Шадруский Владимир Вячеславович

Марк Алданов - комментатор русской классики

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ «НОВГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ЯРОСЛАВА МУДРОГО»

В. В. Шадурский

МАРК АЛДАНОВ - КОММЕНТАТОР РУССКОЙ КЛАССИКИ

ВЕЛИКИИ НОВГОРОД

2016

Рецензент

доктор филологических наук, профессор А. Ю. Сорочан

(Тверской государственный университет)

Шадурский, В. В.

Ш16 Марк Алданов - комментатор русской классики / В. В. Шадурский; НовГУ им. Ярослава Мудрого. - Великий Новгород, 2016. - 111 с. ISBN 978-5-89896-593-8

ББК 83.3(2=411.2)52-021

ISBN 978-5-89896-593-8 © Новгородский государственный университет, 2016 © В. В. Шадурский, 2016

ВВЕДЕНИЕ

Представляемая вниманию читателя книга содержит несколько глав, каждая из которых в течение нескольких лет апробировалась на научных конференциях, в различных научных сборниках и журналах. Более того, отдельные аспекты работы раскрывались автором монографии совместно с аспирантом Е.А. Жильцовой, магистрантом М.В. Степановой в научных статьях, вынашивались годами при руководстве дипломными сочинениями, посвященными творчеству Марка Александровича Алданова.

Появилась необходимость придать этому направлению цельный характер, и потому впервые под одной обложкой объединяются почти все писатели отечественной литературы XIX века, которые стали объектами восприятия, размышлений как самого М.А. Алданова, так и его персонажей. Исключения составляют разве что М.Е. Салтыков-Щедрин, А.Н. Островский, - работа по изучению интертекста которых в прозе Алданова еще только в начале пути, - и конечно, Л.Н. Толстой, воздействие творчества которого на Алданова изучено настолько подробно и глубоко, что вряд ли в ближайшие годы можно сказать новое слово: изучению этого аспекта посвящены множество работ О. Лагашиной, включая монографию[1], а также труды Е.И. Бобко, увенчанные фундаментальным ее исследованием[2], работы И.В. Макрушиной[3].

Могла ли русская классика, внимательно прочитанная Алдановым, стать основой его читательского вкуса и писательских ориентиров? Связана ли с ней популярность книг Алданова в эмигрантской среде? Почему интерес к Алданову сохраняется пусть у немногочисленного, но все-таки современного читателя? На эти вопросы автор пытается дать ответы в своей книге.

Для начала сделаем своеобразный путеводитель по главам.

Итак, первая часть монографии посвящена характеристике воздействия А.С. Грибоедова на творчество Марка Алданова. Изучаются цитаты, реминисценции, образы из пьесы «Г оре от ума», которые обретают современное значение в содержании алдановских произведений.

Во второй части анализируются ранние публицистические статьи, а также литературная критика Алданова, в которой высказываются мысли в отношении Пушкина, используются образы и цитаты из пушкинских произведений. Обращается внимание на то, как и почему Алданов-критик интересуется различными аспектами творчества и личности Пушкина. Устойчивый интерес к наследию Пушкина объясняется вниманием Алданова к исследованиям, переводам Пушкина на иностранные языки, к художественным текстам, воплощавшим сюжеты и образы Пушкина. Подобный интерес развивал и художественное творчество самого Алданова, воздействовал на формирование вкуса и читательских предпочтений современников-эмигрантов.

В творчестве М.А. Алданова множество упоминаний М.Ю. Лермонтова, его образов, преимущественно романтической природы, цитируются лермонтовские стихи. Вместе с тем атмосфера произведений Алданова кажется совершенно чужда поэзии Лермонтова. Но острый интерес к поэту, частое использование лермонтовской образности раскрывают потаенную особенность прозы Алданова - тоску по вере, тоску по чудесному. Во многом понять контекст творчества Алданова и почувствовать его духовную потребность помогают литературно-критические статьи современника-эмигранта Г.В. Адамовича. Адамович, на наш взгляд, объясняет в прозе Алданова то, что сам писатель смог выразить только в художественных образах. Это нашло воплощение в третьей части книги.

Четвертая главка посвящена восприятию личности и творчества Гоголя в художественных произведениях, публицистике и эпистолярии Алданова. Приводится объяснение причин притяжения и отталкивания Алданова от гоголевской прозы. Гоголь - не только один из любимых алдановских писателей, но еще и земляк Алданова, с необыкновенной нежностью и неприсущей себе поэзией отзывающийся о Киеве, Малороссии, Украине в своих произведениях.

Пятая часть монографии «“Романтическое” в творчестве Алданова» показывает возможность тематического исследования одного аспекта алдановской прозы в связи с романтической традицией Лермонтова и Гоголя.

«А.И. Герцен в восприятии Алданова» - заглавие следующей части, которая посвящена не только анализу функций интертекста Герцена, но и предполагает размыкание имманентного прочтения алдановских произведений выходом к контексту общественно-политических и философских размышлений.

В некоторой степени таким же характером обладает и шестая глава «Алданов - читатель Ф.М. Достоевского». Автор «Ключа» хотел было написать книгу и о Герцене, и о Достоевском, замысел по разным причинам не удался, но возможные мотивы таких книг-очерков раскрываются в этом эпизоде нашей работы. Алданов не очень оригинален в раскрытии именно Достоевского, много им унаследовано в этом отношении от И.А. Бунина. Но все же алдановский взгляд свежий, среди тревожащих Алданова вопросов: в чем виновен Достоевский перед читателем?

Завершает книгу часть, озаглавленная «А.П. Чехов в творчестве Алданова», - в ней удалось использовать как наблюдения за Алдановым-читателем, так и критиком, интерпретатором чеховских писем, пьес, рассказов и даже поступков.

Содержание представленных глав отнюдь не исчерпывает ни заявленной темы книги, более того, нуждается в углублении, проработке контекстуальных связей, должно стать вписанным в литературный процесс русского зарубежья. В данное время автором книги готовится к печати монография «Творчество Марка Алданова в контексте традиций русской классики», которая включит в себя и новый библиографический указатель, связанный с творчеством Алданова. Требуется изучение литературно-критических статей Алданова, архивных материалов, а это обещает перспективу исследования.

В монографии используются следующие основные источники:

По творчеству М.А. Алданова

1. Алданов М.А. Собр. соч.: в 6 т.; сост., общ. ред. А.А. Чернышёва. М.: Правда, 1991.

2. Алданов М. Соч.: в 6 кн.; под общ. ред. А.А. Чернышёва; сост., предисл., подг. текста А. Чернышёва. М.: АО Издательство «Новости», 1994-1996.

3. Алданов М. Избранное. М.: Гудьял-Пресс, 1999.

4. Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников; сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. 608 с.

5. Алданов М.А. «Как редко теперь пишу по-русски». Из переписки В.В. Набокова и М.А. Алданова (1940-1956) / предисл. А. Чернышева и Н. Ли; публ., подгот. текста и примеч. А. Чернышева // Октябрь. 1996. № 1.

6. Алданов М. Вековой заряд духовности: Две неопубликованные статьи о русской литературе / подгот. текстов и публ. А. Чернышева // Октябрь. 1996. № 12.

7. Алданов М. «Приблизиться к русскому идеалу искусства...»: Из литературной переписки М.А. Алданова / подгот. текста, публ. и коммент. А.А. Чернышева // Октябрь. 1998. № 6.

Иные издания

8. Адамович Г.В. Комментарии. СПб.: Алетейя, 2000.

9. Адамович Г.В. Одиночество и свобода. СПб.: Алетейя, 2002.

10. Айхенвальд Ю.И. Силуэты русских писателей. М.: Республика, 1994.

11. «В краю чужом.»: Зарубежная Россия и Пушкин: Статьи, очерки, речи / сост., предисл. и коммент. М.Д. Филина. М.: Русскій міръ; Рыбинск: Рыбинское подворье, 1998.

12. Герцен А.И. Полн. собр. соч. и писем: в 22 т. / под ред. М.К. Лемке. Петербург: Государственное изд-во, 1919-1925.

13. Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1954-1963.

14. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л.: Наука, Ленингр. отд-е, 1972-1990.

15. Лермонтов М.Ю. Соч.: в 6 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955.

16. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Л.: Наука. Ленингр. отд-е, 1977-1979.

17. Русское Зарубежье: Хроника научной, культурной и общественной жизни. 1920-1940. Франция: в 4 т. / под общ. ред. Л.А. Мнухина. М.: Эксмо; Paris: YMCA-Press; 1995-1997.

18. Современные записки. Париж, 1920-1940 (http://emigrantika.ru).

19. Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем: в 28 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963.

20. Ходасевич В.Ф. Собр. соч.: в 4 т. М.: Согласие, 1996.

21. Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т.; Сочинения: в 18 т. / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А.М. Горького. М.: Наука, 1974-1982.

22. Грибоедов А.С. Полн. собр. соч.: в 3 т. СПб.: Нотабене, 1995.

23. Гоголь Н.В. Собр. соч.: в 9 т. М., 1994.

Часть первая

А.С. ГРИБОЕДОВ В ТВОРЧЕСТВЕ МАРКА АЛДАНОВА

Интерес к А.С. Грибоедову русской эмиграции первой волны в какой-то степени можно представить по объему публикаций в сборнике «Лицо и Гений. Зарубежная Россия и Грибоедов»[4], а также по отдельным эмигрантским рецензиям на монографии советских литературоведов[5]. Однако значение автора «Горя от ума» в художественном творчестве писателей русского зарубежья изучено не столь глубоко. М.А. Алданов, выступавший в своих рецензиях, литературных статьях, портретных очерках по различным монографическим темам как исследователь русской классики, не написал о Грибоедове отдельной работы. Но почему? Потому ли, что Грибоедов был не очень интересен Алданову? Или потому, что сила воздействия его творчества намного меньше влияния других классиков русской литературы? Ответы на эти вопросы мы и пытаемся дать.

Совершенно очевидно, что Алданов был знаком с различными изданиями сочинений Грибоедова, среди которых выделяется дореволюционный трехтомник[6].

Во-первых, заметим, что алдановские тексты, в которых выражена оценка личности Грибоедова, можно сосчитать на пальцах одной руки. А выражается она часто в небольших репликах, характеризующих персонажа или ситуацию. Так, в повести «Святая Елена, маленький остров» (1921), вошедшей в тетралогию «Мыслитель», русский посланник де Бальмен (вымышленный герой) в месте ссылки великого и ужасного Наполеона читает письма из Европы. В одном из писем сообщается о новостях из России - о политике и масонах. Любознательный де Бальмен был отчасти уже знаком с положением дел на родине: он «недолюбливал надменного Пестеля и видел в нем человека, готового на вещи очень опасные», «не слишком много доверия внушали ему и другие два масона, о которых писал Ржевский: Чаадаев и Грибоедов, хотя их де Бальмен нисколько опасными не считал. “А пожалуй, и правы старички Аглицкого клуба. Доиграются эти господа до Сибири”[7]. В своем предвидении конца опасной игры «господ» русский посланник почти не ошибся. Любопытно, что у Алданова, очень живо интересовавшегося интеллектуальной историей, историей идей, был устойчивый интерес к прототипу главного героя Грибоедова - Чаадаеву. Еще в первой своей публицистической работе «Армагеддон» (1918) Алданов целую страницу посвятит П.Я. Чаадаеву, причем отзываться о нем будет только почтительно: цитируя автора «Апологии сумасшедшего», заметит: «Его прогноз поистине принадлежит к самым замечательным страницам этого трудного и рискованного жанра мысли... Странная судьба необыкновенной мысли Чаадаева: понять ее можно было только через столетие»[8].

Уже приобретя известность писателя, в 1930 году Алданов опубликует под заглавием «Из записной тетради» свои писательские наблюдения, среди которых будет тоже особая страница с обращением к прототипу Чацкого: «Как некоторые гениальные мысли Чаадаева, роман “Бесы” не был понятен до событий последнего десятилетия. В минуты мрачного вдохновения зародилась эта книга в уме Достоевского»[9]. Пророческое значение непостижимых современниками идей у Чаадаева и Достоевского, как у «провидцев глубина и силы необычайной»[10].

В журнале «Современные записки», рецензируя биографию Пушкина, написанную М.Л. Гофманом, Алданов даже отметит «маленькую неточность»: «На стр. 52 М.Л. Гофман сообщает, что Чаадаев был “объявлен сумасшедшим и заключен в дом умалишенных”, - вторая часть этого утверждения неверна»[11]. Стало быть, редкую для того времени информацию о биографии Чаадаева, Алданов знал по другим источникам, знал лучше, чем авторитетные исследователи литературы. Более того, за новинками по теме «Чаадаев» Алданов пристально следил. Этот прототип Чацкого мог быть очень интересен Алданову и своим отношением к истории цивилизации, к судьбе России, и взглядом на человечество - это сочетание скепсиса, даже пессимизма, с верой в будущее России. Позднее в печати (но, может быть, и ранее - в лекциях американским студентам) друг Алданова, совместно с ним создававший «Новый журнал», М.М. Карпович удивительно точно передаст мировидение Чаадаева, заодно раскрывая и алдановское мировоззрение: «Все эти пессимистические утверждения (в той же «Апологии сумасшедшего» в случае с Чаадаевым) соседствуют с выражением твердой веры в будущее России. Это показывает, что в действительности пессимизм не был полным и нигилистическим, раз и навсегда приговаривающим страну. Это была попытка привлечь внимание к недостаткам России, чтобы сделать ее лучше, чем она была в то время»[12].

Даже в рецензии на эмигрантский сборник, содержащий исследования и публикации новых материалов, Алданов отметит находки, «так как русским исследователям удалось найти много ценного вдали от музеев и архивов (неизвестный автограф Пушкина, сборник английских брошюр, принадлежащий Тургеневу)», а особенно опубликованный во втором номере «Временника» текста «письма Чаадаева к кн. И.С. Гагарину»[13]. Впрочем, тема «Алданов и Чаадаев» нуждается в отдельном рассмотрении.

Если же путь Чацкого, обладателя «мильона терзаний», воплотившего черты Чаадаева, - это путь к декабризму, то таким же мог быть исход его автора. А еще одно обстоятельство жизни Грибоедова, которое обыгрывается в этой повести, - принадлежность масонству. Опять-таки обратим внимание, что темы масонства и декабристов, по известным причинам, у Алданова всегда находились на особом счету.

Еще одна реплика - оценка Грибоедова. Слова, произнесенные Алдановым в очерке о М.А. Осоргине (1952)[14], которые почти полностью будут повторены в книге философских диалогов «Ульмская ночь» (1953; часть пятая, «Диалог о русских идеях»). Алданов указывает на целый ряд российских художественных деятелей, которые «и в политике, и в своем понимании мира были умеренные люди, без малейших признаков максимализма». Среди них, «консерваторов, либо либералов, без малейших признаков бескрайности», между Тютчевым и Гоголем, назван Грибоедов[15].

В очерке «Ольга Жеребцова» (1926) Алданов пишет об относительности оценок, выносимых персонажам истории. В литературных текстах эта относительность поразительна: «Очень вдобавок расходятся разные оценки людей того времени. Пример поистине поразительный: Марья Дмитриевна Ахросимова “Войны и мира” и Хлестова “Горя от ума” писаны якобы “портретно” с одной и той же дамы. Толстой хотел найти красоту и поэзию, - нашел. Грибоедов хотел найти пошлость и безобразие, - тоже нашел»[16]. Таким образом, создатель «Горя от ума» оказался включенным в цепь алдановских рассуждений о превратностях судеб в восприятии потомков.

Другие тексты Алданова утроены так, что в них либо упоминаются имена персонажей пьесы «Горе от ума», которые приводятся в целях аргументации мыслей, либо алдановские герои вмещают в себя какие-то идеи, оказываются в ситуациях, близким действующим лицам грибоедовской пьесы.

Следующее произведение, в котором замечен грибоедовский след, - это первая часть трилогии «Ключ» - «Бегство» - «Пещера». В романе «Ключ» (1928-1929) есть аллюзия на знаменитую пьесу Грибоедова. Следователь Николай Петрович Яценко, пытаясь вспомнить отчество своего знакомого Фомина, ошибается в отчестве:

- Картины покупаете, Платон Иванович?

- Платон Михайлович...

- Простите, Платон Михайлович. Это ведь в «Горе от ума» Платон Михайлович?..[17].

Очевидно, что такая литературная ассоциация у следователя могла появиться при том условии, что он либо хорошо усвоил русскую классику еще в гимназические годы, либо обращался к ней в зрелом возрасте, любя и запоминая даже подробности изображенных сцен. Такой ситуативной деталью Алданов создает образ положительного героя, образ просвещенного сыщика.

Отсылки к Грибоедову осуществляются и во второй части этой же трилогии Алданова, в романе «Бегство» (1930-1931). Среди многочисленных диалогов двух «лишних» людей, людей, выброшенных историей из России, Брауна и Федосьева, есть эпизод, в котором персонажи предвидят процессы развития русского общества. Мрачный Федосьев, в прошлом глава политического сыска, спрашивает не менее мрачного ученого - в прошлом нелегального революционера Брауна: «У нас в России были Гамлеты, Чайльд-Гарольды, дон-Кихотами хоть пруд пруди. Только Фаустов не было. Итак, ваш скорбный листок?..» Браун по привычке парирует: «Нет болезни, нет и скорбного листка». Федосьев не унимается: «Болезнь есть: чрезмерная независимость». Браун отвечает: «Золотая середина между Юлием Цезарем и Молчалиным»[18]. В таком контексте действующее лицо грибоедовской пьесы наделяется чертами символа, противостоящего символу властолюбия, тщеславия и агрессии. Вероятно, образ Молчалина наделяется весьма высоким значением - становясь по контрасту символом покорности и терпения. А золотая середина - это направление жизни русского человека между двумя крайностями. Но подобная антитеза, сопоставление крайностей, вряд ли избежала иронии автора. Образ Молчалина превращается в настоящий мотив алдановского романа. Так, несколькими страницами ниже цитируются известные слова Грибоедова, а именно: ироничная реплика Чацкого:

Ах! Софья! Неужли Молчалин избран ей!

А чем не муж? Ума в нем только мало;

Но чтоб иметь детей,

Кому ума недоставало?

Услужлив, скромненький, в лице румянец есть[19].

Желчный Чацкий, умаляя интеллект Молчалина, оставляет своему сопернику только естественную ущербную способность «ума» - «иметь детей». Алдановым эта реплика применяется в сцене своего романа: Витя Яценко, вдохновленный первым удачным обладанием женщины, игриво и весело произносит слова Александра Андреевича: «Елена Федоровна, вернувшись в спальню, прервала его глубокие размышления.

- Ты был очень мил, - сказала она, гладя его по голове. - Ты далеко пойдешь.

- Правда?

В ее устах эти слова были для него то же, что для молодого офицера похвала знаменитого полководца. Витя не был самодоволен, но он чувствовал, что, независимо от его воли, самодовольная улыбка все глупее расплывается на его лице.

- Иметь детей кому ума недоставало, - сказал он, и ему стало еще веселее: ответ показался Вите очень удачным. “Вот и находчивости теперь прибавилось...” Елена Федоровна тоже засмеялась, догадавшись, что это цитата»[20]. Юный Витя не замечает, что такая находчивость сродни пошлости, но фраза из пьесы Грибоедова его выручает, становясь поводом для милой шутки.

В романе «Пещера» (1932-1934), третьей части трилогии, Алданов не использовал цитат из грибоедовских текстов. Однако в одном из главных персонажей угадываются черты, сближающие его с Чацким. Так, химик Браун в молодые годы много работал за границей, где будто бы познал истинную цену духовной и материальной жизни Европы, превратившись в революционера. Отметим, что и персонаж Грибоедова мог познать немало, если б находился «три года» за пределами России: о возможности пребывания Чацкого за границей указывает комментатор грибоедовского издания[21]. Браун и Чацкий близки психологически, по своему темпераменту: Чацкий вспыльчивый, Браун - человек неспокойный. Чацкий остроумный, Браун эрудированный, сыплет афоризмами. Чацкий - человек активной жизненной позиции, но оказывается лишним не только в доме Фамусова, но и в современном обществе. Браун, неравнодушный к судьбе России, осознает, как несвоевременной оказывается его жизнь: «На моих глазах человечество шло не вперед, а назад. Может быть, это случайность, но это так. Да, назад и всё назад! Значит, неудачно родился... Неудачно родился»[22]. Именно с Брауном связано алдановское исследование открытий и тупиков человеческого разума, но по сути - бесприютности благородного ума. Именно Браун пишет философскую повесть о разуме и чувствах, об уме и сердце, взвешивая разные части опытом своей жизни. Алданов, переживший несколько войн и революций, наблюдает за тем, как в просвещенной Европе набирает обороты фашизм. Частично эти наблюдения переданы в художественно- философском произведении персонажа, задумавшего подытожить свою жизнь. Во вставной повести «Ключ» представлен образ воплощенного разума, совершенного одиночества. Браун, наверное, не лишен «мильона терзаний»; по той умственной работе и поступкам, оказывающимися «внесценическими», по тому количеству кофе и коньяка, выпитому им из желания быть постоянно бодрым, взвинченным, ясно, что это человек и много думающий, и много переживающий. Но читателю он виден только как воплощение дерзкой гордости и вспыльчивого самолюбования. Это образ философа Декарта, который, тем не менее в отличие от Чацкого, «привык скрывать все свои чувства и видел в этом необходимейшую добродетель»[23]. Престарелый Декарт обладает чувством меры, ощущает уместность и, так сказать, коммуникативную целесообразность проявления ума. Он говорит, что никто из живших до него людей не верил крепче в мощь и права разума. Но Декарт никогда не станет фанатиком разума, «этого он не стоит»[24]. В тексте Брауна приводится характеристика средневекового Чацкого, Галилея, рискнувшего открыть истину недостаточно просвещенной Европе: «... то, что он сказал, сказал он либо слишком рано, либо слишком шумно. Осудившие его люди невежды перед ним в науке о звездах. Но он перед ними невежда - в науке о людях»[25].

Исходя из принципа, столько почитаемого в науке о литературе М.В. Строгановым - принципа человековедения[26], - можно сказать, что и Галилей в Европе, и Чацкий в доме Фамусова не могут выйти победителями не потому, что метали бисер перед свиньями. А потому, что слишком плохо знали людей. Галилей - из-за той человеческой ограниченности, что, к сожалению, является частым изъяном учености, Чацкий - по отсутствию умения сдерживать эмоции, налаживать общение. Оттого у Чацкого и господствуют в речи страстные монологи, что ум его глубок, но сконцентрирован на себе, а не анализе реплик участников диалога. Чацкий не то чтобы не слышит, он не прислушивается к собеседникам, их слова воспринимает за чистую монету и потому выглядит жестокосердным и глуповатым. Чего стоят только его реплики по поводу Молчалина: «Она его не уважает», «Она не ставит в грош его», «Шалит, она его не любит»[27], - хотя читатель-то должен быть уверен, что именно Молчалин разбил сердце Софье. «Мудрый Картезий» - Декарт - в изображении Алданова эдакий антиЧацкий, потому как он придерживается иного закона общения, еще сформулированного древними римлянами: хорошо живет тот, кто скрытен: «Роскошь собственной правды я держу про себя: не говорю людям того, что о них думаю»[28].

Памятна публикация И. Золотусского, в которой, на наш взгляд, очень точно говорится о содержании пьесы: «Резонный вопрос, обостряющий диспут об уме, который развёртывается в комедии Грибоедова. Горе Уму вознёсшемуся, говорит автор, горе Уму, лишённому сострадания. Такой Ум несёт горе и его обладателю <...> Чацкому недосуг задуматься, что Скалозуб воевал с Наполеоном (причём в пехоте), имеет боевой орден, что Молчалин из бедной семьи, из Твери, откуда его вытащил Фамусов и вытащил за усердие в службе. Разве Молчалин не должен быть благодарен тому за это? <...> Входя в глубину текста, мы начинаем понимать, что Молчалин и Скалозуб не мальчики для битья, а оппозиция уму Чацкого <...> Христианское чувство выше гордости, выше обиды, выше “сатиры”. И именно им завершается “Горе от ума”. Это победа сердца над умом»[29].

Об оппозиции уму пишет и Алданов. Браун, подобно Чацкому, соблазняется борьбой, неприятием, сопротивлением. Когда-то и он, полный иллюзий, боролся против лжи имперской власти, затем против лжи большевиков. Но, как и Чацкий, он не способен выйти на путь достижения человеческого счастья; он не умеет любить, и это главная печаль для ума. Люди горделивого принципиального ума, люди с «неуступчивым благородством на челе» часто не имеют семьи или несчастливы в браке. Лишенным родительской любви и ласки оказался Чацкий, лишенным истории детства, юности, молодости оказывается Браун. Алдановский герой бежит от своего ума, от чрезмерной зависимости от работы мозга, но путь и формы его бегства незавидны: философская повесть- итог и самоубийство.

Положительный опыт остается лишь у героя повести Брауна, Декарта. Философ никогда не станет бунтарем: «Кому этот мир не нравится, - говорит Декарт, - тот в любую минуту волен уйти в другой: незачем отравлять жизнь себе и товарищам по сомнительному несчастью. В месте же общественном, как эта планета, надо вести себя по правилам»[30]. Декарт в интерпретации алдановского Брауна - это современное понимание и отрицание позиции Чацкого, которая привела в пещеру, откуда нет обратного пути.

Стоит обратить внимание на то, что грибоедовские мотивы открываются именно в современных, политически заостренных произведениях Алданова.

В романе «Начало конца» (1939) генерал Тамарин, хорошо знающий русскую литературу, вынужден обсуждать военную науку с профессиональным революционером Вислиценусом. Тот прохладно отнесся к труду почитаемого стратега Клаузевица: «Генерал посмотрел на него так, как очень терпимый, но верующий мусульманин мог бы смотреть на человека, отзывающегося пренебрежительно о Магомете. “Ну, знаете, - сказал он, - это как кто-то говорил, что "Горе от ума" - плагиат: всё состоит из поговорок, там Марья Алексеевна и всё прочее”...»[31]. Благодаря этой литературной вставке, очеловечивающей, окультуривающей контекст разговора, общение двух недоверчивых людей переходит на другой уровень: «Разговор сразу оживился, и через несколько минут оба уже беседовали с увлечением»[32]. Как мы помним, Тамарин всего-навсего упомянул слова заключительных строк грибоедовской комедии - реплику Фамусова: «Ах! Боже мой! Что станет говорить / Княгиня Марья Алексеевна!»[33]. Но как пригодились эти слова! И неудивительно ли, что их помнит военный человек, правда, в прошлом офицер царской армии.

А тайному агенту Вислиценусу, тоже человеку без родителей и молодости, ассоциации с грибоедовским образом, с лишними людьми очень подходят. Они подтверждают его догадки об обреченности искреннего революционного дела и тоже - о несвоевременности жизни. Ирония истории и в том, одно из его конспиративных имен было Чацкий[34]. Вислиценус, разуверившись в революционной идее, пытается выйти из политической игры: «... служитъ больше не могу. Все преступления, все гнусности, всю пролитую кровь можно было терпеть, пока была вера, что мы строим новую жизнь.»[35]. На одной странице Алданов помещает имя Чацкого и выделенный курсивом глагол «служить», который произносится героем с отвращением. В отличие от Чацкого, Вислиценусу уже и «прислуживаться» и служить «тошно», но разрушительная машина революции настигает его и тогда, когда он пытается отказаться от секретной службы.

Иногда в алдановском тексте всего одна фраза Грибоедова становится средством характеристики интеллекта и других свойств персонажа. Так, в романе «Истоки» (1950) Мамонтов, отправившийся в путешествие по Европе, «вспомнил о петербургских обедах, о водке, об икре, но тут же решительно себе подтвердил, что нисколько не сожалеет о своей поездке. «“Когда, постранствуя, воротишься домой, - И дым отечества...” Все у нас, кстати, думают, что дым отечества это из Грибоедова. А Грибоедов это взял у Гомера как нечто общеизвестное... Месяца три-четыре можно провести и без дыма отечества и даже без отечества...»[36]. Мамонтов неточно вспоминает строки из первого действия «Горя от ума» («Когда ж постранствуешь, воротишься домой / И дым Отечества нам сладок и приятен»). К тому же персонаж не к месту умничает, ведь известно, что на заимствованный характер стиха указал сам Грибоедов, выделив его курсивом[37]. Очевидно: Мамонтов не очень внимателен, но очень высокомерен. И Алданов таким образом, с одной стороны, показывает «начитанность» своего героя, с другой - насколько поверхностны его знания, насколько он не глубок в принципе.

В романе «Живи как хочешь» (1952) Виктор Яценко обдумывает, где вообще возможно сохранение романтики, романтического, и взвешивает обстоятельства жизни человека на Западе и человека в СССР: «Уж больше всего действия в России, особенно у советских людей, посылаемых за границу, но какая у них романтика! Там смесь Рокамболя с Молчалиным, солдатчина и дисциплина, как в армии Фридриха II, с той разницей, что при Фридрихах это вдалбливалось в кадетских корпусах и закреплялось в день присяги, а здесь вдалбливается в комсомоле, а закрепляется в день получения партийного билета. Нигде в мире ничего романтического не осталось, всего же меньше в политике. Теперь и заговоры ведут через пытки к признаниям... »[38]. В этом же романе, изображая полемику писателя Яценко и продюсера Пемброка, Алданов еще раз прибегнет к грибоедовской ассоциации. Вспоминая разных персонажей, ставших нарицательными именами, Яценко упомянет Скалозуба и отметит, что для изображения типов «почти всегда нужно огрубление»[39]. Его точка зрения связана с возвеличиванием индивидуального, характерного в человеке, а Пемброку импонирует типизация как составляющая часть массового искусства. Скалозуб же в восприятии Яценко - это огрубленный образ. Парадоксально: Скалозуб как художественное решение Грибоедова начинающему драматургу кажется выспренним, старомодным, однако образ Молчалина - тип, созданный Грибоедовым, Яценко легко использует как один из символов покорного молчания советского человека.

Очевидно, что Грибоедов для Алданова являлся одним из ориентиров культурного прошлого. Не случайно, что персонаж-современник оценивает качества Грибоедова как личности. Алдановым же, как писателем XX века, в определенной степени проявлен интерес только к одному произведению классика, а точнее - к системе образов пьесы «Горе от ума» и к не самым главным её идеям.

Ю.И. Айхенвальд отметил, что в пьесе Грибоедова «глубокая трагедия и роковая невзгода, постигшая Чацкого, представляет собою лишь частичный отзвук мировой судьбы идеализма»[40]. Главный алдановский аналитик жизни, испивший горечь своего ума, Александр Браун, тоже увидел бытие во всей его низменности и лжи. Но, в отличие от Чацкого, в своем осуждении жизни он достигает страшной философской глубины, становясь критиком бытия и мира.

Чацкий XIX века не может всецело уйти в тоску, в «бесплодный сарказм отрицания». Чацкие XX века преисполнены этого сарказма. Только какой-то автоматической волей они еще способны проявлять энтузиазм к жизни, но жизни они уже не строят. С афоризмами Чацкого принято считаться всем интеллигентным людям России. С афоризмами Брауна или Вислиценуса нужно считаться, но это слова приговоренных к смерти - вряд ли они могут быть полезны живым. Алдановским Чацким, кипучим и напряженным душам, не достает веселости, молодого задора и свежести чувств героя Грибоедова. Их мрачность - эмоция автора, увидевшего тупик многих современников. Автора, который пока не знает, что им предложить взамен веры, утопии, иллюзии. Это действительно алдановская проблема, унаследованная от Грибоедова, - горе от ума, точнее, от разума, не совмещающегося с религиозным чувством.

Таким образом, общее направление восприятия грибоедовского слова в творчестве Алданова - это представление о том, как ум современного человека, желающего открыть истину, становится опасным оружием, способным истребить счастье и человечность.

Подводя итоги, можем дать ответы на вопросы нашего небольшого исследования. Судя по всему, Алданов даже не пытался написать отдельную работу о творчестве автора «Горе от ума». И вероятно, дело как раз в том, что в творческом сознании автора «Армагеддона» запечатлелся всего один текст главной комедии Грибоедова. Признаков цитирования других драматических произведений, а также лирики Грибоедова нам не удалось обнаружить. Алданов сторонился поэзии, рассказывая, что не понимал ее. Очевидно, что эта алдановская отстраненность не позволяла постичь всего Грибоедова в лирикодраматическом масштабе. Или не позволила нам узнать об алдановском восприятии Грибоедова.

Часть вторая

АЛДАНОВ ЧИТАЕТ А.С. ПУШКИНА

Пушкинское слово в творчестве Алданова

Специальных исследований, посвященных выявлению значения А.С. Пушкина в прозе М.А. Алданова, почти не проводилось. Впервые к этой теме обращается В. Сечкарев[41]. Согласно его наблюдению, по частоте упоминания в произведениях Алданова Пушкину принадлежит третье место - после Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского[42].

Первые отсылки Алданова к Пушкину встречаются в дебютном исследовании «Толстой и Роллан». Алданов сравнивает Пушкина и других классиков со своим «кумиром» - Л.Н. Толстым. Лев Толстой был для Алданова образцом политической свободы, свободы сохранять свое достоинство и демонстрировать моральные принципы. На его фоне даже Пушкин кажется совершенно зависимой личностью. Обращаясь к бытовым подробностям, молодой автор удручен тем фактом, что поэт писал шефу жандармов «письма, которые нельзя читать без чувства унижения и боли. Он мог написать “Стансы”, когда кости повешенных декабристов еще не истлели в могиле... Он брал денежные подарки от правительства Николая I... пел гимны, которым, впрочем, даже не старался придать хотя бы художественное достоинство. Так ли писал Пушкин, когда писал для вечности?»[43].

Пушкин не вошел в предлагаемую Алдановым «табель о рангах» русских писателей XIX века, ведь «главное и бессмертное в Пушкине - его стихи - никому, кроме русских, не доступно»[44], а оценить поэзию Пушкина в переводе невозможно. Но в статье «Сто лет русской художественной прозы» Алданов по- особому выразит свое отношение к Пушкину: назовет «одним из наиболее жизнерадостных людей, когда-либо посетивших землю»[45].

О непосредственном отношении к Пушкину и его наследию можно узнать из публицистических статей и очерков Алданова: «Неизданные произведения

Пушкина (В связи с конгрессом спиритов)» («Дни», Берлин, 1925, № 807); «Пушкин на итальянской сцене» («День русской культуры», Париж, 1926); «О “Памятнике”» («Пушкин», Париж, 1937) и других[46]. Но о публицистическом творчестве Алданова и раскрытию в нем темы Пушкина речь пойдет в следующей главке.

Отметим некоторые детали.

Если говорить о специфике использования пушкинского слова, то Алданов часто цитирует произведения Пушкина, не уточняя, откуда взята цитата. И иногда это давало удивительные результаты.

Однажды Петр Пильский в газете «Сегодня» сделал писателю замечание. Алданов парировал: «...Отзыв любезный, кончается же словами: “И на солнце бывают пятна. Это пятнышки”. Пятно в том, что у меня в статье о госпоже Сталь есть выражение “Дамы чинились”, а это может показаться производным от слова “починка”! - Это меня позабавило: Пильский не заметил, что тут у меня не мои слова, а цитата с четвертой страницы Пушкинского “Рославлева”!!! Очень горжусь тем, что пятно на моем солнце оказалось принадлежащим Пушкину...» (письмо от 12 сентября 1934 г.)[47]. В «Рославлеве» Пушкин написал об отношении русского общества к мадам де Сталь, оказавшейся в России. Алданов посвящает ей очерк «Коринна в России» (1933-1934), где не просто рассказывает историю путешествия мадам по России, цитируя Пушкина, но и уточняет некоторые детали ее поездки и впечатлений. Алдановская оценка книги мадам де Сталь «Десятилетнее изгнание», в которой она пишет о развитии русской литературы, во многом совпадает с пушкинской.

В очерке «Юность Павла Строганова» (1935) появляются ассоциации с романом в стихах, однако меняется содержание образов. Если у Пушкина воспитанием Онегина занимался «француз убогой», «шутя» учивший мальчика, то у Алданова граф Строганов предоставляет воспитание своего сына гувернеру Жильберу Ромму - математику, якобинцу - это большая удача для воспитания юной личности. Благодаря таким трансформациям алдановский очерк из документального жанра приобретает черты очерка художественного.

В очерке «Зигетт в дни террора» (1939) Алданов вспоминает ресторатора Гарма и его зятя Вери, «имя которого встречается у Пушкина», и по памяти неточно цитирует шестую главу «Евгения Онегина»: «Чтобы каждым утром у Вери - В долг осушать бутылки три...»[48]. Сознание того, что гастрономическое изобилие в ресторанном и домашнем питании доступно во Франции в дни террора не только «людям богатым», но и «средней буржуазии», вызывает горькое замечание Алданова, который говорит об обстоятельствах русской революции: «Нет, у нас был голод похуже!».

Теперь обратим внимание на то, как образы Алданова связываются с Пушкиным. Персонажи романов Алданова часто соотносят события личной и общественной жизни с событиями, изображенными Пушкиным, высказываются по поводу его произведений.

Для Мамонтова в романе «Истоки» (1943-1950) Пушкин был «больше чем гений», «сверхчеловеческим явлением и по уму, и по живости, и по простоте»[49]. В романе «Живи как хочешь» (1949-1952) умудренный жизненным опытом Дюммлер замечает: «Мы же что-то наперед вышивали прекрасное, вот как Пушкин иногда наперед писал в черновиках рифмы, а потом подбирал к ним божественные стихи»[50]. В «Ульмской ночи» (1953) один из собеседников говорит, что в литературе Пушкин был «воплощением вкуса, меры, “светлости”...»[51]. В романе «Самоубийство» (1958) обыгрывается факт того, что Ленин, «обожавший» Пушкина и сам писавший стихи, «правда шуточные», незадолго до смерти «велел прислать ему в Горки» собрание сочинений Пушкина[52]. Писателю словно было известно о мистификации, которую устраивала верная Крупская, изображая кипучую работу вождя, на самом деле поверженного болезнью.

В художественных произведениях писателя многочисленные упоминания Пушкина и его героев отличает ряд особенностей.

В. Сечкарев уже в первой повести Алданова «Святая Елена, маленький остров» (1921) отмечает типичную для его стиля «форму»[53]: имя Пушкина не сразу называется автором и персонажами, читатель должен прочесть их между строк сам. В этой повести представитель русского императора на о. Св. Елена, граф де Бальмен, не может вспомнить имен двух мальчиков в Царскосельском лицее, которые пишут «прекрасные стихи»: «Того, что поталантливее, зовут, кажется, Илличевский. А другого... Забыл...»[54]. Позже, когда читатель уже догадался, о ком идет речь, де Бальмен получает письмо своего приятеля с ходившими по России «стишками молодого поэта об Александре I» «Ура! в Россию скачет / Кочующий деспот», автора которых звали Пушкиным, и «с облегчением» вспоминает, что «именно это и был второй, после Илличевского, из молодых царскосельских поэтов». Ирония в отношении современников словно подчеркивает тернистый путь признания поэта.

Почти все русские персонажи алдановских произведений знакомы с творчеством и биографией Пушкина, и постоянно, как и сам писатель, находя у классика слово или ситуацию, близкие их собственному мировосприятию, как- то проявляют отношение к ним.

В трилогии «Ключ» - «Бегство» - «Пещера» шеф политической полиции Федосьев с иронией к «духовному маскараду» русских великих людей замечает: «Москвичей в Гарольдовом плаще в нашей истории не перечесть», - перефразируя ироничную же характеристику Онегина[55]. Английский офицер Клервилль делает предложение возлюбленной Мусе возле места дуэли Пушкина: «Это было бы так удивительно, память на всю жизнь...», - и тревожная память о признании в любви будет всегда соотноситься с трагичным знаком этого места. Соперник англичанина Витя, думая то о самоубийстве, то о дуэли, тоже вспоминает биографию поэта: «Вот и Пушкин послал тому вызов. Нет, дуэль - глупость.»[56]. В романе «Пещера» Браун, думающий о смерти, говорит: «Я грешную смерть Пушкина всегда понимал лучше, чем благостную смерть Толстого»[57].

Другой пример - роман «Начало конца» (1936-1946). Командарм Тамарин «украдкой» покупает эмигрантское издание Пушкина и возмущается: «Эк, однако, скверно издали!». Но «с удовлетворением» перечитывает и то, чем в душе не слишком восторгался, вспоминая, как впервые прочел Пушкина «полвека тому назад»[58]. Прочитывает Пушкина, а через несколько дней погибает под бомбами фашистов.

Персонажи Алданова предпочитают слушать оперы, в основу которых положены пушкинские произведения: Люда из «Самоубийства» очень любит оперу «Евгений Онегин», Рейхеля в том же романе приглашают на «Бориса Годунова» с Шаляпиным; ту же оперу посещают Нещеретов и Муся Кременецкая в «Ключе».

Детали пушкинской биографии приходят на ум алдановской героине в романе «Начало конца». Надежда Ивановна - начинающая советская писательница, мечтающая о литературной славе. Работая за городом, осенью, она сочиняет рассказ на современную тему (о диверсии) и соотносит себя с Пушкиным и Толстым: ведь они и «кто-то, кажется, еще лучше всего работали осенью»[59]. Конечно, ирония Алданова показывает непомерность амбиций и притязаний горе-писательницы.

Очевидно, что Алданов и наиболее умные его персонажи ставят Пушкина выше всех поэтов. Однако среди многочисленных примеров восторженного отношения встречаются и критические высказывания.

Так, по мнению героев «Самоубийства» Тонышева и Нины, его будущей жены, лучше всего у Пушкина «последняя песня» «Евгения Онегина» и «Капитанская дочка». Дипломат Тонышев считает нужным уточнить: «Но “Капитанскую дочку” я особенно люблю до Пугачевского бунта. Конечно, это, если хотите, примитив: “Слышь ты, Василиса Егоровна”... “Ты, дядюшка, вор и самозванец”... Но какой изумительный, какой новый в русской литературе примитив!» Нина возражает ему: «Да ведь примитивы итальянской живописи - гениальные шедевры». Тонышев снова деликатно отвечает: «Разумеется. И “Капитанская дочка” тоже шедевр». И добавляет: «Но, начиная с бунта, в ней появляется авантюрный роман, вдобавок чуть слащавый и приспособленный к цензурным требованьям...»[60]. Откровенность персонажей Алданова в его последнем романе не может быть названа случайной: предчувствовавший вероятную смерть, писатель, видимо, не скрывал своих истинных предпочтений, которые утаивались в прежние годы.

Алданов считал, что в историческом повествовании не может быть «мелочей»[61], даже в частностях, и не «прощал» даже высоко почитаемому им Пушкину. Так, в «Повести о смерти» начитанный Тятенька иронизирует над создателем «Полтавы», преувеличенно написавшим, как «сошла с ума Мария Кочубей»: «Пушкин очень привирал», «.никакой Марии никогда и не было, дочь Кочубея звали Матреной и, главное, она и не думала сходить с ума из-за Мазепы, а преспокойно вышла потом замуж за полковника Чуйкевича, я еще его родных знал.»[62].

Тонышев в «Самоубийстве» называет его «Полтаву» «сплошной исторической ошибкой»: «Даже в деталях, в божественном описании украинской ночи: “Чуть трепещут - сребристых тополей листы”. При Петре никаких тополей на Украине не было, их развел много позднее Щенсный Потоцкий, это вызвало сенсацию. А Мария чего стоит! А Мазепа!.. А скачущий с доносом влюбленный в Марию казак!.. Стихи очень звонкие, но...». И он декламирует по памяти строки о гонце с таким комментарием: «Вполне возможно, что донос был зашит в шапку, но эта шапка скорее была ермолкой: Кочубей послал донесение Петру через какого-то еврея. Едва ли он носил с собой “булат” и едва ли был уж так влюблен в Кочубееву Матрену, которая кстати перетаскала у Мазепы немало “злата”».

Алданов в этом не уверен. И, отстраняясь от персонажа, рискует критиковать любимого поэта со всей осторожностью: «Так ли это? Может, гонцов было несколько? Я историю знаю плохо»[63], - замечает Татьяна Михайловна, собеседница Тонышева.

Тайна торжества случая, так приоткрытая в «Пиковой Даме» - в основе алдановского представления о случае в истории.

По мнению Алданова, идее «Красоты-Добра» служила русская мысль в высших своих проявлениях. В «Пиковой Даме» возмездие настигло людей, «безбожно нарушавших заповедь “Красоты-Добра”»: Германна и графиню. Но они могли бы быть и не наказаны. Случай помогает торжеству добра или, по крайней мере, каре, которую несет отрицание.

Темы смерти, любви, случая, развитые Пушкиным в «Пиковой Даме», Алданов считал самыми важными в жизни человека, и эту мысль вложил в «Ульмской ночи» в уста персонажа А., alter ego писателя. Рассуждения Алданова о пушкинской повести становятся одним из объяснений того, почему в эмиграции вся русская классическая литература в ее лучших образцах была для него одной из главных ценностей.

Таким образом, в художественных произведениях Алданова упоминания имени Пушкина, параллели с его творческим наследием многочисленны и разнообразны. Тексты Алданова насыщены цитатами и реминисценциями из пушкинских произведений, аллюзиями на его сочинения, фактами из биографии поэта.

Отношение самого Алданова, как и его персонажей к Пушкину можно назвать недвусмысленно положительным: во многом они продолжают мысли самого Пушкина и его героев. Их единичные критические высказывания всегда мотивированы Алдановым. А чтобы не было «снижения» Пушкина в глазах читателя, автор отстраняется от их мировоззрения.

Очевидно, что рецепция Пушкина проявилась на интертекстуальном уровне. Однако пушкинское мировоззрение, судьба художественных принципов Пушкина в поэтике Алданова - всё это нуждается в более внимательном изучении. Обращение Алданова к Пушкину - было одной из возможностей роста его прозы, перерастания границ беллетристики и вхождения в литературу первого ряда. Алданов с успехом воспользовался открывшейся возможностью.

Тема А.С. Пушкина в критике и публицистике Алданова

Очевидно, что художественная проза Марка Алданова, с ее устремленностью к истории, имеет и большое литературное значение, а сам автор, обращавшийся к творчеству протопопа Аввакума, М.В. Ломоносова, А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, И.С. Тургенева, А.И. Герцена, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, А.П. Чехова, современных поэтов и романистов, даже в художественных текстах проявлял позиции литературного критика. Не случайно и то, что Алданов - не только самый читаемый писатель русской эмиграции первой волны, но и один из видных публицистов, литературных обозревателей, перу которого принадлежат десятки статей, очерков, рецензий в ведущих изданиях русского зарубежья. Вместе с тем такие интересные стороны его деятельности, как литературная критика и публицистика, оказываются малоизученными. Эту лакуну требуется заполнить, ведь по сути Алданов определял предпочтения читателей, а, воздействуя на читательскую аудиторию, влиял на литературный процесс.

С постижением литературных ориентиров Алданова все просто, иначе бы его первая книга не называлась «Толстой и Роллан». Однако гораздо сложнее понять ориентиры литературно-критические и осознать еще один нюанс: почему творчество А.С. Пушкина, вопреки устоявшейся традиции, оказывается не на первом месте среди художнических интересов Алданова?

С учетом жанра данной работы мы не можем остановиться на всех публицистических работах и литературно-критических статьях Алданова, в которых бы выражалось отношение к пушкинским идеям, образам, звучало бы пушкинское слово - как цитата, как интертекст, но тем не менее попытаемся обозначить различные аспекты рецепции Пушкина в алдановском творчестве, оставив за рамками художественную прозу, о которой речь велась в предыдущей главке книги.

Одиночных упоминаний имени Пушкина в критических статьях Алданова мы не касаемся, перспектив для исследователя в этом мало. Гораздо важнее раскрытие целой пушкинской темы у Алданова, а еще шире - в литературе и критической мысли русской эмиграции, которое будет содействовать более объемному и глубокому пониманию значения личности Пушкина во всей русской культуре.

Естественно, что для писателей-эмигрантов образ А.С. Пушкина оказался символом Родины, которую они покинули. «Имя Пушкина оказалось центром, вокруг которого могла объединиться вся зарубежная Россия, оставив в стороне политические и идейные разногласия»[64]. Людям в изгнании нужен был символ, лозунг, с помощью которого они могли примириться с эмиграцией. «Пушкин фактически стал наиболее популярной и распространенной, разработанной и влиятельной эмигрантской идеологией»[65].

Но любой символ имеет разные интерпретации, каково же его толкование у Алданова?

Как уже отмечалось, одна из первых публицистических работ Алданова появилась в 1918 году[66]. Несмотря на политическую заостренность, она содержит много литературного материала, цитат, ассоциаций с русской классической литературой. И если политическое содержание «Армагеддона» уже, наверное, сохраняет интерес только для историка публицистики, литературное содержание, вопреки мнению автора, сетовавшего на перегруженность своих записок цитатами, оказывается более интересным, заслуживающим изучения. В этой книге начинающий писатель рассуждает о войне и октябрьском перевороте, часто вспоминая тех русских авторов, которые писали о волнениях, бунтах, революциях. Так в «Армагеддоне» появляются цитаты из пушкинских текстов.

В первой части книги, композиционно оформленной в виде диалогов Писателя и Химика, звучит фраза, которая, с одной стороны, неожиданно связывает научные наблюдения за чертами национальной психологии с биографией Пушкина, с другой стороны - содержит очевидную неточность: «Ваша химия еще не научилась искусству дозировать человеческую кровь по национальности. Иначе я спросил бы вас, сколько немецкой крови текло, например, в жилах Пушкина, внука Христины фон Шеберг, Герцена, Михайловского - сыновей немок...»[67]. Неточность в том, что алдановский Писатель, вскользь обращаясь к генеалогии Пушкина, словно подзабыл, что Христине фон Шеберг Александр Пушкин приходился правнуком, а не внуком. Интересно, что и в некоторых других своих пассажах тот же Писатель цитирует как бы по изменяющей ему памяти: передавая суть, но путая слова, лишая цитаты точности. Возможно, в этом проявлен умысел самого автора: Писатель слишком эмоционален, а потому не всегда может отличиться остуженной научной безукоризненностью и педантичностью. Вместе с тем аргументы Писателя, облеченные в метафорическую форму, гораздо эффективнее, чем доводы Химика, потому с такой легкостью опровергается фактор «национального элемента» в российской истории, но потому же подвергается сомнению и провиденциальная функция отдельных наций и их особый социально-политический дар.

Тот же Писатель позднее будет обозначать свое отношение к войне, не давая повода уличить себя в пацифизме: «За долгий век я, слава Богу, сколотил маленький капитал “ума холодных наблюдений и сердца горестных замет”[68]. Заключительные строчки «Посвящения» в «Евгении Онегине» в этом контексте становятся синонимом неизбежного очерствения души современного человека.

Во второй части «Армагеддона», названной «Колесница Джагернатха (Из записной книжки Писателя)», Алданов приводит фразу, авторство которой приписывают Пушкину: «Ленин компрометирует революцию и подготовляет реакцию. Прежде мы могли утешаться формулой, завещанной России Пушкиным: “Чем хуже, тем лучше”. Теперь, к несчастью, чем хуже, тем хуже. Русская революция, как дочь родную мать, напоминает русскую войну»[69]. Этот же оборот встречается в письме А.С. Пушкина к П.А. Вяземскому (от 24-25 июня 1824 г.): «Хотелось мне с тобою поговорить о перемене министерства. Что ты об этом думаешь? Я и рад и нет. Давно девиз всякого русского есть чем хуже, тем лучше»[70]. Очевидно, что такое распространенное выражение не могло быть впервые произнесено Пушкиным. Но алдановский персонаж готов видеть автором этих слов именно Пушкина, и теперь уже очевидно читателю: Писатель оказывается начитанным и проявляет эрудицию - познание пушкинского эпистолярия.

В другой части заметки «Колесница Джагернатха» приводится отрывок из повести «Капитанская дочка». Алданов цитирует его в связи с размышлениями о сущности революции и революционеров: «“Состояние всего края, где свирепствовал пожар, было ужасно. Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим и своя шейка копейка и чужая головушка полушка”. Революционеры времен Пушкина, за редкими исключениями, его совершенно не понимали»[71]. Однако отношение к пушкинским словам у алдановского героя отличается от устоявшегося мнения. Персонаж Алданова отмечает гениальность мысли Пушкина в его оценке бунта («Замышлять бессмысленное (т.е., вернее, лежащее вне области «смысла» - М.А.) нельзя. Революция, которую замышляют, невозможна»), но предпочитает позицию декабристов, склоняя голову перед их поступком: «... в числе деятелей русского революционного движения были люди и не молодые, и не жестокосердные; были даже (хоть в очень небольшом числе) люди, знающие наш народ. Но другого пути перед ними не было»[72].

Интерес Алданова к Пушкину начал по-настоящему проявляться в 1920-е годы - не только в прозе художественной, но и в литературно-критической, в публицистике. Интерес этот оказался неизбывным: идеи и образы Пушкина занимают важное место в художественном и литературно-критическом творчестве Алданова до самой смерти. Но как-то сложилось, что этот аспект изучения алдановеды не развили.

Так, в некрологическом очерке 1922 года Алданов перечисляет достоинства покойного В.Г. Короленко - как человека, как писателя, называя его «символом гражданской чести и литературного достоинства» и для сравнения упоминает Пушкина. Удивительно, но по такому «алдановскому» критерию, как отсутствие ошибок, проза Короленко превосходит пушкинскую: «Короленко описывал только то, что видел, и потому никогда не попадал впросак, как это случалось с величайшими мастерами слова. Древняя музыка пушкинских стихов: “Ночной зефир струит эфир, шумит, бежит Гвадалквивир” - вызывает невольную улыбку у тех, кто видел своими глазами речонку-лужу, именуемую Гвадалквивиром»[73]. Тот же В. Сечкарев обратил внимание, что «публикации Марка Алданова, которые представляют собой «замечания и суждения о писателях и поэтах <...> иногда разрастаются в маленькие эссе позитивного или полемического характера»[74], а зачастую они воплощают собой отношение эмиграции к наследию А.С. Пушкина.

Но были не только публикации, но и выступления. Так, 12 июня 1924 года Алданов «выступил с речью на торжественном заседании в Сорбонне, посвященном 125-летию со дня рождения поэта»[75].

Миссия эмиграции была и в том, чтобы, воспользовавшись сложившимися историческими обстоятельствами, донести до западноевропейского читателя духовные, интеллектуальные, эстетические ценности пушкинского творчества. А заодно - охранять читателя от дурных публикаций, от недостойных проекций.

Одним из таких охранительных и в то же время иронических текстов Алданова стали «Неизданные произведения Пушкина (В связи с конгрессом спиритов)». Алдановский текст появился в 1925 году в парижской газете «Дни». Алданов пишет о курьезе современной французской «пушкинианы»: «Очень рад, что могу предложить читателям такую редкость, никому не известные произведения Пушкина. Их, правда, немного: всего два рассказа, - оба небольшие и оба на французском языке. Есть у них еще особенность: они не написаны Пушкиным при жизни, а продиктованы совсем недавно его духом медиуму и со слов этого медиума точно воспроизведены спиритом Шарлем Дорино»[76]. Алданов предлагает читателю ознакомиться с одним из рассказов Пушкина на французском языке. Рассказ представляет собой набор возмутительных клише, который Пушкин никогда бы не создал. Напротив, после таких публикаций настоящий Пушкин отдаляется, он оказывается недоступен иностранному читателю. Рассказы Пушкина в переводе с французского называются «Прощание» и «Русская история». Действие первого рассказа «происходит в Сибири между деревней Мокоткин и городом Иркустом», главным действующим лицом является «бедный, забитый крестьянин Арсантье Владимиров, жертва самодержавного режима». У Владимирова есть жена Маша, но крестьянин, будучи рекрутом, должен быть отправлен в солдаты. И вот он «вместе с тысячами других несчастных, лежит, распростершись перед иконой, в вокзальной часовне», затем «с обычным русским смирением встает и садится в вагон, который увозит его на смерть»[77]. Содержания второго «пушкинского» рассказа, тоже «из сибирской жизни», Алданов не приводит. Однако очевидно, что это выпад Алданова и в отношении иностранцев, и в отношении эмигрантов - любителей спиритических сеансов, забывающих основные ценности культуры и живущих мифами. Заботясь о чистоте образа Пушкина, Алданов сатирически изображает Дорино, предпочитающего в оценке России придерживаться созданных кем-то мифов. При таком мифотворчестве Пушкин, конечно, не может быть в полной мере принят французским читателем. Но смех здесь горький: не по себе становится от такого рода вольностей в отношении русского гения.

Тремя годами ранее в рецензии на перевод стихов А. Блока Алданов восхитился талантом переводчика Вольфганга Грегера, который смог передать ритм и размер оригинала, сохранив самобытность творчества Блока. С затаенной надеждой Алданов писал: «Поистине Вольфганг Грегер - клад для русской литературы. Остается только пожелать, чтобы он перевел Лермонтова и Пушкина так, как он перевел Блока»[78]. Но такого перевода, наверное, придется еще ждать долго и нашим современникам.

Алданов неоднократно обращается к истории дуэли Пушкина с Дантесом. Впервые он говорит о ней в статье «Пушкин на итальянской сцене»[79] (1926) в форме анекдота. Алданов обращает внимание читателей на итальянскую драму «Пушкин» поэта Пьетро Косса. Написана драма стихами, «порою довольно звучными. Эпиграф взят из “Евгения Онегина”»[80]. Действие происходит в 1837 году. В драме удивительным образом соединяются перипетии жизни Пушкина и его персонажей. Пьеса завершается замечанием Дельвига о том, что «женское тщеславие» Натальи «Гангеровой» лишило Россию ее «величайшего поэта». Алданов называет драму «забавным симптомом славы Пушкина»: рассказанный анекдот в известной степени характеризует уровень знаний о русском поэте на Западе (по крайней мере, в 1920-е годы)[81].

О письме, написанном Пушкиным барону Геккерену накануне поединка, Алданову напоминает письмо Эмиля Золя к президенту Французской республики «Я обвиняю» - «едва ли не лучшее произведение Золя» по силе и энергии стиля (очерк «Пикар», 1934). Для того чтобы кто-либо мог написать подобное послание, убежден Алданов, ему необходимо было бы обладать способностями Пушкина - сочетанием «бешеного темперамента с большой властью над словом»[82].

В очерке «Французская карьера Дантеса» (1937) Алданов цитирует некрологи из газет «Фигаро» и «Тан» за 1895 год, в которых сообщалось, что скончавшийся барон «шестьдесят лет тому назад убил на дуэли знаменитого русского поэта Пушкина»[83]. Очеркист высказывает не такую уж потаенную мысль об использовании Дантесом громкой славы убийцы Пушкина в своей политической карьере: «Это был не злодей, но беззастенчивый, смелый, честолюбивый эгоист, не перед многим останавливавшийся в поисках выгоды и удовольствий». По словам С.А. Кибальника, Алданов трактует «столкновение Пушкина с Дантесом как противоречие между представителем культуры и продуктом цивилизации, между человеком духа и себялюбивой посредственностью»[84], - «веселым человеком», бывшим в течение 60 лет «душой общества». Другой пример - в повести «Десятая симфония» (1931): на приеме у художника Изабе особенно выдается элегантностью и весельем молодой сенатор, француз, который носил «иностранную фамилию». Впоследствии Изабе вспоминает, «что у сенатора была много лет тому назад неприятная история в России, где он кого-то убил на дуэли. Этот поединок создавал барону огромный престиж у дам»[85]. Слава убийцы парадоксально помогла Дантесу. Между строк Алданова прочитывается иное: слава Богу, что иногда имя Дантеса, в отличие от имени Пушкина, забывают.

Алданов пристально следит и за научными публикации, за работами тех, кого ныне называют пушкинистами, а во время Алданова «пушкинианцами».

В 1932 году в журнале «Современные записки» выходит отзыв Алданова на биографию Пушкина, «славянского Байрона». В рецензии Алданов выражает сожаление, что уникальность творчества Александра Сергеевича не может быть передана в переводе. Алданов отмечает, что автор книги справился с поставленной задачей (написанием биографии Пушкина), но прояснить творчество великого поэта для западного читателя не мог: «Разбитый согласно оригиналу на строчки французский прозаический перевод не даст никакого понятия о пушкинских стихах и производит истинно-тягостное впечатление. Мы невольно себе представляем недоумение иностранного читателя»[86]. Мечта Алданова - адекватное понимание личности Пушкина и его творчества, без искажения европейскими переводами и интерпретациями. Вместе с тем Алданов не принижает заслуг исследователя в изучении Пушкина, замечая, что личность поэта - одна из самых «сложных, когда-либо существовавших на земле»[87]. Рецензент отмечает и тот факт, что глава об истории «пушкинианства» в России совершенно бесполезна и непонятна европейскому читателю. Зато русским читателям, по мнению критика, она очень пригодится.

Эмигранты действительно верили в то, что Дни русской культуры, отмечаемые в день рождения Пушкина по всему миру, - не только проявление духовной потребности, но и праздник обретения русскими беженцами себя, утверждение идентичности, о которой должно стать известно всем - от Америки до Китая. И это становилось очевидным как Западу, так и Востоку: «Европа еще не знает как следует Пушкина, но она уже поверила в то, что в России был и есть свой гений, достойный занять место рядом с другими великими мировыми гениями»[88], - напишет в январе 1937 года член Центрального Пушкинского комитета С. Лифарь.

В 1935 году для подготовки встречи 100-летия смерти поэта был создан Парижский Пушкинский комитет под председательством В.А. Маклакова. В состав комитета вошли лучшие писатели Зарубежной России, среди которых был и Марк Алданов, принявший самое деятельное участие в организации праздника. Эмигранты, при всей своей раздробленности и скандальности, были готовы верить, что в «комитет вошли представители всех эмигрантских течений. Имя Пушкина объединило всех»[89]. В 1937 году в честь праздника были организованы выставки, в театрах прошли спектакли на пушкинские сюжеты. Пушкинский комитет выпустил специальную газету, посвященную памяти поэта, все издания, имевшие литературные разделы, подготовили юбилейные материалы. «Лейтмотивом всех статей стала формула П.Н. Милюкова “живой Пушкин”. Поэт рассматривался не в качестве далекого события или формального символа, а как реальная опора для сегодняшнего существования эмиграции в целом и каждого изгнанника в отдельности»[90]. Естественно, Советская Россия тоже отмечала юбилей, публикуя множество материалов о Пушкине, проводя серьезные исследования, основанные на рукописях, архивных фондах, и хотя в Зарубежной России не было всего этого, эмигранты искренне хотели выразить свою любовь к поэту, и благодаря их заботе и рассеянности по всему свету чувство всеобщего единения выводило праздник Пушкина на мировой уровень.

Можно было ожидать, что в газетах, журналах и альманахах зарубежья будут преобладать жизнеутверждающие материалы, посвященные исключительно Пушкину. Да так оно и было. Но Алданов подготовил публикации несколько иного характера.

Его очерк, напечатанный 10 февраля в парижских «Последних новостях», посвящен не Пушкину, а его убийце, точнее, жизни Дантеса после убийства поэта. Во «Французской карьере Дантеса» Алданов раскрывает образ известного карьериста, искателя судьбы, но то и дело упоминает другое, главное имя, благодаря которому мы вынуждены помнить о Дантесе, - имя Пушкина. Цитируя некрологи из французских газет за 1895 год, в которых сообщалось, что скончавшийся барон д’Антес-Геккерен «шестьдесят лет тому назад убил на дуэли знаменитого русского поэта Пушкина», Алданов пишет: «К моему удивлению, даже столь осведомленная газета, как “Тан”, напомнив в некрологе обстоятельства убийства Пушкина, почти ничего не сказала о роли, сыгранной Дантесом во французской истории»[91]. Алданов, собиравший материалы о биографии Дантеса для своей повести «Десятая симфония», столкнулся с проблемой: таковых оказалось очень мало. Это тем более странно, если пытаться демонизировать Дантеса в той роковой дуэли. Жизнь Дантеса после отъезда из Петербурга была неразрывно связана с дуэлью, которая оставила заметный отпечаток на его имени. Каким бы он ни был достойным человеком, Дантес неоднократно называется «убийцей Пушкина». Слава, пускай даже не добрая, досталась Дантесу именно из-за убийства великого русского поэта. Пожалуй, это оказалось единственным поступком в его жизни, который попал в мировую историю. Его военная и политическая карьера не задалась: «Он поехал в Россию, чтобы сделать там блестящую военную карьеру, - и выехал разжалованный, потеряв несколько лет, в обстоятельствах, всем известных. Во Франции он пытался сделать большую политическую карьеру, но люди, с которыми он связывался, уходили в небытие раньше, чем он рассчитывал»[92].

Размышляя о последующей жизни полуфранцуза-полунемца, усыновленного голландским дипломатом, бывшего русского кавалергарда, автор очерка старается избегать сложившихся стереотипов: «Будем справедливы: если бы Дантес после ужасного письма Пушкина не послал ему вызова, его немедленно выгнали бы из кавалергардского полка и он был бы опозоренным человеком», и все же он отмечает в убийце поэта гиперболизированный эгоизм: «Через полстолетия после дуэли известный пушкинист-коллекционер А.Ф. Онегин, посетив Дантеса, спросил его: “Но как же у вас поднялась рука на такого человека?!” Дантес ответил не то с недоумением, не то с негодованием: “Как? А я? Я стал сенатором!” Этот рассказ я слышал от самого А.Ф. Онегина. В словах убийцы Пушкина был, конечно, и оттенок мрачной нелепости. Но, по существу, что можно было ему возразить? Дантес 27 января 1837 года защищал свою жизнь»[93]. Цена утраты великого русского была соотнесена с ценой гибели перспективного политического деятеля Франции и очевидно, что даже в старости Дантеса не покидало большое самомнение. Но и при постижении роли Дантеса в «страшном петербургском деле» Алданов пытается быть объективным: обвиняя его в смерти Пушкина, пытается понять причины.

К юбилею со дня гибели Пушкина Алданов как член Центрального Пушкинского Комитета в однодневной газете «Пушкин», издание которой приурочено к празднику, в феврале 1937 года публикует и другую статью, теперь уже литературного содержания, - «О “Памятнике”». Алданов анализирует знаменитое стихотворение Пушкина, отмечая, что оно противоречивое, с несвойственным ему тоном и стилем. Сопоставляя первоначальный вариант стихотворения с окончательным, Алданов отмечает скромную ошибку Пушкина, допустившего в стихах ранней версии свою мировоззренческую и поведенческую близость Радищеву: «Радищев был большой человек, но “вслед Радищеву” - это для Пушкина, пожалуй, мелко»[94]. По мнению Алданова, в позднем варианте «Памятника» поэт дает больше поводов для насмешек, более того, употребив эпитет «добрые» к существительному «чувства», Пушкин оставляет некоторую неясность, «несоответствие духу многих его строк»[95]. Следуя алдановской логике, новые слова можно объяснить острым желанием сказать резкую правду и необходимостью         сдерживать себя. Если вариант без «чувств добрых» был сильнее и правдивей («Что звуки новые для песен я обрел»), то последний вариант оказывается своеобразным итогом пушкинской диалектики. Удивительно, что в этой статье Алданов изменяет присущей ему иронической афористичности и высказывает пафосные, почти лозунговые слова: «Вся русская литература - от Пушкина. Не умаляя заслуг его предшественников, можно сказать, что он создал всё»[96]. Но что совершенно естественно то, что сразу после имени Пушкина, создавшего литературу, Алданов приводит имя человека, поддерживающего бессмертие Пушкина - автора «Войны и мира».

В 1939 году Алданов пишет очерк о В. Ходасевиче, в котором целую страницу отводит рассказу о том, что эмиграция ожидала книгу Владислава Фелициановича о Пушкине или хотя бы рассказ, - слишком многое угадывалось близкое, родное, объединяющее двух писателей: «В прозе он, частью сознательно, частью, быть может, бессознательно, следовал пушкинской традиции много строже, чем в поэзии»[97]. Ходасевич, по мнению Алданова, впитал изысканный пушкинский стиль и, вполне возможно, использовал его как основу своего творчества.

Итак, в результате не самого глубокого и не самого подробного изучения пушкинской темы в публицистике и литературной критике Алданова обнаруживается следующее. Полноценного образа поэта, какой-то концепции видения Пушкина Алданов не создает. Не проявлена и методология Алданова-критика. Мы видим не системные обзоры, а спорадические публикации, появление которых объясняется разными интересами критика. И все же Пушкин изображается иначе, по сравнению с тем, каким его видят другие современники Алданова. Алданов не мифологизирует личность и творчество Пушкина, в его словах нет бесконечного восхищения. Пушкин для Алданова не является лучшим писателем в русской литературе просто потому, что таковым оказывается Л.Н. Толстой. Алданов-критик не боится указать на промахи Пушкина в тех или иных вещах, и потому автор «Капитанской дочки» не становится примером в создании литературных произведений, но его гений, труд, личность, масштаб жизни - заслуживают глубочайшего уважения. При всех указаниях на неточности и даже ошибки мы видим трезвую оценку личности и творчества, сочетающуюся с почтительным отношением к поэту.

Лирика Пушкина подвигла Алданова на то, чем он не занимался в отзывах и критических статьях о других писателях: Алданов, который мало отзывался о творчестве лириков, смог провести анализ пушкинского стихотворения, причем на высоком филологическом уровне.

Алданов, будучи скептиком, не обладал жизнерадостностью Пушкина, - возможно, это единственное положительное качество, которого не было у автора «Повести о смерти». Здесь же он пишет о самом дорогом, что для него есть в творчестве создателя «Евгения Онегина»: «Повести Пушкина хороши, и “Пиковая Дама” <...> замечательное произведение по колориту, по мастерству рассказа, по замыслу главного действующего лица»[98]. Алданов, как и в рецензии на биографию Пушкина для французского читателя, огорчен, что «главное и бессмертное в Пушкине - его стихи - никому, кроме русских, не доступно»[99]. Но восхищение Пушкиным у Алданова не слепое, он знает, за что ценит поэта. Имя Пушкина - первое в ряду тех, кем может гордиться Россия: «В пору правления исторических деспотов жили и творили величайшие писатели <...> Пушкин, Лермонтов, Гоголь - при Николае I»[100]. Пушкин так же, как и Герцен, Толстой, - художник звучного общественного слова, художник, пытавшийся отстоять свободу, вольномыслие и ранее других за это пострадавший.

Выбор пушкинских текстов, критический подход к ним отличаются у Алданова от реакции современников[101], а значит - тяготение к наследию Пушкина у него было не только своеобразным, устойчивым, но и разноплановым. Благодаря внимательному чтению пушкинских произведений Алданов обогащал свое творчество и помогал читателю становиться разумнее и умнее. Смеем предположить, что созидательный, конструктивный, характер критики Алданова в отношении пушкинского творчества, внимание к личности великого поэта, к его судьбе в значительной степени сказались на художественном творчестве самого Алданова, на уровне его культуры, а следовательно, создатель «Пуншевой водки» и «Повести о смерти» никоим образом не может быть отнесен к авторам массовой литературы; более того, его деятельность - как художественная, так и литературно-критическая - доказательство серьезности намерений в литературе, осознания собственного места в литературном процессе.

Часть третья

РЕЦЕПЦИЯ М.Ю. ЛЕРМОНТОВА В ТВОРЧЕСТВЕ АЛДАНОВА[102]

Удивительное дело: в прозе признанного рационалиста, ученого, масона - да много чем и как еще можно назвать Марка Алданова - часто встречаются упоминания деталей биографии М.Ю. Лермонтова, цитаты, реминисценции из различных его произведений и, что самое главное, - из его стихов. Что необычного? Очевидно, что рационалист, скептик, атеист Алданов должен быть чужд романтической лирике и ее воплощению в русской поэзии - Лермонтову. Но как же объяснить, что Лермонтова в алдановских литературно-критических статьях и художественных произведениях, пожалуй, не меньше, чем Пушкина?

Писатели и литературные критики русского зарубежья, естественно, как и в целом о русской классической литературе XIX века, отзывались о Лермонтове нередко, отчасти интерес эмиграции к одному из самых загадочных русских поэтов представлен в книге «Фаталист. Зарубежная Россия и Лермонтов» (М., «Русскій міръ», 1999), Алданов - не исключение.

Внимание к Лермонтову и его образам показано Алдановым еще в статьях и публицистике 1920-х годов. В некрологическом очерке «В.Г. Короленко» (1922) начинающий литератор как бы случайно вспоминает стихотворение «Ветка Палестины» (1837). И вот неожиданность: для него - ученого, материалиста - оказывается естественным, что хотя две лермонтовские строки «У вод ли чистых Иордана / Востока луч тебя ласкал...» и возносят палестинскую реку, которая «на самом деле илисто-желтого, мутно-золотого цвета», сам поэт «не видел Иордана»[103]. Рационалист Алданов словно покоряется чарующей силе поэзии Лермонтова, удивляется силе волшебства лирического слова. Но по- настоящему Алданов не очарован Лермонтовым. Если в исследовании «Загадка Толстого» (1923) он напишет о непостижимости судьбы лермонтовского персонажа: «Мы не можем себе представить Печорина народным учителем. и не имеем никакой возможности решать вопрос, что Печорины станут делать в то время, когда им нельзя будет быть Печориными...»[104], то в очерке «Большая Лубянка» (1926) упрекнет создателя «Песни про... купца Калашникова» в искусственности сцены: «...Во времена Ивана Васильевича едва ли мог грозный царь говорить купцу Степану Калашникову: “А ты сам, ступай, детинушка, на высокое место лобное, сложи свою буйную головушку”»[105].

Однако даже «ляпы» художника и человека Лермонтова оказываются востребованы Алдановым в его художественном мире. В романе «Пещера» (1934-1936) влюбленный ревнивец Витя помышляет о черной мести, соотнося свои желания с нелицеприятными фактами биографии Лермонтова: «...Но нужно, нужно, чтобы он узнал... Витя вдруг подумал об анонимном письме. “Что ж, Лермонтов ведь писал анонимные письма. Страсть все оправдывает”»[106]. Очерк «Печоринский дневник Толстого» (1937) содержит алдановскую характеристику недавно опубликованного дневника Льва Николаевича и вводит понятие «печоринство», которое по большому счету нужно понимать как любовное времяпрепровождение от скуки - нечто нежелательное, что идет от Лермонтова. Печоринство молодого Толстого «заключалось в том, что центральное место в жизни холодного, замкнутого, невлюбчивого человека занимали весьма странные и запутанные любовные романы, не очень страстные, разъеденные мыслью и самоанализом, ни к чему не ведущие, да, собственно, никакой цели себе и не ставившие»[107]. Алданов вспоминает, как невинный Николенька Иртенев обнаруживает у юных барышень лермонтовское настроение: «Я влюбился в Сонечку в третий раз вследствие того, что Любочка дала мне тетрадку стишков, переписанных Сонечкой, в которой “Демон” Лермонтова был во многих мрачно-любовных местах подчеркнут красными чернилами и заложен цветочками». Восприимчивые девицы невольно пленяются всевозможными Демонами, но может ли из этого вырасти настоящее чувство? Так и молодой Толстой, по мнению Алданова, «не любит, а любит любить...»[108]. И это печально, так как нет остановки прекрасного мгновения, нет упоения счастьем, единственной любовью. На страницах дневника Толстого словно проступает вопрос: чего же он ищет, какого чуда, если все земное уже наскучило? И какое чудо может осчастливить человека? Противоречивые склонности есть и у алдановского персонажа из трилогии «Ключ» - «Бегство» - «Пещера»: демонический химик Браун бережет свою свободу, а с нею и привлекательность, очарование, губительное для Муси Кременецкой.

Интересно, что в некрологической статье 1942 года Алданов обратится к Лермонтову именно как к положительному примеру. Характеризуя покойного Мережковского, Алданов заметит: «Эта любовь к литературной политике, кажется, была чужда большей части русских классических писателей (ее, например, просто трудно было бы себе представить у Лермонтова или у Толстого)»[109]. Но если уж говорить о политике, то и в романе «Истоки» (1947) есть совершенно травестийный эпизод с лермонтовским мотивом: добродушный Петр Алексеевич накануне встречи царской семьи в шутку принимает сторону «угнетенного народа» и произносит: «Вы, жадною толпой стоящие у трона, - Свободы, гения и славы палачи!»[110].

Рационалисту Алданову трудно согласиться не с романтикой Лермонтова, а с романтическим типом поведения взрослых современников. В образах персонажей, весьма экзальтированных, воспитанных романтическими стихами, Алданов прибегает не столько к иронии, сколько к сатире. Так, одержимая наркотиками Тони в романе «Живи как хочешь» (1952) взвешивает личную жизнь и литературный мир, выбирая, как не совсем уравновешенная личность, второе: «Для меня чувства Лермонтова и Языкова всегда были реальнее, чем мои собственные чувства»[111]. Упоение притворством, внеразумное восприятие мира - это то, что настораживает писателя. На наш взгляд, последствия вживания в романтические образы очень хорошо разъяснил известный поэт и литературный критик зарубежья Г.В. Адамович, причем сделал это в статье об Алданове: «Обычно люди к Алданову, как к художнику, безразличные или даже ему враждебные, упрекают его именно в некотором прозаизме вдохновения; в отсутствии того поэтического колорита, а в особенности ритма, без которых слово как бы лишается крыльев. Открытие нового «тона», сделанное романтизмом... сохраняет власть и над нашими современниками, и если на эту почву стать, упрек, делаемый иногда Алданову, становится понятен»[112]; в книгах Алданова «отражено чувство ответственности за человека, за жизнь вообще, с которыми игр, жестоких или фальшивых, велось и ведется слишком уж много...»[113]

Возможность Лермонтова творить была уникальной. В письме 1949 г. к Н.А. Тэффи Алданов заметит: «В сущности, в русской классической литературе не были профессионалами только Лермонтов и Толстой. Это к тому, что можно и не писать, если не пишется, но лишь не очень долго»[114]. Такое наблюдение выглядит симптоматичным на фоне эмигрантской бедности и постоянной работы ради денег, Лермонтов творит только по вдохновению и не иначе - какой предмет для восхищения и даже для зависти! Писать по вдохновению и только по желанию - чудо, которое не могло войти в жизнь Алданова, но так было бы желанно!

В своих художественных произведениях Алданов не стесняется соединять делателей истории, вершителей и соучастников судеб государства с вымышленными персонажами, маленькими и милыми людьми. За счет этого появляется психологическая обрисовка героев, реконструируется контекст повседневной жизни и эмоций современного событиям человека. Так, в «Повести о смерти» (1952-1953) герои встречаются с убийцей Печорина и обладательница красивых голубых глаз кровожадно заявляет: «Задушила бы его собственными руками!»[115]. Все у той же красавицы воображаемая жизнь наполнена литературными образами, где русскую литературу единолично представляют персонажи лермонтовских произведений: «В романах же Лиле нравились преимущественно безнравственные герои... Печорин, Арбенин, всего больше Демон. Она знала лермонтовскую поэму наизусть и «Клянусь я первым днем творенья» никогда не могла читать без слез и зависти к Тамаре»[116]. Милые героини Алданова в жажде чуда настоящей любви так вживаются в литературный мир, что лермонтовские ассоциации составляют счастье их жизни, а сам поэт, несомненно, героизируется. «Тятенька где-то на Кавказе раза два видел Лермонтова. И Лиля не хотела ему верить, что так благородно, на дуэли погибший поэт, был некрасив, сутуловат и постоянно шутил, - Демон не шутил никогда»[117].

Другой персонаж этого же произведения, ученый Лейден, ставший путешественником на старости лет, с жадностью впитывает турецкие впечатления, сопоставляет их с образами Лермонтова, а заодно размышляет о поэзии: «А кто это у Лермонтова дремлет, склонясь в дыму кальяна на цветной диван? Чуть ли не Тегеран?.. Смелый образ. Почему не говорят правды, когда большой поэт пишет плохие стихи? А еще кто-то там же в тени чинары льет на узорные шальвары пену сладких вин. И слова такого нет “чинара”, а есть “чинар”, и это платан, только “чинар” звучнее»[118]. Лейден вспоминает стихотворение «Спор» («Как-то раз перед толпою...», 1841). Но к чему эти стихи в памяти персонажа Алданова, какова их смысловая нагрузка? Стихи Лермонтова с упоминанием платана - чинара - остры для самоанализа Лейдена, который осознает, что в Турцию едет не за этими самыми платанами, а «потому, что не мог больше жить так, как жил.»[119]. Чего-то романтического, возвышенного или авантюрного ему не хватало, какого-то чуда, преобразующего жизнь. Но чудо открытия обернулось сомнительными событиями, за которые одержимому Лейдену пришлось заплатить жизнью жены, счастьем, здоровьем - всем, что у него было.

Вместе с тем образы Лермонтова вовсе не связаны с одной только ненавистью и другими пороками алдановских персонажей. Выбор стихов поэта в большей степени помогает раскрытию психологии персонажей. Так, лермонтовскую «Думу» часто декламировал влюбленный в Лилю польский революционер Виер, романтик борьбы за освобождение родины. Желчная критика раздражительного Лейдена основана на глубоком знании поэта-современника, который был отнюдь не популярен у соотечественников: «Много он, Лермонтов, написал вздора, хоть и был гений. Когда было ему лет семнадцать, писал божественные стихи, “Ангел”, “Парус”, а как стал гвардейцем, то сочинил “Маскарад”, детский вздор, читать без смеха нельзя»[120].

В романе «Бред» (1954-1955), как и в алдановской трилогии, мы также видим фаустианско-демонического героя - шпиона Шелля, влюбившегося в молодую русскую эмигрантку. «С первых же дней его раздражала именно банальность истории: падший человек с опустошенной душой влюбляется в чистую девушку. “Вроде как лермонтовский демон”. В душе он с молодых лет считал себя демонической натурой»[121]. В том-то все и дело, что человек, всю жизнь потративший на мозговые опасные игры, неожиданно для себя, как чудо, обретает любовь. Возлюбленная не дает Шеллю повода для ревности, но вот какой «продукт» самоиронии создают его эрудиция и словоохотливость: в одном из эпизодов этот шпион и знаток русской литературы размышляет над досугом своей молодой жены и вспоминает: «Как это у Лермонтова? “А что, скажите, за предмет - Для страсти муж, который сед”»[122]. Конечно, мы помним, что это из лермонтовской поэмы «Тамбовская казначейша», где молодая жена хранителя казны ведет себя достойно, недостойным предстает ее муж, дерзнувший играть в карты на собственную супругу. Но у Алданова «падший человек с опустошенной душой» вряд ли кому-нибудь произнесет черные шаловливые мыслишки - слишком ценит он то чудо любви, которое долго ждал. Герой Алданова не произносит стих, предваряющий две ироничные строчки XXV главки поэмы: «Жизнь без любви такая скверность»[123], - он не любит громких слов. А когда узнает о смертельной болезни Наташи, невидимо страдает от этой боли, берет на себя ответственность за доигрывание счастливой концовки недолгой семейной жизни. Очень необычна в этом романе тема, которую Алданов преподнес неярко, штрихами - Наташа хочет написать книгу о нестяжателях, об истории церкви, о подвиге Нила Сорского, зачем же автор изображает ее стремление? Впервые у героя Алданова мы не увидим даже намека на иронию. К чему эти исследования по метафизике, неужели от желания избавиться от тоски по духовной радости? Возможно, Нил Сорский, относивший к грехам и уныние, был для Алданова недостижимым образцом умения радоваться именно духовной жизни.

Совершенно очевидно, что больше всего аллюзий на личность и творчество Лермонтова - в романе «Самоубийство» (1958). В нем тоже есть романтический герой: революционер Джамбул называет Лермонтова той личностью, что изменила его судьбу[124]. И удивительно, что судьба революционера сложилась не так, как у его товарищей: он не стал убийцей, не ожесточился, он по-прежнему добрый, любящий, честный человек. Для него заряд лермонтовской поэзии - нечто, спасающее от скверны и приподнимающее над грозной повседневностью. А еще удивительно, что в том же романе воссозданы размышления Саввы Морозова, с упоением изучавшего самоубийства и тайны скорых уходов из жизни: «Какие это биографы врали, будто Лермонтов “искал смерти”»[125], - признать жизнь Лермонтова стремлением к самоуничтожению он никак не может.

Противоречивость рецепции Лермонтова в творчестве Алданова имеет определенную историю и вписывается в культурный контекст. В статьях В.Ф. Ходасевича, Д.С. Мережковского, даже в отзывах И.А. Бунина есть представление о романтическом, мятежном характере творчества поэта, которому противопоставляется цельное творчество А.С. Пушкина. Ходасевич еще в 1914 году утвердил один из стереотипов: «Привить читателю чувства порочного героя не входило в задачу Пушкина, даже было прямо враждебно этой задаче... Лермонтов систематически прививает читателю жгучий яд страстей и страданий. Читательский покой ему так же несносен, как покой собственный..»[126]. Отрицание стереотипов, признание эволюции творчества Лермонтова обнаруживается у Ю.И. Айхенвальда, В.В. Набокова. В 1923 году в Берлине появилось уже четвертое издание книги «Силуэты русских писателей» со статьями о Лермонтове. Основные тезисы Айхенвальда, безусловно, были известны всякому читающему писателю, известны и Алданову: «Лермонтов глубоко любит это состояние нравственной тревоги и беспокойства»[127]; «Лермонтов в смирении и примирении нашел синтез между подавленностью безочарования и стремительной полнозвучностью жизни»[128]; «демонизм и сверхчеловечество далеко не исчерпывают всей его поэзии и даже не составляют её главного, её сути»[129]. В статьях Айхенвальда по сути представлена диалектика творчества Лермонтова, но еще не говорится о его миссионерском, спасительном значении. У Алданова есть черта, сближающая его с Айхенвальдом: оценивать личность по гамбургскому счету. И Алданову, наряду с психологизмом, важны страстность, пафос Лермонтова.

Интересно, что Г.В. Адамович в статьях разных лет придерживается одного настроения и одного мировоззрения в отношении Лермонтова. Оно, можно сказать, цельное. Адамович каждый раз распространяет и углубляет свои мысли, не изменяя общему тону, лишь соотносит их с наблюдениями за творчеством современников-эмигрантов, среди самых важных его адресатов - Алданов, отвечающий и на вопросы истории, и на вопросы жизни поколения, дерзающий спорить с классиками литературы и представляющими силу политиками. Лейтмотив многих высказываний Адамовича - необыкновенная метафизичность лермонтовского «Ангела», не дающая покоя разуму и сердцу чуткого человека.

В статье «Поэзия в эмиграции», опубликованной в журнале «Опыты» в 1955 году, Адамович пишет: «О Пушкине. никогда, вероятно, так много не думали, как в тридцатых годах двадцатого века в Париже. В противовес ему было выдвинуто имя Лермонтова, не то чтобы с большим литературным пиететом или восхищением, нет, но с большей кровной заинтересованностью, с большим трепетом...»[130]. Этот трепет Адамович связывает с особым качеством, достоинством поэзии Лермонтова: «...У Лермонтова есть ощущение и ожидание чуда, которого у Пушкина нет. У Лермонтова есть паузы, есть молчание, которое выразительнее всего, что он в силах был бы сказать. В лермонтовской поэзии незримо присутствует вечность, а черное, с отливами глубокой, бездонной синевы небо, “торжественное и чудное” служит ей фоном»[131].

В статье «Наследство Блока» («Новый журнал», 1956 г.) Адамович еще раз скажет о том, что более всего его волнует в поэзии Лермонтова: «... Лермонтов в поэзии ждет чуда - и свое “бессмысленное мечтание” передал Блоку»[132]. Блока Алданов не понимал, не любил, но как бы и ему хотелось, чтобы все его милые персонажи были счастливы, чтобы все спаслись и конечная стадия человеческой жизни превратилась в начало чудесного путешествия.

Почему именно Лермонтов мог быть тревожным интересом Алданова? Алданов, кажется, был совершенно лишен метафизических представлений. Но разве мог его не волновать гений поэта, в котором совмещалась необыкновенная тяга к жизни и острое чутье чего-то совершенно неземного? Вспомним слова все того же Адамовича, который прекрасно понял, что беспокоит Алданова и ни на мгновение не усомнился в высокой духовной устремленности Лермонтова. Скажем прямо: из всех поэтов, писавших о душе, Алданов всерьез мог читать только Лермонтова. Как не хватало ему веры в чудо, какая у него тоска и невозможность обрести веру! Не таково ли и сегодня состояние многих разумных и совестливых людей? И как точны слова критика: «метафизичность Лермонтова сильнее, она у него вернее, чем у других наших поэтов»; лермонтовское «по небу полуночи» - «самый глубокий вздох о потустороннем во всей русской литературе». Вспомним лермонтовское стихотворение, которое в свое время возмутило В.Г. Белинского:

И долго на свете томилась она,

Желанием чудным полна;

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли[133].

Чудо желается, но не во всем, чудо ожидается, но не всеми. Алданову не суждено было получить дар веры, но потаенная особенность его прозы в том, что в ней великая тоска, неизбывная печаль и сожаление, что человеку, живущему чистым сознанием, жизнь не приносит подлинной радости.

Часть четвертая

Н.В. ГОГОЛЬ В ВОСПРИЯТИИ АЛДАНОВА[134]

В русском зарубежье для читающего человека русская литература становилась внутренней поддержкой души. А создатель поэмы «Мертвые души» - тем более. Н.В. Гоголь, как другие классики, не только издавался русскими эмигрантами, но и становился объектом художественного творчества и научных изысканий[135]. Литературная критика зарубежья и небольшие художественные произведения, связанные с Гоголем, собраны в тематическую книгу и охарактеризованы современными гоголеведами[136]. Работ Алданова в таких сборниках мы не найдем, хотя «тема Гоголя» появляется еще в первых его статьях и очерках, она станет неизменной частью содержания романов, создаваемых в 1920-1950-е гг.

Непосредственное отношение Алданова к Гоголю выражено в сохранившейся переписке[137], оно более понятно. А вот в произведениях Алданова упоминания Гоголя настолько разноречивы и ассоциативны, что нуждаются в специальном рассмотрении. Первой попыткой такого рассмотрения стала работа В. Сечкарева[138], но это исследование нужно существенно дополнять.

«Гоголевского» в текстах Алданова немало, даже в тетралогии «Мыслитель» он с гоголевской обстоятельностью рассказывает об изысканных блюдах аристократов XVIII века. В одной из частей тетралогии, романе «Заговор», есть эпизоды, которые напоминают повесть «Шинель». Акакий Акакиевич задуман автором как «маленький человек», которому не суждено стать счастливым в несправедливом мире; воплотив свою мечту - обретя шинель, он испытывает возвышающий восторг: «в самом праздничном расположении всех чувств»[139] на мгновение открывает Петербург света, радости и красивых женщин. Потеряв мечту - бунтует, хотя бы и после смерти. Но история алдановского персонажа Штааля, тоже «маленького человека» - это кривое зеркало сюжета о Башмачкине. Штааль, замышленный Алдановым всего лишь как свидетель истории, вожделеет запретных удовольствий и получает их, а затем - расплачивается на «государевом» суде. Он тоже переходит пределы - но это границы порока: подпольный игрецкий дом, проститутки, гашиш, игры на большие деньги. Выиграв 20 тысяч, полный счастья и окрыляющей свободы, Штааль в полусознательном состоянии надевает «давно не ношенные старые вещи» - «шинель с собольим воротником», «черную казимировую конфедератку с мушковым околышком», - строжайше запрещенные Павлом I, - и устраивает скандал, бросая невозможное «Да здравствует свобода!» в лицо таинственному «значительному лицу»[140]. Пьяная выходка оборачивается Тайной канцелярией и жестокой расплатой. Его бунт - неосознаваемый, по необходимости, как реакция зверя: «Попал в жерло ада... Вот что значит жить в стране с сумасшедшим царем!.. Эх, Марата бы на него...»[141]. Как в случае с Акакием Акакиевичем, так и в случае с Штаалем, развязка одинакова: пройти «по Петербургу победителем» не удалось.

Другое произведение Гоголя, которое в разных алдановских текстах получает неизменно экспрессивные оценки, - повесть «Тарас Бульба». Рассуждая об убийстве Урицкого и романтизируя арестованного Каннегисера, Алданов напишет о «долгих неделях без утешения веры, без торжества победы над смертью перед многотысячными толпами зрителей, без “Слышу!” Тараса Бульбы. Никто не слышал.»[142]. Возглас Тараса Бульбы, утешивший кончину Остапа, и в контексте скорбного произведения Алданова воспринят без всякой иронии. Но этот же возглас уже по-иному звучит в «Картинах октябрьской революции». Алданов цитирует Л.Д. Троцкого: «И если германский империализм попытается распять нас на колесе своей военной машины, то мы, как Остап к своему отцу, обратимся к нашим старшим братьям на Западе с призывом: “Слышишь?” И международный пролетариат ответит, мы твердо верим этому: “Слышу!..”»[143]. Речевая тактика, которую применяет Троцкий по отношению к публике, подвергается иронии Алданова и приобретает мрачно-исторический оттенок: «до сомнительных мук большевистского “Остапа” никому решительно на Западе не было дела»[144].

В романе «Истоки» Желябов боготворит Гоголя: «Охотнее же всего он читал “Тараса Бульбу”. Это было его любимое произведение, - вероятно, отсюда и пошла его революционная кличка... Перовская знала, что он кончит жизнь, как тот Тарас. И у нее было твердо решено, что она умрет вместе с ним, рядом с ним, на одной с ним виселице. Это было единственное сбывшееся из ее желаний»[145]. Гоголевский текст помогает Желябову создавать романтический ореол будущего мученика в борьбе за свободу.

Но слова из «Тараса Бульбы», желябовские монологи - это лишь одна возможность оживления исторической фигуры народовольца. Другая возможность Алданова - статья в «Рабочей газете», «которую приписывали Желябову» и которую с ненавистью читает другой персонаж, Мамонтов. Его возмущает заразительная способность гоголевской повести - гражданский пафос, который воздействует на современников: «Быть может, зловредную, если не роковую, роль сыграла у нас эта так изумительно написанная шваброй повесть.». Мамонтов необоснованно жесток в своем требовании того, чтобы писатель соответствовал высоте изображаемых событий и их героям. Влияние повести на общественную жизнь он и вовсе преувеличивает: «Но злополучным волшебством искусства этот хвастливый вздор заворожил русскую молодежь, - и уж совсем неожиданно для Гоголя все пока пошло на пользу революции: и “есть еще порох в пороховницах”, и “не гнется еще казацкая сила”, и невозможное “слышу!”»[146]. И все же озлобленность Мамонтова сменяется разумным противовесом: когда настроение героя изменится, восприятие жизни посветлеет - ему станет стыдно за те претензии, что предъявлял русской литературе.

Вместе с тем кажется, что если в художественных произведениях Алданов дает возможность взглянуть на Гоголя с разных сторон, то в письмах он односторонен и более категоричен. Так, в письме к Тэффи Алданов оставит резкие слова об этом гоголевском сочинении: «По-моему лучше всего “Мертвые души” и “Старосветские помещики”, а хуже всего “Тарас Бульба”, где почти все фальшиво и даже не очень талантливо... Тарасы, Остапы, Андрии не слишком ценны ни в “реальном” смысле, ни в “метафизическом” а ля Мережковский»[147].

Думается, что Алданов - противник не только приемов повествования и вольности Гоголя в обращении с историей - это вещи очевидные: «Создавая картину минувшей эпохи, Гоголь весьма свободно обращается с историческими фактами, мало заботится о хронологической точности»[148]. Алданов противостоит и другому: романтической восторженности гоголевского стиля в сочетании с натуралистичностью некоторых сцен. «Нет ничего хуже смешения стилей», и автор «Тихого Дона» пишет то как Островский, «то вдруг появляется страница под “Тараса Бульбу”»[149]. В таком контексте должно быть понятно, что писать под «Тараса Бульбу» - mauvais ton.

Отметим странный факт: эрудит-Алданов нигде не пишет о знании разных редакций повести Гоголя и о понимании, что это «социально-политический миф», «прежде всего героический, исполненный патриотического чувства рассказ, в котором в образе мифического героя Тараса Бульбы прославляется национальная идея»[150]. Вряд ли бы он согласился и с другими словами, что эта повесть - «притча о целой России, можно догадываться, что всех чающих ее Искупления - ее Светлого Воскресения, Гоголь призывает “на другую, высшую битву” - “на битву уже не за временную нашу свободу, права и привилегии наши, но за нашу душу.”»[151]. Для Алданова существует лишь образ произведения, который признается не соответствующим таланту Гоголя. Товарищество, соборность, цельность русского человека, романтически преподнесенные Гоголем, Алданов не оценил. Вероятно, потому, что он в большей степени придавал значение личности, а не самопожертвованию и самозабвению во имя высокой цели.

Другое произведение Гоголя, получающее неоднозначное прочтение в алдановском творчестве, - поэма «Мертвые души». «Мертвые души» Алданов любит, но его герои понимают этот текст по-разному. И способы «освоения» гоголевской поэмы разноплановые: от риторических приемов (использование цитат в качестве аргументов) до характеристики персонажей (критика характеров романа). Покажем эти крайности.

В публицистической работе «Армагеддон», как уже отмечалось, речь ведется о следствиях Первой мировой войны, о переделе границ государств. Казалось бы, в книге политической заостренности нет места Г оголю. Но мы читаем у Алданова: «Ноздрев показывал Чичикову границу своих угодий; потом, однако, оказалось, что ему принадлежат земли по ту и по другую ее сторону. Этнографические границы, о которых вы говорите, обладают тем же чудесным свойством»[152]. Мысли об относительности в политике приобретают большую убедительность благодаря ассоциации с гоголевскими образами. В другом случае Алданов обращается за ассоциацией с персонажем второго тома поэмы: «Пушкин, Гоголь, Тургенев, Тютчев, Гончаров, Герцен (даже он!), Писемский, Салтыков, Островский, Чехов были либо либералы разных оттенков, либо консерваторы... “Крайние” персонажи в русской литературе - это Рахметов и, пожалуй, боголюбивый откупщик Муразов, но им во всех отношениях грош цена»[153]. Но здесь главное не ассоциация: словно мимоходом Алданов резко отзывается об образе Муразова - как искусственном, явно не соответствующем гению Гоголя.

Текстом, который лишь в определенных эпизодах проявляет гоголевское «начало», является роман «Начало конца» (1936-1946).

Находясь в Париже, профессиональный революционер Вислиценус, уставший от борьбы, читает гоголевский «Рим» и удивляется тому восхищению, с которым Гоголь, сибаритски наслаждаясь, изображал парижские кофейни: «Точно так же описывал он красоты Днепра и римское небо»[154]. Подумывая о возможном отдыхе, с наслаждением читает в «Мертвых душах» о рыбалке у Петра Петровича Петуха. Вместе с тем Вислиценуса раздражает болтливость Гоголя - в отношении Тентетникова, в отношении капитана Копейкина ложь. Гоголя он сначала называет обманщиком - талантливым, гениальным, но без идеалов. Гоголь, как атрибут прошлого времени, им отвергается. Но удивительно, в этом жестоком человеке просыпается совесть. И он меняет свое отношение к Гоголю. Вислиценус приходит к мысли, что этот обманщик сам не ведал, зачем издевался над мужиками. А потом, в раздражении, что ему не удается окончить дни, наслаждаясь покоем рыбной ловли, прозревает, ощущая напрасность революционных идеалов и поступков: «Что же мы сделали? Для чего опоганили жизнь и себя? Для чего отправили на тот свет миллионы людей? Для чего научили весь мир никогда невиданному по беззастенчивости злу? Объявили, что все позволено <...> а свелось все дело к перемещению Чичикова и Кифы Мокиевича, только без органичности гоголевской жизни, без ее уюта и раздолья - некуда больше скакать тройке.»[155]. Только в литературе Вислиценус  проясняет свое подлинное отношение к самому настоящему, что было в ушедшем веке и его ценностях. Отметим, что многие высказывания Вислиценуса  будут использованы автором в письмах 1940-1950-х гг. Следовательно, в словах персонажа много авторской основы - самого Алданова.

В уже отмеченном романе «Истоки» (1943-1950) один из диалогов содержит иронию в отношении персонажа, подавленного своими художническими неудачами: его «умоляют» не прибегать к гоголевскому способу сжигания произведений:

- Твой поступок прямо из первых времен христианства!.. Ты разочаровался в живописи и сожжешь «Стеньку», как Гоголь сжег «Мертвые души»! Не делай этого, умоляю тебя!

- Я не разочаровался в живописи. Скорее она во мне разочаровалась, - сказал Мамонтов.[156]

Мамонтов, конечно, не сожжет свою работу, но его восприятие Гоголя очень символично. Именно ему выпадает проверка русской классикой. В минуты озлобления он обвиняет многих, выгораживая себя, достается и создателю «Тараса Бульбы»: «. этот влюбленный в свою землю малоросс гораздо лучше писал великороссов, чем хохлов. Все его богатыри, вместе взятые, не стоят одного Ноздрева...»[157]. Но по прошествии времени «ему стало стыдно, особенно того, что он позволял себе думать о больших людях. “Я пигмей, они великаны <...> Великие писатели не виноваты в том, что я сам себе опротивел”»[158].

Здесь же аллюзии и на другие тексты Гоголя. В том же романе незнакомый попутчик рекомендует приват-доценту Чернякову гостиницу в Липецке, характеризуя ее странной смесью гоголевских слов: «С виду “и вот заведение”, по бессмертному выражению Гоголя, “иностранец из Лондона и Парижа”, но их повар Василий, батюшка, даст десять очков всем вашим столичным Дононам и Борелям. А уж в нашей богоспасаемой провинции я нигде так не едал, хоть исколесил ее вдоль и поперек»[159]. Во фразе незнакомого инженера - контаминация двух цитат. Одна - из первого тома «Мертвых душ», это название вывески бильярда: «Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами, только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: “И вот заведение”»[160]. Другая цитата из второго тома: «Портной был сам из Петербурга и на вывеске выставил: “Иностранец из Лондона и Парижа”. Шутить он не любил и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным, так, чтобы впредь никто не появился с такими городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь “Карлсеру” или “Копенгара”»[161]. Общение посредством литературных цитат не только показывает высокий уровень культуры, но и сближает персонажей-собеседников: незнакомые интеллигенты проявляют участие в жизни друг друга.

К слову, Черняков сам любил цитировать Гоголя «в разговорах»: «Дамы уже не совсем шутливо говорили, что его надо бы женить. В ответ на это он, смеясь, цитировал Чичикова: “Что ж? Женитьба еще не такая вещь, чтобы того... Была бы невеста”»[162]. Заметим, однако, что Черняков наделяет ответ Чичикова («Что ж? зачем упираться руками и ногами, - сказал, усмехнувшись, Чичиков, - женитьба еще не такая вещь, чтобы того, была бы невеста»[163]) своими интонациями, а значит - гоголевская фраза прочно сидит в его памяти и служит в холостяцкой жизни уже давно, как и вопрос о «Женитьбе» у другого холостяка - Мамонтова. Гостиница, в которой останавливается Черняков, названа «гоголевской», опять-таки по первому тому поэмы: «Гостиница в Липецке в самом деле была гоголевская. В другое время она, вероятно, показалась бы Михаилу Яковлевичу старой, запущенной, грязной, и он первым делом осмотрел бы кровать: не посыпать ли ее порошком? Но в этот солнечный июньский день все казалось ему прекрасным. Большие комнаты, диваны, кресла нравились ему своей провинциальной стариной»[164]. Это место кажется милым, уютно-волшебным и вместе с тем призрачным. С ухудшением настроения героя (он неожиданно обнаруживает возлюбленную на пикнике революционеров) да еще с наступлением темноты открывается другое видение гостиницы: «Она тоже перестала ему нравиться. “Наверное есть клопы” - угрюмо думал он, поднимаясь по лестнице. “Ковра, должно быть, не чистили с гоголевских времен”»[165]. Как не вспомнить повествователя «Мертвых душ»: «Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов...»[166].

В канун 100-летия смерти Гоголя Алданов и Тэффи в нескольких письмах рассуждают о личности и творчестве классика. Тэффи превратила опыт общения с Алдановым (конечно, в это время она могла обсуждать «гоголевскую» тему и с другими писателями) в заметку, которая увидела свет в «Новом русском слове» в номере 16 марта за 1952 г.[167] Алданов, как уже писалось, никакой работы о Гоголе так и не издал. Однако сходство Тэффи с Алдановым в оценке главных образов «Мертвых душ», в характеристике одних и тех же гоголевских гипербол показывает, что она могла находиться под его влиянием.

В другом письме, уже по выходу публикации Тэффи, Алданов продолжает слова своего персонажа, впрочем, весьма оригинально: «У меня в “Истоках” Мамонтов говорит, что хохол Гоголь неизмеримо лучше писал великороссов, чем хохлов: Ноздрев - верх художественного совершенства, Коробочка тоже (и оба, назло Белому, Мережковскому и другим, без метафизики и даже без малейшего шаржа) <...> И еще скажу, что в “Мертвых душах” все “положительные герои” противны, но все “отрицательные”, по-моему, на редкость милы и уютны, хоть и взяточники. Да я с наслаждением пожил бы в их обществе! И сам Гоголь их любил, хоть и “обличал”. Писатель же он был, конечно, несравненный»[168].

Во фрагментах «Из записной тетради» (1930) Алданов называет «Мертвые души» «изумительной книгой», говорит, что тот не имел предшественников, что «он не похож ни на кого». Даже худшее в творчестве писателя обладает поразительной силой притяжения: Гоголь не реалист, а мастер гротеска, «вся плохая часть русской литературы вышла из нескольких неудачных страниц Гоголя», - это «является высшей ему похвалой»[169].

В романе «Самоубийство» (1956-1958) тоже встречаются аллюзии на гоголевскую поэму. Тонышев вскользь характеризует свою страсть к собирательству книг: «Помните у Гоголя обжору Петра Петровича Петуха. Каждый из нас на что-нибудь Петух, если можно так выразиться. Он на еду, я на книги»[170]. Припоминание персонажа второго тома «Мертвых душ», так вдохновенно представившего поэзию пищи, имеет значение шутки. Еще один герой «Самоубийства», «грузинский социал-демократ», с фамилией на «швили», называя свое имя-отчество, представляется так: «Кита Ноевич... Пожалуйста, не сердитесь, если режу ваше русское ухо, и не смешивайте с гоголевским Кифой Мокиевичем...»[171]. За жестковатым юморком кавказской речи скрываются черты товарища Джугашвили, видимо, читавшего в юности «Мертвые души». Но вряд ли указанный товарищ очарует читателя щегольством знания гоголевского текста. По своему складу он противоположен гоголевскому герою: «Кифа Мокиевич, человек нрава кроткого, проводивший жизнь халатным образом», существование которого «было обращено более в умозрительную сторону и занято... как он называл, философическим вопросом...»[172]. Новый конспиративный псевдоним Иосифа Джугашвили - это, конечно, выдумка Алданова. Вспоминая Гоголя, нелегальный революционер обыгрывает свой любимый ход. Обычно он брал имена реально существовавших людей, а в алдановском романе в шутку допускает присвоение имени литературного персонажа: этакий остроумный добряк, «душка этот Кита», по словам одной героини.

Разные детали других гоголевских произведений обнаруживаются еще в нескольких текстах Алданова.

В романе «Начало конца» в одной из сцен речь идет о взаимоотношениях подпольного революционера Вислиценуса и советского дипломата Кангарова: «Случалось в беседах обмениваться и неприятностями, но обычно в форме дружеских советов, по самым лучшим партийным побуждениям, вроде как Гоголь, по самым любвеобильным побуждениям советовал Виельгорской не танцевать, ибо она кривобока»[173]. В ином случае Вислиценус вспоминает разговор с Надей, продемонстрировавшей знание «Записок сумасшедшего» Гоголя:

«Я не мастерица писать письма. У Гоголя сказано: “письма пишут аптекари”». В другом эпизоде она вспоминает повесть «Вий»: «Он прелесть что за человек, командарм, хоть в больших количествах невыносим, как канчуки, по мнению гоголевских бурсаков...»[174]. Начинающая писательница находится под сильным впечатлением гоголевского произведения, и это отражение отдаляет ее и от влюбленного Тамарина и от самого автора, для которого ассоциация ухаживаний благородного командарма с невыносимыми канчуками просто невозможна. Вислиценус читает гоголевский «Рим» и, подумывая о возможном отдыхе, наслаждается мечтами того же самого Петуха о рыбной ловле. В раздражении, что ему не удается окончить дни в согласии с собой, он прозревает и понимает напрасность революционных деяний: «Для чего научили весь мир никогда невиданному по беззастенчивости злу? Объявили, что все позволено... а свелось все дело к перемещению Чичикова и Кифы Мокиевича, только без органичности гоголевской жизни, без ее уюта и раздолья - некуда больше скакать тройке...»[175] Отметим, что многие высказывания Вислиценуса будут использованы автором в письмах 1940-1950-х гг. Следовательно, в словах персонажа много авторской основы - самого Алданова.

Но что может стоять за всеми этими гоголевскими словами?

Наше мнение в том, что Алданов разделяет художника Гоголя, волшебника, которого очень любит, и человека, Гоголя-учителя, которого не понимает и не принимает: «Гоголь, великий художник, учить не мог, так как сам знал очень мало, а в областях для учения особенно важных не знал ровно ничего. Но его друзья, его поклонники, атмосфера эпохи требовали, чтобы он стал “учителем жизни”»[176]. Алдановым правит ощущение гоголевской дисгармонии: зажигающего чувства полноты, красоты жизни и охлаждающего голоса веры.

В алдановской рецепции гоголевского наследия не обнаруживается ни «пророческого характера художественных образов», ни «духовного смысла и религиозно-философской проблематики», ставшими «главными темами эмигрантских работ о Гоголе»[177]. Алданов - придирчивый читатель. Он не прощает Гоголю искусственности - не гротеска, а высокого романтического пафоса, натуралистичности и грубости просторечья «Тараса Бульбы». Алданов судит романтическое произведение с точки зрения здравого смысла и психологии, а это мерки, не приемлемые для анализа, хотя именно Гоголь помогает ему выразить диалектику характеров в романах «Начало конца», «Истоки», «Самоубийство». Алданов никогда не согласится с идеалами позднего Гоголя, религиозным смыслом человеческой жизни.

Еще в 1932 г. В. Вейдле, рецензируя алдановский роман «Бегство», для характеристики его стиля обратился к примерам из русской классики и добрался до Гоголя. В. Вейдле отметил, что Алданов первый из русских романистов порвал c традицией отечественной литературы, он стал изображать не «человека вне или превыше социальных связей», а преимущественно общество: «Люди привлекают его не поскольку они неповторимы, а поскольку они повторяются <...> Все мы знали Яценок и Фоминых <...> но кто скажет, кто насчитывал в числе своих друзей Чичикова, Болконского или Смердякова? Герои Алданова напоминают нам наших знакомых; герои русского классического романа никого не напоминают...»[178]. И если даже возмущенный Яценко в романе «Живи как хочешь» (1949-1952) будет отказываться видеть у Гоголя типы, то сам Алданов стремится к утверждению повторяемого, к объективности. И потому герои его тетралогии могут повториться в трилогии, равно как и в других текстах. Они, вопреки Гоголю, напоминают нам знакомых, но самобытными, яркими не становятся.

Воздействие Гоголя на Алданова было завораживающим: возникло ощущение большого писателя, понравились образы, эпитеты, гиперболы, но мировоззренческой или стилевой преемственности у автора «Армагеддона» появиться не могло. Слишком разные творческие манеры. Гоголя, с его непереводимым идиостилем, Алданов называет многоречивым, любящим поболтать. Сухие, ясные, отточенные фразы Алданова словно созданы для перевода.

И все же, воспринимая Гоголя, Алданов не становится его апологетом, его продолжателем. Он - придирчивый читатель. Но именно Гоголь и два тома «Мертвых душ» помогают Алданову оживить своих героев, выразить диалектику характеров в романах «Начало конца», «Истоки», «Самоубийство».

Восприятие классики бывает различным. Кто-то вбирает в свое творчество лучшие идеи предшественника и становится преемником, кто-то спорит, но продолжает их жизнь, а кто-то, не находя возможности иного приятия, не идет дальше аллюзий и событийных ассоциаций. Как показывает это исследо   вание, в случае с прозой Гоголя Алданов смог показать только третий путь. Но хотел большего.

Часть пятая

«РОМАНТИЧЕСКОЕ» В ТВОРЧЕСТВЕ АЛДАНОВА

Один из рецензентов журнала «Воля России» так охарактеризовал Алданова, что кажется: в его случае не то что о романтизме, даже о романтике не может быть речи: «Типичный западник, Алданов, отличается всеми качествами аналитического ума: он насмешлив, несколько сух, обнажает неприглядную истину от всяких иллюзий, доискивается до «истинных причин» человеческих побуждений и действий и безжалостно разрушает романтику»[179].

Но так ли рьяно Алданов отказывается от романтического? А если отказывается, то почему и в каких формах это выражается?

Для ответов на эти вопросы мы берем во внимание рецепцию двух отечественных классиков и рассматриваем алдановский художественный текст, в котором осуществлено нечто вроде романтического эксперимента. Самая очевидная и привлекательная возможность исследования романтизма, определенная образом Д.Г. Байрона в произведении Алданова «Могила воина» (1939), нами оставляется на более позднее, специальное изучение.

Итак, собственно рецепция связана с именами М.Ю. Лермонтова и Н.В. Гоголя. А эксперимент - это романтическая пьеса персонажа-писателя, она является вставной конструкцией алдановского романа «Живи как хочешь» (1949-1952).

М.Ю. Лермонтов, как наиболее яркий представитель русского романизма, не мог быть обойден вниманием Алданова, писателя в высшей степени рассудочного и консервативного. Но прямых отсылок Алданова к творчеству Лермонтова немного. Из самых известных - слова, обращенные к Н.А.Тэффи: «В сущности, в русской классической литературе не были профессионалами только Лермонтов и Толстой. Это к тому, что можно и не писать, если не пишется, но лишь не очень долго»[180]. Но здесь ничего романтического в словах о классике не видим. Более того, в романе «Пещера» дается ссылка на Лермонтова, но не как на авторитетную личность, а как на пример, оправдывающий тихие занятия простых смертных: «Витя вдруг подумал об анонимном письме. “Что ж, Лермонтов ведь писал анонимные письма. Страсть все оправдывает”»[181]. И только в романе «Истоки» Петр Алексеевич, размышляя о террористах, цитирует лермонтовский текст и актуализирует романтическое желание борьбы и свободы: «...“Вы, жадною толпой стоящие у трона, - Свободы, гения и славы палачи!” - продекламировал доктор»[182]. Салонный разговор касался общественно-политической темы, и цитирование Лермонтова представляется всего лишь остроумной находкой.

Если говорить об аллюзиях на личность и творчество Лермонтова, то более всего их в романе «Самоубийство». Так, рефлектирующий революционер Джамбул перечисляет тех, кто оказал на него влияние: «Руставели, “Тысяча и одна ночь”, летописи царя Вахтанга VI, Майн-Рид, Купер, Лермонтов, балет, передвижники, гедонисты...»[183]. То есть творчество поэта стало одним из обстоятельств, сказавшихся на авантюризме характера героя.

В том же романе переданы мысли Саввы Морозова, для которого Лермонтов стал предметом для размышлений о тайне скорого ухода. Морозов очень самонадеянно отзывается о классиках и даже о Лермонтове, столько страниц посвятившем изображению убийств: «Если б я был немцем и прочел “Евгения Онегина” по-немецки, то сказал бы, “очень средняя поэма”. А о Лермонтове тем более сказал бы. Какие это биографы врали, будто Лермонтов “искал смерти”. И о других поэтах говорят то же самое. Коли б в самом деле искали, то очень скоро нашли бы, дело нехитрое»[184]. Алданов пишет, что в последний год Морозов, томящийся от жизни, читал главным образом те литературные произведения, в которых были самоубийства. Но признать жизнь Лермонтова стремлением к самоуничтожению он не может.

Этот же роман дает читателю представление о романтических героях, созданных русской классикой и, конечно, о персонажах автора «Мцыри»: «Кавказский наместник, граф Воронцов-Дашков, был человек либеральных взглядов. Он любил кавказцев, как их всегда любили русские люди с легким оттенком благодушной насмешки, относившейся к кавказскому говору. В молодости он сам три года воевал с горцами, помнил, что тогда в армии ни малейшей враждебности к ним не было и что в русской литературе, от Пушкина и Лермонтова до Толстого, вряд ли есть хоть один антипатичный кавказец»[185].

И наконец, алдановские персонажи Дон-Педро и Люда посещают на Северном Кавказе лермонтовские места: «Раза два они ездили в Кисловодск.

Побывали также на месте дуэли Лермонтова. Дон-Педро говорил, что Лермонтов был величайший поэт России после Пушкина, и очень ругал Мартынова, - “как только у него могла подняться рука на такого человека!”»[186]. Приведенный пассаж говорит о трюизме, стереотипе в реакции русского интеллигента, оказавшегося на «литературной» территории и не могущего оценить локуса места по достоинству.

В книге философских диалогов «Ульмская ночь» (1953) Лермонтову посвящена большая тирада. Смысл ее - в развенчании способности, приписываемой Лермонтову, а по сути отрицание предвидения исторических событий: «Предсказывать же в очень общей форме, как это делали столь многие известные люди, приводящие своими пророчествами в восторг потомство, - это заслуга небольшая. Таково предсказание Лермонтовское: “Настанет год, России черный год, - Когда царей корона упадет, - Забудет чернь к ним прежнюю любовь, - И пища многих будет смерть и кровь”... Конечно, оно сбылось. Но что же оно собственно значило? Ничто не вечно, не вечна и корона царей. После французской революции, после восстания декабристов, нетрудно было делать такие предсказания. Правда, Лермонтову было, помнится, лет шестнадцать, когда он написал эти стихи...»[187]. Таким образом, алдановский философ связывает Лермонтова с крупнейшими историческими событиями, проверяющими романтические идеалы, но отвергает провиденциальную возможность его стихов.

Но собственно критика романтизма как способа мировидения и критика романтических принципов изображения Алдановым выстраивается в связи с произведением Гоголя. Повесть «Тарас Бульба» часто цитируется в разных алдановских текстах и получает неизменно эмоциональные, экспрессивные оценки содержания.

В 1923 г., рассуждая об убийстве Урицкого и романтизируя Каннегисера, Алданов напишет: «Он пил ее (чашу жизни. - В.Ш.) долгие недели без утешения веры, без торжества победы над смертью перед многотысячными толпами зрителей, без “Слышу!” Тараса Бульбы. Никто не слышал...»[188]. Возглас Тараса Бульбы, утешивший кончину Остапа, и в контексте скорбного произведения Алданова звучит без всякого позерства, без иронии.

Но слова из того же гоголевского эпизода уже по-иному звучат в «Картинах октябрьской революции» (1935-1936). Алданов цитирует Л.Д. Троцкого: «И если германский империализм попытается распять нас на колесе своей военной машины, то мы, как Остап к своему отцу, обратимся к нашим старшим братьям на Западе с призывом: “Слышишь?” И международный пролетариат ответит, мы твердо верим этому: “Слышу!..”»[189]. Речевая тактика, которую применяет Троцкий по отношению к публике, - говоря современным языком, тактика обращения к авторитету (словам Гоголя), - не только подвергается иронии Алданова, но и приобретает мрачно-исторический оттенок: «до сомнительных мук большевистского “Остапа” никому решительно на Западе не было дела»[190].

В романе «Истоки» (1943-1950) гоголевская тема сопрягается с лермонтовской темой благодаря двум персонажам: вымышленному - приват-доценту философии Чернякову и историческому - революционеру, видному деятелю партии «Народная Воля» Андрею Желябову.

Чернякову волею судьбы сначала пришлось ехать в Кисловодск, где он попадает под очарование атмосферы Лермонтова: «В первое время он восторженно любовался горами и про себя декламировал то, что мог вспомнить из “Демона”. Часа через два горы ему надоели. В Кисловодске “Герой нашего времени” продавался не только в книжных лавках, но и в “Магазине панских товаров”. На водах мирные штатские люди жили немного под Лермонтова»[191]. Затем, отправляясь на поиски возлюбленной, он оказывается в Липецке и встречает ее в обществе революционеров. Известно, что в 1879 г. именно в Липецке проходил съезд партии «Земля и Воля» и в нем участвовал Желябов. Именно на этом съезде политиков-террористов Желябов пришел к выводу, что террор есть «средство исключительное, героическое, но зато и самое действительное».

Алданов устраивает так, что Черняков оказывается на революционной сходке и впервые видит настоящих «народовольцев». Чем интересен Желябов при исследовании романтического? Многим.

Начнем с того, что Желябов предпочитает Пушкину Лермонтова, а Гоголя вообще боготворит. Да и сам он, как поэт высоких гоголевских эмоций. Желябов детство и юные годы провел в Малороссии, и киевские сады, красоты Днепра воспринимаются им с гоголевским воодушевлением. «Охотнее же всего он читал “Тараса Бульбу”. Это было его любимое произведение, - вероятно, отсюда и пошла его революционная кличка. Читал он мастерски. У нее кровь отливалась от сердца, когда он торжественно и звучно читал последнюю сцену повести. Перовская знала, что он кончит жизнь, как тот Тарас. И у нее было твердо решено, что она умрет вместе с ним, рядом с ним, на одной с ним виселице. Это было единственное сбывшееся из ее желаний»[192]. Гоголевский текст помогает Желябову создавать романтический ореол будущего мученика в борьбе за свободу. В то же время харизматичный и симпатичный террорист называет свою миссию скромной: «Я не подрядился быть “вождем”. Да и кто меня в вожди выбирал? Разве как у Гоголя казаки Кирдягу избрали кошевым: с пинками притащили на площадь: “Не пяться же, чертов сын! Принимай честь, собака, когда тебе дают ее!” - Он опять залился смехом». Перед лицом смерти он способен подбодрить и себя, и влюбленную в него Перовскую секундной игрой в светлое будущее: «Ох, хорошо писал, землячок... И непременно, чтоб хутор был на юге, хоть ты кацапка»[193]. Слова из текста «Тараса Бульбы» помогают Алданову оживить историческую фигуру. Монологи Желябова - одна использованная возможность, другая - газетная статья, происхождение которой приписывают Желябову и которую с ненавистью читает Мамонтов.

Почему именно фигура Желябова привлекла Алданова? Хотя бы потому, что именно его В.И. Ленин ставил в один ряд с Робеспьером. Алданову же, как историку и своеобразному эксперту по проблеме совести убийц, это было необыкновенно интересно, но от этого и страшно. Так и Мамонтова возмущает заразительная способность гоголевской повести - ее гражданский пафос, который воздействует на современников. Но может ли это возмущение быть реакцией самого автора? Мы знаем, что отождествлять позицию персонажа с точкой зрения автора не всегда верно. Да к тому же необходимо учитывать «диалектику души» самого героя, ведь слова неприятия Гоголя слетают с уст Мамонтова тогда, когда он разозлен, дышит злобой и готов наброситься не то что на классика литературы, а на любого человека. Иначе чем объяснить резкую реакцию и без того циничного, но не глупого художника: «Быть может, зловредную, если не роковую, роль сыграла у нас эта так изумительно написанная шваброй повесть, помесь Гомера даже не с Марлинским, а с Бовой-Королевичем»[194]? Мамонтов - читатель придирчивый, и личность Гоголя для него невыносима: он думает: «... Гомер верил во все то, во что верили его Ахиллы и Гекторы, он сам был такой же, как они. А этот хилый, геморроидальный, всего боявшийся человечек, неизвестно за что и для чего одаренный гением, просто гадок, когда с упоением говорит об “очаровательной музыке пуль и мечей”... У него прибитый гвоздями к дереву горящий Тарас кричит со своего костра: “Чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы ни покорилась ему!..”». Конечно, Мамонтов невозможно, необоснованно жесток в своем требовании того, чтобы писатель соответствовал высоте изображаемых событий и их героям. Только изобразительные приемы автора «Войны и мира» кажутся ему «противоядием» против исторического повествования Гоголя: «Великое спасибо графу Толстому за то, что он положил конец таким эпическим картинкам. Толстой просто не мог бы выговорить слов об “очаровательной музыке пуль и мечей”. Но злополучным волшебством искусства этот хвастливый вздор заворожил русскую молодежь, - и уж совсем неожиданно для Гоголя все пока пошло на пользу революции: и “есть еще порох в пороховницах”, и “не гнется еще казацкая сила”, и невозможное “слышу!”, и “бывали в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей”, и богатыри, весящие двадцать пудов, и героические погромы, и конфетные бойни, и сусальные страницы, где буквально в одной фразе говорится о повешенных людях и о висящих “гроздьях слив”...»[195]. Получается, что алдановский персонаж обвиняет автора «Тараса Бульбы» чуть ли не в подготовке революции. Почти как Н.А. Бердяев в известной статье «Духи русской революции».

Именно ему выпадает проверка русской классикой. В минуты озлобления он обвиняет многих, выгораживая себя, достается и создателю «Тараса Бульбы»: «.. .этот влюбленный в свою землю малоросс гораздо лучше писал великороссов, чем хохлов. Все его богатыри, вместе взятые, не стоят одного Ноздрёва...»[196]. Но когда изменится настроение героя, отношение к жизни - ему станет стыдно за те претензии, что он предъявлял русской литературе. И все же тональность в отношении к повести Гоголя общая и у Мамонтова и у его автора. Чертами романтизма можно объяснить как условность повествования, так и гиперболичность некоторых сцен Гоголя. Но Алданову совершенно не свойственны ни гиперболы, ни поэтизация истории. Для него как будто существует лишь образ произведения, который признается не соответствующим таланту писателя. Характеризуя «Тараса Бульбу», он проявляет критический метод, который можно назвать методом вульгарного социологизма. Христианских просторов душе Алданова явно недостает. Товарищество, соборность, цельность, самопожертвование русского человека, романтически преподнесенные Гоголем, Алданов не оценил. Почему? Вероятно, потому, что он слишком европеец и в большей степени придавал значение персонализации личности, а не самозабвению и самопожертвованию во имя высокой цели.

Удивительно, но в романе «Живи как хочешь», произведении, выходящем после отрезвившей человечество Второй мировой войны, Алданов пишет о ценностях романтической природы.

Герой романа, писатель Яценко, создает пьесу под названием «Рыцари свободы». Заметим, что некоторые мотивы вставной пьесы «Рыцари свободы» воплотятся в реальном драматическом произведении Алданова «Линия Бунгильды». Пьеса имеет подзаголовок - авторское жанровое определение: романтическая комедия. В таком названии Яценко проявляет самоиронию. Это и понятно: он не уверен в успехе и художественных достоинствах своего драматического решения: «... я сам еще толком не знаю, что это: хорошая пьеса или пародия на хорошую пьесу»[197]. Но свою пьесу он противопоставляет огрубляющему психологию кинематографу, создает образ романтической героини под свою возлюбленную и рассчитывает, что она, в случае постановке драмы, станет исполнительницей главной роли. Эта пьеса, по представлению начинающего драматурга, о том, чего нет в жизни. О том, чего очень хочется: благородных героев, подвигов, чистоты поступков, искренности чувств - свободы от фальшивых преград. Яценко мрачный реалист, он не склонен к иллюзиям: «. в жизни настоящего действия, того, о котором я мечтал в юности, вообще нет и полковники Бернары теперь нигде не возможны. нигде в мире ничего романтического не осталось»[198]. Пьеса отражает события, связанные с заговором общества «Рыцари Свободы», ставившего себе целью свержение Бурбонов. В ней есть и знамя борьбы - генерал Лафайет - и конспирация, загадочные имена заговорщиков и ритуалы тайного общения. Неудивительно, что в пьесе звучат слова о спасительной ценности романтики обрядов, какими бы нелепыми они ни были. Генерал говорит: «Человеческая душа требует поэзии, требует обрядов. Церковь, монархия, армия этим завоевали души людей»[199]. В ней и вообще звучат пафосные слова, непривычные для самого Алданова. И звучат без иронии; шифровальщица Ордена Лина тоскует о романтическом: «. я хотела бы сражаться на баррикадах и чтобы со мной рядом сражались красивые умные мужчины»[200]. Именно ей принадлежат слова о высоких страстях, хотя сама она человек из плоти и крови: любит поесть, выпить, живет земной любовью: «Надо жить так, чтобы каждый день, каждый час чувствовать себя пьяной. Все равно от чего! От любви, это лучше всего. От заговора... когда же будет настоящая жизнь? Когда? Если ее не будет, я способна на все!»[201] Члены Ордена оказываются людьми цельными: они не только красиво говорят о высоком, но и совершают героические поступки; ради «зари французской и мировой свободы» погибают полковник Бернар, Первый Разведчик и Второй Разведчик, другие заговорщики. Но цель Ордена утопичная изначально: все «сводится к помощи несчастным и обездоленным»[202], как же можно ценой одного заговора спасти весь мир? Романтические герои повержены, но теряют ли от этого ценность их идеи?

Думается, Алданов отвечает на второй вопрос положительно. Хотя это парадоксально: рассудочный писатель после потрясений и потерь, в конце жизни тоскует о возвышающем романтическом мироощущении. Но главная ценность романтического героя - свобода - была необходима Алданову всегда. Один из представителей автора в романе, старый мудрец Дюммлер, провозглашает свое кредо: «Для меня есть одна ценность, и по сей день совершенно бесспорная - это свобода. Прежде я верил еще и в другую, в человеческое достоинство, теперь, после всего пережитого, в нее верю меньше.[203]» Неудивительно, что движение и потребности сердца оказываются куда более важным, чем охлаждающая работа разума.

Но вымышленные эмоции, литературные фантазии, книжное сознание, выдаваемое за истинную романтическую реальность, - все это Алдановым не принимается. Воплощением отторгаемого представления о мире становится авантюристка Тони. Она морфинистка, несчастная, легкомысленная; естественно, что ее литературные предпочтения не совпадают с алдановскими и явно фальшивы. В противовес Дюммлеру Тони говорит о своем чувствовании мира через «романтических» посредников: «Для меня чувства Лермонтова и Языкова всегда были реальнее, чем мои собственные чувства»[204].

Яценко же романтические идеалы называет производной от фамилии генерала - “лафайетизм” и размышляет об их непреходящей ценности: «Эти идеи устарели, но их дух, “лафайетизм”, со всеми необходимыми огромными поправками и дополнениями к нему, это все же единственное, что может помешать превращению мира в грязное кровавое болото»[205]. Он продолжает раскрывать суть своего творчества и упрека к веку: «Хороши ли мы или нет, со всеми нашими моральными недостатками, со всеми нашими смешными сторонами, с нашей профессиональной манией величия, мы, писатели, всё-таки соль земли. И наше освобождение от власти денег, от соблазна успеха - это важная часть общего вопроса об освобождении»[206]. Именно поэтому Яценко задумывает назвать свою новую книгу «романтическим» образом: «“Путь к счастью”, или “Освобождение” - в сущности, это почти одно и тоже...»[207]. С помощью романтического персонаж пытается уйти от суетной реальности, от власти сиюминутных обстоятельств, хотя сделать это современному человеку необыкновенно трудно. Если можно говорить о нравственности в творчестве Алданова, то, вероятнее всего, она связана с преодолением зла в конкретном человеке, с борьбой во имя добра и естественных мирских соблазнов.

Таким образом, романтический аспект рецепции русских классиков - у Алданова однополярный. К произведениям Лермонтова и раннего Гоголя, воспринятым в контексте чуждой романтической литературы, Алдановым проявлено отрицательное отношение, показано негативное понимание. Само же понятие «романтического», связанное с идеалом свободы, преодолением зла силой добра и мечтой о достижении любви и счастья, Алдановым не только оберегается, но и возносится как одна из ценностей умонастроения человека XX века. И все же эта ценность разрушается в обществе, теряющем романтические ритуалы, культуру и традиции. Алданов-писатель не любил романтизм как способ художественного видения реальности, однако в романе «Живи как хочешь» драматург Яценко неслучайно «написал в романтическом духе историческую пьесу на современную тему»[208]. Это было бы невозможно, если бы Алданов не чувствовал острую необходимость мечты, возвышающего, романтического в жизни современного человека.

Часть шестая

А.И. ГЕРЦЕН В ВОСПРИЯТИИ АЛДАНОВА

А.И. Герцен - не только писатель, но и выдающийся общественный деятель, имевший сильное воздействие на политические тенденции в России 18501860-х годов. Совершенно естественно, что его личность как писателя, оказавшегося в эмиграции из-за свободолюбивых взглядов, привлекала внимание писателей и литераторов русского зарубежья. Но что говорить о зарубежье, если актуальность идей Герцена сохраняется и ныне, вот как об этом проникновенно написал редактор сборника, издававшегося в честь Герцена совсем недавно: «Чествуя Герцена, мы живо ощущаем его традицию честного слова, стремящегося порвать путы внешней и внутренней цензуры и утвердить права человека жить вне насилия государства. Мы до сих пор остро переживаем творчество писателя, который посвятил всю свою жизнь задаче вылечить современной ему общество правдой и все время сталкивался с неизлечимостью застарелой лжи»[209]. Что касается оценок общественной деятельности и литературного труда Герцена, то, наверное, самые высокие среди всех эмигрантов они у Алданова. Более того, Алданов всерьез рассматривал возможность монографического обращения к личности и творчеству Герцена, так, в одном из писем В. Набокову он скажет, что хотел бы написать книгу о Герцене, но «издателей этим не соблазнишь»[210]. К сожалению, читатель не увидел ни книги, ни очерка о Герцене.

Алданов по степени свободы, проявленной в жизни и творчестве, Герцена сопоставлял с самим Л. Толстым, фигур, равновеликих этим художникам по такому критерию, Алданов не обнаруживает в русской литературе.

Однако означает ли это, что такая высокая оценка распространяется и на все творчество Герцена? И возможно ли, что близость Алданова Герцену объясняется какими-то внелитературными обстоятельствами? Итак, как же Алданов интерпретирует Герцена?

Начнем с самого простого. С общественно-политического контекста. Как известно, Герцен относился к либеральной части литераторов, был провозвестником реформ во благо русского мужика, но революционером по сути (по характеру действий, поступков) никогда не был.

Алданов был членом трудовой народно-социалистической партии, по сути неонароднической партии интеллигенции. Партия была создана в 1905 году. Заметим, что среди российских партий, близких к народникам, партия народных социалистов была единственной, исключившей террор как средство политической борьбы, но была она малочисленной, непопулярной.

Это обстоятельство нужно учитывать. Несмотря на то, что партия просуществовала всего несколько лет и Алданов не был в ней видным членом, все же он был человеком политически наполненным, политика его интересовала всю жизнь. В Герцене-публицисте он отмечал необыкновенную проницательность. А современников, недооценивавших или поучавших Герцена, по-своему оценило время. Так, в публицистической книге «Армагеддон», изданной в 1918 году, рассуждая о мировой войне и революции, Алданов включит в свой внутренний диалог реплику Тургенева. Казалось бы, мелочь, но какое осмысление стоит за ней:

«“Это могло случиться только в России”. Кто знает?

“Шопенгауэра, брат, надо читать, Шопенгауэра”, - советовал Тургенев Герцену в период несравненно более легкого кризиса в жизни Европы. Того Шопенгауэра, который, умирая, оставил большую часть своего состояния солдатам, восстановившим “порядок” в 1848 г. А меньшую часть - своей собаке»[211].

Во-первых, слова о Шопенгауэре прозвучали в письме И.С. Тургенева как о своеобразном «отрезвителе» современников[212]. Ведь после идеалистической философии Гегеля, весьма популярной в Европе первой половины XIX века, очень важной для развития идей Герцена, остается недоумение, порожденное контрастной реальностью. Вместо концепции, воодушевленно обещавшей прогресс, открытия, перспективу человечества, волю к прогрессу, появляется то, что совершенно приземлено, но четко объясняет, как быть человеку, когда его жизнь непременно завершится смертью.

Слова Тургенева, написанные в письме Герцену, преподносятся Алдановым иронично. Можно ли поверить в торжественную убедительность идей Шопенгауэра, поступки которого вызывают удивление у здравомыслящих людей? А если завещание наследства собакам - серьезный шаг мыслителя, то не     лучшее ли это доказательство его чудовищной мизантропии?! А значит - и советы Тургенева оказываются утопией.

Герцен же воспринял эти строки как напоминание об основателе «философии пессимизма» и как попытку Тургенева спрятать свое мнение за аргумент авторитетной фигуры. В одном из ответных писем от 17 (29) ноября Герцен укажет Тургеневу на «полнейший нигилизм устали, отчаяния в противоположность нигилизму задора и раздражительности у Черныш., Доброл. и пр.. Доказательство тебе в том, что ты выехал на авторитете идеального нигилиста, буддиста и мертвиста - Шопенгауэра (а впрочем, я тебе благодарен, что ты мне его напомнил)»[213], - чего стоит последнее слово «мертвист». Издатель «Колокола», не принимающий философию Шопенгауэра, не понял довод Тургенева, и тот вынужден обратиться к пояснениям: «... какой-то мудрец сказал, что нет таких людей, которые умели бы освободиться от самых очевидных недоразумений. Неужели это изречение должно оправдаться над нами? <...> я называю Шопенгауэра - ты упрекаешь меня в поклонении авторитету»[214].

А.А. Чернышев приводит такие характеристики Алданова: «мастер исторической публицистики», «некоторые западные критики считают, что его публицистика даже ценнее его художественных произведений, что он был крупнейшим русским публицистом после Герцена... его исторические очерки, политические портреты современников, путевые записки, статьи о текущей политике»[215]. Приводимые характеристики высокие, но и вполне заслуженные.

В той же книге «Армагеддон» Алданов цитирует очередное письмо Тургенева, написанное Герцену: «Враг мистицизма и абсолютизма, ты мистически преклоняешься перед русским тулупом и в нем ты видишь великую благодать<...> », «из всех европейских народов именно русский меньше всех нуждается в свободе. Русский человек, самому себе предоставленный, неминуемо вырастает в старообрядца: вот куда его гнет и прет...»[216]. Это письмо цитируется с неточностью, вот его фрагмент без искажений: «Враг мистицизма и абсолютизма, ты мистически преклоняешься перед русским тулупом и в нем-то видишь - великую благодать и новизну и оригинальность будущих общественных форм <...>»[217], «изо всех европейских народов именно русский меньше всех нуждается в свободе. Русский человек, самому себе предоставленный, неминуемо вырастает в старообрядца - вот куда его гнёт - его прёт.»”[218]. Алданов с сожалением констатирует этот пессимистический тургеневский тезис, рядом с которым желание Герцена освободить народ кажется безудержным оптимизмом. Именно такое отношение к свободе ценит Алданов. Продолжая давать характеристику тургеневским взглядам на свободу и мужика, Алданов отмечает, что в данном случае Тургеневу «плохо помогло знание народа», которым он бесспорно превосходил Герцена. Надо было ответить и на вопрос, во что вырастет русский человек, «предоставленный» не самому себе, а опекунам, еще менее «нуждающимся в свободе» и столь же мало заботящимся о «науке»[219]. На этот вопрос ответила жизнь - русскими революциями. Этот же свой пассаж с небольшими изменениями повторит Алданов в 1930 году[220].

Еще один фрагмент из сочинения Герцена, видимо, имевший популярность в начале XX века, но уже не узнаваемый в веке XXI, опять-таки звучит в «Армагеддоне»: «“С социализмом покончено навеки”, - говорят перепуганные люди. Говорят обыкновенно с радостью: кого это жупел не обидел? Герцен обессмертил коллежскую асессоршу, которая всю жизнь не могла простить Наполеону преждевременную смерть своей коровы, скончавшейся в 1812 г. Теперь коллежская асессорша, потеряв не одну корову, во всем винит социализм, отождествляя его с пугачевщиной, и ждет не дождется спасителя»[221]. Алданов вспоминает главу 19 из «Былого и дум» под названием «Княгиня и княжна». Описанный Герценом эпизод детства превращается Алдановым в символ пошлости, когда во время мирового катаклизма человек мыслит лишь о своих материальных благах, утрата которых несоизмерима с теми лишениями и потерями, которые выпадают на долю целого народа.

Во фрагменте из книги «Огонь и дым», озаглавленном «Третий Рим и Третий интернационал», Алданов напишет о дальновидности Герцена: «Может быть, самое лучшее определение большевизма было дано более полвека тому назад Герценом, предсказывавшим великое будущее в России тому, кто сумеет объединить в себе царя и Стеньку Разина. Это определение как нельзя более подходит к Ленину, но относится оно главным образом опять-таки к большевистскои практике»[222].

В очерке «Убийство Урицкого» (1923) писатель осмысляет слова передовицы одной советской газеты о том, что политическое убийство - это всегда гнусное преступление. Удивительно, что при всем своем гуманизме Алданов отстаивает иную точку зрения, а именно - о возможности и даже целесообразности политического убийства. Среди аргументов оказывается и мировоззрение Герцена: «Платон, Шекспир, Вольтер, Мирабо, Шенье, Гюго, Пушкин, Герцен были совершенно не согласны с передовиком влиятельного органа печати»[223].

Очерк «Ольга Жеребцова» (1926) начинается цитатой из «Былого и дум», в которой Герцен перед ссылкой в Новгород решает выполнить волю отца и посетить его давнюю подругу: «Я вообще не любил важных людей, особенно женщин, да еще к тому же семидесятилетних; но отец мой спрашивал во второй раз, был ли я у Ольги Александровны Жеребцовой?..»[224]. Алданов продолжает эту линию: «Читатели, вероятно, помнят эту страницу из “Былого и дум”. К Жеребцовой Герцен обратился в 1840 году за защитой в связи с высылкой его из Петербурга... Ольга Александровна сделала что могла; Герцена тем не менее выслали»[225]. Вместе с тем, если уж доверять тексту Герцена, то нужно принять на веру, что визит к Жеребцовой был выполнением обещания, данного отцу, и не носил корыстного характера, да и попытка вмешаться в судьбу Герцена ничего не могла изменить. Но на следующих страницах Герцен, при всей своей почтительности к «странной, оригинальной развалине другого века»[226], оказывается чрезмерно многословным. Алданов, указывая на отсутствие биографии Жеребцовой и на то, что «многое в ее жизни покрыто тайной»[227], обращает внимание на «несколько загадочное» содержание фразы, которую Герцен произносит гипотетически, но все же произносит: «Если она делила “сатурналии” Екатерины и оргии Георга IV, то она же делила опасность заговорщиков при Павле»[228]. Судя по осторожности тона, Алданов, безусловный любитель исторических деталей, знаток слухов и сплетен, сомневается в основательности предположений Герцена, да и сам он никогда не опускается не только до изображения, но и до упоминания оргий, связанных с именами великих людей государства российского.

И вот пример такой деликатности в характеристике интимных отношений. В 1932 году выходит очерк «Ванна Марата», в котором Алданов, описывая своеобразный обряд венчания Марата со своей 30-летней работницей Симоной Эврар (напомним, это всего лишь клятва на коленях «перед лицом Верховного Существа»), с иронией вспоминает, что такой стиль венчания «держался» в России даже много позднее XVIII века, «кое-что в таком роде можно найти даже у Герцена; а его сверстники падали на колени, восклицали и клялись даже чаще, чем было необходимо»[229].

Но главное для Алданова - это серьезное, интеллектуальное, самое достойное содержание жизни Герцена. В этом же очерке имя Герцена становится почти нарицательным, когда Алданов берется за обобщение: «Говорят, что революция - “великая переоценка ценностей”. Это неверно. Ценности переоцениваются до революций - Вольтерами и Дидро, Герценами и Толстыми»[230].

Один из главных текстов Алданова, осмысляющих революцию, роман «Ключ» (1928-1929), содержит множество идей, оценок, характеристик в соотнесении образов, пафоса русской классической литературы и революционных событий. Естественно, что персонажи романа, живущие в Петрограде 19171918 годов, некогда читавшие или читающие Герцена, задумываются о связи его деятельности, поступков с нынешним временем. Так, следователь тайной полиции Федосьев становится инициатором очередной «философской» беседы с химиком Брауном, напрасно подозреваемом в убийстве. Браун прозорливо говорит: «Если у нас в самом деле произойдет революция, то главные неприятности могут быть от смешения третьего сорта с первым. Несчастье революции в том и заключается, что к власти рано или поздно приходят люди третьего сорта. С успехом выдавая себя за первосортных... Герцен - революция, и Кременецкий - революция. Но, право, Герцен за Кременецкого не отвечает»[231]. Очевидно, что имя Герцена упомянуто не только как имя образцового революционера, но и как имя человека в высшей степени благородного, но нежизнеспособного, вернее, не умеющего выживать в агрессивной среде революционеров- практиков, людей «третьего сорта».

В романе «Бегство» (1930-1931) Виктор Яценко, приобщенный Брауном к изготовлению взрывчатки для контрреволюционеров, сопоставляет реальность с книжным опытом, полученным от Герцена: «Он читал в “Былом”, в воспоминаниях разных революционеров, о динамитных лабораториях, о конспиративных квартирах. Но все это он представлял себе совершенно иначе»[232].

Но в этой связи важны не отдельные реплики, а целостное мировоззрение. Агностик Герцен, стремящийся к свободе личности, необыкновенно важен для понимания смысла жизни современного человека, который при всей своей ограниченности эгоизмом и индивидуальными желаниями не представляет жизнь вне социума. На наш взгляд, М.М. Карпович очень точно фокусирует внимание на том, что составляет феномен Герцена, - то, что Алданов пытается передать через художественные идеи и образы: «...Отсутствие определенного порядка как во вселенной, так и в человеческой истории открывает свободному человеку возможность делать то, на что он способен. Он говорит о человеке, стоящем на краю пропасти и смотрящим в ничто: нет участия, помощи ни от Бога, ни от вселенной, потому что Бога нет, а во вселенной нет смысла и цели. Это слепая сила, и ничто больше. И все-таки я думаю, что в своей основе Гер- цен не был пессимистом, и здесь проходит связь между его общей философией и его политической и социальной философией. Он пишет, что именно в деле, прежде всего в общественном деле, человек может реализовать себя в самой полной и высокой степени»[233].

Чтение произведений Герцена - это благое дело просвещенного человека. Но моральный облик такого чтеца может быть разным, а Герцен в этом не повинен. Так, в очерке «Сараевское убийство» (1939 г.), рассказывая об одном из организаторов убийства эрцгерцога Фердинанда, Алданов характеризует Владимира Гачиновича и среди его различных поступков обнаруживает, что тот переводил Герцена и Бакунина, но в убийцы эрцгерцога подобрал человека, «Герцена не читавшего»[234].

Благодаря опыту и деятельности Герцена Алданов сохраняет убежденность и в правоте своего выбора - выбора свободной жизни за пределами родины. Свободу он воспринимает как непременную ценность, которая определяет и нравственный порядок писателя.

В статье «О положении эмигрантской литературы» (1936) Алданов, полемизируя с Г.И. Газдановым, утверждавшим, что если бы за границей были люди, способные стать гениальными писателями, то им «нечего было бы сказать; им помешала бы писать “честность с самим собой”»[235], доказывает другое: «То “внутреннее моральное значение”, которое имел в виду Толстой... у каждого из них было своё»[236]. По мнению Алданова, жизнь на родине или пребывание в эмиграции не сказывается на «внутреннем моральном значении» писателя, и Герцен указывается среди тех писателей, у которых эмиграция такое моральное значение «не отняла».

Эмигрантский характер личности и творчества Герцена станет тенью самого Алданова. Рассуждая о тягости писателя без читателя, он обмолвится: «Мы здесь уже много лет занимаемся тем, что Герцен назвал “самочитатель- ным печатаньем”. Я всегда думал, что люди сделали профессию из того, что никогда профессией быть не должно: из искусства»[237]. Самоирония Алданова опирается на редкую фразу - слова, произнесенные Герценом в письме к Н.П. Огареву. Правда, в письме речь шла об экономии средств на гонорары, о признании того, что статьи его издания, мало кому нужные в Европе, хорошо разносятся в Петербурге: «Все, что мы печатаем за границей по-русски, - филантропия и себяобман, ничего не идет <...> Из-за чего же мы здесь будем харчиться - на самочитательное печатание»[238]. Но фраза Герцена, брошенная в финансовом контексте журнальной жизни, становится метафорой отсутствия читателя и бесполезности эмигрантского послевоенного слова. Таким утонченным, литературным способом Алданов выражает свою горечь от тяжелого осознания одиночества литераторов Зарубежья.

В некрологическом очерке «Мережковский» (1942) Алданов даст характеристику контексту, в котором развилась «литературная политика» Мережковского, и упрекнет литературную критику эмиграции в чрезмерной оппозиционности. Слова Герцена станут фоном, помогающим выразить Алданову положительное отношение к успеху произведения старшего современника: «Полагалось поругивать даже “Леонардо”, - одну из не столь уж многочисленных русских книг, ставших общеизвестными на Западе. А.И. Герцен писал в 1869 году своей дочери: “Вчера мы все обедали у Гюго... Старик очень мил. Саша (А.А. Герцен. - М.А.) судит по-студенчески, в Гюго есть сумасшедшие стороны, - но неужели он может думать, что можно владеть умами во Франции с 1820-х годов до 69 - даром!”. Эта, в общей форме верная, мысль может быть отчасти отнесена и к знаменитой книге Д.С. Мережковского: ее читают больше сорока лет на очень многих языках, - “даром” такого не бывает»[239].

Пожалуй, самым большим герценовским интертекстом обладает роман «Истоки» (1943-1946). Одно имя автора «Былого» упоминается 20 раз! Известный политик-эмигрант Бакунин, выведенный в романе как историческое лицо, участвует в нескольких сценах. Удивительно, но в его речи имя Герцена используется так часто, будто бы Александр Иванович член его семьи. Вот и Мамонтову после знакомства он говорит: «Немцы хуже, гораздо хуже! Нехорошо так говорить, но каюсь, я терпеть не могу немцев! Не во многом я сходился с покойным Герценом, а в этом сходился. Он тоже немцев не выносил...»[240]. А в других эпизодах Герцен оказывается важным оценщиком в и беседе, и в обеде: «Вот несут обед! Благодарите судьбу, а то я вас заговорил! Я и Герцену, и Маццини, и Прудону, и Тургеневу не давал слова сказать, хоть они все были мастера поговорить»[241]; «...Бакунин с тем же аппетитом принялся за бифштекс.

- Герцен тоже всегда изумлялся моим порциям. Сколько он меня кормил и поил, покойник!.. Он думал, кстати, что он гастроном. А на самом деле аппетит у него был как у старушки, и он все заливал мерзким английским соусом, так что настоящие гастрономы на него смотрели с отвращением, а на меня изумленно»[242]. Другой исторический персонаж - Герцен - так и остается внесценическим, но благодаря веселым комментариям Бакунина читатель получает довольно-таки обстоятельную характеристику автора «Былого», он словно становится участником действия. И заметим, с расспросами о Герцене никто к Бакунину не пристает, но тот всякий раз выходит в беседе на Герцена. Не подтверждение ли это зависимости от его личности? Вот и в эпизоде, где Мамонтов раскрывает свое художественное увлечение и рассказывает о написанной им картине «на сюжет из жизни Стеньки Разина», Бакунин, отвечая, об ращается за примерами, в которых главное место - характеристика Герцена: «Стенька Разин был большой человек, нам всем до него далеко: и Марксу, и Маццини, и мне, грешному. Я всегда думал, что разбой самая отрадная и почетная страница всей народной жизни. В России только разбойник и был настоящим революционером!.. Ну да, ты носа не вороти! А то кто же: декабристы, что ли? Или Герцен? Герцен был либеральный барин, сибарит, фрондер и чистоплюй, вообразивший себя революционером, вот как он воображал себя гастрономом! Умница был, талантливейшее перо, но революционер он был курам на смех. Он всю жизнь рефлектировал на самого себя, а это для революционера вещь вреднейшая и невозможная»[243]. Интересно, что Мамонтов, оценив надменный тон в отношении Герцена, тоже начинает играть по правилам Бакунина, вот и в предложении своей помощи революционерам он юмористически осторожен и предупредителен:

- Михаил Александрович, возьмите у меня денег! - горячо сказал Мамонтов. - Я не могу отдать свое состояние на революцию, потому что... Потому что этого никто не делает <.. .> Кафиеро я не знаю. Но Герцен, например, был богатый человек и не отдал[244].

В этом же романе представлена беседа о значении императора Александра Второго, в ней участвуют профессор Павел Васильевич Муравьев, Мамонтов и Черняков. Профессор учительствует: «Не верьте вы, молодые люди, тем, кто говорит, будто большая часть дворянства стояла за освобождение крестьян. Да и в самом деле, вот ведь и на Западе из-за какого-нибудь пустякового нового налога поднимается дикий вой, а тут дело шло не о налоге, а о потере доброй половины состояния. Герцен, конечно, хотел освобождения, но сколько же дворян Герценов?» На что Черняков иронично продолжает: «Герцен вдобавок своих крестьян продал или заложил до эмансипации»[245]. Иногда сравнение с Герценом вызывает веселье. Так, юный автор передовой статьи «Рабочей газеты» в шутку сравнивается с гением политической журналистики: «Ну, что ж, недурно, - сказала Елизавета Павловна, когда Гриневицкий кончил статью. - Хотя Герцен, верно, написал бы лучше»[246].

Ироничный тон очередного любимого алдановского героя, конечно, передает эмоцию автора. Но не много ли алдановской иронии рассредоточено в персонажах и что она означает? Так, даже профессор Муравьев возвышает свои

мысли за счет принижения общественно-политического значения Герцена: «.. .без Тургеневых и Герценов эмансипация все-таки могла бы состояться, а без Александра Второго русские крестьяне, то есть лучшее, что есть в нашем народе, и по сей день были бы рабами»[247]. Другой случай: богатенький философствующий Мамонтов в Берлине «с наслаждением прочел Герцена»[248], но и он дерзает мыслить выше автора «Былого»: «Герцен так восхищался Шиллером и уж ему-то это никак не идет: в герценовский “идеализм” я поверю только тогда, когда поверю в свой собственный. Его “идеалистические” страницы производят такое впечатление, будто тут по ошибке пропущены кавычки или будто ему под идеалистическим соусом почему-то удобнее высмеять еще кого-либо из добрых знакомых, особенно из бедных эмигрантов. Так он и “благословлял” Шиллера.»[249]. Вероятно, несколько надменная позиция Мамонтова, всерьез допустившего сделаться революционером, может быть оправдана течением жизни, которая во многом нарушает спрогнозированные сценарии. Если невозможно стать цельным человеком, не лишившись человеческих радостей, то такой путь неубедителен для Мамонтова; в отсутствии полной цельности, искренности чувств и поступков он упрекает и Герцена: «И если уж говорить себе всю правду, то ведь в самом деле мне моя нынешняя бытовая свобода дороже всякой другой, какой угодно другой.

Пусть я “мещанин”, но Герцен, так страстно обличавший то, что он назвал этим удобным словом, ни для чего не пожертвовал своей бытовой свободой, покоившейся на его богатстве. Я в свободных Соединенных Штатах только и думал, что о возвращении в Россию, которую принято называть рабской, хотя у нас крепостные были освобождены раньше, чем в Америке рабы»[250].

Герцен, его идеи и образы становятся фоном для рефлексии алдановского персонажа. Так, Мамонтов, пребывая в меланхолии, испытывая душевный кризис, пытается найти опору в русской классике: «Однако и классики несколько его раздражали, точно они несли на себе ответственность за то, что произошло с Россией, с народовольцами, с ним самим»[251]. Несправедливость упрека русским писателям, переданного речью повествователя, продолжается еще большей инвективой теперь уже от первого лица - самого персонажа: «Герцен еще больше прежнего раздражил его тем, что всегда во всем был прав, даже тогда, когда якобы себя обвинял и каялся. “А его сочувственное издевательство над нищими эмигрантами просто гадко. Понося "мещан", он эти самые мещанские блага жизни любил не меньше, чем они. То, что он заполучил к себе Гарибальди, это самая обыкновенная publicity и lion hunting ... И не верю я в его слезы над "работниками", в его сожаление, что он не взял ружья, которое протягивал ему "работник" на баррикаде Place Maubert, - почему же ты не взял?”»[252].

Такую тираду Мамонтова можно было бы разбирать долго, более того, некоторые факты окрашены в черный цвет сознанием озлобленного человека. Озлобленного, но неравнодушного, мечтавшего о справедливости, искавшего себе применение в революции, в союзе с народовольцами. Обратим внимание хотя бы на то, что как в Герцене, так и в Гарибальди, Мамонтов искал цельное сознание, героя современности. Вот как объясняет подобное тяготение к легендарному освободителю народов современный исследователь: «Александр Герцен писал о Гарибальди не раз и нередко с искренним восхищением... Вместе с тем должного внимания со стороны исследователей, как мне кажется, не получило определение великого итальянца, брошенное Герценом в статье “Концы и начала”: “последний герой”... Представляется, что это определение - опять- таки глубоко личное, указывающее на осознание его автором, что исторический тип человека, обладавший чертами, не доступными для него самого и потому особенно для него привлекательными, уходит в небытие. В этих словах, выделяемых Герценом курсивом, - настоящая ностальгия по жизни, рождавшей этот тип, жизни, корневой, цельной, не расчлененной специализацией, не пораженной язвой отчуждения»[253]. Конечно, все помнят о том, как историю взаимоотношений с Гарибальди Герцен представил в «Былом и думах», а также детальный рассказ об организации встречи в английском доме Герцена. Но в случае с алдановским персонажем дело именно в оценке мотивов, Мамонтов не верит в искренность революционных намерений Герцена-барина.

И все же то, лучшее, что может быть в русской интеллигенции, связано с именем Герцена. Одна из заключительных, примирительных сцен романа Алданова содержит упоминание портрета Герцена как часть быта культурного и возвышенного человека: «В заставленный книжными шкапами кабинет вошла хорошенькая девушка с покрасневшими от слез глазами. Отец нежно поцеловал ее в лоб. Он до того попросил Николая Сергеевича не говорить о петербургском событии. По-видимому, отец и дочь обожали друг друга. “Очень милая, прекрасная семья, - думал Мамонтов. - На таких семьях держится Россия. Я не понимаю поэзии революции, но поэзию русской интеллигенции всегда чувствовал.

В чем она? Книги, журналы, рояль, портреты Пушкина и Герцена, “мягкий свет лампы”, - не в них же? А может быть, и не так пусты слова о разумном и добром?..»[254].

Как мы помним, другое произведение Алданова - «Ульмская ночь. Философия случая» (1953) - не только книга философских диалогов, но и книга об истории философии. Однако интересно, что имя Герцена, которого Алданов называет создателем русской субъективной философии, оказывается представлено в такой книге гораздо меньше других русских философов и писателей. Только в пятой главе - «Диалог о русских идеях» - собеседник Л., словно продолжая утонченную интеллектуальную беседу, произносит слова, которые уводят ее на новый виток: «Герцен был однако революционер...». Собеседник А. тут же подхватывает, произнося: «Очень умеренный, без всяких “бескрайно- стей” И его страницы о “мещанстве”, по-моему, худшее из всего, что он написал...»[255]. Эта реплика оказывается важной для характеристики образа мыслей и поведения самого Герцена, воспринимавшего мещанство как силу, противодействующую яркому, самобытному, нарушающему покой.

Странным оказывается то, что алдановский мыслитель сразу же начинает с противоречия общепринятой точке зрения, согласно которой именно Герцен - самый обстоятельный и дальновидный исследователь мещанства. Общеизвестно, что истоки, развитие и перспективы мещанства писатель охарактеризовал в «Былом и думах», в «Концах и началах»; это понятие обозначает не только «совокупность нравов», «воззрение на жизнь»[256], но и становится синонимом общества, сосредоточенного на потреблении.

В одной из современных работ отмечается, что Герцен «писал об исторической обусловленности мещанства развитием частной собственности и предпринимательства, а не уровнем развития культуры общества»; указывается на преемственность его идей: «Если Герцен показал проявления мещанства во всех сферах жизни общества, то Иванов-Разумник заострил внимание на антииндивидуализме мещанства как главной атрибутивной его черте, разъедающей духовную культуру личности»[257].

Но Алданов почти 60 лет назад с иронией относился к такой возможности. Действительно, уж какой революционер Герцен, если живет на «дворянские» деньги, живет, как барин - раз уж это позволили ему происхождение и обстоятельства. И аргументы Алданова о том, что Герцен «любил блага “мещанской” цивилизации», что показал «неполную искренность»[258], заметно подмачивают репутацию открытий писателя по поводу мещанства.

В романе «Бред» (1955) опять появятся слова Герцена о патриотизме, это слова в необычной оценке. Шпион Шелль в бреду пытается завербовать советского ученого Майкова и удивляется его отказу уехать вместе со своим открытием на Запад: «Вероятно, все же из патриотизма?.. Собственно Герцен говорил... патриотизм самая ненавистная из добродетелей, я ее всю жизнь терпеть не мог»[259]. Разумеется, в этом проявляется не космополитизм, а желание Герцена видеть свободу во всех ее проявлениях. Примечательно, что цитата из Г ер- цена проявляется в болезненном состоянии, в бреду шпиона не ясного происхождения, но воспитанного русской культурой.

В романе «Самоубийство» (1958), вышедшем уже после смерти Алданова, появляется единственная фраза, имеющая отношение к Герцену, и связь с Герценом преподносится иронично - не самим автором, а его персонажем, руководителем большевиков. Ленин накануне съезда партии размышляет о Плеханове, оценивая его как возможного претендента на лидерство, и видит в нем лишь декоративную фигуру: «Будет стоять на трибуне в длиннополом наряде, конечно, со скрещенными ручками, у него всегда скрещенные ручки, не то Наполеон, не то Чаадаев, - ох, надоело. Будет сыпать цитатами; и тебе Дидро, и тебе Ламеттри, и тебе Герцен»[260].

Историк М.М. Карпович, на наш взгляд, был очень близок своему другу Алданову, в его отношении к Герцену. Вероятно, за годы общения Карпович и Алданов могли повлиять друг на друга как в оценке русской классики, так и в понимании свободы. Герцен для Алданова был одним из воплощений редкой свободы личности, но свободы, которая давала возможность заботиться о человечестве, а потому нисколько не удивительна и забота Герцена о свободе в отечестве и свободе конкретного мужика. Карпович словно продолжает своими словами высказывания «алдановского» Герцена: «Самое поразительное в Герцене - сложность его личности и его идей. Мы имеем дело с одним из самых одаренных и привлекательных интеллектуалов того времени, а возможно, и всех времен <...> можно рассмотреть одну главную основополагающую идею, даже не абстрактную идею, а чувство, страсть (une idée-force): его прежде всего интересуют индивидуум и свобода индивидуума»[261]. Одна из ценностей жизни, безусловно, удерживающая Алданова и стихийно подаренная ему Европой, - свобода в отношении высказываний к России, оказывается едва ли не главной на Западе. Но индивидуальная свобода нужна ему не только ради самосохранения, а ради максимального самовыражения для общественной пользы. И, несмотря на то, что во времена Герцена не пользовались термином «интеллигенция» (говорил о «мыслящих русских»), вошедшим в русский обиход в 1860-е годы, М.М. Карпович указывает на то, что Герцен видел главной задачей для своего социо-культурного слоя: «Миссия интеллигенции заключалась в том, чтобы довести социалистическую идею и идею человеческого достоинства (возможно, они неразделимы), индивидуальной свободы до самых глубин российской народной жизни, помочь общине развиться в более совершенную социальную организацию»[262].

Позиция Карповича в отношении творчества Алданова необыкновенно важна, потому как некоторые постулаты автора «Ключа» Карпович соотносит со взглядами Герцена. Так, в статье «Алданов и история» Карпович впервые объясняет философский подход Алданова к историческому процессу, отходя от стереотипного представления о том, что случай в представлениях Алданова - главная действующая сила в мироздании: «История, не руководимая ни Провидением, ни мировым разумом, ни человеческой волей, тем не менее имела свои цели - и притом самые благие: отвечала на нужды эпохи, вела человечество по пути прогресса и т.п. Против такого антропоморфизма, против наделения материала в природе или в истории - человеческими атрибутами разума и воли, больше ста лет назад восставал еще Герцен. История сама по себе никаких целей не имеет и иметь не может. Только человеческий разум и человеческая воля могут вносить смысл в стихийный исторический процесс»[263]. Сближение позиции агностика Алданова с позицией Герцена имеет очень сильную аргументацию именно в отношении к разуму и высокой оценке личности человека.

Таким образом, в различных текстах Алданова - в публицистике, литературно-критических статьях, очерках, романах проявляется знание герценовско- го слова. Оно становится многоаспектным: то являет собой аргумент, то средство осмысления и критики, то средство рефлексии главного персонажа. Философия, публицистика Герцена, торжествующая в них свобода наиболее привлекательны для Алданова. Более того, алдановское отношение к либеральным ценностям имеет во многом герценовскую основу. И вместе с тем Герцен для Алданова - это не безусловный гений, а писатель, политик, который делал ошибки, но совершил главное - обозначил традицию свободного слова, которую так ценили русские эмигранты и которой, на их взгляд, не хватает советскому человеку - писателю и читателю.

Глава седьмая

АЛДАНОВ - ЧИТАТЕЛЬ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

Для начала выяснения рецепции Достоевского в творчестве Алданова необходимо отметить, что самой обстоятельной публикацией по этой теме является работа В.А. Туниманова[264]. В данной статье хронологически прослеживается вся история обращения Алданова к наследию Достоевского. Самыми неоднозначными публикациями, на наш взгляд, стали работы Ж. Тассиса[265], в которых утверждается, что Алданов «исправил» «Преступление и наказание» в двух собственных романах («Ключе» и «Начале конца»), «внес поправки к портрету главного персонажа этого романа»[266]. Но, разумеется, в притяжении Алданова к «черному бриллианту» русской литературы и в отталкивании от него все еще остаются неизученные нюансы.

Исследователями определено, что для Алданова характерно пристальное изучение биографии Достоевского, припоминание фактов его жизни в публицистических работах, очерках, рассказах и романах. Ему, как добросовестному и пытливому литератору, было известно о научных материалах по жизни и творчеству Достоевского, выпускавшихся в разные годы: в дореволюционной России, в СССР и в эмигрантских изданиях. Естественно, он не мог не знать и работы XIX века, и труды первой трети XX века: российские, советские издания и публикации о Достоевском в эмигрантских журналах, например, «Современных записках».

В 1920-е годы, когда Алданов был уже автором известной книги о Л. Толстом, он, по-видимому, поверил в свои силы и возможность написания труда о Достоевском[267]. Но одной веры оказалось слишком мало. Характеризуя алдановский замысел создания биографии Достоевского в 1929 г., В.А. Туниманов предположил, что Алданов просто «не смог найти “ключа” к личности

Достоевского» и потому «отступил перед задачей, оказавшейся непомерной»[268]. Более того, Ж. Тассис полагает, что Алдановым «Достоевский не был оценен ни как человек или мыслитель, ни во многом как писатель», что философия Достоевского воспринималась им как «насквозь ложная»[269].

Алданов формировал свое мнение на основе документов, свидетельств очевидцев, воспоминаний, и всякий раз отмечал то, что непреложно, что требует проверки, а что идет от его собственной оценки. В «Армагеддоне» он впервые использует творчество Достоевского как полигон для своих пространных высказываний. Мысли Алданова, выстроенные на основе ассоциаций с идеями, героями Достоевского, разнообразны. Так, рассуждая о войне, «первым русским пораженцем или, вернее, первым теоретиком русского пораженчества»[270] он называет Смердякова. Заметим, что слово «достоевщина», которая противниками творчества писателя используется, в основном, в отрицательном значении, у Алданова наделяется отличительным качеством, но не оценкой. Он пишет: «Этот человек, не имевший ни малейшего представления о политике, был в своей области, в области “достоевщины”, подлинный русский пророк, провидец безмерной глубины и силы необычайной. Октябрьская революция без него непонятна; но без проекции на нынешние события непонятен до конца и он, черный бриллиант русской литературы»[271]. Благодаря Достоевскому постижение революции как явления находится не только в политических, но и психологических, моральных координатах. Алданов с горечью писал о том, как ошибался Достоевский. Обращаясь к «Братьям Карамазовым», он пишет о речи прокурора Ипполита Кирилловича, которая венчается мыслью, что «роковая тройка наша» будет остановлена другими народами, ужаснувшимися ее[272]. Действительно, Европа смогла обуздать шальную тройку, но ее гуманизм заставил принести в жертву Россию. И если в первом случае Достоевский ошибался, то все же, предчувствуя высокую жертвенную роль России, во втором случае он оказался прав. Однако это уже суд над алдановским текстом, суд 91 год спустя.

В одном из первых своих очерков «Убийство Урицкого» (1923) Алданов с восхищением писал о герое-бунтаре, убившем видного комиссара: «По разным причинам я не ставлю себе задачей характеристику Леонида Каннегисера. Эта тема могла бы соблазнить большого художника; возможно, что для нее когда- нибудь найдется Достоевский. Достоевскому принадлежит по праву и тот город, в котором жил и погиб Каннегисер, страшный Петербург десятых годов»[273]. Один из важных моментов очерка - в характеристике поступков персонажа Алданов использует наблюдения «сердцеведа» Достоевского. Он объясняет читателю, зачем накануне убийства Каннегисер звонил Урицкому: «...Ему психологически было необходимо это страшное ощущение. Зачем Раскольников после убийства ходил слушать звонок к квартире Алены Ивановны?»[274] Затем Алданов пишет и о состоянии перед самим убийством: «Его ощущения в те минуты мог бы передать Достоевский, столь им любимый.»[275].

Сюжетная ситуация, связанная с преступлением Раскольникова, на долгие годы станет предысторией многих сюжетов и высказываний Алданова. Ему на веку выпало видеть не просто множество христиан, убивающих себе подобных, но именно современников, вернувшихся к средневековым нравам хладнокровных профессиональных убийц.

В очерке 1930 г. «Азеф» Алданов, используя аналогию с ситуацией персонажей Достоевского, пытается расцветить характер личности своего героя. Он описывает смелый поступок Азефа, поступок, который, по Достоевскому, часто делают убийцы - посещают место преступления, чтобы получить дополнительные острые переживания: «Он сделал то, что должен был бы сделать по Достоевскому: Азеф пришел к Бурцеву в гости, якобы по делу. Сцена поистине поразительная: Бурцев знал, что Азеф - предатель, Азеф знал, что Бурцев это знает. Пожалуй, у Достоевского такой сцены не найти. Пошел Азеф, вероятно, на разведку. А, может быть, и “для ощущений”. Ощущений у него в жизни было вполне достаточно. Но такого, вероятно, не было»[276]. В «Картинах октябрьской революции»[277] (1935-1936) Алданов напишет об убийцах Шингарева и Кокошкина и о характере их разговоров после расследования: «Общий тон их вообще был очень шутливый - совсем не по Раскольникову».

Наиболее полноценно сюжет о нераскрытом петербургском преступлении воплотился в трилогии «Ключ» - «Бегство» - «Пещера», но здесь первостепенное значение обрела не психология убийцы или его философия, а иллюзия убийства, иллюзия его раскрытия. Потому и пара персонажей, напоминающая своим общением Раскольникова и Порфирия - Браун и Федосьев, - по сути дает существенное отвлечение от текста Достоевского. Если оставить в стороне детективный сюжет, то читателю придется обратить внимание на особенности характера главного героя. Александр Браун, в прошлом социалист, европеизированный человек, развитая личность, таит в себе тайны свидригайловского типа. Он хочет помочь России, помочь окружающим, но производит на всех обманчивое впечатление. Если младший Яценко еще видит в нем бескорыстного труженика, борца за благо родины, то Федосьев - убийцу, Муся Кременецкая - демонического любовника, вожделенное счастье, а все прочие - сумасшедшего. При всем благородстве своей натуры, Браун не в состоянии стать частью общества, частью народа. Он слишком умен, слишком эгоцентричен, устает от людей и от себя. Именно о таких личностях писал В. Ерофеев: «Активизация личностного начала создает условия для нарушения гуманистических норм... Любовь к человечеству - это дань родовому инстинкту, это своеобразный категорический императив обезбоженного сознания. развитая личность охотно свидетельствует о своей любви к человечеству, однако не выносит реального соприкосновения с людьми»[278]. Так и «стремления Раскольникова фокусируются в определенном желании сделаться “благодетелем человечества” - желании одновременно често- и человеколюбивом. Мирное сожительство таких разнородных принципов в душе европейской личности - явление распространенное, но далеко не всегда ею осознанное. Преступление уничтожило это сожительство»[279]. Европейская фамилия Брауна - русского человека - подчеркивает этот европеизм, подсказывает возможность такого совмещения. Но Алданов, взвешивая на весах родовую общность и ярких личностей, естественно, получает результат не в пользу последних. Желание быть свободным, независимым, от людей и веры, импонирует писателю в большей мере. И слабости Раскольникова, который не в состоянии выдержать муки одиночества, Алданов противопоставил бы достойный уход пресытившегося жизнью и уставшего от своей личности Свидригайлова. По мысли Достоевского, «не получая необходимых соков от жизнетворной идеи бессмертия души, гуманизм стремится к своему распаду»[280]. Очень похожей на это стремление к распаду выглядит жизнь атеиста Брауна.

В других текстах 1920-1930-х годов Алданов обращается к этой теме как бы вскользь. В очерке 1935 г. «Жозефина Богарне и ее гадалка» он так цитирует Достоевского: «“Нет, те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все разрешается, громит Тулон... Нет, на этих людях, видно, не тело, а бронза!..”. “Все, что перечислено в этих знаменитых строках "Преступления и наказания", действительно было в жизни Наполеона”»[281].

«Начало конца» (1936-1942) - роман, в котором одна из сюжетных линий впервые связана с историей героя типа Раскольникова. В этом романе цитат из Достоевского едва ли не больше, чем во всей трилогии «Ключ» - «Бегство» - «Пещера». А история преступления Альвера должна восприниматься именно как составная часть присутствующего здесь текста Достоевского.

Еще в публикации 1930 года «Из записной тетради» Алданов «сделал ряд нравственных упреков в адрес романа “Преступление и наказание”. Особенно подробно он критиковал изображение наказания - каторгу, эпилог. Достоевский лучше, чем кто-либо другой из классиков знал, что такое каторга. Описать ее по-настоящему значило бы вызвать безнадежную путаницу во всем замысле романа, наказание тоже стало бы преступлением, и от идеи очищения страданием осталось бы, вероятно, немного.»[282] А.А. Чернышев говорит, что в этом романе «ситуацию “Преступления и наказания” Алданов переносит во Францию 1930-х годов и обнаруживает, что замыслившего убийство в целях ограбления юношу-анархиста не могут терзать ни духовные, ни нравственные проблемы, что для него лишить другого человека жизни, не оставив улик, - лишь интересная техническая задачка, способ самоутвердиться. Достоевский наделил преступника богатым духовным миром, чувствительностью, Алданов смотрит на своего Альвера трезво и презрительно»[283]. А революционер Вислиценус, перечитывающий в зарубежной командировке Достоевского, вообще многие образы и саму личность Достоевского воспринимает цинично: «Он - враг, и к черту его! Ведь нас он именно “собственными руками задушил бы”. Гениальный романист? Ну, и издавали бы “Преступление и наказание”.»[284].

Заметим, что внутренние монологи главного преступника в этом романе - молодого человека Альвера - передаются от первого лица. И в этой речи читатель слышит не только озлобленные выпады против многих людей, но и акцентированные (кстати, выделенные в тексте курсивом) местоимения «они», «их». Фразы, с одной стороны, передающие отчуждение от мира «сытых», ненавидимого Альвера, с другой стороны, показывающие, как характером своей ненависти он близок к Вислиценусу, ведь под ними он разумеет всё человечество.

Нужно принять во внимание и то, что читателю, даже при наличии внутренних монологов этого персонажа, не ясно, какова истинная природа и целесообразность замышляемого убийства. Мы знакомимся с Альвера только тогда, когда он уже делает первые шаги к убийству - проверяет в работе купленный револьвер. Мы знаем, что перед убийством он читал «Преступление и наказание»: «Томик Достоевского значился под номером 196»[285]. Мы знаем, что для упражнения в стрельбе вырвал страницу из этого романа - эпизод признания Раскольникова: «На полях у этих строк было написано: “Un fameux cretin, celui-là”»[286]. Но мы не понимаем основу его мыслей: «Хорошо было бы для опыта застрелить собаку. Ощущение должно быть, в сущности, почти такое же, и главное отличие относится на счет страха гильотины. Убить человека очень просто: при некоторой привычке убивать можно так, как мясник убивает вола, без дешевеньких рассуждений, без Наполеона, без чьих-то открытий. У средневековых головорезов была такая привычка, и они отлично обходились без всякой философии»[287]. Альвера, с одной стороны, уверен в необходимости убийства. С другой стороны, в его словах раздвоенность: он старается остаться вне подозрений и в то же время проигрывает свою роль на суде, на месте казни. Так, из монологов нам известно, что на возможном суде Альвера собирается предстать в роли «морального идиота»[288]. И если в своей фантазии он предполагал возможность убийства писателя Вермандуа, то отпугнула его только очевидность подозрений: «Я единственный бедный человек, бывающий в его доме...». Более того, чтобы рассеять подозрения, он подумывает даже купить дом своей жертвы и поселиться в нем: «Какой же убийца купит дом, “где его будет посещать кровавый призрак?”. А Вермандуа, если он навестит меня в тюрьме, я скажу, что убил назло Достоевскому». Но также Альвера подумывает и об эффекте убийства: рассчитывает, что известный писатель вставит в свой новый роман сентенцию, что «романы великого славянского моралиста только способствуют развитию преступности среди этих несчастных детей!»[289].

Накануне убийства Альвера убеждает себя: «способы уличения преступников сводились, как ему было известно, к сознанию, к свидетельским показаниям, к прямым и косвенным уликам. «О сознании речи нет - пусть сознается кретин Достоевского»[290]. Он еще раз тщательно продумал, как избежать свидетельских показаний, отпечатков пальцев и прочих улик и даже «подумал о высшем торжестве воли и духа», если бы в тот же день смог продолжить работу над своим трудом «Энергетическое миропонимание». После самого убийства «Альвера не чувствовал ни раскаяния, ни ужаса. Как он и думал, все оказалось вздором: особенно эти ими выдуманные угрызения совести»[291]. Но весь его план рушится. Оказавшись в тюрьме, изувеченный Альвера «вел себя именно так, как решил прежде, считаясь с возможностью неудачи: тогда решено было - в случае провала изображать гордую усмешку, он ее и изображал, больше, впрочем, именно по воспоминаниям... Изредка сочинял план защитительной речи: собирался сказать им всю правду»[292]. Неожиданным для Альвера оказывается то, что он лишается физических сил, необходимых для сохранения своего превосходства над окружающими. Еще большей неожиданностью стало предложение адвоката назваться безумным, чтобы спасти жизнь, в этом случае никакой правды на суде не высказать, никакого вызова и бунта не обозначить - все напрасно.

Отметим то, чего не мог ожидать Альвера, что он не вычитал у Достоевского. А именно Достоевский объяснял причины наказания Раскольникова, проще всего это высказано в письмах: «Неразрешимые вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Божия правда, земной закон берет свое, и он - кончает тем, что принужден сам на себя донести. примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъединения с человечеством, которое он ощутил... замучило его»[293]. Замучило и алдановского убийцу. Вообще получается, что рядовые западные читатели прочитывают только поверхностный слой, им невдомек все сложности ощущений русского преступника. Именно поэтому на Западе более известен Раскольников как образ человека, задумавшего идеальное преступление. А что до возможностей разъединения и соединения с человечеством - это остается невоспринятым.

Для Альвера также неожиданным становится не проклятье, а помощь, которую ему совершенно бескорыстно оказывает Вермандуа. В нем много доброго, человеческого, хотя литературный вкус заставляет быть строгим и придирчивым. Он говорит адвокату Серизье: «А что до Раскольникова, то вы непременно перечтите этот шедевр: там в большом городе, в столице все друг друга знают и постоянно друг с другом встречаются: этот Сви... Сви... - как его? - по счастливой случайности живет рядом с той ангелоподобной проституткой и, естественно, подслушивает исповедь благородного убийцы ангелоподобной проститутке»[294]. Вермандуа с иронией отмечает искусственность композиции образов Достоевского, его ужасный французский язык и презрение, ненависть ко всем народам, кроме русского. В своей оценке он суров: «... не люблю этого человека, хоть восхищаюсь великим писателем. Нет, нет, сцена убийства изумительна, перечтите “Преступление и наказание”, непременно перечтите перед процессом. Хотя на Раскольникове, кажется, выезжает третье поколение адвокатов?..»[295].

Конечно, не случайно, что один из любимых персонажей Алданова, Вермандуа, при всей нелюбви к человеку Достоевскому и утверждению, что он «чужд христианским настроениям», проявил поистине христианское человеколюбие к Альвера. Это выразилось в разных поступках, от пересылки денег и помощи с адвокатом, до высоких слов, «исполненных человечности», на суде. Писатель, ослепленный желанием сделать добро, даже не мог помыслить, что защищаемый им молодой человек легко мог стать его же убийцей. Кстати, именно в речи на суде Вермандуа, с известными «коммунистическими симпатиями», попытался объяснить, что изменилось в психологической атмосфере после Первой мировой войны, за четыре года которой «люди привыкли к мысли, что убить человека очень просто»[296]. Он в меру своих возможностей хотел помочь в деле спасения Альвера.

Автор нескольких развернутых публикаций на тему «Алданов и Достоевский», Ж. Тассис пытается выяснить, почему «всем другим романам Достоевского Алданов предпочитал именно «Преступление и наказание». Исследователь, отвечая на вопрос, зачем Алданов занимался «тематической транспозицией» и сочинял «гипертексты» на основании этого романа, утверждает: «Потому, что философия, иллюстрированная в этом романе, его не только не убеждала, но и раздражала»[297]. Тассис ссылается на статью «Черный бриллиант», где Алданов, как допускает, что было бы, изобрази Достоевский каторгу: «Тогда “Преступление и наказание” по моральной тенденции должно было бы приблизиться к “Воскресению” Толстого. Но это вызвало бы совершенную путаницу во всем замысле романа и, вероятно, в душе его автора. Философская идея очищения страданием, одна из самых искусственных и злополучных мыслей Достоевского, своевременно пришла ему на помощь, - дала возможность как-то отвязаться от проблемы Раскольникова»[298]. Но швейцарский ученый, как нам кажется, недооценивает реакцию Алданова. Он пишет: «...Идея очищения страданием очень раздражала Алданова, который иногда был склонен сводить к ней всю философию Достоевского.». Со слов Тассиса, «Алданов как-то упрощает моральное развитие Раскольникова и полагает, что к раскаянию приведет его страдание на каторге»[299]. Однако реальными текстами Алданова, цитатами из его речей это не подтверждается.

По мнению швейцарского исследователя, в «Начале конца» Алданов «прямо создает свой вариант Раскольникова, чтобы показать всю нелепость поведения убийцы в романе Достоевского» и «придает своему тексту метатекстуальную функцию»[300]. Но нас беспокоит вопрос, зачем Алданову мог понадобиться двойник Раскольникова и неужели им могла двигать только мотивация «метатекстуальной функции»? Если учесть контекст романа, ощущение состояния на краю пропасти, наполненность атмосферы ненавистью, то должно стать понятно, что вариант современного Раскольникова представлен не для того, чтобы играть в литературные игры с Достоевским. А для того, чтобы признать тупиковость развития европейской цивилизации, которая выращивает убийц, подобных Соколовичу и Альвера.

Тассис совершенно справедливо различает дистанцию между Альвера и его автором: «Алданов не верит в идею, развитую в статье молодого человека.», но другие его суждения более чем спорны. «Алданов считал, что Достоевский зря защищал своего героя»; главная задача Алданова «заключается в том, чтобы обесценить персонажа-убийцу, лишить его каких-либо положительных черт, какой-либо привлекательности. Алданов приложил все усилия для того, чтобы принизить Альвера и исключить какое-либо проявление жалости к нему со стороны читателя. Он сознательно и последовательно рисует портрет подлого и отталкивающего убийцы. отличается от Раскольникова тем, что ни когда не испытывает ни малейшего угрызения совести»[301]. В финале своей работы Ж. Тассис полагает, что Алданов «крайне упростил, сделал схематичным персонаж Раскольникова. Он стер все его сомнения, вопросы, сократил его рассуждения, лишил его трагизма. Сложному Раскольникову он противопоставляет упрощенного, неглубокого и отталкивающего Альвера. Но его комментарий к “Преступлению и наказанию” отлично выражает амбивалентность отношения эмигрантского писателя к творчеству великого писателя XIX века»[302]. Однако в этом выводе нет понимания образа Альвера с учетом контекста романа и всего творчества Алданова. Вопросы возникают уже у нас. Почему Алданов должен сердиться на Достоевского за желание помочь Раскольникову? И зачем ему столько старания в обрисовке образа второстепенного отрицательного героя? Не желая приукрашивать отношение Алданова к Достоевскому, попытаемся дополнить существующие анализы.

Обращение Алданова к Достоевскому не прекратилось и после Второй мировой войны. Более того, в послевоенном романе Алданов впервые создает образ самого Достоевского. В.А. Туниманов полагает, что Алданов, выведя писателя персонажем романа «Истоки» (1950), после неудачи с биографией Достоевского «отчасти взял реванш»[303]. Образ Достоевского в этом романе сформирован знанием фактов биографии писателя и алдановским вымыслом. Что любопытно, в сценах с Достоевским опять проявляется сюжет «Преступления...». Приват-доцент Черняков оказался под сильным влиянием «гипнотизера», «сердцеведа», «знатока человеческой души в ее взлетах и падениях». До встречи в доме Достоевского он мог назвать писателя «мастером сочинять», у которого «непременно: люди говорят о божественном и подслушивают у чужих дверей» и который может потребовать сжечь сто тысяч. Во время встречи Черняков удивляется необычному характеру хозяина дома - странности мыслей и общения. Достоевский вспоминает даже «Преступление и наказание» и не без гордости рассказывает о сцене убийства: «Помните, как он там стоит и ждет, а? У-у, как написано! - Он вдруг затрясся. - Я, когда писал, то и сам мог убить! Пускай немец так напишет, а? Да и сам граф Лев, он ведь только своих графов и знает, а зачем же граф Спиридон этаким неблагородным манером кокнет по голове старуху-процентщицу?». Он показывает себя настоящим пророком, обещая страшную революцию и даже одну из первых ее жертв - отмену буквы ять... В течение нескольких лет после встречи «Смысл слов Достоевского вспоминался Чернякову не вполне ясно. Ему запомнились слова, что все кончится антропофагией, что свобода перейдет в рабство, а социализм станет страшным, кровавым, и вместе пошлым адом. Михаилу Яковлевичу как будто ясно помнилось, что это связывалось Достоевским с исчезновением христианства в мире». Но концовка разговора запомнилась четко: Достоевский посоветовал «пойти в каторжные работы», так как и сам, побывав в аду, нашел там Христа: «И вам от души желаю поскорее попасть в каторжные работы. Вы вернетесь и перерожденным, и счастливым, и многое понимающим человеком». Если соотносить романные события с хронологией жизни Достоевского, то разговор Чернякова и Достоевского мог состояться не ранее 30 апреля и не позднее 15 мая 1878 г., так как именно в это время проявилась болезнь, а затем наступила смерть Алеши[304]. Алданов словно специально отправил своего героя к Достоевскому в один из самых трудных периодов его жизни.

Интерес к сюжету Достоевского не исчезает даже в последних текстах Алданова. В романе «Самоубийство» (1958) он заставляет исторического деятеля соотносить свое отношение к свободе с сюжетом Достоевского. Так, читателю представлен внутренний монолог Муссолини: «Свобода может быть только у больших людей, желающих прожить свою жизнь как следует. А это надо делать умеючи и осторожно, иначе сорвешься в самом начале и отправят в тюрьму или в каторжные работы, как того убийцу в русском романе. Он по глупости убил старушку для каких-то сотен лир. Да и этого он не сумел как следует сделать»[305].

Соотнося наблюдения, необходимо сделать выводы.

Если «путь русского интеллигента в произведениях Чехова - от тоски по “общей идее” к сознанию ее ненужности и бесполезности для человека, от одержимости»[306], то Алданов в своих книгах борется с идеологической одержимостью людей «типа героев Достоевского». И вместе с тем персонажи Алданова, пораженные мыслью о «бессмыслице сущего»[307], о преобладании случайного в жизни, часто оказываются противниками как нравственных постулатов Достоевского, так и религиозных ценностей.

Религиозное сознание Достоевского имеет христианскую основу, идеал нравственности, связанный с Христом, с верой и в меньшей степени - с рациональным постижением. Нравственность алдановского сознания определяется внерелигиозными принципами, определенными в большей степени опытом, осмыслением истории, соотнесением фактов прошлого с наблюдением фактов настоящего. Герой Достоевского (например, самоубийца из «Дневника писателя») легко признает существование бессмертия, всех должна убедить формула: «если бессмертие необходимо для бытия человеческого, то оно существует несомненно»[308]. Но герой алдановской тетралогии Ламор и персонаж тетралогии Браун воспримут такое суждение как свидетельство простодушия: в нем нет критической осмысленности. По Достоевскому, бытие получает смысл только тогда, когда есть бессмертие. Отринув идею бессмертия, остается признать беспорядочность, хаотичность, отсутствие предопределенности жизни, а, следовательно, согласиться с ее бессмысленностью, ибо окончится она падением в пропасть, смертью. Неужели умные герои Алданова не видят, не чувствуют этого страшного исхода? Неужели им есть что противопоставить идее бессмертия? Как порядочному человеку, не пришедшему к вере или утратившему ее, остаться человеколюбивым без религиозной основы? Как, что еще более важно, остаться жизнерадостным? Конечно, это не риторические вопросы. Видят и чувствуют, мучаются этим. У самого Алданова, как явствует из внелитературной материи - воспоминаний, переписки, записей бесед - четко ответить не получилось. Не случайно в жизни он был очень спокойным, но создавал впечатление грустного скептика. И конечно, предложение алдановских одиночек - сохранять человеческое достоинство и следовать принципу человеколюбия - без религиозной идеи, без веры, объединяющей многих, не может быть воспринято как гуманная замена предложений Достоевского[309].

Алданов, как и Достоевский, пытается найти в самом человеке силы, которые бы могли уберечь его от катастрофы. По Достоевскому, надо прорвать кокон европейской личности, чтобы проявить ее высшее развитие. Однако сознательное самопожертвование всего себя в пользу всех, которое предлагает Достоевский, у Алданова свойственно только некоторым женским персонажам (Кременецкая в трилогии, Ласточкина в «Самоубийстве»), тогда как персонажи мужчины, желая сохранить достоинство своей личности, добровольно уходят из жизни. И это одна из трагичных страшных патологий человечества, которая не прекращается даже в новом столетии.

Подводя итоги, не можем быть строго категоричны.

Вероятно, причиной отказа Алданова написать книгу о Достоевском могло стать понимание того, что в современной жизни не найти применения вневременных идей «сердцеведа», что невозможно писать об этом и оставаться объективным. Не разделяя христианские принципы Достоевского, Алданов видел искусственность многих ситуаций, над разрешением которых бился Достоевский- политик и общественный деятель, и к тому же сомневался в перспективе идей религиозной природы. Отметим, что при всем многолетнем интересе Алданова к жизни и творчеству Достоевского какой-либо «эволюции», изменения отношения не наблюдается. Более того, в конце жизни Алданов еще раз откажется от прямого выражения мнения о Достоевском. В январе 1956 г. Д.Н. Гольдштейн предложил Алданову участвовать в радиопередаче «Как я понимаю значение Достоевского»[310]. Предложение было очень почетным, в списке участвующих уже значились М. Слоним, П. Сорокин, М. Карпович, передача должна была выйти в эфир 9 февраля. Однако Алданов не одобрил предложенную форму выступления и ответил уклончиво: «Если хотите, могу Вам предложить следующее. Достоевский выведен в моем романе “Истоки”, том 1, страницы 253-278. Разумеется, это слишком длинно для передачи на радио. Но Вы там, надеюсь, легко найдете очень небольшой отрывок, подходящий для передачи по своей длине ...»[311]. Тем самым Алданов отказался выступить как литературный критик, сориентировав журналистов только на свой художественный текст.

Как уже отмечалось, отношение Алданова к Достоевскому сохранило некоторую предопределенность, тенденцию. С годами у Алданова меняется только способ выражения этого отношения: от непосредственного в дневниковых и путевых записках до исключительно художественного. И все же надо быть справедливыми: творчество Алданова содержит уточнения и дополнения - конечно, не сюжетов и образов Достоевского, а его морали. Автор «Начала конца» писал об ответственности людей за общее горе и о том, что негативные поступки одной личности гораздо быстрее приводят к трагическим деяниям многих, доводят до катастрофы человеческое бытие.

Часть восьмая

А.П. ЧЕХОВ В ТВОРЧЕСТВЕ АЛДАНОВА

Восприятие идей, приемов Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого в романах Алданова осмыслялось неоднократно. Но исследований по теме, заявленной в главе, проводилось мало. Поэтому актуальность изучения объясняется, с одной стороны, безусловным значением Чехова в творческой судьбе Алданова, а с другой - отсутствием понимания этого значения.

Алдановское наследие разнородно: его составляют художественные произведения, публицистика, литературная критика, труды по химии и обширный эпистолярий. И фактически во всех работах, исключая естественнонаучные, Алданов либо вспоминает слова Чехова, либо цитирует его персонажей, либо использует приемы, сходные с теми, что в рассказах, пьесах и письмах предшественника. Даже историки кино смогут почерпнуть информацию, которая представляет кинематографические аспекты взаимоотношений Алданова и представителя чеховской фамилии - Михаила Чехова[312].

Но голоса персонажей А.П. Чехова, сюжетные ситуации его произведений, встречающиеся в алдановских текстах - это настоящие находки для литературоведов, пытающихся осознать степень валентности чеховского наследия.

Мы постарались отметить те маркированные отсылки к творчеству и личности Чехова, которые содержатся в публицистике, очерках, рассказах, повестях и романах Алданова. Вместе с тем попытались обозначить и те эпизоды, в которых Чехов может существовать имплицитно, и дали им характеристику.

Небольшие детали из чеховских произведений и биографии встречаются в одной из первых публицистических работ Алданова - «Армагеддоне» . Затем они появляются в очерках «В.Г. Короленко», «Убийство Урицкого», «Из воспоминаний секретаря одной делегации», «Воспоминания о Максиме Горьком», «Памяти А.И. Куприна», «С.В. Рахманинов», «Д.С. Мережковский», «М.А. Осоргин», «Король Фейсал и полковник Лоуренс»[313], «Печоринский роман Толстого»[314]. Это - тексты, которые публиковались в прессе русского зарубежья, и притом, художественность в них сведена к минимуму, они наполнены значительным литературным содержанием. Среди отсылок к Чехову не удается обнаружить каких-либо закономерностей, кроме той, что приведены они как аргументы, подкрепления алдановских суждений, сделаны очень ассоциативно.

В пору своего писательского взросления Алданов опубликовал рецензию на книгу О.Л. Книппер «Письма А.П. Чехова», вышедшую в 20-й год памяти Антона Павловича[315]. Как выясняется, алдановский интерес к новинкам биографической и исследовательской литературы, связанной с именем Чехова, будет постоянным. Он проявится и в «Загадке Толстого» (1923), и в статье «О романе» (1933), и в книге философских диалогов «Ульмская ночь» (1953).

Стоит отметить, что в едкой рецензии на книгу Книппер-Чеховой Алданов возмущается тем фактом, что опубликованы личные письма писателя. Такая публикация осуждается по нескольким причинам. Первая - этическая: «Читать чужие письма запрещается, по-видимому, только при жизни их авторов»[316]. Вторая - информативная: «Что сказал бы Чехов, творец насыщенной, перенасыщенной художественной прозы, о книге в 400 слишком страниц, в которой ничего нет». Третья - антихудожественная; от писателя Чехова не остаётся и следа: «В устах одного из самых замечательных представителей мировой литературы высокого юмора эти шутки производят странное впечатление»[317]. Четвёртая причина - общее тягостное впечатление: «... главное, чувствуешь, как скучно было Чехову жить... его письма к О.Л. Книппер напоминают дневники Николая II».

Кстати, работу о Толстом Алданов завершает словами персонажа «Трёх сестёр»: «.может быть, “через двести-триста лет” наступит черёд “толстовства”. А дальше? Дальше не загадывал и Вершинин...»[318]. Критик словно надеется, что потребность общества в наследии Толстого появится, но случиться это может так же не скоро, как воплотятся мечты чеховских «лишних людей».

В «Ульмской ночи» собеседник, обозначенный литерой «А», цитирует только что опубликованную книгу «Чехов в воспоминаниях современников» (М., 1952). Смысл этой цитаты - в аргументации мысли, что настоящая русская литература никогда не «говорила красиво», то есть была лишена выспренности стиля: «Чехов сказал: “Ну какой же Леонид Андреев писатель? Это просто помощник присяжного поверенного, которые все ужасно как любят красиво говорить”»[319]. Другой участник диалогов среди примеров разных «бескрайностей и безразмерностей в подлинном искусстве» вслед за поступком Настасьи Филипповны, бросившей в печь сто тысяч рублей, приводит еще одну ситуацию из чеховского сюжета: «И даже у гораздо более трезвого и “европейского” Чехова тоже кто-то сжигает деньги, правда, всего лишь шесть тысяч»[320]. И это тоже становится аргументом невыдуманной безмерности славянской души. В то же время Дюммлер, персонаж алдановского романа «Живи как хочешь», размышляя о психологии русских, относит Чехова к перечню писателей, которые «и в жизни, и в политике никакие не бескрайние, а очень умеренные люди»[321].

В статье «О романе» Алданов приводит различные примеры эпигонства и вспоминает чеховское выражение «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева»[322], иронию которого вряд ли оценят во Франции и Англии.

Аллюзии Алданова связаны с такими разными рассказами, как «Унтер Пришибеев», «Дама с собачкой», «Сирена», пьесами - «Три сестры», «Вишневый сад», «Чайка»; они часто соотнесены с сюжетными ситуациями и чеховскими персонажами.

Наконец, стала и общеизвестной фраза Алданова о Чехове, произнесенная в 1956 году в интервью русской службе «Голоса Америки»: «Если бы Чехов дожил до октябрьского переворота. То он, думаю, стал бы эмигрантом и писал бы в наших либеральных изданиях и в западных или занимался бы, оставшись в России, медициной»[323].

Наиболее глубоко об авторе «Дамы с собачкой» Алданов написал в статье «О Чехове»[324], написанной к 95-летию со дня рождения писателя. В своей «табели о рангах» отечественной прозы Алданов отвёл Чехову четвёртое место - за Толстым, Гоголем и Достоевским, - отметив, что и «в рассказах, и в театре он создал свой жанр, свой ритм, свою фразу»[325]. Однако, по его мнению, театральные пьесы Чехова хуже его рассказов, а самая слабая - «Чайка», которая «и в сравнение не идёт с “Дядей Ваней”». Алданова, которого многие нынешние литературоведы относят лишь к беллетристам, авторам исторических романов, как мы помним, когда-то сам Бунин выдвигал кандидатом на Нобелевскую премию. И в этой статье он говорит о близком самому себе: о превратностях судьбы наследия писателя, о метаморфозах в восприятии читателя, каким бы он ни был: профессионалом или неискушенным обывателем, французом или гражданином СССР. Алданов скептически относится к возможностям постижения Чехова иностранным читателем. По его мнению, англичанину и немцу невозможно понять дух и быт рассказов «Палата № 6», «Скучная история», «Архиерей», «Душечка». Ему досадно, что «пустяковая» драматургия Чехова удостаивается сценического воплощения, скромная известность перерастает в мировую славу, а глубоко художественные рассказы остаются непереведенными и непонятыми. Тем не менее, сравнивая Чехова с Толстым, Алданов скажет: «Чехов одновременно и писатель для элиты и для большой публики - это высшая заслуга»[326].

Еще один аспект статьи в том, что у Чехова Алданов отмечает то моральное качество, которое чуть позднее навсегда прикрепится и к нему самому: чистота и деликатность в общении с людьми. Джентльменская обходительность свойственна самому Алданову, поэтому он так ценит ее у Чехова. А еще Алданов видит в Чехове человека с «великим жизнелюбием», «любящим веселиться с людьми», это среди живущих в XX веке стало редким достоинством. Конечно же, Алданову импонирует в Чехове отсутствие всякого мифотворчества и неприятие идеологических догм; характеризуя политические взгляды Чехова, он говорит только об одном - его желании видеть Россию свободной страной: «Помню, до революции известный московский артист, светоч Художественного театра, толковал мне значение общеизвестных мечтательных фраз из чеховских пьес, даже таких, как “через двести-триста лет” или “небо в алмазах”: он “жаждал конституции”»[327].

Неудивительно, что в речи, подготовленной к вечеру памяти И.А. Бунина, перечисление русских писателей, которыми восхищался Бунин, Алданов завершит упоминанием Чехова[328].

Когда нью-йоркское «Издательство имени Чехова» решит выпустить в свет незавершенную рукопись И.А. Бунина «О Чехове», то, по просьбе В.Н. Буниной тот же Алданов подготовит предисловие[329], в которое почти дословно войдут многие фразы из свежей алдановской статьи. Но эти слова будут в ином контексте: Алданову важно увидеть сходство в биографиях и творческих судьбах двух великих писателей. Говоря о поступках Бунина в 1920-1940-е годы, Алданов писал: «Я уверен, что так вел бы себя и Чехов, если б дожил»[330]. Пафос этого предисловия может быть объяснен близостью трех больших художников, тем обстоятельством, что Чехов - друг Бунина, а Бунин - друг Алданова. Именно Чехов дает возможность Алданову лучше понять только что ушедшего из жизни друга. Именно Чехову Бунин обязан и своевременной оценкой своего дарования и поддержкой в жизни. Вместе с тем Алданов полагает, что как художник Чехов не оказал большого влияния на Бунина. Отмечается даже бунинское неприятие драматургии Чехова: «Пьесы его мне всегда были ненавистны. Ах, Толстой, Толстой! В феврале 1897 года он был в Птб. И сказал Суворину: “Чайка” Чехова вздор, ничего не стоящий... “Чайка” очень плоха... Лучшее в ней - монолог писателя, это автобиографические черты, но в драме они ни к селу, ни к городу»[331].

Рациональные рассуждения, изложенные Алдановым в статьях, рецензиях и очерках, вводятся в прямую речь его персонажей, выражающих авторское сознание. Кроме того, в своих художественных произведениях Алданов использует приёмы, которые, на наш взгляд, он мог позаимствовать у Чехова.

Художественные тексты Алданова связаны с такими рассказами Чехова, как «В почтовом отделении», «Умный дворник», «Унтер Пришибеев», «Хирургия», «Сирена», «Зиночка», «Дама с собачкой», «Дочь Альбиона», «Огни».

Многие аллюзии восходят к «Шуткам в одном действии» - «Медведю» и «Предложению», пьесам - «Чайка», «Три сестры», «Вишнёвый сад».

В рассказе «Павлинье перо» (1957) изображен образованный, начитанный, остроумный француз, который, владея слогом Соломона, часто обращается к своей любовнице, красавице-еврейке, называя ее собакой. Произносится это в разных ситуациях, но всегда в шутку, с непременными поцелуями и восклицаниями. Дарси может, как владыка, снизошедший до общения с презренным плебеем, произнести: «Ты не смеешь поправлять твоего господина... Ты собака!»[332]. Может исполнить роль щедрого хозяина недостойного раба: «Разумеется, ты этого совершенно не стоишь, собака»[333]. А может, восхищаясь «Хабанерой» в исполнении его Суламифи, «восторженно назвать её собакой». Сама игривая форма обхождения - лексически и интонационно - очень напоминает обращение Чехова в письмах к Книппер: «милая моя собака»[334], «пиши, собака! Рыжая собака!»[335], «милая собака»[336]. Алданов, не любивший тона многих чеховских писем[337], мог подарить этот тон репликам циничного персонажа.

«Странные сближенья» наблюдаются между некоторыми сценами, впервые выстроенными Чеховым, и сценами алдановских произведений.

В романе «Пещера» есть эпизод, который очень напоминает эпизод из «Дамы с собачкой». В чеховском рассказе Гуров после утоления страсти обращается к Анне Сергеевне на «ты», и та начинает плакать. У Алданова в гостиничном номере происходит общение Брауна и Муси Клервилль, только допускается инверсия деталей ситуации и настроения. Во-первых, Муся соблазняет Брауна. Во-вторых, последствия этого события выглядят очень искусственными: «Потом она плакала. Он сидел в кресле с безжизненным лицом, ничего не говорил и не слушал ее. Думал, что если она сейчас перейдет на ты и скажет: “любишь ли ты меня?”, то ее надо было бы тут же убить. Муся говорила, что никогда не была так счастлива, как сейчас, в своем падении.

- В чем падение? - с досадой спросил он и подумал, что слова “я пала” звучат у нее приблизительно так же неестественно, как какой-нибудь “Finis Poloniae” в устах раненого героя»[338].

У Чехова после события в номере персонажи продолжают встречаться, история их любви только начинается. У Алданова же гостиничное происшествие оказалось последней встречей героев: Муся восторгается обретением долгожданного счастья, а Браун готовится к самоубийству: он больше не вспомнит о глупенькой красавице.

Еще одна история Алданова некоторыми чертами напоминает о «Даме с собачкой» и чеховской пьесе «Три сестры» - рассказ «Истребитель» (публикация 1967 г.). В событиях 1945 года на Южном берегу Крыма принимают участие два вымышленных персонажа, с которыми связано раскрытие любовной интриги рассказа. Иван Васильевич, учившийся в Москве на медицинском факультете, заболевший на службе воспалением легких, вынужденно оказался в Крыму, где пережил и 1917 год и основные события Великой Отечественной войны. Марья Игнатьевна, с которой сводит его судьба, с умилением называет чудаковатого «истребителя насекомых» чеховским персонажем. Ему, любящему русскую классику, соотнесение с «лишними людьми» приятно: «Он и хотел походить на полковника Вершинина, но ни малейшего сходства с ним в себе не находил». Обратим внимание, что в несобственно-прямой речи алдановского героя Вершинин назван именно полковником. Вместе с тем эти сопоставления не столько позволили вжиться в образы, сколько ближе почувствовать сходство или различия литературы и реальности. Алданов приводит нам внутренний монолог Ивана Васильевича, пытавшегося даже писать заметки о литературе. Иван Васильевич пытался писать заметки о литературе, в том числе и о Чехове: «Критики говорят, что у Чехова в пьесах ничего не происходит. А у него что ни пьеса, то выстрелы, самоубийства, дуэли, пожары. Вот со мной действительно за всю мою жизнь ничего не случилось»[339]. Тайно влюблённый в Марью Игнатьевну, он получает от судьбы подарок: подозрения в заболевании раком рассеиваются. Казалось бы, восторг от радостной новости должен ускорить предложение руки и сердца, и читатель дождётся счастливого соединения героев. Но автор лишает рассказ благополучной концовки. Он остается по-чеховски открытым и печальным: по нелепой случайности Иван Васильевич и Марья Игнатьевна не смогут объясниться и уже никогда не поженятся: «Критики говорят, что у Чехова в пьесах ничего не происходит. А у него что ни пьеса, то выстрелы, самоубийства, дуэли, пожары. Вот со мной действительно за всю мою жизнь ничего не случилось»[340].

Любопытно, что Алданов напоминает Чехова не только принципами построения сцен, сюжетных линий, но и обхождением с маленькими словесными деталями. Одна деталь в алдановском тексте буквально рифмуется с деталью из тех же «Трех сестер».

В списке действующих лиц чеховской комедии указано, что Вершинин - подполковник, батарейный командир. Но в тексте пьесы его трижды называют полковником. Сначала 80-летняя нянька Анфиса, встретив неизвестного офицера, извещает: «Милые, полковник незнакомый!». Только Тузенбах, как военный, догадывается, кто это, и потому точно представляет его по званию: «Подполковник Вершинин». Во второй раз Вершинина называет полковником учитель Кулыгин. Получив отказ от Ирины принять в подарок книжечку, которая у нее уже есть, он пытается всучить свое писание незнакомцу: «... или вот лучше отдай полковнику. Возьмите, полковник. Когда-нибудь прочтете от скуки». Произнося тост за Вершинина, тот же персонаж в третий раз назовет его полковником и, что удивительно, не встретит никаких возражений. Вряд ли это обращение можно воспринять как шутку: Кулыгин не до такой степени юморист, скорее он просто не разбирается в знаках воинских различий. И это тоже странно, не в пользу его наблюдательности и образованности: ведь отец трех сестер был и генералом и полковником.

Другое дело, почему Вершинин не реагирует на то, что его постоянно в разговорах «повышают» в ранге. Ситуация с таким «повышением» уже была много лет назад. Маша вспоминает: «Вы были тогда поручиком и в кого-то были влюблены, и вас все дразнили почему-то майором...»[341]. Почему же Вершинина дразнили майором? Чехов, сведя такое количество воинских званий в одной пьесе, вряд ли мог сделать это случайно. Заметим, что чин «майор» существовал в дореволюционных войсках только до 1884 года и только в пехоте; Вершинин же «батарейный командир», следовательно, он, будучи артиллеристом и военным инженером, никогда не стал бы майором. Почему же он «влюбленный майор»? Можно было бы предположить, что Чехов сделал ошибку, не зная историю и современное состояние воинских званий. Но эту ошибку могли бы заметить режиссеры, актеры, читатели, а Чехов имел бы возможность скорректировать текст. Можно было бы предположить, что в этом прозвище скрыт намек, аллюзия на какой-то известный любовный роман, но что это за произведение? Ну и наконец, может ли быть, что шутливое повышение в звании льстило самолюбию Вершинина, а обыгрывание этого самолюбия и должен был заметить внимательный читатель или зритель? Мы склоняемся именно к третьей версии ответа. Кстати, персонаж алдановского рассказа «Истребитель» этой словесной игры не заметил, для него Вершинин - именно полковник.

В романе «Пещера» происходит превращение подобного рода. Английского офицера, только что получившего чин подполковника (Полковник по франц. colonel (по-английски colonel), а подполковник lieutenant-colonel (по-английски: lieutenant colonel), швейцар гостиницы, «пробывший четыре года солдатом», называет полковником. И делает это не раз на французском языке:

«Mon colonel n’est pas encore rentré»[342]. Офицеру это показалось «не то что фамильярно, а несколько странно для такой гостиницы». Клервилль удивлен такому обхождению, но не препятствует ему, как и чеховский подполковник. Читателю же должно стать ясно, что льстивый швейцар тонко играет на самолюбии молодого офицера.

Образцами маркированных отсылок к Чехову являются эпизоды романа «Самоубийство» (1956-1957). Савва Морозов, размышляя над обстановкой своего дома, вспоминает: «Сам Чехов насмехался над моим “безвкусием”, над фрачными лакеями. Добрые люди так мне рассказывали. Может, и врали. Точно дело во фраках! Все мы живем угнетением других людей, и Чехов тоже, и сам это отлично понимает, он умнее и Немировича, и Максима. Да и он о моем безвкусии не говорил бы, если б я был князь. Впрочем, и в самом деле, незачем было покупать мебель английского аристократа»[343]. Еще одна отсылка к чеховскому кругу общения. Тонышев, показывая свою осведомленность в театральном деле, так высказывается о Художественном театре: «На нем у нас коллективное умопомешательство. Театр хороший, и артисты есть талантливые, но нет гениальных артистов, как Давыдов. Он величайший актер из тех, кого я видел, а я видел, кажется, почти всех. Да и актрис таких, как Ермолова или Садовская, у них нет. Книппер или Андреева, если говорить правду, артистки средние. И ничего не было уж такого умопомрачительного в постановке “Федора Иоанновича”. Не говорю о Станиславском, он большой талант. Но Немирович-Данченко мало понимает в искусстве»[344]. В другом эпизоде, обращаясь к театральной теме, Тонышев уже мыслит чеховскими ассоциациями: «Я когда- то видел в Киеве малороссийскую труппу. Они тоже ставили макулатуру, такую же, как та, что преобладала и в наших столичных театрах. Но как ставили и как играли! Заньковецкая могла дать нашей Комиссаржевской “десять очков”, как говорится в Чеховской “Сирене”»[345]. Таким образом, даже фразеологизм алдановский герой возводит к комическому рассказу Чехова. Благодаря этим репликам видно, что категоричные нелицеприятные замечания Алданов высказывает не напрямую, а заставляет это делать своих персонажей.

Еще одна возможность сближения творчества двух писателей - в общих стилевых тенденциях. Чарльз Николас Ли отметил несколько черт, указывающих на преемственность Чехова в рассказах Алданова.

Во-первых, по мнению Ли, Алданов «выводит характеры чрезвычайно разнообразного психологического склада. Как и Алёхин в рассказе Чехова “О любви”, он считает, что нужно “индивидуализировать каждый отдельный случай”...». Вместе с тем «абстрагируясь от специфических черт конкретного персонажа, Алданов интересуется в первую очередь тем, согласуется ли придуманное им явление с действительностью»[346]. Казалось бы, связь приемов двух писателей очень умозрительна, однако Ч.Н. Ли настаивает на очевидности этой связи. По его мнению, в методе изображения характера Алданов идет вслед за Чеховым и противостоит Толстому. Цель Алданова - определить слагаемые, из которых составляется образ персонажа. В этом смысле он разделяет понимание Чеховым свойства характера, которое известный литературовед-эмигрант Д. Мирский называл «демократическим» и которое подразумевает поиски однородных компонентов «человека в целом»[347] и одновременно рассмотреть индивидуальные штрихи в каждой человеческой личности. То есть Алданов, создавая персонажей, пытается быть не просто честным, но и максимально объективным, как бы взвешивает их на чеховских весах. И все же, характеризуя своих героев, он не использует толстовских приемов «неприкрытого морального осуждения». Ещё до М.А. Алданова и Д.П. Святополк-Мирского писал об этой особенности Чехова Ю.И. Айхенвальд: «... удивительное сочетание объективности и тонко-интимного настроения составляет самую характерную и прекрасную черту литературной манеры Чехова. чуткий и честный, не искажая реальности, он, однако, освещает её больше изнутри, касается её интимно, берёт от жизненных фактов только их лирическую квинтэссенцию»[348].

Ч.Н. Ли отмечает, что главные герои философских рассказов Алданова - таких, как «Ночь в терминале», «Рубин», выступают поборниками «морали снисхождения»[349]. В их поступках проявляется чеховское сочувствие к человеку. Вместе с тем Алданов «делает вид, будто воспринимает своих героев без чеховского сочувствия, но и без толстовского осуждения»[350]. Подобно Гранитову, персонажу рассказа «Павлинье перо», он сохраняет маску кажущейся беспристрастности. Он судит своих героев, исходя из принципов рационализма и нравственности (умно ли? полезно ли? целесообразно ли?). Маска же идеально подходит, когда нужно в комичном виде представить ограниченность зла.

Рассказы Алданова с чеховскими сближает и то, что большинство его персонажей оказываются добродушными материалистами со здоровой страстью к жизни. Эта страсть жизни окрыляет их, поднимая над пошлостью жизни, над страданиями и одиночеством. В рассказах Алданова, не в пример его романам, речь о духовных ценностях идет «редко и бегло». Алданов в статье «О Чехове» вспомнит и о будничном факте неприятия высоких разговоров: «Когда Мережковский пытался разговаривать с ним на высокие темы, Чехов насмешливо предлагал выпить водки»[351]. Его персонажи могут терпимо относиться к фальши, но только во имя страдания и любви («Рубин»). Те герои, которые оправдывают преступления во имя идеалов и не считаются с человеческим достоинством, свободой личности, мгновенно разоблачаются и без масок предстают в уродливом виде.

Следует отметить мировоззренческую близость Алданова и Чехова. Первое - моральные проблемы и их решения. О преподнесении правды Пьер Ламор, соглядатай европейской истории конца XVIII века, произносит слова, очень похожие на высказывания наиболее разумных чеховских героев: «Я не отношу себя к той скверной породе людей, которая всегда говорит правду, - это одна из многочисленных форм дурного воспитания»[352].

Чеховский скептицизм и отсутствие склонности к созданию концепций органично близки Алданову, философия которого основана на признании его величество Случая. Персонаж рассказа «Ночь в терминале» (1948), Макс Норфольк, словно продолжает чеховские мысли: «Одна из особенностей нашей счастливой эпохи еще и в том, что среди нас есть слишком много людей, много переживших. Разумеется, они во многих случаях ровно ни в чем не виноваты, но от этого ни им, ни нам не легче. Они теперь живут не только вне морали, но, что гораздо хуже, вне логики. Их действия больше не подчиняются закону причинности»[353]. Тот же герой, размышляя о сочувствии к людям, говорит: «человек лучше, гораздо лучше своей подмоченной репутации. Он только очень слаб и очень несчастен».

О счастье. В романе «Пещера» (1932-1934) химик Браун о людях избранных и о счастье говорит так: «Отличие обыкновенных людей от необыкновенных отчасти состоит в том, что обыкновенные могут ясно изложить, какой у них - в кавычках - “идеал счастья”»[354]. В том же романе приводятся слова Декарта, известного своим взвешенным скептицизмом. Можно сказать, что их мы слышим в рассказах «Палата № 6» и «Черный монах» - о печальной участи критического сознания и одержимости идеей: «Большинство людей живет без всяких мыслей, стоящих этого слова, и здесь ничего худого нет. Опаснее те, что раздавлены одной мыслью. Их тоже довольно много в мире»[355].

В двух произведениях Алданова обыгрывается еще одна чеховская деталь: топос и символика вишневого сада.

Так, в рассказе «На “Розе Люксембург”» (1942) американский лейтенант Гамильтон, влюбившийся в русскую женщину, строит план - жениться, «купить ферму с садом» на юге России: «Она говорила о вишнях! Вокруг домика будет вишневый сад - какая чудесная пьеса Чехова! - я буду работать в этом саду»[356]. Восторженный американец даже не подозревает, насколько его проект, который видится воплощением красивой мечты, утопичен. Как сочтены дни чеховского сада, так и сочтены последние мгновения иллюзии семейного счастья между офицером США и военным доктором из СССР.

Виктор Яценко, писатель из романа «Живи как хочешь» (1952), работая в эмиграции над своей пьесой, выносит очень строгую оценку чеховской комедии: «Впрочем, по совести, я не знаю, какие есть в современном театре превосходные пьесы. Хорошие есть, а превосходных нет. “Вишневый сад” Чехова тоже неизмеримо ниже уровня его рассказов, что бы ни говорили о нем иностранные поклонники»[357]. Тот же Яценко, не видя возможности воплощения драматических произведений, размышляет: «... театр, быть может, самый искусственный жанр... неестественны, банальны, почти нелепы ... остроумные отточенные диалоги французских драматургов, и разные сверчки, и рубка вишневых садов за сценой, и трогательные речи трогательных чеховских девушек, и даже монологи толстовского Никиты. За два часа на сцене совершается больше событий, чем в жизни за десятилетие. Сцена всегда огрубляет и не может не огрублять»[358].

Кстати, в том же романе успешный кинопродюсер, предлагая Виктору Яценко устроить его судьбу в Голливуде, в качестве аргумента обращается к Чехову: «Вы думаете, старик Пемброк предлагает мне заняться пошлостью: всякий шпионский фильм - это пошлость! А вы помните, что сам Чехов всю жизнь мечтал о том, как написать хороший водевиль! И может быть, его, на беду от этого отговорили разные пуристы, думавшие, что всякий водевиль непременно пошлость»[359].

Чеховедами уже отмечена музыкальность произведений Чехова[360]. Музыкальность тоже в значительной степени определяет систему образов Алданова. В рассказах, очерках, романах разных лет появляются в качестве персонажей Бетховен, Вагнер, Лист, Рахманинов; звучит музыка, на фоне которой раскрывается психология героев «не музыкантов».

Так, Муся Клервилль, героиня трилогии Алданова, чувствует, как важна была бы музыка в ее жизни: «Муся понимала, что музыкальность в ней - самое чистое и лучшее, то, что старомодные люди, не смущаясь, называют иногда в ученых разговорах “святая святых”»[361]. Но Муся живет расчетливо, слишком приземлённо. Неудивительно, что, добившись желанного уединения с профессором Брауном, она ухватывается за его слова о высокой музыке, - и разыгрывает желание исполнить ему вторую сонату Шопена. Но состоялось не музицирование, а банальное совокупление в коньячном угаре.

Участники диалога из книги «Ульмская ночь» рассуждают о возможных творческих взаимоотношениях Чехова и П.И. Чайковского. Знают, что молодой Чехов посылал композитору свои рассказы с надписью «от будущего либреттиста»[362]. Алдановские философы приходят к заключению, что композитор, предпочитавший «напряженные драматические сюжеты, души, начиненные динамитом», не мог бы написать музыку ни к одному произведению Чехова, «если не считать “Черного монаха”»[363]. Следуя их логике, можно сказать, что Чайковский, умерший в 1893 г. и, конечно, не имевший возможности прочесть повесть Чехова (первая публикация в январе 1894 г.), только в «Черном монахе» смог бы оценить и значение музыки, и напряженность драматического сюжета чеховского произведения.

Общим у Чехова и Алданова оказываются и принципы создания характеров. По мнению Ч. Ли, Алданов «выводит характеры чрезвычайно разнообразного психологического склада. Как и Алёхин в рассказе Чехова “О любви”, он считает, что нужно “индивидуализировать каждый отдельный случай”...». Однако, «абстрагируясь от специфических черт конкретного персонажа, Алданов интересуется в первую очередь тем, согласуется ли придуманное им явление с действительностью»[364]. Казалось бы, связь приёмов двух писателей очень умозрительна, однако Ч. Ли настаивает на очевидности этой связи. По его мнению, в методе изображения характера Алданов идёт вслед за Чеховым и противостоит Толстому. Цель Алданова - «определить слагаемые, из которых составляется образ персонажа. В этом смысле он разделяет понимание Чеховым свойства характера, которое известный литературовед-эмигрант Д. Мирский называл “демократическим” и которое подразумевает поиски однородных компонентов “человека в целом” и одновременно индивидуальных штрихов в каждой человеческой личности»[365]. Напомним, что, характеризуя героев Чехова, Д. Святополк-Мирский отметил: «Их нельзя узнать по голосу, - как можно узнать героев Толстого или Достоевского. Все они похожи друг на друга, сделаны из одного материала - общечеловеческого, - и в этом смысле Чехов самый “демократичный”, самый “всеобщий” из всех писателей. Потому что похожесть всех мужчин и женщин у него, конечно, не признак слабости, а выражение его глубокого убеждения в том, что жизнь однородна, а явление индивидуальности только разрезало её на водонепроницаемые отсеки»[366]. По логике американского ученого, Алданов, создавая персонажей, пытается быть не просто честным, но и максимально объективным, как бы взвешивает их на чеховских весах, не прибегая к идеологическим и религиозным объяснениям поступков. Он не использует толстовских приёмов «неприкрытого морального осуждения».

Но если говорить не столько о стилистических, а о более общих, мировоззренческих вещах, то стоит отметить следующее. Алданов так же, как и Чехов, был поборником «морали снисхождения»[367], сочувствия к человеку[368]. Вместе с тем он «делает вид, будто воспринимает своих героев без чеховского сочувствия, но и без толстовского осуждения». Подобно Гранитову, персонажу рассказа «Павлинье перо», Алданов сохраняет маску кажущейся беспристрастности. Он судит своих героев, исходя из принципов рационализма и нравственности (умно ли? полезно ли? целесообразно ли?). Маска же идеально подходит, когда нужно в комичном виде представить ограниченность зла. Более того, алдановские персонажи во многом продолжают мысли чеховских героев. Высказывания наиболее разумных чеховских героев о правде обобщаются в монологах Пьера Ламора, (тетралогия «Мыслитель»), о счастье, о печальной участи критического сознания и одержимости идеей - в репликах Брауна (роман «Пещера»).

В своих книгах Алданов исходит из принципов рационализма и нравственности, как бы взвешивает героев на чеховских весах, не прибегая к идеологическим и религиозным объяснениям поступков. Алдановские персонажи во многом продолжают мысли чеховских героев - о счастье, о преподнесении правды, о необъяснимости мучений и страданий современного человека, о печальной участи критического сознания и одержимости идеями.

Скептицизм, жизнелюбие, естественнонаучная обстоятельность в художественном творчестве - это те черты, которые, как нам представляется, общие у Алданова с Чеховым. Многое из чеховских художественных принципов должно было войти в сознание Алданова: желание быть беспристрастным, объективным, стремление видеть в отдельном человеке общее и специфическое. И в то же время у Алданова проявляется видение вещей в разоблаченном состоянии. По мнению Ч. Ли, «злые начала в человеческой душе привлекают наибольшее внимание Алданова. Неуклонно разоблачая псевдофанатичные и фальшивые демонические черты характера, он отмечает истинно дьявольскую природу в человеческих поступках...»[369].

Мы слышим диалоги «Палаты № 6» в «Ключе» и «Бегстве», рассуждения «Черного монаха» в «Пещере» и т.д. Вслед за Чеховым Алданов интересуется в первую очередь тем, согласуется ли придуманное им явление с действительностью. Здоровая страсть к жизни его героев превышает разъедающую страсть к       сомнению и рефлексии, окрыляя их, поднимая над пошлыми ситуациями, спасая от одиночества, страданий и метафизической тоски.

Ю.И. Айхенвальд тоже отмечал привычку у Чехова «выпускать свои темные снимки мира»: «Без конца - только смерть положила конец - он рисовал эти страшные образы, и его глаза, раскрытые на ужас, как будто сами не ужаснулись, только отуманились. Если видишь то, что видел Чехов, нельзя быть спокойным»[370]. Эта одержимость художественного видения может показаться аберрацией гоголевского типа, но Алданов так же, как Чехов, всегда стоял на стороне сил, борющихся за добро. Может быть, отчасти этой чеховской отзывчивости, тревожности, неравнодушию к проблемам жизни современного человека Алданов обязан Чехову. Во время Второй мировой войны он создает не романы и портреты исторических лиц, а публицистику и рассказы на злободневные темы.

Подводя итоги, обращаем внимание на следующее. Речь о преемственности чеховского наследия в творчестве Алданова должна вестись минимум в двух аспектах. Маркированные отсылки к персонажам, конфликтным схемам, сюжетным линиям произведений Чехова - всё то, что составляет очевидное присутствие «чужого слова», свидетельствует о генетических связях, о зависимости стиля и художественного мышления Алданова от своего литературного предшественника. С другой стороны, общие мировоззренческие принципы, свойства образного зрения, слуха показывают типологическое сходство в даровании двух писателей, в способах постижения и представления бытия.

В исторических романах 1920-х годов - серии «Мыслитель», посвященной событиям времени Великой Французской революции и свержению с трона Павла I, в историко-философских повестях 1930-х годов - «Бельведерский торс» (1936), «Пуншевая водка» (1938), в романе «Истоки» Алданов не использует отсылок к русской классике и к Чехову, в частности. Конечно, естественная причина в том, что Чехов не обращался к историческим сюжетам и тем самым не создал повода для Алданова-критика исторической литературы. Вместе с тем Алданов, пытающийся постигнуть психологию людей ушедших времён, избавляет своего повествователя от литературных напластований. Например, упоминание имен А.С. Пушкина и Л.Н. Толстого приводится не в основном тексте, а в примечании[371]. Чем дальше повествование от современности, тем меньше в нем литературных ассоциаций. Если повествование определено временем дочеховской поры, то и чеховских примет в сюжетах и системе образов Алданова мы не обнаружим. И наоборот. Чем ближе изображаемые события к современному читателю, тем больше в речи повествователя появляется сопоставлений с литературными сюжетами, персонажами, идеями писателей.

Толстой, по мнению Алданова, глубоко постигнул психологию отдельного человека и массы, но многие попытки рационального постижения жизни и особенно - своего чувствования жизни - Толстому не удались. Они выглядят нелепыми и беспомощными не только в глазах человека, пережившего три русских революции и две мировых войны; они выглядят смешными даже для рассудительного интеллигента 1913 года. Иное с Чеховым, в значительной степени продолжившим традицию «диалектика души». Чехов благодаря своему уму, ироничности, словно создал мировоззрение, сочетающее сердечную заботу о человеке и какое-то сверхразумное постижение жизни, не поддающейся рациональному истолкованию: «Чехов сосредоточен на “дифференциалах” сознания, его меньших, подсознательных, невольных, разрушительных и растворяющих силах»[372]. Чехов в творчестве Алданова и стал современным, актуальным преобразователем идей, художественных принципов русской классики и последнего великого романиста - Л.Н. Толстого.

Используя аллюзии на произведения Чехова, наряду с аллюзиями на Гоголя, Достоевского, Тургенева, Толстого, Алданов решает свою художественную задачу. По словам А. Чернышева, «люди его привлекали не своей несхожестью, а тем, что повторяются. Подобный не свойственный русской классике XIX века ракурс естествен для середины XX столетия, эпохи массового общества, для эмигранта, который воочию видел, в особенности, в США, как в людях вырабатывается унифицированный взгляд на вещи, индивидуальность стирается»[373]. Алданов обнаружил опасный симптом обезличивания современников и попытался нам об этом сообщить. Отсутствие у Чехова склонности к созданию концепций близко Алданову, философия которого основана на признании его величество Случая и отказе видеть всеобщую обусловленность, детерминизм.

Произведения Алданова, связанные с русской классической литературой и творчеством Чехова в частности, приобрели еще одно художественное качество - высоту культуры. Еще В. Днепров писал: «Роман культуры был подготовлен не столько отдельными гениальными проникновениями в акт живописного творчества... сколько работой многих великих писателей - в их число непременно войдут Толстой, Тургенев, Достоевский, Флобер, Мопассан, Чехов, Бунин, Горький...»[374]. Совершенно твердо можно сказать, что Чехов по своим мировоззренческим и художественным установкам стал одним из тех авторов, которые существенно обогатили культуру произведений Алданова и вывели их из беллетристики в ранг высокой литературы.

Рационалист Алданов художественными средствами попытался показать ограниченность разума в раскрытии проблем современного человека. Таким образом, Чехов в творчестве Алданова стал современным, актуальным преобразователем идей и художественных принципов русской классики.

Научное издание

Шадурский Владимир Вячеславович

МАРК АЛДАНОВ -

КОММЕНТАТОР РУССКОЙ КЛАССИКИ

Редактор В. Г. Павлов

Компьютерная верстка И. В. Шкворова

Подписано в печать 23.06.2016. Бумага офсетная. Формат 60x84 1/16.

Гарнитура Times New Roman. Печать офсетная.

Усл. печ. л. 6,3. Уч.-изд. л. 7,0. Тираж 500 экз. Заказ №

Издательско-полиграфический центр Новгородского

государственного университета им. Ярослава Мудрого.

173003, Великий Новгород, ул. Б. Санкт-Петербургская, 41.

Отпечатано в ИПЦ НовГУ. 173003, Великий Новгород,

ул. Б. Санкт-Петербургская, 41.

313

Алданов характеризует султана Абдул-Хамида и вспоминает произведение Чехова: «Приблизительно по таким же соображениям чеховский чиновник, желая отбить у молодых людей охоту ухаживать за его женой, распускал слухи, что она находится в связи с полицей

Примечания

1

Лагашина Олеся. Марк Алданов и Лев Толстой: К проблеме рецепции. Таллинн: TLU Kirjastus, 2010. 266 с.

2

Бобко Е.И. Традиции Л.Н. Толстого в исторической романистике М.А. Алданова / Сарат. гос. ун-т им. Н.Г. Чернышевского; Сарат. гос. соц.-экон. ун-т. Саратов, 2011. 180 с.

3

См. в частности ее монографию, содержащую целую главу о Л.Н. Толстом: Макрушина И.В. Романы М. Алданова: философия истории и поэтика / АН Респ. Башкортостан. Отд-ние гу- манит. наук, Стерлитамак. гос. пед. ин-т. Уфа: Гилем, 2004. 185 с.

4

Лицо и Гений. Зарубежная Россия и Грибоедов / Сост. и предисл. М.Д. Филина; Ред. и коммент. В. А. Кожевникова. М.: Русскій міръ, 2001. 320 с.

5

Бахрах А. Тайна Грибоедова [Рец. на кн.: М.В. Нечкина. А.С. Грибоедов и декабристы. М., 1947] // Русские новости. 1948. 30 января. № 139. С. 4.

6

Грибоедов А.С. Полное собрание сочинений: [в 3 т.]. СПб.: Изд. Разряда изящной словесности Имп. акад. наук, 1911-1917.

7

Алданов М. Святая Елена, маленький остров // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Правда, 1991. Т. 2. С. 343.

8

Алданов М.А. Армагеддон // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 93.

9

Алданов М.А. Из записной тетради // Современные записки. 1930. Кн. 44. С. 359.

10

Там же.

11

Алданов М. [Рец. на кн.: Hofmann M.L. Pouchkine / Traduction de Nicolas Pouchkine. Paris: Payot,1931] // Современные записки. 1932. Кн. 48. С. 478.

12

Карпович М.М. П.Я. Чаадаев и его контекст // Карпович М.М. Лекции по интеллектуальной истории России (XVIII - начало XX века). М.: Русский путь, 2012. С. 99.

13

М.А. [Рец. на кн.: Временник Общества друзей русской книги / Ред. Г.Д. Лозинский, Я.Б. Полонский. Париж, 1932. Кн. 3] // Современные записки. 1932. Кн. 50. С. 466-467.

14

Алданов М.А. Предисловие к книге М.А. Осоргина «Письма о незначительном» // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М.: Новости, 1996. Кн. 6. С. 537.

15

Алданов М.А. Ульмская ночь // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 348.

16

Алданов М.А. Ольга Жеребцова // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1994. Кн. 1. С. 211.

17

Алданов М.А. Ключ // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 3. С. 49.

18

Алданов М.А. Бегство // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 3. С. 394.

19

Грибоедов А.С. Горе от ума // Грибоедов А.С. Полн. собр. соч.: В 3 т. СПб., 1995. Т. 1. С. 67.

20

Алданов М.А. Бегство // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 3. С. 399.

21

Гришунин А.Л. [Комментарии] // Грибоедов А.С. Полн. собр. соч.: В 3 т. СПб., 1995. Т. 1. С. 301.

22

Алданов М.А. Пещера // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 4. С. 245.

23

Там же. С. 379.

24

Там же. С. 384.

25

Там же.

26

Строганов М.В. Современные задачи изучения Грибоедова и как к ним подойти [Электр. ресурс]. иКЬ: йДр://’^^^ршйкт8куйот.ги/БеГаи11.а8рх?1аЫй=8885

27

Грибоедов А.С. Горе от ума // Грибоедов А.С. Полн. собр. соч.: В 3 т. СПб.: Нотабене, 1995. Т. 1. С. 65-66.

28

Алданов М.А. Пещера // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 4. С. 384.

29

Золотусский И. Прости, Отечество! // Литературная газета. 2005. № 1.

30

Алданов М.А. Пещера // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 4. С. 384.

31

Алданов М.А. Начало конца // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 4. С. 44.

32

Там же.

33

Грибоедов А.С. Полн. собр. соч.: В 3 т. СПб., 1995. Т. 1. С. 122.

34

Алданов М.А. Начало конца // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 4. С. 307.

35

Там же.

36

Алданов М.А. Истоки // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 4. С. 446.

37

Грибоедов А.С. Полн. собр. соч.: В 3 т. СПб., 1995. Т. 1. С. 28, 307.

38

Алданов М.А. Живи как хочешь // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 5. С. 33.

39

Там же. С. 114.

40

Айхенвальд Ю.И. Грибоедов // Айхенвальд Ю.И. Силуэты русских писателей. М.: Республика, 1994. С. 50.

41

Сечкарев В. Пушкин и Гоголь в произведениях Алданова // Отклики: Сборник ст. памяти Николая Ивановича Ульянова (1904-1985) / Ред. В. Сечкарев. Нью-Хэвен, 1986. С. 170-185.

42

Там же. С. 171-172.

43

Алданов М.А. Загадка Толстого. Берлин, 1923. С. 107.

44

Алданов М. Введение в антологию «Сто лет русской художественной прозы» // Алданов М. Вековой заряд духовности: Две неопубликованные статьи о русской литературе / Подгот. текстов и публ. А. Чернышева // Октябрь. 1996. № 12. С. 169.

45

Там же. С. 165.

46

Филин М. Об авторах // «В краю чужом...». Зарубежная Россия и Пушкин / Сост., вступ. ст. и комм. М. Филина. М.: Рус. миръ: Рыбинск: Рыбинск. подворье, 1998. С. 463.

47

Письма М.А. Алданова к И.А. и В.Н. Буниным // Новый журнал. 1965. Кн. 80. С. 278.

48

Алданов М. Соч.: В 6 кн. М., 1994-1996. Кн. 2. С. 221.

49

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 5. С. 526.

50

Алданов М. Соч.: В 6 кн. М., 1994-1996. Кн. 5. С. 214.

51

Там же. Кн. 6. С. 348.

52

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 6. С. 168; 439.

53

Сечкарев В. Пушкин и Гоголь в произведениях Алданова // Отклики: Сборник ст. памяти Николая Ивановича Ульянова (1904-1985) / Ред. В. Сечкарев. Нью-Хэвен, 1986. С. 172.

54

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 2. С. 329.

55

Там же. Т. 3. С. 96.

56

Там же. Т. 3. С. 242; 243.

57

Там же. Т. 4. С. 402.

58

Алданов М. Соч.: В 6 кн. М., 1994-1996. Кн. 4. С. 129.

59

Там же. С. 251.

60

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 6. С. 155.

61

Чернышев А.А. Марк Алданов // Наше наследие. 1991. № 4. С. 78.

62

Алданов М.А. Повесть о смерти // Алданов М.А. Повесть о смерти. Бред. М.: Гудьял- Пресс, 1999. С. 361.

63

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 6. С. 299-300.

64

Березовая Л.Г. Культура русской эмиграции 20-30-е гг. [Электр. ресурс]. Ц^: http://ricolor.org^urope/stati/mev/4/ (дата обращения: 01.04.15).

65

Филин М. От составителя // Центральный Пушкинский Комитет в Париже (1935-1937). М.: Эллис Лак, 2000. Вып. I. С. 8.

66

Алданов М.А. Армагеддон // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 5-112.

67

Там же. С. 26.

68

Пушкин А.С. Евгений Онегин: Роман в стихах // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1977-1979. Т. 5. С. 7.

69

Алданов М.А. Армагеддон // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 57.

70

Пушкин А.С. Письмо П.А. Вяземскому. Из Одессы в Москву. 24-25 июня 1824 г. // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977-1979.Т. 10. Письма. 1979. С. 75.

71

Алданов М.А Армагеддон // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 93-94.

72

Там же. С. 94.

73

Алданов М.А. Короленко // Современные записки. 1922. Кн. 9. С. 53. Здесь и далее цитаты из журнала «Современные записки» возможны благодаря его публикации на сайте http://emigrantika.ru.

74

Сечкарев В. Пушкин и Гоголь в произведениях Алданова // Отклики: Сборник ст. памяти Николая Ивановича Ульянова (1904-1985) / Ред. В. Сечкарев. Нью-Хэвен, 1986. С. 170.

75

Русское Зарубежье: Хроника научной, культурной и общественной жизни. 1920-1940. Франция / Под общ. ред. Л.А. Мнухина: В 4 т. М.: Эксмо; Paris: YMCA-Press; 1995-1997. Т. 1. С. 141.

76

Алданов М.А. Неизданные произведения Пушкина (В связи с конгрессом спиритов) // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 2. С. 30.

77

Там же. С. 33.

78

Алданов М.А. [Рецензия на: Alexander Block. Die Zwölf. Перевод Вольфганга Грегера, с иллюстрациями В.Н. Масютина. Берлин, изд-во «Нева»] // Современные записки. 1922. Кн.12. С. 361.

79

Алданов М. Пушкин на итальянской сцене // «В краю чужом...»: Зарубежная Россия и Пушкин: Статьи, очерки, речи / Сост., предисл. и коммент. М.Д. Филина. М.: Русскій міръ; Рыбинск: Рыбинское подворье, 1998. C. 112-114 (первая публикация Алданов М.А. Пушкин на итальянской сцене // День Русской Культуры. Париж, 1926. 8 июня. С. 1).

80

Алданов М. Пушкин на итальянской сцене // «В краю чужом.». Зарубежная Россия и Пушкин / Сост., вступ. ст. и комм. М. Филина. М., 1998. С. 114.

81

Филин М. Комментарии // «В краю чужом.». Зарубежная Россия и Пушкин / Сост., вступ. ст. и комм. М. Филина. М., 1998. С. 430.

82

Алданов М. Соч.: В 6 кн. М., 1994-1996. Кн. 2. С. 358.

83

Там же. С. 332.

84

Кибальник А.С. Из пушкинианы писателей первой русской эмиграции. Владимир Набоков. Пушкин. Марк Алданов. Французская карьера Дантеса // Новый журнал. Нью-Йорк, СПб., 1993. № 1. С. 80.

85

Алданов М. Соч.: В 6 кн. М., 1994-1996. Кн. 4. С. 516; 520.

86

Алданов М.А. [Рец. на кн.: M. Hofmann. Pouchkine. Traduction de Nicolas Pouchkine. Paris, «Payot», 1931] // Современные записки. 1932. Кн. 48. С. 478.

87

Там же.

88

Лифарь С. Третий праздник Пушкина // Центральный Пушкинский Комитет в Париже (1935-1937). М.: Эллис Лак, 2000. Вып. II. С. 67.

89

Филин М. От составителя // Центральный Пушкинский Комитет в Париже (1935-1937). М.: Эллис Лак, 2000. Вып. I. С. 19.

90

Березовая Л.Г. Культура русской эмиграции 20-30-е гг. [Электр. ресурс]. Ц^: http://ricolor.org/europe/stati/ruev/4/ (дата обращения: 01.04.15).

91

Алданов М.А. Французская карьера Дантеса // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 2. С.332.

92

Там же. С. 337-338.

93

Там же. С. 333.

94

Алданов М. О «Памятнике» // Центральный Пушкинский Комитет в Париже (1935-1937). М.: Эллис Лак, 2000. Вып. I. С. 221.

95

Там же. С. 222.

96

Там же.

97

Алданов М. В.Ф. Ходасевич // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 441.

98

Там же. С.169.

99

Там же.

100

Там же. С. 170.

101

См. информацию о многочисленных публикациях эмигрантов в кн: Филин М.Д. Зарубежная Россия и Пушкин. Опыт изучения. Материалы для библиографии (1918-1940). Иконография. М.: Дом-Музей Марины Цветаевой, 2004. 432 с.

102

Глава написана совместно с. М.В. Степановой.

103

Алданов М.А. Короленко // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М.: Новости, 1996. Кн. 6. С. 515.

104

Алданов М.А. Загадка Толстого // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М.: Новости, 1996. Кн. 6. С. 85.

105

Алданов М.А. Большая Лубянка // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М.: Новости, 1995. Кн. 2. С. 22.

106

Алданов М.А. Пещера // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Правда, 1991. Т. 4. С. 282.

107

Алданов М.А. Печоринский роман Толстого // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М.: Новости, 1995. Кн. 2. С. 49.

108

Там же. С. 59.

109

Алданов М.А. Д.С. Мережковский // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 460.

110

Алданов М.А. Истоки // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Правда, 1991. Т. 5. С. 213.

111

Алданов М.А. Живи как хочешь // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М.: Новости, 1995. Кн. 5. С. 468.

112

Адамович Г.В. Одиночество и свобода. СПб.: Алетейя, 2002. С. 146.

113

Там же. С. 147.

114

Алданов М.А. Письмо Н.А. Тэффи, 24 августа 1949 г. Цит. по публикации: «Приблизиться к русскому идеалу искусства.»: Из литературной переписки М.А. Алданова // Октябрь. 1998. № 6. С. 158.

115

Алданов М.А. Повесть о смерти // Алданов М. Избранное. М.: Гудьял-Пресс, 1999. С. 71.

116

Там же. С. 76.

117

Там же.

118

Там же. С. 99.

119

Там же.

120

Там же. С. 206.

121

Алданов М.А. Бред // Алданов М. Избранное. М.: Гудьял-Пресс, 1999. С. 500-501.

122

Там же. С. 632.

123

Лермонтов М.Ю. Тамбовская казначейша // Лермонтов М.Ю. Соч.: В 6 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955. Т. 4: Поэмы, 1835-1841. С. 130.

124

Алданов М.А. Самоубийство // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Правда, 1991. Т. 6. С. 59.

125

Там же. С. 72.

126

Ходасевич В.Ф. Фрагменты о Лермонтове // Ходасевич В.Ф. Собр. соч.: В 4 т. М.: Согласие, 1996. Т. 1. С. 442.

127

Айхенвальд Ю.И. Лермонтов // Айхенвальд Ю.И. Силуэты русских писателей. М.: Республика, 1994. С. 92-93.

128

Там же. С. 96.

129

Айхенвальд Ю.И. Мережковский о Лермонтове // Айхенвальд Ю.И. Силуэты русских писателей. М.: Республика, 1994. С. 105.

130

130 Адамович Г.В. Поэзия в эмиграции // Адамович Г.В. Комментарии. СПб.: Алетейя, 2000. С. 216.

131

Там же. С. 217.

132

Там же. С. 191.

133

Лермонтов М.Ю. Ангел («По небу полуночи ангел летел...») // Лермонтов М.Ю. Соч.: В 6 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954. Т. 1: Стихотворения, 1828-1831. С. 230.

134

Глава написана при участии Е.А. Жильцовой.

135

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В 10 т. Берлин, 1921; Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Париж, 1933; Зайцев Б.К. Гоголь на Пречистенском // Возрождение. 1931. 29 марта (№ 2126); Зайцев Б.К. Жизнь с Гоголем // Современные записки. 1935. № 59. С. 272-287; Мочульский К.В. Духовный путь Гоголя. Париж, 1934. 152 с.; Бицилли П.М. К. Мочульский. Духовный путь Гоголя // Путь. 1934. № 45. С. 77-79; Бицилли П. // Современные записки. 1934. № 56. С. 298308; Вышеславцев Б.П. К. Мочульский. Духовный путь Гоголя // Современные записки. 1934. № 56. С. 427-430; Полнер Т.И. В. Вересаев. Гоголь в жизни. Систематический свод подлинных свидетельств современников // Современные записки. 1934. № 56. С. 430-432.

136

Трудный путь: Зарубежная Россия и Гоголь. М., 2002. 448 с.; см.: Сугай Л.А. Гоголь и культурная жизнь русской эмиграции первой волны // Н.В. Гоголь и Русское зарубежье: Пятые Гоголевские чтения: Сб. докл. М., 2006. С. 43-54, см. также другие публикации этого сборника.

137

Алданов М.А. Письмо И.А. Бунину, 21 декабря 1948 г. В издании: Письма М.А. Алданова к И.А. и В.Н. Буниным // Новый журнал. Нью-Йорк, 1965. № 81. С. 128; Алданов М.А. Письмо И.А. Бунину, 9 октября 1950 г. Указ. соч. С. 142; Алданов М.А. Письмо В.А. Маклакову, 9 августа 1950 г. В издании: «Приблизиться к русскому идеалу искусства...»: Из литературной переписки М.А. Алданова // Октябрь. 1998. № 6. С. 154; Алданов М.А. Письмо Б.К. Зайцеву, 25 августа 1954 г. Указ. соч. С. 160.

138

Сечкарев В. Пушкин и Гоголь в произведениях Алданова // Отклики: Сборник ст. памяти Н.И. Ульянова (1904-1985). Нью Хэвен, 1986. С. 170-185.

139

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: [в 14 т.] [М.; Л.], 1937-1952. Т. 3: Повести, 1938. С. 157.

140

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 2. С. 167.

141

Там же. С. 168.

142

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: [в 14 т.] [М.; Л.], 1937-1952. Т.6. С. 516.

143

Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников. М., 2006. С. 163.

144

Там же.

145

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 5. С. 460.

146

Там же. С. 525.

147

Алданов М.А. Письмо Н.А. Тэффи, 21 марта 1952 г. Цит. по изд.: «Приблизиться к русскому идеалу искусства.» С. 158.

148

Воропаев В.А., Виноградов И.А. [Комментарии] // Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 9 т. М., 1994. Т. 1-2. С. 452.

149

Алданов М.А. Из записной тетради (отрывки) [«Новое русское слово», Нью-Йорк, 1951, 18 марта] // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 597.

150

Окутюрье М. «Тарас Бульба». Украинская модель русского патриотизма // Н.В. Гоголь: Материалы и исследования. М., 2007. Вып. 2. С. 284, 282.

151

Воропаев В.А., Виноградов И.А. [Комментарии] // Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 9 т. М., 1994. Т. 1-2. С. 463.

152

Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников. М., 2006. С. 10.

153

Алданов М.А. Письмо Г.В. Адамовичу, 15 июля 1947 г. Цит. по изд.: «Приблизиться к русскому идеалу искусства...» С. 158.

154

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 кн. М.: Новости, 1995. Кн. 4. С. 302.

155

Алданов М.А. Там же. С. 311.

156

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Правда, 1991. Т. 4. С. 553.

157

Там же. Т. 5. С. 526.

158

Там же.

159

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 5. С. 193.

160

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: [в 14 т.]. [М.; Л.], 1937-1952.Т. 6. С. 11.

161

Там же. Т. 7. С. 105-106.

162

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Правда, 1991. Т. 5. С. 26.

163

Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 9 т. М.: Русская книга, 1994. Т. 5. С. 139.

164

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 5. С. 193.

165

Алданов М.А. Там же. С. 201.

166

Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 9 т. М.: Русская книга, 1994. Т. 5. С. 11-12.

167

Тэффи Н.А. После юбилея (отрывки впечатлений и разговоров) // Трудный путь: Зарубежная Россия и Гоголь / Сост., вступ. ст. и коммент. М.Д. Филина. М.: Русскій міръ, 2002. С. 231-245.

168

Алданов - Тэффи, 21 марта 1952 г. Цит. по публикации: «Приблизиться к русскому идеалу искусства.» С. 158.

169

Алданов М.А. Из записной тетради [Современные записки, Париж, 1930, № 44] // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 587.

170

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 6. С. 99.

171

Там же. С. 361.

172

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М.; Л., 1937-1952. Т. 6. С. 244.

173

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 4. С. 113.

174

Там же. С. 252.

175

Там же. С. 311.

176

Алданов М.А. Введение в антологию «Сто лет русской художественной прозы». Цит. по изд.: Вековой заряд духовности: Две неопубликованные статьи о русской литературе // Октябрь. 1996. № 12. С. 170.

177

Гольденберг А.Х. Ад и Рай Гоголя (к проблеме интерпретации творчества писателя в критике Русского Зарубежья) // Н.В. Гоголь и Русское зарубежье: Пятые Гоголевские чтения: Сб. докл. М., 2006. С. 89.

178

Вейдле В. [Рец. на кн.: М.А. Алданов. Бегство. Изд. «Слово». Берлин] // Современные записки. 1932. № 48. С. 473.

179

[Без подписи; предположительно М. Слоним] Новая книга М. Алданова [об очерках-портретах «Современники»] // Воля России. 1929. № 1. С. 121.

180

М.А. Алданов — Н.А. Тэффи, 24 августа 1949 г. Цит. по публикации: «Приблизиться к русскому идеалу искусства...»: Из литературной переписки М.А. Алданова / Подгот. текста, публ. и коммент. А.А. Чернышева // Октябрь. 1998. № 6. С. 158.

181

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 4. С. 282.

182

Там же. Т. 5. С. 213.

183

Там же. Т. 6. С. 59.

184

Там же. С. 72.

185

Там же. С. 240.

186

Там же. С. 359.

187

Алданов М.А. Соч: В 6 кн. Пьеса. М.: Новости, 1996. Кн. 6: Ульмская ночь С. 373.

188

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Правда, 1991. Т. 6. С. 516.

189

Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 163.

190

Там же.

191

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 5. С. 185.

192

Там же. С. 460.

193

Там же.

194

Там же. С. 525.

195

Там же.

196

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 5. С. 526.

197

Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. С. 85. Кн. 5: Живи как хочешь. Роман. Линия Брунгильды. Пьеса. С. 32.

198

Там же. С. 33.

199

Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 5. С. 85.

200

Там же. С. 95.

201

Там же. С. 97.

202

Там же. С. 122.

203

Там же. С. 462.

204

Там же. С. 468.

205

Там же. С. 491.

206

Там же. С. 495.

207

Там же. С. 497.

208

Там же. С. 62.

209

Строганов М.В. Этому берегу // Памяти Герцена / Ред. М.В. Строганов, Е.Г. Милюгина. Тверь: Твер. гос. ун-т, 2012. С. 7.

210

Алданов М.А. Письмо В.В. Набокову. 05.11.1941 [Цит. по публикации: «Как редко теперь пишу по-русски». Из переписки В.В. Набокова и М.А. Алданова (1940-1956) / Предисл. А. Чернышева и Н. Ли; публ., подгот. текста и примеч. А. Чернышева] // Октябрь. 1996. № 1. С. 130.

211

Алданов М.А. Армагеддон // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 54.

212

Тургенев И.С. Письмо А.И. Герцену. 23 октября (4 ноября) 1862. Париж // Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963. Письма. Т. 5. С. 65.

213

Герцен А.И. Письмо И.С. Тургеневу. 17 (29) ноября // Герцен А.И. Полн. собр. соч. и писем: В 22 т. / Под ред. М.К. Лемке. Петербург: Государственное изд-во, 1920. Т. XV. С. 552.

214

Тургенев И.С. Письмо А.И. Герцену. 21 ноября (3 декабря) 1862. Париж // Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963. Письма. Т. 5. С. 74.

215

Чернышев А. [Вступ. ст.] Исторические портреты. Адам Чарторыйский в России. Ольга Жеребцова // Наше наследие. 1991. № 4. С. 78.

216

Алданов М.А. Армагеддон // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 94.

217

Тургенев И.С. Письмо А.И. Герцену. 27 октября (8 ноября) 1862. Париж // Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма: Т. 5. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 67.

218

Тургенев И.С. Письмо А.И. Герцену. 13(25) декабря 1867. Баден-Баден // Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма. Т.ѴІІ . М.; Л., 1964. С. 14.

219

Алданов М.А. Армагеддон // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 95.

220

Алданов М. Из записной тетради // Современные записки. 1930. Кн. 44. С. 356.

221

Алданов М.А. Армагеддон // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников. М., 2006. С. 107.

222

Алданов М.А. Третий Рим и Третий интернационал // Грядущая Россия. Париж, 1920. № 1. С. 151-178. Републикация: Алданов М. Третий Рим и Третий интернационал: Очерк / Публ., предисл. и примеч. А. Белашкина // Родина. 1991. № 11/12. С. 83-85.

223

Алданов М.А. Убийство Урицкого // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 6. С. 486.

224

Герцен А.И. Былое и думы // Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1956. Т. 9. С. 66.

225

Алданов М.А. Ольга Жеребцова // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1994. Кн. 1. С. 189.

226

Герцен А.И. Былое и думы // Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1956. Т. 9. С. 70.

227

Алданов М.А. Ольга Жеребцова // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1994. Кн. 1. С. 189.

228

Герцен А.И. Былое и думы // Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1956. Т. 9. С. 70.

229

Алданов М.А. Ванна Марата // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 2. С. 159.

230

Там же. С. 162.

231

Алданов М.А. Ключ // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 3. С. 216.

232

Алданов М.А. Пещера // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 3. С. 439.

233

Карпович М.М. Герцен // Карпович М.М. Лекции по интеллектуальной истории России. М.: Русский путь, 2012. С. 144.

234

Алданов М.А. Сараевское убийство // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 2. С. 565.

235

Алданов М.А. О положении эмигрантской литературы // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 450.

236

Там же. С. 451.

237

Алданов М.А. - Н.А. Тэффи, 24 августа 1949 г. // «Приблизиться к русскому идеалу искусства.»: Из литературной переписки М.А. Алданова / Подгот. текста, публ. и коммент. А.А. Чернышева // Октябрь. 1998. № 6. С. 142-163. ЦКЪ:ййр://тааа2Іпе8.ш88.ш/ос1;оЬег/1998/6/ѵо8.й1т1

238

Герцен А.И. Письмо к Н.П. Огареву. 17 (5) марта 1869, Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: АН СССР, 1955-1966. Т. 30. С. 62.

239

Алданов М.А. Мережковский // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелвак», 2006. С. 461.

240

Алданов М.А. Истоки // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 4. С. 457.

241

Там же. С. 462.

242

Там же. С. 464.

243

Там же. С. 466.

244

Там же С. 474.

245

Там же. С. 535.

246

Там же. Т. 5. С. 419.

247

Там же. С. 536.

248

Там же. С. 102.

249

Там же. С. 107.

250

Там же. С. 95.

251

Там же. С. 524.

252

Там же.

253

Панарин Сергей. Гарибальди в России: от восхищения к забвению? [Электр. ресурс]. URL:http://magazines.russ.ru/nz/2013/1/p16.html

254

Алданов М.А. Истоки // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 5. С. 530.

255

Алданов М.А. Ульмская ночь // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 350.

256

Герцен А.И. Былое и думы. Ч. V. Западные арабески. II. Post scriptum // Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: АН СССР, 1955-1966. Т. 10. С. 125; Герцен А.И. Концы и начала. Т. 16. С. 136-138.

257

Сараева Е.Л. Понятие мещанства в текстах А.И. Герцена и Иванова-Разумника: диалог идей // Ярославский педагогический вестник. 2011. № 3. Т. I (Гуманитарные науки). С. 32.

258

Алданов М.А. Ульмская ночь // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 350.

259

Алданов М.А. Бред // Алданов М. Избранное. М.: Гудьял-Пресс, 1999. С. 520.

260

Алданов М.А. Самоубийство // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 6. С. 18.

261

Карпович М.М. Герцен // Карпович М.М. Лекции по интеллектуальной истории России. М.: Русский путь, 2012. С. 139, 141.

262

Там же. С. 151.

263

Карпович М.М. М.А. Алданов и история // Новый журнал. 1956. № 47. С. 259.

264

Туниманов В.А. Достоевский в художественных произведениях и публицистике М.А. Алданова // Туниманов В.А. Достоевский и русские писатели. СПб.: Наука, 2004. С. 236-271.

265

Тассис Ж. Достоевский глазами Алданова // Достоевский и ХХ век / Под ред. Т.А. Касаткиной: В 2 т. М., 2007. Т. 1. С. 382-405; Тассис Ж. Роман «Преступление и наказание» в двух романах М.А. Алданова // Достоевский и русское зарубежье XX века / Ред.: Ж.-Ф. Жакар, У. Шмид. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 147-158.

266

Тассис Ж. Роман «Преступление и наказание» в двух романах М.А. Алданова // Достоевский и русское зарубежье XX века / Ред.: Ж.-Ф. Жакар, У. Шмид. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 147.

267

Алданов М.А. [Письмо к И.А. Бунину от 28 августа 1929 г.] // Новый журнал. 1965. № 8. С. 275.

268

Туниманов В.А. Достоевский в художественных произведениях и публицистике М.А. Алданова // Туниманов В.А. Достоевский и русские писатели. СПб.: Наука, 2004. С. 237.

269

Тассис Ж. Достоевский глазами Алданова // Достоевский и ХХ век / Под ред. Т А. Касаткиной: В 2 т. М., 2007. Т. 1. С. 382, 385.

270

Алданов М.А. Армагеддон // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников. М., 2006. С. 93.

271

Там же. С. 97.

272

Там же. С. 99.

273

Алданов М.А. Убийство Урицкого // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 6. С. 487.

274

Там же. С. 510.

275

Там же. С. 512.

276

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 6. С. 460.

277

Алданов М.А. Картины октябрьской революции // Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников. М., 2006. С. 180.

278

Ерофеев В. Найти в Достоевском человека // Найти в человеке человека: Достоевский и экзистенциализм. М.: Зебра Е; ЭКСМО, 2003. С. 68-69.

279

Ерофеев В.В. Вера и гуманизм Достоевского // Ерофеев В.В. В лабиринте проклятых вопросов: Эссе. М.: Союз фотохудожников России, 1996. С. 64.

280

Там же. С. 59.

281

Алданов М.А. Жозефина Богарне и ее гадалка // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М.: Новости, 1994. Кн. 1: Портреты. С. 110.

282

Чернышев А.А. Алданов в 1930-е годы // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 4. С. 11.

283

Там же.

284

Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 4. С. 26.

285

Там же. С. 106.

286

Там же. С. 96.

287

Там же. С. 99.

288

Там же. С. 100.

289

Там же. С. 103.

290

Там же. С. 146.

291

Там же. С. 170.

292

Там же. С. 236.

293

Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1985. Т. 28. Кн. 2. С. 137.

294

Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 4. С. 231.

295

Там же. С. 232.

296

Там же. С. 287.

297

Тассис Ж. Достоевский и русское зарубежье XX века / Ред.: Ж.-Ф. Жакар, У. Шмид. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 152.

298

Алданов М.А. Черный бриллиант (О Достоевском) // Наше наследие. 1989. № 7. С. 157.

299

Там же. С. 152-153.

300

Там же. С. 154.

301

Там же. С. 155, 156.

302

Тассис Ж. Достоевский и русское зарубежье XX века / Ред.: Ж.-Ф. Жакар, У. Шмид. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 158.

303

Туниманов В.А. Достоевский в художественных произведениях и публицистике М.А. Алданова // Туниманов В.А. Достоевский и русские писатели. СПб.: Наука, 2004. С. 239.

304

Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского. 1821-1881. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1995. Т. 3: 1875-1881. С. 273.

305

Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 6. С. 47.

306

Созина Е.К. Текст Достоевского в литературе чеховской «артели» восьмидесятников // Традиции в контексте русской литературы: Сборник статей и материалов. Череповец: ЧГУ, 1997. С. 73.

307

Ерофеев В.В. Вера и гуманизм Достоевского // Ерофеев В.В. В лабиринте проклятых вопросов: Эссе. М.: Союз фотохудожников России, 1996. С. 54.

308

Там же. С. 55.

309

Достоевский Ф.М. Записная тетрадь 1876-1877 гг. // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1982. Т. 24. С. 264.

310

Гольштейн Д.Н. [Письмо М.А. Алданову с предложением участвовать в передаче радиостанции «Освобождение» «Как я понимаю значение Достоевского»]. ДМЦ. АРЗ. Фонд М.А. Алданова. Оп. 2. Ед. хр. 198. Кп-748/1. Машинопись, 24 янв. 1956 г. Л. 1.

311

Алданов М.А. [Письмо Д.Н. Гольштейну о радиовыступлении к 75-летней годовщине Ф.М. Достоевского]. Машинопись с авторской правкой, 26 янв. 1956 г. ДМЦ. АРЗ. Фонд М.А. Алданова. Оп. 2. Ед. хр. 199. Кп-748/2. Л. 1.

312

Byckling L. Михаил Чехов в Холливуде: Размышления и письма к Марку Алданову // Studia slavica finlandensia. Helsinki, 1991. T. 8. C. 1-26. [Публ. письма М.А. Чехова к М.А. Алданову (1944-1955)]; Переписка М. Алданова с М. Чеховым и А. Тамировым. (По материалам Культурного центра «Дом-музей Марины Цветаевой») / Публ., предисл. и примеч. А. Чернышева // Кинограф. М., 2002. № 11. С. 218-227. [Публ. письма 1944-1945 гг.].

313

Алданов характеризует султана Абдул-Хамида и вспоминает произведение Чехова: «Приблизительно по таким же соображениям чеховский чиновник, желая отбить у молодых людей охоту ухаживать за его женой, распускал слухи, что она находится в связи с полицеймейстером». См: Алданов М.А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т.Ф. Прокопов. М., 2006. С. 386.

314

Первая публикация состоялась в газете «Последние новости», 1937 г. за 12, 14, 16, 19, 26 сентября. Алданов говорит о записных книжках писателя, впервые опубликованных в советском издании: «Они полны черновых заметок для писательской работы, - это та самая литературная кухня, которую Чехов полунасмешливо изобразил в “Чайке”. Если не ошибаюсь, от Толстого первого в русской литературе остались столь пространные страницы “тригоринщины” [...] Эти записи Льва Николаевича в большинстве тоже весьма неблагожелательны к людям». Алданов М.А. Соч: В 6 кн. М., 1995. Кн. 2. С. 41-42. Определяя в образе персонажа «Трех сестер» бретера и циника, Алданов писал: «Несмотря на всю художественную красоту, на редкую словесную прелесть “Бэлы”, “Максим Максимыча”, “Тамани”, чеховский Солёный навсегда стал между нами и героем нашего времени». Там же. С. 49.

315

Алданов М. Рец. на кн.: О.Л. Чехова-Книппер. Письма А.П. Чехова. Берлин, 1924 // Современные записки. 1924. Кн. 20. С. 422-443.

316

Там же. С. 422.

317

Там же. С. 423.

318

Алданов М.А. Соч: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 140.

319

Там же. С. 323.

320

Там же.

321

Там же. М., 1995. Кн. 5. С. 459.

322

Там же. М., 1996. Кн. 6. С. 443.

323

Алданов М.А. Интервью русской службе «Голоса Америки» // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 601.

324

Алданов М.А. О Чехове // Russian Review. New York, 1955. Vol. XIV. № 2.

325

Алданов М.А. Соч: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 478.

326

Там же. С. 482.

327

Там же. С. 485.

328

Алданов М.А. [Воспоминания о И.А. Бунине]. Машинопись с авторской правкой. ДМЦ. АРЗ. Фонд М.А. Алданова. Оп. 9. Ед. хр. 3. 826/3. Л. 3.

329

Алданов М.А. [Предисл.] // Бунин И.А. О Чехове: Незаконченная рукопись. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955. С. 7-20.

330

Алданов М.А. Соч: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 546.

331

Там же. С. 552-553.

332

Алданов М.А. Павлинье перо // Алданов М.А. Соч: В 6 кн. М., 1994. Кн. 3. С. 458-459.

333

Там же. С. 461.

334

Чехов А.П. Письмо к О.Л. Книппер. 28 декабря 1900 г. (10 января 1901 г.) Ницца // Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М.: Наука. 1978. Т. 9. Письма. С. 166.

335

Чехов А.П. Письмо к О.Л. Книппер. 11 (24) января 1901 г. Ницца // Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М.: Наука. 1978. Т. 9. Письма. С. 179.

336

Чехов А.П. Письмо к О.Л. Книппер. 17 (30) января 1901 г. Ницца // Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М.: Наука. 1978. Т. 9. Письма. С. 184.

337

«В устах одного из самых замечательных представителей мировой литературы высокого юмора эти шутки производят странное впечатление». (Алданов М. Рец. на кн.: О.Л. Чехова- Книппер. Письма А.П. Чехова. Берлин, 1924.) // Современные записки. 1924. Кн. 20. С. 423.

338

Алданов М.А. Пещера // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 4. С. 353.

339

Алданов М.А. Истребитель // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1994. Кн. 3. С. 268.

340

Там же.

341

Чехов А.П. Три сестры // Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М.: Наука, 1978. Т. 13. Сочинения. С. 127.

342

Алданов М.А. Пещера // Алданов М.А. Собр. соч: В 6 т. М., 1991. Т. 4. С. 47.

343

Алданов М.А. Самоубийство // Алданов М.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 6. С. 62-63.

344

Там же. С. 95.

345

Там же. С. 96.

346

Ли Н. Рассказы Марка Алданова // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1994. Кн. 3. С. 21-22.

347

Алданов М.А. Соч: В 6 кн. М., 1994. Кн. 3. С. 22.

348

Айхенвальд Ю.И. Чехов // Айхенвальд Ю.И. Силуэты русских писателей. М., 1994. С. 326.

349

Ли Н. Рассказы Марка Алданова // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1994. Кн. 3. С. 21.

350

Там же. С. 22.

351

Алданов М.А. О Чехове // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 488.

352

Алданов М.А. // Алданов М.А. Собр. соч.: В 4 т. М., 1991. Т. 1. С. 487.

353

Алданов М.А. Ночь в терминале // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1994. Кн. 3. С. 328.

354

Алданов М.А. Пещера // Алданов М.А. Собр. соч.: В 4 т. М., 1991. Т. 4. С. 345.

355

Там же. С. 386.

356

Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1994. Кн. 3. С. 185-186.

357

Алданов М.А. Живи как хочешь // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 5. С. 35-36.

358

Там же. С. 420-421.

359

Там же. С. 193.

360

Иванова Н.Ф. Проза Чехова и русский романс: Автореф. дис... канд. филол. наук. Новгород, 1998. 24 с.; Бордова И.А. Музыкальный факт, как составляющая поэтики Чехова // «100 лет после Чехова»: Материалы науч.-практ. конф. (Ярославль, май 2004). Ярославль: Изд-во ЯГПУ, 2004. С. 65-70; Гусихина Н.П. Музыкальная культура в ранней прозе А.П. Чехова. «100 лет после Чехова»: Материалы науч.-практ. конф. (Ярославль, май 2004). Ярославль: Изд-во ЯГПУ, 2004. С. 182-184; Степанов А.Д. Проблемы коммуникации у Чехова. М.: Языки слав. культур, 2005. 400 с. (Studia philologica).

361

Алданов М.А. Пещера // Алданов М.А. Собр. соч.: В 4 т. М., 1991. Т. 4. С. 67.

362

Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1996. Кн. 6. С. 391.

363

Там же. С. 391.

364

Ли Н. Рассказы Марка Алданова // Алданов М.А. Соч: В 6 кн. М., 1994. Кн. 3. С. 21-22.

365

Там же. С. 22.

366

Мирский Д.С. Чехов // Мирский Д.С. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992. С. 562.

367

Ли Н. Рассказы Марка Алданова // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1994. Кн. 3. С. 21.

368

Там же. С. 19-21.

369

Там же. С. 23.

370

Айхенвальд Ю.И. Чехов // Айхенвальд Ю.И. Силуэты русских писателей. М., 1994. С. 325.

371

Алданов М.А. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1991. Т. 1. С. 128.

372

Мирский Д.С. Чехов // Мирский Д.С. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992. С. 562.

373

Чернышев А. Алдановские «Десять лет спустя» // Алданов М.А. Соч.: В 6 кн. М., 1995. Кн. 5. С. 10-11.

374

Днепров В. Идеи времени и формы времени. Л.: Сов. писатель, 1980. С. 177-178

Content

Шадруский Владимир Вячеславович Марк Алданов - комментатор русской классики

ВВЕДЕНИЕ

Часть первая А.С. ГРИБОЕДОВ В ТВОРЧЕСТВЕ МАРКА АЛДАНОВА

Часть вторая АЛДАНОВ ЧИТАЕТ А.С. ПУШКИНА

Тема А.С. Пушкина в критике и публицистике Алданова

Часть третья РЕЦЕПЦИЯ М.Ю. ЛЕРМОНТОВА В ТВОРЧЕСТВЕ АЛДАНОВА

Часть четвертая Н.В. ГОГОЛЬ В ВОСПРИЯТИИ АЛДАНОВА

Часть пятая «РОМАНТИЧЕСКОЕ» В ТВОРЧЕСТВЕ АЛДАНОВА

Часть шестая А.И. ГЕРЦЕН В ВОСПРИЯТИИ АЛДАНОВА

Глава седьмая АЛДАНОВ - ЧИТАТЕЛЬ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

Часть восьмая А.П. ЧЕХОВ В ТВОРЧЕСТВЕ АЛДАНОВА

Примечания