательный дознаватель, мужчина, ни разу не ошибившийся в намерениях своих женщин. Почему бы не предположить, что все это не результат особой прозорливости, основанной на внимании к деталям и дедукции, а работа того самого неведомого и никем толком не изученного шестого чувства, которое есть у одних и которого нет у других? И ведь, если разобраться, Яков демонстрировал невероятную проницательность практически всю свою жизнь, только никогда не придавал этой способности особого значения, считая чем-то само собой разумеющимся. А между тем это не так. То, как он выжил, попав в Себерию, как прошел буквально через всю страну, ни разу не вызвав даже тени сомнения в своем происхождении, – уже одно это показывает, насколько эффективной может быть эта его проницательность. Ну а помноженная на сильный интеллект и опыт, она становилась силой, которую не следовало афишировать, но которую стоило иметь в виду.

Сейчас интуиция напомнила Якову не о егерях, а о ночных охотниках, и, по-видимому, неспроста. Что-то витало в воздухе замка Мальм, что-то неуловимое, но знакомое. И если так, то стоило быть начеку. Волки – опасные враги, особенно когда сбиваются в стаю, а уж оборотни… Оборотни опаснее стократ, если, конечно, они существуют на самом деле.

«Поживем – увидим!» – решил Яков, подбрасывая в костер очередную ветку.

Наступила ночь. Лес притих. Холодный, пустой и… неопасный: во всяком случае, пока.

– Поспи немного! – предложил Яков. – Я покараулю.

– Уверен?

– Вполне, – кивнул он.

– Тогда я пошла, – и Альв закрыла глаза.

Яков посмотрел на женщину. Всполохи огня играли на ее лице, придавая ему то одно выражение, то другое. Иногда она представала перед ним грозной воительницей, а иногда беспомощным ребенком. Злая колдунья, добрая фея, спящая женщина… Женщина, которую он любит, хотя поверить в это не может и сам. Любовь никогда не была сильной стороной его личности. Симпатия, желание, страсть – все это было, а вот любви не было. Во всяком случае, ничего такого, что можно было бы принять за любовь. Однако вот спит у костра женщина, чувства к которой заставили Якова разрушить всю свою прежнюю жизнь. Такое бывает? В его-то возрасте? С его жизненным опытом? Логически рассуждая – ответ отрицательный, но жизнь показала, что не все поддается логическому анализу. В особенности любовь.

2. Тисдаг[32], двадцать девятый день месяца мерз 1611 года

Как он и предполагал, они появились под утро. Сначала он почувствовал их присутствие и очень удивился, что способен на такое. Впрочем, он не знал о себе практически ничего: слишком давно ушел из Скулнскорха и был тогда слишком юн, чтобы успеть узнать, что он за человек, на что способен и как всем этим пользоваться. Альв себя забыла, он себя просто не знал. Но вот сейчас он узнал о себе что-то новое: он чувствовал присутствие чужих, даже если не знал пока, о ком идет речь.

– Они пришли, ведь так? – Альв больше не спала, сидела по ту сторону костра и смешно морщила нос, словно принюхивалась подобно псу или лисе. Но, может быть, и в самом деле принюхивалась?

– Так, – кивнул он, вставая с земли. – Приготовься, они скоро будут здесь. И вот еще что: я думаю, это все-таки волки, а не люди. Оборотни или ульфхеднары[33], нам в любом случае придется туго, потому что и те и другие видят в темноте, свирепы и безжалостны, и они разумны… Во всяком случае, до некоторой степени.

– Разве ульфхеднар не то же самое, что вервольф? – удивилась Альв, вставая по другую сторону костра.

– Нет. – Сейчас Яков вспомнил эту историю. В детстве он слышал ее множество раз, но полагал сказкой. Однако сейчас он уже не был настолько уверен в том, что эти существа всего лишь плод людского воображения. – Ульфхеднар – волк, а не человек. Но он крупнее и опаснее обычного волка, и, к сожалению, он умен, как человек, и хитер, как бес.

– Бес? – не поняла Альв.

– Ну, скажем, как бог Локи, – попробовал объяснить Яков, доставая тетиву, и стал готовить лук к бою. – Надо отойти от огня, – добавил через минуту, взглянув на Альв, снаряжающую свой татарский составной лук. – Вон к тому дереву, – кивнул он на старый дуб. – Тогда у нас будет прикрыт фланг.

– Пошли, – согласилась женщина, на ходу проверяя свои кинжалы и засунутый сзади за пояс топорик-валашку.

– Да, пора, пожалуй. – Сейчас Яков их не только чувствовал, но и слышал, и да – скорее всего, это были именно волки. А уж кто конкретно – оборотни или ульфхеднары, – не так важно. Боя не избежать в любом случае. И бой этот вполне может оказаться последним.

Они ушли со света и встали около старого – никак не меньше двух обхватов – дуба. Волнение, как в лучшие времена, то есть лет пятнадцать – двадцать назад, оставило Якова, уступив место боевому взводу. Кровь не кипит, но все-таки бежит по венам в хорошем темпе. Голова ясная, тело расслаблено, но готово действовать при первой необходимости.

И вот время пришло. Яков четко выделил среди шумов движущуюся в темноте цель. Схватил и больше не отпускал. Взбросил лук, натянул тетиву, поймал момент, когда, как ему показалось, волк оказался на прямом отрезке пути, и выстрелил. Сразу, не задумываясь. Впрочем, попасть с ходу не сумел. Вторая стрела тоже ушла в ночь. Но вот третья – та, которую Яков выпустил навстречу выскочившему на «свет» волку – попала зверю прямо в грудь. Недостаточно, конечно, чтобы убить, но все-таки волчара кувыркнулся через голову, потеряв темп. Другое дело, что это был не тот волк, в которого Яков стрелял прежде. Тот все еще приближался, и Яков выстрелил в него снова и еще раз. И кажется, даже попал, но добить «подранка» не успел. Пришлось вернуться к тому зверю, который поймал стрелу в грудь. Этот уже очухался, но, на свою беду, волк был сейчас на виду и находился слишком близко от Якова. Стрела, выпущенная из ростового лука с дистанции в жалких шестьдесят футов, попала ему в лоб и вышла из затылка, пробив череп насквозь.

Теперь можно было бы вернуться к первой цели, но зверь резко изменил направление движения, уходя куда-то вправо и в глубину леса. Возможно, он обходил позицию Якова по кругу. Возможно, нет. Но в любом случае это была передышка, и Яков обернулся к Альв, чтобы взглянуть, как обстоят дела у нее. Женщины, однако, на месте не оказалось. На земле валялись ее лук и колчан и топорик-валашка, однако сама женщина исчезла. Хотя никаких следов борьбы Яков не разглядел. Да их там и быть не должно, не мог же он ничего не услышать? Это ведь не за тридевять земель происходило, а прямо за его спиной.

– Альв! – закричал он, совершенно не понимая, что здесь, в метре – полутора за его спиной, могло произойти, пока он упражнялся в стрельбе на слух. – Альв!

Ни звуков подозрительных, ни запаха крови. Ничего.

– Альв! Альв! Откликнись, мать твою за ногу!

Но ответа он так и не дождался, зато почувствовал, что в глубине леса идет бой. Характер этого боя был Якову совершенно непонятен, а направление движения дерущихся все время менялось, как и количество участников. В первое мгновение ему показалось, что там, в чащобе, схватились трое, – двое против одного, – но в следующее мгновение участников схватки стало вроде бы пять. Потом единая группа распалась, и драка покатилась куда-то на запад, к реке. До Якова долетали лишь обрывки звуков и отклики эмоций, по которым невозможно было составить целостную картину схватки. Боль, страх, рычание и тоскливый вой…

«Черт! Черт! Черт!»

По идее, следовало бы бежать туда, где шел бой, но Яков не знал, кто там дерется и с кем. Альв с оборотнями? Одна? Верилось с трудом. Но тогда кто? И что случилось с Альв?

Яков растерялся, что было для него совсем не характерно. Однако минута слабости миновала куда быстрее, чем можно было предположить, и он бросился по следу женщины. Ну, это громко сказано «по следу», поскольку ни следа, ни примет, способных навести на этот след, человеку в ночном лесу физически не обнаружить. Яков и не пытался, как не надеялся он и на то, что сможет прямо сейчас, на бегу, понять, что здесь произошло. Это было лишнее сейчас. Яков просто искал свою женщину, пытался ее найти.

Ситуация, однако, осложнялась тем, что он ничего толком не видел: ни землю под ногами, ни деревья, ни кусты. Стволы деревьев он, впрочем, угадывал, кусты, возникавшие на пути, тоже. Ноги привычно и без видимого участия разума находили безопасный – без корней и ям – путь. Но это все. Не упал, не разбил голову, и то хорошо. Тем не менее запах Альв он все-таки поймал, а вскоре обнаружил и запах волка. Ну тут было проще: волк пах сильно, и запах этот отличался от всего, что мог припомнить Яков. Такое даже слабый человеческий нос не пропустит.

Минуту или две Яков пробирался через погруженный во мрак «лабиринт», но вскоре воздух среди деревьев стал сереть – наступал рассвет.

«Рассвет – это хорошо!» – отметил Яков краем сознания и как раз в этот момент споткнулся обо что-то мягкое. Споткнулся, потерял равновесие и упал, но успел – буквально в последний момент – выставить руки вперед и не разбил лицо, хотя, возможно, и покалечил бесполезный в ночном лесу лук.

«Что за черт?!» По первому впечатлению, под ноги ему попала куча какого-то тряпья или что-то очень на него похожее. Но оказалось, что споткнулся Яков о платье. Женские платья в эту эпоху, тем более зимние платья в Скулскорхе, представляли собой довольно крупные сооружения из плотной шерстяной ткани не в один слой. И то, что попалось Якову под ноги, как раз и было одним из этих сложно устроенных творений портняжного мастерства. Ну а поскольку других женщин встретить ночью в лесу Яков не предполагал, оставалась одна лишь Альв. Но тут, собственно, и сомнений не было: ее запах пропитывал ткань насквозь.

Яков впопыхах ощупал платье, но, похоже, оно практически не пострадало, еще важнее было то, что и пятен крови на нем не было тоже.

«Что за притча?! Она что, сама его сняла? Зачем? Ну зачем, во имя всех святых, она надумала раздеваться?!»

Впрочем, времени на пустые слова и ненужные мысли у него не было, и, бросив платье, Яков побежал дальше. Однако уже через несколько шагов он потерял начавший было проявляться след: из воздуха пропал запах Альв. Потеряв «нить», Яков заметался на месте, бросаясь то в одну, то в другую сторону в попытке снова поймать пусть даже самый слабый отголосок ее запаха. Все было напрасно: нигде ничего, словно ее и не было. Лишь запах волка да затухающие в отдалении звуки ожесточенной схватки где-то в глубине леса.

«Твою ж мать!»

Надо было решать, что теперь делать: идти по следу волка, рискуя потерять последнюю надежду найти Альв, или вернуться к затухающему костру, в то единственное место, куда женщина может прийти по собственному желанию, если сможет идти и захочет вернуться.

«Ко мне, – сформулировал свою мысль Яков. – Если захочет вернуться ко мне».

И он решил, что надо идти к костру, тем более что еще через час достаточно рассветет, чтобы искать следы в лесу. Яков, разумеется, не следопыт, но имеет навыки, которых нет у простых обывателей. Может быть, он и сможет заметить то, чего другой никогда бы не заметил.

С этими мыслями он и направился к брошенной стоянке.

Однако на поляне Якова ждало разочарование. Альв в его отсутствие к догорающему костру не вернулась. Впрочем, оставалась надежда, что она все-таки придет позже. Могло случиться также, что к огню выйдут убежавшие в самом начале нападения лошади. Было бы неплохо, но всему свое время. Придет время и для лошадей… если, конечно, придет. А пока все его мысли и действия сосредоточились на одной лишь Альв.

Яков подбросил в огонь сухие ветки и, соорудив примитивный факел, подошел к убитому им зверю. Похоже, это действительно был ульфхеднар, а не вервольф. Во всяком случае, вопреки тому, что Яков слышал об оборотнях, умерший зверь в человека не обратился. Так что если оборотни все-таки существуют на самом деле, этот крупный, в полтора раза больше обычного черно-бурый волк – не один из них.

«Большой, сукин сын!»

Так и есть, матерый волчара имел никак не меньше трех футов двух дюймов в холке, и веса в нем было под шесть пудов. Невозможно огромный для своего племени, тяжелый и сильный.

«Быстрый, – вспомнил Яков эффектное появление волка на поляне. – И неглупый. Сумел как-то подобраться почти вплотную! Н-да…»

Получалось, что не все сказки – ложь. Но тогда и другие «рассказы у очага» могли обернуться правдой, и это Якову решительно не понравилось. Несмотря на то, где и кем он родился сорок пять лет назад, вырос он в Себерии, то есть в современном развитом государстве, в котором нет места оборотням и вампирам, волшебству и магии. Совсем. Нигде. Никогда.

Первого волка Яков нашел всего в паре сотен шагов от стоянки, вернее, от дуба, под которым они с Альв приняли бой. Яков вышел на поиски, как только рассвело, и, скорее всего, это было верное решение, поскольку сброшенные один за другим сапоги, пояс с ножнами, платок и перчатки снова вывели Якова к ниточке ее запаха, который он не мог спутать ни с каким другим. Запах женщины, обломанные ветви, немногочисленные следы, платье, нижняя юбка, телогрейка и исподняя рубаха привели его прямиком к трупу волка. Этот был чуть помельче, чем застреленный Яковом ульфхеднар. И масть другая – светлее и с желтыми подпалинами. Впрочем, он и умер иначе. Альв буквально искромсала его ударами двух кинжалов. Шкура зверя была рассечена во многих местах, правая передняя лапа практически отрублена, живот вспорот, но смерть пришла к хищнику только тогда, когда сильная рука всадила фамильный кинжал Ицштедов прямо в сердце волка-убийцы.

«Н-да…»

Шагах в восьмидесяти на восток нашлось еще одно место схватки – на этот раз короткой, – закончившейся, по-видимому, вничью. Кора с деревьев кое-где была сорвана, кусты поломаны и измяты, и пятна крови виднелись тут и там на земле и на не растаявшем с зимы снеге. Волк, что любопытно, просто удрал – оставляя за собой при этом кровавый след, – а вот Альв двинулась дальше на юг. Следов она оставляла крайне мало, если оставляла вообще, но запах – смесь тонкого аромата ее кожи и терпкого запаха волчьей крови – не позволял сбиться с пути.

Яков прошел шагов триста, огибая небольшое, все еще покрытое льдом озерко, поднялся на низкий холм, спустился в распадок и тут наткнулся на очередной волчий труп. На этот раз на земле лежала светло-серая сука размером с теленка, но вот что с ней случилось, Яков затруднялся сказать. Предположил, что волчица встретила здесь, внизу, какого-то куда более крупного хищника. Возможно, это был медведь. Но, с другой стороны, по воспоминаниям Якова в этих лесах и горах водились и другие крупные хищники. Снежный барс, например. Или скулнскорхский тигр. В любом случае этот кто-то буквально рвал волчицу на куски, ломал ей кости и в результате искалечил так, что живого места не оставил, а уж крови было столько, что даже видавшему виды Якову стало не по себе. Покрытая старой слежавшейся хвоей и сгнившими листьями земля, поломанные кусты, пятна снега и стволы деревьев – все было забрызгано или залито кровью. Была ли здесь также кровь неведомого убийцы волков, Яков, однако, сказать не мог. Как не знал он и того, была ли здесь Альв. Ее запах пропал еще на вершине холма, и в распадок Якова привел запах волчьей крови.

«Что же делать?» Но разум оказался здесь и сейчас плохим помощником. Зато интуиция предложила Якову одну весьма странную идею, которую он, к счастью, не стал обдумывать. Он просто принял ее как есть и, найдя след того, кто убил волчицу, пошел по нему.

«Убийца» не прятался и не пытался скрадывать следы. Он шел напролом, перепрыгивая через поваленные деревья, кусты малины или через орешник, ронял тут и там капли крови – то ли своей, то ли волчьей, – да еще в паре мест оставил на деревьях и на земле борозды, прочерченные пятью острыми и твердыми, как сталь, когтями. И еще запах. Как только ослаб запах волчьей крови, в воздухе ощутимо запахло кем-то еще. Запах был странный, скорее приятный, чем отвратительный. Чужой, но привлекательный, буквально зовущий за собой. Ну, Яков и шел, ему все равно было по пути.

А потом он вышел на поляну, где, судя по всему, и разыгрался последний акт ночной трагедии. Здесь схватка была еще более кровавой и ожесточенной, потому что неизвестного ночного охотника атаковали сразу три ульфхеднара. Вернее, как подумалось Якову, охотник настиг на поляне того волка, которого гнал через лес, но здесь их поджидала засада. Все-таки ульфхеднары – очень умные хищники и умеют планировать и согласовывать свои действия. Здесь, на поляне, они и дали таинственному врагу свой последний отчаянный отпор. Здесь они и нашли свою смерть.

Неведомый охотник справился с ними в одиночку, но, разумеется, не сразу и без прежней легкости, когда сражался с волками один на один. Здесь на поляне он действительно вел смертельный бой. И первое впечатление Якова, когда он вышел на поляну, было – ужас! Все обозримое пространство – желтая прошлогодняя трава, успевший подтаять снег, стволы деревьев и подлесок, – все было залито кровью. Везде, куда бы ни бросал он свой взгляд, Яков видел ошметки плоти и кровь. Ну, и три искореженных тела, застывших в самых причудливых позах. Похоже, ульфхеднары дрались до конца, не зная пощады и не ведая страха, но хищник убил их всех.

Яков осторожно обошел поле боя. Он искал место, где охотник покинул поляну, и вскоре нашел его. Теперь идти стало проще: за убийцей ульфхеднаров тянулся отчетливый кровавый след. Общее направление совпадало с тем, что знал Яков о ночном бое. Еще один волк, по-видимому, последний из стаи – тоже раненый и едва волочивший лапы, – двигался на запад, к реке. А за ним шел обильно терявший кровь охотник. Пройдя по их следу шагов четыреста, Яков вышел к реке и обнаружил обоих на льду.

Волк и человек. Огромный бурый волк и маленькая темная фигурка женщины. Таково было первое впечатление, но оно оказалось неточным, потому что поверхностным. Когда Яков добежал до Альв – а он больше не сомневался в том, что это была именно она, – он увидел подробности и вынужден был признать, что такой ее увидеть он не предполагал. С виду это была все та же женщина, но у нее было темное – амарантовое[34] – тело и волосы, похожие на звериную гриву странной масти: переплетенные темно-бордовые и терракотовые пряди. Впрочем, внешний вид Альв не вызвал у Якова практически никаких эмоций. Единственной значимой мыслью был вопрос, жива ли она. Боясь даже думать о том, что, возможно, он потерял Альв навсегда, Яков скатился с крутого откоса и, добежав до женщины, упал рядом с ней на колени.

Альв лежала на льду ничком, и под ней расплывалась лужа не успевшей свернуться крови. На спине, ягодицах, плечах и бедрах женщины видны были многочисленные раны, нанесенные волчьими когтями и зубами. Большинство из этих ран, однако, не кровоточили, и, бросив на них беглый взгляд, Яков осторожно перевернул Альв лицом вверх. При этом он почувствовал под пальцами холодную твердую кожу, под которой прощупывались еще более твердые, словно из стали отлитые, мышцы. Однако мгновением позже ему стало не до того, чтобы удивляться произошедшей с Альв метаморфозой. Едва перевернув женщину, Яков увидел рану, из которой все еще текла кровь. Вернее, ран было две, и обе страшные. У Альв был разорван левый бок, и из того кровавого месива, в который он превратился, торчали обломки сломанных ребер. Но вторая рана была еще хуже: горло женщины было перекушено, и при каждом вздохе в ране пузырилась кровь. И все-таки Альв была жива. Дышала, хотя и слабо, трудно, но все-таки дышала. А потом она открыла глаза, и Яков встретился взглядом с самыми необычными глазами, какие он мог себе вообразить. Вертикально расположенные веретенообразные зрачки фиолетового цвета, казавшиеся еще темнее на фоне «белков», окрашенных в светло-лиловый цвет.

Альв смотрела на Якова. Говорить она не могла, но взгляд ее невероятных глаз был красноречивее слов. Она прощалась, а Яков, может быть, впервые в жизни не знал, что делать и что вообще можно сделать в такой ситуации. Между тем Альв продолжала не отрываясь смотреть на него. По-видимому, делать это ей было трудно, но она не опускала век. Лишь одна слезинка скатилась по темной щеке.

Потом она подняла руку – оставалось гадать, каких усилий ей это стоило, – и дотянулась до щеки Якова. Острые когти длиной едва ли не в три вершка осторожно, можно сказать – нежно, коснулись его кожи. И вдруг случилось нечто невероятное: волна жара, идущая от Альв, ударила Якову в лицо, и это было похоже на послание, в котором было много-много любви и печали, и прощальные слова, и нежелание уходить, и просьба, смешанная с надеждой. Очень много очень разных смыслов, а среди них один, «звучавший» как инструкция, да и бывший инструкцией, судя по всему. Во всяком случае, «приняв сообщение», Яков понял, что и как нужно делать, чтобы попробовать спасти Альв.

Первым делом он сбросил плащ и, сняв с себя рубашку, разорвал ее на несколько широких полос. Одной из них он затем перебинтовал горло Альв, другими, как мог, стянул женщине грудь, закрывая рану на боку. Затем, молясь всем богам, каких знал, чтобы успеть, он поднял женщину и перенес ее к волку, положив так, чтобы лицо Альв оказалось в одной из тех страшных ран, откуда все еще сочилась кровь. Женщина дернулась, словно хотела вжать лицо еще глубже в разверстую рану на горле ульфхеднара. Раздался приглушенный рыкающий звук, и Яков понял, что Альв вгрызается в плоть волка и пьет его кровь. При этом сам он не почувствовал ни омерзения, ни замешательства, только робкую надежду, что ей это поможет.

Сейчас, стоя рядом с покрытой ранами обнаженной женщиной, словно бы вырезанной из куска красно-коричневой твердой древесины, он пытался вспомнить, слышал ли когда-нибудь о таких существах, как она. Но нет, ничего не получалось. Или не слышал, или забыл. В любом случае он твердо знал две вещи. Во-первых, ему было совершенно все равно, кто она на самом деле: теплокровный вампир, неведомый рассказчикам сказок оборотень или еще кто. Он любил ее, и, похоже, чувство это было взаимным. И, во-вторых, он искренне восхищался этим чудом: в боевой трансформации она оставалась в большей степени человеком, женщиной, хотя и приобретала множество внушающих уважение, если не ужас качеств. Ее кожа потемнела и стала твердой как сталь, мышцы и кости, по-видимому, трансформировались в еще большей степени. Иначе невозможно было объяснить то, как эта маленькая женщина – а ее размеры практически не изменились – могла бежать босиком по лесным чащобам, драться на равных с волками-великанами и не дать себя при этом убить, перебив за пару ночных часов целую стаю ульфхеднаров. Из оружия у нее были лишь острые когти на руках. Возможно также, что смертельными могли быть и удары ее сильных рук и ног. Зубы не в счет, поскольку ее рот отнюдь не похож на пасть. Прокусить артерию – куда ни шло. Но загрызть противника явно не получится.

Яков ждал и был настолько напряжен, что не замечал даже холода. Между тем Альв подняла голову, застонала и перекатилась на спину. Ее рот и подбородок были в крови, щеки и лоб, впрочем, тоже. Дышала она сейчас гораздо лучше, но все еще не так, как следует. Говорить она пока тоже не могла, а может быть, никогда теперь и не сумеет. Яков лишь надеялся, что волчья кровь ей поможет и она не умрет.

– Ну что, – сказал он, нагибаясь к Альв, – пора возвращаться на стоянку, как считаешь?

Она согласилась, прикрыв глаза, и тогда Яков поднял ее и перенес на свой плащ. Весила она сейчас чуть ли не вдвое больше, чем в своем обычном состоянии, так что о том, чтобы нести ее на руках, не могло быть и речи. Но вот соорудить санки-волокушу было ему вполне по силам.

Сознание возвращалось толчками: Альв то «всплывала на поверхность», то снова «тонула в глубине». Когда приходила в себя, чувствовала усталость и боль. Болели раны, болели кости, болела душа. Альв смотрела в небо, чувствовала тепло, идущее от жарко горящего костра, и думала о том, что увидел Яков, когда нашел ее после боя. Говорить она все еще не могла и спросить его сама – тоже, даже если бы преодолела страх услышать окончательный приговор.

Сейчас она знала – вспомнила наконец, – кем она становится после трансформации. Альв – виверна[35], в нее и оборачивается. Сказочные виверны – это драконы; драконом, только очень маленьким, являлась и Альв. У нее не было ни хвоста, ни крыльев. Не было устрашающей пасти с огромными клыками, как не было и ядовитого жала, заменяющего легендарной виверне язык. И тем не менее она была одним из самых смертоносных существ в мире живых, и, разумеется, она, как и оборотни, в какой-то мере оставалась человеком. Имела человеческий облик, и даже трансформация не меняла ее столь кардинально, как это происходит у волков и медведей. И все-таки она была не совсем человек, и Яков теперь это знает доподлинно. Это раньше он мог отмахиваться от фактов: ну подумаешь, меняется цвет волос и глаз! Правда наверняка разрушит все то хорошее, что возникло между ними.

Раны заживали быстро. Так и должно быть, раз уж она не погибла сразу. Виверны невероятно живучие существа, и убить их совсем непросто. Но ульфхеднары сделали все, что могли, и едва не добились успеха. Их было много, и они оказались куда сильнее вервольфов, с которыми ей уже приходилось сражаться. В Шварцвальде, на Динарском нагорье, на горе Шепфль, в Беловежской Пуще и в Иллирии… Все это она вспомнила теперь, но никак не могла вспомнить ничего определенного о своей семье. Ведь не могла же она быть единственным оборотнем во всей семье? Или могла? Но ответы на все эти вопросы скрывало беспамятство.

Раны заживали, но чудес на свете не бывает: такие тяжелые увечья не могут исцелиться сразу вдруг. Для этого требуется время, и все это время Альв будет слаба и беспомощна, то есть совершенно беззащитна. Яков, однако, не оставил ее умирать в одиночестве. Не бросил на произвол судьбы. Перетащил на место их прежней стоянки, устроил ей лежку из ее же собственной одежды, которую она пока не могла на себя надеть, конских попон и еловых веток, расположив Альв так близко к огню, как только позволяла безопасность. Поэтому ей было тепло, мягко и уютно. И еще он ее кормил.

Трудно сказать, что Яков знал об оборотнях, но, похоже, он умел быстро соображать и даже не пробовал накормить ее жареным мясом, хлебом или сыром. Все это подошло бы человеку, но не виверне. Впрочем, обернись она прямо сейчас человеком – умерла бы на месте. Только виверна способна к исцелению. Но «дракону» – даже такому маленькому, как Альв, – нужно сырое мясо, нужна кровь. И Яков принес ей попавшегося в силки зайца. Принес живым!

Конечно, человеческая кровь или кровь оборотня намного вкуснее, да и насыщает лучше, не говоря уже о силе исцеления, но и кровь зайца пошла впрок. Едва успела осушить бедного зверька, как тут же провалилась в сон. И это был здоровый сон, а не черное забытье, какое случалось с Альв прежде. Сон, после которого приходит аппетит и появляется желание жить. На этот раз пришлось довольствоваться кровью подстреленного Яковом кабана.

– Я тут поохотился, – сказал он Альв, присаживаясь рядом с ее лежкой на корточки. – Сначала боялся оставлять тебя одну. Мало ли что! Потом понял: к тебе даже волки не подойдут. Твой запах, женщина, отпугивает зверье. Лошади притерпелись, да и знают тебя с самой Скулны, но и то приходится держать их подальше от тебя. На вот, попей! Это кабанья кровь. Всего два часа как сцедил. Держал в снегу. Сейчас подогрел. Так что должна быть практически парной. Пей!

Альв выпила, и хотя у кабанов кровь на вкус хуже, чем у оленей, она богата всем, что необходимо виверне, потому что кабаны не травоядные и жрут что попало. Потом она снова спала, а когда проснулась в вечерних сумерках, Яков дал ей тонкую полоску сырого мяса. Потом еще одну, и так скормил довольно большой кусок кабанятины. От жадности и с голодухи она съела, пожалуй, куда больше, чем следует. Желудок свело мгновенным спазмом, но это было не страшно. Боль можно перетерпеть, а желудок должен работать даже после длительного перерыва. Альв ничего не ела как минимум несколько дней и наверняка отощала. И это следовало исправить как можно быстрее: виверны ведь живые существа, им пища нужна не только для того, чтобы получать силы…

– Яков… – Голос звучал хрипло и едва пробивался через покалеченное и все еще не восстановившееся горло, но он к ней вернулся, и Альв не могла больше ждать. – Ты… видел?

– Ты прекрасна! – улыбнулся он в ответ. – Вероятно, я не смог бы переспать с тобой, когда ты проходишь боевую трансформацию, но любоваться тобой я все-таки могу.

«Что он говорит?.. – опешила Альв. – Как он может над этим шутить!..»

– Я… у… жасна… – выдохнула она, с трудом протолкнув это слово наружу.

– Ты необъективна, – спокойно возразил Яков. – Ты не можешь знать, что мне нравится, а что нет.

– Но… я… же знаю… когда ты… меня хотел!.. – Слишком длинная фраза, слишком много сил.

– Ты знаешь, – объяснил Яков, – потому что я тебя действительно хотел. А теперь ты знаешь, что такой ты мне тоже нравишься. Я бы тебя даже сейчас захотел, если бы не твои раны и не мои опасения, что я этого подвига любви просто не переживу.

– Не понимаю…

– И не надо, – снова улыбнулся Яков. – Но мне это не мешает. Да и с чего бы вдруг?

Глава 8

Арбот Ицштед

1. Фрейсдаг[36], третий день месяца айберан[37] 1611 года

Брат Якова Блетанд нашел их в порту Ховахта перед самой посадкой на корабль. Появился на площади перед гостиницей в сопровождении свиты и дружинников. Почти такой же высокий, как Йеп, но тоньше в кости и на вид гораздо старше, хотя, по идее, все должно было быть наоборот. Подошел и встал против брата, хмуро глядя тому в глаза. Он словно приглашал Йепа заговорить первым, но ее мужчина оказался крепче, в чем она, собственно, и не сомневалась.

«Мой мужчина!» – Альв нравилось повторять мысленно эти слова, «произнесла» их и сейчас, наблюдая за встречей братьев.

– Я не просил ее о такой услуге, – сказал наконец конунг, прервав молчание.

– Сомневаюсь, что на ее месте ты поступил бы иначе, – усмехнулся в ответ Яков. – Впрочем, не важно, Блетанд! Что сделано, то сделано: мы убили их всех.

– Ты хочешь сказать… всю стаю? – Блетанд от волнения даже забыл о чести и отступил от Йепа на шаг назад. – Вдвоем? Или вы были не одни?

– Боишься, что прозевал заговор? – покачал головой Йеп. – Но нет, Блетанд, никто нам не помогал. Представь себе, мы все сделали вдвоем. – Альв вполне оценила то, как Яков скрывает ее тайну, и осталась этим чрезвычайно довольна. – Спроси себя на досуге, брат, хорошо ли ты знаешь историю клана? И вот еще о чем стоит подумать: как я тогда уцелел и где провел все эти годы?

– Что ты имеешь в виду? – хрипло спросил конунг, а Альв, если бы позволяли приличия, с удовольствием поцокала бы языком. Ее мужчина на ходу создавал миф, и, возможно, легенда эта им еще послужит. Но уж точно не помешает!

– Вот видишь, – снова усмехнулся Яков, – получается, ты не знаешь и половины того, что должен знать конунг.

– А ты знаешь? – Вопрос напрашивался и, в конце концов, был задан.

– Спроси стариков, – пожал широкими плечами Йеп, – могут ли два человека, мужчина и женщина, убить ночью, во тьме, семь ульфхеднаров? И если могут, то кем же тогда должны быть эти двое?

– Госпожа Альв – дева Фруд, разве нет? – прищурился конунг.

– Сколько ульфхеднаров может убить женщина-воин? – спросил Йеп.

– Значит, мне ты ничего не расскажешь?.. – разочарованно вздохнул конунг Блетанд.

– Я сказал Фагре, – спокойно объяснил свою позицию Йеп, – что мне не нужен твой титул, и ничей титул вообще. Доберись я сюда без приключений, мы бы выпили с тобой вина, Блетанд, брат мой, помянули родителей и Дагрима, и я наверняка рассказал бы тебе то, что должен знать истинный Ицштед. Но все случилось так, как случилось. И единственное, что я теперь могу предложить: расстанемся, чтобы больше никогда не встречаться!

– Я понимаю, – кивнул конунг. – Сюда ты возвращаться не собираешься?

– Я сказал, – коротко и ясно ответил ее мужчина.

– Что ж… – Конунг кивнул и сделал жест рукой.

Один из его приближенных тут же подал ему пергаментный свиток, перевитый шелковыми лентами с печатями цветного воска.

– Эта грамота дарует тебе, Арбот, титул графа. Ты старший в роду, и если ты не конунг Ицштед, то ты граф Ицштед, и вот твоя графская цепь. – С этими словами конунг протянул Йепу грамоту и цепь, которую ему подал все тот же человек из свиты.

– Зачем мне все это? – Ее мужчина посмотрел на грамоту и цепь и перевел взгляд на брата.

– Считаешь, я поверю, что ты простой учитель фехтования? – горько усмехнулся Блетанд. – Не знаю, какой титул там, на континенте, ты носишь, Арбот, но думаю, такие женщины, как леди Альв, за обычных мужчин замуж не выходят. Разве нет?

– Если ты прав, то тем более, зачем мне этот титул?

– Чтобы никто не упрекнул меня в том, что я узурпировал трон, – объяснил конунг. – Если ты принял титул, значит, все между нами в порядке.

– Я понял, – кивнул Яков, – зачем это нужно тебе, но зачем это надо мне?

– Я оплачу ваш проезд на континент… Дам денег в дорогу. У вас ведь нет с собой достаточно денег?

– То есть ты предлагаешь цену?

– Не только, – покачал головой конунг. – Как знать, вдруг тебе все-таки приспичит вернуться? На этом берегу тебя всегда будет ждать теплый прием. Тебя и твою семью. Твоих детей. Титул, к слову, наследственный. Безземельный, но высокий. К тому же признает твое происхождение в любой стране, тут или там.

– Ладно, уговорил, – согласился Йеп, который и сам наверняка понимал, что Скулнскорх следует покинуть с миром, а графский титул и деньги будут на континенте отнюдь не лишними. – Пусть тогда твои люди договорятся с капитаном о каюте в кормовой надстройке.

– Ицштедам – все самое лучшее, – с явным облегчением улыбнулся конунг.

Йеп кивнул брату и, словно почувствовав ее взгляд, посмотрел на Альв.

«Ну да, Йеп! Я и есть самое лучшее в твоей жизни. Сам слышал!»

2. Одинсдаг, второй день месяца белтайн[38] 1611 года

В мире, в котором Яков прожил большую часть жизни, Северное море окружено со всех сторон: на юге германские государства – всякие там шлезвиги и гольштейны, на востоке Дания, на западе – Англия и Шотландия. И только на севере кольцо земель размыкается, открывая широкое окно в Северную Атлантику и арктические моря. Однако здесь, в его родном мире, Немецкое море заперто с севера Скулнскорхом – большим островом, имеющим чуть больше ста миль с запада на восток и несколько меньше – с севера на юг. Соответственно основные направления торговой навигации сильно зависят от того, из какого порта отплывают корабли. Так что из Ховахта, находящегося на южном побережье Скулнскорха, корабли обычно идут в Данию или в германские государства. Не был исключением и тот флейт, на котором путешествовали Яков и Альв, направляясь в богатый ганзейский город Гамбург, а Гамбург, что характерно, в обоих мирах стоит на реке Эльбе, что значительно южнее Дании и едва ли не в самом сердце северогерманских земель.

Весенняя погода не радовала. Над Немецким морем, которое моряки с «Пилигрима» чаще называли Норде, практически непрерывно висели тяжелые темно-фиолетовые тучи, то и дело разряжавшиеся дождем, а то и снегом. Погоды стояли холодные – во всяком случае, по утрам Яков несколько раз видел на палубе нерастаявший снег и изморозь на такелаже, – но ветры дули умеренные, и штормило нечасто и несильно. Трехмачтовый флейт, на который они поднялись в Скулнскорхе, шел сложным курсом, пытаясь по возможности идти в виду берегов и не совершать длительных переходов по открытому морю. Так что поездка Якова и Альв затянулась почти на месяц, но, с другой стороны, путешествовали они со всем возможным в их положении комфортом, занимая лучшую и самую просторную каюту в кормовой надстройке. У них имелась даже более или менее нормальная кровать, на которой можно спать вдвоем. С едой тоже не было проблем, так как флейт то и дело заходил в порты, где можно купить свежее мясо – в основном баранину или свинину, – отличные колбасы и ветчину, которыми славится север, среднего качества желтый сыр, маринованные миноги и копченого палтуса, белый хлеб и темное пиво. Еще Яков покупал – благо денег от щедрот брата хватало на все – красное вино из южных стран, польскую водку и привезенный из-за океана табак. Альв нравился запах табака, и, когда он курил трубку, она смешно принюхивалась, различая в табачном дыме, по ее же собственному утверждению, множество оттенков, о которых Яков даже не подозревал, хотя и у него нюх был совсем неплох. Большую часть времени они проводили в каюте, разговаривая или читая друг другу книги, купленные еще в Ховахте, или рассматривая карты континента – целых две, – приобретенные в той же книжной лавке. Все это, разумеется, за вычетом времени на сон, любовь и еду. И все-таки путешествие оказалось весьма утомительным занятием – как физически, так и эмоционально, – и оба были рады, когда «Пилигрим» ошвартовался наконец в Гамбурге.

Юный Арбот Ицштед нигде, кроме нескольких городов Скулнскорха, не бывал. Яков Свев бывал много где, да и образование получил совсем неплохое. Тем не менее ганзейский город, находившийся на самом пике своего могущества, произвел на него сильное впечатление. И то сказать: на побережье Немецкого моря главными торговыми городами являлись Гамбург и Кельн. Дальше к западу находился Амстердам, а на востоке, на побережье Остзее[39], неофициальная столица Ганзы – Любек.

– Начнем с банка, как думаешь? – спросил Яков, когда они с Альв сошли наконец на берег.

– Как скажешь, Йеп! – улыбнулась Альв. – Ты же знаешь, я всего лишь слабая женщина. Ты мужчина, тебе и решать.

Эту игру Альв начинала уже не в первый раз, прекрасно понимая, что Якова на мякине не проведешь. Он-то ее знал, как знал и то, что виверна не может быть слабой женщиной по определению. Тем не менее он всегда шел ей навстречу и потакал даже самым никчемным ее слабостям, принимая среди прочего и игру в «слабую женщину». Ему это было приятно и необременительно. Ее – забавляло, что тоже неплохо.

– Что ж, тогда пойдем в банк, – кивнул он, любуясь ее улыбкой.

«Как там говорили древние – бесконечно можно смотреть на огонь, воду и лицо любимой женщины? Так и есть!»

Но как бы ни нравилось ему смотреться в эти прозрачные голубые глаза или наблюдать за тем, как плавно движутся эти идеального рисунка карминовые губы, Яков являлся прежде всего человеком дела. Таким его создали боги, таким сделали его воспитание и опыт. Поэтому он все-таки оторвал взгляд от лица Альв и повел женщину к зданию банка, о существовании которого они узнали еще на корабле. Банк братьев Беренберг[40] существовал чуть больше двадцати лет, но успел уже заслужить определенную репутацию, ставившую его вровень с ломбардскими и еврейскими менялами и заимодавцами. И, значит, именно оттуда следовало начинать путешествие по континенту. Блетанд от щедрот своих дал Якову в дорогу две тысячи золотых гулденов[41], но таскать при себе сундучок с четырьмя килограммами золота было бы обременительно, да и опасно.

Однако по дороге в банк им попалась ломбардская меняльная лавка, больше похожая, впрочем, на штаб-квартиру купеческой гильдии, и Альв захотела сначала зайти туда. Яков знал, что женщина одержима идеей продать кое-что из своих драгоценностей, а конкретно – тяжелое колье с алмазами и рубинами, от которого она страстно желала избавиться по неизвестным ни Якову, ни ей самой причинам. Ему же колье нравилось, тем более он видел эту роскошную вещь на Альв и все еще находился под впечатлением от увиденного. Тем не менее, если женщина хочет… Яков полагал излишним вступать в конфликт по таким пустякам, как продажа драгоценностей, и перечить женщине не стал.

Их появление в ломбарде не вызвало никакой особой ажитации, хотя в этот час дня они и были едва ли не единственными посетителями лавки. Ничего обидного или неожиданного в этом не было. Одеты Яков и Альв как простые горожане, да еще и провинциальные, а значит, и пришли сюда за мелким займом, заложить какую-нибудь недорогую семейную реликвию или дешевое женское украшение. Однако стоило Альв положить на прилавок перед ростовщиком свое колье, как ситуация кардинальным образом изменилась. Теперь их стали подозревать в воровстве и не то чтобы поспешили сдать «воришек» властям, но захотели купить вещь по дешевке. Яков такую возможность учел заранее, а потому, позволив служащим изложить свои аргументы самым беззастенчивым образом, выложил на стол свои карты. А они благодаря Блетанду были у него все как одна козырные.

– Видишь ли, любезный, – сказал он со снисходительной улыбкой, – все было бы так, как ты нам тут представил, если бы не одно «но». Я граф Ицштед – родной брат короля Скулнскорха.

При этих словах он раскрыл ворот куртки и показал опешившему ростовщику свою графскую цепь, одновременно продемонстрировав перстень Ицштедов, надетый на указательный палец правой руки.

– А теперь, будь любезен, предложи нормальную цену, ибо я знаю, сколько стоило это колье мне, когда я покупал его для своей леди-жены, – поклон в сторону Альв и ее довольная улыбка в ответ.

Альв ужасно нравилось, когда Яков называл ее своей леди-женой. Она же звала его то Йепом, то Арботом, а то и вовсе Ицштедом, но называть Яковом перестала.

Итак, Яков открыл карты, и колесо завертелось. Вызвали управляющего, который с ходу оценил ситуацию и тут же предложил графу и графине перейти в его кабинет, где им подали вино и сладости – засахаренный миндаль и марципаны, – и вызвал оценщика. Ювелир прибыл где-то через полчаса, в течение которых Якова и Альв обхаживали как дорогих гостей, и, посмотрев на колье, пришел в крайне возбужденное состояние. Детальное же изучение камней и работы произвело на него еще больший эффект, хотя, казалось бы, куда больше!

– Прошу прощения, граф, – низко поклонился управляющий ломбардом, выслушав доклад оценщика, – вы зря не сказали мне сразу, что это творение великого Бенвенуто Челлини! Мы бы сэкономили массу вашего времени, ваша светлость.

– Вы поверили бы мне на слово? – усмехнулся Яков, сделав медленный глоток из кубка с вином.

– Ну разумеется! – Управляющий был сама искренность, и Яков счел за лучшее не развивать эту тему. Жаль потерянного времени. В этом он был со своим служащим полностью согласен.

– Сколько? – спросил он.

– Двадцать тысяч золотых флоринов.

О такой сумме, как, впрочем, и о том, что Альв носит драгоценности, изготовленные самим мастером Челлини, Яков даже не помышлял, но собеседникам этого, разумеется, не показал. Не дрогнула и Альв.

– Тридцать, – сказал Яков, прикинув в уме возможные колебания в цене.

– Двадцать одна тысяча…

Торг продолжался еще около получаса и закончился на сумме в двадцать шесть тысяч золотых флоринов[42].

«Я настолько богата?» – Мысль о том, что она носила колье, сделанное великим ювелиром, не оставляла Альв уже пятый час кряду.

Даже цена драгоценности – а ведь двадцать шесть тысяч золотом наверняка «не совсем точно» отражают истинную цену колье, – так вот, даже эта сумма не произвела на нее такого сильного впечатления, как известие о том, кто сотворил этот шедевр. Потому что в этом случае возникал один весьма важный, чтоб не сказать больше, вопрос: кем является эта напрочь забытая Альв Ринхольф, что может позволить себе все эти драгоценности, включая «волшебные» кольца – «жало» и «ключ» – и произведения ювелирного искусства, наподобие только что проданного колье? И почему Альв так хотела с ним расстаться? С боевыми спицами из секура – нет, а с колье – да.

«Кто же я такая на самом деле? Принцесса? Королева? Правящая герцогиня?» – Вопрос, и даже не один. Много вопросов. Разных и разной степени важности. Но среди них есть и такие, на которые хотелось бы все-таки получить ответ, и чем быстрее, тем лучше. Для нее и для ее мужчины.

Сама ли Альв настолько богата и влиятельна, чтобы покупать и носить такие прекрасные украшения, или она чья-то дочь, сестра или жена? Если она замужем, дело плохо, потому что о том, чтобы расстаться с Йепом, теперь и речи быть не может. Однако если она и не замужем, то ее положение в обществе наверняка накладывает на Альв Ринхольф множество жестких и жестоких по своей природе обязательств и ограничений. И в этом смысле спасибо Блетанду, потому что графский титул Йепа поможет разрешить практически любые сословные проблемы. Ну или большинство из них.

«Если только я не замужем! А если я все-таки замужем? Есть ли у меня дети? И кто он, тот, кто по праву претендует на мою постель? Может быть, не стоит тогда ехать в Штирию?»

Уехать с Йепом куда-нибудь в Гардарику, где их никто не знает, купить дом в Новом городе или Рязани, назваться женой графа Ицштеда, и бог с ней, с ее прошлой жизнью! Можно еще податься за океан или осесть в Великой Британии. Однако, думая об этом, Альв знала, что ни одному из этих планов не суждено сбыться. Что-то важное заставляло ее искать себя забытую, что-то такое, что сильнее любопытства или простого человеческого желания узнать правду. Там, в ее прошлом, была скрыта загадка, скорее всего чреватая серьезными последствиями, смысла которых она, увы, не способна пока постичь. Вполне возможно, это смертельно опасная тайна, но тогда тем более ее надо раскрыть. Жить с такой ношей, не ведая о том, в чем ее суть, опасно даже для виверны. Возможно, для виверны в особенности. К тому же, прибыв на континент, Альв окончательно вспомнила, что она не единственная виверна в мире, из чего следует, что неплохо бы, наверное, найти и других, тех, которые, возможно, захотят и смогут ей помочь.

«Или не захотят! – пожала она мысленно плечами. – В конце концов, кто-то же лишил меня памяти, а значит, кроме друзей, если таковые у меня все-таки есть, имеются и враги, притом враги сильные, способные на такую могущественную волшбу!»

При мысли о врагах она снова вспомнила женщину из своего прошлого, которую, судя по испытываемым при этом эмоциям, Альв ненавидела так глубоко и сильно, что пронесла эту память даже сквозь полное беспамятство.

«Сигрун Гундберн… Золотая Зигги… Первая Среди Равных…»

К сожалению, ничего больше об этой красивой женщине Альв вспомнить не могла. Разве только то, что Зигги одевалась в роскошные светлые платья, носила сказочные драгоценности и вспоминалась исключительно в роскошных интерьерах дворцов и замков. Впрочем, сама Альв, судя по отрывочным воспоминаниям и тем драгоценностям, что были на ней в день переноса, ни в чем этой суке не уступала. Ни в платьях, ни в бриллиантах.

«Но что все-таки тогда со мной произошло?»

Как Альв оказалась в Себерии? Почему обеспамятовала? Кто были те другие – мертвые люди, что перенеслись вместе с ней? И что за взрыв – а Йеп утверждает, что это был именно взрыв, – произошел в ту ночь на заснеженной поляне?

«Ох мне!» – топнула она мысленно ногой и уставилась в ростовое зеркало, перед которым сейчас стояла.

Ну что сказать… Она была красива. Тут ни добавить, ни убавить. Даже в этом «простом» дорожном платье – бархатный роб с отложным воротником, темно-синий, расшитый еще более темным растительным узором, и котта из светло-серой испанской шерсти с аппликациями из синего и голубого атласа. Наряд дополняли сафьяновые «русские» сапожки на высоком «французском» каблуке, лайковые перчатки и темно-серое манто с капюшоном, подбитое мехом голубой норки. А вот от корсета, учитывая удобство в дороге и собственную хорошую фигуру, Альв отказалась, поддев под платье лишь шелковое белье в три слоя и шелковые же чулки. И телу приятно, и блохи не заведутся!

– Ты прекрасна! – нарушил молчание Йеп, наблюдавший за ней со стороны.

– Это бесспорно! – отмахнулась она, но про себя довольно улыбнулась.

Йеп утверждал, что она ему нравится даже виверной, но все-таки черноволосая, голубоглазая и белокожая она наверняка была ему больше по душе. Такую вот, изящную и белую, он мог «крутить и свивать», как хотел. Мог целовать в карминовые губы, ласкать ее упругие груди, в общем, делать все то, что придет в голову мужчине, захваченному в плен страстью, и о чем взыскуют душа и тело любой нормальной женщины. С виверной ничего подобного не сделаешь, а если попробуешь, вряд ли уцелеешь.

Альв помнила себя в шкуре дракона. Знала, каких сил ей стоило удержать себя от резкого движения, способного сломать Йепа, как сухую ветку. Помнила, как, умирая – во всяком случае, тогда она была в этом уверена, – коснулась его щеки своими трехдюймовыми когтями. Эти ее «ножи» были остры, словно бритвы, и отличались такой же прочностью, как если бы их выковали из оружейной стали.

«Боги! Я могла его убить!»

«Но ведь не убила!» – возразила она сама себе.

– Куда теперь? – спросила вслух, отметая страхи и сожаления, которые, похоже, никогда не овладевали ее сердцем по-настоящему.

– Полагаю, в гостиницу, – ответил ее мужчина. – Дело к вечеру, а мы еще не обедали. Да и кровать, которую не качает волна, мне кажется, больше подходит для любви.

«Он снова меня хочет! А говорил – старик!»

– Мне нравится ход ваших мыслей, граф Ицштед, – улыбнулась Альв, отрывая взгляд от своего отражения и оборачиваясь к Йепу. – Ты ведь уже нашел нам крышу над головой, разве нет?

– Разумеется, да! – Йеп был великолепен, говоря и двигаясь в этой своей манере непоколебимой уверенности во всем, за что ни возьмется. – Пока ты подбирала наряды, я порасспрашивал людей. Тут неподалеку, на Портняжной улице, есть одна подходящая гостиница: чистая, и повар у них хороший. «Цветок королевы», но на вывеске, по-моему, нарисован чертополох. Впрочем, не важно! Я снял нам две большие смежные комнаты на втором этаже…

– Две? – переспросила озадаченная Альв.

«Почему вдруг две?»

– Спальня и гостиная, – пожал плечами мужчина. – В спальне большая кровать, а в гостиной – стол и стулья. Мы сможем обедать без назойливых соседей…

«Ах, спальня и гостиная? Ну это совсем другое дело! Спальня и гостиная, гостиная и спальня… Ты безупречен, Йеп, но об этом я тебе пока не скажу. Не все сразу!»

3. Торсдаг, третий день месяца белтайн 1611 года

Гамбург расположен в устье Эльбы. Отсюда, с севера на юг, в Австрию и Штирию, можно добраться разными путями. Например, плыть по реке, но это означает, что потом придется двигаться на восток и уже оттуда – из Богемии через Нижнюю Австрию добираться в Штирию, если, разумеется, Альв и в самом деле нужно туда, а не в какое-нибудь другое место. Однако дело даже не в том, что дорога через Богемию – это окольный путь. Альв просто до чертиков надоели прогулки по воде, – хватило и Нордзее, – и путешествие на барке по Эльбе было отклонено как неактуальное. Поэтому решили двинуться прямо на юг, держась при этом главных дорог. Из Гамбурга в Ганновер, а оттуда через Геттинген и Кассель в Вюрцбург, и далее в Нюрнберг, Ингольштадт и, наконец, в Мюнхен. Из Мюнхена самым логичным представлялось ехать на юго-восток в Зальцбург, а там уже и до Граца рукой подать – через горы и все такое. Преимуществом этой дороги было долгое неторопливое путешествие через благоустроенные германские земли, наверняка хорошо известные Альв.

Представлялось, что дорога через знакомые места поможет разбудить ее память. Впрочем, могла и не помочь, но в любом случае это было лучше чем ничего. Однако, если выбирать сухопутный маршрут, для путешествия им понадобятся карета и кучер, а заодно и слуга. Возможно, это выглядело несколько расточительным, учитывая весьма туманные перспективы пополнения их казны, но скаредничать отчего-то не хотелось. И Яков решил, что, во-первых, «однова живем», – типа вита бревис и мементо мори[43], – а во-вторых, положен же молодоженам, пусть даже и не венчаным, медовый месяц или как? Иди знай, что случится с ними потом, где-то там впереди! Но сейчас они вместе, он и Альв, и он снова молод, хотя и не совсем в том смысле, в котором хотелось бы. И вот это ощущение в стиле карпэ диэм и определяло сейчас его модус операнди[44].

Торопиться им было некуда, поскольку они даже не знали пока, куда конкретно лежит их путь. Поэтому, проведя в «Цветке королевы» чудесную ночь и со вкусом позавтракав, ближе к полудню Яков и Альв вышли в город, чтобы, как говорится, людей посмотреть да себя показать. А там уж как получится: не найдут карету и слуг сегодня – продолжат поиски завтра. Город велик и богат. Не может быть, чтобы в нем не нашлось того, что можно купить за деньги.

Прогулка получилась приятная во всех отношениях, но это вопрос, скорее, настроения, чем простых жизненных фактов. На самом деле в Гамбурге, как и в любом другом европейском городе в эту эпоху, было сыро, грязно, а кое-где еще и воняло. Впрочем, в центре, на главных площадях, рядом с соборами и штаб-квартирами гильдий, город выглядел куда лучше. И вот на подходе к одному из таких мест – Старой Ратушной площади – их неожиданно окликнули. Ну то есть мужчина, выбравшийся из недешевой даже на вид кареты, обратился к Якову, но поскольку гуляли они вместе, то остановилась, разумеется, и Альв.

– Арбот! – воскликнул мужчина, делая шаг навстречу. – Ад и преисподняя! Глаза мне не врут? Ведь ты Арбот, сын Ратера Богсвейгира?

Сцена выглядела постановочной. Яков был уверен, что человек этот точно знал, к кому обращается.

«А вот я тебя не знаю. Или просто не узнаю?»

Если речь об Арботе, сыне Ратера Богсвейгира, то знакомы они были еще детьми, то есть тридцать пять лет назад. За эти годы мальчик превратился в мужчину и даже успел постареть.

«Кто бы это мог быть? И как он узнал меня, я-то ведь тоже изменился!»

– Да, – сказал Яков, рассматривая подошедшего к нему мужчину, – так и есть. Я Ицштед, а кто ты?

– Не узнал, – кивнул мужчина, с жадностью вглядываясь в лицо Якова, – и не мудрено. Столько лет прошло! Я Кальв.

– Кальв? – нахмурился Яков, пытаясь припомнить кого-нибудь с таким именем.

– Кальв из Круну-фьорда!

Вот теперь Яков вспомнил. Не лицо, нет. Но мальчика с таким именем он в детстве точно встречал. А не вспомнил он его просто потому, что дружил не с ним, а с девочкой из башни Круну, стоявшей в глубине фьорда.

– Я тебя, Кальв, не помню, – покачал он головой. – Ты уж извини! Но я помню Длинную Унн.

– Значит, это действительно ты.

– Как скажешь, – пожал плечами Яков. – Я никому не навязываюсь.

– Ну-ну, – кивнул мужчина. – А вдруг я тот, кого ты искал?

– Если честно, – хмыкнул Яков, все еще не понимавший, в чем смысл этой встречи и к чему клонит этот давным-давно забытый человек, – я никого не ищу. Все, кто мне нужен, со мной, – взглянул он на Альв.

Женщина в обычной своей манере смотрела на незнакомца с выражением полного равнодушия и в разговор не вмешивалась. Возможно, он был ей неинтересен. Но так только казалось.

– Почему бы тебе ее не позвать? – спросила вдруг Альв и повела взглядом к стоявшей неподалеку карете. А обращалась она, что любопытно, не к Якову, а к Кальву.

– Я вас не понимаю, леди! – удивленно посмотрел на нее мужчина.

– Понимаешь, – отмахнулась Альв и пошла по направлению к карете.

– Что она делает? – явно встревожился Кальв.

– Хочет познакомиться с женщиной, которая наблюдает за нами из кареты, – любезно объяснил Яков и добавил, заметив движение мужчины, словно бы собравшегося перехватить Альв на полпути:

– Не советую, Кальв. Если дело дойдет до драки, она тебя просто убьет. Уж поверь! А без драки ты ее не остановишь. Так что пусть будет, что будет. Не вмешивайся!

О том, что в карете кто-то есть, Яков знал с самого начала. Заметил смутное движение, почувствовал взгляд… Альв лишь дополнила частичное до целого.

– Так это она? – спросил каким-то враз охрипшим голосом знакомый незнакомец.

«О чем он?!» – Яков собеседника не понял, но по давней профессиональной привычке оставил свое незнание при себе.

– Тебе виднее, – так же равнодушно, как давеча Альв, пожал он плечами.

Между тем Альв приблизилась к карете и легонько стукнула костяшками обтянутых лайкой пальцев в дверцу. Та открылась, и, легко опершись одной ногой на ступеньку, из кареты вышла богато одетая молодая женщина в широкополой шляпе с плюмажем из пера павлина. Высокая, с льняными волосами и узким аристократическим лицом.

«Унн… Волна… – узнал женщину Яков. – Выходит, она мне тогда не соврала, а просто раскрыла страшную семейную тайну!»

Сейчас, после того как он воочию встретился с легендарными ульфхеднарами и узнал о второй сущности Альв, поверить в то, что подружка его детских игр была одной из семи сестер-волн, было уже гораздо проще. Тем более что Унн лишь слегка изменилась, повзрослев. Еще подросла, пожалуй, и обзавелась весьма женственными формами. А вот черты лица остались практически неизменными. Серые глаза, узкие губы, тонкий нос…

– Здравствуй, Унн! – улыбнулся Яков. – Ты даже представить себе не можешь, насколько я рад тебя встретить!

– А вот я не рада тебя видеть, Арбот! – холодно ответила женщина. – Зачем ты вернулся?

– Она тебя боится, – констатировала безжалостная в своем равнодушии Альв.

– В самом деле? – Он был удивлен и раздосадован, но привычка держать себя в узде брала верх. – Ты меня боишься, Длинная Унн?

– Ты должен знать, Арбот: мой брат не участвовал в заговоре!

«Черт бы вас всех побрал! – возмутился Яков. – Меня не было здесь тридцать пять долбаных лет! Я был мальчиком! Слышите, ублюдки! Я был мальчиком, а вы говорите со мной так, словно я должен знать, о чем идет речь!»

– Что мне с того? – спросил он вслух.

– Я назову тебе имена тех, кто за все в ответе. – Унн великолепно держала лицо, ее спутник Кальв был много слабее. Яков чувствовал его страх, видел его в глазах мужчины. Страх Унн был запрятан много глубже, но теперь, когда Альв указала ему на это, Яков увидел отблески безумия и в этих холодных серых глазах.

– Как ты узнала, что я в Гамбурге?

– Венецианская каракка опередила ваш флейт на десять дней…

– Кто-то из твоих сестер прислал тебе весточку, – кивнул Яков.

Итак, не успел он появиться в Скулне, как родная сестра натравила на него стаю ульфхеднаров. Однако он не погиб, и тогда в Ховахт прибыл его брат-конунг с примирительными дарами. До сегодняшнего дня Яков считал, что все дело в старшинстве, но сейчас вспомнил кое-что еще: то, как отреагировал Блетанд на упоминание о том, что не знает, где Яков провел все эти долгие годы. Да, об этом стоило подумать. Вдруг не все сводится к старшинству?

– Да, – ответила на его вопрос Унн, – я живу на этом берегу уже много лет, но кое-кто по-прежнему предпочитает Скулнскорх.

Яков посмотрел на Альв. Женщина стояла чуть в стороне и как будто даже не прислушивалась к разговору, но стоило Якову на нее взглянуть, как она тут же одним легким движением кисти правой руки «написала» указательным пальцем в воздухе какое-то слово. Возможно, Яков не смог бы его разобрать, но он и сам находился уже в поиске и искал он как раз в том направлении, где слово это имело смысл, разом разрешавший все его недоумения:

«Драуг»[45].

«Вот черт! Они думают – я драуг!»

Теперь все вставало на свои места. Драуг выглядит как обычный человек. Да он и является человеком, но в отличие от других людей он принадлежит к миру мертвых, а не к миру живых. Драуг, возможно, способен перебить волчью стаю, хотя Яков и не помнил, чтобы в легендах упоминалась какая-то особая сила живых мертвецов. Все-таки драуг не виверна. Но здесь важнее другое обстоятельство. Драуг возвращается ради мести, и если брат Унн участвовал в той давней попытке захвата власти, ей есть чего бояться. Она, конечно, нимфа, волшебное существо, но даже нимфы смертны… а вот можно ли убить драуга, большой вопрос. Кое-кто попробовал, но попытка не удалась.

«А про Альв они, стало быть, думают, что она колдунья, которая меня призвала! Готично!»

Ну, где-то так все и произошло. Он здесь из-за Альв, а мир, в котором он вырос, вполне можно счесть загробным, ведь в этом-то мире Яков вроде как умер. Его возвращение – обыкновенное чудо. Он мертв, но жив, представ во плоти, и рядом с ним находится таинственная женщина, поведение которой окружающим совершенно непонятно. «Служанка» богини Труд или могущественная некромантка? Кто знает! Но при такой трактовке событий все совпадает до мелочей, и события эти получают непротиворечивое объяснение!

– Я вижу, вы здесь неплохо устроились? – Вопрос нейтральный, поскольку Яков решил не углубляться в тему кровной мести.

– Не здесь, – снова вступил в разговор Кальв. – Мы живем в Любеке.

– Так ты теперь негоциант?

– Купец, – коротко объяснил мужчина.

– И вы все эти годы вместе?

– Нет, – отрезала Унн. – Но это к делу не относится. И пора бы тебе, Арбот, представить нас твоей даме, а ее – нам.

– Справедливое замечание, – кивнул Яков. – Леди, – повернулся он к Альв, – разрешите представить вам моих друзей детства. Леди Унн, лорд Кальв. Господа, я представляю вам мою спутницу леди Альв Ринхольф.

Яков назвал Альв спутницей, а не женой, буквально в последний момент сообразив, что, объявив Альв супругой, может серьезно осложнить жизнь им обоим, ведь неизвестно, что ждет их обоих в Штирии. А что, если Альв замужем и господин Ринхольф будет против?

Итак, он назвал ее своей спутницей, но никак не ожидал, что ее имя известно и на побережье Немецкого моря. Услышав «Ринхольф», Унн буквально изменилась в лице. Кальв не удивился и никак не отреагировал – он, по-видимому, слышал это имя впервые, – а вот Унн, похоже, знала, о ком идет речь, и теперь ей стало еще страшнее, чем прежде. Знать бы еще почему!

– Прошу прощения, госпожа, за неподобающие речи, – присела Унн в глубоком книксене. – К вашим услугам! Знакомство с вами – великая честь. Я…

Было любопытно видеть, как корежит страх надменную нимфу-волну, но еще интереснее было бы узнать, кем в ее глазах является Альв, если Унн готова так перед ней пресмыкаться.

– Не раболепствуй, ундина![46] – холодно остановила ее Альв. – Я здесь только из-за моего мужчины. Поэтому давайте-ка уйдем с улицы, и вы угостите нас с Йепом хорошим обедом. И вот еще что, леди Унн[47]. Касательно услуг. Нам нужна карета, четверик хороших лошадей, кучер и слуга. Цена не имеет значения…

Обедали в доме купеческого старшины, хотя ни самого негоцианта, ни его семьи здесь не было. Остались одни слуги и повар с поваренком. Остальных как ветром сдуло. По-видимому, леди Унн обладала немалой властью, что стало для Альв настоящим сюрпризом. По ее смутным воспоминаниям, всплывшим во время встречи на улице, нимфы – и не важно, лесные или речные – жалкие существа. Большинство и вовсе лишены разума, другие – просто невеликого ума. С леди Унн, однако, все обстояло куда как серьезно. Умная, волевая, властная и, что самое главное, – полна жизни. Если не знать, кто она на самом деле, никогда не догадаешься, что она не человек. Но, возможно, все дело в том, что Унн – морская «волна»? Про нереид Альв ничего определенного вспомнить не могла.

«Но как я узнала, что она нереида?» – Хороший вопрос, жаль только, что опять без ответа.

Вот просто взяла и поняла вдруг, увидев другую – иную – сущность этой красивой женщины. Увидела и вспомнила, что нимфы ей, Альв Ринхольф, не соперницы. И ведь правильно угадала, вон какого страха навела! Чуть зубами не стучит!

«Кто же ты такая, Альв Ринхольф? – в который уже раз спросила она саму себя, усаживаясь за стол. – И почему ты внушаешь другим такой ужас?»

И в этот момент Альв поняла, что ошибается. Она может получить ответ. Все дело в том, как сформулировать вопрос и кому его задать.

«Как же я могла забыть? Я ведь уже дважды проделывала этот трюк!»

Так и есть. В первый раз – в лекарском доме, который в Себерии называли больницей, и во второй – когда познакомилась с сестрой Йепа. Однако она вспомнила и другое: такое знание достается дорогой ценой, и, чтобы восполнить силы, потраченные в «мгновенном постижении», ей придется кого-нибудь выпить. И это будет уже не заяц и не кабан. Умрет человек.

Сама Альв не испытывала по этому поводу ни сомнений, ни сожаления. Странно, но в отношении людей у нее, по-видимому, вообще не было никаких моральных запретов. Виверна хищница, и для нее кровь – это жизнь. Ее душа – если, конечно, у дракона есть душа – неразделима с меняющей облик плотью, сутью женщины-виверны, ее способностями и ее потребностями.

«Это не каннибализм, – вспомнила Альв голос неизвестной ей женщины, учившей ее когда-то где-то основам выживания, – ведь мы не люди, и уж точно это не злодейство и не варварство. Люди убьют тебя при первой возможности только за то, что ты способна оборачиваться. Пей хоть одно лишь молоко и мед, это ничего не изменит. В их глазах ты нелюдь. Они твои враги, Альв, но ты им не враг. Это главное. Ты не должна искать их смерти только потому, что они не такие, как ты. Есть правила и у нас. Их немного, но они есть. Мы не убиваем ради удовольствия и не оборачиваемся без причины. И еще одно: всегда выбирай худших, на это хватит ума и у виверны! Мы не волки, чтобы есть слабых, мы можем себе позволить охотиться на сильных!»

Похоже, все так и обстоит, а уж в таком большом городе, как Гамбург, Альв легко найдет, кому разорвать сонную артерию, не угрызаясь при этом совестью: воры и бандиты, ночные тати и сутенеры, те, кого все равно когда-нибудь вздернут за их грехи. Однако она теперь не одна, а Йеп смотрит на такие вещи иначе. Он лишь догадывается о том, что тогда произошло с двумя шпионами, следившими за ней. Догадывается, но ни разу об этом не спросил, и это о многом говорит. Он не хочет знать наверняка, потому что для него это в любом случае убийство, и ему будет непросто договориться со своей совестью. Конечно, ради Альв он и сам убьет кого угодно, но одно дело защищать любимую женщину и совсем другое – убить, чтобы съесть. Тут проходит граница, которую в Себерии, как поняла это Альв, называют моралью. Йеп любит ее – это беспорно, – и он знает, что она собой представляет, но именно поэтому ставить его в ситуацию выбора, когда на кону любовь и категорические императивы человеческой нравственности, было бы бесчестным и недостойным ее собственной любви.

«Что ж, нет так нет, – улыбнулась она мысленно, отпуская острое желание узнать все и сразу. – Так даже интереснее. В конце концов, все это само как-нибудь узнается. Так или иначе. Не сейчас, так когда-нибудь потом. Не здесь, так где-нибудь еще. Когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь…»

– Скажи, Унн, – обратилась она к хозяйке стола, когда подали третью перемену, – нереиды предпочитают жить на побережье или вы можете жить где угодно?

– Мы не нереиды, – Унн держалась с видимым достоинством, но при этом демонстрировала граничащее с самоуничижением смирение перед Альв, – мы кеаск[48]… Но вы правы, госпожа, мы живем только на побережье. Чтобы жить в полную силу, нам нужно чувствовать океан.

«Чертова кукла!»

– Вот как! – поддержала она разговор, принюхиваясь, между делом, к петуху в меду. – Ты знакома с кем-нибудь из никс?[49]

Откуда взялось это слово? Снова, как и прежде, ниоткуда. Альв лишь подумала о том, кто бы мог рассказать прибрежной деве-волне о женщине-виверне из далекой, как луна, горной Штирии. Ведь они, разумеется, незнакомы, иначе бы разговор с самого начала принял иной оборот. Значит, знание пришло к Унн извне, и это явно непубличная информация. Кальв о леди Ринхольф ничего не знает, даже имени такого не слышал. А вот Унн знает и настолько подавлена этим знанием, что готова терпеть даже унижение. Альв демонстративно обращается к ней на «ты», но Унн, отвечая, продолжает говорить «вы». И тогда возникает вопрос: о ком думает Унн, когда смотрит на Альв: о виверне или о ком-то еще? Например, о женщине-некроманте, вернувшей в мир давным-давно убитого врагами Арбота Ицштеда. Об этом, собственно, Альв и задумалась, попутно задаваясь еще одним вопросом: кто мог рассказать морской нимфе об Альв, живущей в глубине континента? Возможно, другая нимфа, но уже не морская, а озерная или речная?

– Мне рассказала о вас леди Лорелея, госпожа Ринхольф, – чуть поклонилась Унн, как видно догадавшаяся, о чем именно спрашивает ее Альв.

«Лорелея? Лорелея… Рейн…»

Сейчас Альв вспомнила это место. Перед впадением Рейна в Боденское озеро река становится шире, и там, едва ли не на середине фарватера, находится остров Верд. Христианский монастырь на западном берегу и, отделенный от него лесом, замок Штайн-ам-Райн – на северном берегу острова. У хозяйки замка нет земель и ренты, но у нее всегда есть золото.

«Золото Рейна… Лорелея…»

Никс Лорелея была высокой и тонкой. Узкие бедра, маленькая грудь, золотистые волосы, глаза цвета янтаря… И Альв определенно была с ней знакома.

– Да, – кивнула она, – я ее помню. Бывала у нее в замке на острове Верд. Ты давно ее видела?

– Пять лет назад, – вежливо ответила Унн, – мы с Кальвом поехали по делам в Роттердам, а Лорелея спустилась туда по Маасу…

Итак, как минимум пять лет назад Альв уже была кем-то таким, о ком могла с ужасом рассказать речная нимфа. Однако если исходить из ее нынешнего облика, Альв не больше двадцати трех, и значит, тогда ей было максимум восемнадцать лет.

«Значит, я старею медленнее обычных людей. Любопытно, сколько же мне лет на самом деле?»

Обед прошел вроде бы неплохо, но Яков буквально чувствовал напряжение, растворенное в воздухе обеденного зала. Кальв, которому, казалось бы, не с чего было бояться «ожившего мертвеца», тем не менее боялся Якова, считая его драугом. Про Альв он ничего конкретного не знал, но ее он тоже боялся, почувствовав страх своей женщины, об истинной природе которой он был наверняка осведомлен. Длинная Унн, повзрослевшая и выросшая в истинную красавицу, боялась их обоих, его и Альв. Однако если причину бояться Якова она назвала еще при первой встрече, ее отношение к Альв было необъяснимо и соответственно вызывало у Якова неподдельный интерес. Было более чем любопытно, что такого знает об Альв дева-волна, что ведет себя при общении с ней с откровенным раболепием, лишь отчасти скрытым под маской уважительной вежливости.

По-видимому, Альв тоже хотела узнать больше, но спросить об этом прямо не могла и поэтому вынужденно плела вокруг Унн паутину из намеков и окольных вопросов. Что, впрочем, не мешало ей есть все подряд с известным уже Якову неженским аппетитом. Правду говоря, обед им подали такой, что даже пир в замке Сколны мог показаться скромной трапезой. Пышно и богато, обильно, разнообразно и вкусно, что совсем не пустяк. Яков тоже ел с удовольствием, тем более что и вино на стол подали отменное «Бланкет де Лиму» из Лангедока и мускат из Мерваля.

Говорил он мало, но к разговору прислушивался, внимательно изучая реакцию собеседников. Трудно сказать, узнала ли Альв что-то новое, но Яков предполагал, что если и не узнала, то наверняка что-то важное вспомнила. Во всяком случае, упоминание о речной нимфе Лорелее показалось ему важным. И, как вскоре выяснилось, он не ошибся.

– Надо менять маршрут, – сказала ему Альв, когда карета Унн отвозила их в гостиницу. – Не Мюнхен, а Боденское озеро! Вот куда нам надо попасть!

Глава 9

Через Нижнюю Саксонию и Тюрингию

1. Маненсдаг, двадцатый день месяца белтайн 1611 года

Из Гамбурга до Ганновера добирались два дня. Дороги уже просохли, и дормез[50], запряженный четверкой отличных лошадей, ехал с приличной скоростью, где-то около семи миль в час. Ночь провели в Зольтау, а уже следующим вечером прибыли в Ганновер, в котором остановились на два дня. Отдохнули, размяли ноги, осмотрели город, который им скорее понравился, чем наоборот, вкусно поели, сладко поспали и вскоре снова отправились в путь.

Потом – благо ехали не торопясь – еще два дня добирались до Геттингена, где посетили университет и выспались в хорошей гостинице, чтобы назавтра выехать в Фульду. Дорога здесь была хорошая, без колдобин, по сторонам лежали возделанные поля, рощи, но иногда к самой дороге подступал дремучий лес, образуя тенистый коридор. То и дело встречались фольварки, отдельно стоящие церкви и монастыри, деревни и маленькие городки. Из Фульды в Бад-Киссинген, оттуда в Швайнфурт и наконец, в Вюрцбург.

Стоял апрель. Ярко светило солнце, шли редкие легкие дожди, перемежающиеся с быстрыми грозами. Было тепло, но не жарко. Одуряюще пахло молодой листвой, цветущими березами и вишнями. Вдоль дорог росли липы. В гостиницах и трактирах подавали жареных гусей, тушеную говядину и жаренную на решетке свинину, запеченных в тесте карпов, густые похлебки, белый хлеб и отличный желтый сыр. Ну и пиво, разумеется. Темное и светлое, но Якову и Альв больше нравился неотфильтрованный пшеничный вайсбир.

В Вюрцбурге поселились в большой трехэтажной гостинице на углу Тельштайге и Целлерштрассе неподалеку от Майнского моста – и у самого подножия крепостного холма, на вершине которого стоит замок Мариенберг.

– Мне здесь не нравится! – безапелляционно заявила Альв, выглянув в одно из окон их просторной комнаты. – Здесь слишком много церквей и от попов прохода нет!

Якову и самому было в городе как-то неуютно. Вроде бы ничего конкретного, но в то же время что-то такое витает в воздухе… Возможно, запах ладана, или это пахнет гарью от костров, на которых инквизиция сжигает ведьм?

Вообще, жизнь в этом мире очень сильно отличалась от всего того, что Яков знал об истории земель го́тов и германцев в том, другом мире, где, собственно, и прошла его жизнь. В Скулнскорхе все еще длилось северное средневековье. Бородатые мужчины там ходили вооруженные мечами, а не шпагами. Жизнь была проста и неказиста, однако христианство пустить корни так и не смогло. Северяне как были язычниками, так ими и остались. А вот на континенте все было куда как сложнее. Материальная культура соответствовала скорее восемнадцатому веку, чем семнадцатому, да и то с поправками на местный колорит. Многих вещей, которые тут и там – по дороге через Германию – видел Яков, в известном ему по книгам европейском XVIII веке попросту быть не могло. Ткани и ювелирные украшения, механизмы и покрой одежды, но главное – дикое смешение древнегерманского язычества во главе с Вотаном, Тором и Фреей, и классического христианства с монастырями, соборами и духовенством всех мастей. Если же принять во внимание то, что в этом мире магия отнюдь не сказка, а суровая реальность, то причудливая картина бытия становится вполне очевидна. И город, в котором они с Альв сейчас находились, ничем в этом смысле не отличался от всех прочих мест, где они уже успели побывать. Разве что мрачноватый несколько, а в остальном – «каков поп, таков и приход», как говорится.

Вюрцбург вообще оказался любопытным, хотя и неприятным местом. Город принадлежал королевству Бавария, но правил им не наместник, как можно было ожидать, а герцог Франконский. Впрочем, на другом берегу Майна сидел в своей резиденции его злобный конкурент – епископ Вюрцбургский. На вкус Якова, церквей и монастырей в городе действительно было слишком много. А тут еще и рыцари-храмовники в довесок ко всему остальному, и святая инквизиция, связываться с которой им с Альв было совсем не с руки. Так что лучшим решением было плюнуть на местный университет, куда Яков собрался было зайти, и уехать дальше на юг, к Боденскому озеру, где, по слухам и смутным воспоминаниям Альв, дышалось гораздо свободнее. Поэтому, едва вселившись в гостиницу, а случилось это около полудня, решили, что останутся здесь только до завтрашнего утра. Отдохнут, выспятся – и в дорогу! Однако в хорошие планы, как это часто случается, вмешались непредвиденные обстоятельства.

Ближе к вечеру, когда, вернувшись после долгой прогулки по городу, лишь усилившей их желание поскорее его покинуть, Яков и Альв обедали в трактирном зале гостиницы, Пауль Хоффман – их кучер и коновод – доложил, что выехать с утра не получится, так как обнаружилась трещина в задней оси кареты и ремонт займет никак не меньше одного светового дня. Говоря простыми словами, оставить Вюрцбург удастся не раньше чем послезавтра.

– Нет худа без добра! – утешил Яков свою женщину, даже не пытавшуюся скрыть своего разочарования, готового вылиться в раздражение. – Сходим в университет, купим вина в дорогу. Я слышал, вюрцбургские вина одни из лучших во Франконии…

Йеп оказался прав: вино, поданное к столу, было просто великолепно, но главное, Альв вспомнила вдруг и этот утонченный вкус, и название вина.

«Каменная арфа»… – всплыло в памяти, и Альв обрадовалась воспоминанию, как старому другу.

«Все верно! Точно-точно! Это же вюрцбургский рислинг – лучший рислинг, производимый в германских государствах! Так, кажется?»

– Напиваться вином – грех, пить вино – все равно что молиться, – сказал кто-то рядом с ней.

Альв давно уже почувствовала интерес этого человека, направленный на них с Йепом, но это было не опасное внимание, которое должно было ее насторожить, а нейтральная заинтересованность. И она попросту махнула на этого человека рукой. Зато теперь этот невысокий худощавый старик приблизился к их столу и процитировал хрипловатым голосом кого-то из великих.

– Прошу прощения, господа, – поклонился старик, когда Альв повернула к нему голову, – вы, как я вижу, люди в наших местах новые. Так что разрешите поприветствовать вас в славном городе Вюрцбурге и предложить с почтением свои скромные услуги.

«Он знает меня в лицо, – поняла Альв, с обычной для нее равнодушной миной рассматривая старика. – Но лично со мною незнаком и полагает, что я его не узнаю».

Она действительно не помнила этого старика, но ее насторожило то, что, определенно зная, кто она такая, он тем не менее не назвал ее ни по имени, ни по титулу.

«Скользкий старикашка, – решила она, внимательно изучив лицо и руки незнакомца и особо отметив его осанку и умение располагать тело в пространстве. – А с виду и не скажешь!»

Старичок выглядел вполне безобидно. Желтоватая седина длинных волос, все еще густых, несмотря на возраст. Открытый взгляд прозрачных глаз, нездоровая бледность… Невысокий, сухощавый… И непременно хороший фехтовальщик. Возможно, в прошлом. Но не исключено, что до сих пор. Однако шпагу не носит…

«Зато носит трость!»

К сожалению, прочесть больше не удалось.

– Хуго Обермайстер, – еще раз склонил голову старик, – к вашим услугам!

– О каких услугах идет речь? – Йеп был великолепен. Спокоен. Монументален. Неколебим.

– О! – всплеснул руками старик, перехватывая трость посередине. – Все что угодно! Буквально все!

– Подскажете, где купить бочонок лучшего рислинга? – усмехнулся Йеп.

– Всенепременно! – сухо улыбнулся в ответ старик. – Вино, ткани, украшения… Все что пожелаете… законно оно или нет, – добавил на полтона тише.

«Даже так?!» – Попахивало откровенной провокацией, но если это поняла Альв, Йеп об этом уже тоже догадался. Все-таки это его работа – ловить всяких извергов, разве нет?

– Отлично! – кивнул Йеп. – Тогда подскажите – чем мы с супругой могли бы заняться этим вечером? Кроме очевидного, – добавил, коротко посмотрев при этом на Альв.

А вот старичок на нее не смотрел. Вообще. Говорил только с Йепом, на него и глядел.

– Могу я осведомиться, с кем имею честь говорить?

«А с хозяином гостиницы ты, стало быть, не знаком, – усмехнулась мысленно Альв. – Сам на удачу подошел».

– Яков Свев, – представился Яков. – Моя супруга Альв. Угостить вас вином?

– Не откажусь, – вежливо поклонился старик. – Разрешите присесть?

– Садитесь! – разрешил Йеп. – Итак?

– Для начала могу предложить «поезд ведьмы», – заручившись разрешением, Хуго Обермайстер плеснул себе вина в стакан, расторопно поданный служанкой, которая словно только и ждала, когда старичок сядет за стол.

– «Поезд ведьмы»? – переспросил Йеп.

Он явно не знал, что это такое, а вот Альв, как тут же выяснилось, знала. Вспомнила.

«Да чтоб вас тролли в задницу отымели! – разом вскипела она, припоминая подробности. – Вотан-громовержец! Это же поганый Вюрцбург! Тут сжигают ведьм!»

– Вижу, вы действительно не местный, – добродушно кивнул старик. – Откуда, если не секрет?

– Из Скулнскорха, – не вдаваясь в подробности, сообщил Йеп. – Так что там с «поездом ведьмы»?

– Скулнскорх? Далеко же вы забрались, господин мой Яков! – вроде бы даже удивился господин Обермайстер. – У вас там, за проливом, небось ведьм не сжигают?

– Даже не знаю, что вам сказать, – пожал плечами Йеп. – Не привелось видеть. У нас все больше топят, да и то не ведьм.

«Шутка – так себе! – мысленно поморщилась Альв. – Но, с другой стороны, я люблю его не за складные речи!.. Люблю? – переспросила себя, в очередной раз поймав на слове. – Похоже, что так и есть…»

– «Поезд ведьмы», – между тем рассказывал старик, – это процессия и особого рода церемония. Пойманную ведьму препровождают из тюремного замка во дворец епископа, где она пробудет всю ночь, чтобы на рассвете предстать перед судом священного трибунала.

– Не уловил логики, – нахмурился Йеп. – Если суд только завтра, откуда же известно, что она ведьма?

– Но если бы она не была ведьмой, ее не нужно было бы судить, – возразил господин Обермайстер.

– Раз все это уже известно, в чем смысл суда?

– В том, чтобы выбрать меру наказания, – пояснил старик. – Если она раскается, ее повесят, а если не раскается – сожгут. Большинство раскаиваются, знаете ли. В подвалах епископской резиденции умеют убеждать. Но поторопимся, а то пропустим поезд! Он вскоре должен подойти к мосту.

«Поезд ведьмы»…

Что ж, Альв пару раз видела процессию, главным элементом которой являлись клетка на колесах и ведьма, прикованная за руки к потолку и за ноги – к полу. Остальное – мишура: монахи, распевающие псалмы, стражники с алебардами, факельщики и священнослужители… Центральной фигурой шествия все равно является только эта обнаженная женщина, объявленная ведьмой и заранее осужденная на смерть. Потому и «поезд ведьмы».

«Долбаные святоши! Гореть вам в вашем аду!»

Однако, несмотря на гнев, Альв продолжала думать о том, зачем заявился в гостиницу Хуго Обермайстер. Чего он хочет на самом деле? Чего добивается? К кому пришел? К ней или к Йепу? Хуже всего было то, что она не смогла его прочесть. Ни страха, ни удовлетворения. Никаких чувств вообще! Холодная пустота, и только по самому краю бездны, тут и там, случайным образом возникают быстро затухающие огоньки смыслов…

От размышлений ее отвлек шум толпы. Люди собрались где-то выше по улице, за поворотом. Судя по всему, там находилась площадь, через которую должен был пройти «поезд ведьмы». Ровный рокот голосов был хорошо слышен и минутой раньше, но сейчас этот гул буквально взорвался воплями и свистом. Это процессия вышла на площадь, и толпа разразилась радостным улюлюканьем и гневными проклятиями. Отдельных слов было не разобрать, но общий настрой «зрителей» никаких сомнений не вызывал.

«Гнусь!» – на данный момент это было самое легкое ругательство из тех, что могла припомнить Альв, но, разумеется, она не позволила себе отреагировать на приближение шествия ни словом, ни жестом. С холодным лицом-маской она встретила певших псалмы черных монахов и горожан с горящими факелами. Равнодушно смотрела, как проходят мимо нее стражники и клирики, и наконец увидела ведьму. По-видимому, этой бедной девушке уже порядком досталось: рыжие волосы свалялись, грязными космами падая на узкие плечи и бесстыдно обнаженную грудь, тело – молодое и красивое – было сплошь покрыто грязью, синяками и ссадинами, а некоторые царапины, мало чем отличавшиеся от ран, продолжали кровоточить.

Вокруг бесновалась толпа, спускавшаяся вниз по улице вместе с жутким кортежем смерти. Пели монахи. Скрипела телега…

«Ублюдки! – покачала она мысленно головой. – Мясо! И это стадо я должна щадить?»

На мгновение Альв представила, что это она стоит там внутри клетки, прикованная к железным прутьям за руки и за ноги, и ей стало еще хуже. Омерзение и гнев охватывали ее все сильнее, грозя обрушить доставшееся с таким трудом видимое спокойствие. Но Йеп, слава богам, что-то такое почувствовал или просто разглядел, если Альв снова начала менять цвет глаз и кожи. Он обнял ее за плечи и, успокаивая, прижал к себе. Альв благодарно прислонилась к мужчине, чувствуя, как идут к ней от него благодатное тепло и спасительная нежность. А в следующее мгновение она встретилась взглядом с глазами ведьмы. Контакт длился один лишь краткий миг, но этого оказалось достаточно, чтобы Альв узнала в избитой девушке девочку по имени Бьерг[51].

«Бьерг, дочь Хродгерда!»

Охотник Хродгерд жил в отрогах Большого Безенштейна в Таврских горах. Во время чумного поветрия он потерял жену и пятерых детей, в живых осталась только Бьерг. Девочка была необыкновенной красавицей, а еще она колдовала с той невероятной естественностью и легкостью, с какой люди дышат, пьют или едят. Магия была растворена в ее крови, и Альв заметила это сразу, как только увидела Бьерг, собирающую цветы на альпийском лугу.

Зачем она посещала живущего в диких горах охотника, Альв сейчас вспомнить не могла, но образ юной ведьмы всплыл в ее памяти, едва глаза встретились с глазами девушки.

«Бьерг… защитница… Но кто защитит тебя, девочка моя Бьерг?»

В этих словах, пусть и не произнесенных вслух, было больше справедливости, чем во всех законах королевства Бавария. Впрочем, для Альв только это и имело значение: Справедливость.

«От судьбы не уйдешь, – решила она, глядя вслед проехавшей мимо нее клетки, – и только Скульд[52] знает, чем закончится эта ночь».

– Йеп…

– Я могу чем-нибудь помочь?

Ее мужчина не был колдуном, но его проницательности могли позавидовать и лучшие из них. Альв не знала точно, о ком сейчас подумала, но была уверена, что так оно и есть. Где-то когда-то ей приходилось встречаться с темными волхвами, и это были не просто жрецы или ведуны. Они были особыми людьми, хотя Альв и не могла вспомнить, в чем именно это выражалось. Йеп временами был таким же, как они. Едва ли не ясновидящий, хотя как знать…

– Оставайся в гостинице… пожалуйста, – попросила она. – И ни о чем не тревожься! К утру я вернусь. Только, будь любезен, не закрывай окно!

За окном плыла ночь. Было темно, но совсем не так, как хотелось бы Альв. Луна в три четверти заливала желтоватым густым светом крышу одноэтажного дома напротив, кроны деревьев, шпили церквей. Впрочем, нет худа без добра. По контрасту с лунным светом тени сплотились еще больше, и тьма, обитавшая в них, стала и вовсе непроглядной.

Альв скинула ночную рубашку и разом – без паузы, без раздумий – впустила в себя «дракона». Мир изменился, или, вернее, изменилась она сама. Эту простую мысль Альв все-таки сумела удержать в своем исказившемся сознании. Знать, кто ты есть на самом деле, помнить о своей человеческой природе – крайне важно. Большинство меняющих облик на это не способны, но виверны – необычные оборотни. Они умнее, и память у них куда лучше. Однако даже им требуется что-то вроде нити Ариадны, чтобы, в конце концов, вернуться к себе. Слово. Имя. Фраза…

«Йеп!»

Она быстро взглянула на мужчину, втянула ноздрями его особый, будоражащий кровь запах и легко выскользнула в окно. Бесшумный спуск по стене гостиницы занял у нее считаные мгновения. Один удар сердца – ее медленного холодного сердца – и Альв уже бежала через ночной город. Ночь выдалась прохладная, но для Альв это был совсем не холод. Она его и не замечала, если честно. Мешала подлая луна, однако, если держаться теней, никто Альв не увидит, тем более не услышит, ведь она бежит босиком, а значит, бесшумна, как привидение.

По мосту она не пошла. Там горели факелы и ходили солдаты ночной стражи. Вместо этого Альв спустилась к реке и беззвучно вошла в воду. Ширина Майна в этом месте не превышала трехсот футов, и Альв переплыла реку, ни разу не всплыв на поверхность. Купание оказалось приятным. Холодная проточная вода освежила ее, смыла грязь и запах. Сейчас ее не должны учуять даже собаки. Впрочем, собаки лают на оборотней, виверн они боятся до ужаса. Поэтому даже те псы, которые почувствовали Альв, пока она продолжала свой бег сквозь тени, не посмели ни залаять, ни заскулить. Лишь сова – ночная охотница, которой некого опасаться, если этот некто не умеет летать – заметила виверну и несколько раз удивленно ухнула с безопасной высоты. На это, впрочем, никто не обратил внимания: город спал, а кто не спал, для того уханье совы не в диковинку.

До резиденции епископа Альв добежала, даже не запыхавшись. Забралась на высокое старое дерево и, усевшись на ветке, стала изучать здание и окрестности. Этим виверны тоже отличаются от оборотней. Они умеют терпеливо ждать, способны думать на свой звериный лад, оценивать обстановку и выбирать лучший из возможных план действий. Идти напролом опасно. Во-первых, потому что какой бы сильной ни была Альв, но, сражаясь в замкнутых пространствах помещений дворца, она потеряет главные из своих преимуществ – скорость и свободу маневра. И, во-вторых, потому что виверны не любят публичности, оттого они и числятся среди сказочных существ. Не показывать себя, не дать себя обнаружить, не оставлять свидетелей. Простые истины, но какой зверь способен их понять и запомнить?

Приглядевшись к зданию, для чего пришлось обойти его по периметру, Альв без особого труда обнаружила место, где охрана епископа дала слабину. Стражники плотно охраняли передний двор. Все пространство перед дворцом – подъездная аллея, лестница парадного входа и фасад – было достаточно хорошо освещено факелами и масляными лампами. А вот задний двор и боковые флигели не были освещены, да и охранялись всего лишь двумя патрулями, бродившими по сложным, кое-где пересекающимся маршрутам в просторном дворцовом парке. С этой стороны безопасность резиденции епископа обеспечивали узкие, высоко расположенные и зарешеченные окна, глухие стены и крепкие двери. Однако внимательный глаз – тем более глаз, способный видеть в темноте, – не мог не заметить, что пара небольших подвальных окон располагалась практически вровень с землей, да еще и в самом темном углу заднего двора. Конечно, окошки были маленькие, но не настолько, чтобы Альв не смогла в них пролезть, ну а железные решетки виверна, скорее всего, могла выломать голыми руками. Впрочем, правда жизни всегда куда затейливее теории: одну из решеток и выламывать не пришлось. Кто-то сделал за Альв всю работу, и не сегодня, а достаточно давно, если судить по состоянию железных стержней, образующих решетку, и гнезд, куда они вставляются. Не было секретом и то, зачем трудился этот упорный человек. Чуткий нос виверны уловил запах вина еще издали, так что, подбираясь к подвальному оконцу, она уже знала, что помещение по ту сторону решетки – это часть кухонных служб, примыкающая к винным погребам. В самих подвалах окон нет – это знала и виверна, – но вот в покоях виночерпия окошки никому не мешают. Особенно тем, кто выносит через них украденное у епископа вино. Поэтому внутрь дворца Альв проникла без труда, трудности начались позже. Устраивать бойню было рано, это понимала и виверна, даже при том, что кровь ей сейчас отнюдь не помешала бы. Впрочем, как говорят люди, «еще не вечер». Хотя по смыслу правильнее сказать «ночь длинна».

Она проскользнула в сводчатый коридор. Пусто. Тихо. Пахнет людьми, котами и крысами.

Альв прислушалась. Услышала далекие шаги – это, по-видимому, был кто-то из слуг, – и все, собственно. Она представила себе план дома. Вот это оказалось по-настоящему трудно. Сознание виверны не похоже на человеческое, и все-таки ей удалось сообразить, что, если в этом крыле цокольный этаж занимают кухни, а в подвалах хранится вино, искать ведьму нужно с противоположной стороны дворца. Пробраться туда незамеченной оказалось непросто, но все-таки возможно. Кое-где пришлось красться вдоль стен, а в других местах – бежать на четвереньках, но в конце концов Альв добралась до южного крыла, не попавшись на глаза ни слугам, ни стражникам и не устроив кровавой бойни.

Было далеко за полночь, когда она нашла винтовую лестницу, ведущую вглубь земли. Это был уже не цокольный этаж, а настоящее подземелье, и пахло здесь мочой, кровью и болью. Альв осторожно спустилась вниз и оказалась в настоящем краснокирпичном лабиринте. Она ощущала огромное пространство, наполненное влажной тьмой и липкой тишиной. Только где-то поблизости капала вода. Рассмотреть что-либо было трудно. Редкие лампы не столько освещали подземелье, сколько отбрасывали тьму на несколько футов от себя, и тогда взгляду открывался то кусок бурой стены, то свод, сложенный из того же самого кирпича. Потолок удерживали толстые колонны, но их было так много и они стояли так тесно и в таком беспорядке, что, даже имея ночное зрение женщины-дракона, рассмотреть что-нибудь между ними было невозможно. Впрочем, запахи и отдаленные невнятные звуки с легкостью вывели Альв к арке, за которой начинался сводчатый коридор.

Она шагнула под арку, втянула носом запах крови, и ее выдержка рухнула в тартарары. Остатки человечности смело́, словно жалкий домишко сходом лавины, и виверна бросилась на зов плоти. Она двигалась так быстро, как не может ни один человек. Так не бегают даже волки. Обогнать ее сейчас мог только пикирующий на жертву сапсан. Бесшумным вихрем Альв пролетела мимо нескольких плотно закрытых дверей, убила ударом сложенных в щепоть пальцев стражника, не успевшего даже увидеть приближающуюся к нему смерть, отметила краем охотничьего сознания, что острые когти пробили мужчине горло и сломали позвоночник, и, наконец, ворвалась в пыточную. Впрочем, виверна такого слова не знала, она и говорить-то умела с трудом, и понимала лишь самые простые фразы, ориентируясь скорее на интонацию, чем на значения слов. Но смысл увиденного дошел до нее сразу.

Та, кого она не тронет, была распята на косом кресте. В тот момент, когда Альв начала свое стремительное движение по коридору, ведьма закричала на высокой ноте и продолжала непрерывно кричать все те мгновения, что потребовались виверне, чтобы достичь места, где двое мужчин в сутанах прижигали каленым железом бедра несчастной женщины. Крик боли, полный отчаяния и нечеловеческого страдания, запах горелого мяса и свежих ран вскипятили кровь виверны до последней возможности. Теперь ее вело не только поручение, оставленное дракону человеческой женщиной, и даже не жажда крови: ее подхватила волна гнева и ненависти, чувств, совершенно незнакомых даже самым кровожадным из ночных охотников, но зато свойственных вивернам точно так же, как и людям. В следующие мгновения она убила всех находившихся в помещении мужчин. Последнего, самого молодого и крупного, Альв захватила живьем. Ударом ноги в грудь опрокинула на каменный пол и тут же упала на него сверху. Едва сдерживая нетерпение, она замерла на мгновение, прислушалась и удовлетворенно заурчала. Ее атака до сих пор оставалась незамеченной, и, значит, у Альв имелось в запасе немного времени, чтобы набраться сил. То, что распятая женщина продолжает кричать, испытывая страх и страдание, виверну ничуть не тронуло. Она знала, что терпеть той осталось совсем немного, а горло все еще живого мужчины было так близко, и так соблазнительно пахла бегущая по его артериям горячая кровь, что устоять перед этим соблазном было невозможно. Да и не нужно.

Своеобразная логика виверны подсказывала, что сначала следует насытиться, а уже потом – спасать ту, за кем она, собственно, и пришла. Рыкнув в сторону висящей на косом кресте женщины, Альв уже не медлила. Плавным, но в то же время стремительным движением она склонилась к горлу жертвы и перекусила сонную артерию. Следующую пару минут она блаженствовала, высасывая из мужчины жизнь и силу, и, только насытившись, встала с мертвого тела и снова посмотрела на ведьму. Вот теперь и пришло время освобождать и спасать.

– Не бойся! – выхрипела Альв, разрезая острыми когтями удерживавшие женщину веревки. – Спасу!

Она взвалила обессилевшую ведьму на плечо и, шикнув на нее: «Молчи!» – хотела было отправиться в обратный путь. Но, увы, дорога из катакомб оказалась перекрыта. Судя по тому, что услышала Альв, ко входу в коридор приближалась группа людей. Позвякивало оружие, скрипели кожаные ремни, долетали отзвуки произнесенных вслух слов. Разумеется, можно было пойти им навстречу, но результатом боя могла стать тревога, а вот это было ей совсем не нужно. Сытая виверна несколько успокоилась и снова оказалась способна думать раньше, чем действовать. Поэтому она быстро спустила с плеча тихо стонущую девушку и пристроила ее около стены.

– Молчи!

Удостоверившись, что ведьма ее поняла, Альв выскользнула в коридор и быстро затащила убитого ею стражника в пыточную. Теперь следовало подождать. Виверна присела на корточки и прислушалась. Люди приближались, и уже можно было различить звуки шагов и оценить количество идущих. Их было всего трое, и Альв вдруг пришло в голову, что ведьма слишком слаба и может не выдержать дорогу на свободу.

– Ты Бьерг, – сказала она, наставив на девушку острый коготь указательного пальца. – Ведьма.

– Ты меня знаешь? – У ведьмы не было сил на удивление, но она все-таки удивилась.

– Не сейчас! – отрезала Альв, отчаянно борясь с желанием виверны «все упростить». – Ты… умеешь… пить… кровь?

Пить кровь несложно, но правильно ее пить нужно уметь. Это знала даже виверна, которой не нужно было учиться этому запретному искусству.

– Я не вампир! – Ведьма попыталась возвысить голос, но ничего хорошего из этого не вышло.

– Дура! – рыкнула на девушку Альв. – Вита… анима… ритуал…

– Душа жизни? – Бьерг было трудно говорить, но, похоже, она не выпала из реальности. – Темный ритуал? Ты об этом?

– Да, – подтвердила Альв и испытующе посмотрела в глаза девушке.

Сейчас виверна наконец поняла дилемму, перед которой оказалась молодая ведьма. Она наверняка была знакома с темным ритуалом – коротким стихом на ведийском языке[53], который следовало произнести речитативом с особым, «ломаным» ритмом. Ни одна ведьма, если она прошла хотя бы базовое обучение у другой ведьмы, не могла не знать, что и как нужно делать, чтобы освободить душу жизни, заключенную в крови. В любой крови, но в особенности – человеческой. Однако ведьмы боялись этого ритуала, полагая его запретным знанием, поскольку кровь, по их убеждениям, пьют одни лишь вампиры. На самом деле кроме вампиров получать «Анима Вита» без всякого ритуала были способны и другие твари. Например, виверны, которые с этой способностью рождались, но никогда ею не злоупотребляли, хотя и не считали ее греховной прежде всего потому, что понятие греха у язычников несколько иное. У язычников вообще взгляд на мир довольно своеобразный, и многие вещи они видят иначе, чем взявшее «в низинах» верх христианство. Видят, знают, понимают. Вот только как объяснить это «знание» ведьмам, которые считают себя христианками, хотя их же собственные священники в этом с ними не согласны?

– Дура, – повторила свой приговор Альв и, оценив расстояние до идущих в пыточную людей, бросилась в бой.

Сейчас она не сражалась, а «играла», позволяя своим жертвам – двум солдатам и священнику – увидеть ее, попытаться нанести удар шпагой или тяжелым золотым крестом, которым сражался священник, и, разумеется, испытать ужас и разочарование. Раньше Альв лишь приблизительно представляла себе, как на самом деле выглядит виверна, вернее, что из себя представляет сама Альв, когда «надевает драконью шкуру». Однако недавно Йеп рассказал ей о том, что увидел тогда в Скулнскорхе, в лесу. Разумеется, память виверны не сохранила точных слов мужчины, да она и не знала многих из них, но у нее сохранилось общее впечатление, полученное Альв.

Темное тело с выраженным амарантовым оттенком, желто-фиолетовые глаза и волосы, похожие на звериную гриву странной масти: переплетенные темно-бордовые и терракотовые пряди. Наверное, ничего подобного люди увидеть не ожидали, и Альв попросту приводила их в ужас как своим обликом и невероятной скоростью, так и длиной и остротой своих когтей, способных с легкостью рвать не только слабую человеческую плоть, но и железные кольчуги солдат. Впрочем, даже «играя», а не сражаясь в полную силу, виверна разделалась с противниками в считаные минуты: двое солдат оказались мертвы, а священник захвачен живым. Этой ночью он стал уже вторым человеком, предназначенным на заклание. Альв по этому поводу не переживала, поскольку в облике виверны она этого делать не умела и даже не знала, что это такое – переживать. Однако обрадовалась, когда увидела, что потерявшая много крови, истерзанная и измученная ведьма лежит у стены без сознания. Это было куда лучше, чем переубеждать упертую молодую женщину. Сейчас Альв вольна была делать все, что заблагорассудится.

Она бросила оглушенного священника на пол и обернулась к ведьме. Думать ей было трудно, но то, что она задумала, требовало определенного мысленного усилия. Сосредоточившись, Альв наклонилась к женщине, возложила ладони ей на виски и напряглась всем телом, передавая приказ. Женщина вздрогнула, забилась, как пойманная рыба, в руках Альв, но вскоре затихла. Дыхание ее выровнялось, тело расслабилось. Тогда виверна подтянула к себе священника, одним резким движением свободной руки вскрыла артерию на горле и, приподняв над ведьмой, направила струю хлынувшей крови прямо на губы девушки. Ведьма приоткрыла рот и, не просыпаясь, стала пить. Приказ сработал, большего и не требовалось…

2. Тивздаг, двадцать первый день месяца белтайн 1611 года

Альв вернулась под утро. Проскользнула в приоткрытое окно, легко пересекла комнату и в мгновение ока оказалась под пуховой периной рядом с Яковом. Рубашку она надевать не стала и, как была нагая, прижалась к нему. От женщины пахло речной свежестью, но гибкое, желанное тело оказалось горячим, словно не она только что вернулась из холодной апрельской ночи.

– Я вернулась… – шепнула ему прямо в губы.

– Я чувствую, – выдохнул он, не без труда оторвавшись от ее губ.

Он не хотел знать, где она провела эту ночь, хотя и догадывался. Еще меньше ему хотелось думать о том, чем она была занята, откуда взялась ее неподдельная бодрость, что заставляет ее так страстно желать близости. Якову было хорошо с Альв – и не только в постели, – и он не хотел разрушать «детскими вопросами» пришедшее к нему так поздно и так нежданно счастье.

– Это ты еще ничего не почувствовал, – хихикнула женщина и буквально заструилась, спускаясь по его груди и животу вниз, туда, где сила его желания уже получила явное физическое выражение. Вот это «выражение» и лизнул вдруг быстрый ласковый язычок женщины-дракона.

– Чувствуешь? – оторвавшись на мгновение от его естества, приглушенно спросила из-под перины.

– Даже слов не подберу!

– Тогда можешь просто стонать, – милостиво разрешила Альв, но Яков делать этого не умел. Любя женщин, он мог, конечно, тихонько зарычать, поднявшись к самой последней ноте, мог – в зависимости от контекста – и выругаться. Однако все остальное он предпочитал делать молча, даже если его губы не были заняты поцелуем. Не застонал он и теперь, но Альв вытворяла своими мягкими губами и языком такое, что его пробила испарина и на висках выступили капли пота.

«Твою ж мать!..» – Он мягко освободился из власти ее сладких губ и, подтянув женщину вверх, перешел в наступление сам.

В другое время и в другом настроении Яков мог быть весьма изобретательным во всем, что касается того, что может делать мужчина с женщиной, особенно если та не возражает против смелых экспериментов. Но с Альв чаще бывало не так. Когда их охватывала страсть, это было похоже на наваждение, не оставляющее места для осознанных поступков. Все, что происходило тогда между ними, было просто и естественно, но одновременно и феерически, имея в виду интенсивность их чувств. Так случилось и на этот раз, и длилось, и длилось, пока не кончились силы у «двужильного» Якова, и даже Альв, что любопытно, немного запыхалась.

– Ты самый замечательный мужчина, Йеп, какого я встретила в жизни! – Слова приятные, что скрывать, но Яков не любил преувеличений.

– Ты не можешь этого знать, – с улыбкой возразил он.

– Что ты имеешь в виду? – сразу же села рядом с ним Альв.

– Сколько тебе лет? – спросил тогда Яков.

– Не знаю… не помню, но думаю, больше двадцати. Может быть, двадцать пять, но мне кажется, и это не предел.

– А кто был твоим первым мужчиной, ты помнишь?

– Нет, – вынуждена была признаться женщина.

– Откуда же ты знаешь, что я лучше его?

– А мне не надо знать! – решила Альв после минутного раздумья. – Я чувствую, что так все и обстоит: ты лучший мужчина из всех, кого я когда-либо знала. И это правда!

Завтракали поздно, но зато обильно, вкусно и с вином. Яков, правда, чувствовал себя несколько усталым – сказывались бессонная ночь и бурная любовь на рассвете, – но жаловаться не приходилось: всегда бы так уставать! А вот Альв выглядела просто замечательно. Свежа и полна сил. Голубые глаза сияют, снежно-белая кожа едва ли не светится, карминовые губы то ли припухли от поцелуев, то ли неожиданно пополнели. Ну и волосы, разумеется. Такое впечатление, что они даже немного подросли, пышные, волнистые, блестящие.

«Красавица!»

Ели не торопясь – спешить-то некуда, – обменивались короткими репликами и улыбками, запивали разговоры вюрцбургским рислингом. А потом, как Яков и предполагал, к их столу подошел Хуго Обермайстер.

– Доброе утро, госпожа Свев, и вам, господин мой Яков, доброго дня! – поклонился он на свой несколько чопорный манер. – Могу ли я поинтересоваться, все ли у вас слава богу? Как прошла ночь?

«Звучит как-то двусмысленно, – отметил Яков, – но, может быть, у меня развилась паранойя?»

– Доброе утро, господин Обермайстер, – кивнул он, не вставая. – Ночь прошла благополучно, и у нас все в порядке. Присаживайтесь, угощайтесь, – указал Яков на кувшин с вином. – Не знаете, случаем, отчего с утра звонят колокола?

Колокола не смолкали с самого утра, но отнюдь не по всему городу. В перезвоне участвовали церкви, расположенные за рекой.

– Уж не пропустили ли мы какой-нибудь праздник? – вопросительно поднял он бровь.

– Нет, господин мой Яков, – покачал головой старик, – вы ничего не пропустили, и это определенно не праздник. Скорее наоборот, – добавил Обермайстер, наливая себе вина. – Ночью в своей резиденции убит епископ Вюрцбургский Ансельм. Говорят, что это было хорошо подготовленное нападение. Скорее всего, злодеяние совершили язычники-протестанты. Кроме епископа они убили и многих других добрых христиан, но главное – они освободили из заточения ведьму!

– Вы рассказываете страшные вещи, господин Обермайстер. – Яков строго посмотрел на старика и перевел взгляд на Альв. – Вы пугаете мою супругу!

– В самом деле? – невинно округлил глаза Обермайстер. – Я вас напугал, госпожа Свев? Прошу прощения, ибо о таком я даже не помышлял!

– Извинения приняты, – чуть кивнула в ответ Альв. – Но что же теперь будет?

– Даже не знаю, что вам сказать, – пожал плечами старик. – Полагаю, ведьму будут искать.

Самое любопытное, что даже когда он обращался к самой Альв, Обермайстер на нее не смотрел, а если и смотрел в ее сторону, то делал это, не поднимая глаз. Он словно боялся смотреть ей в лицо, но, скорее всего, опасался встретиться с ней взглядом.

«Что же ты знаешь об Альв, старик? О чем предпочитаешь молчать? Какую, в конце концов, ведешь игру?»

– Так что, – спросил Яков, вытерев губы салфеткой, – наши планы меняются и мы никуда не пойдем?

– Нет-нет, – замахал руками старик, – бог с вами, господин Свев. Конечно же пойдем! Вернее, поедем. Я взял на себя смелость арендовать открытую карету за полуталлер серебром. Надеюсь, вы можете себе позволить подобные расходы?

– Можем, – кивнул Яков. – Поехали!

Время было самое подходящее для прогулки по городу, тем более что и погода благоприятствовала. Небо чистое, солнце почти в зените и греет уже вполне по-летнему. Не мешает и легкий ветерок, приносящий запахи цветения. Впрочем, пахло в городе по-разному. Где-то хорошо, а где-то – не очень. Тем не менее прогулка удалась. Они осмотрели знаменитые вюрцбургские виноградники, погуляли по торговым улицам, зашли в университет, но, по правде сказать, посещение оказалось совершенно неинтересным: университет лишь недавно открылся после десятилетнего запрета, и в нем почти не было ни студиозусов, ни профессоров. Неновые и не поражающие своей архитектурой строения, пустой двор, едва «заселенные» коридоры главного корпуса, наглухо закрытые двери университетской церкви. Единственным светлым пятном в этой прогулке по «руинам» европейского образования стало посещение лавки мастера Иеронимуса. Впрочем, эта старейшая и известнейшая в Баварии книжная лавка помещалась не собственно в университете, а на прилегающей к нему улице.

В просторном помещении, занимавшем весь первый этаж большого фахверкового дома, приятно пахло книжной пылью, старой кожей, пергаментом и клейстером. Книги были везде: в шкафах, на полках и столах. На стенах висели картины и карты. У стен и между столами стояло несколько глобусов разного размера. И всем этим богатством распоряжался мастер Иеронимус, выглядевший как еще более состарившаяся копия Хуго Обермайстера.

– Вы братья, не так ли? – спросила Альв, познакомившись со старым книжником.

– Заметили сходство? – улыбнулся обычной своей, ничего не выражающей улыбкой Обермайстер.

– В этом трудно ошибиться. – Альв казалась заинтересованной, и Яков неожиданно подумал, что она почувствовала нечто такое, что недоступно ему. Какой-нибудь запах – ибо чуткость ее обоняния, казалось, не знала предела – или скрытое настроение. Впрочем, о том, что это посещение не случайно, Яков уже догадался. Другое дело знать, в чем заключается интерес Хуго Обермайстера. Привести к старшему брату состоятельных покупателей? Возможно, но не обязательно. Могли найтись и другие причины.

Так оно, к слову, и оказалось. Старший Обермайстер показал Якову и Альв, – на которую он, как и его брат, не смел или не желал поднять глаза, – несколько редких фолиантов и карт, а затем взял с одного из столов гравюру и, низко склонившись перед Альв, протянул ей лист плотной бумаги ин-кварто[54].

– Ваша светлость, – сказал он, – не смея произнести вашего имени вслух, я приношу вам искреннюю благодарность от всего нашего братства и нижайше прошу принять этот скромный дар – портрет вашей венценосной бабки, выполненный великим мастером Альбрехтом Дюрером!

«Когда жил Дюрер? – вот был первый вопрос, который задал себе Яков, выслушав слова старого книжника. – Лет сто пятьдесят назад? Чуть меньше?»

Зато второй вопрос был по существу:

«Светлость – это же герцогиня или княгиня, ведь так? И обе могут быть венценосными, если, как мой брат, правят отдельными государствами. Но бабушкой Альв могла быть и какая-нибудь королева, ведь женщина может выйти замуж за мужчину, стоящего в иерархии титулов гораздо выше ее самой. Но, может быть, на гравюре есть надпись?»

Надпись там действительно нашлась.

«Фюрстина Анна», – вот что было написано готическими буквами над головой женщины, носившей горностаевый плащ и княжескую корону.

«Княгиня Анна, правившая сто пятьдесят лет назад, – сухо констатировал Яков, рассматривая великолепную гравюру. – Какое княжество? Сколько ей может быть лет?»

Последний вопрос касался Альв. Не то чтобы Яков чувствовал себя обманутым – ему было не важно, сколько ей лет: двадцать, сорок или шестьдесят, – ему было просто любопытно. Вот, собственно, и все.

Глава 10

Тьма горьких истин

1. Одинсдаг, двадцать второй день месяца белтайн 1611 года

На этот раз выехали рано, так как собирались засветло добраться до швабского Бад-Мергентхайма, что в королевстве Вюртенберг, а это добрых полста миль, и вся дорога – то вверх, то вниз, так что не разгонишься. Да и дорожное покрытие после зимы выглядело не лучшим образом. В общем, плохая дорога, длинный путь и тяжелый дормез, которому по той дороге – по всем ее рытвинам и колдобинам, камням и кочкам – катить и скрипеть едва ли не весь день. Вот разве что погода выдалась хорошая, да приятный ветерок дул с реки, принося запахи молодой зелени и цветов.

Лес начинался почти от самой городской стены, то приближаясь к дороге, то отступая от нее, но нигде не исчезая из виду. А в некоторых местах тракт и вовсе оказывался зажат в узком дефиле между деревьями и рекой. Вот в одном из таких мест, когда дормез подъехал к знакомой опушке, Альв и попросила кучера остановиться. Ничего странного или необычного в этом не было, как и в том, что дама, вышедшая из кареты, направилась прямиком в лес. Не станет же она справлять нужду у самой дороги, да еще на глазах у мужчин? Другое дело – но об этом знал только Йеп, – что она являлась счастливой обладательницей великолепно устроенного организма, успешно справлявшегося с любым количеством пищи и обычно не тревожившего Альв «по пустякам». Посетив уборную еще ранним утром, в гостинице, она могла быть спокойна за свой желудок и мочевой пузырь как минимум до позднего вечера. Так что в лес она направилась совсем не по той нужде, о которой могли подумать их с Йепом кучер и слуга. Под плащом она несла туфли, чулки и платье, предназначенные для спасенной ею ведьмы.

В позапрошлую ночь, выбравшись с так и не пришедшей в сознание Бьерг из резиденции епископа, Альв решила двигаться рекой. Виверна не только способна быстро бегать, она может также проплыть вверх по течению полторы или даже две мили с грузом на спине и не утонуть. Заплыв, впрочем, оказался не из легких даже для нее: приводить Бьерг в чувство было еще рано, но и привязанная к спине трофейными солдатскими поясами, она задачу Альв нисколько не облегчала. Тем не менее виверна доплыла до того места, где дорога на Гибелштадт подходит к паромной переправе через Майн, и довольно быстро нашла для ведьмы убежище – небольшой грот, спрятавшийся за разросшимися кустами орешника. Там она соорудила «гнездо» из еловых лап и тонких пластов дерна, которые срезала на опушке своими длинными и острыми когтями. В таком убежище, как ей было известно, достаточно тепло, чтобы не замерзнуть, ну а о том, чтобы Бьерг до времени не проснулась, Альв позаботилась, использовав тот же самый посыл, каким усыпила ведьму в епископском дворце. Однако превращать женщину в «спящую красавицу» было бы жестоко, и теперь, через сутки после побега, Бьерг пора бы уже проснуться. И, значит, самое время принести ей одежду, дать денег на дорогу, да и отпустить с Богом, как говорят добрые христиане. Знает небось, куда пойти и к кому обратиться – не пропадет! Однако, к полнейшему удивлению Альв, Бьерг на месте не оказалось. «Гнездо» было покинуто, следов борьбы не наблюдалось, зато на покрывавшем большой валун слое мха было выцарапано одно-единственное слово: «Спасибо». Кому оно предназначалось, можно было не гадать, как и о том, кто его оставил.

«Вежливая девочка, – отметила Альв, стирая послание с камня, – и сильная. Надо же, сама проснулась!.. Что ж, я сделала, что могла, и даже чуть больше, – решила она, прогуливаясь между деревьями. – Теперь ты сама себе хозяйка, Бьерг, дочь Хродгерда, и да помогут тебе боги!»

Таскать с собой одежду, подходящую простолюдинке, было бы глупо, и Альв ее попросту выбросила, но сразу вернуться к дормезу не могла. Это выглядело бы слишком подозрительно. Поэтому ей не оставалось ничего другого, как просто погулять по весеннему лесу, подышать свежим воздухом и подумать о том, о чем, хочешь или нет, но подумать необходимо.

Возможно, знай Альв наверняка, кто она такая, как и где жила до своего путешествия «на ту сторону» – и что стало причиной этого путешествия, – она и задумываться бы не стала о многих и многих вещах, о которых в нынешних обстоятельствах не думать просто не могла. Не то чтобы ее так уж смущала собственная двойственная природа. Ну что тут поделаешь, коли уродился оборотнем? И тем не менее целостность картины мира, в котором гармонично – а по ощущениям так все и обстояло – сосуществовали в одном и том же теле оборотень-виверна и некая «ее светлость» Альв Ринхольф, вызывала у нее вполне понятные сомнения. Не то чтобы знатные дворяне не могли одновременно являться еще кем-нибудь из тех, о ком не принято говорить на ночь глядя, оборотнями, например, или даже вампирами: такое, насколько помнилось Альв, случалось достаточно часто. Впрочем, имен этих людей – или, лучше сказать, нелюдей – она по-прежнему не помнила. Другое дело, что ни Длинная Унн, ни братья Обермайстеры о виверне, похоже, ничего не знали. Во всяком случае, никак не связывали факт оборотничества с самой Альв.

Они склоняли голову перед герцогиней Ринхольф, ну или перед княгиней Ринхольф, хотя, возможно, Ринхольф – это всего лишь патроним и титул Альв, как и ее официальное имя, звучат совсем иначе. В любом случае эта неизвестная особа была и сама по себе кем-то наделенным такой силой и облеченным такой властью, что о ней знали и за пределами Штирии. Кем-то, кто был знаком с духами, ведьмами и оборотнями и кто мог навестить при случае Лорелею – гордую хозяйку «золота Рейна». И власть эта, судя по некоторым признакам, пугала людей и нелюдей никак не меньше, чем когти виверны.

Впрочем, о чем-то подобном Альв начала догадываться сразу после встречи с девой-волной. Сейчас же, когда в мозаике возникли новые детали, она точно знала, что и как станет делать дальше. В ближайшем крупном городе им – Йепу и ей – оставалось лишь найти какого-нибудь книжника или знатока геральдики и путем несложных расспросов выяснить, кем была в свое время ее венценосная бабка. Имя и титул, а также приблизительное время правления известны, так что узнать, кем являлась фюрстина Анна, будет, по-видимому, несложно. А там уже и до Альв рукой подать: имя не секрет, – если, конечно, она и правит под этим именем, – титул легко угадывается, герцогиня или княгиня, и география поисков ограничена Тиролем, Австрией и Штирией. Ну, может быть, еще и Каринтию следует иметь в виду…

Альв вернулась к опушке леса и, встав в тени старых буков, посмотрела на постепенно оживающую дорогу, терпеливо ожидающий ее на обочине дормез и на прогуливающегося неподалеку Йепа. Ее мужчина был великолепен, и легенда про драуга подходила ему, как сшитое по мерке платье. Альв, разумеется, предпочитала его живым – во всех смыслах, – но образ ожившего ради мести мертвеца добавлял Йепу толику мрачного очарования, и это нравилось Альв чисто эстетически. Да и в постели возбуждало, не без этого. А еще Йеп был восхитительно великодушен, и да, похоже, он ее любил по-настоящему. Большинство поступков, которые он совершил ради нее, можно было объяснить страстью немолодого мужчины к молодой женщине. Большинство, но не все. Йеп остался с ней даже после того, как узнал о ее второй сущности.

Сама Альв относилась к этой своей темной ипостаси без излишней ажитации. Есть и есть. Ее не смущал ни облик виверны – хотя ей и было бы любопытно, находясь на пике боевой трансформации, взглянуть на себя в зеркало, – ни ее весьма далекие от человечности инстинкты. Альв принимала и это, хотя и не чувствовала потребности гордиться жестокими склонностями дракона. Однако и стыдиться того, что она порой уподобляется гнусному вампиру, не собиралась тоже. Вампиры – нежить и способны «выпить» любого, включая юных девиц и грудных младенцев. У них нет чести и нет правил. Виверны не такие. Они вообще не оборачиваются без причины, но и обернувшись, никогда не режут всех подряд и уж тем более не опускаются до такой низости, как убийство детей.

В этом смысле «вампиром» являлся как раз епископ Ансельм. Он, разумеется, не пил кровь своих жертв, да и злодеяния обычно совершал чужими руками – для этого существуют солдаты и палачи, – но разве запытать до смерти человека, виновного лишь в том, что он язычник или попросту плохой христианин, лучше того, что делают вампиры и оборотни? А ведь на руках Ансельма кровь множества «ведьм», многие из которых и ведьмами-то на самом деле не были, а если и были, то весь их грех состоял в том, что они «смущали» простодушных крестьян и горожан, излечивая их болезни и предсказывая непогоду. Черное ведовство, конечно, тоже существует, но и оно в большинстве случаев не такое уж тяжкое преступление, чтобы сжигать из-за него на костре. Сварить приворотное зелье – не то же самое, что обирать крестьян, заставляя их мерзнуть и голодать суровой зимой. Смешать яд, наслать порчу, проклясть, наконец, – во всех этих случаях жертвой становится один человек. Но что тогда можно сказать о тех, кто начинает и ведет войны всего лишь из-за клочка земли или способа обращаться к Богу?

Альв думала об этом спокойно, но она-то, похоже, не сегодня узнала ответы на все эти вопросы. Другое дело – Йеп. Конечно, он прежде всего мужчина и солдат, но, с другой стороны, мораль его мира совсем не похожа на мораль мира, в котором росла Альв. И то, что он ее принял такой, как есть, дорогого стоит. Вот что главное!

2. Лордаг, двадцать пятый день месяца белтайн 1611 года

Из Хайльбронна выехали только двадцать четвертого числа, задержавшись в городе на два дня: искали, с кем можно было бы приватно поговорить о фюрстине Анне. Ведь не ко всякому подойдешь с расспросами. Особенно если не знаешь, встречался ли в прошлом этот человек с Альв Ринхольф, и, значит, ни к кому из титулованных особ Альв обратиться не могла, да и просто так бродить по улицам было бы опрометчиво. Не ровен час, кто-нибудь из встречных узнает ее в лицо. А такое вполне могло случиться, ведь Альв еще в Гамбурге вспомнила, как посещала нимфу Лорелею на острове Верд, а до Боденского озера, между прочим, если и не рукой подать, то не так уж и далеко. Вполне могло случиться, что или она в своих путешествиях забиралась так далеко на север, или кто-нибудь из местных пересекался с ней на юге, а то и на юго-востоке, то есть в том же Тироле или Зальцбурге. Поэтому Альв по большей части сидела в гостинице, предоставив расследование Якову, или сопровождала его в карете, но выходила из нее только для того, чтобы пройти вместе с Яковом в помещение книжной лавки или в дом очередного профессора и доктора философии.

Разыскания же оказались делом нудным, медленным и, по большей части, неблагодарным. Единственное, что удалось выяснить в результате двухдневных поисков, – это титул фюрстины Анны, да и то достоверность сведений оставляла желать лучшего. Один из собеседников вспомнил, что лет сто назад, или чуть больше, Карантской маркой[55] правила вдовствующая герцогиня Анна. Собеседник утверждал, что именно герцогиня, хотя, скорее, титуловать ее следовало маркграфиней. И еще один штрих: марка в то время входила в состав империи, и было непонятно, имела ли право герцогиня Анна именоваться по-немецки фюрстиной. Так что ответ на вопрос, интересовавший Якова и Альв, был таков: то ли да, то ли нет. Может быть, это та самая Анна, а возможно, что и нет. Но даже если это все-таки она, никто не мог сказать, были ли у владетельницы Карантской марки дети и в какие династические браки они вступили, войдя в возраст. Соответственно и возможность проследить родословную Альв от ее венценосной бабки сходила на нет. Во всяком случае, пока.

Итак, двадцать четвертого апреля дормез покинул Хайльбронн и направился в Штутгарт. Дорога шла вдоль русла реки Неккар, по узкой долине, больше похожей на ущелье из-за довольно высоких и крутых, густо поросших смешанным лесом склонов. Основное сообщение здесь шло по реке, так что дорога большей частью оставалась пустынна, особенно вдали от города, когда фермы, деревни и фольварки исчезли из виду вместе с садами и возделанными полями, уступив место дремучему лесу. На самом деле Яков и сам не отказался бы подняться вверх по реке, но, увы, если следовать руслу Неккара, они окажутся гораздо западнее, чем следует быть. Им и так уже пришлось отклониться от южного направления, которое должно привести их прямо в Штирию. Ну или почти прямо, поскольку прямых дорог здесь попросту не было.

– Знаешь, Йеп, – улыбнулась вдруг надолго замолчавшая Альв, – кажется, нам снова придется драться.

Улыбка получилась грустной – наедине Альв иногда позволяла себе приоткрыть перед Яковом чувства, – но голос прозвучал, как всегда, спокойно. Было очевидно – дело не в том, что она боится схватки, а в том, что ей смертельно надоело воевать, причем на этот раз они не знали даже, за что воюют и с кем.

– Откуда знаешь? – спросил Яков, считавший, и не без основания, что имеет право на откровенные ответы.

– Каффа, – коротко ответила Альв и, отведя прядь волос, закрывающую левое ухо, показала золотого дракона, обвившегося вокруг ушной раковины. – Я знала, что каффа не просто украшение, – пояснила через пару мгновений, вполне оценив вопросительный взгляд Якова, – но не помнила, в чем тут дело. Сейчас вспомнила, – и кивнула, как если бы подтверждала правдивость слов. – Я их слышу. Сейчас услышала. Не слова. Не мысли. Настроение? Пожалуй, так. Именно настроение. Решимость и страх. Чего боятся или кого, не знаю, но некоторых колотит, как в ознобе. Однако они все равно не отступят. В смысле страх страхом, но пойдут до конца. Около дюжины. Мужчины и женщины. Полмили позади нас, и быстро приближаются. Это все, что я знаю.

– Мужчины и женщины, – повторил за ней Яков, – значит, люди?

– Да, – снова кивнула Альв, – скорее всего.

– Верховые… Дюжина или около того… Как думаешь, кто им нужен, я или ты?

– Не знаю, – вздохнула Альв. – Но тебе нечего опасаться, виверна справится со всеми… Правда, тогда мне придется убить и слуг…

– Не торопись! – остановил ее Яков. – Возможно, удастся обойтись без трансформации. Ты побудь в карете, а я выйду и попробую с ними договориться.

– Они могут убить тебя раньше, чем я смогу прийти на помощь! – возразила Альв.

– Я не стал бы спешить с выводами, – усмехнулся Яков, доставая револьвер из наплечной кобуры. – Как видишь, у меня есть и своя магия.

Он проверил оружие и, вернув револьвер на место, достал автоматический пистолет.

– Говоришь, дюжина? У меня будет восемнадцать выстрелов без перезарядки… Должно хватить!

– Ты уверен? – нахмурилась Альв.

– У тебя есть повод сомневаться? – «удивился» Яков. Он не был уверен, что не растерял за годы и годы свои боевые навыки. Но, с другой стороны, здесь-то таких умений не было и у молодых…

Всадники догнали их меньше чем через полчаса и приказали кучеру остановиться. Трое или четверо обогнали карету, блокировав дорогу спереди, остальные – Яков насчитал девять всадников, пять мужчин и четырех женщин – остались позади. Дорога в этом месте была ограничена крутым откосом – скалой, поднимавшейся прямо из реки, и утесистым склоном ущелья, так что бросаться в крайности, то есть пытаться бежать вверх или вниз, не рекомендовалось. Во всяком случае, Яков такого никому советовать не стал бы.

– Что-то не так, – нахмурилась Альв, когда карета остановилась. – Ты чувствуешь этот запах?

Впервые со времени их знакомства Яков услышал в голосе женщины нотки беспокойства, переходящего в страх.

– Запах?

Он принюхался. Действительно, легкий ветерок приносил через открытые окна кареты странно знакомый горьковато-сладкий аромат, достаточно сильный, чтобы выделить его среди множества других запахов весеннего леса.

«Какое растение цветет в апреле?» – Но уже задавая этот вопрос, Яков вспомнил, о чем идет речь.

Когда он был маленьким мальчиком, старый Куно – колдун, живший неподалеку от замка Бадвин, показал им с Блетандом растение с мелкими, но многочисленными темно-пурпурными цветами. Вообще-то никто из Ицштедов цветами и травами не интересовался. Не мужское это дело, тем более не рыцарское. Но, как выяснилось, пару-другую растений знать им полагалось.

– …Это лютоцвет, – объяснил тогда Куно. – Еще его называют черным дербенником, но обычный дербенник цветет в лунаса[56], а этот – в айберан. Да и цветы у него темнее, и запах другой…

«Сладкая горечь лютоцвета!»

– Это черный дербенник, – сказал Яков вслух, – и значит, они знают, кто ты такая.

Что ж, лучшего места для засады на оборотня и придумать нельзя. В любое другое время года и в любом другом месте охотникам на оборотней понадобился бы порошок, приготовленный из высушенных на солнце корней, стеблей и цветов растения. Но сейчас, в апреле, дербенник цвел, а запах цветущего лютоцвета куда могущественнее высушенного.

– Черный дербенник? – переспросила Альв.

Она хмурилась, пытаясь, по-видимому, вспомнить, что это такое, но, похоже, на этот раз, как и во многих других случаях, память ей изменила.

– Его еще называют лютоцветом, – напомнил Яков, но и это не помогло. Женщина явно вспомнила запах, который вызвал у нее тревогу, переходящую в страх, но это и все. Запах, ассоциация, настроение, но никак не факты.

– Альв, ты не сможешь обернуться, даже если захочешь! – тяжело вздохнул он. – Так что разбираться с ними придется мне.

Он открыл дверцу и спрыгнул на землю.

– Я граф Якоб Ицштед, – представился он и сразу же задал вопрос: – Кто вы такие и по какому праву мешаете проезду?

Некоторые всадники уже спешились – четыре высокие светловолосые женщины и двое богатырского сложения мужчин, – остальные трое все еще не покидали седел. Одеты незнакомцы были небедно, да и вооружены неплохо. Можно даже сказать, хорошо, хотя и странно: у мужчин шпаги, больше похожие на мечи, а у женщин – глефы, ну или что-то сильно на них похожее: относительно короткое древко и длинное изогнутое лезвие, которым можно не только колоть, но и рубить.

«Странный выбор!»

– Уйди, драуг! Мы пришли не за тобой! – сказала одна из женщин – пшеничная блондинка с фигурой богини Гевьон[57].

– Я спросил! – Когда он хотел, Яков мог показать, кто в доме хозяин, продемонстрировал эту свою способность и сейчас.

– Думаешь, мертвого нельзя убить? – спросила женщина с нехорошей улыбкой, появившейся на ее красивых полных губах.

– Убить можно даже бога, – усмехнулся в ответ Яков. – А вот напугать…

– Что ж, выбор был за тобой, – кивнула женщина, ловко перехватывая глефу так, чтобы легче было атаковать. – Я – Вибк, и мы – сестры Гендуль[58], паладины света.

Прозвучало вычурно, да и выглядело несколько театрально.

– А парни, стало быть, братья? – Якову не хотелось начинать первым, да и любопытно было узнать подробности. Что за сестры Гендуль и почему паладины, хотя все они женщины? И что за причина привела их сегодня на эту дорогу?

– Тебе, драуг, хватит и нас, а мужчины… – Вибк вопрос поняла, поняла и скрытую иронию Якова. – Ну ты же понимаешь, мертвый, что кто-то должен заниматься «мужскими делами».

В голосе Вибк прозвучало неприкрытое презрение. Так мог бы сказать офицер-мужчина о своей «военно-полевой жене». Однако мужчины, как пешие, так и конные, на слова женщины никак не отреагировали.

«Дрессированные», – отметил про себя Яков.

– Значит, валькирии… – сказал он вслух, оценивающе «раздевая» взглядом фигуристую собеседницу. – Все может быть. И на кого объявлена охота?

– На ту, кто не пожелала выйти из кареты.

Что ж, сказано слишком мало и одновременно слишком много. Однако вполне достаточно, чтобы понять – без крови не разойтись.

– В карете находится моя женщина, и я не думаю, что нам стоит убивать друг друга, даже толком не объяснившись. Итак, я спросил: на кого объявлена охота и почему?

– Альв Ринхольф, княгиня Горицкая[59], – валькирии, как видно, надоело препираться с Яковом, и она перешла к делу, – выйди к нам и умри с честью!

«Вот так так! Княгиня Горицкая?.. Ну, я примерно так и думал, что герцогиня или княгиня».

Яков уже был готов начать стрелять, он и за рукоять револьвера успел взяться, но в игру неожиданно вступила сама Альв.

– Значит, Вибк! Война? – крикнула она, выходя из кареты. – Ну надо же! Зигги натравила на меня своих шавок! А где же сама Первая Среди Равных Сигрун Гундберн?

«Вот же упрямая женщина, – возмутился Яков. – Я же сказал – сиди в карете и не высовывайся! А теперь придется следить, как бы тебя саму не подстрелить!»

Впрочем, похоже, эта Вибк раздражала не одного только Якова. Альв ее слова прямо-таки вывели из себя.

Шагнув от кареты, она встала напротив «валькирии». В левой руке, перебирая пальцами, Альв крутила свои витые спицы из секура, в правой – длинный стилет. Обе руки действовали как бы сами по себе, в разном ритме и с разной скоростью, и скорость эта стремительно нарастала. Зрелище не для слабонервных: умеет Альв удивить мужчину! Впрочем, Вибк это зрелище тоже проняло. Яков увидел, как выступает у нее на лбу пот и как бледнеет красивое лицо. А ведь вооружена куда серьезнее, чем Альв. Глефа против спиц? Но, по-видимому, даже имея численное превосходство и преимущество в оружии, сестры Гендуль – кем бы они ни были на самом деле – боялись Альв больше, чем она всех их вместе взятых.

Вопрос почему? Что в Альв такого, чтобы наводить на людей ужас? А ведь именно это сейчас и происходило прямо на глазах Якова. Сестры Гендуль явно боялись Альв. Боялись даже тогда, когда аромат лютоцвета не позволял ей обернуться смертоносной виверной. И почему тогда они не прихватили с собой ни луки, ни арбалеты?

– Все еще изображаешь из себя служанку Труд? – Вибк оказалась крепкой женщиной, способной перебороть свой страх.

– Нет, женщина, я изображаю только саму себя. – Голос Альв звучал ровно и холодно, властно и угрожающе, хотя и без интонации угрозы, а вращение спиц ускорилось настолько, что Яков, невольно бросивший поспешный взгляд на ее руки, увидел лишь смутную тень спиц – размытое золотистое пятно.

«Господи, помилуй!» Отчего-то именно этот мгновенный образ произвел на него такое сильное впечатление, что даже сердце захолонуло. А ведь он видел виверну, пьющую кровь из разорванного горла ульфхеднара. Ему ли пугаться таких глупостей!

Между тем, отвлекшись на посторонние мысли, Яков едва не пропустил момент атаки. Мгновение назад перед ним стояли четыре женщины и двое мужчин. Сейчас же спешившиеся всадники присоединились к своим товарищам, и произошло это настолько быстро, словно кто-то вырезал из реальности все события, которые происходили между его мимолетным взглядом на руки Альв и тем, что называется «сейчас». Пятеро мужчин с обнаженными мечами заняли позиции между женщинами, вооруженными глефами, а перед ними – на полпути к Якову и Альв – появилась пятая женщина. Оружия у нее не было, но Яков сразу же понял, интуиция подсказала, что если кто и опасен для него здесь и сейчас, то это именно она – статная высокая женщина с пепельными волосами и темными, как ночь, глазами. Руки ее были воздеты к небу, которое неожиданно поблекло и словно бы выцвело. Померк солнечный свет, и мир вошел в великую тень. Настали сумерки, а Яков этого не только не заметил, он даже не понял, что, черт побери, здесь произошло, когда и как это возможно вообще.

– Ты зло!.. – хрипло выдохнула женщина, вперив взгляд в Альв, и опустила руки. Яков ее, по-видимому, не интересовал, да и за достойного противника она его, похоже, не держала. – Ты яд и несчастье! – наставила она палец на Альв, и где-то неподалеку громыхнуло, как если бы начиналась гроза, но небо при этом оставалось чистым. – Жилище твое называется бедствием, порог его – падением, постель твоя – несчастьем! – хриплым речитативом продолжила женщина, и Яков почувствовал, как остывает и сгущается вокруг него воздух.

Он бросил быстрый взгляд на Альв и увидел, что женщина выронила кинжал из правой руки, но продолжает вращать спицы в левой.

– Блюдо, с которого ты ешь, называется голодом, – продолжала между тем женщина, и слова ее сопровождали раскаты грома. – Ты режешь пищу ножом, который называется ненасытностью. Кем овладела ты, того ты уже не освободишь!

Гром усилился, воздух сгустился настолько, что стало трудно дышать.

– Геллия не знает жалости! – неожиданно выкрикнула, словно выхаркала, Альв и подняла правую руку ладонью вперед, словно пыталась сдержать мощь набирающей силу бури. Пот тек по ее утратившему краски лицу. Голос гудел, как басовая струна большой виолы.

– Имя твое – Беда! – хрипло ответила ей женщина.

– Я Альв Ринхольф! – возразила Альв все тем же голосом, от которого вибрировали нервы и вставали дыбом волосы.

– Будь ты проклята, Хель, дочь Локи!

– Я Альв Ринхольф, – подняла голос Альв, – и подавись своими проклятиями, тупая сука!

Спицы сорвались с ее пальцев и молниеносно поразили выкрикивавшую проклятия колдунью. Легко, как бумагу, одна из них пробила лоб женщины и, оставляя за собой кровавый шлейф, вылетела из затылка. Другая – пронзила грудь, и это тоже произошло настолько стремительно, что Яков едва успел сообразить, что случилось со спицами, а они уже снова вращались в пальцах Альв.

– Убейте ее! – завопила давешняя «валькирия» и сама первой бросилась в бой, нацелив острие глефы в грудь Альв.

– Попробуй! – Спицы опять сорвались с пальцев Альв, но на этот раз «валькирия» парировала атаку, смахнув обе смертоносных иглы одним ударом глефы. Вот только эти спицы жили своей собственной жизнью, вернее, исполняли все, чего хотели тонкие пальцы Альв. Они не упали на землю и не улетели от удара в лес, они отлетели от Вибк и атаковали снова. Одна снизу, другая сверху. Это было захватывающее зрелище, но у Якова не оставалось на него времени. Он уже понял, что на этот раз Альв в одиночку не отобьется, хотя и был удивлен ее вновь открывшимися способностями.

Яков окинул ТВД[60] коротким взглядом разведчика и вскинул руки, в которых уже сжимал оружие. Остальное было простым до тошноты. Он стрелял практически в упор, и все, что от него требовалось, это действовать быстро – на пределе своих возможностей – и двигаться тоже быстро, не давая противнику ни малейшего шанса достать его мечом или глефой. Ну он и двигался. Стрелял и уклонялся от ударов. А потом все внезапно кончилось, только ржала случайно раненная выстрелом в бок лошадь.

«Бойня!»

Ну так все на самом деле и обстояло. Бойня и есть. Троих или четверых убила своими волшебными спицами Альв, но остальных-то отправил в Валгаллу Яков. Просто перестрелял, и никакая магия им не помогла. Ни белая, ни черная.

– Ну вот и все! – вздохнул он, оборачиваясь к Альв. – Ты…

Нечто похожее Яков уже видел дважды, поэтому и не всполошился. Хотя сердце сжало и не отпускало, пока он шел к женщине. За несколько мгновений, что прошли после восемнадцатого выстрела, Альв успела осунуться и потерять присущий ей живой блеск. Она побледнела, поблекли волосы, закатились глаза. А в следующее мгновение женщина осела на землю кучей смятого тряпья. Осела, качнулась и – не успел Яков еще подойти – опрокинулась на спину…

Когда Альв пришла в себя, оказалось, что она лежит в дормезе на разложенном диване и голова ее покоится на коленях Йепа. Это было приятно, но…

– Я…

– Тш! – остановил ее он. – Лежи! Отдыхай!

– Я опять лишилась чувств? – Воспоминания о бое с сестрами Гендуль хотя и не исчезли в пучине беспамятства, как это случалось с ней раньше, но словно выцвели, потускнели и казались «сведениями с чужих уст», как если бы ей рассказал эту историю кто-то другой. Впрочем, это было лучше, чем ничего.

– Да, Альв, – подтвердил Йеп. – Но есть и хорошие новости: ты продержалась до конца боя, да и «отсутствовала» совсем недолго.

– Сколько?

– Полчаса, я думаю, – сообщил ее мужчина после короткой паузы. – Или чуть больше.

«На сколько больше? – хотела было спросить она. – Еще на полчаса или на час?»

Но не спросила. Вернее, спросила, но не об этом:

– Ты убил их всех?

– К сожалению.

Вот этого она никак не могла понять. Откуда это все? С чего бы ему жалеть тех, кто не задумываясь убил бы его просто потому, что он являлся спутником Альв? Странный и неуместный гуманизм. Тем более для солдата.

– Не жалей, – попросила она. – Ты же знаешь, в поединке может победить только один, и выиграть сражение может только одна сторона…

– Наверное, ты права, – не стал спорить Йеп. – Кто они такие?

– Они считают себя паладинами, – улыбнулась Альв, заглядывая снизу вверх в глаза мужчины. – Воины света; а я, стало быть, порождение хаоса и тьмы. Ты же слышал, Йеп, для них я если не Гелия[61], то уж верно – Беда или Гулльвейг[62].

Сейчас она вспомнила все эти подробности и могла только удивляться тому, что еще утром не помнила этого, как, впрочем, и многого другого.

– Древний орден женщин-воительниц. Поэтому и сестры Гендуль. Ты же знаешь, Гендуль – валькирия, ну а они, стало быть, ее сестры.

– А та колдунья? – продолжил свои расспросы Йеп. – Она действительно колдовала?

– Колдунья, Йеп, это я, – Альв не могла и не хотела ему врать, и пусть будет, что будет, – а Кирса[63] – волшебница. И она не колдовала… она волховала. Попросту пыталась лишить меня сил. А это, с их точки зрения, подвиг, а не преступление.

– Любопытный расклад, – улыбнулся Йеп, которого слова Альв, судя по всему, не расстроили и не взволновали. – Давно они на тебя охотятся?

В его вопросах не было назойливого любопытства. Одно лишь желание понять смысл происходящего.

– Давно, мне кажется… – Что ж, этого она не помнила, но, по ощущениям, это была давняя вражда, однажды переросшая в ненависть. – Извини, Йеп, но этого я не помню.

– Значит, они нас выследили… и устроили засаду.

– Они знают, что я могу оборачиваться, а с виверной шутки плохи.

– Да, это я помню! – снова улыбнулся Йеп. – Но почему у них не было ни луков, ни арбалетов?

Йеп умный и все замечает. И, разумеется, задает верные вопросы.

– Не помню точно, – тяжело вздохнула Альв, которой было неприятно признаваться самой себе, не то что Йепу, что и этого она тоже не помнит. – По-моему, я заговоренная от стрел или что-то в этом роде. Какое-то колдовство, но не мое. Это кто-то другой меня заговорил.

– Похоже, ты вспоминаешь все больше и больше.

У Йепа замечательный голос. Сильный, глубокий. По-настоящему мужской. Так бы и слушала весь день, не убирая головы с его колен. С ним ей было хорошо и покойно, и не важно, насколько она сильна сама по себе как виверна или как колдунья. Какой бы силой ни обладала Альв, его надежная мужская сила нужна ей не меньше, чем любой другой женщине, ищущей в мужчине опору и защитника.

– Скажи, Йеп, – мысль оказалась неожиданной, но в следующее мгновение Альв подумала, что это уместная и правильная мысль, – от кого ведут свой род Ицштеды?

– Отец говорил, от самого Тюра[64], – усмехнулся Йеп. – Сказка, конечно, но звучит складно и весьма героически. Для Скулнскорха в самый раз.

– Зря ты так думаешь. – Альв была приятно удивлена, но, если подумать, чего-то в этом роде ей и следовало ожидать. Очень уж непростой мужчина ее Йеп. – Ты мне просто поверь, Йеп! Я знаю!

– Ну, если знаешь… – Разумеется, он ей не поверил, а зря, к слову. Сейчас она была гораздо умнее, чем вчера или позавчера.

– Знаю! – подтвердила она. – Значит, от Тюра и великанши Ангрбоды?

– Нет, милая, – покачал головой Йеп. – От Тюра и его первой жены Зисы.

– Славный род!

– Не знаю, что и сказать, – покачал он головой. – Кажется, я ни разу об этом не задумывался.

– А сейчас задумался? – Альв смотрела на своего мужчину и видела в нем все больше черт, которые попросту не могли быть случайными.

– Сейчас задумался, – кивнул он. – Вот смотрю на тебя и думаю, что хорошо, наверное, что я потомок бога и богини. Есть шанс, что и ты меня полюбишь.

– Значит, то, что ты меня любишь, я должна принять как само собой разумеющееся? – уточнила Альв, не без удовольствия погружаясь в мир грез.

– У тебя есть сомнения?

– А ты меня действительно любишь?

– А что, можно любить недействительно? – Улыбка сегодня буквально не сходила с его губ, и это было чудо как хорошо.

– Можно притворяться, – но уже произнося эти глупые слова, Альв поняла, о чем на самом деле она должна спросить: «Каково это – любить виверну?»

– Каково это – любить виверну? – спросила Альв.

И в самом деле, можно ли полюбить оборотня? Еще недавно такой вопрос показался бы Якову Свеву более чем странным. Разве можно всерьез полюбить виверну, даже если представить, что женщины-драконы так же реальны, как, скажем, женщины – офицеры флота? И тем не менее здесь и сейчас вопрос прозвучал иначе, да и контекст изменился. Яков не видел ни одной причины, почему бы ему не любить виверну, особенно такую красивую и отважную, как Альв. Но ведь и она его любила, прорываясь этим своим невероятно человеческим чувством даже через холодный звериный эгоизм дракона. Так что да – можно! Впрочем, дурацкий вопрос. Если любишь, то не важно за что. Да и кого, тоже не суть важно: злую колдунью, княгиню Горицкую или оборотня-виверну.

«Боже мой, – подумал он мимолетно, – кого только не любят мужчины!»

Мужчины в этом смысле мало чем отличаются от женщин, способных полюбить, как кажется, любого козла. Мужчины тоже зачастую любят не «за», а «вопреки». Любят замужних дам и юных нимфеток, красавиц и уродин, скверных баб и возвышенных барышень, вздорных скандалисток и офицеров флота, воровок и каторжниц, профурсеток и шлюх, наконец. Шлюх, как ни странно, мужчины любят даже чаще, чем монашек. Ну а Яков, глядишь ты, полюбил «злую колдунью». И что с того? Любит, любим, и это все на самом деле! Ни добавить, ни убавить.

Так каково это – любить виверну?

– Даже не знаю, что тебе сказать, – улыбнулся Яков. – Разве такое объяснишь словами? Впрочем, мне это нравится. Как-то так.

Помолчали. Ему нечего было добавить, но и она не захотела продолжать этот обреченный на бессмыслицу разговор. Прошла минута. Две.

– Где мы? – вдруг всполошилась Альв.

– На дороге.

– А?..

– Я сбросил тела в реку, а кучер и слуга удрали еще в самом начале боя.

– Что же мы станем делать? – Беспокойство исчезло из ее голоса, но вопрос Альв задала по существу.

– Переоденем тебя мальчиком и поедем верхом, – усмехнулся Яков, успевший обдумать сложившуюся ситуацию и составить план. – Я придержал пару подходящих лошадок, а остальных прогнал.

– Хочешь исчезнуть с дороги? – Альв соображает быстро, даже едва успев очнуться от обморока, и вопросы задает исключительно правильные.

– Да, – кивнул Яков. – Хватит уже подставляться. Пора бы нам «раствориться в нетях» и перестать представляться своими подлинными именами. Ты, кстати, случайно, не вспомнила, куда нам ехать?

– Вспомнила, – она вздохнула и подняла голову с его колен, – едем в Харт, это город в южной Штирии, в долине Драу[65].

– Я плохо знаю эти места, – признался Яков, попытавшийся было вспомнить карту, но так в этом и не преуспевший. – Как нам туда добраться?

– Спустимся к Рейну, обогнем с юга Боденское озеро и поедем с запада на восток через Инсбрук и Капрун. Потом спустимся к Линцу и снова направимся на восток, но уже следуя течению Драу.

– Что ж, – улыбнулся Яков женщине, – похоже, ты действительно вспомнила…

– Вспомнила… Яков! – Так она его давно не называла, и Яков насторожился, предполагая не слишком приятное продолжение. И не ошибся. – Подожди! – попросила Альв. – Послушай, я…

– Ты уверена, что хочешь продолжать? – остановил ее Яков.

– Не уверена, но… должна.

– Ну, раз должна, продолжай, – согласился Яков.

– Я все еще как в тумане, – призналась женщина. – Нет цельной картины, не хватает многих деталей. Но кое-что важное я сейчас все-таки вспомнила.

«Стоило ли?..» – вздохнул про себя Яков.

– Я не родилась виверной, – Альв стояла напротив и неотрывно смотрела ему прямо в глаза, – я стала виверной, Яков, по собственному выбору, и колдовство, похоже, было тоже моим. Не помню точно, что я сделала, – ее глаза потемнели, став из голубых синими, – но знаю, что это было какое-то редкое и очень сильное колдовство. Волшба, на какую мало кто способен под солнцем и луной…

– Я слышу тебя. – Яков взгляда не отвел, но и все. Он не собирался открывать дискуссию на тему «можно ли полюбить ведьму», как не захотел недавно – буквально несколько минут назад – обсуждать свои чувства к виверне. Ответ известен, и вряд ли слова Альв могли теперь повлиять на принятое Яковом решение.

– Такая магия… она темная, ведь ты это понимаешь?

– Кажется, мы это с тобой сегодня уже обсуждали, – напомнил Яков.

– Обсуждали, – ее глаза потемнели еще больше, – но тогда я не смогла вспомнить… а сейчас я знаю.

– Начала́ – продолжай! – пожал плечами Яков.

– Я Темная госпожа!

– Увы, Альв, – через силу улыбнулся Яков, – но я не знаю, что это должно означать.

– Хозяйка полуночи?.. – подсказала Альв.

– Нет, никогда не слышал.

– Черная королева?..

– Только если в шахматах… – развел руками Яков. – Но если тебе так приспичило, объясни своими словами.

– Я злая колдунья, Яков. Я действительно кто-то вроде Гулльвейг. – У Альв от напряжения даже голос охрип.

– Мне нравится, – улыбнулся Яков в ответ. – Ты ведь меня об этом спрашиваешь?

– Ты… Тебе не… – Что ж, похоже, на этот раз его женщина не находила слов.

– Мне не страшно, – покачал он головой. – И я не испытываю ни отвращения, ни разочарования. Давай, Альв, на этой оптимистической ноте и закончим выяснение отношений! Хорошо?

Глава 11

По прозвищу Свев

1. Тисдаг, пятый день месяца мейтим[66] 1611 года

К Рейну выехали в районе Ойхенгена. Это был небольшой городок. Скорее, деревня. Но в нем имелось целых две гостиницы. Правда, обе маленькие, да и рассчитаны на людей совсем другого круга: мелких торговцев или зажиточных крестьян, едущих на ярмарку в Шафхаузен. Однако и Альв оставаться на ночь в Ойхенгене не планировала. Она, как понял Яков, рассчитывала на то, что никса Лорелея окажет им гостеприимство и пригласит переночевать в ее замке.

Уже смеркалось, когда лодочник доставил их на северо-западную оконечность острова Верд, на небольшой причал почти у самой крепостной стены замка Штайн-ам-Райн. «Рейнская скала» оказалась относительно небольшим, но красивым и спроектированным по всем законам фортификационного искусства замком. Впрочем, скала тоже имела место быть, так как, собственно, на ней замок и стоял.

«Чудесное место!» – отметил Яков, рассмотрев стену и башни, а также примыкающие к замку дубовую рощу и сад, в котором росли яблони, вишни и персиковые деревья. Ну и, разумеется. вид на Рейн и лежащие ниже по течению заросшие лесом острова был великолепен, а на серебристо-синей воде играли алые и темно-красные блики закатного солнца. Впрочем, на рассвете здесь, наверное, еще красивее.

– Нас встречают… – тихо шепнула Альв, но Яков и сам уже почувствовал присутствие настоящей хозяйки острова. Это было похоже на дуновение прохладного ветерка, коснувшегося, однако, не лица, а сердца. Яков вряд ли смог бы передать свои ощущения точнее. У него просто не нашлось для этого подходящих слов, но он Лорелею почувствовал и сразу за тем увидел.

Она шла к ним от замка в сопровождении двух женщин, одетых в мужское платье и опоясанных шпагами. Но вот сама нимфа одевалась как дама, дамой она и была. Высокая, тонкая, золотоволосая, одетая в золотисто-коричневые шелка, она производила сильное впечатление. Внимание, во всяком случае, привлекала. И не только мужское, если сказать по правде.

– Здравствуй, княгиня!

Что ж, чего-то в этом роде Яков и ожидал. Не панибратство – нимфа чувствовала дистанцию и подчеркнула ее титулом Альв, но и не самоуничижение, поскольку все-таки «княгиня», а не «ваша светлость». Уважительное отношение к женщине, стоящей несколько выше на социальной лестнице, но не настолько высоко, чтобы пришлось кланяться.

– Здравствуй, эдле[67] фон Рейн! – Альв не осталась в долгу, ее обращение отражало как уважение, так и понимание дистанции.

Якову это было не совсем понятно, так как в его представлении нимфа такой реки, как Рейн, принадлежала к той же категории ноблей, что и князья. Но, по-видимому, он ошибался, и местным жителям виднее, кто из них кто.

– Конунг, – чуть склонила голову Лорелея, обернувшись к Якову.

«Госпожа Нереида…» – шепнул в ухо чей-то бестелесный голос.

«Госпожа Нереида? Серьезно?» – Но этот вопрос остался без ответа, и Яков решил попробовать.

– Госпожа Нереида… – Он чуть склонил голову в вежливом поклоне и тут же добавил, разъясняя ситуацию: – Я не конунг, я всего лишь брат конунга.

– Старший, – уточнила хозяйка замка.

– Не имеет значения, – покачал головой Яков, гадая, откуда никс знает все эти подробности. Ну не от девы-волны же… или все-таки Унн подсуетилась? – Коронован мой брат, а не я.

– Что власть земная в глазах богов? – улыбнулась никс. – Ты конунг по рождению, Арбот, сын Ратера Богсвейгира, таким видят тебя боги.

«Намекаешь на то, что ты тоже, в известной степени, божество? Да будет так».

– Ты сказала, – улыбнулся он.

– Будьте моими гостями! – Нереида сделала приглашающий жест и пошла вперед, показывая дорогу.

Пока добрались до пиршественного зала, совсем стемнело. День закончился, наступил вечер, переходящий в ночь. Однако в паласе[68], в зале Певцов, пылали дрова в двух больших каминах, горели свечи в канделябрах, и слуги накрывали стол, за который вместе с Лорелеей и ее гостями сели еще три молодые красивые женщины – брюнетка, блондинка и рыжеволосая: Воглинда, Вельгунда и Флосхильда[69]. Девы Рейна оказались приятными в общении словоохотливыми хохотушками, но Яков едва не покраснел, когда догадался – по некоторым как бы вскользь брошенным репликам, – в каких именно отношениях состоят все трое с изящной, но чуть холодноватой хозяйкой замка Штайн-ам-Райн. И вроде бы не мальчик уже, а взрослый мужчина, поживший, повидавший мир во многих и многих его проявлениях, набравшийся на войне и на полицейской службе разнообразного и неординарного опыта, а туда же – смущается, как девушка или сопливый гимназист, лишь только речь заходит о чем-нибудь «эдаком». Ну что ему за дело, с кем спит никс Лорелея! И тем не менее среагировал, хотя и не подал виду. Уж очень это не по-себерски, когда мужик с мужиком или женщина с женщиной, да еще и не с одной, а сразу с тремя. Впрочем, вскоре разговор отошел от «общих тем», и Якову стало не до того, чтобы обсуждать чужой интим.

– Уместно ли спросить тебя, княгиня, что, во имя древних богов, произошло тогда в Венеции и где ты провела все это время? – Лорелея смотрела на Альв, говорила спокойно, с уважением и дружелюбием, но было очевидно: интерес ее не случаен и вопрос задан неравнодушным существом.

– В Венеции… – на мгновение задумалась Альв. – Вот как, – кивнула она и бросила короткий взгляд на Якова. – В Венеции… Да-да, в Венеции! Мы с Магнусом и Зелдой приехали на маскарад… Была зима… Ты говоришь, я исчезла?

– Именно так, – осторожно подтвердила хозяйка замка, явно заинтригованная неуверенностью собеседницы в фактах, сомневаться в которых Лорелея находила, по-видимому, более чем странным.

– Я… – начала было Альв, но снова остановилась, словно припоминая те давние события.

– Когда это случилось? – спросила она через некоторое время.

– Ты не помнишь? – удивилась никс. – Впрочем, извини! Ты спросила. Это случилось в январе прошлого года.

«Januarius», – машинально отметил Яков.

«Она пользуется римским календарем», – шепнул ему в ухо все тот же бестелесный голос. Оставалось лишь гадать, кто бы это мог быть, но у Якова на этот счет никаких идей не было.

– В январе, – кивнула Альв. – Целый год… – задумалась она. – Тебе рассказала об этом та темноглазая агуане, что все время путалась у меня под ногами?

– Не знаю, княгиня, путалась ли она у тебя под ногами, – мягко улыбнулась в ответ Лорелея. – Возможно, она просто флиртовала с тобой, ведь ты красивая женщина. Не правда ли, конунг? Но да, мне рассказала об этом Биргит – моя знакомая брегостене[70] с озера Гарда, – улыбка, намекающая на нечто большее, чем простое знакомство, чуть плывущий взгляд янтарных глаз. – Она сказала, что на тебя было совершено нападение. Скорее всего, это сделали люди Винченцо Гонзага, герцога Мантуи, хотя полной уверенности в этом у меня, к сожалению, нет. Какой-то сильный волшебник или волшебница. Трудно сказать, был ли это мужчина или женщина. Биргит почувствовала волну невероятной по силе волшбы, и сразу за тем зал Коллегии во дворце Дожей, в котором ты, по-видимому, тогда и находилась, взорвался изнутри. Погибло несколько мантуанцев, какой-то барабао[71] на службе у дожей Венеции, зелигена[72] из Караванке[73] и кобольд[74] из Штирии.

– Зелигену звали Зелдой, – вздохнула Альв. – Она была моей подругой. Кобольд служил моим телохранителем. Его звали Магнус… Самого нападения я не помню, хотя и знаю, кто это был. Колдовал, скорее всего, покойный Лаццаро Ла-Тринита[75], а помогали ему подруги Фабианы Гонзага. Они… все они тоже мертвы.

«Мужчина и три женщины… Мертвые, на снегу, – вспомнил Яков. – Четвертой там была Альв, но она выжила».

– Так что ты права, эдле Лорелея, – продолжала между тем Альв, – это были люди герцога Мантуанского. Убить меня они, однако, не сумели, они лишь выдавили меня в… другой мир.

– Другой мир? – сразу же заинтересовалась никс. – В который из миров?

– В… в Ванахейм, – нашлась с ответом Альв.

«Ванахейм? – усмехнулся мысленно Яков. – Так я, выходит, жил в мире ванов?[76] Любопытная теория!»

Вообще-то, насколько помнил Яков из читанной им еще в гимназические годы «Саги об Инглингах», в географическом смысле Ванахейм располагался на берегах Черного моря в Сарматии, в районе устья Танаиса, то есть Дона. Так что формально утверждение Альв было ошибочным, так как Себерия – это скорее все-таки Гардарики, чем Ванахейм. Но если рассматривать Ванахейм в метафизическом смысле, все сходится. По отношению к Мидгарду, то есть миру людей – имея в виду мир, в котором сейчас находился Яков, – Себерия никак не Асгард[77]. Ну а из других возможных миров Ванахейм выглядит наиболее предпочтительным, тем более что ваны, как и асы, в массе своей вполне антропоморфны и легко сойдут за людей.

– Ты, конунг, тоже жил в Ванахейме? – с интересом посмотрела на него никс Лорелея.

– Да, – согласился Яков с очевидным. – Я там вырос. А потом встретил Альв и решил вернуться в Мидгард.

В принципе все верно. Так все и случилось. Мальчишкой он бежал из этого мира в тот, прожил там, в Себерии, тридцать пять лет и, если бы не встретил Альв, никогда бы не вернулся в этот мир. Ну а как они называются, эти миры – уже совсем другой вопрос. Возможно, они и вовсе безымянны.

– Каков он, Ванахейм? – спросила с придыханием, едва ли не с трепетом рыжеволосая русалка.

– Прости, Флосхильда, – покачал головой Яков, – но не обо всем мне дозволено говорить. Скажу лишь, что Ванахейм – это просторный и прохладный мир, в котором мне легко дышалось и интересно жилось. Пришлось мне там воевать, пришлось и служить. Посчастливилось пить крепкое вино, любить красивых женщин и водить дружбу с героями. Однако ванов я не встречал. Они там давно не живут. Нашли себе место получше и наведываются в Ванахейм лишь от случая к случаю.

Получилось похоже на сагу. Поэтично, но не конкретно. Оно и к лучшему, потому что промолчать не получится, но и рассказывать правду не стоит…

– И мне не расскажешь?

Переход оказался настолько внезапным, что Яков не сразу даже понял, где он и с кем говорит. А между тем, если только что он сидел за пиршественным столом, то сейчас стоял около камина, и не один. Вопрос задал высокий широкоплечий мужчина в кольчатой броне, темно-русый, бородатый, высоколобый, с прямым длинным носом и проницательным взглядом серых глаз. И еще он был одноруким, и поэтому меч висел у него справа – под левую руку. Внешность незнакомца неожиданным образом встревожила Якова. Что-то в облике этого воина заставляло его сердце буквально трепетать. Практически незнакомое чувство, но что есть, то есть.

– Рассказал бы, если бы мог, – уважительно, но непреклонно ответил на вопрос Яков.

– Так-то ты проявляешь уважение к великим предкам, – усмехнулся в густые усы воин. – А ведь я все-таки бог!

«Бог? Однорукий бог?»

– Ты Тюр? – с известным скепсисом в голосе спросил Яков и бросил быстрый взгляд через плечо.

Если верить глазам, там за столом застыли в живописных позах – словно остановилось мгновение – все участники поздней трапезы. И Яков, что любопытно, тоже там присутствовал, сидел рядом с Альв, подняв в руке серебряный кубок с вином. Но одновременно он находился и здесь, у камина, и смотрел на самого себя, бросив взгляд через свое собственное плечо.

– На такое, Яков, способны только боги!

– Извини… – пожал плечами Яков. – Э… Как мне к тебе обращаться?

– Ты Яков, я Тюр. По-моему, все более чем просто.

– Но я человек, – возразил Яков, – а ты – бог.

– Ты мой потомок, – снова усмехнулся в усы Тюр, – а значит, в каком-то смысле ты тоже бог.

– Ну это вряд ли… И потом, почему Яков, а Арбот?

– Но ты же Яков, – пожал плечами бог. – Когда ты думаешь о себе, ты называешь себя Яковом, и, может быть, ты не обратил внимания, но твоя колдунья тоже перестала называть тебя «Йеп». Ты и для нее теперь Яков.

И в самом деле, в последние дни, а вернее, с тех пор, как на пустынной лесной дороге Яков уложил из огнестрела целую толпу безумных сестер какой-то там валькирии, что-то случилось между ним и Альв. Не хорошее и не плохое, но что-то такое, что порой в корне меняет систему отношений, установившуюся между двумя людьми, мужчиной и женщиной. Альв словно бы увидела Якова новыми глазами. Поняла что-то, чего не понимала прежде, и… Черт его знает, как это определить или хотя бы объяснить. Она не разлюбила его, нет. Но и не полюбила больше, чем любила до сих пор. Просто сама ее любовь – а Яков уже не сомневался, что это именно любовь – изменилась, став иной, приобретя новые, незнакомые черты. И да, с тех пор Альв называла его только Яковом. Не Йеп, не Арбот, и даже не Якоб, а именно Яков, и это непременно должно было что-то означать. Вот и Тюр обратил на это свое божественное внимание.

– Это что-то значит? – спросил Яков.

– О да! – хохотнул бог. – Это значит, что тебе в очередной раз повезло, мой мальчик! И заметь, без моей помощи. Такая женщина! Такие чувства! И все сам. Сам! Получается, я тебе, внучок, кое-что задолжал. А богу, Яков, ходить в должниках невместно!

– Что из этого следует? – Вопрос как вопрос, но подразумевает куда больше, чем озвучивает.

– Ты счастливчик, Яков! Вот что это значит! – Бог пригладил усы и посмотрел на Якова с иронией. – А вот бояться не надо! Захотел бы прибить, давно бы отправил в Валгаллу! Но ты жив…

– Я жив, – кивнул Яков, терпеливо ожидая продолжения.

– Выпить хочешь? – неожиданно спросил Тюр.

Бог словно играл с ним, но, с другой стороны, на то он и бог, чтобы делать все, что заблагорассудится.

«Выпить?»

– Да я вроде бы тем только и занимаюсь, что выпиваю, – кивнул Яков в сторону застолья.

– Не-э, это другое, – отмахнулся бог. – Со мною выпить хочешь?

– Кто же откажется выпить с богом? – дипломатично ответил Яков и сразу же обнаружил в своей руке золотой кубок.

– Попробуй! – предложил Тюр.

Яков пригубил. Что это было такое, он, разумеется, не знал. Амброзия какая-нибудь, наверное, или что там пьют боги? Вкусно, непривычно и необычно, и, по первому впечатлению, крепче медицинского спирта.

– Повело? – ухмыльнулся бог. – На вот закуси! – И Тюр протянул Якову золотистое яблоко.

Между тем его действительно повело. Впрочем, не сразу. Сначала пробрало до костей, потом кинуло в жар, чтобы тут же окатить волной ледяного холода, и уж тогда повело, поэтому и на предложение пращура Яков ответил автоматически. Взял из руки бога яблоко, поднес ко рту и откусил. И вот тогда его проняло по-настоящему: бросало то в жар, то в холод, и так раз за разом, пока не отпустило, оставив обессиленного и с трудом переводящего дыхание где-то нигде, между небом и землей.

– Что это было? – спросил Яков, немного раздышавшись.

– Нектар Гебы[78] и молодильное яблоко Идунн[79], – милостиво объяснил Тюр. – Теперь ты снова молод и здоров, и это надолго, внучок. Непросто было заполучить эти дары, но чего не сделаешь для родного человека. А ты мне к тому же нравишься. Так что наслаждайся!

– Бессмертие?.. – опешил Яков, пытаясь осмыслить прозвучавшую только что тираду бога-воина.

– Увы, нет, – покачал головой Тюр. – Бессмертны только боги, да и то… Впрочем, не важно. Зачем тебе бессмертие? Что станешь с ним делать? Долголетие – тоже хороший дар. Бери и владей!

– Да, конечно! – сразу же ответил Яков. – Долголетие – чудесный дар! Спасибо тебе, Тюр!

– Не спеши благодарить, – остановил Якова бог. – Мы еще не закончили, внучок! Даров должно быть три.

– Я в нетерпении, – признался Яков, порядком дезориентированный всеми этими чудесами.

– Преклони колено!

Яков не стал медлить и выполнил приказ. Преклонил колено, а Тюр, воспользовавшись этим, возложил Якову на голову свою тяжелую ладонь.

– Можно было бы по-простому – объяснил как что-то само собой разумеющееся, – подержался бы ты, парень, за рукоять моего меча – и вся недолга! Но так уважительней, да и выглядит куда торжественней. Что думаешь?

– Думаю, ты прав! – согласился Яков. – Это выглядело уважительно и торжественно. Объясни только, что это было. В чем смысл церемонии?

– Как считаешь, удача в бою чего-то стоит? – прищурился Тюр.

– Так ты даровал мне воинскую удачу? – смутился вконец растерявшийся Яков.

– И доблесть, – улыбнулся бог. – Куда же воину без доблести? А там, глядишь, и слава придет. Но есть условие!

– Какое? – насторожился Яков.

– С этого момента ты Яков Ицштед по прозвищу Свев, – откровенно усмехнулся бог. – Мы договорились?

– Но зачем? – удивился Яков.

– Ты не хочешь исполнить волю великого предка? – поднял бровь Тюр.

– Я просто не понимаю, почему именно Швед? – объяснил Яков, который этого действительно не понимал.

– Подумай, Яков, вот о чем, – остановил его Тюр, – может быть, тебе попросту не надо этого знать? Итак?

– По твоему слову, Тюр! – поклонился Яков, принимая и дары, и условия, и в следующее мгновение снова оказался рядом с Альв за пиршественным столом. В конце концов, что он знал о путях богов, да и что, собственно, потребовал от него Тюр? Ничего такого, что было бы несовместимо с честью и достоинством. И более того, нечто такое, что вполне соответствовало велениям его сердца. Ну а дары… От таких даров в здравом уме не откажется ни один человек. Не видел в этом необходимости и Яков.

Присутствие божества разрушает обыденность. Однако немногие способны это ощутить, и Альв Ринхольф как раз одна из них. Она узнала о том, что бог рядом, даже раньше, чем Лорелея, а уж никс и сама практически божество, пусть и низшего порядка. Но сейчас в пиршественном зале замка Штайн-ам-Райн появился кто-то из «большого пантеона», и этот кто-то пришел не к ней и не к хозяйке замка. Он пришел к Якову. Мгновение или два Альв боролась с необоримой силой, остановившей время и «вморозившей» ее тело в эти долгие мгновения «запечатленного момента». Однако силы оказались неравны, и она уступила. А когда смогла наконец взглянуть на Якова, все уже кончилось. Бог покинул замок, но его посещение имело последствия. Яков словно подрос и раздался в плечах, хотя и до этого был достаточно крупным мужчиной. И еще он явным образом помолодел. Сейчас он выглядел едва ли старше двадцати пяти лет.

Альв смотрела на своего мужчину и не переставала удивляться тому, как естественно и быстро вошел он в ее жизнь, как легко и просто занял в ее сердце такое важное место. Молодой… Теперь уже снова молодой, большой и сильный… Храбрый, умный и умелый… Боец и… любовник, разве нет?

«Он меня любит!» – вот что было главным в этой истории. Яков любил ее, принимая такой, какова она есть. Но и она полюбила его еще тогда, когда он по всем признакам был сильно старше ее.

– К тебе приходил бог? – спросила она после секундной паузы, вызванной вообще-то не свойственными ей колебаниями.

– Да, – подтвердил Яков. – Это был Тюр, и у него был ко мне разговор.

«Значит, его род и в самом деле происходит от Тюра, но бог выбрал не Блетанда, а Якова…»

Это не было сказано вслух, но интуиция подсказывала – Тюр сделал свой выбор, и этот выбор не случаен.

– У тебя, конунг, светятся глаза, – с восхищением прошептала одна из дев Рейна.

– И сияет кожа, – добавила другая.

– Что он сделал? – спросила Лорелея. – Или это тайна?

– Я не знаю, что он сделал, – явно слукавил Яков, еще не решивший, по-видимому, как ему со всем этим поступить, о чем рассказывать и о чем – нет. – Но о том, о чем мы говорили, я рассказать не могу. Это дела рода. Мои, моей семьи и нашего предка.

«Умно!» – отметила Альв. Она не сомневалась, что ей Яков об этой встрече все-таки расскажет. Но другим – и тут он прав – знать этого не следует.

– Скажи, эдле фон Рейн, – резко сменила она тему разговора, – ты, случайно, не знаешь, что происходит сейчас в моем княжестве?

– Знаю, – вздохнула никс. Она даже не пыталась скрыть своего разочарования, но и перечить Великой госпоже Альв Ринхольф не посмела. – Гориц оккупировала Венеция. Они хотят короновать твоего кузена Филиппо ди Романо. Император пригрозил дожам войной, но его армия пока не перешла границу. Он прочит на горицкий трон Леопольда – сына герцога Штирии. Так что я бы на твоем месте не стала появляться там сейчас без сильной армии за спиной и других веских аргументов в пользу сохранения власти. У тебя они есть?

«Много станешь знать… можешь неожиданно преставиться!»

– Нет, так будут, – безмятежно улыбнулась Альв.

Она думала сейчас о том, что Черный замок, скорее всего, остается ее владением. Во всяком случае, пока. Вряд ли кто-нибудь смог прибрать его к рукам за такой короткий срок. Ну а коли долина Темные Аллеи все еще принадлежит ей, то будут у них с Яковом и золото, и армия, и многое другое, о чем не подозревают ни дожи Венеции, ни император Австрии.

– Тебе может понадобиться золото… – предложила свои услуги Лорелея, уж верно почуявшая, на чьей стороне сила, ведь не к каждому спускаются с небес боги. А к мужчине Альв только что приходил один, и не сказать чтобы второстепенный. Благоволение бога воинской удачи – это серьезный довод в борьбе за власть.

– Благодарю за щедрое предложение, – чуть покровительственно улыбнулась Альв, обозначая дистанцию между Великой госпожой и речной нимфой, – но нет, моя дорогая, мне не нужно золото. Оно у меня есть, и оно не в Горице, если ты об этом хотела спросить.

– Значит, ты поедешь в Черный замок?

– Или Черный замок придет ко мне, – усмехнулась Альв и поднесла к губам серебряный кубок.

Вино у Лорелеи просто великолепное, и грех не воспользоваться такой удачей. Ведь на всем пути до Темных Аллей нигде больше не подадут такого гевюрцтраминера!

2. Одинсдаг, шестнадцатый день месяца мейтим 1611 года

Чем ближе подъезжали они к Драве, тем меньше встречалось людей. Сказать по правде, уже третий день – с тех пор, как они переночевали в местечке Захор – дорога шла по темным безлюдным ущельям, глубоким и узким долинам горных рек и через дикие дремучие леса. Разумеется, люди жили и здесь, но их было на удивление мало: ферма здесь, домик лесника там, крошечная придорожная корчма посредине этого богами забытого «нигде». Впрочем, Альв одиночества не боялась, не пугал ее и первозданный горный лес. Яков же, похоже, и вообще наслаждался их нежданным путешествием через горы. Так что дорога не утомляла и не тяготила, хотя чем ближе они подъезжали к Черному замку, тем сильнее снедало ее нетерпение.

Память еще не вернулась к Альв. Вернее, она вернулась, но – увы – не во всей своей полноте. Многое все еще оставалось за пределами осознанного понимания, но Альв уже вспомнила достаточно, чтобы понять, как она очутилась в Себерии и что произошло с ее памятью. Итак, это было нападение. Врагов у Альв было много, в том числе врагов могущественных, таких, например, как герцог Мантуанский Винченцо Гонзага. Однако холодная сталь и физическая сила представлялись в ее случае весьма проблематичным решением вопроса, в чем успели убедиться ульфхеднары, а потом и приснопамятные сестры Гендуль. Не бесперспективные попытки, если честно, но результат, как говорится, налицо. И в прошлом Альв тоже припоминала пару-другую подобных инцидентов.

Наверное, поэтому герцог Гвидо выбрал колдовство, и, надо отдать ему должное, на этот раз он был близок к успеху как никогда раньше. Магическая атака – характер которой Альв все еще не помнила или попросту не знала, – ее, однако, не убила. Аркан лишь выбросил ее в другой мир, попутно убив всех вокруг, включая и тех, кто сплел это могущественное колдовство. Вычеркнул ее из мира живых – возможно, так и был сформулирован колдовской посыл – и заодно лишил памяти. Потеря памяти имела последствия. Каким бы ни был ее собственный темперамент, характер Альв и ее образ действий, по всей видимости, формировались в течение многих лет и являлись результатом богатого жизненного опыта. Лишившись своего прошлого, знаний и опыта, Альв, судя по всему, достаточно сильно изменилась, тем более что рядом с ней оказался такой мужчина, как Яков Ицштед.

И вот теперь она возвращалась в свои владения, то есть туда, где Альв Ринхольф являлась пусть и не абсолютным злом, но злом вполне очевидным. Во всяком случае, такой образ Альв создали ее враги и ее клевреты. Ее ненавистники и ее почитатели, слуги, нахлебники и рабы. Про друзей или соратников отчего-то не вспоминалось, но, возможно, их у нее попросту не было. Главное, однако, в другом. Судя по всему, примерив однажды в прошлом этот образ, Альв приняла его и носила с видимым удовольствием. Она ведь и сама считала себя Великой Темной, и этим все сказано. Вот только теперь в Черный замок возвращался в известном смысле другой человек. Каким будет это возвращение? Какой окажется встреча с прошлым? Неоднозначность ситуации пугала ее, хотя Альв и не призналась бы в этом даже самой себе. Неопределенность – заставляла тревожиться. Но все это – так или иначе – должно было разрешиться в Черном замке в Темных Аллеях – фамильном гнезде колдуний из рода Ринхольф. Туда Альф и спешила сейчас, стремясь раз и навсегда закрыть пробелы между своим прошлым и настоящим.

Они миновали еще один каменный мост, переброшенный над быстрым потоком, проехали немного вдоль крутого склона горы, и Альв без подсказки почувствовала тропу. Она остановила коня и, привстав в стременах, огляделась. Этот отрезок дороги был искусно скрыт от чужих глаз. Ни от реки, ни с гребня горы никто просто физически не смог бы взглянуть на это место. Ну а в скалах и лесных чащобах вокруг было установлено такое множество хитрых ловушек, в том числе и магических, что подобраться к зачарованной тропе, оставаясь при этом незамеченным, было попросту невозможно.

– Здесь, – сказала она, коротко взглянув на Якова. – Сейчас!

И она направила коня прочь с дороги на крутую и крайне опасную каменную осыпь. В таком месте легко повредить ноги – две их или четыре, – но ничего ужасного с ними не произошло: гора узнала хозяйскую кровь, и прямо посреди осыпи открылась мощеная дорога, уходившая под арку открытых ворот и далее в темную глубь пробитой в скале штольни. Однако темнота отступила, стоило им с Яковом въехать под каменный свод. Здесь на стенах длинного извилистого тоннеля пылали факелы, вставленные в железные кольца. Факелы эти никто и никогда не зажигал. Но они и не гасли никогда. Так и будут гореть до тех пор, пока живо заклятие горы. Заклятие, которое наложила на это место ее собственная бабка – фюрстина Анна, герцогиня Карантская.

За тоннелем перед Яковом открылась просторная долина. С пологих склонов, за которыми стеной стояли неприступные скалистые горы, стекали ручьи и речушки, собиравшиеся в единый поток на дне долины. Откуда и куда текла эта средних размеров река, понять было непросто, но Яков над этим и не задумывался. Он смотрел на дорогу, расстилавшуюся перед ним, на поля и сады по обе стороны от нее, на каменный мост над рекой и на замок, высившийся впереди. Замок стоял на обширной террасе, господствуя над долиной, и, несмотря на название, был не черным, а кремовым. Какой-то местный желтовато-розовый камень, плюс желтый и малиновый песчаник и светло-серый гранит.

– Не очень-то он и черный, – бросил Яков, подъехав к Альв, остановившейся чуть впереди.

– Так и долина Темные Аллеи ничем не напоминает таковые, – пожала она плечами. – Впрочем, может быть, я чего-то не помню. Поедем посмотрим!

– А ты уверена?.. – Вопрос не праздный. Судя по всему, Альв отсутствовала здесь больше года. Иди знай, что произошло за это время в этой скрытой от мира долине…

– Уверена! – ответила Альв. – Или нет… Не знаю, но, по-моему… То есть я чувствую, что я здесь до сих пор госпожа. Ворота меня признали, замок, кажется, тоже. Мне ведь не понадобился мой ключ, – подняла она руку с кольцом. – Но все равно, пока не доберемся до места, ничего толком не узнаем. Согласен?

– Да, пожалуй, – кивнул Яков.

– Тогда поехали, – бросила Альв и первой послала лошадь в галоп.

Лошади, которых дала им Лорелея, были великолепны, мощенная каменными плитами дорога – ровная и прямая, а расстояние до замка – миля или чуть больше. Так что галоп являлся приемлемым темпом: чем-то вроде компромисса между рысью и карьером.

«Красивое место, – думал Яков, следуя за Альв. – И отнюдь не мрачное. Логово злой колдуньи? Серьезно? Как-то не верится! Но, с другой стороны, что я знаю о колдуньях вообще и о злых в частности? Практически ничего!»

Между тем они быстро приближались к замку. Стража в надвратной башне, по-видимому, заметила двух всадников сразу после того, как они выбрались из тоннеля. Во всяком случае, встретили их во всеоружии. Ворота закрыты, мост поднят, а на стене – вооруженные арбалетами воины.

– Теплая встреча, – констатировал Яков, прикидывая, что они вдвоем с Альв смогут противопоставить всей этой оборонительной мощи. Он просто забыл на мгновение, с кем свела его жизнь и какую женщину он сподобился полюбить на старости лет. О своей вновь обретенной молодости он, к слову, тоже как-то запамятовал. Не привык еще ни к тому ни к другому.

– Эй, там! – крикнула Альв, привстав в стременах и заставляя лошадь нервно переступать ногами на месте. – Жить надоело или моча в голову ударила?!

Прозвучало грубо. Совсем не аристократически, но, похоже, Альв быстро восстанавливалась в своем статусе Темной госпожи, и ее слова, но главное, интонация не сулили защитникам замка ничего хорошего. Княгиня Горицкая предупреждала, напоминая, кто есть кто под этим небом, под этими солнцем и луной. Яков тоже почувствовал гнев женщины и, бросив на нее быстрый взгляд, сразу понял, что именно должно случиться здесь и сейчас и чем, скорее всего, это «что-то» завершится для забывших свое место подданных Великой госпожи. Одетая по-мужски, Альв отбросила в раздражении шляпу, и он увидел, как возникают в ее черных волосах терракотовые пряди. Да, тут и к гадалке не ходи: виверна даже днем и под обстрелом – опасное существо. Быстрое, ловкое и смертоносное. Впрочем, как оказалось, на этот раз Альв для разнообразия решила сыграть не в оборотня, а в Черную королеву, и следует заметить, получилось это у нее весьма впечатляюще. Стильно и брутально, но главное, убедительно.

– Открыть ворота! – Ее голос звучал ровно и сильно, но пробирал до костей. Нерв жил в легкой хрипотце и басовых нотах, заставлявших думать не о скрипке, а о большой виоле.

– Уходите, госпожа! – крикнул кто-то из воинов, по-видимому, сержант, появившись между зубцами надвратной башни. – Мы не причиним вам вреда!

– Мне? – искренне удивилась Альв. – Вы? Вред? Ты кто? – наставила она на воина указательный палец правой руки.

– Я Аццо из Берна, сударыня, – представился сержант. – И здесь, на стене, я старший по команде.

– А где Бруно Большой? – спросила Альв все тем же ровным и в то же время крайне опасным голосом.

– Господин освободил мастера Бруно от обязанностей сержанта…

– А тебя, благородный[80], стало быть, назначил?

– Так и есть, сударыня. – Сержант был вежливым человеком и явно не хотел оскорбить знатную даму, даже если она неподобающе одета в мужской костюм.

– Кто же твой хозяин и отчего ты не позволяешь мне войти в замок? – настаивала Альв. – Я такая страшная?

– Нет, сударыня! Но граф д’Авеллино приказал чужих в замок не пускать.

– Так это Николао! Вот так казус! – неожиданно рассмеялась Альв, и Яков подумал, что она, похоже, вспомнила достаточно много, чтобы разрешить возникшую проблему. Возможно, даже слишком много, если судить по быстрому взгляду, брошенному как бы невзначай на Якова.

– Открывай ворота, Аццо! – потребовала она отсмеявшись. – Я Альв Ринхольф, и это я хозяйка Черного замка и Темных Аллей. Выполняй!

Но сержант, по-видимому, ничего о Темной госпоже не знал и подчиняться незнакомке соответственно не спешил.

– Что ж, – усмехнулась Альв, и в самом деле становясь сейчас Черной королевой. Она снова была спокойна. Бесстрастна и безмятежна. И этим напугала Якова даже больше, чем своим гневом, – ты сам так решил, Аццо! Так тому и быть!

В следующее мгновение она уже стояла посередине дороги, широко расставив ноги в высоких кожаных ботфортах и воздев руки к вдруг ставшему низким небу. Вот вроде бы только что там, в высокой голубизне, ярко сияло солнце, а сейчас небо потускнело и опустилось, став серым и тяжелым, словно перед грозой. Предгрозовое напряжение ощущалось и в воздухе, заставив Якова почувствовать свое сердце, и это при том, что все последние дни он ощущал себя невероятно молодым и потрясающе здоровым.

«Сильно!» – отметил он, наблюдая за Альв, к которой, судя по всему, вместе с памятью вернулись и ее незаурядные магические способности.

И тут у кого-то из стражников не выдержали нервы. Все остальное случилось настолько быстро, что Яков едва не пропустил самое главное. Кто-то нажал на спусковой крючок, послав в Альв тяжелый болт, однако попасть в женщину не смог. Стрела пролетела чуть сбоку, но в следующее мгновение стреляли уже все. Это была обычная для солдат, ожидающих атаки, истерика. Яков такое видел на фронте, и не раз, хотя и война была другая, и оружие – не чета арбалетам. Опасный момент, если честно, но стрелы в Альв не попали. Как такое возможно, Яков, разумеется, не знал, он лишь вспомнил, что речь, кажется, шла о каком-то колдовстве.

«Заговоренная от стрел! Но я-то – нет!»

Он моментально спрыгнул с коня и скрылся за крупом животного, гадая, что и как случится теперь. Но ничего путного в голову не шло, да и додумать мысль как следует Яков не успел: Альв нанесла ответный удар.

Взмахом левой руки, на указательном пальце которой она носила кольцо, называвшееся «жало», Альв смахнула со стены всех находившихся там солдат и таким же легким движением правой руки, на указательном пальце которой она носила другое кольцо – «ключ», – обрушила на каменные опоры подвесной мост и вышибла тяжелые, окованные железом ворота. Створки просто сорвало с петель и с грохотом унесло куда-то вглубь замкового двора. А в следующую секунду Альв уже снова сидела в седле.

– Давай, Яков, посмотрим, кто тут вздумал оспаривать мою власть! – прозвучало многообещающе, при том, что все эти «обещания» были самого мрачного свойства.

– Веди, моя Темная госпожа! – усмехнулся Яков, маскируя иронией обуревавшие его опасения. – Я следую сразу за тобой!

Они проехали под аркой ворот и оказались в просторном внешнем дворе, выполнявшем также функции хозяйственного. Отсюда можно было направиться или налево, или направо, но и тут и там дорогу преграждали высокие башни с врезанными в них арками ворот. Сами же створки, как и во внешних воротах, были сколочены из толстых дубовых досок и окованы железом. Впрочем, вышибать их не пришлось. Их и запереть-то толком не успели, так и стояли полузакрытые и брошенные – входи кто хошь, делай что в голову взбредет…

Альв направилась к тем воротам, что были справа, распахнув створки одним небрежным движением руки. Яков тревожно оглядел стены, выискивая притаившихся стрелков. Его-то от стрел никто не заговаривал, так что осторожность никак не помешает, а спешить, по его мнению, им было некуда. Да и незачем. Кто в доме хозяин, стало ясно в тот момент, когда главные ворота улетели вглубь замкового двора. И урок этот не прошел даром: больше их с Альв никто атаковать не посмел. Ну а во внутреннем, парадном дворе навстречу Альв – и как успел? – спешил уже «виновник торжества». Во всяком случае, не без раздражения глядя на этого высокого красивого мужчину, Яков решил, что это и есть граф д’Авеллино собственной персоной.

– Беллиссима! – завопил мужчина, сбегая по ступеням навстречу Альв. – Ты жива, глориоза девенита! Какое счастье, ми амор, какая радость! О боги, голубка моя, как я счастлив видеть тебя снова!

– Не ревнуй! – бросила через плечо Альв. Судя по всему, ей было неприятно встретить свою прошлую любовь. Особенно теперь, когда она так решительно изменилась, да еще и в присутствии Якова. – Был грех… и не один…

И она тяжело вздохнула.

«Ну, Альв, как бы то ни было, женщина молодая, – попробовал Яков умерить поднявшуюся в душе волну раздражения. – Нужен же ей был кто-нибудь… под боком! А этот хорош, что тут скажешь! Породистый кобелишко!»

Николао д’Авеллино был и в самом деле статным красивым мужчиной. Молодой, высокий, широкоплечий, с правильными, привлекательными чертами лица золотистый блондин с голубыми наглыми глазами. Что еще, спрашивается, нужно женщине, чтобы упасть в его объятия? Ровным счетом ничего! Кроме желания, разумеется, но и с этим, похоже, проблем не было. Ни раньше, ни теперь: смущение Альв отсылало их к прошлому, а выскочившая из дома вслед за графом полураздетая красотка – к настоящему.

– Николао! – закричала она, не разобравшись с ходу в происходящем. – Куда же ты, аморе мио?!

– Ну и куда же ты, Николао? – скривилась, как от кислого, Альв.

Любила или нет, забыла или попросту разлюбила, но не приревновать бывшего любовника к другой было бы в корне неправильно. А в том, что это именно любовник, Яков не сомневался. Бывший? Разумеется. Тут и обсуждать, в сущности, нечего. Наглый и неверный? Несомненно. Все, как говорится, на лице написано. Однако раньше этот жигало принадлежал Альв, а теперь, судя по всему, уже нет. И это радовало.

– Белиссима… – опешил граф, неожиданно остановленный мановением ее руки. – Я так тревожился…

– Что первым делом поспешил прибрать к рукам мое добро, – зло усмехнулась Альв.

– Но кто-то же должен был… – попытался возражать мужчина, стоявший в нескольких шагах перед сидящей в седле Альв.

– Плохая идея, – покачала она головой. – Ты же не волшебник, Николао! Зачем тебе эта головная боль?

– Но разве только волшебники?.. – Мужчина явно не понимал, о чем идет речь.

– Здесь? – покачала головой Альв. – Глупец! В этом замке, Николао, правят не волшебники и уж тем более не обычные люди, а одни только колдуньи, да и то лишь те из них, в жилах которых течет родная мне кровь. Если бы я не вернулась сейчас, рано или поздно пришла бы другая. Ну а если не найдется наследницы, замок умрет от «одиночества». Но перед тем как умереть, он медленно убил бы тебя, Николао, да и всех прочих заодно. Сначала здесь, в замке, а затем и в долине. Ты что, так и не понял, почему этот замок зовется Черным?

Трудно сказать, что вынес из ее слов ввергнутый в ничтожество Николао, вернее, понял ли он, о чем именно говорит Альв, которую неспроста, по-видимому, прозвали Темной госпожой. Скорее всего, мужчина уловил лишь общий смысл послания, сводившийся к простой угрозе. Но вот Яков понял Альв именно так, как надо. Возможно, это случилось потому, что он «такой умный», а может быть, из-за того, что угроза была направлена не на него, а на тех несчастных, кто, не будучи истинной колдуньей, возомнил, что вправе присвоить бесхозное добро.

С тех пор как Яков вернулся в родной мир, прошло не так уж много времени. Но за те три месяца, что продолжалось их с Альв путешествие, он успел понять и принять, что в этом мире магия не сказка, а «объективная реальность, данная нам в ощущениях». Фактами, а не вымыслом оказались на поверку виверны, ульфхеднары, нереиды, и не только. Здесь, в этом мире, если повезет, можно встретить даже бога. Но если так, отчего бы не поверить и в то, что на свете существуют такие вот зачарованные замки, которые могут принадлежать только тем, кто владеет ими по праву рождения? Именно об этом, собственно, и сказала сейчас Альв. А что это означает на практике, Яков увидел сразу вслед за ее словами.

В отсутствие истинной хозяйки Черный замок являлся всего лишь зданием или, вернее, комплексом зданий, обнесенных крепостной стеной: роскошный дворец, облицованный резным каррарским мрамором, служебные постройки из серого и розового камня, несколько грозных башен, образующих вместе с высокой зубчатой стеной настоящий шедевр фортификационного искусства, и три внутренних двора: парадный – перед фасадом дворца, «княжеский» – превращенный в небольшой, но уютный сад с газонами, розовыми кустами и плодовыми деревьями, и хозяйственный – окруженный конюшнями, псарнями и амбарами. Красиво, удобно и надежно. Таким, по-видимому, замок и представал в глазах его обитателей – не исключая сиятельного графа д’Авеллино, – относивших некоторые чудеса, которым они были свидетелями, к проявлениям колдовских талантов самой хозяйки Темных Аллей. Впрочем, были среди них и другие – те, кто если и не понимал магической природы Черного замка, все-таки угадывал интуитивно, что в отсутствие хозяйки замок опасен и сам по себе. Вот только слушать их предостережения никто не пожелал. Поэтому одни были изгнаны из замка, а другие – самые упорные – томились в его казематах.

Возвращение Альв, однако, все изменило, притом сразу и самым драматическим образом, и уже через несколько минут красавчик Николао, его пассия и наиболее преданные клевреты графа – вне зависимости от пола и социального положения – сидели голыми на цепи. Железные столбы возникли, казалось, из ниоткуда в центре хозяйственного двора. К ним несчастные и были прикованы за шею. Когда и как они лишились одежды, кто сковал их цепями и, как Альв узнала, кто из слуг, стражников и разного рода приживалок относится к «ближнему кругу» графа д’Авеллино – так и осталось для Якова тайной. Однако, представляя себе, пусть и в самых общих чертах, колдовские возможности своей практически жены, он предположил, что здесь не обошлось без особой магии этого удивительного места, – а если точнее, без того симбиоза, в котором, по-видимому, состоят Альв Ринхольф, княгиня Горицкая и ее родовой замок.

Совершенно неожиданно возвращение домой оказалось для Альв весьма серьезным испытанием, и прежде всего потому, что все здесь, в Черном замке – буквально каждая мелочь, любой знакомый ей прежде человек, предмет, пейзаж или запах, – будил воспоминания прошлого, и часто это было совсем не то, о чем ей хотелось бы вспоминать. В ее прошлом оказалось слишком много такого, что лучше всего было бы просто забыть, но все произошло с точностью до наоборот, и Альв испытывала сейчас боль и стыд, узнав наконец, какой она была на самом деле. Еще неприятнее было думать о том, как отреагирует на эти откровения Яков. Свев был слишком порядочным человеком для этого мира, этого времени и подлинной Альв Ринхольф. Но и скрывать от него правду казалось недостойным. И она не скрывала, показывая ему замок и комментируя увиденное. Яков шел рядом, смотрел, кивал, подавал подходящие случаю реплики, но при этом не сказал ей ни слова, если иметь в виду то главное, что тревожило Альв.

– Не молчи! – в конце концов потребовала она, когда, пройдя анфиладой изысканно декорированных залов, они вошли в ее рабочий кабинет.

– Не молчу, – усмехнулся Яков, без стеснения рассматривая портрет Хозяйки полуночи, повешенный в простенке между двумя узкими витражными окнами. – Слишком мрачно, ты не находишь? В жизни ты выглядишь куда лучше.

Одетая во все черное – черное платье, перчатки и вуаль, отброшенную назад, чтобы открыть лицо, – она выглядела болезненно бледной и мрачной, а от взгляда темно-синих глаз становилось по-настоящему страшно.

– Ты знаешь, о чем я спросила! – раздраженно бросила Альв, с трудом отведя взгляд от того самого колье работы Бенвенуто Челлини, которое они так удачно сбыли с рук в Гамбурге.

– Ты, верно, забыла, – повернулся к ней Яков, – но ты меня об этом уже спрашивала. Первый раз после боя с ульфхеднарами. – Он поднял руку и убрал упавшую Альв на лоб прядь. – А второй раз…

– После истории с сестрами Гендуль, – закончила она за него фразу. – Я не беспамятная, Яков. Больше нет! И я все помню: и мои вопросы, и твои ответы. Но это было раньше.

– Что изменилось теперь?

– Ко мне вернулась память.

– Я так и предположил, – кивнул Яков. – Это что-то меняет?

– Меняет! – Как ни странно, ей захотелось закричать или заплакать, но это было неправильно, и она не поддалась слабости.

– Что именно это меняет? – Яков смотрел ей в глаза, и Альв не могла отвести взгляд. Стояла, вздернув подбородок, и смотрела снизу вверх, стараясь, чтобы казалось, что разговаривает с ним на равных. – Впрочем, дай угадаю! Ты вспомнила, каково это – быть Темной госпожой, и некоторые подробности твоей прежней жизни тебе не понравились…

– Ты так говоришь, потому что ничего толком обо мне не знаешь!

– Да нет, милая! – улыбнулся Яков, и в его улыбке не было ни страха, ни презрения, ничего из того, что она боялась там увидеть. – Я действительно не знаю пока всех фактов, но общая картина ясна. Ты была такой, – кивнул он на портрет, – какой тебя изобразил художник, но я-то полюбил совсем другую женщину. А подробности твоей биографии…

– Это колье мне подарил Винченцо Гонзага, герцог Мантуи, и он же подослал ко мне убийц на маскараде в Венеции!

– Такое случается, – без тени удивления констатировал Яков. – У нас, в Себерии, говорят: от любви до ненависти – один шаг.

– Мне пятьдесят три года! – упорствовала Альв.

– А выглядишь максимум на двадцать три…

– Николао не первый мой любовник.

– Так и у меня до тебя были женщины, – усмехнулся в ответ Яков. – Не анахорет, одним словом.

– Я… – начала было Альв, но остановилась, не в силах выбрать, о чем еще ему рассказать. – Яков, я стала виверной по доброй воле, желая получить силу и власть над полуночным миром, а виверна – хищник…

– Но хищник, обремененный кодексом чести, разве нет? – прервал ее Яков.

– Тебя это утешает? – прямо спросила она.

– Меня это примиряет с той действительностью, в которой нам предстоит жить, – ответил он так же прямо. – Я не идеалист, Альв, не диванный стратег и не кабинетный философ. Я воевал, знаешь ли, да и в мирное время… дознаватель убойного стола, Альв, видит не меньше крови и грязи, чем фронтовой разведчик, но и не больше. Так что я вполне могу судить о том, с чем я смогу жить, а с чем – нет. Ты ведь меня об этом спросила?

– Ты не знаешь всего! – Альв не могла остановиться, хотя и понимала, что продолжать этот разговор по меньшей мере глупо.

– Захочешь, расскажешь когда-нибудь, – пожал он плечами в ответ, – а не захочешь, так и не надо. Я расследованием твоих прошлых грехов, милая, заниматься не стану, мне, надеюсь, других дел в жизни хватит. Но если хочешь совет – отпусти Николао. Пусть идет себе с миром…

– Отпустить?! – Волна холодного гнева обдала ее с ног до головы, и Альв хотела уже возразить Якову. Едко и жестко. Или накричать на него, дав волю гневу, выстудившему сердце! В конце концов, объяснить ровным холодным голосом, как он не прав. Но буквально в последний момент смогла сдержать этот хаотичный порыв к немедленному действию, сообразив вдруг, что с ней на самом деле происходит с тех пор, как она вернулась домой.

В принципе должна была догадаться раньше, но растворяющееся в воздухе Темных Аллей беспамятство спутало все карты. И Альв с опозданием вспомнила о том, что между ней и ее родовым гнездом существует не просто кровная связь, а род взаимного дополнения, поскольку Черный замок – это скорее живое чувствующее существо, чем неодушевленный предмет. Замок сразу узнал ее и был искренне рад возвращению хозяйки. Он немедленно и безоговорочно подчинился ее власти, раскрывая перед Альв все свои – и в равной степени ее собственные – тайны и секреты. Но и он, в свою очередь, ожидал от нее определенной взаимности, пытаясь влиять на ее чувства и мысли. Разумеется, он делал это ненамеренно, являясь всего лишь квазиразумным существом. Но он это делал. Он просто не мог этого не делать в силу своей темной природы. Не поддаться этому влиянию было гораздо сложнее, чем открытому давлению, просто потому что оно действовало незаметно, подспудно и ощущалось как нечто настолько естественное, что его не следовало даже замечать. Черный замок видел в Альв Темную госпожу, какой она, судя по всему, и была до того, как потеряла память. Но теперь, вернувшись сюда уже совсем другим человеком, Альв поняла – это было нечто вроде мгновенного озарения, – что, если она хочет и дальше оставаться такой, какой стала в Себерии, с этого момента ей придется тщательно следить за тем, чтобы образ Хозяйки полуночи не овладел ею снова.

– Ну что ж, Яков, – сказала она, скрасив свои слова улыбкой, – пожалуй, ты прав. Это я погорячилась! Не такое уж преступление он совершил, чтобы сажать его голым на цепь!

Но замок был с ней в корне не согласен.

«Преступление!» – Он был в этом уверен, подбрасывая Альв образы достойного наказания. Пытки в подземных казематах, проклятия, жизнь на цепи…

«Достаточно!» – остановила его Альв и, щелкнув пальцами, подозвала одного из слуг.

– Пусть этих несчастных освободят, оденут и выпроводят вон из долины, – приказала она и добавила мысленно специально для замка:

«Выкинь их куда-нибудь подальше. Скажем, к Марбургу, и забудем о них!»

«По твоему слову!» – «буркнул» замок в ответ. Он подчинился, но был недоволен приказом и не счел нужным скрывать это от Альв.

«Угомонись! – приказала она, возмутившись его настойчивости. – Здесь решаю я, и только я!»

«По твоему слову, госпожа!» – «склонился» перед ней Черный замок.

«Так-то лучше!» – усмехнулась мысленно Альв и снова посмотрела на своего мужчину:

– Значит, останешься?

Зачем она задала этот вопрос? Наверное, по женской слабости она просто нуждалась в подтверждении клятв, и Яков ее не подвел:

– Кажется, я не давал тебе повода усомниться в моих решениях!

Сказал твердо, не оставляя места для тревоги. Бросил короткий взгляд на портрет Темной госпожи, усмехнулся и снова посмотрел на Альв:

– Если не трудно, распорядись, пожалуйста, насчет обеда.

– Распорядись сам!

– То есть ты делегируешь мне часть полномочий?

Вопрос серьезный, хотя задан вроде бы мимоходом и даже с улыбкой. Но все не так просто, как может показаться, и Альв это прекрасно поняла. От ответа на этот вопрос зависит многое в их с Яковом отношениях, здесь и сейчас и далее везде.

– С этого момента ты в этом доме хозяин, – улыбнулась Альв. – Вход в долину и выход из нее, слуги… В общем, можешь распоряжаться, как в голову придет. Ограничение одно, и ты о нем уже знаешь: замок подчиняется только мне и жив до тех пор, пока я жива, пока он может меня чувствовать.

– Что ж, – кивнул Яков, – спасибо за доверие.

– Ты, – подозвал он одного из слуг, – займись, милейший, обедом. Передай на кухню мое распоряжение. Мы с княгиней голодны. Поэтому обед нужен быстро. На первый раз мы обойдемся без выкрутасов. Пусть будет просто; главное, чтобы вкусно и быстро. Ты понял?

– Да, ваша светлость, – поклонился слуга. – Все будет исполнено!

И мужчина опрометью бросился исполнять распоряжение.

– Наверное, надо бы определиться с титулованием, – поморщился Яков, глядя в спину убегающему прочь слуге. – Светлость у нас ты как правящая княгиня…

– И ты, – усмехнулась Альв, прервав его тираду, – как принц королевского дома Скулнскорх, разве нет?

– Но я всего лишь граф, – возвращая ей улыбку, возразил Яков.

– Но бог Тюр назвал тебя конунгом, а конунг-то уж всяко стоит не ниже князей!

– Ладно, – не стал спорить Яков, – на первый раз сойдет. Но нам потребуется консультация настоящего герольдмейстера. Я на этом настаиваю!

– Ни в чем себе не отказывай! – Фразу Альв произнесла по-русски, и Яков это, по всей видимости, оценил.

– Есть еще одно дело, – сказал он, отсмеявшись. – Надо бы вернуть обратно твоих людей…

– Уже, – Альв была искренне счастлива, что ее выбор оказался не случаен. Яков был даже лучше, чем можно было мечтать. – Я распорядилась, и замок принимает меры. Тех, кто томился в казематах, уже выпустили, а другие, кто оставался в долине, получили приглашение вернуться. Так что к вечеру все образуется, и у нас будет такой штат, какой нам нужен. Но я благодарна тебе за заботу о них. Они мои люди, а теперь и твои…

Обед подали через час. Справиться с этим быстрее не смог бы, наверное, никто в целом мире. Впрочем, возможно, повара не предпринимали никаких героических усилий, а просто продолжили готовить то, что заказал им изгнанный из замка за ненадобностью красавец Николао. Если так, то следовало признать – у графа д’Авеллино хороший вкус, а кухня в замке – выше всяческих похвал. Фаршированная пулярка, седло косули в винном соусе, жаркое из вальдшнепов, киш с копченой форелью… – и так перемена за переменой до баварского сливового пирога и миндального печенья. Вино тоже было отменным, к столу подавали тот самый знаменитый рислинг «Каменная арфа», который Яков и Альв пили во время остановки в Вюрцбурге. Настроение у обоих было отменное, аппетит – неподдельный, блюда – изысканные, а слуги – вышколенные. Ну и вдобавок – всякие приятные мелочи: изысканный декор обеденного зала – итальянское барокко с элементами едва нарождающегося в этом мире рококо – сервиз из майнцского фарфора и приборы из позолоченного серебра с эмалями. Все вокруг, любой даже самый малый штрих, указывало на богатство хозяйки замка вкупе со склонностью к роскоши и хорошим вкусом.

И вот, сидя на противоположном от Альв конце длинного стола, Яков любовался этой хрупкой изящной женщиной, так внезапно вошедшей в его жизнь и столь драматически ее изменившей. Смотрел, как аккуратно она ест, поглощая с элегантностью подлинной аристократки совершенно невероятное количество разнообразных яств, как наслаждается вкусом блюд, как пьет вино и улыбается, не забывая при этом бросать на Якова быстрые, полные смысла и значения взгляды, заменявшие им обоим настоящий застольный разговор, ибо то, что они оба произносили при этом вслух, никакой содержательной ценностью не обладало.

Альв была сейчас изумительно хороша. Она буквально светилась от счастья, и дело, как полагал Яков, было не только в том, что она снова оказалась дома, в своем родовом замке, и, разумеется, не сводилось к тому, что именно она ела или пила в этот момент, а в том, наверное, что, выйдя в путь три месяца назад беспамятной, забывшей свою жизнь и самое себя, она вновь обрела память, а значит, и себя, ту, кто она есть на самом деле. Но и это не все. Судя по всему, ее сомнения относительно своей человечности и чувств, которые испытывает к ней Яков, были окончательно разрешены. Она приняла свою природу, суть и судьбу, не находя ее теперь ни ужасной, ни отвратительной. Но ее двойственная природа продолжала привлекать Якова ничуть не меньше, чем в самом начале их более чем странного знакомства.

И в самом деле, глядя на Альв, едва успевшую сменить запыленный и насквозь пропотевший мужской дорожный костюм на одно из, к счастью, сохранившихся платьев из ее богатого гардероба, – Николао и его пассия просто не успели вволю похозяйничать в Черном замке, – трудно было представить себе, какой она была раньше и какой может еще стать в будущем. В этой хрупкой женщине притаилась опасная, как сама смерть, виверна – маленький, но обладающий огромной силой, беспощадный и не ведающий страха дракон. За обликом милой смешливой девушки скрывалась умная, отменно образованная, пожившая и узнавшая жизнь во многих ее проявлениях аристократка и колдунья.

Конечно, она изменилась. Угадывая чутьем опытного дознавателя прошлую версию Альв и сравнивая ее с нынешней версией этой незаурядной женщины, Яков отчетливо видел различия, в особенности во всем, что касалось ее мотивов и этики. И тем не менее он не обольщался. Альв не смогла бы стать пай-девочкой, даже если бы очень захотела. Настолько сильно измениться она не могла, да и не должна была, если честно. Как ни крути, а в этом мире и в этом времени правящая княгиня не может себе позволить быть мягкой или сентиментальной. Вернувшись в свое родовое гнездо и возвратив себе имя, принадлежащее ей по праву рождения, Альв приняла на себя множество разнообразных обязательств – перед вассалами и союзниками, клиентами и просто людьми, жившими под ее властью и защитой, – но не только. Она должна была ощутить, ну или еще ощутит в ближайшем будущем то нечеловеческое давление сложившегося за годы и годы образа могущественной и безжалостной колдуньи, без которого нет и не может быть Альв Ринхольф, правящей княгини Горицкой. Мир, раскинувшийся за пределами Темных Аллей, не примет теперь некую Альв Ринхольф – подругу Якова Ицштеда по прозвищу Швед. А у княгини Горицкой в этом мире слишком много врагов, завистников и недоброжелателей, чтобы отказываться от образа Темной госпожи. Впрочем, Хозяйка полуночи нужна и ее союзникам, клиентам и клевретам. И все они – знающие ее лично или понаслышке – видят ее не такой, какой она стала, потеряв память и познакомившись со своим Яковом, а такой, какой Альв была до покушения, случившегося больше года назад на большом венецианском карнавале. И ждут от нее соответствующих слов и поступков.

«Да, – вынужден был констатировать Яков, – просто не будет, но это скорее хорошо, чем плохо. И ведь мне еще придется отвоевывать для нее княжество!»

И в этот момент Яков рассмеялся. Он вдруг осознал, что это не кому-нибудь другому, а ему, Якову Шведу, придется бодаться с венецианскими дожами, герцогом Штирии и австрийским императором, не говоря уже о том, что как любящий мужчина и истинный кавалер он просто не может – не имеет права – не отомстить Винченцо Гонзага, герцогу Мантуи. Перспективы, что и говорить, более чем захватывающие. Но, с другой стороны, он ведь тоже не «просто так погулять вышел». Его благословил сам бог воинской доблести Тюр, а это, согласитесь, обязывает! Но, если честно, все, как всегда, сводилось к простой, но вечной формуле: чего не сделаешь для любимой женщины!

«Практически все что угодно!» – решил Яков, вытирая выступившие от смеха слезы.

Он смеялся, и, по-видимому, смех его был заразительным, потому что уже через мгновение смеялись они оба. Сидели на двух концах длинного, уставленного изысканными яствами стола, глядели друг на друга и смеялись. Жизнь была прекрасна, и это была их жизнь.

Январь 2018 – март 2019

Сноски

1

Диссоциативная фуга – более тяжелое заболевание, чем диссоциированная амнезия. Больные диссоциативной фугой внезапно уезжают в другое место и там полностью забывают свою биографию и личные данные вплоть до имени. Иногда они берут себе новое имя и новую работу. Диссоциативная фуга длится от нескольких часов до нескольких месяцев, изредка дольше, после чего больные так же внезапно вспоминают свое прошлое. При этом они могут забыть все, что происходило во время фуги.

2

Несуществующий напиток, приготавливаемый моментальным ошпариванием свежих или свежезамороженных ягод смородины, брусники, калины, морошки и клюквы крутым кипятком.

3

Обычная крепость вина «Барбареско» – 13,5 % алкоголя.

4

В русской моде XIX – начала XX в. казакин – верхняя распашная одежда, вид короткого кафтана с широкой баской, невысоким стоячим прямым воротником и мелкими сборками у талии (сзади), застегиваемый на крючки. Плотно облегал верхнюю часть корпуса. Шился из сукна. Мог быть как мужской, так и женской одеждой, делался как теплым, так и холодным.

5

Девона – славянский аналог Артемиды или Дианы.

6

Если рост человека указан в вершках, то, по умолчанию, счет ведется от двух аршин (аршин – 72,15 см), т. е. Альв имеет рост 156 см, а рост Якова соответственно 182 см.

7

Квилон – средневековый кинжал в виде уменьшенной копии рыцарского меча.

8

В зависимости от страны и эпохи 1 фут равен примерно 0,3 м, то есть 100 футов – 30 м. То же и с дюймами: дюйм – это примерно 2,5 см, то есть 2 дюйма – это 5 см.

9

Кварта – в данном случае не американская или английская, а какая-то западноевропейская. Что-нибудь около литра.

10

Perpetuum Mobile – вечный двигатель (лат.).

11

Каффа – украшение для ушей, которое позволяет украсить не только мочку, но и другие части уха, а также висок, шею и волосы.

12

Кабошон – способ обработки драгоценного камня (в том числе сапфира), при котором он приобретает гладкую выпуклую отполированную поверхность без граней.

13

На самом деле секур – одно из зашифрованных наименований золота, использовавшихся средневековыми алхимиками.

14

Шубка – традиционная русская верхняя женская одежда, разновидность шубы (подбитая мехом плотная ткань). Длина до пят. Ширина подола расставлялась клиньями. Рукава шубки не широкие, длинные и откидные. Выше талии делались специальные прорези для рук – рукава зачастую играли декоративную роль.

15

Айнтопф – немецкое зимнее блюдо, густой суп, который варится на воде или бульоне. Ингредиентами могут быть: овощи (картофель, морковь и т. д.), а также капуста, бобовые (горох, фасоль и т. д.), крупы, хлеб, макаронные изделия, мясо, сосиски и копчености.

16

Водена или одинсдаг, – день Вотана, или Одина (разные имена верховного бога германо-скандинавской мифологии), среда.

17

Мерз – март.

18

Желуди Махи – головы поверженных врагов, которые посвящали богине Махе – сестре или одному из воплощений богини войны Морриган. Маху считают также персонификацией битвы.

19

Торсдаг – день грома, день бога Тора, четверг.

20

Вали – в германо-скандинавской мифологии бог мщения.

21

Лордаг – банный день, суббота.

22

Скулнскорх – несуществующий большой остров (протяженность с запада на восток – около 200 км, с севера на юг – около 150 км) в Северном море на линии между Эдинбургом в Шотландии и Эсбьергом в Дании.

23

Гардарика – древнескандинавское название Новгорода.

24

Стихи взяты из подлинной поэзии скальдов древней Скандинавии.

25

Арбот – Краса Года – имя-кличка, принятая у древних германцев.

26

Сванхвит – «Лебяжьебелая».

27

Бадвинкаппи – «Рыцарь из Бадвина».

28

Саннадаг – день солнца, воскресенье.

29

Фруд или Труд – валькирия, дочь бога Тора и богини Сиф.

30

В данном случае – в отношении семьи Якова – титулы конунг и ярл выступают как взаимозаменяемые. Ярл – термин скандинавского происхождения, конунг – северогерманского, что почти одно и то же, но все-таки не совсем. В центральной и южной Европе сказали бы: фюрст, король или князь.

31

Маненсдаг – день луны, лунный день, день богини Мани, понедельник.

32

Тисдаг – день бога Тюра, вторник.

33

Ульфхеднар (дословно – «волкоголовый») – в скандинавской мифологии: человек, оборачивающийся волком.

34

Другие названия амаранта – перплхарт (англ. purple heart – «пурпурное сердце»), пурпурное дерево.

35

Виверна – вымышленное существо, разновидность дракона, имеющее только одну, заднюю пару конечностей, а вместо передней – перепончатые крылья. В норвежском фольклоре виверна фигурирует под названием «линорм», однако следует учесть, что линормы не всегда имели крылья.

36

Фрейсдаг – день бога Фрейра, или день богини Фрейи, или день богини Фригг (жены Одина), пятница.

37

Айберан – апрель.

38

Белтайн – май.

39

Балтийское море.

40

Berenberg Bank – старейший банк Германии. Основан в 1590 г. голландскими купцами Гансом и Паулем Беренбергами.

41

Если это были трирские гулдены (трирский золотой гулден – 2,3 г золота), то речь идет о четырех с лишним килограммах.

42

Для справки: флорин – это золотая монета весом 3,4 г чистого золота. Однако в реальной истории в Германии того времени имели хождение в основном серебряные талеры, равные по цене золотой монете (талеру или гульдену) весом 2,3 г золота. При этом легкое орудие – «полевая кулеврина» весом до 300 кг (бронзы) стоила до 1000 талеров (серебряных). Таким образом, на 26 тысяч золотых флоринов можно было вооружить артиллерией вполне приличную европейскую армию.

43

Витабревис – первая часть латинского крылатого выражения «vita brevis, ars lуnga»: «жизнь коротка, искусство (долго)вечно»); мементо мори (memento mori) – другое латинское выражение: «помни, что [придется] умирать», «помни о смерти», «помни, что смертен».

44

Карпэ диэм (carpe diem) – латинское выражение: «живи настоящим», «лови момент»; модус операнди (modus operandi) – латинская фраза, которая обычно переводится как «образ действия».

45

Драуг – в скандинавской мифологии: оживший мертвец, вернувшийся в мир живых по собственной воле после насильственной смерти или по призыву сильного колдуна. Создание из плоти и крови, которому не чужды плотские радости (любиться с женщинами, пить спиртное, участвовать в битвах) и которое во всем похоже на обычных людей, кроме одного – своей принадлежности к миру мертвых.

46

Ундина (от лат. unda – «волна») – дух воды.

47

Унн (др.-сканд. Unnr или Uрr – «волна».

48

Кеаск – некто вроде русалки в фольклоре шотландских горцев, также известная как «дева волн».

49

Никсы – в североевропейском фольклоре духи воды, или водяные. Одна из самых известных никс – Лорелея, дева Рейна.

50

Дормез – старинная большая дорожная карета для длительного путешествия, приспособленная для сна в пути.

51

Бьерг – на древнескандинавском: «спасение», «защита».

52

Скульд (что значит «будущее» или «долг») – одна из трех сестер-норн.

53

Ведийский язык – ведийский санскрит, наиболее ранняя разновидность древнеиндийского языка.

54

Ин-кварто – в четвертую часть печатного листа: размер страницы – 24,15 × 30,5 см.

55

Каринтия.

56

Лунаса – август.

57

Гевьон – в древнегерманской мифологии богиня плодородия, асинья (одна из асов), девственница, которой служат умершие девушки.

58

Гендуль – одна из валькирий. Имя Вибк на древнегерманском языке означает «война».

59

Имеется в виду княжество под управлением альтернативной Горицкой династии. В РИ Мейнхардины или Горицкая династия – немецкая средневековая династия, представители которой правили в Горице в 1075–1500 гг., Тироле в 1253–1363 гг., Каринтии и Крайне в 1286–1335 гг., а также в Чехии в 1306–1310 гг.

60

ТВД – театр военных действий (военный термин).

61

Гелия, или Хель, – в скандинавской мифологии хозяйка подземного царства мертвых Нифльхель, одно из трех чудовищ, порожденных великаншей Ангрбодой от бога Локи.

62

Беда, или Гулльвейг, – в скандинавской мифологии злая колдунья, посланная ванами к асам. Олицетворяет силу золота. Асы пытались убить ее несколько раз (копьями и огнем), но она живет и сейчас.

63

Имя Кирса («вишня») означает предрасположенность к жизни подвижника.

64

Тюр – однорукий бог войны, который олицетворяет переменчивость воинской удачи и дарует победу самым бесстрашным.

65

Река Драва.

66

Мейтим – июнь.

67

Эдлер (от нем. edel – «благородный») – фамильная приставка в австро-венгерских и германских дворянских титулах, ниже рыцарского (ritter), но выше дворянского звания без титула с одним лишь «фон» перед фамилией. Женский вариант титула – эдле (эдле фон).

68

Палас – основное строение замка. В паласе находится главный зал (приемный, пиршественный и т. п.).

69

Имена русалок – дев Рейна из оперы Вагнера «Золото Рейна».

70

Брегостене – вариант названия агуане, итальянских альпийских дев-фейри. Описываются как высокие красивые женщины с длинными распущенными волосами. Агуане бродят по альпийским лугам, купаются в реках и озерах, чистоту воды в которых они оберегают.

71

Барабао – в фольклоре венецианцев злокозненное, проказливое существо, от которого нет никому покоя, особенно женщинам.

72

Зелигены – в немецком фольклоре женские лесные духи, прекрасные длинноволосые блондинки.

73

Караванке – горный хребет в Южных Известняковых Альпах, формирует естественную границу между Австрией и Словенией.

74

Кобольд – в немецком фольклоре миролюбивый, но весьма вспыльчивый дух (домовой или пещерный).

75

Дракон Ла-Тринита – дракон, терроризировавший окрестности горы Амиаты в южной Тоскане и убитый герцогом Сфорца самолично.

76

Ваны – группа богов, чей род уступил место культу асов, с которыми они то враждуют, то заключают союз.

77

Асгард – мир богов.

78

Нектар – напиток богов в древнегреческой мифологии. Подобно амброзии, он имел сладостный аромат и давал вечную молодость и бессмертие всем, кто его вкушал.

79

Идунн – богиня вечной юности, распоряжалась золотыми молодильными яблоками.

80

Альв иронизирует над именем сержанта: Аццо на древнегерманском языке означает «благородный от рождения».

Content

Макс Мах
Альв

Глава 1 Найденыш

Глава 2 Красавица и чудовище

Глава 3 Куда заводят благие намерения

Глава 4 Побег

Глава 5 На той стороне

Глава 6 Преданья старины глубокой

Глава 7 Старший из Ицштедов

Глава 8 Арбот Ицштед

Глава 9 Через Нижнюю Саксонию и Тюрингию

Глава 10 Тьма горьких истин

Глава 11 По прозвищу Свев

Сноски