И это называется будни

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

В доме Рудаевых праздник. Вернулись младшие дети. Позавчера приехала дочь Наташа. Не на время, не на каникулы. Насовсем. Окончила институт, привезла диплом с отличием — санитарный врач. А сегодня утром нежданно-негаданно нагрянул Юрий. Тоже не на кратковременную побывку — демобилизовался. Механик-танкист. И этот сын крупный, статный — в материнскую породу. Но лицом от матери ничего не взял. Анастасия Логовна — как цыганка. Матово подтемненная кожа, воронье крыло волосы, строгость во взгляде. А Юрий светловолосый, глаза неопределенного цвета, с желтинкой, а вернее — с солнечными искорками, которые редко когда гаснут, — с губ его почти не сходит добродушно-снисходительная улыбка. И говорок у него своеобразный, мягкий, только нет-нет и врежется крутое волжское «о» — под Горьким отбывал службу, там и подхватил.

К радости отца и к огорчению матери, дети явились одинокими. Наташа никого в институте не окрутила, и Юрию ни одна волжанка не приглянулась. Серафим Гаврилович доволен. По его разумению, спешить с этим делом не следует. В армии много ли у солдата времени, чтобы с толком выбрать себе суженую, второпях бог весть к какой потянет. И в институте, да еще в медицинском, где большинство девчат, тоже может попасться принудительный ассортимент. А мать озабочена. Борису уже за тридцать, а до сих пор, можно считать, бобылем ходит. Как бы его примеру и эти двое не последовали. Нынешнюю молодежь понять трудно. Не только мужчины — женщины тоже не торопятся набросить на себя супружескую узду. Но Юрий еще зелен, а вот Наталке скоро двадцать три. Девица на выданье и вообще чем не невеста. Ладно сбитая и на лицо пригожая — горячие, с блеском глаза, чистый просторный лоб, бархатные брови в одну черту, как у Бориса.

А еще волнует Анастасию Логовну беззаботность Юрия. Борис и Наталья легко росли, легко выросли и как-то сразу определились. Уже в школе знали, чего хотят и кем будут. Юрий же и мальчишкой наперед ничего не загадывал, и сейчас, похоже, не думает, где и как себе на хлеб зарабатывать.

На семейное торжество примчался Борис. Он не частый гость у родителей — живет отдельно, работает много. Отец хорошо знает, сколь хлопотливая его должность, и потому не обижается. А вот матери обидно. Оторвался от семьи — сразу чужим стал.

И только начался у них меж собой разговор, к какому делу пристроить Юрия, как ввалился Катрич. Зашел вроде бы на минутку к Серафиму Гавриловичу — проходил мимо, — но увидел Наташу и как к стулу прилип. Удивительное у него чутье на то, где выпить, за кем поухаживать. Ну, сидел бы и помалкивал, так еще с насмешечками суется. Вид у него бравый, телосложение могучее. Что плечи, что грудь, что сила в руках — ни дать ни взять богатырь из дружины Ильи Муромца. За словом в карман не лезет и сталевар отменный, но молва идет о нем нехорошая — больно уж активен на женском фронте. К тому же хитер. Ни одна в загс свести не сумела, ни одной алименты не платит.

Столовая у Рудаевых просторная, светлая — недавно расширили в ущерб другим комнатам. Мебелью не загромождена, но все, что необходимо, есть. Из эвакуации приехали на пепелище, заново строились и обставлялись. Из старых вещей одна висячая лампа осталась, медная, с драконами по корпусу, переделанная из керосиновой. А буфет, диван новые, послевоенного производства.

Много людей бывает в этом доме, и гостям здесь всегда рады. Только не сегодня и не Катричу. Уводит он в сторону разговор, за Наташу принялся.

— Тяжелая у вас, Тала, будет работа, — со значительным видом, как если бы сам был причастен к медицине, говорит Катрич, не забыв заглянуть в глубокий вырез платья. — Ответственность огромная, а прав — ноль целых и сколько-то там десятых.

— Права не дают, права берут, — рассудительно отвечает Наташа.

— Красивые слова, — ухмыляется Катрич. Ухмылка у него простоватая, но такая располагающая, что на него приятно смотреть. — Ну, скажите, кто санитарного врача слушает, кто с ним считается? Хоть бы у нас. Запретит, к примеру, врач новый цех пускать — вентиляция оказалась недостаточно хорошая. И что? Все равно пускают. Пошумит врач, поскандалит, нервы себе попортит — и успокоится: плетью обуха не перешибешь. Должность такая… донкихотская.

Юрий с детства привык защищать сестру. Колотил всех, кто ее обижал, когда была девчонкой, а еще нещаднее расправлялся с незадачливыми школьными ухажерами — редко кто из них уходил без синяков и шишек. Решил защитить и на сей раз.

— Бессмысленный спор. Наподобие того, кто в армии нужнее — танкисты, артиллеристы или пехота. Все рода войск важны.

— Однако ты не в пехоту пошел, а в танкисты. — Катрич хитровато посмотрел на Юрия сквозь прищуренные веки.

— Пошел, куда направили.

— И все же День танкиста отмечают, День артиллериста отмечают, всех прочих тоже, а День пехоты — где он? Не было и не будет. Впрочем, — тут же поправил себя Катрич, — в скором времени и самой пехоты не будет. — Расстегнул пуговицу на воротнике рубахи — его мощному телу стало тесно и жарко под ней, поводил туда-сюда головой, как бы разминая шею, — привычка такая. И снова подтрунивающе к Наташе: — Так что же толкнуло вас на этот злосчастный факультет?

— Предупреждать заболевания не менее важно и почетно, чем лечить, — неохотно вступила в разговор Наташа. — Вы об экологии знаете что-нибудь?

— А вы о диффузионных плавках знаете? — Катрич посмотрел на девушку с легкой усмешкой. — Зачем прибегать к специальным терминам? Существо вопроса — вот что важно.

— А существо вопроса для вас темный лес, — парировала Наташа. — Я не стала бы ввязываться в разговор, предмет которого представляю себе туманно. А насчет моей профессии… — голос ее потвердел, — можете не беспокоиться. Поживем — увидим.

— Мы-то пожили и увидели… — В тоне Катрича превосходство бывалого человека.

Анастасия Логовна поглядывает на сталевара с опасливой настороженностью. До сих пор ей казалось, что Катрич этакий сладенький, льстивый ухажер: ручку погладит, нежные слова посюсюкает — именно таким рисовал его Серафим Гаврилович. Но не дорисовал. У него, как у всякого бабника, к каждой свой подход. Одну ублажает, другую раззадоривает — на кого что больше действует. Ишь посмеивается, принижает, будто Наткин диплом ни во что не ставит. А что, может, и верный ключ подбирает к девчонке. Она по складу характера в отца. Рассказывал же Серафим, что когда в кавалерии служил, тихая лошадь ему не в интерес была. Самых сумасшедших выбирал. Такую обуздать будто бы одно удовольствие. Невольно вспомнилась и своя молодость. Много парней ухлестывало за ней, но все больше тихони, не замути воды, из них хоть веревки вей. Заставила одного — горсть земли съел в доказательство своей любви. Только какая радость от мужика, который добровольно шею в хомут вставляет? Вот и выбрала самого крутонравого. С ним не соскучишься и не заскорузнешь. Но Серафим хоть самостоятельный был, а у этого ветер в голове.

— Ну так как? Будем по столовым пробы снимать да гонять за чистоту? — продолжал поддразнивать Катрич. — И ради этого стоило пять лет грызть гранит науки?

Наташе неинтересно поддерживать этот бесполезный разговор. Подошла к телевизору, щелкнула выключателем, стала ждать, когда появится изображение.

Но Анастасия Логовна обиделась за дочь.

— Это вы потому, что высшее образование вам никогда не потянуть, — сказала гневно и в то же время шутливо.

— Думаете, я свой металлургический техникум ставлю ниже медицинского института? — фыркнул Катрич, воткнувшись глазами в экран, на котором происходила безмолвная футбольная баталия, — Наташа не включила звук.

Анастасия Логовна требовательно посмотрела на мужа — пора бы общипать перья резвому гостю.

Однако Серафиму Гавриловичу сейчас не до Катрича. Мысли его всецело заняты Юрием. Ладно уж старший ускользнул из-под его влияния, едва школу окончил. Этого он из рук за здорово живешь не выпустит. Поставит на свою печь подручным, все, что знает, что умеет, в него вложит. Такой сталевар получится — всех за пояс заткнет. Глядишь, снова прогремит слава рудаевского рода.

И он говорит Юрию:

— Возьму я тебя, сынок, в свою бригаду и скоростным методом сделаю скоростного сталевара. Знания передам, опыт передам, а силенкой ты от природы не обижен. Цены тебе не будет! Ну? — Умный сощуренный глаз Серафима Гавриловича насквозь пронизывает парня.

— Ты как за горло берешь, — льется беспечно веселый тенорок Юрия. — Специальность у меня есть — механик. И шофером могу, и мотористом на сейнер, и по ремонту моторов. Говорят, поперед батьки в пекло не суйся. А я и позади тебя соваться не хочу. Если ты всю жизнь паришься, то, выходит, и я должен? Или надумал династию сформировать?

— Отец, ну что ты заладил: сталевар, сталевар… — вмешалась в разговор Анастасия Логовна — настырность мужа стала выводить ее из себя. — Куда пойдет — пусть сам решает. — И обратилась к сыну: — Главное, Юра, упаси тебя бог от мыслей об облегченной жизни.

Но Серафим Гаврилович как не услышал слов жены.

— С чего ты решил, что пекло? — взъерошился он. — В новом цехе при водяном охлаждении и летом пекла нету, а зимой на крайней печи зуб на зуб не попадает. Да что тут зря дискуссию разводить! Пойди посмотри.

— Вот и я говорю, что осмотреться надо. Специальность — как жена. Выбрал — держись. — Юрий лукаво покосился на мать: ей, должно быть, по душе такая устойчивость его суждений.

Анастасия Логовна скользнула взглядом по Борису.

— Нельзя только до старости жену выбирать.

Этот прозрачный намек вызвал у Наташи улыбку, и, чтобы спрятать ее, она отвернулась к окну.

Привычная глазу картина, от которой за последние пять лет стала отвыкать и которая теперь воспринималась заново, вызывая тихую грусть по безвозвратно ушедшему детству. Заботливо ухоженные отцом ряды яблоневого сада, который так красив весной, когда на нем вскипает белая пена, пестрая цветочная россыпь под окном, пышный куст сирени у калитки.

Не думала она, поступая в институт, что вернется сюда. Манило в дальние дали, в неведомые края. Но чем меньше оставалось времени до окончания института, тем сильнее тянуло на родные места, к родным людям. И она по своему желанию взяла направление в Приморск. А сейчас вот смотрит в окно и у нее такое чувство, будто потеряла мечту. Это тоже добавляет грусти. Не очень уж близким кажется Юрка, с которым были неразлучны в детстве, чуть раздражает отец, по-прежнему претендующий на роль арбитра во всех вопросах. Да и с матерью утеряна та доля откровенности, которая согревала ее, подростка. Только с Борисом, ласковый взгляд которого то и дело ловит на себе, можно будет, кажется ей, установить полное взаимопонимание.

На деревянный щиток перед окном села синичка. Вытянув верткую шейку, суетливо покрутила головой, определяя степень безопасности, пискнула, и тотчас появились еще две желтопузенькие белощекие гостьи, хотя ничего лакомого поблизости не было. Птицы ее детства. Она так любила кормить их, особенно зимой, наблюдать сквозь стекла за их повадками, суетливой возней вокруг кусочков сала и ссорами.

Наташа взяла со стола ватрушку и мелко выкрошила творог на полочку за окном, сохранившуюся с тех времен.

Между тем Серафим Гаврилович продолжал наседать на Юрия.

— Подумаешь, механик! — кипятился он. — Механиком всякий может быть. Вот сталеваром… Тут талант нужен. Врожденный. И грех его в землю зарывать. Это все равно что скаковую лошадь в оглобли запрячь. Чего скалишься?

— Соображаю, откуда у тебя врожденный талант сталевара, — все с той же безмятежной улыбочкой говорит Юрий, напирая на «о». — От деда? От конюха?

Ирония младшего сына покоробила Серафима Гавриловича.

— Врожденный — не значит наследственный, — сказал он назидательно. — Талант иногда и не переходит, он самопроизвольно в человеке зарождается.

Все почему-то заулыбались, но сдержанно, еле заметно — негоже сердить патриарха. Борис подмигнул сестре: а ну-ка, оттяни огонь на себя. И хотя Наташа не очень поняла, чего требует брат, но сама ситуация подсказывала: надо выручать Юрия.

— Верно, папа, — подхватила она. — Вот у тебя и у мамы редкое пренебрежение к медицине — никаких врачей, никаких лекарств, а у меня с детских лет непреодолимая тяга к ней, даже куклам ставила горчичники. Врожденная, хоть и не наследственная.

— Об этом я и говорю, — сразу успокоился Серафим Гаврилович. Крупно отхлебнув остывшего чаю, попросил жену: — Горяченького.

— И уволокла эта тяга… — разогнался было Катрич, но вовремя спохватился, придержал язык.

— Ну, так как, Юра, принимаешь мое предложение? — торопил с ответом Серафим Гаврилович.

— Не принимаю. Почему — объяснил. А еще из-за Гребенщикова. — Юрий вдруг посуровел, золотые ядрышки в его глазах рассыпались, исчезли. — Борису житья не давал, тебя грыз, я тоже попаду к нему в немилость. У него фамильная неприязнь.

— Неприязнь к семье, — поправила брата Наташа. — Фамильная — то же, что семейная.

— А, все эти словесные тонкости… — Юрий хотел было выйти из-за стола, но Серафим Гаврилович надавил на его плечо, велел сидеть.

— Притих уже Гребенщиков, осторожнее стал, — поспешил сообщить сыну. — Это он при старом директоре давал себе волю. Збандут надел на него узду. Перестраивается. — Признался: — А вот как не лежала у меня к нему душа, так и не лежит.

— Договорился! — вырвалось у Наташи. — У самого не лежит, а Юру…

— Вообще отец дело советует, — веско произнес Борис. — Надо тебе, Юра, идти в сталеплавильщики.

— Дело? — прищурился Юрий, и неизменная его улыбочка стала колючей. — Что ж это ты, когда отец собирался под свое крылышко взять, рванул так, что аж пятки замелькали? Тебя это крылышко не устраивало, а меня должно устраивать! Теория избранных?

Борис внимательно посмотрел на брата. Мальчишка явно повзрослел. Уже сложились какие-то убеждения, какие-то взгляды, уже будоражат мысли, одолевают сомнения. Но попробуй разберись с налета, где тут пена, которая сама сойдет, а где накипь, которую нужно отдирать. Сколько в нем еще неустоявшегося, напускного. Внешне податлив, а внутри — прочная корочка. Как кольчуга, надетая под мягкую одежду. Такому нужен более проницательный наставник, чем отец.

— Я не от отца бежал, Юра, — запоздало возразил Борис — От печей старых, от нестерпимой жары — к новой технике. Но сейчас у нас вырос новый завод. А пекло, которое тебя пугает… Его и в помине нет.

Серафим Гаврилович просиял от удовольствия. Молодец Борис. Себя реабилитировал, его реабилитировал и правильную позицию занял.

— Веришь ли, Юра, не знаю я, как с тобой разговаривать, — признался Борис. — Вот мы братья, а что ты ищешь, к чему стремишься — не понимаю. Может, и впрямь жить не тужить? Так имей в виду: такая жизнь в итоге оборачивается трудно. Пройдут годы, ума прибавится, спохватишься, а сил-то уже нет, чтобы из себя настоящего человека сделать. Перепахано твое поле, перекорежено… И начнутся душевные муки. Нет ничего тяжелее, чем сознание непоправимости допущенных ошибок. Темперамент у тебя есть, воля…

— Смотри, какой приметливый, — не дал договорить брату Юрий. — Но прежде, чем продолжать проповедь, скажи, что такое настоящий человек. Я не претендую на абсолютную истину. В твоем представлении. Непьющий, некурящий, за женщинами не увивающийся. Или это мелковато? Ты, например, настоящий человек?

— Настоящий! — ворвался со своим мнением Серафим Гаврилович. Сухота перехватила ему гортань, он Откашлялся и повторил: — Настоящий.

— Я не тебя спрашиваю — его, — блеснул крепкими зубами Юрий.

— Самому себе трудно дать оценку. Лучше — чтоб другие, причем не родичи, — с терпением тренированного воспитателя проговорил Борис. — А вот что такое настоящий человек… Признаюсь, ты застал меня врасплох. — Помолчал, подумал. — Если начерно, то, пожалуй, он должен удовлетворять трем условиям: уважение к себе…

— Подлец тоже может уважать себя за хитрость и за изворотливость, — быстро ввернул Юрий, настроившийся низвергательски.

— …уважение к другим и уважение других к тебе, — невозмутимо продолжал Борис.

— В общем, три «у» или уважение в третьей степени. Кругленько завернул, братец. Как шар. Вроде никуда и не воткнешься. Только погоди. Нас учили, что всякий труд почетен и уважаем. Так? Чем тогда хороший моторист хуже хорошего сталевара?

— В любом деле можно достичь вершин и стать необходимым.

— Чрезмерная влюбленность в свою профессию сужает кругозор.

Борис посмотрел на брата с укором, сказал тоном подчеркнутой досады:

— Все это ни больше ни меньше как мальчишеское упрямство. Лишь бы не так, как советуют, лишь бы вопреки.

— А где тут логика? Ну, пусть вы, — продолжал артачиться Юрий, — а я? Чего вы меня в сталевары толкаете?

— Конечно, прежде всего потому, что сами мы сталевары, — ответствовал Борис. — Были бы машинистами — считали бы, наверное, самым важным делом на земле вождение поездов.

— А были бы специалистами по вывозке дерьма из уборных, в ассенизаторы меня прочили бы. Тоже есть свои плюсы. Ассенизационная цистерна — не паровоз, опрокинется — беды не будет.

— Ну, этот труд почетом не пользуется, — поморщился Борис. — Особого умения не требует.

Наташу не удовлетворил ответ брата.

— У тебя, Юра, философский склад ума, только ума не хватает для этого склада, — довольно удачно ввернула она.

До сих пор Борису казалось, что Юрий вступил в пререкания из озорства, из юношеского задора, лишь бы потрепаться. Но, приглядевшись сейчас, понял, что парень лишь играет под простачка, а манера задавать каверзные вопросы с самым невинным видом отработана у него сознательно. Значит, и отвечать на его шутливые по форме вопросы нужно со всей серьезностью и убедительностью.

— А почему бы ему не пользоваться почетом? — продолжал препираться Юрий — завелся. — Если я перевыполняю план на этом участке, если не допускаю потерь при уборке урожая, если…

Все это время взор Серафима Гавриловича упирался в неведомое — пусть почешет язык, коли чешется, — но сейчас метнулся злым огоньком.

— Хватит! — Он с трудом удержал вознесенную было для удара по столу руку. — Развел тут мерехлюндию. Лучше скажи, что с работой решил.

— Папа, так нельзя, — упрекнул Борис. — Пусть выговорится, тем более что задает он вопросы вполне логичные и заодно хочет разобраться в нас. Может, мы необъективны, может, так ослеплены своей профессией, что не видим ничего другого вокруг.

— В худого коня корм тратить — что в дырявую кадушку воду лить, — сказал Серафим Гаврилович с придыхом, малость усмирив себя.

Анастасия Логовна сидела с озабоченным выражением лица. Возникший между мужчинами разговор внушал ей смутное беспокойство — муж не любил, когда дети перечили ему или допускали ослушание, — и занимал одновременно. В нем выявились новые, незнакомые ей особенности Юрия, да и Борис предстал вдруг каким-то другим. Остепенился, возмужал, терпение в себе выработал, в отличие от отца, который до старости остался метушливым и вспыльчивым. В движениях нетороплив, в словах рассудителен. Скажет — как отрежет. Юрка перед ним сколько не пыжится, а все мальчишка мальчишкой. Даже старшой начеку с Борисом. Вон как сразу осекся, притих.

— Вопрос у него не так чтоб очень простой — о равнозначности труда, — продолжал Борис. Мужественное лицо его просветлело, в уголках крепкого, полногубого рта обозначились добрые складки. — Не равнозначен, Юра, труд ассенизатора и сталевара, дворника и моториста, академика и, допустим, лесоруба. Ни по качеству вложенного труда, ни по общественной пользе, которую каждый из них приносит, ни по интеллектуальным затратам. Кстати, об этом говорят прежде всего разные уровни заработной платы. Чем ценнее труд для общества, тем оно платит за него больше.

— Потому санитарный врач получает в два раза меньше, чем сталевар, — язвительно заметил Катрич, поддев одновременно и Бориса, и Наташу. Но на этот раз его просто игнорировали.

— Если тебя не увлекает престиж профессии, поэзия профессии, романтика ее, подумай о материальной стороне. — Борис решил использовать и этот довод. — Хочешь сразу опериться, прочно на ноги стать — иди в сталеплавильщики. Но не в мартеновский. Я лично рекомендую конверторный.

Совет старшего сына явился для Серафима Гавриловича полной неожиданностью. Он вытаращил на Бориса глаза, но тот как ни в чем не бывало продолжал:

— Почему — объясню. Какой смысл, допустим, учиться сейчас на паровозного машиниста, если главной тягой на железной дороге стал электровоз? — Повернулся к отцу: — Тебе беспокоиться не о чем. Другое дело — Юрию.

— А вот и я!

У распахнутой двери появилась девушка, стройненькая, тоненькая, с живым и очень привлекательным лицом. Пышная прическа, длинная кофта затейливого рисунка, с расширенными книзу рукавами и коротенькая юбочка делали ее похожей на картинку из журнала мод.

Юрий своим глазам не поверил, узнав девчонку, которая жила по соседству и почти что невылазно находилась в их доме. Анастасия Логовна считала ее за дочку, Наташа — за сестру, а для него, Юрия, Жаклина была незаменимым бойцом и медсестрой, когда его «военный отряд» шел в атаку на мальчишек с соседней улицы. Сколько царапин, синяков и ссадин доставалось ей, в какие только передряги она не попадала! Ну и сорванец была! С крыши дома прыгала, как не всякий пацан мог, по деревьям ловко лазала, а что бегать умела…

Увидев в сборе всю семью и слегка оторопев, девушка задержалась на пороге, словно налетела на неожиданную преграду. К ней радостно бросилась Наташа, расцеловала, по-родственному прижала к себе Анастасия Логовна. Уронив вынужденную улыбку, кивнул Борис, лукаво подмигнул Серафим Гаврилович. Только Юрий стоял оцепеневший и смотрел с таким безнадежно непонятливым выражением, какое бывает у бычка, когда на него уставятся пытливые человеческие глаза. Кто подумать мог! Еще два года назад казалась заморышем и вдруг какой стала!

— Да поцелуйтесь! — подтолкнула Юрия мать.

Жаклина с готовностью подставила щеку, бросив игривый взгляд на Бориса. Тот не выказал ни радости, ни огорчения. Сидел с подчеркнуто равнодушным видом на диване, поглаживая большого, лениво развалившегося рядом кота.

Увидев Катрича, Жаклина подошла к нему, протянула руку, немного свысока, немного высоко, как для поцелуя, и грубовато-развязный Катрич сразу сменился другим, почтительным и галантным.

— Сколько лет, сколько зим! — произнес он приподнято, намекая на давность знакомства.

— Не так много, — весело откликнулась Жаклина. — Всего одна зима и полтора лета. С той поры, когда мы так нужны были Борису Серафимовичу. Но что поделаешь, есть друзья для беды, есть другие для благополучия.

Ни будничное выражение на лице Бориса, ни наигранный задор Жаклины — ничто не укрылось от наблюдательного ока Анастасии Логовны. Больно ей за Жаклину. Любит она Бориса и никак не может совладать с собой — все, что внутри творится, наружу проступает. А он хорош! Встретил ровно чужую. Неужели так причаровала его Лагутина, что для другой и ласкового слова не находится? А Тала чего озадачилась? Из-за Бориса? А может, оттого, что Катрич ходуном заходил, когда Жаклину увидел?

Катрич поднялся, неловко сдвинув стол.

— Вы по-прежнему украшаете техотдел? — осведомился любезно.

— Представьте себе. Никак не удосужатся выгнать эту бесталанную переводчицу, с таким трудом осваивающую техническую терминологию, — я не из тех, кто хватает все на лету. Если бы мне хоть чуточку кто-нибудь помогал… — Ответила Катричу, а глазами упрекнула Бориса. И тотчас звонко рассмеялась, смыв горечь своих слов, превратив их в шутку.

«Тигренок. Чуткий тигренок. Царапнет — и спрячет коготки», — подумал Борис, испытывая что-то вроде признательности. Когда навалились было на него житейские невзгоды, он действительно охотно принял протянутую Жаклиной руку, отогревался ее душевный теплом. Он никогда не обещал ей ничего, кроме дружбы, и не считал себя виноватым перед девушкой. Между тем чувство Жаклины тяготило, как тяготит долг, который не можешь оплатить, как сделанное тебе добро, за которое не в состоянии ответить тем же.

— Садись за стол, — предложила Жаклине Анастасия Логовна. — Перец фаршированный будешь? Овощи с сыром. По рецепту твоей мамы.

— Нет, нет, нет. Только что из-за стола.

Анастасия Логовна повернулась к Наташе:

— Тогда снеси на кухню посуду. И помой, если не лень.

Едва Наташа скрылась за дверью, унеся стопу тарелок, как вслед за ней, тоже прихватив кое-что из посуды, устремился Катрич.

— Судомоец объявился… — проворчал Серафим Гаврилович. Уставился на жену, потом на Бориса, как бы испрашивая, что надлежит ему предпринять.

Воспользовавшись общим замешательством, Юрий усадил Жаклину возле себя и, то ли в силу особенности своего характера, то ли уловив созвучную ему струю в душе Жаклины, принялся потешать ее комическими эпизодами из своей недавней воинской жизни. Рассказывая, он изображал в лицах, жестикулировал. Получалось у него так искусно, что Жаклине могло подуматься, будто служба в армии сплошная цепь веселых приключений.

— …а вот флягу алюминиевую мне выдали другую, — оживленно рокотал Юрий. — Понюхал ее — цвелью пахнет. Сунул туда палец, а обратно не вытащу. Кручу-верчу… Вот-вот скомандует старшина: «В строй становись!» — а я от фляги никак не отделаюсь. Аж пот холодный прошиб.

— А ты веселый и открытый, — одобрительно заметила Жаклина.

— Таких не любят. У них нет тайны, — ответил Юрий с оттенком скептицизма.

Жаклина сидела, слегка наклонясь, с каким-то особым, свободным изяществом опираясь локотком о колено. В ней удивительно сочетались подкупающая непосредственность и неназойливое, почти неуловимое кокетство. Отбросит ли волосы со лба, поправит ли юбку — все у нее выглядело мило и беспредельно женственно. Юрий не сводил с нее глаз, и сердце его все сильнее горячилось. Чувство, нараставшее в нем, было свежим, новым, никогда ранее не испытанным. Ему хотелось слышать и слышать ее смех, детский, заливистый, веселый, видеть и видеть искорки живого интереса на лице.

Длительное отсутствие Катрича не осталось незамеченным. Серафим Гаврилович отправился на кухню и как на грех увидел: наклонясь к Наташе, Катрич что-то нашептывал ей на ухо, и бесовская веселинка играла в его нагловатых глазах.

— Достань-ка винца из погреба, — попросил дочь Серафим Гаврилович. Когда Наташа скрылась в люке, подступил к резвому гостю, сказал спокойно и веско: — Вот что, детка, время уже позднее, тебе выходить на работу с утра, живешь ты далеко, давай-ка валяй отсюда.

— Но, Серафим Гаврилович… — робко запротестовал Катрич, сразу смекнув, что его отлучают от дома. — Почему? За что?..

— Поищи себе приключений в другом месте. — Серафим Гаврилович сокрушенно помотал головой, прикидывая как бы сказать половчее. — Смотрю я на тебя и думаю: кто прозвал тебя мартовским котом, здорово ошибся. Коты действительно больше в марте гуляют, а у тебя каждый месяц март. — Сунув Катричу крепкую, жесткую ладонь, подтолкнул его к двери и уже без обиняков: — Бери ноги в руки и топай. Ну! В темпе! Метлой бы поганой тебя, чтобы шибче бежал!

Как ни пытался Катрич придать себе независимый вид, когда прощался со всеми в столовой, загоревшиеся уши и примятый голос выдали его.

Анастасия Логовна была рада-радешенька, что злоречивый и слишком разбитной гость наконец-то покидает их, Борис насупился, учуяв, что произошло, и только Юрий, всецело поглощенный Жаклиной, не заподозрил ничего неладного.

Чтобы разрядить обстановку, Серафим Гаврилович пригласил сыновей во двор потолковать о том, о сем без женских ушей.

Борис не очень ретиво последовал за отцом, и этим воспользовалась Жаклина. Задержала его в коридоре, проговорила поспешно, напряженным шепотом:

— У меня к тебе один вопрос, рассчитываю на твою откровенность: ты удовлетворен своей личной жизнью?

— Вполне.

— А почему вы не регистрируетесь?

У Бориса вильнули в сторону глаза.

— Видишь ли, Лина, с честными людьми это не нужно, с бесчестными бесполезно.

— А у вас не нужно или…

Борис взялся за ручку двери, повернул ее, но дверь не открыл. Бестактно бежать от человека, который просит, по сути, так мало. Посмотрев в как никогда грустные глаза Жаклины и понимая, что они выражают, решил отделаться общими словами:

— А зачем это — брачный договор? Он не является нерушимым.

— Допустим. Но почему вы живете порознь?

— Так нам нравится.

Жаклина смяла его руку в своих маленьких, но цепких руках, сказала с притворной радостью:

— Спасибо.

ГЛАВА 2

Красивый цех у Гребенщикова — мечта мартеновца. Большой, просторный, мощный. Печи ультрасовременные — шестисот- и девятисоттонные, оборудования много, причем первоклассного. И работать в таком цехе, и руководить им — одно удовольствие. Но человек — существо ненасытное, и наслаждаться тем, что у него есть, часто мешает стремление к тому, чего у него нет. Засиделся Гребенщиков в начальниках цеха и жаждет деятельности пошире, власти побольше.

Некоторое время он терпеливо ждал, когда Збандут возобновит разговор о повышении его в должности, но директор завода словно позабыл о своем первоначальном намерении. Позабыл, или люди предостерегли — только факт оставался фактом: Гребенщиков продолжал сидеть на своем прежнем месте.

А вот Бориса Рудаева Збандут неожиданно для всех сделал главным сталеплавильщиком. То, что у Рудаева были основания для выдвижения, отрицать не мог даже Гребенщиков, но его мучило сознание, что командное положение занял человек относительно молодой и куда менее опытный и знающий, чем он.

Надо было что-то предпринимать. Напомнить Збандуту? Не совсем удобно. И какая гарантия, что Збандут не осадит его? Скажет в лоб, он это умеет: «Дорогой мой, то был разговор предварительный. За последнее время кое-что изменилось, я произвел переоценку ценностей». Слопаешь и пойдешь прочь, как оплеванный. Когда-то его, Гребенщикова, поддерживал секретарь обкома по промышленности Даниленко, но сейчас к нему апеллировать не станешь — работает первым секретарем в другой области. Поехать в министерство? Но Збандут не из тех, кому может продиктовать свою волю даже министр. К тому же ни один человек наверху не станет навязывать такому крутонравому директору неугодного ему работника. Нет, никакой из прямых ходов не давал гарантии успеха, и Гребенщиков решил идти более медленным, но верным путем — настойчиво завоевывать себе авторитет. И на заводе, и повыше.

Программа действий была разработана во всех деталях, к ее реализации Гребенщиков приступил немедленно и целеустремленно. Прежде всего ему ставят в вину отсутствие связи с наукой. Есть такое, науку он не жалует, и надо от этого грешка избавиться. Как? Он пригласит на завод профессора Межовского и попробует восстановить отношения с ним, а заодно и с институтом. У ученых-металлургов нет возможности проверять свои теории на моделях агрегатов. Они вынуждены делать это в промышленном масштабе, и мало находится желающих предоставить печи или станы для экспериментов, притом порой рискованных. Над всеми довлеет план.

Якова Михайловича Гребенщиков встретил с обезоруживающей любезностью.

— Между нами, как я помню, вышло что-то вроде драки или ссоры, — сказал он приветливо и добавил, рассчитывая на прощение: — Чего только не бывает на производстве! Кстати, заводчане отличаются от прочего люда тем, что во имя пользы дела быстро забывают личные обиды.

Профессор, однако, сразу смекнул, почему Гребенщиков предлагает ему мировую, и не отказал себе в удовольствии продемонстрировать собеседнику, что видит его насквозь.

— Не было у нас, Андрей Леонидович, ни драки, ни ссоры, — спокойно произнес он. — Просто вас взбесило, что я вскрыл резервы печей, которые вы всячески утаивали, и, решив, что я представляю для вас определенную опасность, вы постарались отделаться от меня. А обиды чаще забывают те, кто их наносит, и забывают обычно, когда возникает в том необходимость. Что имеете предложить?

Гребенщиков не стал изворачиваться, понимая, что Межовского ни в чем переубедить не удастся, что всякие объяснения прозвучат недостоверно, и перешел прямо к делу.

— Надо возобновить исследования по продувке металла разбавленным кислородом разных концентраций. Разработайте план, составьте договор. Что касается меня, то я обещаю вам максимальное внимание и помощь. Думаю, что никаких претензий к цеху у вас не будет.

Мог ли Межовский отказаться? Возможность проводить опыты в условиях цеха, на самых крупных печах, без дальних поездок, без отрыва от кафедры была слишком заманчивой. Решение этой проблемы, по его глубокому убеждению, сулило огромные выгоды промышленности, не использовать такую возможность было бы глупо. И хотя рана, нанесенная самолюбию, не зажила, согласие он все же дал. Не слишком торопливо, не чересчур охотно, пожалуй, даже с некоторой вынужденностью.

Случай с Межовским убедил Гребенщикова в том, что испорченные отношения восстанавливаются подчас с трудом даже при взаимной заинтересованности и что, налаживая их, ему предстоит затратить немало усилий.

«Восстановление связи с наукой» — так была записана операция, в которой соединялись интересы завода и института, и совершена она была весьма своевременно. Когда Збандут, издалека и осторожно, рассчитывая на сопротивление, заговорил с Гребенщиковым о возобновлении договора с институтом, тот ответил как будто заранее приготовленной фразой:

— Представь себе, я предвосхитил твое желание. С Межовским все улажено, договор составляется.

— А ты, оказывается, воспитуем, — одобрительно заметил Збандут. — Если еще установишь контакты с людьми в цехе, расположишь их к себе, я буду совсем удовлетворен. Надоели мне бесконечные жалобы. Одного обозвал, на другого накричал.

— Завтра.

— Что завтра?

— С завтрашнего дня жалоб не будет. — Гребенщиков говорил лаконично, это означало, что он не был настроен к пространному разговору.

— Так вот сразу и переделаешь себя?

— Переделаю структуру управления. Если хочешь, даже продумал как.

— Расскажи.

— Увидишь сам.

На другой день Гребенщиков собрал технический совет цеха, тот самый орган, который до сих пор игнорировал, и заявил, что намерен обсудить вопрос, подсказанный самой жизнью: не пора ли ему, начальнику цеха, перестать вмешиваться в оперативную работу? И сменные рапорта незачем ему принимать. И тем, и другим могут заниматься начальники смен, он будет спрашивать только с них, а не с каждого рабочего в отдельности, как это делал до сих пор.

— Ваше мнение? — спросил Гребенщиков, заканчивая свою короткую тираду.

Люди растерянно переглядывались, не зная, кому начать, как начать, опасаясь ловушки.

— Жду, что скажете вы, Серафим Гаврилович, — обратился Гребенщиков к старшему Рудаеву. — Во-первых, вы наш ветеран, во-вторых, достаточно решительны по части собственных суждений.

— Я уверен, что среди нас не найдется человека, который стал бы возражать против такого предложения, — незамедлительно отозвался Серафим Гаврилович. — Давно пора.

— Если давно, то почему никто из вас об этом до сих пор не заикнулся? — Рубленое лицо Гребенщикова с волевым подбородком и с широко расставленными серо-стальными глазами великолепно отобразило досаду. — Так-де и так, считаем, что пришла пора повысить роль сменного руководства, ну, и так далее и тому подобное. Почему?

Гребенщиков явно рисковал. По умному, хитрому исподлобному взгляду Серафима Гавриловича нетрудно было догадаться, какой ответ от него можно было получить: «Пробовали, да обжигались и закаялись». Но у сталевара хватило выдержки не нарушить налаживающихся отношений.

— А теперь без традиционной повестки дня, запросто поговорим о наших делах — у кого что есть, — предложил Гребенщиков.

И начался разговор. Сначала осторожный, вялый, но именно разговор, а не совещание. О перебоях со льдом для газированной воды — холодной и полстакана хватает, чтобы утолить жажду, а теплую пьешь, пьешь, пока живот не раздует; о столовой — надо своего рабочего парня заведующим поставить, такому виднее, чем народ кормить. Постепенно дошли и до главного вопроса — о более гибкой системе планирования, которая позволила бы учитывать достижения каждого сталевара не только в выполнении плана, но и в экономии материалов. И удивительное дело: Гребенщиков охотно согласился с предложениями рабочих и даже свои внес. Конкретные, дельные, они были встречены весьма одобрительно.

Больше на рапортах Гребенщикова не видели. Кончились издевательские выпады, присвоение оскорбительных кличек, несправедливые взыскания.

И на рабочей площадке, как ни трудно было отказаться от привычной манеры обращения с людьми, Гребенщиков повел себя совершенно иначе. Раньше он вязался к каждому человеку, на участке которого замечал неполадки. Задержали плавку — сталевару нагоняй, неисправен инструмент — обер-мастеру. Он умел видеть многое из того, что рядовые инженеры, замотанные оперативной работой, не замечали. Во время смены, особенно незаладившейся, разве заглянешь во все укромные уголки, чтобы проверить чистоту, разве обойдешь все контрольно-измерительные приборы? И Гребенщиков не во все вникал, не все проверял. Он делал это выборочно. Сегодня — одно, завтра — другое, а потом за все сразу устраивал разнос. И не кому-нибудь. Только начальникам смен.

Всякий раз после крепкой нахлобучки начальники смен выходили из его кабинета буквально взмокшие и в запале щедро передавали полученный импульс своим подчиненным. Эффект воздействия при этом был не очень высок, как при всякой передаче, когда нет непосредственного контакта, но отношение к Гребенщикову в коллективе улучшилось. Раньше все в цехе были хорошие, он один плохой, ибо он один требовал, прижимал, наказывал. Теперь же это делали начальники смен, и недовольство изливалось на них. И произошло то, что казалось Збандуту невероятным: поток жалоб сразу изменил свое направление. Жаловались не на Гребенщикова, а Гребенщикову — на начальников смен.

Но поскольку начальники смен и без того были в невыгодном положении — работа бешеная, прав мало, зарплата тоже не ахти какая, — Гребенщиков в качестве компенсации за моральный ущерб поднял им зарплату до максимума. Такое благое деяние было встречено восторженно и сразу повысило трудовой тонус. А когда зарплата выросла по всему цеху — работал он удивительно ритмично, без срывов, перевыполняя план, — расположение к Гребенщикову возросло еще больше.

Со своим заместителем, молодым инженером Галаганом, который после старого мартеновского цеха с трудом осваивал огромное хозяйство нового, Гребенщиков наладил отношения не сразу. Долгое время ел поедом, третировал, как мог, собирался даже снять и всячески подготавливал общественное мнение к такой репрессии. А потом спохватился. Еще неизвестно, кого дадут взамен. И когда Галаган был уже уготован на заклание и мог рухнуть как подрубленное дерево, Гребенщиков вдруг резко изменил свою позицию. Перестал шельмовать, взял в привычку говорить о нем одобрительно: молодой, башковитый, дельный. Даже учил уму-разуму, как в свое время учил Бориса Рудаева. Думая втайне о переходе на должность главного инженера, он готовил человека, которого можно было оставить вместо себя.

И затурканный Галаган, почувствовав поддержку, обрел крылья. То ходил ссутулившийся, приниженный, всячески приглушал и без того глуховатый голос, а сейчас и голос у него прорезался, и осанка изменилась, и энергии прибавилось.

Серафим Гаврилович относился к возрастающей популярности Гребенщикова ревниво и настороженно. Сталевары объясняли его перерождение просто: надоело человеку в собаках ходить. Это объяснение не устраивало Серафима Гавриловича, и, разгадывая, какую игру затеял начальник, он пришел к выводу: нарядился волк в овечью шкуру, походит в ней до поры до времени, потом скинет и снова выставит зубы. Не приходилось ему, умудренному жизнью, видеть, чтобы такие люди менялись к лучшему. Из ангелов — бывает такое, и не так уж редко — получаются черти, но чтобы из черта ангел… Сколько ни ломай им рога, все равно отрастают, да еще длиннее.

Вскоре Гребенщиков провел еще одну акцию, которая особенно расположила к нему коллектив. Как-то, проходя мимо прокатного цеха, увидел он остов катера и группу людей, возившихся возле него. Раньше такая мелочь ускользнула бы от его внимания, но теперь он среагировал на нее болезненно. Доменщики имеют прогулочный катер, правда плохонький, используемый не столько рабочими, сколько начальством, но свой, прокатчики размахнулись поболе — строят сами, чтоб и лучше был, и надежнее, а мартеновцы, выходит, плетутся в хвосте. Гребенщиков знал, что в Керчи часто сдают морально устаревшие катера на разделочную базу металлолома, и решил прокатиться туда на разведку. А через три дня он прибыл морем, да не как-нибудь, а на большом почти новом катере. За неимением собственного, заводского причала катер поставили в гавани коксохимзавода, быстро перекрасили и переименовали. Вместо букв и цифр, понятных только специалистам, появилось огненно-красное «Сталевар». Прошла еще неделя, и, неожиданно появившись на рапорте, Гребенщиков объявил, что завтра, в выходной, все рабочие смены «В» смогут совершить увлекательную прогулку по морю с женами и детьми на катере, принадлежащем мартеновскому цеху. Есть на нем палатки для ночевки на берегу, туристские газовые плитки, буфет и радиола. Отныне каждая смена, отработав свои четыре дня, сможет целые сутки отдыхать на природе.

Существуют заботы обязательные, запланированные — пионерлагеря, пансионаты, дома отдыха. Такие заботы рассматриваются как должное и особой признательности не вызывают. Даже наоборот, от них, как правило, одни нарекания — путевок всем желающим никогда не хватает. А вот личная инициатива, неподсказанная, ненавязанная, неожиданная, воспринимается как проявление широты души и всегда оценивается высоко.

Оценил ее и председатель завкома Черемных, но решил распорядиться катером по-своему: сделал попытку отобрать его для общего пользования. Только безуспешно. Попало ему и от Гребенщикова, и особенно от секретаря парткома Подобеда.

— Ты режешь сук, на котором сидишь, — внушал Подобед. — Пойми, Гребенщиков, по сути, работает на тебя. Ты вот жалуешься, что трудно собирать людей на культмероприятия. А он тебе систематически их собирает. Подбери культурника поопытнее, а не два притопа, три прихлопа, докладчика не снотворно-заупокойного, а с огоньком — и пусть разворачиваются. Кстати, не мешало бы узнать, как раздобыл Гребенщиков катер, и уж если надумал приобрести такой для завода, используй его метод. А то ведь придется на поклон ходить: «Дайте, Андрей Леонидович, катерок ребятню в лагерь отвезти» или что-нибудь в этом роде.

— Да, да, он из таких, что скажет… — скептически молвил Черемных.

Уже много позже Черемных выяснил, как раздобыл катер Гребенщиков. Оказывается, катер вот-вот должны были сдать на металлоразделочную базу, и Гребенщиков выудил его, предложив базе взамен шестьдесят тонн негабаритного лома. Законной эту операцию не назовешь, но и особого беззакония не припишешь: лом — имущество цеха и катер имущество цеха. Только самый въедливый чинуша взялся бы раздувать дело из этого взаимовыгодного обмена. Такого, к счастью, не нашлось ни в комитете народного контроля, ни в прокуратуре, куда любители кляузных дел не преминули сообщить.

Мало-помалу Гребенщиков начал собирать обильную жатву со своего посева, и Серафим Гаврилович вовсе не обманывал Юрия, когда говорил, что начальник цеха уже далеко не тот, каким был.

ГЛАВА 3

Много ли человеку нужно, чтобы чувствовать себя счастливым? Интересная работа, теплый общественный климат и преданное сердце рядом, бьющееся в одном ритме с твоим.

Лагутина была не вправе роптать на свою судьбу. Она с увлечением собирала материалы по истории завода и со смешанным чувством радости и тревоги убеждалась, что колодец этот неисчерпаем. Каждый, с кем приходилось ей разговаривать, — а таких людей было множество, — сообщал что-либо новое и давал зацепку для следующего разговора. Общая доброжелательная атмосфера, искреннее стремление помочь в трудном деле создания книги о заводе и тот особый контакт, который возникает из взаимопонимания, из взаиморасположения, настраивали ее оптимистически.

И с Рудаевым отношения нормализовались. Все реже настаивал он теперь на житье под одной крышей, не вспыхивал, как спичка, услышав очередное «повременим», не бушевал, когда она уходила от прямого ответа. Казалось, он примирился с ролью мужа приходящей жены. Совместные хозяйственные заботы, обмен мыслями и впечатлениями — за пять дней их накапливалось достаточно — создавали ощущение сложившейся семьи. Если у него оставались незаконченные дела по работе — незавершенный график или не оформленная должным образом докладная записка, он без всяких церемоний усаживался за письменный стол, не думая о том, что в запасе у них считанные часы общения, а не вечность.

Дине Платоновне была приятна такая непринужденность их отношений. Временами ей даже казалось, что все вопросы, угнетавшие каждого из них в отдельности, давным-давно решены и семейная ладья, поплавав по бурному морю, пристроилась наконец в тихой гавани.

В часы, когда Борис корпел над бумагами, ей приходил на память родительский дом. Отец, преподаватель молекулярной физики, по вечерам готовился к лекциям, а она, забравшись с ногами на глубокий диван, читала под успокаивающее поскрипывание пера толстой, как сигара, старомодной ручки.

В комнате отца она чувствовала себя в безопасности и от проказ брата, и от излишней опеки матери, тщательно следившей за тем, чтобы не попала в руки не в меру пытливой дочери книга, не соответствующая ее возрасту.

Такое же состояние покоя и отрешенности от остального мира возникало у нее в рудаевской обители.

Однако не так уж часто сидели они дома, тем более с наступлением лета. Борис любил промчаться на машине с ветерком, без определенной, заранее намеченной цели, не зная наперед, в каком именно месте бросят они якорь, но всегда их прогулки были интересными.

Вот и сегодня выехали они, не ведая, куда и зачем, но Дина Платоновна была уверена, что Борис отыщет какой-нибудь поэтический уголок природы, где приятно побыть в уединении.

Рудаев водит машину с одинаковой скоростью и по асфальту, и по мостовой, и по проселочной дороге. Сам любит быструю езду и Дину Платоновну приучил к ней. Только на слишком смелом, крутом вираже она сжимает его руку, напоминая об осторожности.

День обещал быть ясным, жарким, безоблачным. На небе ни пятнышка, будто старательный, но лишенный всякой фантазии маляр выкрасил купол одной краской, не удосужившись позаботиться даже о полутонах. Недвижимы кроны деревьев на обочине дороги и в садах, мимо которых они мчат, замерли птицы на телефонных проводах, — должно быть, решили передремать надвигавшуюся жару.

Едут молча. Скорость слишком велика, дорога отнимает все внимание.

В поселке, чистеньком, зеленом, ладно спланированном, Рудаев притормаживает и сворачивает на боковую улицу. Разлетаются в стороны перепуганные куры, выбегают из дворов растревоженные псы и, обрадовавшись поводу доказать хозяевам свою бдительность, хрипло лают, захлебываясь пылью.

Кончается поселок, и глазам открывается чудо. Ровная степь внезапно вздыбливается вдали, ощеривается мрачным нагромождением скал. Так и кажется: разверзлась здесь когда-то земля, вытолкнула из себя излишки огненной жидкой лавы, и, попав в прохладу вселенной, она застыла раньше, чем успела расползтись. Этот лунный пейзаж настолько неожидан, что Дина Платоновна просит сбавить скорость, чтобы получше разглядеть его издали.

У подножья хребта — плотина и большой сонный водоем, изогнутый рогом, отсвечивающий густой синевой. Но откуда взялась эта синева — непонятно: небо обычное для знойного дня, слегка отливающее голубизной, как подсиненное белье.

— Глубоко, вероятно, здесь, потому и цвет такой холодный, тяжелый, как у горного озера, — говорит Дина Платоновна.

Сбросив платье, она поднимается на прибрежный валун у конца плотины и долго стоит на нем, словно вбирая в себя тепло солнечных лучей, прежде чем погрузиться в прохладу. На фоне серо-коричневых глыб она выглядит в своем белом купальнике маленькой девочкой, занесенной с цивилизованной планеты в мир первозданного хаоса.

Но девочка эта оказалась озорницей. Описав плавно дугу в воздухе, она вонзается в блаженную студь и исчезает из глаз.

Рудаев тоже прыгает в воду и, когда она выныривает, ворчит:

— Что делаешь, глупышка? С высоты в незнакомом месте…

— Я сверху видела глубину. Даже блики на дне видела.

— Это тебе померещилось.

— Ну честное слово.

— Аа-а… Ты же фантазерка.

Медленно поплыли рядом. Поверхность воды хорошо прогрета, но стоит опустить ноги — и тотчас их сковывает холод.

— Подземные ключи, — говорит Дина Платоновна. — Вот такие бывают и люди. Снаружи — сплошное радушие, а внутри — лед.

— Бывает и наоборот: за холодной внешностью — океан нерастраченного тепла.

— Если ты о себе, то это правда.

Сделали большой круг, выбрались на невысокий берег и с удовольствием неслышно побрели по теплому мягкому травяному ковру к плотине.

— А ты знаешь, Боря, меня не оставляет ощущение, будто я окунулась в тихую заводь. В газете жизнь била ключом.

— И все по голове, по голове… — пошутил Борис.

— То копалась в архивной пыли, выискивая граммы радия в тоннах руды, теперь, правда, интереснее стало — все-таки пропускаю через себя уйму живого материала, — а поток событий проходит стороной. Попозже бы, а не в тридцать лет и три года. Ближе к закату. Когда кровь уже не бурлит. Ты должен понять меня — сам любишь море в шторм.

— И в каком возрасте, по-твоему, кровь перестает бурлить?

— У каждого по-разному. Збандуту, например, не так уж мало — пятьдесят, а сколько в нем жизни. Или Гребенщиков. Как там к нему ни относись, но он живчик.

— А для себя какой рубеж ты установила?

— Это будет зависеть от того, как сложится жизнь. Когда она угомонит.

— Разве ты не сама ее складываешь?

— Пытаюсь, однако не всегда получается. — Дина Платоновна зажмурилась. — Какое невыносимо яркое солнце! Прожигает даже сомкнутые веки.

— Очки захватила?

— В машине.

— Попробуй, как у меня раскалилась голова. Вот-вот от нее потянет дымком.

Дина Платоновна провела рукой по волосам Бориса и притворно отдернула ее.

— Ой-ой, обожглась!

— Все потому, что ты ни в чем не находишь полного удовлетворения, — продолжил начатое Борис. — Чем бы ты ни занималась, тебе всегда кажется, что делаешь не то, что нужно, что должна делать.

— Интеллигентская рефлексия. А может быть, святое чувство недовольства собой, заставляющее искать возможности для наилучшего использования своих способностей.

— Оттого ты и прыгаешь из бюро изобретательства в газету, из газеты — в историю завода. Мне кажется, любая из этих работ могла бы поглотить тебя целиком. Приступай к конкретному делу. Садись и пиши цикл статей или эссе — не знаю, как это у вас там называется. От тебя уже ждут отдачи, — жестко сказал Борис, не щадя самолюбия своей подруги.

Она знала и ценила его черту говорить все, что думает, и не обиделась. Только призналась смущенно:

— Тебе это может показаться странным, но я испытываю робость перед чистым листом бумаги. Как перед вступлением в новую жизнь. Своеобразный предстартовый страх. Хватит ли у меня мужества, смелости и профессионализма, не говоря уже о таланте?

— У тебя? — удивился Борис. — А твои выступления в газетах?

— Для книги требуется иное уменье. Книга воздвигается. Как завод. В ней должно найти отражение множество событий и фактов, их надо не только правильно понять, соизмерить и взвесить, но и передать единственно правильно, не приспосабливая к своему образу мышления, к своей способности толковать. Да и сама система анализа должна быть лишена шаблона. Все это очень сложно.

— И все-таки нужно заставить себя сломать робость. Пока в воду не окунешься, не поплывешь. А ты по берегу топчешься. Начнешь публиковать — сразу почувствуешь уверенность в себе.

— Или опозоришься окончательно…

— Лучше опозориться с небольшим отрывком, чем потом с книгой.

На плотине появились парни. Их не много, но достаточно, чтобы все очарование этого уединенного места исчезло. Затренькала гитара, захрипел транзистор. Бойкие пришельцы не преминули затронуть аборигенов. Не знакомства ради — чтобы развлечься. Отпустили несколько плоских шуточек, погримасничали, похихикали. Но прицельный взгляд Рудаева, его поигрывающие бицепсы и крутой разлет плеч быстро приглушили зуд озорства.

Дина Платоновна поперхнулась от сдавленного смеха.

— Умеешь укрощать строптивых. Признайся, был драчуном в детстве?

— Какой мальчишка вырос без драки? Был. И доволен. Закаляет характер. Одевайся. Поднимемся на кряж.

Шли, то и дело отводя от себя упругие стебельки репейника. Дина Платоновна внимательно смотрела под ноги. Нагретые солнцем камни, курчавое месиво невысокого бурьянка между ними. Такие места — излюбленное прибежище для змей, и здесь они не редкость.

Скальный массив оказался более пространным, чем виделся снизу, и они изрядно походили по нему, прежде чем отыскали господствующую высоту. Остановились у чахлого деревца с заломленными, как руки, ветвями, с когтистыми корнями, вцепившимися в небольшую расщелину. Впереди, в низине, расстилался цветастый, сплошь в ромашках и маках луг.

— А знаешь, вполне вероятно, — Дина Платоновна запрокинула голову, выпрямила стан, — что мы с тобой находимся у истоков русской истории. Трудной истории, кровавой. Может быть, на этом самом месте стоял шатер князя Игоря и отсюда он всматривался окрест, выбирая место для сражения с половцами. Отсюда и до Кальчика, и до Кальмиуса, — а одна из этих рек, как предполагают историки, и есть Каяла, на которой произошла роковая битва, — рукой подать.

— Шатер здесь стоять не мог — в скальный грунт кол не вобьешь, — прозаически заметил Рудаев, постучав носком туфли по камню.

— Пусть не здесь, пусть неподалеку, но меня пронизывает благоговейное ощущение, что мы с тобой бродим по священным местам.

Рудаев не слышал, что сказала Дина. Залюбовался ею, взволнованной взлетом воображения, словно видел впервые. Ее серые с прозеленью глаза смотрели куда-то вглубь, внутрь и странно не сочетались с полуоткрытым ртом, с хорошо очерченными губами.

— Ни кровожадные половцы, ни злополучные князья меня сейчас не волнуют. — Он привлек ее к себе, спрятал лицо в прогретых солнцем, встрепанных ветром волосах. — Меня волнует, что мы с тобой одни… — Беспокойная рука легла на ее бедро. — Случилось же такое, что мы нашли друг друга… Скажи, почему мне больше ничего не надо? — Затуманенный взор пополз от глаз к шее, к груди. — У меня не было еще ничего подобного… Если у нас оборвется…

— Мальчишка. Трогательный мальчишка.

— Меня так бешено тянет к тебе. Почему в тебе столько соблазна?

Он обхватил ее руками и, опускаясь все ниже и ниже, стал целовать всю, вбирая в себя трепет натянутого, как струна, тела.

…Через час они мчались дальше в поисках новых живописных мест.

Дине Платоновне Донбасс виделся раньше краем невыразительным, однообразным, и, приехав в Приморск, она утвердилась в своем представлении. Даже море показалось ей скучным, бесцветным и пахнущим степью, потому что ветры здесь дуют преимущественно с суши.

Рудаев открывал ей этот край заново. Есть здесь и леса, пусть насаженные человеком, но достаточно протяженные, с глушняками, с неутоптанной лебедой и нехожеными тропами, есть и реки, немноговодные, извилистые, заросшие камышом, ивняком и чапыжником, но по-левитански пригожие, и курганы, щедро укрытые волнистым ковылем, верным признаком девственной, не тронутой беспощадным плугом земли. Приятно на таком кургане, раздвигающем горизонт, бездумно посидеть плечом к плечу, скользя глазами по безмятежному простору, испытывая блаженство оттого, что взгляд твой свободно летит вдаль, ни во что не упираясь, ни на чем не задерживаясь. Степь, похожая на море, и море, похожее на степь. Одинаковое ощущение необъятности, свободы и умиротворения.

На кургане они решили обосноваться. Натянули тент, разложили «скатерть-самобранку», как называли видавшую виды, изломанную на складках клеенку, развели костер из бурьяна, прошлогодних стеблей подсолнечника и припасенных досок. Когда он разгорелся, заложили картошку. Пламя пригасло, густой дым столбом потянулся вверх, в недвижимо застывший воздух, и у Дины Платоновны снова проснулось смутное беспокойство. Она живо вообразила себе, что они, караульные русского воинства, завидев приближающуюся орду кочевников, подают сигнал тревоги, который немедля подхватят на следующем кургане.

Так уж устроена Лагутина. У нее сильно развита не только ассоциативная память, но и ассоциативное воображение. Незначительный повод может воскресить значительный эпизод из ее жизни и даже дать толчок для неудержимой фантазии. Не всегда она понимает, почему ни с того ни с сего вдруг стало тоскливо или прилила к сердцу живительная волна радости. Зашла как-то к знакомым — и охватила безысходная тоска. Почему? Пахло ландышами, и подсознание автоматически вытолкнуло из своих глубин тяжелую картину: мать лежала в гробу, усыпанная ландышами. А в другой раз неожиданно обуяла радость. Никакого повода для этого, казалось бы, не было. И улица, по которой она шла, неприглядная, и погода препротивная, а память неожиданно подкинула сценку из далекого детства. Костер на лесной поляне, брат, стремительно перелетающий через огонь, развеселившийся отец, готовый последовать примеру сына, но в его рукав вцепилась мать и изо всех сил тянет в сторону. Почему вспомнилось такое в ту минуту? Да потому, что прямо посредине улицы мальчишки прыгали через широкую канаву, с ними состязался какой-то великовозрастный детина, и все галдели в таком же упоении, как галдели тогда они.

Борис улавливает перемену в ее настроении, будто кожей ощущает, всегда спросит: «Ты чего?», «Ты о чем?», но принять эту ее особенность как естественную не может. Попробовала объяснить — и услышала такие досадно прозаические слова:

— Нервы у тебя шалят. Заработалась ты, Динка.

Динка. Почти щенячья кличка. Но она не обижается, ей даже нравится это вольное обращение. В нем проступает чисто мужская покровительственная нотка и сознание старшинства. Еще так недавно она была главой семьи и устала от этой роли несказанно. Надоело держать мужа в узде, бороться сначала с его постоянным желанием выпить, а потом — просто с безудержным пьянством. Выдохлась, иссякла. Ей все хочется чувствовать себя младшей, ведомой, бездумно подчиниться чьей-то разумной, надежной воле. С Борисом порой так получается, и тогда она довольна. Довольна, когда, не внемля протесту, он увозит ее из дому, когда тащит за собой в разыгравшееся море, когда заставляет терпеливо сидеть с удочкой, чтобы потом бросить на сковородку несколько невзрачных рыбешек.

И на курган вскарабкиваться ей не хотелось, но уступила настояниям, поднялась и теперь довольна. Только вот беспокойство одолело, когда причудилось, будто они караульные. Даже не заметила, как дрогнули пальцы. А Борис заметил.

— Что с тобой?

Объяснять не стала. Опасалась, как бы не показаться смешной. Опять не поймет, опять припишет разгулявшимся нервам. А между прочим, для журналистки и особенно для писательницы, если она ею будет, способность извлекать нужное из кладовых памяти — дар неоценимый. Он заменяет десятки записных книжек — в памяти откладывается гораздо больше того, что можно запечатлеть на бумаге.

Налетел невесть откуда взявшийся ветерок, расшевелил ковыль, пахнул дымом и снова перед глазами тот вечер в лесу. Отец прыгнул-таки через костер, но неудачно — зацепился за корягу и упал, разбросав ногами головешки.

— Почему ерзаешь?

Рассказала. Не грешно вспомнить, что было, но вздрагивать, представив себе чего не было…

Борис снисходительно улыбнулся, как взрослый, слушающий наивный детский лепет.

Хорошо, что он чувствует ее настроение, но еще лучше, что не заражается унынием. Он как корабль, который не собьет с курса утлая лодчонка. И такая устойчивость ей приятна. Это не от сухости, это от нежелания усиливать отрицательные эмоции. Не найдя отзвука, они глохнут.

К запаху дыма примешался характерный запах горелой картофельной кожуры. Борис выгреб из костра обуглившиеся кругляши, и, перебрасывая их с руки на руку, обжигая губы, они занялись сказочным пиршеством. На такой случай у Бориса припасено все, как у хорошей хозяйки или как у хозяйственного холостяка. В маленьком чемоданчике, постоянном их спутнике, и соль, и перец, и сало, и хлеб. Даже НЗ — несколько банок консервов, которые ездят с ними так давно, что уже не вспомнишь, какие они. Этикетки отклеились и потерялись, а значение таинственных букв и цифр, выбитых на крышке, мало кому понятно.

Дина Платоновна всегда предосудительно относилась к холостякам, особенно к хозяйственным. Неприспособленный мужчина, казалось ей, больше ценит женскую заботу, больше дорожит ею. А вот сноровистые, все умеющие внушали ей опасение. Сложился у человека свой быт — и тут уж обычной заботой его не подкупишь. Такие требуют не хозяйственных услуг, а полной отдачи тебя самой, со всеми твоими стремлениями и помыслами.

Борис тоже не являлся исключением. Ему нужна была не хозяйка в доме, а любимая, не домработница, а друг. Он был предан безраздельно и ни о каком другом духовном общении не помышлял. А ей… Ей становилось страшновато, когда она представляла себя погруженной в семейную крутоверть, стиснутой семейными узами. У нее с мужем было по-иному — никто не стеснял свободы другого. И она, и Кирилл, помимо общего круга друзей, имели своих личных друзей, общение с которыми поддерживалось одной стороной и могло игнорироваться другой. Что поделаешь! Своих симпатий не навяжешь, привязанностей — тем более. И они с Кириллом всеми силами держались за это ощущение свободы и дорожили ею.

Поворошив костер, Борис извлек сильно запеченную картофелину, очистил ее, надев на прутик, протянул Дине.

— Последняя.

— Какой запах! Уютный, добрый. Но отказываюсь наотрез.

— Бережешь фигуру?

— А почему бы и нет?

Он с удовольствием задержал взгляд на ее красивых плечах, перевел его на грудь, на бедра, на крепкие ноги, поцеловал в уголок рта.

— Тебе полнота не угрожает. Ты от нее застрахована.

— Потому и застрахована, что берегусь. А вот от молочка холодненького не отказалась бы.

Рудаев развел руками.

— К сожалению, в моем продмаге… Впрочем…

Он собрал с клеенки все, что еще могло им понадобиться, в чемоданчик, свернул тент.

— Ты что задумал, сумасшедший?

— Разве могу я не выполнить желание моей королевы…

И они опять мчатся по степи, и опять упругий ветер проникает под одежду, прогуливается по спинам.

Поселок. Выбрали приглянувшийся домик, зашли во двор. На скрип калитки выглянула хозяйка. Обнюхивая незнакомцев, заигрывающе замахал хвостом вежливый пес.

— Нам бы молочка. Похолоднее. Из погреба, — с непосредственностью старого знакомого попросил Рудаев.

— Очень холодного не найдется, — засмущалась хозяйка. — Погреб у нас давнишний, еще с того времени, когда холодухой молочко достуживали. Но освежиться — освежитесь.

— Что такое холодуха? — заинтересовалась Дина Платоновна, когда женщина ушла в дом.

— Обычная жаба. Их раньше клали в кувшины для охлаждения молока.

— Первый раз слышу о таком необычном рефрижераторном устройстве.

Вернулась хозяйка, поставила на стол под вишней большой, литра на три, кувшин и две эмалированные кружки, предложила присесть на лавочку.

— Вы тутошние, из Приморска, чи откуда из других мест? — спросила.

Рудаев показал рукой в сторону города.

— А работаете где?

— На металлургическом.

— Ну и коптилка у вас, прямо скажу, — сразу посуровела женщина. — Сами не дышите и другим не даете. От дыма не знаем, куда деться. Зимой снег белым бывает, только когда упадет, а потом как ржой покрывается. Думаете вы там что или так завсегда будет?

— Думаем, да пока ничего не выходит.

Дина Платоновна с жадностью набросилась на молоко. Опорожнила одну кружку, подлила еще. Взглянула на Бориса — его глаза пристыженно смотрели в сторону.

— Боря, пей. Не будем задерживать человека.

Но хозяйка как раз была рада случаю поговорить. Присев к столу, она принялась рассказывать о себе, о муже, с которым вот уже сколько лет страсть как мается: он у нее рыбак-любитель, все свободное время пропадает на море, а дома гвоздя не забьет, — о соседях, что за плетнем, — для колхоза больные, а на базаре в городе трехпудовые мешки целыми днями ворочают, и свое, и чужое сбывают.

— Какое молоко! Сливки! — облизывая губы, похвалил Рудаев. — И полынком отдает. Люблю…

— Мы коровку свою не забижаем. Травка, сенцо — все самое лучшенькое, — нежно прокудахтала хозяйка.

Попытка расплатиться за угощение успехом не увенчалась. Женщина замахала руками, непритворно обидевшись.

— Сколько километров до завода? — спросила Дина Платоновна, когда отъехали от гостеприимного дома.

— Пятнадцать.

— И сюда достает…

— Бывает, и дальше. Ветры здесь сильные.

— Надо все же что-то делать, Боря. По существу, на заводе этим не занимаются.

— Ты так думаешь? Вон на первой печи поставили электрофильтры, а что толку? И очистка плохая, и ремонтируем без конца. Пока нет такого проекта, в который можно было бы без риска вложить миллионы. А занимаются этим по меньшей мере пять институтов.

— Хорошо бы пробудить у них дух соперничества…

— Он и так должен быть. Решения этой проблемы ждут как манны небесной.

— …или координировать усилия.

— Это никому не удается. Разные школы, разные направления, каждый идет своим путем. Погоня за «чистым» эффектом.

— Жаль. Бывает, комбинация методов дает поразительный результат. Збандут, например, не внес ничего принципиально нового на второй очереди аглофабрики. Просто к известной уже установке сухой газоочистки прибавил мокрую. И, уверяю тебя, на аглофабрике пыль будет побеждена.

Борис не смог сдержать раздражения: не в первый раз ставит она в пример Збандута.

— Збандут, Збандут… Всегда в превосходной степени. — Его упрек исходил от самого сердца. — Послушаешь тебя — можно подумать, что он из белого мрамора высечен.

Не следует сердить Бориса, когда он за рулем. Испортившееся настроение вымещает на машине. Даст полный газ — и мчит как угорелый.

Но Дина Платоновна научилась управлять им. Придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Понемногу Борис снижает скорость, можно опять разговаривать, не боясь прикусить язык.

— А пожалуй, кое-что сделать можно, — говорит он через какое-то время уже совсем другим, домашним голосом. — На уровне нашего завода, естественно. Попробую убедить Збандута, чтобы заключил договор еще с одним институтом. Тогда и старый зашевелится, и новый будет раскачиваться быстрее.

ГЛАВА 4

Долго раздумывал Юрий, выбирая себе профессию. Пример отца не вдохновлял, даже наоборот, отталкивал его от металлургии.

Впервые он увидел отца у печи во время школьной экскурсии. Взмокший от пота, в спецовке с солевыми разводами, Серафим Гаврилович вымешивал длинным металлическим прутом расплавленный металл. Из полуоткрытого окна вырывалось коптящее пламя, казалось, вот-вот оно лизнет отца, подожжет его дымившуюся одежду. В цехе стояла такая жара, что воздух обжигал легкие, и струи пота катились по лицу Юрия, выедая глаза, оставляя соленый привкус на губах. А вокруг суета, крики, шум…

Потом, став обер-мастером, Серафим Гаврилович целыми днями не выходил из цеха, а то, бывало, не возвращался домой и по нескольку суток.

Юрию льстило, что их фамилия была известна всему городу — об отце писали в газетах, сообщали по радио, его портреты красовались на стендах, — но зарабатывать себе славу таким тяжелым трудом он не собирался.

И как ни расписывал Серафим Гаврилович сыну преимущества своей профессии, как ни старался привить Юрию любовь к своему огневому делу, результат получился обратный — о мартеновском цехе Юрий и слышать не хотел. Не учел Серафим Гаврилович, что постоянное, надоедливое навязывание своих мыслей, желаний, требований часто приводит к обратным результатам — вызывает чувство протеста, а то и активное противодействие.

Так и уехал Юрий в армию с затаенной мыслью по тропке отца не идти и вернулся с тем же настроением.

Пока он с наслаждением бездельничал. Спал сколько хотел, пропадал днем на пляже, а вечера проводил у Жаклины.

У них всегда находилось о чем поговорить, что вспомнить. К тому же оба были словоохотливы, оба любили и посмешить, и посмеяться, и оба чувствовали себя беззаботно и легко.

Общение с Жаклиной быстро вошло в привычку, а привычка так же быстро перешла в необходимость. Юрий уже и представить себе не мог, как проживет день, не повидав девушку, не получив того заряда неизбывной, бьющей через край радости, которую давала ему каждая встреча с ней.

И если на первых порах у него бродили еще мысли рвануть куда-нибудь на стройку — в Сибирь или на Дальний Восток, то теперь их словно выдуло. Странно ему: родительское гнездо что-то не очень держит, а вот Жаклина привязала к месту. Случится уехать — только вдвоем.

Неизвестно, сколько размышлял бы Юрий над выбором профессии, но однажды заехал за ним утром Борис, растормошил и повез на завод. По дороге не докучал нравоучениями, а подъехали к проходной — сказал строго:

— Будешь ходить за мной целый день. Вроде личной охраны. Покажу все свое хозяйство, а там соображай.

Однако руководитель такого беспокойного участка, какой был в подчинении Рудаева — все сталеплавильные и связанные с ним цехи, — далеко не всегда знает, что преподнесет ему тот или иной день. Так получилось и на сей раз. В конверторном цехе, куда зашли прежде всего, пришлось застрять на монтаже второго конвертора. Чертежи не сходились с натурой, надо было найти выход.

Борис вскоре оставил брата, строго-настрого приказав без него в другие цехи не ходить.

Досыта нагляделся Юрий на этот цех. Прохладно тут не было — июнь выдался знойный, — но и жара не ощущалась: всегда можно примоститься под струей воздуха от мощного, чуть ли не метрового в диаметре, вентилятора. Здесь все ходили в касках разного цвета, с разными обозначениями, чтобы проще было отличить, где рядовой рабочий, где бригадир и где мастер.

Попали они в цех в тот момент, когда конвертор наклонился и замер, подставив в жадном ожидании пищи свое раскаленное нутро. Один за другим в него вывалили содержимое нескольких коробов с металлоломом, на глаз тонн двадцать.

«Молох», — подумал Юрий, вспомнив роман Куприна, прочитанный не так давно и тоже вызвавший неприязнь к металлургии.

Едва закончили завалку, как, погромыхивая на стыках расположенных под самой крышей рельсов, подъехал мостовой кран. На гигантских крюках он держал ковш, в который свободно вошла бы целая танкетка. Из него хлынул в горловину конвертора поток жидкого чугуна, и сразу высоко вверх взвился искрящийся букет. В воздухе искры казались угрожающе крупными, мохнатыми, взрывались, как бенгальские огни, а упали на кирпичный, выложенный в елочку пол — и потерялись, превратившись в неприглядные, почти неприметные черные крупинки. Только теперь Юрий, пренебрежительно отнесшийся к каске, уразумел, что его головной убор не украшение и не знак различия, а необходимая защитная принадлежность, такая же необходимая, как шлем танкиста или каска пехотинца во время боя.

Сквозь звездопад искр спокойно прошел молодой, среднего роста паренек, внешность которого как-то не вязалась с окружающей обстановкой. Тонколицый, голубоглазый, гибкий, он выглядел случайным гостем в этом суровом и жестоком мире огня и металла. Но рука его оказалась не по комплекции сильна, когда подал ее Юрию, а голос удивил тяжеловесностью звучания.

— Вы совсем не похожи на брата, — сказал он вместо приветствия и назвал себя: — Евгений Сенин.

— У нас никто ни на кого не похож — все разного года выпуска и разного образца, — сразу почувствовав к нему расположение, отшутился Юрий.

— Мне Серафим Гаврилович жаловался. Внешностью, говорит, ни один в меня не пошел, зато норов… Будто у всех такой, как у него в молодости был.

Юрий рассмеялся, смех его прозвучал надтреснуто, как раскалываемая о дверь ореховая скорлупа.

— У него и в старости норова хватает.

— Что правда, то правда, — согласился Сенин. — Крутоват. Но это скорее достоинство, чем недостаток. Мямля в металлургии долго не задержится — либо сам уйдет, либо его уйдут. У нас как бывает? Все тихо, ладно, потом одна-единственная секунда — и успей поймать ее, чтобы предотвратить беду.

Тем временем шестиметровая груша легко, почти неслышно поднялась, заняла вертикальное положение, и в ее огнедышащий кратер опустилась труба («Толщиной в орудийный ствол», — сразу прикинул Юрий). Внутри конвертора что-то зашумело, из горловины на миг вырвалось пламя и ушло в другую горловину, находящуюся чуть повыше.

— Кислород пустили? — не сдержал любопытства Юрий.

— Да, начали продувку. Что, осматриваешься пока или оформляться будешь в наш цех? — перешел на «ты» Сенин.

— Как тебе сказать… — проговорил Юрий мнущимся голосом.

— Темп здесь быстрый. Каждые пятьдесят пять минут — сто тонн. Порция вроде небольшая, но за сутки… Помножь на двадцать четыре. Скучать некогда. Сейчас, правда, не так хлестко идет, но это, как говорится, болезнь освоения. Вот наберем силу… В мартене ходишь-ходишь около плавки — девятьсот тонн сидят долго, иногда отправляешься домой, так и не выпустив.

— Всякий кулик свое болото хвалит, — недоверчиво заметил Юрий.

— Ну, этот кулик, — Сенин повернул к себе палец, — может объективно сравнивать. Он и в том болоте побывал.

— Попробуй скажи что не так о мартене отцу. С его точки зрения мартен — вершина техники, всей металлургии голова. Он как раз к конверторному производству относится пренебрежительно.

Пока продолжалась продувка, Юрий прошелся по цеху. Просторное, очень высокое здание нисколько не походило на старый приземистый мартеновский цех, который в свое время произвел на него такое гнетущее впечатление.

Работал пока один конвертор, второй только монтировали. Слепяще сверкали огни электросварки, характерным запахом горящего железа был пропитан воздух.

Когда Юрий вернулся назад, конвертор уже стоял наклоненным почти до уровня пола. Длинной ложкой рабочий зачерпнул из него сталь и вылил в стаканчик на полу. В воздухе вспыхнула и сразу погасла мелкозвездная пыль.

— Пробу взяли, сейчас выпускать будем, — объяснил Сенин и отвел Юрия в сторону — не ровен час, как бы не брызнуло.

А потом Юрий зачарованно смотрел в синее стекло на поток готовой стали, на шлак, который постепенно надежно укутывал поверхность металла. Шлак быстро потемнел, и только синие огоньки, пробивавшиеся сквозь затвердевающую поверхность, говорили об огненном и неспокойном содержимом ковша.

Сенин показал Юрию разливочный пролет с целой вереницей вагонеток, на которых были установлены массивные чугунные формы для приема стали — изложницы. Один из мостовых кранов зацепил ковш и, постепенно поднимая его, повез к разливочной площадке. Там горячая сталь тонкой струей будет разливаться по изложницам.

Цех был новый, его пустили совсем недавно, но каждый знал свое место, свое дело, и не было здесь ни суеты, ни постоянных грозных окриков, что так не поправилось Юрию когда-то в старом мартеновском цехе. Не было и взмокших от пота, задубевших спецовок — конверторщика надежно предохранял от жара поставленный между ним и горловиной предохранительный щит.

Мало-помалу Юрий как бы почувствовал себя участником цеховой жизни. Он мысленно уже доставал пробу, не просто доставал, а так, чтобы и лицо не обжечь, и металла зачерпнуть сколько нужно, подавал команды машинисту, соразмеряя направление и величину струи сливаемого чугуна, выполнял и другие операции, которые входят в обязанности третьего конверторщика. Он уже забыл, что Борис обещал поводить его по другим цехам, и вспомнил об этом, только увидев брата.

Но оказалось, что Борис не может уделить ему внимание — пришлось собрать экстренное совещание с проектировщиками, выскочил предупредить.

— Не унывай, — сказал он Юрию успокаивающе. — В другие пойдем завтра. А сейчас — как хочешь. Можешь еще походить, а можешь уйти.

Юрий невольно заподозрил брата в хитрости. Похоже, нет у него ни малейшего желания показать другие цехи. Рассчитывает на силу первого впечатления. Понравится здесь — здесь и останется.

Часов в одиннадцать, воспользовавшись простоем из-за отсутствия электроэнергии, Сенин потащил Юрия в цеховую столовую. Пластиковые, в шахматную клетку, полы, разноцветные, покрытые пластиком столы, опять же пластиковые стены. Пестровато, но глазу радостно. Шумновато, но весело. Братва из сенинской бригады, бесшабашная, зубастая, сметливая. Расспросили Юрия будто ненароком что да как, о себе рассказали мимоходом. А потом без обиняков:

— Ты с оформлением не тяни. Охотники на эту работу есть — многие в наш цех просятся. Лезь в щелку, пока свободна. К тому же время отпусков подходит, подменять начнешь. Месяц — одного, месяц — другого, за лето полный курс нашего университета и пройдешь.

Это сказал настырноглазый крепышок с пышным чубом, по возрасту этак годков двадцати.

Тепло как-то стало Юрию. Славные ребята, атмосфера в цехе приятная. А тут еще борщ настоящий украинский, как готовит мать, с доброй ложкой сметаны и с чесноком, фирменные зразы по-приморски, с луком и зеленью. Позавтракать дома Юрий не успел и теперь уплетал за обе щеки, невольно подчиняясь общему темпу.

На рабочую площадку он вернулся с твердым намерением обрадовать брата, когда тот придет за ним. Но Борис уже был тут как тут.

— Где огинаешься? Айда в мартен.

Юрий отступил на шаг, закинул за спину показавшиеся ему вдруг лишними руки.

— Не пойду. Не хочу мозги раскорячивать. Здесь работать останусь.

— Так сразу и решил?

— Так сразу.

— Любовь с первого взгляда? Смотри…

— Ты же сам сватал.

Юрий вернулся на свою наблюдательную точку, к конвертору. Осведомляться о заработке у ребят было неудобно, скажут еще — пришел длинные рубли зашибать, но чубатый, которого в бригаде звали просто «Чуб», знал, чем можно соблазнить молодого парня.

— С деньгой тут неплохо — около двухсот крутится, — сообщил он. — Сразу самостоятельным станешь. Жениться небось думаешь? Сам не подберешь — тебя подберут. Девчата нынче предприимчивые, в холостяках долго не оставят.

— Опыт имеешь? — усмехнулся Юрий.

— Личного пока нет. Так, наблюдения над жизнью…

Чубатый как в воду смотрел. Мысль о женитьбе на Жаклине уже успела засесть в голове Юрия, а у всякого уважающего себя мужчины эти намерения неразрывно связаны с соображениями материального порядка. Холостяку что прокормиться и поднарядить себя, особенно если не избалован. А семья обязывает.

Юрий стал ходить по цеху вперед-назад, и ему показалось, что работает он здесь давным-давно, все знает, всех знает, с ним считаются, его даже ставят в пример. Вот и каска потому у него не коричневая, как у рядовых рабочих, а отметная, белая, как у начсостава. Снял ее, потрогал руками и, странное дело, почувствовал облегчение и уверенность. Что-то подобное, должно быть, испытывает пловец, в конце концов вступивший после дальнего заплыва на твердую землю.

Начальник цеха, тоже еще молодой, чуть постарше Бориса, добродушный и свойский, подошел к Юрию как старый знакомый. Тряхнул руку, сразу заговорил:

— Решил работать — заходи, подпишу приемную. Не думай, что испытываю нужду в рабочей силе. Выбираю. Грешен, брат: предпочитаю людей с рабочей косточкой. Они хорошо знают, на что идут, а потому от разочарований застрахованы. И хватка другая. К школярам отношусь настороженно — часто приходят попросту зарабатывать стаж и ведут себя так, словно отбывают трудовую повинность. Если какой метит поступить в металлургический — это один табак, а если в другой институт прицелился, ни ему, ни от него проку не будет. Ты как, учиться собираешься?

Юрий замялся. Не очень хотелось ему грызть гранит науки. На математике всегда застревал, редко который год обходился у него без переэкзаменовки. Но признаться в этом было стыдно, и, чтобы не испортить впечатление о себе, он бодро соврал:

— Ясное дело, собираюсь.

— В школу мастеров заставим ходить. Дальше — как хочешь, но азы своего дела постичь нужно.

Достав блокнот, Флоренцев написал записку.

— Это в бюро пропусков. Захочешь — еще приходи присмотреться, а то прямо за оформлением. Место держу три дня. Будешь в бригаде Сенина. Хлопец что надо. Скоро институт кончает, сам растет и других растит.

Последний груз на чашу весов положила Жаклина. Юрий прибежал к ней прямо из цеха, сделал безуспешную попытку увести в кино, билеты купил заранее, а засели у телевизора. Шла очередная серия детективного фильма, и Жаклине не хотелось ее пропустить.

Выслушав его, девушка сказала:

— Специальность переменить не так уж сложно, если окажется не по сердцу. Могу тебя заверить: была бы я на твоем месте, непременно пошла бы в конверторный. В новом цехе, если только есть царь в голове, быстрый рост обеспечен. На первом конверторе получишься, на второй уж придешь опытным. Только выстоять надо, не поддаться нажиму отца.

Сообщить о своем решении родителям Юрий не торопился — был уверен, что не избежать ему отцовского гнева. Оттянул до следующего дня.

И не ошибся. Серафим Гаврилович пришел в неистовство, узнав, что сын настроился на конверторный.

— Легкую жизнь себе ищешь! Непыльную работенку подбираешь! — бесновался он. — Разве я навсегда к мартену тебя привязываю? Поработаешь немного, сталеварскую премудрость постигнешь — конвертор тебе пустячком покажется. Вон пусть конверторщик в мартен придет — так сразу запорется. Как моряков учат? Сначала на паруснике плавать. Для чего? Чтоб сноровку и характер выработали, закалку приобрели. А кавалеристов? Необъезженную лошадь дают. А хоккеисты как тренируются? Пудовый пояс на себя надевают. Недаром Суворов говорил: «Трудно в ученье — легко в бою».

Анастасия Логовна несколько раз пыталась унять мужа. И тарань очистила с икрой, и пиво поставила — думала, отвлечется. Серафим Гаврилович тарань грыз, пивко попивал, но чтоб успокоиться, такого не случилось. Он сердито потягивал носом, кряхтел и все что-то бурчал насчет сосунков, которые ни во что не ставят старших.

Только Юрий не сдавался.

— Если не в конверторный, тогда уеду, — заявил он.

Обдирая ребрышки тараньки, Серафим Гаврилович мало-помалу примолк. Кропотливая работа, внимания требует, того и гляди кость проглотишь. Разделался с ними добросовестно, обсосал пальцы.

Он всегда был горд от сознания, что дети настойчивостью пошли в него. Всегда. За исключением тех случаев, когда упрямство отпрысков задевало его лично. Вот как раз тот случай. Но, убедившись, что Юрия не сломить, Серафим Гаврилович в конце концов смирился с его ослушанием.

— Ладно, что уж мне с тобой… — проскрипел он напоследок. — Главное — сталеплавильщиком останешься.

ГЛАВА 5

Своего намерения назначить Гребенщикова главным инженером Збандут не оставил, но, подходя чрезвычайно осторожно к перестановке людей, осуществить его не торопился. Репутация у Гребенщикова как у инженера была безупречной, однако характер его вызывал активную неприязнь, с этим нельзя было не считаться. И все же, наблюдая за Гребенщиковым вот уже год, Збандут пришел к выводу, что оценка его характера основана на устаревших представлениях и фактах. Никаких конфликтов с подчиненными у него последнее время не было, ничего предосудительного за ним не числилось. Бывает такое: восстановит человек против себя коллектив, и что он потом ни делай, даже из камня хлеб твори, никто его больше не жалует.

Со Збандутом Гребенщиков вел себя весьма тактично. Своих давнишних приятельских отношений с ним не рекламировал, при посторонних неизменно обращался на «вы», в пререкания не вступал. А если был категорически не согласен с чем-либо, откладывал разговор до того момента, когда можно было схватиться наедине. И сколько ни приглашал его Збандут заглядывать просто так, без всякой необходимости, — разве не о чем им поболтать? — ни разу не воспользовался такой возможностью. Звонил и просился на прием, как все остальные и лишь когда того требовало дело. Но если с ним заводил беседу Збандут, охотно поддерживал ее, не забывая, однако, следить за временем, чтобы не пересидеть лишнее, не докучить.

Вот и сегодня, просясь на прием, Гребенщиков подчеркнул, что у него важное дело.

Разговор он начал без преамбулы — всякие «подходы» и многословие считал делом людей в себе неуверенных.

— Валентин, меня беспокоит, куда мы будем девать металл, когда пустим третий конвертор. Мощности слябинга не хватит, чтобы его переработать, придется отправлять избыток слитков на сторону, а это, как ты понимаешь, не очень желательно. Ознакомься с моей докладной и с эскизами, — Гребенщиков положил на стол тоненькую папку.

Заглянув на последнюю страницу и увидев, что записка не очень длинна, Збандут попросил Гребенщикова подождать и стал читать.

Гребенщиков вдавился в кресло, приняв безмятежную позу человека, отдыхающего от трудов праведных, но нет-нет — и поглядывал на директора своими проницательными глазами-буравчиками, стараясь угадать, какое впечатление производит на того излагаемое.

Однако на лице Збандута нельзя было уловить не только эмоций, но даже простого любопытства. Большой, чуть тяжеловатый, крупноголовый, он всем видом своим олицетворял полнейшее бесстрастие. Гребенщиков даже позавидовал его способности скрывать свои чувства и настроение.

Да и вообще Гребенщиков завидовал Збандуту. Давно, еще с институтских времен. У того рано появились задатки вожака. Он был доброжелателен, но и требователен к людям, отличался независимостью суждений и способностью осмысливать даже те события и явления, которые мало занимали и уж во всяком случае не бередили остальных. Его избирали всюду, куда только можно было избрать. Бессменный староста группы, член студкома, секретарь комсомольской организации, этот человек никогда не спешил, не суетился, но всюду поспевал, никогда не повышал голоса, но его слушались.

Они почти одновременно окончили институт. Он, Гребенщиков, сразу устроился начальником цеха, а Збандут с дипломом инженера пошел работать горновым, чтобы освоить азы доменного производства.

И вот итог их жизни. Один по-прежнему руководит цехом, правда, не каким-нибудь, большим и вполне современным, другой, много лет проработав главным инженером, стал директором.

В силу своего характера Гребенщиков не мог признать превосходства Збандута над собой и продвижение его по службе приписывал везению и внешности. Бывает такая счастливая внешность, которой будто преднамеренно наделяет судьба людей, уготованных для руководящей работы. По-прежнему у Збандута молодецкая осанка, почти не тронутые сединой густые волосы, а плоти хоть и прибавилось, но распределилась она пропорционально. Только импозантнее от этого стал. А вот он, Гребенщиков, и лысеть начал рано — давно приходится по-особому зачесывать волосы, чтобы скрыть явно обозначившуюся плешь, — и брюшко вперед потянуло вопреки всем стараниям: по утрам он прилежно занимается зарядкой и бегает трусцой.

Так и не уловив реакции Збандута, Гребенщиков от скуки принялся разглядывать кабинет. Внешне все оставалось в нем как при Троилине. Та же обстановка, тот же огромный старомодный стол, даже шторы те же. Отличие одно, но кардинальное — телефоны молчат. Редко когда зажжется на коммутаторе лампочка да прожужжит зуммер. Действует железный закон: к директору обращаются только по важнейшим вопросам. У Троилина телефоны разрывались. То ему звонили, то он звонил. Пяти минут нельзя было выкроить для спокойного разговора.

Дочитав записку, Збандут стал разглядывать эскизы. Делал он это тщательно. Откладывал кое-какие и вновь возвращался к ним, сравнивал, сопоставлял не спеша, будто времени у него было пропасть.

Он так сосредоточился, что даже не поднял головы, когда дверь широко распахнулась и в кабинет, не спросив разрешения, вошел человек. Опираясь на палку, почти неслышно направился прямо к директорскому столу — плюшевая дорожка гасила звуки шагов.

Гребенщиков бросил на вошедшего недовольный взгляд и вдруг почувствовал неловкость. Батюшки, так это же новый секретарь горкома партии Додока! Только сейчас, рассмотрев его лицо, Гребенщиков понял, почему издали, при первой встрече на партийной конференции, оно показалось странным: шрамы от ожогов стягивали кожу у губ и делали его неестественно напряженным.

— Важные дела? — осведомился Додока, поздоровавшись со Збандутом, а затем кивком головы с Гребенщиковым.

— Да, весьма, — ответил Збандут.

Додока сел в кресло, вытянул раненную на фронте ногу.

— Присутствовать разрешите?

В его голосе немного иронии, немного интонации превосходства. Этого Збандут не любит, и потому его «пожалуйста» звучит не особенно любезно.

Они встречаются впервые в такой обстановке, секретарь горкома и директор завода. Додока на завод не спешил, хотя уже почти месяц, как переехал в Приморск. Впрочем, завод он немного знал и людей тоже — работал в обкоме партии в отделе тяжелой промышленности, у Даниленки был правой рукой.

Несколько мгновений они рассматривают друг друга пытливо и, пожалуй, не особенно дружелюбно. Чтобы прервать до неловкости затянувшуюся паузу, Збандут знакомит секретаря горкома с начальником цеха.

— А-а, Гребенщиков, — произносит Додока, подавая руку, тоже со следами ожогов, и не поймешь, как расценить этот возглас: доволен он, что увидел живого Гребенщикова или предпочел бы уклониться от этого знакомства.

— Вот предлагает замкнуть производственный цикл, чтобы ни одного слитка не отдавать другим заводам, — говорит Збандут, показывая на эскизы.

— Каким образом? — Додока переводит взгляд на Збандута, закуривает «Беломор» — папиросы, которым так и не изменил с военных лет.

— Слябингу сейчас для полной загрузки не хватает металла, а после пуска трех конверторов нам не хватит мощности слябинга, — коротко поясняет Гребенщиков. — В итоге можем оказаться…

— Это всем известно, — не дает ему закончить Додока.

Как ни обуздывает себя последнее время Гребенщиков, все же овечкой он становиться не думает. Не сдержавшись, произносит резко:

— У вас что, есть готовый рецепт для решения этой проблемы? Тогда, естественно, незачем зря тратить время.

— Нету, — сразу сдается припертый к стене Додока, с интересом поглядывая на кусучего начальника цеха.

— У вас нету, у директора нету, у министерства нету, в проектных организациях нету, — зло говорит Гребенщиков, нажимая на «нету» как на языковую неопрятность. — А почему? Рано думать? Нет, не рано. Когда поставим третий конвертор, поздно будет. Мы ведь спешим медленно. Придерживаемся римского правила: «Festina lente». Пока проект сделаем, пока установку закажем, смонтируем, освоим… Если новую марку автомобиля утверждают пять лет, можете представить себе, сколько потребуется в этом случае.

— Какой проект? Что освоим? — не понимая, о чем речь, торопит Додока, теперь уже наблюдая за синеватым дымком, взметнувшимся в вышину.

— Проект установки непрерывной разливки стали, — перемежая слова паузами, отчеканивает Гребенщиков.

— Для одного конвертора?

— Не для одного конвертора, а для миллиона тонн стали. По нашим масштабам немного, но это средний европейский завод, это…

— Постойте, постойте, — вмешивается Збандут. — Конвертор запроектирован на семьсот с небольшим тысяч.

— А-а! — морщится Гребенщиков. — Разве вы не знаете, как у нас делается! Подготовим на семьсот, потом начнем додумывать, рационализировать, реконструировать и получим миллион; запроектируем на миллион — давай добиваться полутора, и царствию сему не будет конца…

— Тогда почему вы в своем цехе со своими печами никак не вылезете на проектную мощность? — поддевает его Додока.

— Ну, знаете, Марлен Ипполитович! — с укором произносит Гребенщиков, малость пересолив по части пафоса. — Это вопрос на уровне предцехкома и даже не мартеновского цеха — у меня он грамотный, а так, транспортного, например. Проектной мощности нет, потому что кислорода согласно проекту не хватает. На разбавленном едем, и то лишь на трех печах.

— И то по инициативе Рудаева, — снова подпускает шпильку Додока.

Не нравится эта реплика Гребенщикову, но он откликается на нее неожиданно миролюбиво:

— Богу — богово, кесарю — кесарево. — И протягивает Додоке эскиз расположения установки непрерывной разливки стали, а потом записку с технико-экономическим ее обоснованием.

Пока Додока знакомится с документами, Збандут расспрашивает у Гребенщикова о положении в цехе, об ожидаемом производстве за месяц, о Галагане — освоился ли с цехом и можно ли доверить ему самостоятельный пост.

— Разработано добросовестно, ничего не скажешь, — одобрительно говорит Додока. — А почему вы выбрали горизонтальный способ разливки? В чем его преимущество по сравнению с вертикальным?

По тону Додоки не понять, действительно ли он не знает, в чем разница между двумя этими способами, или попросту прощупывает Гребенщикова. Впрочем, выпытать то, в чем не сведущ, Додока не стесняется, всезнающего из себя не строит и от этого только выигрывает в глазах окружающих. Что толку от тех, кто прячет свое незнание, — все равно вылезает наружу.

— Андрей Леонидович считает, что вертикальная громоздка, — вставляет свое слово Збандут. — Шестнадцать метров над землей, тридцать семь под землей, а у нас грунт сплошной гранит.

— Зато у горизонтальной установки оборудование посложнее и подороже, а процесс еще меньше изучен, — отзывается Додока, вольно или невольно выявляя свою осведомленность.

— Я за вертикальную, — заключает Збандут.

— Я за радиальную, — упрямится Гребенщиков.

Додока смотрит на одного, на другого, улыбается. Улыбка у него не то вымученная, не то злая — шрамы от ожогов омертвляют мимику.

— А я против разнотипности оборудования на одном заводе. Лучше всего было бы реконструировать слябинг, увеличить его пропускную способность. Но нужно подсчитать, что выгоднее.

Заключение Додоки озадачивает собеседников, но не надолго.

— К счастью, мнение секретаря горкома — не решающее в технических вопросах. — Смягчив свои слова церемонным поклоном, Гребенщиков направляется к двери.

Додока провожает его холодноватым взглядом и снова не торопясь принимается просматривать выкладки. Выкурил одну папиросу, стряхивая пепел в спичечный коробок — пепельницы на столе не оказалось, — принялся за другую. Едкий табачный дым раздражает Збандута, он отходит к окну, пошире раскрывает его. Но Додока то ли не замечает этого безмолвного протеста, то ли делает вид, что не замечает.

— Грамотен, чертяка. Разносторонне, — произносит он, не поднимая головы. — Прямо как специалист по непрерывной разливке. Даже экономические подсчеты: потери от отгрузки металла на сторону, потери от завоза слитков со стороны…

— Угу, — осторожно поддакивает Збандут, чтобы не проявить своего удовольствия от такой оценки Гребенщикова.

— А интересно: чего он в эти дела полез? Чистой воды мартеновец… Мне говорили о нем как о прекрасном, но узком специалисте.

— Говорили те, кто вплотную не сталкивался с ним. Его интересует решительно все, что касается металлургии. Посмотрите его библиотечный формуляр. Все технические журналы на немецком и английском языках, не считая наших. Он и в доменном, и в прокатном деле…

— Гнете свою линию? — Додока дает понять, что не разделяет замысла директора.

Но Збандут не смущается.

— Надеюсь, эта линия будет у нас общей.

— Ой ли…

— Все равно, Марлен Ипполитович, лучшего главного инженера нам не найти.

— А отношения с людьми?

— Это в прошлом.

— В народ пошел? — ядовито ввинчивает Додока, отведя пальцами на затылок непослушные мягкие волосы.

— Наоборот, отошел от народа. Действует через приводные ремни, на техперсонал жмет. Ну, а русский человек отходчив. Пойдешь навстречу — даже после ссор и обид не оттолкнет, не отвернется, забудет, что было, доверится тебе.

— Только напрасно злоупотребляем мы этой отходчивостью, — замечает Додока. — А в трансформацию людей после пятидесяти… не верю. К этому возрасту человек закостеневает. Ему уже не привьешь новых добродетелей, даже не заразишь новыми пороками. Какой сложился — такой в могилу уходит. — Однако он спрашивает: — Чем же вы объясняете перелом в его характере?

— Думаю, характер его не изменился. Изменилось поведение.

— Уж не приписываете ли вы это своему влиянию?

Збандут снисходительно смотрит на Додоку, уронив голову на плечо.

— Безусловно.

Самоуверенность Збандута не нравится Додоке.

— Но позвольте, — говорит он, — у вашего предшественника, насколько я разобрался, был примерно тот же стиль руководства — не тормошить людей зря, не допекать назиданиями. — Увидев, что Збандут недовольно сузил глаза, поправился: — Один стиль отношения к людям.

— А мне кажется, что мы с Троилиным антиподы. Он просил — я требую, он забывал свои указания — я о них помню. К тому же мало подавать хорошие примеры, надо еще уметь заставить, чтоб им следовали. Если не так, для чего была эта замена?

Ответа не последовало, и, воспользовавшись паузой, Збандут позвонил диспетчеру — пришло время осведомиться о положении в цехах.

— Как там слябинг? Сменили поломанный валок? Еще стоит?

— Слябинг стоит?! — вскинулся Додока. — Слябинг стоит, а директор сидит в кабинете и философствует!

Збандут снова свесил голову к плечу.

— А я не пожарник, чтобы мчаться туда, где загорается. Вот в этом тоже мое отличие от Троилина. И, кстати сказать, от стиля главного инженера, который оставлен мне в наследство. Там есть все, кто необходим, этого вполне достаточно.

— Завидное хладнокровие.

— Опыт, — невозмутимо возразил Збандут. — Но мы не тем занялись, Марлен Ипполитович. Сейчас меня интересует другое: почему Гребенщиков выбрал и так яро отстаивает именно радиальную разливку?

— И не только отстаивает, но и ставит заявочный столб. В «Приморском рабочем» лежит его статья о непрерывной разливке. О, да она передана на рецензирование вашему историографу Лагутиной.

— Почему именно ей? — удивился Збандут.

— Ну… бывший сотрудник газеты, инженер. Главный с ней очень считается. А вообще любопытно. Было время, когда Филиппас посылал материалы о мартене на проверку Гребенщикову, а теперь статью Гребенщикова показывает Лагутиной. Перевернулся мир!

— Здесь многое изменилось, — как бы вскользь заметил Збандут.

— С началом вашей эры? — поддел его Додока, но, почувствовав, что перехватил малость, заговорил иначе, мягче: — Между прочим, мне рассказывал Филиппас, причем совершенно серьезно, что Лагутина разработала психологический метод анализа технических решении вашего подзащитного. Давайте вызовем ее. Может, прольет свет на мотивы, им руководящие.

— А, ерунда все…

— Ерунда или не ерунда — нам не трудно в этом разобраться. Она и мне, кстати, нужна.

Збандут позвонил секретарше, попросил пригласить Лагутину, потом вызвал слябинг и стал расспрашивать о ходе ремонта.

Додока еще раз пересмотрел эскизы и, когда Збандут закончил разговор, сказал не без восхищения:

— Здорово вписал установку! Словно предусмотрена на этом месте.

У Збандута вспыхнула надежда, что секретарь горкома готов сдаться, но тут же он услышал:

— А все-таки будем думать над реконструкцией слябинга.

— В уставе черным по белому написано: не подменять, а контролировать, — напомнил ему Збандут.

— Именно этим я сейчас и занимаюсь, — припечатал Додока.

Вошла Лагутина. В меру короткое платье, в меру беспорядочная прическа, в меру серьезное выражение лица.

— Как подвигается работа, товарищ Лагутина? — спросил ее Додока, представившись. — Даниленко возлагал на вас большие надежды и, уезжая, завещал мне оказывать вам всяческую помощь. Мы очень заинтересованы в том, чтоб книга у вас получилась.

Лагутина как-то по-детски прищурила глаз, подняла бровь над другим.

— Очень много материала. Буквально захлестнул. Сейчас я занимаюсь его систематизацией и перепроверкой. Закончу — вступлю на стезю летописца Пимена.

— «Закончен труд, завещанный от бога мне, грешному…» — прогудел Збандут, вспомнив вдруг пушкинские строки.

Из двух мужчин ни один не предложил Лагутиной сесть. Збандут злился на Додоку: ишь расположился тут, будто у директора нет других забот кроме как выслушивать приватные разговоры. Додока не успел сделать это — рассматривал Лагутину. Одухотворенное лицо, в котором каждая черточка как бы обозначала черту характера, суженные к вискам не то серые, не то зеленые глаза, быстро меняющие свое выражение — свойство людей с повышенной эмоциональностью, коротковатый, с норовистыми ноздрями нос, смело разметанные брови.

Первым спохватился Збандут. Вышел из-за стола, радушным жестом показал на кресло против Додоки.

Лагутина ожидала, что сейчас Додока начнет подробно расспрашивать ее о работе, но тот неожиданно сказал:

— Я тут раскрыл Валентину Саввичу одну редакционную тайну. Проболтался, что статья Гребенщикова передана вам. Но раз уже пошло на откровенность, ждем откровенности и от вас. Как вы думаете, почему Гребенщиков уцепился за горизонтальную разливку?

— Я этого не знаю и не задавала себе такого вопроса, — ответила Лагутина, чуть помедлив. — От меня требовалось подтвердить резонность его точки зрения и немного сократить.

— И что?

— Я прозондировала вопрос с некоторыми инженерами. Ее, пожалуй, стоит напечатать в порядке обсуждения.

— Почему? Улавливаются субъективные соображения?

— Опять же не могу утверждать наверняка. — Лагутина пытливо взглянула на Збандута, как бы советуясь с ним: говорить напрямик или славировать? — потом на Додоку, который с явным любопытством ждал ее ответа, снова на Збандута и нехотя сказала: — У меня такое впечатление: вертикальные установки более или менее освоены, а радиальные — дело совершенно новое, малоизученное.

— Правильно, у Гребенщикова есть чувство нового, — быстро подхватил Збандут, довольный тем, что Лагутина дала ему возможность лишний раз похвалить Гребенщикова.

Человеку с другим характером такой реплики директора оказалось бы достаточно, чтобы не высказать противоположного мнения. Но Лагутина продолжила мысль, на которой ее прервал Збандут.

— С вертикальных установок сливки уже сняты, — сказала она. — Есть первооткрыватели, есть первоиспытатели, присуждена Ленинская премия. Они не сулят больше ни денег, ни славы. А на внедрении горизонтальной можно заработать и то, и другое. Но это только лишь моя догадка.

Додоку разобрал смех, он долго не мог успокоиться, Лицо его покраснело, но шрамы оставались белыми и выделились еще заметнее. Проклятая война на всю жизнь оставила отметины. И если б только на лице. Оставила и на сердце.

— Вот это кадр! Ну, если директор будет так подбирать себе помощников… И такого ставить главным инженером!

— А что плохого видите вы в этом? — вступилась Лагутина за Збандута да, пожалуй, и за Гребенщикова.

Додока сразу перестал смеяться. Посмотрел на Лагутину с оттенком осуждения. Даже стряхивая пепел, не попал в коробок, рассыпал по столу.

— У вас концы с концами не сходятся, Дина Платоновна.

— Все сходится, — возразила Лагутина. — Нужен главный инженер, грамотный, знающий завод, твердый. У Гребенщикова есть заскоки, но Валентин Саввич держит его в руках и сумеет отсечь мух от котлет.

— Он же заест всех своих противников! — взметнулся Додока. — И Шевлякова, и Рудаева.

Лагутина глазом не моргнула.

— Они не очень съедобны. И вряд ли Гребенщиков станет резать сук, на котором будет сидеть.

ГЛАВА 6

Жизнь Евгения Сенина подчинялась трем графикам, увязать которые было невозможно. График выходов в смены, график занятий в вечернем институте и репетиции Зои в балетной студии.

Сегодня у него редкий день, когда не нужно думать, как попасть во все три места вовремя. Отработал с утра, занятий в институте нет, и он спокойно сможет посидеть на репетиции, а потом проводить девушку домой.

Женя уже работал сталеваром и был поглощен изучением таинств огненной профессии, когда в хореографическом коллективе, созданном его матерью, появилась Зоя Агейчик. О ней он слышал ежедневно и всегда в восторженном топе. И от матери, и из уст отца, неизменного аккомпаниатора на всех занятиях.

Вере Федоровне, служительнице муз, была свойственна увлеченность, и Женя больше доверял отцу. Человек практического склада ума, инженер-механик, посвятивший себя уникальному металлургическому оборудованию, Игорь Модестович был сдержан на похвалу, но о Зое неизменно говорил самые высокие слова.

И случилось, что Женя влюбился в Зою Агейчик заочно. Вечерами, на досуге, представлял себе, как бродит с ней по залитой лунным светом набережной, как разговаривает с ней и, что таить греха, даже как целует ее. Образ Зои обрел осязаемость, стал видеться реально, словно не была она создана его фантазией, а вспоминалась как виденная, привычная, изученная.

Вера Федоровна не раз просила его прийти на занятия, посмотреть, как тренируются ее подопечные, хотела, чтобы он убедился, что замысел ее не иллюзорен, что она сделает балеринами и танцовщиками людей, которые, по общепринятому мнению, уже не годились для этого — упустили время. А он не шел. Не столько из боязни разрушить мечту, которой жила мать, сколько опасаясь обмануться в предмете своих вожделений. Бывает такое, что образ, созданный твоим воображением, входит в противоречие с реальным человеком и знакомство с ним разочаровывает.

Все же однажды Женя пошел в клуб.

Появился он в тот момент, когда Вера Федоровна отрабатывала с кордебалетом фрагмент из «Баядерки». Круглолицая, пополневшая, в плотно обтянутом ярко-оранжевом платье, она все же каждым движением своим напоминала ту эмоциональную, изящную балерину, которая не так уж давно покоряла сердца балетоманов.

— Вот стул, подожди, — сказала она коротко, обернувшись на скрип двери.

Женя уселся как можно дальше, испытывая то стеснение, которое свойственно одетому человеку, попавшему в полураздетую компанию, и принялся исподволь рассматривать учениц, отыскивая среди них ту, которая прочно овладела его мыслями. Зои он не обнаружил. Решив, что пришел неудачно, что ее на занятиях нет, принялся со скучающим видом рассматривать учеников. Особенно выделялся среди них машинист завалочной машины Виктор Хорунжий. И сложением, и торжественно прямой осанкой, и каким-то врожденным артистизмом. Оператор слябинга Небыков низковат, коренаст, но такой в ансамбле незаменим для характерных ролей. И партнерша у Небыкова излишне плотна, такую на плечо нелегко вскинуть. А вот справа от нее — худышка с остреньким носиком, со скупенькими обиженными губами. Но как изящна, какие пропорции!

Вера Федоровна перешла к индивидуальным упражнениям. Долго билась над Небыковым — у того не получался двойной пируэт.

И, сам не зная, что к тому побудило, — скорее всего мальчишеское озорство, — Женя сбросил пиджак, туфли, стал в позицию и проделал пируэт настолько хорошо, что ошеломил всех.

— Именно так, — грустно произнесла Вера Федоровна и, расстроенная, тотчас вышла из зала.

— Я не знал, что у тебя такая подготовка, — сказал Жене Хорунжий, выбрав для похвалы снисходительный тон. — Что не идешь к нам? Год проучишься — премьером станешь. У нас в группе переростков столько шелухи — и то не оставляют надежды выскочить в ведущие. — Хорунжий беззвучно засмеялся. — Ох и упорные есть! По два часа без передышки ежедневно. И это после работы.

— Но самый упорный, пожалуй, все-таки ты. Мама очень тобой довольна.

— Тут одного упорства мало. Талант нужен, — не без сознания своей исключительности сказал Хорунжий.

— Этого со счета не снимешь.

Хорунжий нет-нет и поглядывал на себя в огромное, чуть не на всю стену, зеркало. Он был доволен своей внешностью. Да и как не быть довольным. Антей! А что под клубом вольных, густо просмоленных волос хищноватое, строптивое лицо — это видно только со стороны, притом не всем — девушки липли к нему, как мухи.

— Какой она педагог, Вера Федоровна! Нет, я тебе удивляюсь. — Хорунжий дружески положил руку на Женино плечо. — При такой маме… А ты где учился?

— В студии. Давно. Когда маленьким был. При Киевском оперном, когда мама там танцевала. Потом перерыв — сюда переехали. А стала набирать в группу — за шиворот меня, опять заставила. Но я очень скоро запротестовал, папа поддержал меня — нечего, мол, ребенка насиловать. Вас тогда никого еще не было.

— Старые почти все поразбрелись. Не думали, что из этого что-то получится. А сейчас не верят своим глазам и жалеют. Небось теперь и ты не прочь бы…

— Представь себе — не рвусь. Балет — это тоже призвание, а у меня его нет.

— Тоже… — дурашливо подмигнул Хорунжий. — Балет никого не оставляет равнодушным.

— И я не равнодушен, когда смотрю. А чтоб самому… Сейчас — тем более. Не умею распыляться.

— А я вот распыляюсь. Завод, здесь, и в техникуме сдал экзамены. — Глаза Хорунжего с черными бусинками зрачков засияли.

Женя вышел в коридор. Заглянул в одну комнату, в другую, отыскивая мать, но ее нигде не было.

— У Веры Федоровны есть укромный уголок, где она отдыхает. Я вас провожу.

Женя взглянул на девушку, предложившую свои услуги, и почувствовал, что земля уходит из-под его ног. Те самые удивительные глаза, которыми так восхищались родители и которые мерещились ему в ночи. Неправдоподобно большие, глубокие, тревожащие. Такие в свое время писали русские иконописцы.

Пошли по длинному коридору.

— Ей, конечно, должно быть очень досадно, — как-то по-свойски сказала Зоя. — Она столько бьется с нами, выискивая зерна таланта, взращивая их, а собственный сын… Я много знаю от Веры Федоровны о вас.

— А я — о вас…

Женя был так растерян, что даже забыл поблагодарить Зою, когда та подвела его к балкончику, на котором, удобно вытянувшись в плетеном кресле, расположилась Вера Федоровна.

Из клуба вышли втроем. Вера Федоровна много говорила о предстоящем спектакле, объяснила, как трактует коронный танец Никии, что должна передать им Зоя.

— Задача у тебя сложная, Зайка. — Со своей одаренной ученицей Вера Федоровна была особенно ласкова. — Твое выступление во втором акте — танец торжества любви над смертью, танец, в котором смерть побеждает только физически. И последний взгляд умирающей женщины должен выражать не отчаяние, не страх смерти, а любовь. Тело угасает, жизнь уже едва теплится, а любовь еще кричит о себе…

— «Любовь сильнее смерти и страха смерти, только ею, только любовью, держится и движется жизнь!..» — приподнято произнесла Зоя.

— Ты у меня невообразимо понятливая, Зайка, — похвалила Вера Федоровна.

У остановки автобуса, который следовал в Зоин район, Вера Федоровна шепнула сыну:

— Проводи. В той стороне не очень спокойно — окраина.

Всю дорогу они разговаривали, как старые друзья, давно не видавшие друг друга и обрадовавшиеся возможности поделиться самым сокровенным.

— Если б вы знали, что со мной сделал балет! — говорила Зоя. — Он окрылил, поднял, как-то окрасил жизнь. Она у меня была серенькая-серенькая. Работа на фабрике монотонная, каждый день одно и то же — чулки, чулки, чулки… И дома безрадостно. Неприятные соседи — буквально заедают, мама тяжело переболела, с трудом ходит. А войдешь в наш танцкласс — и преображаешься. Даже не понять, откуда силы берутся. А когда хорошо получается, они утраиваются. Для меня балет такая отдушина… Как вы могли его оставить?

— В школе ребята стали изводить насмешками. Да и сам я не очень…

— Не жалеете?

— Сегодня пожалел. Я был бы вашим партнером.

— Спасибо, — обронила Зоя просто.

Жене очень понравилась эта непосредственность, — могла не отреагировать на его фразу, пропустить мимо ушей. И он сам сказал с той же непосредственностью:

— Мой балет — это плавка. Я в цех вхожу с такой же радостью, как вы в танцкласс. Родись я в языческие времена, наверняка был бы огнепоклонником. Но я управляю огнем, а это куда интереснее. Ни один день не похож на другой. — Женя запнулся. — Не как у вас на фабрике. Всякий раз узнаешь что-то новое, требующее от тебя и знаний, и сноровки, и молниеносной реакции.

— Не видела и сожалею.

Уловив в словах Зои робкое желание продолжить знакомство, Женя несказанно обрадовался этому.

— Я вам обязательно покажу. И вы убедитесь, что плавка — это творчество, а значит, и поэтическая категория.

— Ну что вы, Женя, разве можно сравнивать… — запротестовала Зоя. — Что может быть прекраснее искусства!

В ее словах проскользнуло осуждение, и, чтобы оправдаться, Женя заговорил горячо:

— Вы не поймите меня превратно. Я преклоняюсь перед Чайковским и Бахом, с почтением отношусь к Маяковскому, люблю Евтушенко. Искусство помогает шире и свободнее мыслить, развивает фантазию. Без этого и в нашем, казалось бы, прозаическом деле далеко не пойдешь. Даже Эйнштейн признавался, что Достоевский дал ему больше, чем любой отдельно взятый ученый. Теорию относительности не обязательно знать каждому, но каждый должен хотя бы прикоснуться к чему-нибудь, что обогащает эстетически, будь то литература, музыка или живопись. Однако сталеварение, я бы сказал, тоже вид искусства. Скульптор из бесформенной глыбы создает изваяние. А тут тебе дают железный хлам и всякую другую всячину — и изволь сделать сталь. Да еще придать ей особые свойства. То ли твердость алмаза, то ли мягкость и пластичность меди. Тот, кто постигнет это искусство, заколдован на всю жизнь…

Они жили в разных мирах, но их роднила восторженность юности и одинаковое поэтическое восприятие того, к чему были приобщены.

— А ведь действительно, когда работа доставляет высшую радость… — восторженно произнесла Зоя. — Между прочим, я представляла вас иначе, немного плакатно, — призналась она. — Вера Федоровна говорит: «Сталевар, сталевар…», и мне казалось, что вы… ну как бы выразиться… Крупнее, сильнее…

— …мужественнее, — подсказал Женя, чувствуя, что именно это слово задержалось у Зои на языке.

— Пожалуй, — прямодушно согласилась девушка.

— А я вас представлял очень близко к тому, какая вы есть. — Два образа — воображаемый и реальный — уже успели слиться у Жени в один.

— Однако не узнали среди других. — Зоя тряхнула головой и добавила не без гордости: — Узнали б сразу, если б посмотрели в танце.

Женю не покоробила такая самоуверенность. Что плохого в том, что девушка знает себе цену?

— Вот мы и добрались, — с оттенком сожаления обронила Зоя, когда, перейдя железнодорожное полотно, остановилась у небольшого домика, примостившегося на самом берегу и смотревшего окнами на море.

— Так близко от воды… Не страшно?

— Нисколько. Я привыкла. Когда штормит, волны плещутся у самых наших стен.

В тот вечер море было тихое, усталое. Оно успело досыта набушеваться днем и, обессилев, в конце концов, угомонилось. Мокрый песок отсвечивал, как укатанная дорога, и изогнутой линией уходил вдаль мимо таких же простых и идиллических домиков, как Зоин. При погашенных фонарях, освещенный только призрачным светом молодой луны, поселок казался необыкновенно красивым.

Здесь было не так тепло, как в городе, и Жене показалось, что в своем легком платье Зоя стала зябнуть. Поверх рубахи на нем самом ничего не было, а рыцарские чувства подсказывали, что защитить от прохлады девушку нужно.

Он приблизился к Зое, заботливо приложил руку к спине, но, наткнувшись на ряд мелких пуговичек, испугался и тотчас отвел ее.

Мимо прошел, опираясь на сучковатую палку, старик. На нем было тяжелое длиннополое пальто и шарф вокруг шеи. Он глянул на молодую пару так, будто она недобро задела его, и засеменил быстро, быстро. Шаркающие его шаги и необычный грозный вид выпугнули из-под калитки кудлатую собачонку. Залившись тревожным лаем, она погналась за стариком, но, отброшенная палкой, сразу притихла и с унылым видом отправилась тем же путем через лаз восвояси.

Зоя посмотрела вслед удаляющемуся старику.

— Эхо войны. Подпольщик. Пытки гестаповские выдержал, а гибель семьи не перенес. Не спит неделями.

— Вы озябли, и я хотел… — смущенный собственной решительностью, как бы оправдываясь, нетвердо проговорил Женя.

— Что вы, ничуть. Наоборот, мне сейчас так тепло…

Налетевший ветерок взгриватил поверхность воды, донес грустный и манящий, сдобренный духом водорослей запах моря, и Жене представилась картина, которую не раз рисовал себе мысленно: он и Зоя идут по пустынному, отдыхающему от людей берегу, идут, прижавшись друг к другу, и им так хорошо оттого, что вселенная принадлежит им одним…

И, движимый желанием превратить в реальность свою мечту, он сказал умоляюще и более взволнованно, чем полагалось бы для первого знакомства:

— Зоенька, прошу… Очень… Давайте походим немного там, поближе к воде.

Она не удивилась ни его желанию, ни интонации, с какой оно было выражено, ни нежному «Зоенька». Мальчишка такой хороший, такой трогательно застенчивый и непохожий на других, что странно было бы отказать ему в скромной просьбе.

И они пошли по берегу, иногда касаясь рукой руки, и оба чувствовали, что начинается что-то большое, простыми словами не определимое.

Впрочем, у одного из них это «что-то» началось значительно раньше.

С того времени минуло без малого два с половиной года.

Двенадцать девочек в балетных тренировочных костюмах, разместившись рядами на середине просторного танцкласса, старательно делали упражнения.

— Ассамбле, ассамбле, мягко, грациозно, углубленное плие, — командовала Вера Федоровна. — Валя, руки маленькие, Марина, танцевальнее, с вдохновением. — И снова всем: — Шея легкая, глаза живые. Пассе, наклон, поза. Хорошо. А теперь повторим вчерашнее адажио. Четыре четверти. — Присев на стул, Вера Федоровна напомнила: — Загнуть корпус, сутеню вниз… Начали. Раз-и, два-и… — Вытянула руки, пошевелила пальцами.

Этот жест относился к аккомпаниатору. Игорь Модестович понял, что от него требуется, и, молодо тряхнув своей красивой рубинштейновской шевелюрой, стал играть быстрее.

Устали девочки. Увлажнились лица, участилось дыхание, менее четкими стали движения. Вера Федоровна сочувствует им — многие пришли прямо с работы, да и в зале душно, хотя открыты настежь все окна, — но приходится быть безжалостной.

Вошла Зоя. Кивнув Вере Федоровне и Игорю Модестовичу, с безучастным видом опустилась на длинную скамью, на которой попеременно отдыхают «студийки», когда начинаются индивидуальные упражнения.

Одного взгляда было достаточно Вере Федоровне, чтобы определить, что Зоя сегодня не в форме, что и настроение, и состояние у нее совсем не те, какие нужны для занятий.

Она подошла к Зое, заботливо, по-матерински, приложила руку ко лбу.

— Не прихворнула?

— Вымоталась. Работа, как всегда в конце месяца, напряженная, а тут еще не заладилось со станком.

— А Виктор верен себе. Опять опаздывает, — сказал Игорь Модестович, с удовольствием прохаживаясь по залу.

— Сегодня это кстати, — вяло отозвалась Зоя и вдруг взбодрилась. — Вот на сцену выйти у меня сейчас хватило бы сил. Почему репетиции утомляют больше, чем спектакли?

— Репетиция — будни, спектакль — праздник. Сцена, зрители, нервный подъем, — объяснил ей Игорь Модестович и обратился к жене: — Верочка, послушай этюд.

Полились звуки музыки. Сначала тихие, словно крадущиеся исподволь, и чистые, как всплеск воды, они постепенно усилились, сохраняя ту же прозрачную, хрустальную чистоту; потом в них появилось что-то тревожное, не то грустящее, не то зовущее, зовущее усилилось, выделилось, переросло в ликование и вдруг, рассыпавшись, оборвалось…

Вера Федоровна стояла как зачарованная.

— Где ты отыскал такую прелесть? — спросила с опозданием, как бы опомнившись.

Игорь Модестович интригующе улыбнулся.

Вошли Женя и Виктор. Все это время они стояли за дверью, подчиняясь неписаному правилу появляться в зале, только когда замолкает пианино.

— Это для Зои! — выкрикнул Женя, словно опасаясь, как бы то же самое не вырвалось раньше него у Виктора.

Игорь Модестович и Вера Федоровна молча переглянулись.

— Ну конечно. Вся лучшая музыка создана для Зои, — мягко сыронизировал Игорь Модестович, бросив через плечо взгляд на сына. — Какие ассоциации вызвал опус?

— Мне трудно словами, — Зоя поднялась, — я лучше покажу. Можно?

Игорь Модестович взял первые аккорды.

Зоя приняла позу, постояла немного недвижимо, подумала, опустилась на пол и попросила Игоря Модестовича начать сначала.

Снова вступила музыка. Спящая птица, в которую перевоплотилась Зоя, шевельнулась, прислушалась, огляделась вокруг какими-то сонными, еще не пробудившимися глазами, сделала несколько робких, легких, струящихся взмахов, как перед взлетом, и медленно поднялась. Вот уже скинуты оковы сна. Песня, призыв, восторг — все переплелось в гармоническом, раскованном танце. На последних аккордах Зоя замерла, разбросав руки, — птица перешла в парящий полет.

Импровизация получилась выше всяких похвал. Вера Федоровна бросилась к своей любимице, расцеловала, прижала к себе.

— Что это, Игорь Модестович? — спросила Зоя.

Но Игорь Модестович, похоже было, не слышал ее. Он смотрел на парией. Их лица одинаково выражали умиленное восхищение, как будто присутствовали они при рождении чуда, а в глазах горело еще одно чувство, роднящее и разъединяющее их.

Заметила этот огонек и Вера Федоровна. Заметила и опустила веки, как это делают скромные люди, увидев то, что не полагалось бы видеть. Повернулась к мужу и, стараясь смягчить паузу неловкости, повторила свой вопрос:

— Что это? Кто это?

— Эдуард Вилла, — торжественно объявил Игорь Модестович, — «Песня черного лебедя». Мне кажется, Зоя увидела как раз то, что видел он, создавая свой грациозный этюд.

— Она увидела гораздо больше!.. — взволнованно проговорил Женя.

— Во всяком случае, создан новый танец, — прозаически заметил Хорунжий, но не удержался на этой ноте. — И какой!

Зоя опустилась на стул. Эмоциональный всплеск отнял у нее остатки сил.

— На сегодня хватит, — сказала Вера Федоровна. — Репетировать не будем.

ГЛАВА 7

Итак, Юрий оформился в конверторный цех. Но, закрепив за собой место работы, выпросил резервную неделю. Не для того, чтобы погулять вволю перед вступлением в новую фазу своей жизни, а чтобы немного разобраться в самых элементарных вещах. Стыдно было явиться в цех, не зная азов производства. Приемам работы пусть учат сколько угодно — их на стороне не усвоишь, но брать своего сверстника в наставники и поводыри — это он считал для себя зазорным.

Получив на абонемент брата книги по конверторному процессу, Юрий с утра до поздней ночи штудировал их. Пособие для мастеров он одолел сравнительно легко, хуже пришлось с курсом металлургии стали для техникумов. Юрий плавал по нему, как по извилистой, порожистой реке. Избегал недоступные места, обходил чащобы формул, и потому законченного впечатления, у него не сложилось. Все же главное ему стало понятно: нужно выжечь кислородом лишние примеси из чугуна и выжечь с такой скоростью, чтобы успеть поднять температуру стали до необходимой для разливки.

Во всяком случае, выйдя на работу, он не задавал наивных вопросов, а это уже сам по себе был факт немаловажный.

Далеко не все свои обязанности Юрий выполнял с одинаковым рвением. Замерять температуру стали в конверторе термопарой, закрепленной на конце длинного изогнутого стержня, ему нравилось, а вот пробу брать — не очень. Жарковато, и сноровки никакой. Чтобы набить себе руку, Юрий старался все пробы брать сам и вскоре научился делать это не только точно, но и залихватски — скопировал манеру Чубатого. Но самым тягостным было для него подметать рабочую площадку. Метлу он брал в руки неохотно, и то после напоминания.

— Ты напрасно метлы чураешься, — заметил как-то Чубатый. — Чистота…

— …залог здоровья, — насмешливо подхватил Юрий. Осточертели ему прописные истины — в армии от старшины наслушался их предостаточно.

— …признак культуры производства и человека вообще, — не преминул вонзить колючку Чубатый. — Если так дальше будешь, Борису Серафимовичу скажу.

Угроза подействовала. До военной службы Юрий относился к брату просто как брату и в том, что тот инженер, особой заслуги не видел. Отец смог внушить ему, что главный человек на заводе — рабочий, все остальные — лишь приложение к нему.

Был ли в том Серафим Гаврилович убежден или преследовал какие-то свои воспитательные цели, Юрий тогда не понимал, да и не задумывался над этим. Но, поверив отцу на слово, стал относиться к инженерам свысока и на всех, кто стремился к высшему образованию, смотрел как на искателей легкой жизни. Подтверждением тому были газеты и радио. О ком трубили они ежедневно? О сталеварах, горновых, о вальцовщиках, реже — о слесарях, токарях, сборщиках и только кое-когда снисходили до инженеров. Да что говорить об инженерах! Стоило прославленному сталевару стать мастером — и слава его сразу уходила в песок. А вырастал до начальника смены — о нем и вовсе забывали.

Воспитанный на преклонении перед рабочими профессиями, уверенный в том, что все рабочие смотрят на инженеров, как отец, Юрий был серьезно озадачен, увидев, с каким уважением относились в цехе к брату. Подметил даже, что рабочие нарочно старались попасться ему на глаза, поздороваться, заговорить. Конечно, Борис не как все. Занят, не занят — от человека не отмахнется, поговорит, расспросит, посоветует. А если и пожурит, то спокойно, без истерических выпадов. Сейчас это было особенно важно: люди осваивали новое производство и почти каждый день случалась какая-нибудь неприятность. В такой обстановке да когда еще тебя сокрушают криком и бранью, легко потерять голову.

Сегодняшний день тоже не прошел гладко. Сенин выпустил перегретую плавку, и, когда машинист разливочного крана, зацепив крюками ковш, стал поднимать его, отгорел стопор, открыв отверстие стакана, и струя расплавленного металла с силой снаряда ударила в чугунные плиты пола. В воздух сразу поднялось густое облако пыли, скрыв все от глаз. Только огненные брызги пробивали его и трассирующими пулями разлетались в разных направлениях, грозя ожогами. Бедствие, казалось, кончилось, когда наехали на изложницу, принявшую струю металла, но начали переезжать на другую — и снова веером полетели яркие брызги, разгоняя в стороны рабочих.

И, как назло, в цехе появился Збандут. Поглядев на происшествие, поморщился, подозвал к себе Сенина, который, оставив конвертор на дублера, с сокрушенным видом наблюдал за разливкой. Сенин мог выгородить себя — мало ли почему отгорел стопор, но уходить от ответственности было не в его правилах. Он поднял на Збандута свои правдивые голубые глаза и признался, что сплоховал, перегрел плавку, хотя не понимает, как это могло произойти.

Збандут бросил ядовитое «спасибо» и ушел, оставив Сенина в полном недоумении, — с такой формой изъявления недовольства он еще не встречался.

Потом появился Борис Рудаев. Беззлобно ругнулся и занялся выяснением причины перегрева. Постоял на продувке, заставил Юрия несколько раз замерить температуру стали и выяснил, что врет термопара — занижает показатели. Это и подвело Сенина. Вызвал дежурного по контрольно-измерительным приборам, предупредил, что если повторится подобное, все убытки будут отнесены на счет теплобюро.

Юрий знал по рассказам отца, какие головомойки устраивал Гребенщиков людям по поводу каждой неполадки, и невольно подумал, что руководители стали бережнее относиться к подчиненным. Поделился своим выводом с Сениным. Тот скривил губы в пренебрежительной улыбке.

— Не обобщай. Всяк молодец на свой образец. Походи по мартеновскому цеху — такие раздолбай услышишь, что волосы дыбом встанут.

В этот же день Юрий убедился, насколько Сенин был прав. Незадолго до конца смены в цех влетел отец. Красный, вспотевший и злой, как дьявол. Обошел вокруг конвертора, приглядываясь острым, натренированным глазом ко всему, что происходило вокруг, постоял, сняв кепку, в воздушной струе против вентилятора и поднялся в помещение пульта управления к Сенину.

Воспользовавшись паузой в работе, Юрий метнулся вслед за отцом.

— Когда Гребенщиков облаивает, приходится терпеть — в возрасте человек и не дурак, хоть и стерва. Но выслушивать всякую ахинею от пацанов безусых… — давясь от обиды, жаловался Серафим Гаврилович. — Да пошли бы они… Больше ноги моей там не будет! Ишь как дело повернул! Меж рабочих овечкой стриженой ходит, а втихаря своих клевретов на них науськивает. Им зальет сало за шкуру, а они нам переливают. Сюда перехожу, здесь буду работать, к Юрке в напарники пойду!

Юрий выскользнул из дистрибуторской. Перспектива работать с отцом в одной смене, а возможно, и в одной бригаде его нисколько не прельщала. Будет вязаться по мелочам, поучать, наставлять. Но, похоже, придется смириться. Если отец вобьет что себе в голову, клином не вышибешь.

Кто-кто, а Сенин понимал, с какими трудностями столкнется Серафим Гаврилович при освоении новой профессии. Выплавка конверторной стали сильно отличается от мартеновской, фактически нужно все постигать сначала. И темп такой, что не всякому под силу.

Он без обиняков сказал об этом Серафиму Гавриловичу.

— Ничего, выдюжу как-нибудь, — с решительной интонацией ответил тот. — В девятисоттонной посудине варил, а в этом чайнике… — Прищурил один глаз, потом другой. — С твоей помощью, конечно. Было время — тебя мартеновцем делал, теперь ты меня поучишь.

Не потеряв еще надежды образумить Серафима Гавриловича, Сенин попытался зайти с другого конца — воздействовать на самолюбие.

— А как насчет славы рудаевской фамилии? — спросил он. — Погаснет?

— Не погаснет, а расцветет! — вскинулся Серафим Гаврилович. — Перерывчик, ясное дело, кой-какой образуется, покамест раскачаюсь. Самый езжалый конь — и тот к новой упряжке не сразу привыкает. А как наберу обороты — знай наших. И Юрка к тому времени вызреет. — Подошел к Сенину близко-близко, уставился на него расширенными глазами. — Ты не противься, Женя. Пойми, Юрий под моим присмотром будет. Да и я не с нуля начинаю. Кое-что есть в запасе. Ну, навыки и всякое такое…

Серафим Гаврилович показался Сенину по-стариковски чудаковатым, но отговаривать его было бесполезно. Что бы там он ни говорил, какие мотивы своего перехода в конверторный цех ни выставлял, а основной причиной, которая толкнула его на этот шаг, по твердому убеждению Сенина, был Юрий.

— Что ж, идите к начальнику цеха, — сказал Женя. — Все в его руках.

Флоренцев долго вертел бумажку, исписанную старательным, но довольно корявым почерком. Он предпочитал молодых, небезосновательно полагая, что легче учить людей, чем переучивать, но отказать опытному рабочему не хватило решимости. Серафим Гаврилович был зачислен в штат на второй конвертор, который вот-вот предполагали ввести в строй. «Пусть попрактикуется малость, а там видно будет, на что способен и на сколько его хватит, — решил Флоренцев. — Мужик он, видно, жилистый, рвения неистощимого, такие и молодым дают фору».

Одно только смущало теперь Серафима Гавриловича: как отнесется к его затее Борис? Что ни говори, а у него власть — главный сталеплавильщик. Чтобы поскорее снять с себя бремя неизвестности, он прямо из приемной Флоренцева позвонил Борису в кабинет.

Выслушав его сообщение, Борис сказал не очень любезно:

— Горячку ты порешь, отец. Спохватишься — поздно будет. Как бы не получилось по твоей же поговорке: на коне сидишь, а коня ищешь.

— А тебе незачем обо мне беспокоиться. Моя шея — мой и хомут, — громыхнул Серафим Гаврилович и повесил трубку.

Домой он пришел в отменном настроении. Сев за стол, хвалил даже ту еду, к которой относился скептически: подумаешь, блюдо — салат из помидоров. А нынче и салат пошел, кстати, добротный салат — в нем и зеленый лучок, и укроп, и мелко накрошенный чеснок, и подсолнечное масло из жареных семечек. Анастасия Логовна подумала было, что муж пропустил маленькую. Так нет, у него и от малой порции зрачки расползались в разные стороны, а сегодня они на месте, по центру.

Часам к пяти, когда приехал старший сын, Серафим Гаврилович совсем разомлел. Балагурил, рассказывал анекдоты, к которым особого пристрастия не питал, потому что воспроизводил их неумело, и вообще был шумлив как никогда. Надоев самому себе, притащил гитару, заставил Юрия играть. Юрий, еще будучи школьником, освоил этот инструмент, а в армии пристрастился к нему и считался в своем подразделении первым гитаристом. Приятные старинные мелодии, сопровождаемые негромким речитативом Юрия, привели Серафима Гавриловича в лирическое настроение. Он сам стал подтягивать сыну, потом и Борис включился. Старательно, самозабвенно пели Рудаевы. «Рушнычок» сменила «Калитка», за «Коробейниками» последовала «Сыва зозуля».

С умилением смотрела на мужчин Анастасия Логовна, смотрела и сама преображалась. Загорелись, помолодели глаза, зарумянились щеки, заколыхались от покачивания головой бирюзовые, слезой, сережки в ушах — нет, не все еще утрачено, остались от девичества и задор, и загнанная внутрь веселость.

Притихли они где-то в седьмом часу. Вспомнив, что надо заняться делом, Борис провозгласил: «Стоп!», достал из портфеля чистую тетрадь и попросил сосредоточиться.

Впервые в жизни Анастасия Логовна увидела своего всезнающего мужа в роли внимательного ученика. Ученик этот, правда, частенько перебивал сына своим обычным «знаю, знаю», но, когда Борис углублялся в тонкости процесса, смолкал и даже — о чудо! — не стесняясь переспрашивал.

У Анастасии Логовны были дела на кухне, но она не могла заставить себя уйти из столовой, сидела в уголке, подшивала Наташе юбку и слушала. Слова были все знакомые, порой даже казалось, что она улавливает общий смысл штудируемого, но это только казалось. С гордостью посматривала на Бориса. Рассказывает не хуже, чем профессор какой. Взглянула на сосредоточенное лицо Юрия — и затеплилась в сердце надежда: чего доброго, образумится и тоже возьмется всерьез за учебу. Борис выучился, Натка тоже, только Юрий до науки не очень прилипчив. А сейчас даже рабочему без знаний цена невысокая. Не получит хоть захудаленького диплома — так и застрянет на всю жизнь подсобником.

За окном начало темнеть. Зажгли старую висячую лампу над столом — давным-давно, еще мальчишкой, ее приспособил под электрическую Борис. Потолок и углы ушли в полумрак, а в светлом круге, который образовался на столе, склонившись над эскизом, продолжали сидеть трое мужчин.

Идиллию нарушило появление Наташи. Вернулась она усталая, припорошенная ржавой пылью. Анастасия Логовна с огорчением посмотрела на новое платье дочери: стирать, стирать — и не отстираешь.

— С аглофабрики? — спросил Борис, определив по цвету пыли, где носило сестру…

Наташа протянула руки.

— Полюбуйся. И как только люди терпят! Шумели сколько в газетах — самая современная, в белых халатах работать будут! Это же очковтирательство! Кричать «ура» — охотников целый хор, а крикнуть «караул» — и солиста не находится. Все примолкли. Газета в том числе.

— Что ж ты не обратишься к Филиппасу?

— А на тебя тоже Филиппасу жаловаться?

— За что на меня? Раззудись, рука, размахнись, плечо? — ожесточился Борис: тон Наташи стал раздражать его.

— А кислородное дутье прямо в металл кто ввел? Не ты, скажешь? Гребенщиков как-никак на этот шаг не решался. Напрасно приписали ему консерватизм. Он о людях думал!

Вот тут уж не выдержал Серафим Гаврилович. Пусть предъявляет сколько угодно претензий Борису, но чтоб Гребенщикова ему противопоставлять… Вышел из-за стола, прицелился в Наташу указательным пальцем.

— В точку попала! Как в воду смотришь! Нашла людолюбца!

— Но нельзя и так, как мой человеколюбивый братец, — не сдавалась Наташа. — Производственные показатели — это нужно, но забывать, каким воздухом люди дышат… Хорошо хоть ветер в наших краях умный. Дует то туда, то сюда, передышку дает. Но шишки-то на нас валятся. На каждом совещании склоняют санитарных врачей.

— Нет начальства страшнее, чем бабы. Спасибо, хоть не дал бог… вам рог, а то бы всю землю перекопали! — выскочило у Серафима Гавриловича.

— Перекопаем и без этого приспособления, — не полезла в карман за словом Наташа. И опять к Борису: — Допустим, отечественные газоочистки не получаются. Но почему не купить патент за рубежом? Вот японцы. Они себе голову не ломают, чтобы изобретать изобретенное. Без всякой амбиции покупают готовые лицензии и получают на этом колоссальный выигрыш. И во времени, и в средствах.

— Золота не хватает, Талочка.

— На апельсинчики из Марокко хватает…

— Что-то ты не туда гнешь, — попытался приструнить дочь Серафим Гаврилович.

— Я знаю, куда гну. И в этот разговор ты бы не вмешивался. Между прочим, ты, папочка, несколько заскоруз в своих взглядах. Принимаешь все как должное и изменениям не подлежащее. Дымят трубы — и пусть дымят, всегда так было, втягивают люди в свои легкие бог знает какую смесь — и пусть втягивают, от этого не умирают.

— Напрасно на отца наговариваешь. Он у нас тоже из буянов. Чего зря — не потерпит, — вступилась за мужа Анастасия Логовна, предупреждая возможную вспышку.

Но Серафим Гаврилович уже стал заводиться, и поддержка жены только раззадорила его.

— Эва разошлась! Вожжа под хвост попала, что ли? Отца критиковать надумала! Дорасти еще надо! Ну и наплодил чертей! — Он так дискантил, что в ушах звенело. — Дутье что, не на пользу людям, глупая твоя голова? Выплавка поднялась, зарплата опять же…

Наташа не дала ему досказать.

— А какое отношение к зарплате имеют непричастные к заводу горожане, которым ни за что ни про что приходится себя травить?! Кстати, зарплата только у мартеновцев поднялась. Все остальные бесплатно дым глотают. Хотя бы молоко выдавали за вредность.

Хмурились мужчины. Потому хмурились, что возразить было нечего. И только Анастасия Логовна про себя улыбалась. Не видела она Наташу такой, привыкла считать девчонкой, несмышленышем. И где-то в тайниках души позавидовала ей. Проживет с пользой. Не так, как она со своим характером, уступчивым, покладистым и жертвенным, только для домашнего гнезда приспособленным.

ГЛАВА 8

Прошло немало времени, прежде чем Збандуту удалось поломать крепко укоренившуюся на заводе традицию — по всем более или менее сложным вопросам звонить директору. Так повелось при Троилине. На звонки тот откликался немедленно. Поступал сигнал, что нет вагонов, — начинал теребить транспортников; пожаловались мартеновцы на недостаток ферромарганца — тут же следовал звонок снабженцам: дать, изыскать, принять меры; снизилось давление кислорода в сети — принимался за кислородчиков.

Збандут сначала делал то же самое, с той только разницей, что каждый сигнал фиксировал в особой книжечке. Это дало ему возможность вскоре составить довольно ясное представление о руководителях цехов и отделов — кто на что способен, от кого что можно ожидать. И выяснилось: одни начисто избегали решать вопросы самостоятельно, другие решали, но перестраховывались, третьи не привыкли договариваться с коллегами одного с ними ранга — чего проще позвонить директору, взвалить на него свои заботы и снять с себя всякую ответственность. Привычка увиливать от ответственности уходила корнями в недавнее прошлое и казалась неистребимой. Только Гребенщиков не попал в список «звонарей». Он сам управлялся со всеми. Ему давали решительно все, что он требовал, давали даже в ущерб другим цехам.

Надо было отучить всех этих «деятелей» сигналить по каждому пустяку, научить принимать самостоятельные решения. Отбить охоту оказалось сравнительно просто — для таких случаев у Збандута была готова фраза: «Я за снабженцев (или, допустим, за транспортников) работать не намерен». Такой ответ начисто отбивал желание обращаться к директору, минуя непосредственных исполнителей. А вот научить самостоятельности оказалось гораздо труднее. И препятствовал этому не кто другой, как главный инженер завода Кононов. Ему импонировало, когда к нему обращались за советом в оперативных вопросах, просили помочь, он даже гордился тем, что телефон у него не умолкает с утра до ночи. А если случалось что-либо в том или ином цехе, мчался туда и сидел до ликвидации неполадок, забыв о других неотложных делах. Не понимая, что стиль его работы порочен, что зачастую он практически выполнял функции диспетчера завода, Кононов и критику воспринимал чрезвычайно болезненно, и ждать от него отступления от своей системы было бесполезно. Збандут вздохнул с облегчением, когда узнал, что Кононов решил перейти на работу в научно-исследовательский институт.

Министерство предложило свою кандидатуру на пост главного инженера, но Збандут отверг ее. Он считал, что главного нужно выдвигать из числа тех, кто работает на заводе, — меньше времени потребуется на «обкатку», и посоветовал на эту роль Гребенщикова или начальника производственного отдела Зубова.

Отстаивать свои кандидатуры Збандуту было нелегко. Гребенщикова не очень жаловали партийные организации города и области, Зубов наступил кому-то на мозоль в министерстве. Против Гребенщикова выдвигались вполне резонные доводы — характер и возраст, против Зубова — только возраст. На такую должность разумнее назначить работника молодого, на вырост, чтобы в будущем смог заменить директора.

Кононов уже ушел с завода, Збандут остался без главного инженера, а споры все продолжались. Навязывать нежелательного Збандуту главного не решались: знали, что человек он принципиальный, неуступчивый, и не хотели с ним конфликтовать. А Збандут по-прежнему отказывался от предлагаемых кандидатур. И довод подобрал железный: я — доменщик, заместитель главного — прокатчик, главному надлежит быть по специальности мартеновцем.

В конце концов он добился своего — главным инженером завода стал Гребенщиков.

Получив приказ о назначении Гребенщикова, Збандут вызвал его к себе, поздравил и повел установочный разговор.

— Я поручился за тебя. Понимаешь? Поручился, — говорил он. — Это значит, что я несу ответственность за каждое твое действие. Прежде всего учти: отныне у тебя не должно быть сынков и пасынков. Ты обязан определять свое отношение к подчиненным исходя из одного критерия — значимости человека для производства. А значимость состоит из двух равноценных слагаемых — результатов работы и умения воспитывать людей. Для меня небезразлично, какая атмосфера царит в том или ином цехе и какими методами достигается выполнение плана. На работе каждый должен испытывать удовольствие. И от всего того, что окружает, и от общения с руководителями. Общение с тобой долгое время приносило одни неприятности. Ты обуздал себя, о тебе стали говорить без раздражения, но этого мало. Сделай все от тебя зависящее, чтобы заслужить уважение всего коллектива завода.

Эту вступительную часть беседы Гребенщиков выслушал терпеливо. Хотя всякие поучения, от кого бы они ни исходили, коробили его, где-то в глубине души он был согласен со Збандутом — до сих пор многие все еще относились к нему настороженно.

А дальше у них не заладилось.

— Обязанности мы распределим так, — продолжал Збандут, устало прикрыв глаза. — Доменный цех, аглофабрика и вспомогательные цехи будут в моей сфере, прокатные отойдут Зубову, ты…

— …старший над главным сталеплавильщиком… — Гребенщиков даже в этом кабинете и даже при таком разговоре держался высокомерно и независимо. — Благодарю покорно, с этим не согласен.

— Для чего утрировать, Андрей? — поморщился Збандут. — Мы с тобой до сих пор не мелочились, жили по укрупненным показателям. Пойми, такое распределение закономерно, когда руководители имеют разные специальности. Каждый ведает тем, в чем наиболее силен, от этого…

— В общем начальник сталеплавильных цехов в звании главного инженера, — снова оборвал его Гребенщиков. — Если на то пошло, можем переиграть обратно. Я вернусь в цех. — А про себя подумал с глухой враждебностью: «Нет, милок, заарканить меня тебе не удастся».

Збандут выдержал контратаку лишь потому, что умел гасить в себе вспышки. Ему немало труда стоило не отрезать с маху: «Ну что ж, давай переиграем!»

— А чего ты хочешь? — внешне миролюбиво спросил он.

— Об этом следовало договариваться до назначения, — процедил Гребенщиков, не меняя недовольного тона — возбуждение у него не прошло, а усилилось. — Может, сошлись бы, а может, и разошлись.

— Пожалуй, разошлись бы, — глухо произнес Збандут.

Глядя на холодное, неподвижное, полное чувства собственного достоинства лицо Гребенщикова, на безрадостную складку тонких, неулыбчивых губ, он глубоко пожалел в эту минуту обо всех тех усилиях, которые пришлось затратить, отстаивая его. Но идти вспять не пристало. Это все равно что явиться в загс фазу же после свадьбы и заявить о разводе. Даже, пожалуй, с разводом удобнее. Личное дело, никого, кроме тебя, не касается. А тут расписывайся перед всеми, что оплошал. На смех поднимут в министерстве и в итоге сунут любого главного, не спрашивая согласия.

— Так чего ты хочешь? — повторил Збандут свой вопрос.

— Основные металлургические цехи возьму на себя я, — отстаивал свое Гребенщиков, сразу решив отмести все возражения. — Вспомни: учился я на сталеплавильном, практику проходил в доменном, а диплом защищал как прокатчик.

Збандут не знал об этом и потому вспомнить не мог. Они были на разных факультетах, защищали дипломные проекты в разное время — Гребенщиков на полгода раньше.

— Все же, Андрей, доменное дело мне больше знакомо, чем тебе, поскольку я работал в доменном, — резонно возразил Збандут. — А Зубов прошел такой же путь в прокатных цехах.

Но Гребенщиков не думал сдаваться.

— Вот и хорошо, что у меня будут такие отменные советчики, — сделав нажим на последнем слове, с преувеличенно уважительным поклоном произнес он. — Это предохранит меня от ошибок. Но техническая политика на заводе — функция главного инженера. Моя функция. И моя прерогатива.

На том они и расстались.

Дома Гребенщиков принял ванну и, выйдя к ужину, увидел на столе среди расставленных тарелок букетик роз.

— По случаю рождения нового главного инженера, — ответила на его вопросительный взгляд жена.

Она тоже недавно вернулась с работы, но успела принарядиться и выглядела празднично. Светло-синее платье подчеркивало белизну и свежесть кожи, не измученной кремом и пудрой, а скромные бусы из отшлифованных персиковых косточек как нельзя лучше подходили к цвету и форме глаз. А глаза ее запоминались всем. Они не только были украшены пушистыми веерками ресниц, не только смотрели, излучая теплоту и доброжелательность, но и доверчиво позволяли заглянуть в себя.

В какой раз подивившись устойчивой, немотыльковой красоте Аллы, Гребенщиков приблизился к ней, поцеловал в шею, бережно отстранив упругие колечки волос.

— Ты трогаешь меня своим вниманием. — И обратился к матери, оторвавшей взгляд от затрепанного томика Надсона: — Правда, хороши? В них что-то зовущее, острое. Как у протянутых губ. — Последние слова Гребенщиков произнес тихо, только для Аллы.

Валерия Аполлинариевна посмотрела на сына с высокомерным сожалением.

— Красные розы… Это же mauvais ton, Андрей.

Она любила щегольнуть знанием правил этикета, хотя подчас выдумывала эти правила сама. На сей раз ее замечание таило и другой смысл: вот какая у тебя неинтеллигентная жена, а ты опускаешься до ее уровня. Было на что обидеться, но Гребенщиков ответил вполне миролюбиво:

— Откуда ты взяла? Вспомнила о великосветских канонах девятнадцатого века, когда возбранялось дарить красные розы порядочным женщинам? Так ныне век двадцатый, а я не женщина.

— Есть извечные законы и извечные обычаи. — Валерия Аполлинариевна понизила голос до шепота, чтобы слова ее прозвучали не только проникновенно, но и трагично. — Стоит только скорбеть, что их забывают в культурных семьях…

— Но пойми, это нелепо, — уже с нажимом проговорил Гребенщиков, раздосадованный смехотворным обвинением матери.

— Однако ты не любишь красных роз. Во всяком случае, на своих натюрмортах ты никогда их не изображал. — Валерия Аполлинариевна нехотя протянула сыну руку, как бы награждая его правом помочь ей подняться с кресла.

— Очевидно, потому, что я не умею передавать все богатство оттенков красного цвета. А между прочим, именно эти розы я напишу. Они для меня особенно дороги. В них не только красота. В них еще и символика.

Точно так, как реплика Валерии Аполлинариевны была рассчитана на двоих, заявление Гребенщикова тоже было рассчитано на двоих — на мать и на жену.

Алла поняла мужа и наградила его признательным взглядом: защитил ее и защитился сам.

Валерия Аполлинариевна всегда отличалась властолюбием. Она подчиняла себе буквально всех, кто с ней соприкасался, — мужа, детей, прислугу, даже подруг. К старости эта черта гипертрофировалась, превратилась в деспотизм. Гребенщиков долгое время приноравливался к матери. В угоду ей приносились в жертву и желания жены, и семейный покой. Даже режим детей был подогнан к ее режиму. Но с некоторых пор эта гегемония стала раздражать его. И если, снисходя к старости, он все еще прощал выпады матери против себя, то за жену стал вступаться неизменно.

Все же Валерия Аполлинариевна не могла отказать себе в удовольствии при случае исподволь ужалить невестку. Получив отпор, она тотчас повела атаку на Аллу с другой стороны.

— У меня сегодня с утра покалывает в боку, а помощи никакой, — проговорила жалобно.

— Но у вас же был врач, я вызывала, — возразила Алла.

— Разве это врач, который не находит никаких болезней!

— И радуйся, что их нет, — улыбнулся Гребенщиков.

— Но в боку-то покалывает…

— Легкая межреберная невралгия, — тоном, каким обычно отвечают из справочного бюро, сказала Алла.

— А ты откуда знаешь?

— Я ему звонила.

— Тебе все пустячком кажется в тридцать четыре.

Тут уж не выдержал Гребенщиков — мотив эгоизма у других слишком часто звучал в упреках матери.

— У всякого возраста свой эгоизм, — проговорил он многозначительно. — Неизвестно чей страшнее.

Наморщив лоб, Валерия Аполлинариевна стала думать над тем, как бы ответить позлее, но в столовую влетел Вовка и, еще не успев усесться на свое место, поспешил удовлетворить сжигавшее его любопытство.

— Пап, тебе машину переменят? — Вовка уставился на отца всегда удивленными круглыми глазами. — Кононов на черной «Волге» ездил.

— Что-то мы все сегодня в цвета ударились, — сказал Гребенщиков отнюдь не для сына. — Вот и я думаю, какая теперь будет у меня жизнь. Наверняка зеленая.

— Хороший цвет. Радостный и бодрый, — железным тоном произнесла Валерия Аполлинариевна — ее продолжал разбирать дух противоречия.

— Пап, наиболее мощный мотор у «Чайки»? — наседал со своими неразрешенными вопросами Вовка.

— Посуди сам. Сто шестьдесят лошадиных сил.

— Ух ты-ы! — взвизгнул Вовка и закрыл уши руками. То ли от восторга, то ли от пронзительности собственного возгласа. — Но это неправильно — так считать.

— Почему?

— Потому что сто шестьдесят лошадей не побегут быстрее, чем одна, и все равно «Чайка» их враз обгонит.

— Скажи пожалуйста… — улыбнулся Гребенщиков неожиданному обороту Вовкиных рассуждений.

— Пап, а черная «Волга» на красный светофор может ехать?

Гребенщиков напустил на себя суровый вид, произнес нехотя:

— С твоей образованностью я постеснялся бы задавать подобные вопросы.

— Пап, а как ты считаешь…

И тут внимание Вовки переключилось на дымящийся фруктовый плов, который внесла тетя Паша, маленькая хрупкая женщина неопределенного возраста, закрепившаяся в этом доме в силу своего великого христианского терпения.

Вслед за ней, прячась за широкую старомодную юбку, прокралась Светлана — льняные косички вразлет, прицельно уставленные на бабушку глазенки. Вскинула вверх дном хозяйственную сумку, вытряхнула из нее кошку.

Лицо Валерии Аполлинариевны судорожно перекосилось.

— Ах ты дрянная девчонка!

— Она… отвязалась… — захлопала Светлана длинными бесцветными ресничками, смекнув, что перестаралась.

— Отвязалась… Сказала б тете Паше…

— Тетя Паша занята.

— Нет, эти дети доведут меня до инсульта! — запричитала Валерия Аполлинариевна. — Всякий день что-нибудь да сотворят. Никакого сладу с ними.

Валерия Аполлинариевна боялась кошки больше всего на свете — та почему-то всегда шипела на нее — и, щадя себя от потрясений, настояла, чтобы кошку держали на привязи у кухонной двери — тетя Паша жила с ней в ладу.

Кошку выгнали из комнаты, и Валерия Аполлинариевна величественно прошествовала к столу. У нее и осанка, и жесты величественные. Она передвигается особой, плавающей походкой и голову держит так, словно позирует для фамильного портрета. Пиковая дама. Но не высохшая, мумифицированная, а сохранившая и плоть, и дух.

Однако мир воцарен не был, поскольку Валерия Аполлинариевна не успокоилась.

— А все потому, Алла, что дети у тебя на втором плане, — сказала она теперь уже воркующе. — Дети должны быть под постоянным присмотром матери.

— Я не только мать, я еще человек, а значит, существо коллективное, — огрызнулась Алла.

— Муравьи — тоже существа коллективные.

— Чудесное сравнение, ничего не скажешь. В вашем духе. Но я не из породы наседок, довольствующихся только выведением птенцов. Пока я училась, я еще могла выкраивать для них время. Сейчас у меня такой возможности нет.

— Не нужен был тебе институт, не нужна и экспресс-лаборатория. При таком муже…

Гребенщиков грозно посмотрел на мать.

— Может, помолчим за столом? Не забывай, пожалуйста, элементарных принципов педагогики.

После ужина Гребенщиков отправился в кабинет. График дня выдерживался железный — час сна, а потом до поздней ночи технические журналы.

Сегодня Алла решилась нарушить распорядок, узаконенный их размеренной жизнью, и когда муж, накрывшись пледом, улегся на диване, вошла, присела рядом.

— Ты сегодня какой-то задумчивый, Андрей. Не рад новому назначению?

Он помедлил с ответом.

— Особенно ликовать нечего, Алла. Когда желания осуществляются с опозданием на добрый десяток лет… Все хорошо в свое время.

Это признание было для Аллы полной неожиданностью. Никогда не говорил ей муж, что помышляет о должности более высокой. Больше того — он подтрунивал над теми, кто быстро рос, называл их выскочками, карьеристами, относился к ним насмешливо. Даже свою теорию придумал: самый нужный, самый незаменимый человек на заводе — начальник цеха. Оказывается, теория эта была состряпана из соображений самозащиты. Для себя. Для нее. Для окружающих.

И почудилось Алле, что приоткрылась дверца в наглухо закрытый сейф и ей будет дозволено заглянуть в него.

— Я почему-то решила, что у тебя возникли сомнения… Что ни говори, работа адская, ответственность огромная… — Алла говорила робко, опасаясь, что дверца сейфа вот-вот захлопнется и она так и не рассмотрит, что за ней.

— Ну что ты! Во мне еще вулканические запасы энергии.

Алла недоверчиво улыбнулась.

— Да, да. Представь себе, я совершенно не чувствую своего возраста. А разве ты его чувствуешь? — Гребенщиков положил руку на колено жены, сжал его. — Ну!

И Алла поддалась искушению высказать свои опасения:

— Я имею в виду не выносливость, а особенности характера. У тебя только-только и с таким трудом наладились отношения с цеховым коллективом. Многие все еще относятся к тебе с недоверием, подозревая, что ты затеял какую-то игру.

— Это на их совести. Люди всегда что-нибудь говорят, и, как правило, дурное.

— Не всегда и не обо всех, — как бы мимоходом заметила Алла. — А теперь тебе придется еще сложнее. В твое подчинение переходит весь инженерно-технический персонал завода. Эти люди самолюбивы, они знают себе цену и обид не прощают. Тебе известно, что самые непримиримые и продолжительные баталии развертываются именно в интеллектуальной среде. И если до сих пор тебе сходило…

— Продолжай, продолжай… — подбодрил ее Гребенщиков.

— Добрее надо быть, Андрей. Добрее и отзывчивее.

— Доброта для руководителя не добродетель. Это порок. И допустима она лишь в сочетании с твердым разумом и сильной волей.

— Доброта — это талант, Андрей. И талант, к сожалению, исчезающий. В наше время, когда людей все больше одолевают рационализм и черствость, его надо взращивать в себе и пестовать так же, как талант к поэзии или к математике. Если не больше.

— В каждого человека с рождения вложена некая сущность, ядро, — Гребенщиков самим голосом показывал, что говорит сейчас нечто значительное, — и если что не дано ему от природы, то привить невозможно.

— Сколько лет живу с тобой, — проговорила Алла уныло, — а не всегда могу определить, когда ты говоришь серьезно, а когда… Ты непрощупываем.

— А другие, думаешь, лежат распластанные на поверхности? Люди — как айсберги. Большая часть их загнана внутрь и скрыта от наблюдения. Я тоже не всегда могу предугадать, что скажет или как поступит в том или ином случае каждый из тех, кто надо мной и даже рядом.

— Не уходи в сторону, Андрей. — Алла опустила голову, теряясь от взгляда мужа и в то же время напрягаясь в желании убедить. — Пойми, тебе предстоит сложный процесс становления. Надо проявить гибкость и одновременно большой такт. Не впасть сразу в административный восторг. И приучи себя терпимо относиться к инакомыслящим и иначе себя ведущим.

Глаза Гребенщикова стали вдруг острыми и холодными, как стеклышки.

— Бесплодное умствование. Из разрозненных фактов делаешь выводы вселенского масштаба. — Он резко убрал руку с колена жены и повыше натянул плед. — Да вы сговорились, что ли? Как попы с амвона! Нудно и примитивно. Возлюби ближнего, как самого себя. А ближнему дай палец — он оторвет… — Гребенщиков стиснул зубы, так и не договорив слова.

Случилось то, чего и опасалась Алла, — незримая дверца захлопнулась.

ГЛАВА 9

Нормальные отношения между людьми так же необходимы для успеха дела, как масло для сложного механизма. Только смазка позволяет механизму работать без скрипа и заеданий. Эту выношенную годами истину Збандут тщательно внедрял в сознание подчиненных и сам следовал ей. Он не выносил ссор и распрей, всякие раздоры старался гасить в зародыше, не давая им разрастаться, и болезненно переживал, если это ему не удавалось.

К сожалению, за свою долгую производственную жизнь он не видел директора и главного инженера, которые были бы дружески расположены друг к другу и придерживались паритета. Если судьба сводила работников неравноценных, то они еще как-то уживались. Слабый побаивался сильного, уступал ему и, хотя в глубине души ярился, на рожон не лез и в борьбу не ввязывался. Сложнее приходилось, когда сталкивались руководители одинакового потенциала — знающие, опытные, волевые. При такой комбинации возникали открытые междоусобицы, и в азарте борьбы друг с другом не так уже редко приносились в жертву интересы коллектива и производства.

Выдвигая Гребенщикова на пост главного инженера, Збандут полагал, что они будут исключением из общего правила. Но обманулся. Между ними сразу же, буквально с первого дня, когда они не поделили сфер влияния, пробежала черная кошка. Это означало, что в дальнейшем придется тратить много сил даже на повседневное общение с главным инженером, не говоря уже о решении спорных проблем. А тут еще отношения с первым секретарем горкома партии неожиданно испортились из-за расхождения по весьма щекотливому вопросу. Это было тем более досадно, что Збандуту импонировал характер Додоки и все, что о нем рассказывали, ему нравилось.

А рассказывали о нем много, сдабривая действительные события привкусом легенды, и трудно было определить, когда к истине примешивалась доля вымысла. Все же оставалось несомненным, что партийную организацию города возглавил человек незаурядный, со своеобразной логикой поведения, с несколько неожиданным, не укладывающимся в привычные рамки стилем руководства. Он как никто другой умел создать общественное мнение даже вокруг, казалось бы, незначительного факта и преподнести его как поучительный урок.

И вот событие номер один. Случилось так, что когда Додока возвращался с аэродрома по шоссе, его машину остановили два милиционера и, не спросив разрешения, уселись в нее. Отъехав немного, завели разговор о том, с кем лучше всего провести свободный вечер. Райку забраковали — одна литр проглотит. Дашка сонливая и скучная. Решили выпить сами. Когда у гастронома дали команду остановиться, произошло невероятное: шофер не подчинился им и, несмотря на упорные протесты, повез дальше. Как только машина подкатила к горкому, Додока назвал себя, пригласил зайти. Заперев незадачливых попутчиков в отдельной комнате, вызвал начальника милиции. С тех пор ни одному милиционеру и в голову не приходило использовать для личных нужд случайные машины.

А через несколько дней другое событие. У входа в парк в стареньком деревянном павильоне с незапамятных времен размещалась бильярдная. С утра и до поздней ночи здесь не смолкал стук шаров. Играли на деньги, и деньги переходили из кармана в карман не только у игроков, но и у зрителей — они заключали между собой пари, как на скачках. Горе было тем, кто попадал в это злачное место впервые, — их обдирали как липку. Тактика у завсегдатаев бильярдной была разработана достаточно искусно. Поначалу они поддавались, проигрывали две-три партии, и, когда уверовавший в себя новичок начинал взвинчивать ставки в надежде сорвать крупный куш, тут-то и разворачивалась настоящая игра. И то не сразу. Асы играли не в полную силу, заканчивали партии с небольшим преимуществом, оставляя у партнера надежду отыграться и не отпугивая остальных «рябчиков», как называли наивных новичков. Бильярдная была настоящим бичом для командированных. Не зная обычаев этого заведения, они проигрывались здесь в пух и прах и потом слали слезные телеграммы родственникам и знакомым, выпрашивая деньги на обратную дорогу. «Профессионалы» были великодушны и, чтобы приглушить у продувшихся горечь проигрыша, угощали их либо водкой, либо самогоном, которым торговала из-под полы буфетчица Сима. Друг с другом они играли редко и всегда на мелочь.

Додока появился в бильярдной под вечер, когда страсти уже были в разгаре. Постояв в волнах табачного дыма у одного стола, у другого, изъявил желание сыграть. Его партнером оказался дядя Вася, неказистый, рябенький, прикидывавшийся простачком. Он, как и полагалось, проиграл для затравки две партии, две выиграл и отпустил «рябчика» с миром, потому что тот оказался скуповат — как ни подбивала его дяди-Васина агентура, ставку так и не увеличил. Потолкался Додока и у буфетной стойки. Торговала Симочка «честно» — отпускала неразведенный бурачный первач полной мерой.

А дальше — чистейшая фантасмагория. Явившись спозаранку на свою «работу», бильярдисты увидели, что павильон бесследно исчез. На выровненной бульдозером площадке чернела только что привезенная земля, и девушки из Зеленстроя уже разбивали на ней клумбу.

Беспощадный ас дядя Вася даже слезу пустил. Не от лирических чувств. Из сожаления о своем оставшемся без применения таланте. Вместе с павильоном исчез верный источник дохода. Предстояло снова устраиваться в керосиновую лавку, о которой он и думать забыл.

И еще одна сенсация, да какая! До последних дней самой популярной личностью в городе был директор рыбного завода, человек всемогущий и неуязвимый. Кто на юге не любит тарань? Рыба с виду самая что ни на есть посредственная, но с пивом… Любое искушение могут преодолеть южане, но против тараньки они бессильны. Да и не только южане. Вот почему, отправляясь в дальние города «выбивать» для заводов разные материалы, любой «толкач» непременно берет с собой тарань. Взятка? Ну какая это взятка стоимостью в три-пять рублей! Элементарная любезность. Даже особая поговорка в связи с этим на свет появилась: «Без тараньки ты букашка, а с таранькой — человек».

Директор завода широко пользовался возможностями, которые предоставляла ему пресловутая рыбка. Он щедро снабжал ею, разумеется, по твердым ценам, руководителей разных организаций, исповедуя принцип «я тебе — ты мне», и потому мог без хлопот приобрести не только для себя, но и для друзей решительно все, начиная от импортных товаров и кончая путевками в лучшие санатории. Рискнул он забросить ящик и на квартиру нового секретаря горкома. Рискнул — и просчитался. Додока вызвал щедрого дядю к себе, выспросил, кто принимает презенты, и распорядился, чтобы вся рыба, развезенная в тот день экспедитором, была отобрана и отдана в торговую сеть. Причем эту операцию директор должен был провести лично.

Вот уж пришлось набраться ему сраму, забирая рыбку обратно! Два ящика он так и недособрал (добавил из личных запасов), но инцидент был погашен. С тех пор директор вел себя осмотрительнее.

Збандут одобрительно относился ко всему тому, что предпринимал секретарь горкома, используя полноту своей власти, пока не почувствовал эту власть на себе.

Как-то на десять ноль-ноль Додока вызвал в горком руководителей всех предприятий города, попросил секретаря не впускать опоздавших и сказал не очень ласково:

— В этот город и на эту работу я не просился, и, судя по результатам голосования, вы мне не очень обрадовались. Понимаю и не обижаюсь. Допускаю, что вас больше устроил бы первый секретарь из местных. Но раз уж так получилось, давайте работать. В производственные дела ваши вмешиваться не стану — пока вы с ними справляетесь. Возьмусь за участок, всеми забытый. За город. Точнее — буду у вас вроде дворника. Но мне нужны средства. А раз так, придется раскошеливаться.

Збандут откинул голову, сделал скептическую мину, и Додока сразу засек ее.

— Что это вы там ухмыляетесь, Валентин Саввич?

— Но вы же знаете, что на предприятиях существует финансовая дисциплина, которую директор не вправе нарушать, — возразил Збандут.

Порывшись в папке, Додока извлек из нее испещренный какими-то цифрами листок, внимательно просмотрел его.

— Насколько мне позволяют судить отчетные данные, у вас на заводе финансовая дисциплина нарушается из месяца в месяц. То перерасход фонда зарплаты, то сверхурочные выше утвержденной нормы, то выход из сметы. И не такая уж вы девственница в этом вопросе, какой хотите себя представить. Добавится еще одно нарушение, зато мотивы его будут благородные — ради красоты и благоустройства города. Кстати, красота и благоустройство довольно действенное средство борьбы с нашей хронической болезнью — текучестью кадров.

Чтобы не допустить возможных пререканий, Додока сразу стал зачитывать, кому что надлежит сделать.

Збандут своим ушам не поверил. Ему вменялось в обязанность проложить асфальтированное шоссе на аэродром и оформить въезд в город. Руководителю треста «Металлургстрой» Апресяну, который возводил только промышленные сооружения, поручили закончить гражданские объекты — поликлинику, кинотеатр, трамвайное депо, Управлению пароходства — привести в порядок прогулочную часть набережной. И так — каждому предприятию.

Первым не выдержал «бог строителей» Апресян — сказалась экспансивная армянская натура.

— А кто нам утвердит расходы? Промбанк или Стройбанк? Да они удавятся, а на это не пойдут!

— На них мы тоже управу найдем, — отрезал Додока. — Партийная дисциплина для всех обязательна.

И тут взъерошился Збандут. В такой постановке вопроса была явная слабина, решил зацепиться за нее.

— Я привык считать, что партийная дисциплина должна укреплять государственную, а не идти с ней вразрез, — хмуро проговорил он. — Может, я ошибаюсь?

Додока забросил пятерней назад распавшиеся волосы, посмотрел на несговорчивого директора взглядом укротителя.

— Я не хотел бы сейчас вступать в теоретические споры. То, о чем мы говорим, настолько важно, что не будем мудрствовать лукаво. Лучше сошлюсь на Гельвеция. Еще во время оно этот небезынтересный философ высказывал довольно мудрую мысль: «Государству мало быть богатым, надо еще, чтобы жить в нем было приятно». А как это преломляется в применении к нашему городу? Вам приятно жить в нем, Валентин Саввич?

— Я его почти не вижу, — уклонился от прямого ответа Збандут. — Слишком короткие у меня дороги: квартира — завод, завод — квартира.

— Зато ваши рабочие рассеяны по всему городу, и дороги у них подлиннее.

— Но надо мной есть министр, и ссылками на Гельвеция я от него не отобьюсь, — продолжал препираться Збандут.

— Между прочим министр ваш, когда был секретарем обкома, тоже прибегал к подобной практике. С него началось благоустройство шахтерской столицы.

Збандута подтолкнул локтем директор рыбного завода, лучше чем кто-либо другой узнавший характер нового секретаря горкома, и, воспользовавшись шумом, который ворвался в окно от проходившего мимо автобуса, осторожно шепнул:

— Угомонитесь, иначе схлопочете…

Предостережение не возымело на Збандута никакого действия.

— Было бы предпочтительнее, Марлен Ипполитович, — продолжал он, — чтобы о словах Гельвеция и о практике градостроительства вы напомнили министру сами, у вас это очень убедительно выходит. Что касается получения средств, то есть более прямой путь. Поставьте вопрос в соответствующих инстанциях, возможно, вам пойдут навстречу, тогда все мы не попадем между молотом и наковальней.

— Абсолютно правильно. Золотые слова! — поддержал Збандута Апресян. — Мне надоело подставлять оба бока. Лупили бы уж по одному. — От волнения у него неожиданно проступил восточный акцент.

— Прямой путь не самый быстрый, — стоял на своем Додока. — За город нужно приниматься сегодня.

Дав собравшимся три дня на подготовку плана мероприятий, он закрыл совещание. Люди поднялись, стали расходиться. И только Збандут продолжал сидеть, потирая рукой грудь, как будто у него заболело сердце.

— Ну и задали задачку… — У губ Збандута появилась жесткая складка. — Ни у меня, ни у моих сотрудников нет опыта прокладки шоссейных дорог. Мы металлурги. Любую из двухсот пятидесяти марок стали можем сделать, но дороги…

Додока улыбнулся, и хотя лицо его от этого приветливее не стало, в нем все же проступило некоторое тепло. Понимающе кивнул.

— Опыт — дело наживное, уважаемый Валентин Саввич. Когда началась война, у наших гражданских заводов тоже не было опыта производить вооружение. Однако научились. Тракторные заводы делали танки, паршивенькие литейки — мины, ремонтные мастерские — автоматы. — Додока замолк, потом добавил обезоруживающе миролюбиво: — По-честному говоря, у меня тоже нет опыта партийной работы. Надеюсь, приобрету. В аппарате как-то все яснее. А здесь… Живое дело. Трудно…

Возвращался Збандут на завод в одной машине с Апресяном.

— Как вам все это нравится? — спросил Апресян, уставившись на соседа огромными тоскливыми глазами.

— Как кость в горле, — отсутствующе откликнулся Збандут. — И так забот невпроворот, а тут еще на́ тебе… Новоиспеченный дорожный строитель…

— Да-а, влипли… — посочувствовал Апресян не столько Збандуту, сколько себе. — Но что поделаешь… Придется…

— Мне не придется.

— Как это?

— Не буду — и все.

— А почему вы об этом не заявили?

— Не хотел возглавлять бунт. Все мы люди взрослые, пусть каждый решает за себя. Что он мне сделает? На хвост соли насыплет?

— Взыскание вынесет.

— Пусть попробует. Этого взыскания никто не утвердит.

— Сколько вам лет, Валентин Саввич? Вынесет за что-нибудь другое.

Збандут зажал в кулак подбородок, вздохнул.

— Мужик в общем он хороший, и намерения у него неплохие, но голову себе сломит.

— Вы за его голову не беспокойтесь, — с угрюмым юмором отозвался Апресян. — Прежде чем свою сломит, наши открутит. Танкист. Прет напролом через бурелом.

ГЛАВА 10

Санитарный врач большого промышленного района. Наташа была уверена, что ей повезло, — сразу самостоятельная работа. Но так казалось лишь первые дни, когда она осваивала круг своих обязанностей. А освоила — и оробела. Круг этот был поистине необъятен. В него входило все, что касалось гигиены труда. Все. И дымящие трубы, и пылящие установки, и чрезмерные сквозняки, и недостаточная вентиляция. К тому же бесконечные жалобы от отдельных лиц и от многочисленных организаций. Их приходилось расследовать немедленно, отодвигая запланированные дела. Это выбивало из колеи, вносило в работу сумятицу и неразбериху.

На практике, которую Наташа проходила, учась в институте, ей все представлялось куда более легким и простым. Разумеется, она видела, как достается промсанврачам, как нелегок их труд. День-деньской метались они, точно угорелые, нервничали, ссорились. Но молодости свойственна самоуверенность, и Наташа была убеждена тогда, что все их беды обусловливаются либо недостатком образования, либо неумением правильно распорядиться собой, своим временем.

А вот сейчас она суетится сама, тоже нервничает, тоже ссорится и работает не покладая рук. Ее сослуживцы, младшие по должности, но старше по стажу, уже как следует тронуты цвелью скептицизма — слишком тяжело давались им победы, слишком много поражений всякого рода пришлось им изведать. А у нее еще не растрачены ни силы, ни задор, в перспективе многое видится в розовых красках, и она горит желанием сделать все возможное для оздоровления условий труда.

Чтоб предохранить ее от горьких разочарований в будущем, отвести от ударов, которые по неопытности может получить, если вздумает сокрушать непрошибаемую стену, сослуживцы стали начинять ее житейской мудростью. Рассказывали об отдельных безрезультатных схватках, о судьбе наиболее упорных врачей — их, как правило, игнорировали, а чаще всего увольняли. Чтобы не быть голословными, показывали документы. Вот предписание, сделанное городским санитарным врачом Филоновым. Он категорически требовал, чтобы трубы на аглофабрике были не ниже ста метров, а проектировщики сделали их двадцатиметровыми. Странно? Весьма. А кто за это наказан? Никто. Никто, кроме агломератчиков, то есть тех самых людей, интересы которых отстаивал Филонов. Теперь весь газ, вся копоть, стоит подуть ветру в западном направлении, летит в здание аглофабрики, где своего газа и пыли в избытке.

Или другой пример. На заводе действуют шесть мартеновских печей, хотя ни на одну из них санитарный врач города акта приемки не подписал. Упрашивали, приказывали, грозили даже — все было, и тем не менее подписи его ни под одним документом, кроме как под письмами протеста, нет. А что из этого? Всем плешь переел, врагов нажил, в неугодных ходит, а печи одну за другой пустили, и работают они без газоочистки по сегодняшний день. Не могут не работать. Стране металл позарез нужен.

Слушает Наташа своих умудренных опытом коллег и не может понять: охладить ее хотят или, наоборот, разжечь в ней здоровую злость на бесправное, по сути, положение промсанврача? Что касается закона, здесь все выглядит как нельзя лучше. Даже специальное постановление Совета Министров СССР есть, придающее заключениям санврача обязательную силу. Когда Филонов требовал стометровую трубу, он как раз и ссылался на это заключение. Однако не помогло. Хотя закон на стороне врача, блюстители закона часто оказываются на стороне нарушителя. Недаром с давних давен живет в народе пословица: «Законы святы, да исполнители — супостаты».

Слушает Наташа сетования своих умудренных опытом коллег и старается разобраться, почему они так настроены. Остыли? Разуверились в своих возможностях? Или надорвались от бесплодных усилий что-то предотвратить, что-то исправить? И Анна Максимовна, и Майя Людвиговна люди душевные, все близко к сердцу принимающие. Особенно Анна Максимовна. Рыхлая, полная, болезненная, но с утра до ночи на ногах. На ее попечении предприятия общественного питания, тут гляди да гляди. Проморгает с чистотой, особенно летом, — беды не оберешься. Затаскают. Майя Людвиговна посуше, построже. Она ведает школами, детсадами, общежитиями — тоже участок далеко не райский. Обе женщины раньше обслуживали промышленные предприятия. Одна сама ушла, другую выставили. Не под силу оказалась им война с начальниками цехов, с руководителями заводов, а иногда и с целыми организациями. На теперешних должностях им легче. Объектов много меньше и противники калибром помельче — то повара, то няни. Самое крупное начальство — директора столовых или школ. За них не очень-то заступаются. А директора завода, да еще крупного, попробуй тронь. Звонкам и вызовам конца не будет.

Слушает Наташа своих коллег и попеременно то загорается, то гаснет. Ну что может сделать санврач с продувкой стали кислородом? Летит бурое облако из трубы, пылинки в нем почти такого размера, как микробы, где они осядут, когда осядут — знает только ветер, который их несет. Когда дует от города — еще полбеды, а когда на город — ни белье высушить, ни окно открыть, даже через закрытые окна пыль проникает в комнаты. Попробовала как-то Анна Максимовна запретить продувку. Взяла с собой представителя заводского комитета, и пошли они в цех, чтобы поставить пломбу на кислородный вентиль. И тут ее осадили мартеновцы. Собрались гурьбой — к вентилю ни подойти, ни подъехать. На другой день появилась она уже с милиционером. Этому представителю власти сопротивление оказать не решились. Доступ кислорода на печь был прекращен, на вентиль наложили пломбу. Два дня не бурело небо над мартеном, а на третий снова заволокло его облаком. Анна Максимовна прибежала в цех. Пломба на месте, вентиль закрыт, а из трубы, как прежде, прет со страшной силой рыжий дым. Покрутилась-покрутилась и под смешочки ушла. Уже много позже она узнала, что мартеновцы тогда всех перехитрили: сделали обводной кислородопровод и по нему дали кислород в печь.

Обо всем этом Анна Максимовна рассказывает с грустью, Майя Людвиговна — со злостью, а Наташа и грустит, и злится. Больше злится. Она не просто пытается проанализировать эти невыдуманные рассказы, она к себе их подгоняет: а как бы сама поступила? Анне Максимовне трудно было разобраться в хитростях мартеновцев — у нее только медтехникум за плечами. А ей? Ей легче, хотя свои возможности она не переоценивает, — образование определяет далеко не все. Очень много знать нужно, гораздо больше того, чему учат в институте. Не зря Филонов все время сидит за книгами, не только за медицинскими. Он и технологические процессы изучает, поскольку гигиена труда начинается с технологии. Не случайно существует даже положение, по которому любое изменение технологии должно быть одобрено санитарной инспекцией. Но это только на бумаге. А в жизни?

— Я вас понимаю, Наташа, — говорит Майя Людвиговна, сочувственно посматривая на девушку своими пронизывающими глазами. — Все мы выходим из стен учебных заведений начиненными благими намерениями, свято веруя в силу наших прав. Однако вера эта мало-помалу покидает нас. Между прочим, что-то в нашей жизни есть общего с солдатской. Противники нас знают — мы сталкиваемся с ними лицом к лицу, — а люди, за которых бьемся не щадя живота своего, отдалены от нас и иногда даже не подозревают о нашем существовании. Вот и идем очертя голову в наступление без поддержки тылов.

Наташа тщательно пересмотрела переписку с металлургическим заводом. Дутье запрещали? Запрещали. О возможности наложения штрафа предупреждали? Несколько раз. А дальше этого не пошло. Выходит, есть все основания привести угрозу в действие. Только что такое десять рублей, на которые она вправе оштрафовать, для начальника цеха или для директора завода? Комариный укус. Но комары чем донимают? Они одним укусом не ограничиваются. Почему бы ей не пустить в ход их тактику? А с кого начать? Есть все формальные основания взяться за начальника мартеновского цеха Галагана — его трубы особенно загрязняют воздушный бассейн. Но ведь не он ввел продувку стали кислородом, а родной братец. Ему, как это ни прискорбно, и придется принять первый удар.

Еще раз взвесив все за и против, Наташа заколебалась. Не таится ли в ее намерении червоточинка? Не покажется ли кое-кому ее поступок несерьезной, саморекламной выходкой? Очень может быть. И тем не менее с Борисом ей не разминуться. Конечно, он такого действа не простит, отношения у них испортятся, и это очень жаль. Ее сейчас как никогда тянет к нему. Приятно сознавать, что они могут теперь разговаривать на равных и как близкие взрослые люди, и как специалисты соприкасающихся областей. К тому же, к Борису всегда можно обратиться за советом, а таких случаев у нее будет предостаточно — инженерные дисциплины в их институте преподавали поверхностно, и сейчас вот обнаружилось, что технические знания ей придется расширять.

Не далее чем вчера явились рабочие из смолодоломитного отделения, где делают огнеупоры для конверторов. Жалуются: от пыли спасения нет. Пошла в цех, посмотрела, убедилась: да и на глаз видно, что запыленность выше всяких допустимых норм. А вот объяснить, почему это происходит — то ли негерметична система, то ли слаба вентиляция, — не может. Ее коллеги в подобных случаях не моргнув глазом составляют констатирующие акты без анализа причин, а ей стыдно. Что ни говори, диплом обязывает докапываться до сути и давать конкретные рекомендации.

Пришла к Борису, — кстати, смолодоломитное отделение в его ведении, — объясни, растолкуй.

— Что могу сделать? — пожал он плечами. — Проект такой. Так построили, так приняли. У меня нет ни средств, ни прав реконструировать отделение.

— А что ты скажешь насчет мартеновских труб, которые, пока ты не ввел кислородное дутье, дымили нормально и никому жить не мешали? — прижала брата Наташа.

— Способ сам по себе прогрессивный, а прогресс в технике очень часто, как ни прискорбно это сознавать, приносит людям разного рода неприятности, — неохотно ответил Борис. — Шумы, газы, излучения…

— Это общеизвестно. А что думаешь конкретно?

— Я же тебе говорил. Заключен договор еще с одним институтом на проектирование газоочистки, возможно, у него что-нибудь получится. Там свое техническое направление. Больше того — Збандут разрешил мне подобрать еще один институт для той же цели.

— «Докы сонцэ зийдэ, роса очи выисть». Медики применяют яд, имея противоядия. Вот так нужно бы и тебе: вводить продувку, уже имея газоочистку.

Борис даже фыркнул.

— Если бы все следовали этому принципу, — сказал он, — техника и шагу не сделала бы вперед.

— Ладно. Перенесем наш разговор в другую плоскость, — продолжала Наташа. — Насколько мне известно, ты во всех своих делах… ну, в заводских… родственных отношений не признаешь. С отца, например, взыскивал, как со всех прочих, если не строже. — Получив утвердительный кивок, добавила: — В таком случае я тоже вправе считать себя свободной от родственных чувств и буду поступать с тобой как с посторонним.

— Что ты можешь сделать? — Борис снисходительно прищурился.

— А вот что. — Наташа протянула акт осмотра объекта.

Подобные акты о засорении воздушного бассейна Рудаев уже не раз держал в руках и особого значения им не придавал. Но этот решил просмотреть получше. Как-никак подготовила сестра, надо изъять из него несуразности, если таковые имеются. Кое-что заметил, поправил. А потом вдруг:

— Ты что, спятила? Здесь только начни штрафовать. И, между прочим, этим делу не поможешь. Ну, заплачу десятку — что изменится?

— А в следующем месяце вторую. И так до тех пор, пока не примешь мер. Способ форсирования плавки сумел ввести, а подумать об очистке воздуха…

У Бориса слились на переносице брови.

— Что, не нравится? — Наташа соболезнующе покачала головой. — А отцу выговора закатывать нравилось?

— Не мог я прощать ему то, за что наказывал других сталеваров.

— И как он на это реагировал?

Борис понял, куда клонит Наташа, но не в его характере вилять и выкручиваться.

— Обижался, и зря. У меня не было другого выхода.

Наташа с облегчением вздохнула, положила руку на плечо брата, поглаживая, провела ею до самой ладони.

— Вот и у меня, Боря, нет другого выхода. Думаю, ты не обидишься, если наложу на тебя штраф.

Сказала будто бы весело, а глаза как у человека, вынужденного поступить против своего желания.

— Смешная ты, Талка, — Борис снисходительно потрепал сестру по щеке, посмотрел на нее с печальной внимательностью. — И на других заводах газоочистки либо не работают, либо их вовсе нет. Но нигде никого не штрафуют. Это мне так повезло, что собственная сестра наказывает за чужие грехи. Первый штраф — и кому? Родному брату. Не в деньгах суть. Суть в юридической стороне вопроса: признан основным виновником засорения.

— Нет, не основным. — В Наташиных зрачках притаилась легкая усмешка. — Будешь в компании с директором завода.

Збандут выслушал ее терпеливо, хотя все, о чем говорила санврач, хорошо ему ведомо и давно мучает. Узнав о штрафе, наложенном на Рудаева, сострил:

— Рудаева против Рудаева. Хм, звучит сенсационно. Как название статьи.

Наташа поморщилась. На общественную огласку она не рассчитывала, но невольно подумала о том, что если б такое сообщение появилось в газете, оно оказало бы дополнительное воздействие.

Директора завода Наташа видит впервые и немного удивлена. Не отвечает он сложившемуся у нее представлению. Внешность величавая, львиная, такая внешность сочеталась бы с надменностью, строгостью сверх всякой меры, с оказененной речью. Ничего этого нет и в помине. Любезен и прост. А может быть, попала под хорошее настроение?

Медленно и степенно, стараясь казаться взрослее, чем есть, Наташа выкладывает свои претензии.

Благодушие не покидает Збандута и тогда, когда Наташа вручает ему штраф на десять рублей.

— Ну что вы, деточка, — снисходительно говорит он. — Даже неудобно: директора — и только на десятку. Все равно как повара за антисанитарию.

— Я понимаю, что для директора такой штраф несет чисто символическую нагрузку, — в голосе Наташи звучит почти детское огорчение, — но районный врач единовременно на большую сумму оштрафовать не может. Вот у республиканского права пошире — ему на пятьдесят разрешается.

— Ох, дела, дела… — вздохнул Збандут. — Вот так и приходится биться в тенетах суеты житейской…

Кому адресовал эти слова Збандут, было непонятно. Скорее всего думал о чем-то своем, еще более трудном и запутанном.

— А не слишком ли вы рьяно взялись, Наталья Серафимовна? — Збандут улыбнулся во все лицо.

— Я не умею работать вполсилы и думать вполголовы.

— Эх, деточка, если бы все поступали так. Сколько еще таких: отсидят как-нибудь положенные часы — и скорее домой к телевизору. К сожалению, инертность — болезнь инфекционная. Все больше распространяется и с трудом поддается лечению. Чувствуете свое воздействие на меня? Уже использую медицинские термины.

За дверью послышался шум голосов. Не спросясь, в кабинет ввалился устрашающе большой и огненно-рыжий парень в пропотевшем пиджаке, положил на стол перед Збандутом смятую бумажку, прихлопнул ее могучей ладонью.

— Вот хочу в отпуск, а начальник не пускает.

Взглянув на Наташу, Збандут кивнул на парня.

— Завидное умение кратко излагать свои мысли. — И к рабочему: — А если начальник цеха не имеет возможности вас отпустить?

— А если у меня нет возможности работать?

— Это ж почему? Здоровьем слабоват? — Збандут окинул критическим взглядом мощную фигуру.

— Да не, жениться надумал, а невестины родичи настаивают, чтоб свадьбу сыграли в деревне.

— И что, для этого целый месяц потребуется?

— А в колхозе так. Там за неделю разве справиться? Полдеревни родни.

— По графику когда у тебя отпуск?

— В декабре.

— Вот и потерпи до декабря.

— Не. Не буду, — полыхая, как факел, от рыжины и возбуждения, решительно заявил рабочий. Вытер подкладкой мятой кепки пот с лица. — Я лучше с завода уйду. Меня где угодно возьмут с распростертыми объятиями. Автогенщик высшего разряда как-никак.

Збандут нажал кнопку на коммутаторе, вызвал начальника механического цеха, переговорил с ним и… подписал заявление.

— Вот за это спасибо! Это по-человечески! — обрадовался рабочий и заторопился к выходу.

— Что, вошли в положение? — спросила Наташа, когда Збандут, походив по кабинету, вновь уселся в кресло.

— Не в его. В положение начальника. Лучше отпустить на месяц, чем потерять совсем. К тому же стоит начальнику подписать один отпуск вне графика, как тотчас к нему другие слетятся. А ко мне дорожка подальше. — Помолчал и добавил с грустью в голосе: — Пользуются, поганцы, дефицитностью рабочей силы.

— При нашем развороте строительства дефицит этот, как ни прискорбно, будет все время расти, — резонно заметила Наташа.

— Вот что, Наталья Серафимовна, — вернулся к начальному разговору Збандут. — Вы видите во мне чуть ли не противника своего, а я хочу видеть в вас союзника. Вы ведь можете помочь нам.

— Я? Вам? — округлила черносливовые глаза Наташа. — Что я могу сделать?

— Вы как полагаете? Что ваши функции состоят только в том, чтобы прижимать нас? Нам и без того попадает достаточно. И за свои грехи, и за чужие. В том, что происходит на аглофабрике, виноваты проектировщики «Южгипромеза», и только они. Но их почему-то никто не трогает. Неприкосновенные. Неуязвимые. И между прочим, как ни странно, они нам сунули и для второй очереди тот же проект. С низкими трубами, с плохой очисткой. Вот и получается: аглофабрика — новая, а условия труда — старые. И никого из них сюда не вытащишь, чтобы приехали, посмотрели, убедились и изменили проект. Поздновато, но еще не все потеряно. Даже в ходе строительства можно сделать изменения.

— Не понимаю своей задачи.

— Всего проще, конечно, штрафовать людей, которые рядом, — стал пояснять свою мысль Збандут. — А почему бы не замахнуться вам на директора проектного института? На истинного виновника. Чего доброго, и поразмыслит над улучшением второй очереди аглофабрики и реконструкцией первой.

— Я не такая длиннорукая, чтобы дотянуться до другого города и даже до другой области, — уже без прежней уверенности проговорила Наташа и все же задумалась над тем, как осуществить подсказанное Збандутом.

Мысль оштрафовать проектировщиков показалась ей справедливой и рациональной. На самом деле: как быть заводчанам, если сам проект аглофабрики порочен с санитарной точки зрения? Ведь именно об этом предупреждал Филонов. И права ли она, наложив штраф на директора? Не может он прыгнуть выше своей головы.

Со смущением взглянула на свой акт, лежавший на столе, но Збандут истолковал ее взгляд иначе. Вызвав секретаршу, вручил акт, десять рублей распорядился оплатить и переслать квитанцию в санитарную инспекцию.

Это было сделано с готовностью мудрого человека, который снизошел до выполнения желания капризного подростка. И Наташа поняла вдруг, что ошиблась, проявив усердие не по разуму, — взялась рубить дерево не с того конца.

Збандут заметил ее смятение и пришел на выручку:

— Знаете, что я посоветовал бы вам, Наталья Серафимовна? Загляните к начальнику технического отдела Золотареву. Сейчас я ему позвоню и попрошу вооружить вас необходимыми материалами для обстоятельной докладной в республиканскую санинспекцию. А заодно взвесьте, не подкрепить ли вам свои позиции выступлением в газете. Именно вам, санитарному врачу. К нашим воплям уже привыкли.

— Но я… Я даже не знаю, как это делается, — замялась Наташа. — И потом… пробиться в газету…

— Вас может выручить тема — о запыленности атмосферы у нас очень много сейчас говорят, но все еще мало делают. Надо поднимать тревогу. А как это осуществить — посоветуйтесь с Лагутиной.

— Я с ней не знакома.

— Да вы что? — Збандута немало удивило такое признание.

— Представьте себе.

— Это почему же? Она сторонится вас или вы ее?

— Скорее я, вернее — мы. Вся семья.

Збандут откинулся на спинку кресла.

— Напрасно. Милейшая женщина. Ваш брат и она — прекрасная пара. Они очень дополняют друг друга. А чем не устраивает вас этот… симбиоз?

— Она чересчур подчинила себе брата. Он изменился… Он отошел от семьи…

Наташа мучительно думала, как ей, не прибегая ко лжи, сказать еще что-либо убедительное, и не находила.

— Я чувствую, серьезных аргументов у вас нет, — сделал заключение Збандут. — Правда, возможно, вы что-то не договариваете. Но я на откровенности не настаиваю. И все же вам стоит познакомиться с Лагутиной. Хотя бы ради осуществления наших с вами планов. И сейчас мы это сделаем.

Збандут снял трубку, набрал номер и попросил Лагутину зайти.

Она появилась не так уж скоро, и все это время Збандут держал строптивую девчонку под своим укрощающим взглядом.

Увидев Наташу, Лагутина на какой-то миг смешалась, но тотчас овладела собой.

— Знакомьтесь, — Збандут сделал широкий жест рукой. — Дина Платоновна Лагутина, Наталья Серафимовна Рудаева. — И обратился к Лагутиной: — Вдохните в это юное существо свой журналистский темперамент. Это моя просьба, а всю важность демарша, который мы с ней задумали, вы поймете, когда узнаете, в чем суть дела.

Лагутина предложила Наташе пройти с ней.

В комнате, на двери которой красовалась табличка «Кабинет истории завода», сидел седенький опрятный старичок. Лагутина попросила Наташу подождать немного, пока закончит беседу, и стала расспрашивать старичка о забастовке рабочих в канун революции. Делала она это умело. Мягко тормозила, стоило живому свидетелю истории коснуться чего-то несущественного, незаметно переключала его внимание в желаемом направлении, когда он уходил куда-то в сторону («Хорошо переводит стрелки», — отдала ей должное Наташа), воодушевляла, когда собеседник терял нить повествования.

О себе он рассказывал без излишней скромности — что сделал, то сделал, а сделал он немало: рядовым бойцом прошел всю гражданскую войну, офицером — Отечественную. Где-то его обошли, в чем-то обидели, нескольких наград недосчитался — затерялись в буреломах событий, но на это он смотрел просто: не повезло, не посчастливилось. И ни разу не проскользнула у него нотка заимодавца, не выпятилось желание с кого-то получить долги. Он не считал себя спасителем человечества, не требовал ни почестей, ни даже благодарности, и именно эта непритязательность располагала к нему.

Наташа невольно подумала о том, как чисты были помыслы всех тех, кто вынес на своих плечах тяжесть самых суровых лет. Эти люди, стоически прокладывая путь в неведомое, не помышляли о будущих почестях, о взимании каких-либо долгов с поколений. Им было важно только, чтобы потомки шли по пути, ими проложенному, честно продолжали то дело, которое они начали.

Видя, что беседа затягивается, и испытывая неловкость перед Наташей, Лагутина отпустила словоохотливого старичка, пообещав, что завтра придет к нему сама.

— Простите, что отняла у вас столько времени, — обратилась она к Наташе, — но… старый человек…

— Ну что вы, я понимаю… — рассеянно ответила Наташа, все еще находясь в кругу своих мыслей.

— К тому же я почему-то решила, что вам будет небезынтересно приобщиться к чужой жизни. — Лагутина сделала попытку улыбнуться, но губы не послушались ее, задержались на гримаске. — Я не ошиблась?

Наташе никак не хотелось, чтобы между ней и Лагутиной наметилось нечто похожее на расположение. Она привыкла относиться к ней неприязненно и не собиралась изменить себе. А если Лагутина старается наладить с ней контакт, пусть не старается, ничего из этого не выйдет.

— Ошиблись. — И тут же смягчилась: — У меня сегодня очень напряженный день.

— Не совсем убедительно для проявления недовольства, — ответила Лагутина теперь уже с сухостью в голосе. — У меня, между прочим, тоже. Слушаю вас.

— Может быть, вы в конце концов определите отношения с братом — либо так, либо так? Смешно получается: взрослые люди, а развели канитель! — выпалила Наташа на одном дыхании и опять устыдилась собственной решительности и грубости.

Дине Платоновне удалось-таки улыбнуться, и как ни настроила себя Наташа против нее, все же вынуждена была признать, что у Лагутиной удивительно располагающая внешность.

— А как вам больше угодно?

— Я бы предпочла разрыв.

— Вы. А мама?

— Она согласна на любой вариант, лишь бы побыстрее.

— А папа? — уже совсем смиренно осведомилась Лагутина.

Только сейчас Наташа почувствовала, что Лагутина попросту разыгрывает ее. Замешкалась. Промолчала.

— Есть еще и младший брат. Так какое же решение вынес семейный совет в целом? — продолжала подтрунивать Лагутина. Держалась она спокойно, но недобрые огоньки уже загорелись в ее зеленовато-серых глазах, затененных ровными стрелками ресниц.

Наташа злилась на себя за то, что затеяла этот нелепый разговор. Получилось смешно и несерьезно. Она, конечно, выглядит примитивной девчонкой в глазах этой зрелой женщины. Поднялась, чтобы уйти, но Лагутина остановила ее.

— Я полагаю, к директору вы приходили не по поводу брата.

С трудом находя нужные слова, Наташа рассказала, зачем обратилась к Збандуту и какие соображения выдвинул он.

— Писать за вас я не буду, — предупредила Лагутина. — Напишите сами, принесете, выправлю что надо, перешлю куда надо. И не тяните. А теперь продолжим наш разговор. Почему вы за разрыв?

С каким удовольствием выскользнула бы Наташа из этой комнаты, ушла бы от этих умных, упрямых глаз, избавилась бы от непонятного обаяния этой женщины, которая даже в минуты гнева была привлекательна. Но пятиться назад не по-рудаевски, и Наташа приняла вызов.

— Родителям хочется видеть своих детей устроенными.

— Ах, вот что!

— Да, да, устроенными. У вас семейная жизнь не получается, значит, вы не подходите друг другу. Вы… В общем Борису нужна жена попроще. Чтобы без всяких неожиданностей. Некогда ему копаться в индивидуальности, выискивать способы, как ублаготворить усложненную душу. И его любит такая. И ждет. Но вечно ждать не будет. А вы все равно разойдетесь. И Борис тогда женится с досады на первой попавшейся. Или останется бобылем. Как вы думаете, есть о чем тревожиться родителям?

Раздражение у Лагутиной погасло, лицо стало задумчиво-грустным. Несмотря на резкость и угловатость, Наташа чем-то подкупала ее, — вероятно, своей непосредственностью и трогательной заботой о брате. Но больше всего укротили Дину Платоновну собственные сомнения — не уверена она, что ее отношение с Борисом сложились навечно. С Кириллом тоже поначалу было все хорошо.

Наташе показалось, что в сознании Лагутиной что-то сдвинулось.

— Ну рассудите сами, что о вас можно думать, — сказала она. — Если у вас чувства к Боре настоящие, пора вить гнездо. Так поступают даже из элементарной заботы о любимом человеке. А если только очередной эпизод…

Лагутина придвинула к себе пухлую папку, стала поспешно перелистывать страницы, делая вид, что занята и не намерена больше тратить время впустую.

— Простите, я не хотела обидеть вас… — отступила Наташа и тут же добавила: — И все-таки вы должны ответить мне что-нибудь определенное.

— Вы так настаиваете? Что ж, скажу. Вполне определенное. В ваши годы можно было быть взрослее и тактичнее. Неужели вы думаете, что вот таким нелепым вторжением в интимные отношения двух людей заставите их жить не так, как они хотят?

ГЛАВА 11

Готовый металл был таким же понятным Серафиму Гавриловичу, как и выплавленный в мартене, так же безудержно густо искрил, так же легко сбегал с ложки, но видеть его приходилось, только когда наклоняли конвертор для взятия пробы и когда выпускали плавку в ковш. Все остальное время бурлил он, закрытый кожухом, и оставался недоступным для наблюдения. Приходилось состояние шлака определять на слух (а попробуй угадать, что он там говорит, чего требует, шумя внутри), металл понимать по пламени — когда перегрет, когда недогрет, когда переокислен. Есть приборы, но ими пользуются редко, чтобы лишний раз не наклонять конвертор и не прерывать продувку.

То ли дело было в мартене. В любую минуту, заглянув в отверстие крышки завалочного окна, можно проверить состояние плавки. Закипел шлак мелким ровным кипом — урезонь его известью, слишком загустел, стал тянуться, как тесто, за пузырьками газа — сделать его жидким пара пустяков. И пробу можно достать когда угодно, не задерживая процесса.

Серафима Гавриловича не оставляло ощущение, будто он на пенсии. Делать ничего не делает, а деньги получает. Разница лишь в том, что пенсионер сидит дома, а он толчется в цехе.

Испытывая непреодолимую потребность во что-то вмешиваться, кем-нибудь командовать, он прибился к бригаде Юрия. Делал все, что делали остальные, даже ломом орудовал, когда это нужно было, но больше инструктировал. То глину негусто замесили, то раскислители не на том месте приготовили, то инструмент неправильно разложили. Все ему было не так. В конце концов опека надоела ребятам, а всего больше Юрию, и как-то совершенно серьезно он пригрозил отцу, что если не оставит привычку вязаться, либо в другую смену перейдет, либо совсем рассчитается — свет клином на конверторе не сошелся.

Серафим Гаврилович обиделся и пошел поплакаться к Сенину.

Терпеливо выслушав все его сетования, Женя сказал не очень сочувственно:

— Мне лично кажется, что напрасно вы там ищете себе применение. Ну что существенного можете вы им дать? А для себя что можете извлечь? Если решили осесть в конверторном прочно, давайте буду готовить на дистрибуторщика. Вот где ваш наметанный глаз и понимание металла сослужат службу. Учитель из меня, как вы скоро убедитесь, неважнецкий, но что знаю, расскажу и покажу. — И покосился на Серафима Гавриловича испытующе — не задел ли его самолюбия, не взыграет ли в нем ретивое?

Нет. Серафим Гаврилович был вполне доволен и даже растроган. Самому напрашиваться в ученики он считал зазорным, а пригласили — можно и снизойти. К тому же и человек свой, единокровный — мартеновец.

Не теряя времени, Женя усадил Серафима Гавриловича рядом и приступил к взятым на себя обязательствам.

— Замечайте, — объяснял он, — пламя белое-белое, значит, металл перегрет. Вот эта кнопка, нажал ее — известняк. Сейчас дадим тонну на охлаждение. Видите — сыплется прямо в отверстие. Углерод в металле узнаем либо по искре, как в мартене, либо по количеству газа. Вон по краям поредело. Это говорит о том, что углерод уже низкий. А чтобы определить его точнее, придется повалить конвертор и взять пробу.

Повернул одну ручку на пульте — из конвертора поползла фурма, повернул другую — прекратилась подача кислорода, взялся за третью — конвертор стал наклоняться набок, услужливо подставляя свое жерло людям, скрытым за щитом.

«А что, неплохой наставник мне попался, — говорил сам себе Серафим Гаврилович. — Этот быстрей, чем кто другой, натаскает, потому как с душой подходит. И вообще парень кое-что уже успел. И глаз набил, и руки разработал. А сколько он по другим заводам ездил? Месяца три, не больше».

И все же взгрустнулось малость Серафиму Гавриловичу. Здесь он не только потерял все свои преимущества, но и попал в невыгодное положение — попробуй со старыми мозгами быстро освоить новое для него и молодое дело. В мартене ничто не могло загнать его в тупик, там он мгновенно находил выход из любого самого трудного положения и ни к кому за помощью не обращался. Наоборот, к нему обращались — подсоби, Гаврилыч, посоветуй.

С этого дня Серафим Гаврилович стал приходить в дистрибуторскую ежедневно и просиживал там всю смену напролет. Но странное дело: пока он стоял рядом с Сениным, все казалось проще простого, а стоило остаться на пару минут у пульта одному, как он терялся и начинал чувствовать полную свою беспомощность.

Временами им даже овладевало малодушие. Хотелось снова вернуться в мартеновский цех да стать к своей печи, где все под силу, все по сердцу и все с руки. Но оставить без присмотра Юрия ему никак не улыбалось. И самолюбие удерживало. Возвращение назад было бы расценено как поражение. И в одном цехе, и в другом. Попрыгал — и не выдюжил. А уж Юрке и подавно дал бы повод для зубоскальства. Хлопец он бесцеремонный и по части колкостей мастак.

Серафим Гаврилович все чаще задумывался о Юрии. Держится как-то неподступно. И не только теперь, после армии. В школе еще начал отстраняться. Борис тоже отстранялся, но у него это от преждевременной зрелости шло, от рано пробудившейся самостоятельности. Юрий же именно отчуждается. А чтобы в душу пустить — на такую благость не рассчитывай. Словно опасается, как бы не увидели в ней что-то неподходящее. И разговаривает он по-особому, от всех Рудаевых отлично. Всегда с улыбочкой, но слова выпускает с расстановкой, взвешивает каждое, как сквозь калибровочную сетку проталкивает. В компании выпьет, разойдется — и таким бесконтрольным да бестормозным выглядит. Так и кажется: вот распахнулся парень! А на поверку? Больше того, чем сам поделится, не выудишь, глубже того, чем сам приоткроется, не увидишь, и не может судить о нем даже отец родной, что он за человек. Добрый или не очень? Корыстный или попросту практичный? Честный или себе на уме? Долго еще обдирать его придется, пока обнаружится здоровая сердцевина. А сам он думает что-нибудь или живет как придется: день да ночь — сутки прочь?

Первое время Юрий так и жил. После воинской службы с ее железной дисциплиной и круглосуточной зависимостью «гражданка» показалась ему раем. Отработал свои восемь часов, правда, до седьмого пота, но вымылся в бане, оделся щеголем — и на все четыре стороны. Свободен, как птица. Разве что отчий кров немного стесняет его. Ни погулять допоздна, ни выпить лишнего, ни пригласить в гости. Обязательно то отец подсядет, то мать привяжется со своими ветхозаветными разговорами. «Маевки под надзором жандармерии», — жаловался он приятелям. Но последние дни настроение у Юрия заметно омрачилось — не заладилось на производстве. Продувку повели интенсивнее, и конвертор стал капризничать. Больше всего донимали выбросы. Вымахнет из конвертора металл со шлаком, да такая силища, что все позаливает кругом. Страшно становилось, когда представлял себе, что может попасть под эту лавину. А застывало выброшенное месиво — площадка точно броней покрывалась, приходилось отдирать ее ломами да крючьями. Слабаки сразу пали духом, начали увольняться. А его удерживала гордость — как-никак боец Советской Армии, пусть необстрелянный, но боец. И брат заверил его, что трудности эти временные, скоро кончатся. Впрочем, он знал уже, что временные трудности зачастую превращаются в долговременные, а бывает — и в постоянные.

Теперь Юрий с завистью стал поглядывать на помещение дистрибуторщиков. Сидят в будке за стеклом, как музейные экспонаты. Не жарко, не холодно, и мухи, как говорится, не кусают. Пульты управления внутри, щиты с контрольно-измерительной аппаратурой, вращающиеся кресла, кондиционированный воздух, дневной свет, зимой и летом одна температура, одинаковая влажность. А работа — кнопочки да ручки. Одни нажимай, другие поворачивай. Классная работа — не пыльная и прибыльная. И спецовка дистрибуторщику не нужна тяжелая брезентовая. Можно в цех в галстучке приходить. Сенин так и приходит.

Горько сознавать Юрию, что работа дистрибуторщика ему недоступна. Знания нужны, Сенина и взяли потому, что есть у него опыт сталевара, к тому же учится в институте. В смене «Б» дистрибуторщик техникум кончил, в смене «В» хотя ничего не кончил, но практики имеет лет десять — привезли из Кривого Рога. Ас. Только говорят, что криворожцы отдали его с легким сердцем, чтобы не портил статистику, — у них там все со специальным образованием. Вот и приходится пораскинуть мозгами — учиться дальше и продвигаться или присохнуть на одном месте.

Досадно Юрию. Парень он смекалистый, верткий: все-таки моторы чинить — не глину месить. Иногда злость берет на себя — зачем сюда притянулся? Мог поехать на Дальний Восток, на Сахалин, на Камчатку — мотористы всюду нужны. Погулял бы, во всяком случае, по морям и океанам. Оседать на месте куда приятнее, мир посмотрев. Но вспомнит о Жаклине — и приглохнет злость. Не вернись он домой, не знать бы ему такой привязанности. Очень уж увлекла его девчонка. День не увидит — ходит уже сам не свой. На четверть часика забежит словом перемолвиться — и посветлеет над головой небо. А что она нейтралитет соблюдает, держит на расстоянии — это пока нисколько его не тревожит. Даже нравится. Слишком много развелось нынче предприимчивых девчат. Сами липнут, сами вешаются на шею.

ГЛАВА 12

Огромное хозяйство у главного сталеплавильщика, Огромное и сложное. За день не обойдешь, не осмотришь. Все, что имеет отношение к производству стали, подчинено ему. Новый мартеновский цех с девятисоттонными печами, только становящийся на ноги конверторный цех и отживающий свой век, небольшой, но хлопотливый старый мартен. И все они требуют металлолома, разделанного, габаритного, удобного для завалки. Взрывами, автогенной резкой, пакетированием готовит металлолом копровый цех. Но сталь нужно разливать по изложницам. Их чистят, купают, смазывают, устанавливают на вагонетки в цехе подготовки составов, отправляют в разливочный пролет, где заполняют жидким металлом. Затвердевшие слитки в специальном стрипперном отделении извлекают из изложниц и еще красными подают для прокатки на слябинг. Однако и шлак надо удалять из зданий. Причем не просто выбрасывать, а разделывать и отгружать на переработку. Эту задачу выполняют шлаковые дворы. И еще один цех, без которого на заводе не обойтись, — цех ремонта металлургических печей. За работой всех этих цехов и должен следить Рудаев. Неустанно. И днем, и ночью, и в будни, и в праздники. Массы металла здесь огромные, и потому аварии возможны крупные. Прогорит, к примеру, сталеразливочный ковш в мартене — и четыреста пятьдесят тонн металла начнет хлестать из него, сжигая все, что попадется под огненный поток.

Свыше пяти тысяч человек наполняют цехи, и надо думать обо всех них вместе взятых и о каждом в отдельности. О соответствии каждого своему посту, о заработке, о повышении квалификации и больше всего — о безопасности труда. Помимо всего этого, в цехах бьется неутомимая творческая мысль. Тебе несут предложения, идеи, проекты, и попробуй просеять этот ворох сквозь собственное сито, сплетенное из нитей опыта и интуиции. Тут воистину приходится уподобляться золотоискателю, который тщательно отделяет каждую, даже самую маленькую частицу благородного металла от многопудья пустой породы.

Все это в совокупности — труд титанический. Он требует напряжения сил физических и умственных, поглощает бездну времени. Для того чтобы нести такую ношу, нужно обладать могучим здоровьем, стальными нервами, талантом организатора, а кроме того — и это, пожалуй, самое главное — надо уметь самоотверженно служить делу, порой забывая о себе.

Последнее время забот у Рудаева прибавилось. Много времени и сил стал отнимать Галаган, заменивший Гребенщикова на посту начальника мартеновского цеха, — у него еще не было школы самостоятельной работы, и в конверторном положение осложнилось. Поначалу Рудаев дал Флоренцеву полную волю — надеялся, что тот сам справится с освоением нового агрегата. Но шли дни, складывались в недели, и эта надежда постепенно таяла, Рудаев понял, что настало время вплотную заняться конверторным.

У него своя система осмотра сталеплавильных цехов. Начинает обычно с тылов — шихтовой двор, разливочный пролет. Причем побывает в таких закоулках, куда не всякий начальник цеха заглядывает, — сказывалось влияние Гребенщикова, с которым проработал добрый десяток лет. Но сегодня он изменил своему обыкновению и первым делом отправился на линию огня — поднялся в дистрибуторскую.

Увидев отца, сказал, не пряча неудовольствия:

— Менять специальность в твоем возрасте… Смелый эксперимент задумал.

Серафим Гаврилович взглянул на сына со скорбной укоризной.

— Боря, я ж тебе все объяснил. Так мы с ним и на работу идем вместе, и здесь целый день у меня на глазах. Своих детей иметь будешь — поймешь, как за них сердце болит. А мартен… Жаль, конечно, но мне уже рекорды там не ставить. Был конь, да изъездился…

— И долго ты его за ручку водить собираешься?

— Пока в люди не выведу.

— Н-да, срок довольно неопределенный.

Не став больше выслушивать объяснения отца, Борис подошел к Сенину.

Общение с этим молодым рабочим всегда доставляло ему удовольствие. И не только потому, что Сенин располагал к себе душевным складом своим. Он еще и работал по-особому, с какой-то умной, несуетливой сноровистостью. Основательно помогал ему в этом опыт сталевара и теоретический багаж — как-никак теперь за его плечами три курса вечернего института и, что тоже нельзя снимать со счета, ворох основательно проработанной специальной литературы — Сенин учился не за страх, а за совесть.

— Можно поприсутствовать? — спросил его Рудаев шутливо-серьезным тоном.

— Вам незачем об этом спрашивать, Борис Серафимович.

— Ну почему? — возразил Рудаев. — Бывают такие напряженные минуты, когда присутствие посторонних рассеивает. Я, например, когда сталеварил, вообще терпеть не мог начальнического ока.

В младенчески ясных глазах Сенина появилось что-то похожее на нежность.

— А я — в зависимости от того, чье оно. Ваше не будет меня рассеивать.

Огромный конвертор со своим стотонным наполнением легко и точно выполнял волю Сенина и казался игрушкой в его руках. Наклонял к нему жерло, когда надо было завалить металлолом, подстраивался под струю жидкого чугуна, выпрямлялся, чтобы принять внутрь кислородную фурму, и смачно урчал, переваривая тяжеловесную пищу.

Но вот из горловины вместе с пламенем начало нести шлак и металл, равномерность урчания нарушилась, послышалось что-то похожее не то на всхлипы, не то на вздохи.

Почуяв недоброе, Сенин нажал кнопку тревоги. Прерывисто завыла сирена, предупреждая людей о возможной опасности. И действительно, через каких-то полминуты металл, перемешанный со шлаком, пополз из конвертора, как ползет из кастрюли вскипающее молоко, и стал стекать по кожуху на сталевозные пути.

Сенин поднял фурму, дал металлу успокоиться и только тогда возобновил продувку.

Плавку выпустили вовремя, но к следующей не приступили — нужно было навести порядок на путях, содрать с них настыль.

В дистрибуторской появился Флоренцев. Увидев Рудаева, по укоренившейся смолоду привычке приложил руку к козырьку кепки.

— Что будем делать с выбросами, товарищ начальник? — Всем тоном вопроса Рудаев как бы подчеркивал, что пришел сюда не как взыскивающий администратор, не требовать, но советовать. — Это же против всех законов божеских и человеческих.

— Идет нормальное освоение высокопроизводительного металлургического агрегата, — с невинным видом ответил Флоренцев, зацепившись взглядом за Сенина и контролируя каждое его движение.

— Вы можете сосредоточиться на том, о чем я вас спросил? — Рудаев отвел Флоренцева в дальний угол помещения.

— Ну что мне сказать вам, Борис Серафимович? — с затруднением проговорил Флоренцев. — Шапками тут не закидаешь, лозунгами не заклянешь. Не зря на освоение отведено восемнадцать месяцев. У нас впереди еще пятнадцать.

Думал ли начальник цеха то, что говорил, или немного бравировал, но благодушное спокойствие его не понравилось Рудаеву.

— Освоение идет нормально, когда каждый день приносит сдвиги. Чтоб по этим точкам можно было вычертить поднимающуюся кривую. Вы же топчетесь на месте. В лучшем случае. А то и ползете назад.

Отношение к Рудаеву у Флоренцева было двойственное. Он уважал главного сталеплавильщика за смелость, проявленную в борьбе за улучшение проекта этого цеха, — ему обязаны конверторщики тем, что цех построен по последнему слову техники, — но к познаниям Рудаева в области технологии кислородно-конверторного процесса относился скептически, поскольку тот был чистой воды мартеновцем.

— Что можете посоветовать конкретно? — В смиренном по тону вопросе Флоренцева немалая доля ехидства.

Для советов Рудаев подготовлен не был. Он, собственно, и пришел сюда, чтобы во всем разобраться, проанализировать положение, поговорить с людьми, с тем же Флоренцевым, и подумать о том, что предпринимать в дальнейшем.

— Я не кибернетическая машина, — сказал он, глядя Флоренцеву прямо в глаза. — Да и в нее сначала закладывают информацию.

Флоренцев подошел к пульту, взял книгу распоряжений, вернулся к Рудаеву.

— Вот наша программа. Исследуем разный порядок завалки, разный режим продувки. Так постепенно найдем оптимальные.

Просмотрев варианты, испробованные и намеченные, Рудаев сказал со вздохом:

— Можете и не найти.

— Почему? — вломился в амбицию начальник цеха. — У нас множество вариантов, какой-нибудь…

— Вы уверены, что ищете где нужно? А если дело не в продувке и не в завалке?

— Тогда в чем? В погоде, что ли?

— Ну зачем сразу лезть в бутылку, — досадливо поморщился Рудаев.

— Видите ли, Борис Серафимович, я шестнадцать лет в конверторных цехах и, говорят, вел их неплохо. — Флоренцев опустил белесые ресницы, отчего крупное, дерзкое лицо его неожиданно сделалось совсем непредставительным.

— Это были другие цехи, Арсений Антонович. Со стотонными грушами, работающими на кислороде, вы имеете дело впервые. И пришел я к вам не командовать, а обменяться мнениями. Ваше я уже знаю. Мое — надо пробовать другие конструкции фурмы.

На губы Флоренцева легла тень разочарования.

— Наша фурма — детище института, — попробовал он привести другой веский довод в свою защиту.

— Технологическую инструкцию тоже составил институт, однако вы предлагаете свои варианты, — припер его к стенке Рудаев.

— Не представляю себе, где можно в фурме искать зарытую собаку, — снова возразил Флоренцев. — Классическое сопло, давно себя зарекомендовавшее.

— Оно зарекомендовало себя в горелках. Здесь физико-химическая природа совершенно другая.

— Борис Серафимович, целый институт… — уже с упрямством проговорил Флоренцев. — Нельзя быть святее лапы римского.

— Святее — нельзя, а практичнее — можно. Ведь так получается сплошь и рядом: институты проектируют, а мы, производственники, доводим до ума. В этом, собственно, и состоит смысл освоения и причина того, что оно подчас затягивается.

— Может, вы и правы, — сбросил с себя наконец самоуверенность Флоренцев, — но сначала я все же доведу до конца свои наметки.

Решив, что разговор закончился, Флоренцев отошел к Сенину. Все это время он продолжал из-за плеча посматривать на парня, обуздывая в себе желание вмешаться в его действия, и теперь с азартом принялся подавать команды, в которых Сенин совершенно не нуждался.

У начальников цехов есть тщеславная манера демонстрировать свою практическую хватку и подчиненным, и вышестоящим. Флоренцев в этом грешен не был. За ним числился другой грех — неустанная и даже назойливая опека. Рудаев решил переговорить с ним на сей счет.

— Пройдемся по цеху, Арсений Антонович, — предложил Рудаев. Когда вышли из дистрибуторской, сказал: — Пусковой период в жизни цеха похож на период раннего детства в жизни человека, когда он только начинает ходить. В это время у ребенка формируются элементы характера. Всего только элементы, но совершенно определенные. Так и характер коллектива. Сложится — потом дурные черты не выкорчевать взрывчаткой.

— К чему это, Борис Серафимович? — Флоренцев изобразил на лице досадливое непонимание.

— К тому, Арсений Антонович, что надо воспитывать в людях самостоятельность. Зачем нужны эти ваши подсказки Сенину? Пусть решает сам, что и в какой момент предпринять. Это в учреждениях наших бытует: Иван бежит к Петру, Петр — к Даниле, и так до самого верха — каждый ограждает себя от ответственности. На заводе подобное недопустимо.

— Хорошие родители сначала учат детей с поводком ходить, а уже потом пускают самостоятельно, и то под надзором. — Дух противоречия был у Флоренцева в крови.

— Хорошие родители безошибочно определяют, когда можно ребенка отпустить одного, — поправил его Рудаев. — Сенина уже можно. Что касается ваших вариантов… Сократите до трех продувок в каждом отдельном случае. Этого вполне достаточно, чтоб убедиться в их бесполезности.

— Но…

Прозвучал сигнал тревоги — из горловины конвертора снова поползла тяжелая пена.

— Напрасно вы отца моего пригрели, — сказал Рудаев после того, как Сенин укротил взбесившийся металл. — Мартен потерял хорошего сталевара, конверторный не приобрел конверторщика.

— Думал, что…

— Вы обо мне плохо думали, — упрекнул Рудаев начальника цеха, догадавшись, что тот имел в виду. — Учтите на дальнейшее: протекционизм не в характере нашей семьи.

— Я уже слышал, как вас обрадовала сестра.

— Вот вам прямое подтверждение моих слов.

ГЛАВА 13

Любому новому главному инженеру, даже имеющему опыт руководства заводом, необходимо длительное время для ознакомления со спецификой предприятия. И никто не вправе ждать от него и требовать результативной работы в первые недели и даже в первые месяцы.

Еще в более сложном положении оказывается тот главный инженер, который сразу, с поста начальника цеха, перешагнув промежуточные ступени, становится у руля технической политики завода. Будь он хоть семи пядей во лбу, а его знания и особенно опыт ограничены цеховыми рамками. И это не может не сказываться при решении вопросов общезаводского масштаба. А там еще бывшие коллеги придирчиво присматриваются к нему, не без основания полагая, что новоявленный лидер, войдя во вкус, примется покровительствовать сторонникам, прижимать антагонистов и вообще будет всячески демонстрировать свое превосходство. Вот почему такому главному надо вести себя особенно осмотрительно, чтобы с самого начала не восстановить против себя людей.

Вопреки ожиданиям, Гребенщиков вошел в работу сразу и все опасения отмел сразу. Язвительно-грубый, самонадеянный и высокомерный, каким его запомнили на посту начальника цеха, искусный специалист по несправедливым нападкам, он с первых же самостоятельных шагов на новом поприще занял правильную позицию в отношении подчиненных. К общему удивлению, он был последователен в своем поведении, уважительно требовал, оперативно помогал и не переступал граней дозволенного даже в столкновениях.

На прежнем своем посту Гребенщиков проявлял недюжинный талант в умении перекладывать вину с больной головы на здоровую. Выпустил мастер плавку с высоким содержанием серы — Гребенщиков тут же находил виновника: это доменщики дали плохой чугун; рвет металл в прокате — что удивительного: прокатчики перегрели его в колодцах. А теперь он с не меньшим талантом выявлял истинную причину случившегося и не позволял руководителям цехов находить козлов отпущения.

От него ожидали, что он будет покрывать грехи мартеновцев, становиться на их сторону в спорных случаях. Но и тут прогнозы не оправдались — у Гребенщикова хватало такта соблюдать строжайшую объективность.

Однажды, когда Галаган, заменивший теперь Гребенщикова на посту начальника цеха, подсунув дефектную плавку прокатчикам, по укоренившейся традиции попытался на селекторном совещании на них же отыграться, Гребенщиков ничтоже сумняшеся поставил все на свои места — изобличил мартеновцев в нарушении технологии и отнес убытки от прокатного передела на их счет.

Тогда вконец возмущенный Галаган решил пойти ва-банк.

— Я придерживаюсь ваших методов, Андрей Леонидович, — заявил он во всеуслышание. — В подобных случаях вы сами так поступали, сами меня этому научили.

Ждали паузы замешательства, ждали вспышки гнева, но ни того, ни другого не произошло. Ответ последовал без задержки, причем в самом миролюбивом тоне:

— Нашли чем похваляться. Значит, плохо учил и плохому учил. Будем переучиваться.

Во время селекторного совещания, когда все начальники цехов сидят у динамиков в своих кабинетах, взрывы смеха — явление редкое. Проходят такие совещания, как правило, сжато, деловито, точно рапорт. Во всяком случае, в остроумии упражняться никто не решается: и некогда, и рискованно — как бы не пошло себе во вред. Но на этот раз смеялись все — достойную отповедь получил Галаган, нечего тягаться с тем, кто может дать сто очков вперед. Гребенщиков сразу вырос в глазах подчиненных. Не строит из себя ангела, добровольно признается в грехах. Пусть в прошлых, но такого с ним до сих пор не случалось.

Самокритичная выходка Гребенщикова понравилась и Збандуту. Она имела двоякий смысл. Прежде всего Гребенщиков как бы утверждал ею: я сам цеховик, сам плутовал и ваши слабые места знаю как нельзя лучше. Кроме того, в ней таилось довольно отчетливое назидание: прошлым попрекать нечего, меняется положение — меняется и человек.

С каждым днем Гребенщиков все больше входил во вкус своей новой роли и вел ее так, что самый дошлый придира не нашел бы к чему подкопаться. Превыше всего для него по-прежнему была самодисциплина. С утра он неизменно в цехах. И не проскоком, а основательно, неторопливо. Сегодня — в одном, завтра — в другом, к субботе как раз все основные цехи и обойдет. Причем строго по графику, не путая и не внося сумятицу. Такая четкость доставляла удобство прежде всего самому Гребенщикову — руководители в цехах были подготовлены к его появлению. Не лишней показалась она и другим работникам: разыскать Гребенщикова, если в том появлялась необходимость, ничего не стоило. В субботу, когда отделы не работали и по мелочам не докучали, он весь день безвыходно находился в своем кабинете. И только в воскресенье его ни при каких обстоятельствах на завод не заманишь.

Хотя, вступая в новую должность, Гребенщиков твердо оговорил свое право заниматься всеми цехами завода, все же он оказался покладистее, чем можно было ожидать, и не особенно злоупотреблял самостоятельностью. Свои решения неизменно согласовывал со Збандутом, его распоряжения выполнял неукоснительно.

И у Збандута окрепло убеждение, что действовал он правильно, всеми силами отстаивая Гребенщикова: быстро вошел в роль образцово-показательного руководителя, и эта роль ему, несомненно, нравится. Какой бы там ни был человек, ему не могут не льстить приличная репутация и растущее уважение.

Откуда-то из глубин памяти выполз давно, еще в детстве, прочитанный рассказ о том, как в небольшой, но богатый провинциальный город приехали два человека, чтобы обобрать жителей. Подготовились они к сему деянию основательно. Открыли банк, умело изображали из себя честных дельцов, принимали вклады, выдавали ссуды, аккуратно платили проценты. Но алчность их росла непомерно, они расширяли и расширяли круг своей деятельности. Со временем они стали пользоваться не только доверием, но и почетом, их приглашали, как своих людей, в лучшие дома, и, когда все уже было подготовлено к тому, чтобы исчезнуть, им стало жаль расставаться со всем тем моральным капиталом, который с таким трудом накопили. Так они и остались теми, за кого себя выдавали. Играя роль честных, стали на самом деле честными. Может, и у Гребенщикова происходит подобный процесс и внешнее перерождение перерастает во внутреннее? А может, он просто хорошо играет новую роль?

Так или иначе, но Збандут для начала предпочитал умелую игру дурному естеству, искусственную вежливость — органической грубости, вынужденную объективность — откровенному пристрастию.

Особенно оценил Збандут тот факт, что Гребенщиков и в отношении Рудаева, на которого издавна затаил зло, вел себя вполне по-джентльменски. Главному инженеру предоставлялись широкие возможности спрашивать с главного сталеплавильщика за малейшие неизбежные в работе неполадки в подчиненных ему цехах, но Гребенщиков всячески избегал этого и все претензии свои предъявлял непосредственно начальникам цехов. Правда, причина такого поведения Гребенщикова могла быть истолкована по-разному. Возможно, платил добром за добро, помня, что, будучи некоторое время в подчинении у Рудаева, не подвергался никаким притеснениям с его стороны, а возможно, просто игнорировал главного сталеплавильщика. Но как бы там ни было, основное заключалось в том, что внешне все выглядело вполне благопристойно.

Не мог разобраться в мотивах гребенщиковской лояльности и сам Рудаев. Вот почему, когда Гребенщиков вызвал его к себе в субботу на семнадцать ноль-ноль, не потрудившись объяснить причину вызова, пошел не столько с тревогой, сколько с любопытством.

Кивнув в ответ на приветствие Рудаева, Гребенщиков тотчас приступил к делу.

— Хотел бы выслушать ваши соображения насчет перспективного развития вверенных вам цехов, — сказал он с присущей ему скороговоркой, глотая окончания слов.

Для контраста с торопливостью Гребенщикова Рудаев произнес замедленно:

— Зря вы не предупредили меня об этом.

— А зачем? — Гребенщиков норовисто вздернул брови, сразу заняв оборонительную позицию.

— Я бы захватил свои наметки, цифры, расчеты.

— Если вы думали об этом, они должны быть у вас в голове. Кстати, цифры мне не нужны.

Рудаев проглотил эту пилюлю, но выражение его лица говорило о том, что разговаривать с ним в подобном тоне дальше не следует.

— Без раскачки, пожалуйста, — потребовал Гребенщиков. — Начинайте с мартеновского.

— Мы привлекли сейчас второй институт для проектирования газоочистки на базе иного технического решения, похоже… — поглаживая кожаные подлокотники, заговорил Рудаев в том же спокойном ритме.

— Это дополнительных тонн не даст, а с нас требуют тонны, — незамедлительно отреагировал Гребенщиков. — Вы, видимо, попали под влияние своей сестры.

На сей раз Рудаев решил не остаться в долгу.

— Было бы неплохо, если бы и вы под него попали. Всем нам, как воздух, нужен чистый воздух.

Каламбур не произвел впечатления на Гребенщикова.

— Что еще? — спросил он.

— Ведем исследовательские работы для установления оптимальной высоты сводов девятисоттонных мартеновских печей.

— Это даст не много. — Гребенщиков со скучающим видом повернулся к окну.

— Из суммы малых величин слагаются большие, — сохраняя выдержку, сказал Рудаев. — А вот значительный прирост производства мы получим, когда пустим новый блок на кислородной станции.

— При таком начальнике, как Галаган, не получите.

— Я впервые слышу от вас, что вы им недовольны.

— А вы довольны?

— Он, разумеется, далеко не совершенство, но он предан делу, трудолюбив, изо всех сил старается оправдать свое назначение. И к нему хорошо относятся в цехе.

— Это потому, что он мягкотел.

— Не сказал бы. Он просто доброжелателен. Начальниками цехов, Андрей Леонидович, не рождаются. Приходится какое-то время тянуть за уши, тем более что готового начальника в этот цех нам никто не даст. Знаете, что характерно для Галагана? Он принимает вполне правильные решения, но без чужого совета опасается проводить их в жизнь. Привык к тому, что за него все решали вы.

— А теперь вы…

— Ничего не поделаешь. Ребенка, который приучен ходить на помочах, сразу одного не оставишь. Весь вопрос в том, как скоро удастся отучить от этой привычки.

Гребенщиков постучал концами пальцев по столу, выбивая какой-то усложненный ритм.

— А у вас что, уже есть кандидатура? — испытывающе спросил Рудаев.

— К сожалению, нет. Вы должны бы заметить, что Галаган стал индифферентно воспринимать всякое давление на него.

— В этом, пожалуй, виноваты мы с вами, Андрей Леонидович, — сказал Рудаев, дипломатично отнеся часть вины на свой счет. — Если к человеку применять один и тот же допинг, — а Галагану только и высказывали недовольство, — образуется своего рода иммунитет.

— Этот иммунитет легко разрушить, усилив дозу, — жестко отозвался Гребенщиков.

— Усилить — значит снять? — Взгляд Рудаева скрестился со взглядом Гребенщикова, и в этом безмолвном поединке победа осталась за Рудаевым. — Можно продолжать о перспективах? — осведомился он.

— Пожалуйста.

— На первом конверторе мы начали устанавливать электронно-вычислительную машину.

Гребенщиков рассмеялся как-то вдруг, неожиданно и, собственно, ни с чего. Случалось такое с ним невероятно редко — жесткое лицо Гребенщикова не было приспособлено ни для смеха, ни даже для улыбки, и Рудаев смотрел на него, не скрывая удивления.

— Но ЭВМ, если вы даже видите в ней панацею, завтра не заработает и от бед не спасет, — сказал Гребенщиков придушенно злым голосом.

— Мы же с вами говорим о перспективах, а не о завтрашнем дне. Завтра нас может спасти только удачная конструкция фурмы, что мы и ищем. А внедрение ЭВМ конечно же потребует немало усилий и времени.

— Самое главное не в этом. Кто будет доставлять ей пищу для размышлений? Ведь программистов опытных, да хотя бы и неопытных, днем с огнем не отыщешь. Значит, что получится? Будет стоять ваша красотка, как голодная нищая, ожидая подаяния.

— В заводской стратегии приходится делать такое сальто — начинать с конца. Наличие машины даст возможность требовать программистов. Пока ее нет, мы никакими способами их не получим. — Считая эту тему исчерпанной, Рудаев перешел к другой: — Сейчас мы с Межовским работаем над проблемой вакуумирования стали.

— Для крупнотоннажного производства вакуумирование — дорогостоящая блажь, — отрезал Гребенщиков.

— Но эта блажь резко улучшает качество. Все два миллиона тонн конверторной стали мы, разумеется, через установки не пропустим, но самые ответственные марки обработаем.

— Кто вам утвердил эту тему?

— Директор.

— А почему вы обошли главного инженера?

— Не обошел. Тогда главным был Кононов.

На это резонное замечание Гребенщиков не нашелся что ответить. Снова славировал, повернул разговор.

— Мне кажется, что вас от перспективных дел сильно отвлекает оперативщина. И это потому, что в мартене по существу нет начальника. Вы работаете за Галагана и как будто считаете, что так и полагается.

Только теперь Рудаеву стало понятно, для чего вызвал его Гребенщиков. Перспективные дела были только предлогом для сегодняшнего разговора. Причиной являлось желание как можно быстрее избавиться от Галагана, причем сделать это чужими руками.

— А какой у меня выход? — спросил Рудаев, следуя своему обыкновению выяснять ситуацию напрямую, а не разгадывать ее.

Не очень хотелось Гребенщикову отвечать на этот вопрос, но собеседник не шел навстречу его намекам, пришлось дать конкретное указание.

— Напишите на мое имя докладную записку с точной характеристикой того, как Галаган работает и чего можно от него ждать в ближайшее время.

— Хорошо, такую характеристику я представлю, — пообещал Рудаев и, заслужив поощрительный кивок, добавил: — Только меня крайне удивляет одно обстоятельство. Вы же сами перед уходом из цеха характеризовали Галагана как вполне сформировавшегося начальника цеха. Вы что, переоценили его тогда или так выгодно было?

— Пожалуй, переоценил, — неожиданно признался Гребенщиков. — А если прямее — тут смешалось и то, и другое. И просчет, и расчет. — Придав своему лицу милейшее выражение, доверительно добавил, раскинув руки: — Все мы люди, все человеки…

В приемной Рудаев хотел было сразу же пройти в кабинет к Збандуту, чтобы рассказать об этом разговоре, — чего проще: дверь в дверь, но придержал себя. Роль жалобщика его никак не устраивала, да и жаловаться, по существу, было не на что. Гребенщиков не дал никаких конкретных указаний, которые следовало бы опротестовать, не отменил ничего из того, что намечалось сделать. Ограничился изложением своих соображений по ряду вопросов — и только.

Присев за стол для посетителей, Рудаев тут же написал характеристику на Галагана, которую закончил так:

«Считаю, что элементарного терпения и помощи Галагану будет достаточно, чтобы он прочно стал на ноги и оправдал свое назначение».

Вручив этот документ Ольге Митрофановне, удалился, испытывая злорадное удовлетворение. Пусть попробует Гребенщиков использовать такой вексель против Галагана.

Часом позже, когда Рудаев и Лагутина, лежа на прибрежном песке отдаленного и довольно пустынного пляжа, подводили итоги прожитой недели, Дина Платоновна произвела трезвый анализ дипломатической демагогии Гребенщикова в отношении Галагана.

— Ты напрасно думаешь, что перехитрил его, — сказала она. — Гребенщиков вел беспроигрышную игру и провел ее. Его устраивала любая твоя характеристика на Галагана. Плохая позволяла бы ставить вопрос о его замене, хорошая, какую ты дал, освобождает от двойной ответственности, которую он нес за Галагана, — как за начальника цеха и человека, им самим рекомендованного на этот пост. Теперь эту ответственность ты взвалил на свои плечи. Случись что в цехе — Гребенщиков всегда сможет обвинить тебя в том, что воспрепятствовал замене руководителя.

Рудаев внутренне согласился с ее выводами и отдал должное ее проницательности. Но его мысли в переводе на слова прозвучали как упрек.

— Интересно у тебя получается. Иногда ты смотришь на людей с романтической вышки, а то вдруг вскрываешь скальпелем с беспощадностью анатома. И все это в зависимости от того, как относишься к человеку.

— Странная у тебя манера признавать мою правоту. — Дина Платоновна уставила глаза в небо. — Обязательно надо подгорчить. Ты что, за единообразие метода? Тогда какой тебя больше устраивает? Романтический или анатомический?

— Я предпочитаю скальпель.

— Но ты же первый можешь при этом проиграть.

— Зато у других будет меньше шансов выиграть.

Это было сказано не просто для красного словца, а с намеком на Збандута, и Дине Платоновне стало смешно.

— Ох, Боря, Боря… — Она притворно вздохнула. — Спокойно жизнь твоя текла… Это больше женская черта — видеть опасность там, где ее нет и не может быть.

ГЛАВА 14

Небольшая статья в республиканской газете не отличалась красотой стиля, но была достаточно ершистой и жесткой. Наташа написала ее сама, сама и отослала, не обратившись за помощью к Лагутиной, — поняла, что вела себя по меньшей мере нелепо, и испытывала жгучее чувство неловкости. Редакция снабдила заметку пространными и довольно едкими примечаниями, причем не забыла сообщить читателям, что директор «Южгипромеза» (фамилия была почему-то опущена) оштрафован санитарно-эпидемиологическим управлением республики на пятьдесят рублей.

Штрах появился у Збандута раньше, чем можно было его ожидать, — на следующий же день после выхода статьи. Вошел нахохлившийся, строголицый, хотя, впрочем, густые, с седыми колючками брови всегда придавали ему сердитое выражение. Небрежно ткнул руку, что-то глуховато буркнул и попросил отвезти его на аглофабрику.

Пока искали свободную легковую машину, Штрах сидел в кресле у директорского стола и делал вид, что дремлет, хотя это ему не очень удавалось.

Збандут тоже не горел желанием разговаривать со Штрахом, пока тот не полюбуется плодами рук своих. Просматривал почту, разговаривал по телефону, даже успел изложить кому-то свою точку зрения на практику подбора руководителей посредством тестов.

— У нас их чаще подбирают посредством тостов, — не удержался, чтобы не сострить, Штрах и тотчас принялся сетовать на свою судьбу. — Да-а, вот она, наша жизнь, — ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Поломал установившиеся традиции, за которые десятилетиями держались проектные институты, создал новую безаварийную высокопроизводительную фабрику. На одном споткнулся — на очистке газов. И все зачеркнуто. Тут тебе и пресса, и штраф.

Збандут открыл одну из многочисленных папок, извлек свою квитанцию на уплаченный штраф, демонстративно положил ее на стол.

— Подумаешь, десятка. — Штрах сделал пренебрежительную гримасу.

— Легче заплатить пятьдесят, чувствуя себя виноватым, чем десятку, будучи невинным, — отозвался Збандут.

Некоторое время Штрах молчал, потом проморгался и молвил со спокойствием притерпевшегося к жизненным катаклизмам:

— С аглофабрикой — обычная история. Эксплуатационники зашьются, загонят оборудование — и хоть бы хны: всегда можно на проектировщиков свалить. И валят. Да не как-нибудь. Оптом.

— За конверторный много на вас жаловались, Эммануил Семенович? — осведомился Збандут, хитровато осклабившись.

— Это дворец, а не цех! Не хватает еще, чтобы на него жаловались! — фыркнул Штрах.

— Вот-вот, вы сами подтверждаете: что хорошо, то хорошо, — тотчас припер его Збандут.

В дверь заглянула Ольга Митрофановна, сообщила, что машина у подъезда.

Штрах полагал, что Збандут будет сопровождать его, но тот категорически отказался.

— Со всеми огрехами вас познакомит начальник цеха. — Заметив недовольство на лице Штраха, Збандут предупредительно вытянул руку. — Понимаю, понимаю, Эммануил Семенович. По табели о рангах полагалось бы, чтобы директора сопровождал директор. Прошу извинить. Только вчера я там был, и дышать смрадом еще сегодня…

Едва за Штрахом закрылась дверь, Збандут позвонил на аглофабрику.

— К вам поехал директор «Южгипромеза». Поводите его повсюду, пусть получит полное удовольствие. И времени не экономьте. — Вызвал санитарно-эпидемиологическую станцию. — Наталья Серафимовна, посылаю свою машину. Садитесь и дуйте на аглофабрику. Там Штрах, Можете еще устно добавить то, что в газете не прошло.

За долгие годы работы Эммануил Семенович Штрах привык к воплям заводчан, обоснованным и необоснованным, и хорошо усвоил: любят они сгущать краски, но еще больше склонны преднамеренно путать их. Белое частенько видится им черным и наоборот. Он был готов столкнуться с неприглядной картиной, но чтобы картина эта повергла его в ужас, никак не ожидал. В спекательном отделении стояла едкая черная мгла, внутренняя часть здания не просматривалась ни вдоль, ни поперек. Из тумана зыбко, как переводные картинки, как привидения, выплывали люди и так же таинственно погружались в него. Даже очертания мощных аглолент возникали нежданно-негаданно, и Штрах невольно шел осторожно, чтобы не налететь на что-нибудь.

Все же Наташе Рудаевой мгла не помешала отыскать Штраха и даже как следует разглядеть его. Штрах был жалок своей понуростью и смятением, проступавшим в глубоко посаженных глазах.

Сопровождавший Штраха начальник цеха, испытывая святую ненависть к проектировщикам и упиваясь мщением, водил его по самым неблагополучным участкам. Не постеснялся даже вывести на площадку, где заканчивались аглоленты. Хотя площадка находилась за пределами здания, под открытым небом, все же и тут нельзя было ни глаз открыть, ни рта. Плотной массой клубился над площадкой горячий дым, вырывавшийся сразу из шести труб. Очумевший от жара, тяжело раздувая ноздри и сплевывая то и дело, Штрах постоял здесь с минуту и кинулся в помещение. Там не так душно и пыль не так выедает глаза.

Закончив обход и не удостоив даже короткой беседой ни начальника цеха, ни санпромврача, Штрах не без труда отмыл под душем въевшуюся в кожу грязь и отбыл в заводоуправление.

— Никогда так много не врут, как перед женитьбой, во время войны и после охоты, — сказал он, остановившись в директорском кабинете под мощной струей вентилятора. Как ни отмывался он, веки все же остались подведенными, от этого глаза округлились и, казалось, заняли чуть ли не все лицо. — Когда меня сватали проектировать фабрику, — принялся расшифровывать Штрах свое замысловатое вступление, — обещали и штат увеличить, и фонд заработной платы поднять, и специалистов агломератчиков прислать, и сорок бочек арестантов. А сосватали — показали фигу с маком.

«Хорошее начало. Оправдывается, — отметил про себя Збандут. — Чувствует себя виноватым, авось возьмется за переделку проекта. Во всяком случае, до сих пор он вел себя весьма добропорядочно».

Однако Штрах обманул его ожидания — согласился лишь на усиление вентиляционных приспособлений.

— Эммануил Семенович, дорогой, мне нужен чистый воздух не только на фабрике, но и над фабрикой, и за ее пределами, — упрямо твердил Збандут. — Вдобавок ко всему наш город — курортный город, и мы с вами обязаны думать и о тех, кто приезжает к нам отдыхать и лечиться. Короче говоря, из труб должен идти очищенный дым, белый дым, а не тот, что засыпает окрестности рудной пылью. Для этого, как вы понимаете, потребуется еще одна ступень газоочистки.

Штраху незачем было втолковывать прописные истины, он и так все отлично понимал. Но вводить в проект новое очистное устройство — значило признать, что была допущена кардинальная ошибка, и тем самым санкционировать и затяжку строительства второй очереди фабрики, и дополнительные расходы. А вот этого ему никак не хотелось. Любые улучшения в существующей схеме он согласен был сделать, но технологическую схему изменять не соглашался.

— Разумеется, легче каяться, чем исправлять ошибки, — стеганул его Збандут. — А всего приятнее исправлять ошибки других. Конверторный цех вы не без удовольствия переделывали. Потому что не ваш. Типовой.

Штрах поднял густые колосья бровей, и из-под них на Збандута глянули мудрые, с синеватым отливом глаза. В них было все. И понимание того, к чему клонит Збандут, и правильная оценка соотношения сил, и просто упрямство.

— Беспредметный разговор, — сказал он наконец решительно. — Проект принят заводом, средства ассигнованы государством именно на этот проект, и брать деньги на его коренное изменение неоткуда.

Штрах предстал сейчас перед Збандутом совсем не таким самоотверженным борцом за технический прогресс, каким казался до сих пор. Он заглушил в себе благие порывы и поступал как типичный делец, который превыше всего ставит собственные интересы. Переделывать проект было ему невыгодно ни с какой стороны. Первая очередь фабрики, какая она ни есть, существует, и уступи он Збандуту, вторая будет выглядеть совсем по-другому. Одна коптит небо, над другой небо окажется чистым. Какой же напросится вывод? А вот какой: проектировщики на первой очереди аглофабрики не решили одну из серьезнейших задач. Только? Нет. Можно первую очередь переделать по образцу второй, улучшенной. Можно — и в то же время нельзя: никто не даст останавливать фабрику для коренной перестройки. Так и стоять этому памятнику технического недомыслия. Стало быть, и вторую очередь аглофабрики надо заканчивать по образу и подобию первой, внеся, разумеется, кой-какие усовершенствования, чтоб не так уж коптила.

— Дополнительной очистки делать не будем, — подвел итог своим мыслям Штрах, не ожидая, пока его снова прижмет Збандут.

— А мы без дополнительной строить не будем, — без всякой аффектации, как о само собой разумеющемся и давно решенном, сказал Збандут.

— То есть как?

— Остановлю строительство.

Штрах задержал на Збандуте свои всепонимающие глаза, но в них уже появился ледок.

— Я знаю, что вы человек действия. Но знайте и вы, что вам не пройдет такой номер. Это в первые месяцы работы директору прощают грехи — новичок. Сейчас с вас будут спрашивать со всей строгостью, предусмотренной для таких случаев законом.

— Что бы ни произошло впоследствии, но оружия я не сложу, — стоял на своем Збандут. — Схватка состоится, возможно даже кто-то из нас вылетит из седла. Но если мы с вами заключим союз и будем сражаться рядом, плечом к плечу, то скорее всего отделаемся легкими царапинами. Предлагаю объединить усилия. Пойдем в верха, скажем: хотим исправить ошибку в проектировании, допущенную обеими сторонами. Проектировщик не предусмотрел, заказчик просмотрел. Дело новое, строим первый раз. Пожурят, поругают, накажут на худой конец, зато проклинать нас с вами никто не будет. Вам, часом, не икается? Кто только нас не клянет! Хозяйки, которым негде вешать белье, пожилые люди, которые не могут открыть в душный день настежь окна, девушки, лишенные возможности присесть в светлом платье на скамью в парке. Целыми вечерами, бедняжки, вынуждены топтаться на своих высоченных каблуках. Попробовали бы вы, каково это.

Губы Штраха растянулись в хитроватой улыбке.

— Ловчите, дорогой мой, — сказал он, на этот раз просто и буднично. — Наши шансы на благополучный исход далеко неодинаковы. Ошибка моя, а не ваша. Когда завод принимал проект, вас и в помине не было. Так что вы тоже сейчас исправляете не свои грехи, чужие, а меня подставляете, как агнца на заклание.

— Пример неточный. Агнец — существо невинное, — решил отшутиться Збандут.

Его шутку Штрах не принял. Он великолепно понимал стратегию Збандута. Сначала выжмет из него изменение проекта второй очереди, затем — лиха беда начало — примется за первую. Дай только палец — потом он оторвет руку.

Но выкладывать свои соображения Штрах не собирался, решил попробовать обходной путь.

— У вас, Валентин Саввич, достаточно широкий кругозор, чтоб понять обстановку, — сказал он. — Стране не хватает агломерата для доменных печей — отстали тылы доменного производства. Вот почему вторую очередь вашей фабрики надо пускать как можно скорее. Ее мощность как-никак шесть миллионов тонн. Вы учитываете это?

— Хотите воспользоваться сложившимися обстоятельствами, чтобы не улучшать явно плохого проекта! — неожиданно озлился Збандут. — Вспомните позицию Рудаева, когда он возражал против копирования неудачного таганского цеха! Повторение ошибки — преступление. Тогда, насколько мне известно, эта позиция вам импонировала, поскольку вас не касалась. — Чтобы усмирить себя, Збандут стал катать в пальцах незажженную папиросу. — Я лично считаю: ошибся — исправь. А тем более — не повторяй.

— Третью степень газоочистки проектировать не будем, — сварливо повторил Штрах, не подобрав ничего толкового в свою защиту.

— Тогда проконсультируйте проект.

— Какой?

— Я предвидел, что вы упретесь, и поручил разработать другой вариант газоочистки. Можете ознакомиться. — Збандут разостлал на столе план общего вида модернизированной установки.

Штрах вынужден был признаться себе, что не все разглядел в Збандуте. Что он человек отважный, умеющий отстаивать свои позиции, было вне всякого сомнения. Но, оказывается, и в прозорливости ему нельзя отказать. Как в шахматы играет. Сделал один ход, другой, и вдруг — шах. Извольте ознакомиться с готовым проектом.

— Чей? — уже ревниво спросил Штрах.

— Проектного отдела завода.

Первое, что бросилось в глаза, — одна стометровая труба вместо шести низких, и Штрах оценил такое решение. Метод мокрой очистки дымовых газов, давно известный, испытанный и успешно применяемый, тоже не мог вызвать споров. А Штраху смерть как хотелось найти в проекте хоть какие-нибудь дефекты. Только не было сил — сказывалась усталость физическая и нервная, и отяжелевшая голова работала плохо. А взять проект с собой — это выглядело бы как начало капитуляции. Нет, надо зарезать заводской вариант тотчас, не сходя с места, как режут не колеблясь строгие экзаменаторы незадачливых учеников.

Но Збандут предвидел и такой ход. Не дав Штраху долго раздумывать, он предложил забрать проект в гостиницу. Посмотрит, когда отдохнет, и, если грубых ошибок не обнаружит, утвердит его — без визы генерального проектировщика любые проекты и сметы не являются для банка законными документами.

Что оставалось делать Штраху? Он бросил пачку чертежей в широченный портфель и, малообещающе кивнув на прощанье, отправился в гостиницу, намереваясь прежде всего отлежаться.

Только прийти в норму ему не удалось — слишком был взбудоражен. Прилег на диван — не лежалось. Взялся за газету — не читалось. Вышел на балкон.

Вдали виднелось море. Предвечернее солнце, разлив свое щедрое свечение, окрасило его в неистовый сине-багряный цвет, и Штраху до скрежета зубовного захотелось полежать на песке, поплавать. Но добраться до берега не так просто. Два квартала до автобуса, к тому же ехать еще немало, чтобы попасть на пляж. И все же проветрить мозги надо было. На аглофабрике он, как ни сдерживал себя, испытал нервную встряску. Тяжко видеть людей, задыхающихся от дыма по вине руководимого тобой института. Безусловно, у него есть оправдание. Такой фабрики еще никто не строил — самая крупная в Европе. И специалистов ему вовремя не дали. Но консультантов он мог пригласить? Мог. Что же помешало? Материальный расчет? Нет. Не собирался он экономить тысячи рублей, когда тратятся миллионы. Так почему не пригласил? Но если бы это была единственная его вина. Их накопилось немало. Теперь, правда, с каждым годом грехов у него все меньше, и каждый грех помельче: великое дело — опыт. Надо же было так просчитаться ему с этим проектом!

Захотелось вырваться из тернового венца цепких, колючих мыслей, обрести хоть на короткое время покой. Штрах надел ситцевую рубашку-апаш и, спустившись по лестнице, очутился на главной улице.

Прекрасная пора лето. Можно развеселить душу просто бесцельным шатанием по улице. Блестят человеческие глаза, сверкают витрины, вокруг гул, взрывы смеха — словом, жизнь бьет ключом. Штрах сразу почувствовал себя лучше. Шел, беззастенчиво рассматривая прохожих, особенно девушек. Он и раньше слышал, что Приморск славится хорошенькими девушками, — изрядно здесь понамешано разных кровей: греческая, армянская, болгарская, даже турецкая, — а сегодня воочию убедился, что слухи эти не преувеличены. Миловидные, теплоглазые, цветущие — кровь с молоком. Главная улица была запружена людьми, в основном молодежью, шумливой, суетливой, звонкоголосой. Промелькнет иногда степенная молчаливая пара, как океанский корабль среди катеров и яхт, — и снова безудержные раскаты смеха и веселый гам. Одеты все хорошо. Нарядно и разнообразно. Явно заметен западный налет, что, впрочем, естественно для портовых городов.

А вот степенная пара. Ба! Так это же Рудаев и Лагутина!

Штрах приосанился, подобрал живот и с преувеличенной живостью пошел им навстречу.

— Вот уж кого не ожидал сейчас увидеть!

Рудаев — сплошное радушие, Лагутина сдержанна, холодновата, и Штрах невольно подумал, что статья в газете появилась не без ее участия.

Его предположение окрепло, когда в завязавшемся разговоре Лагутина проявила осведомленность в проблемах газоочистки.

Никто не выпытывал у Штраха, каковы его дальнейшие намерения, но, почувствовав заинтересованность собеседников в этом вопросе и не желая вдаваться в подробные мотивировки, он сообщил, что порадовать, к сожалению, ничем не может.

— Вам действительно трудно найти безболезненный выход, — посочувствовала Лагутина. — Изменять проект — это накладно, а продолжать строительство второй очереди по образу и подобию первой никак нельзя.

Штрах кивнул, но не сказал ничего.

— Хотите вы того, Эммануил Семенович, или не хотите, а третью ступень газоочистки придется строить. — Рудаев загонял Штраха, как боксера на ринге, в угол.

Жизнь научила Штраха осторожности. Разговор вроде бы носил частный характер, но Рудаев — лицо вполне официальное, а Лагутина связана с прессой и тоже может использовать его как вздумается.

— Дорогой Эммануил Семенович, — снова заговорил Рудаев, на сей раз с подкупающей доверительностью, — у вас нет другого выхода, Збандут все равно добьется своего, вы же его знаете.

— Чистота воздушной сферы — это сейчас задача огромной важности, — вставила Лагутина.

— Збандут ведет себя как фарисей: в глазу ближнего замечает сучок, а в своем бревна не видит, — дипломатично вильнул Штрах.

— Видит и не жалеет средств на исследования, — вступился за директора Рудаев. — А с аглофабрикой он проявляет агрессивность потому, что лучше предупредить бедствие, чем потом избавляться от него. — И, словно предрешая капитуляцию Штраха, добавил: — Пришла пора, Эммануил Семенович, подумать еще над одной задачей: как быть с заложенными на аглофабрике фундаментами? Часть их так или иначе надо убрать — они помешают строительству мокрой газоочистки. Но как убрать? Долбить бетон по кусочкам немыслимо, взорвать нельзя — рядом действующие корпуса и шоссе.

— Дорассуждались! — рассмеялась Лагутина. — Взрывать нельзя и не взрывать тоже нельзя.

Стыдно было признаться Штраху, но этот случайный короткий разговор на улице привел его мысли в более стройную систему. Он понял, что от переустройства газоочистки деваться ему некуда и потому упрямиться больше незачем. А вот с фундаментами дело посложнее. Тут как в старой русской сказке: направо пойдешь, налево пойдешь… Впрочем, нужно ли ему ломать голову еще и над этим? Сами поставили задачу — пусть сами и решают.

Штрах вернулся в гостиницу. Хотелось прилечь и вздремнуть. Однако здесь его подстерегала засада. Час назад пришла Наташа Рудаева и обосновалась в вестибюле, чтобы, не дай бог, не пропустить свою жертву.

Пришлось пригласить ее в номер. Но вести бесплодный и изнуряющий разговор все о том же было невмоготу, и Штрах решил побыстрее избавиться от нее.

— Нельзя было потерпеть до завтра? — спросил он, глядя как-то снизу и в сторону. — Нарушать покой пожилого человека после нелегкого дня… Вы подумали о том, что мне надо отдохнуть? Таскали по всем углам и закоулкам, вымотали…

Наташа вдруг устыдилась своей напористости, на ее лице появилось беззащитное, даже кроткое выражение.

— Хорошо, я подожду, — сказала почти беззвучно и добавила, потупившись в плечо: — Вы не должны так сердиться на начальника аглофабрики. Он ничего не совершил предосудительного. Он даже не сказал рабочим, что вы — это вы, директор того самого института, который запроектировал… — От дальнейших слов Наташа воздержалась.

— Что, растерзали бы?

— Изругали бы. Рабочие это делают напрямик, без всяких околичностей.

Штрах на миг представил себя в окружении злых, замызганных агломератчиков, и почему-то ему стало очень неуютно.

— Эх, дорогуша, — протянул он, — знали бы вы, с какими детьми приходится мне работать… — Улыбнулся печальной и доброй улыбкой. — Вот с такими, как вы. Пыла много, самоуверенности с избытком, а отдача… Скажите, вы случайно с Рудаевым не родственники?

— Сестра, — сухо ответила Наташа, опасаясь, что, если разговор примет характер обычной беседы, ей станет совсем трудно требовать своего от этого несмотря ни на что весьма симпатичного человека.

Лаконичность ответа побудила Штраха прервать дальнейшие изыскания в области родственных связей.

— Наталья Серафимовна, дайте мне возможность сосредоточиться на проекте, — сказал он, не найдя более удобной формы, чтобы отделаться от посетительницы.

Наташа быстро поднялась.

— С вашего разрешения я подожду в вестибюле.

— Но это не час и не два…

— Я дождусь. Иначе завтра вы уедете, и пока суд да дело… Вы видели, чего стоит побыть там даже совсем немного.

— Учтите, мне работы на всю ночь.

— Тогда я появлюсь утром. В семь. Но только… Эммануил Семенович, пожалуйста…

Наташа не доверяла Штраху. На аглофабрике он явно ускользнул от нее, какая гарантия, что на сей раз не сделает то же самое? Потом ищи ветра в поле.

Много ли времени нужно опытному глазу, чтобы оценить качество проекта такого по сути несложного устройства, как мокрая газоочистка? Штрах еще в кабинете Збандута увидел, что проект сделан грамотно, и взял его не столько для проверки, сколько из приличия. А еще — чтоб выгадать время для размышления. Он мог бы попросить эту непреклонную девицу подождать, пока просмотрит проект как следует, но не хотелось идти у нее на поводу. Хорошую свинью подложила, предав гласности огрехи новой аглофабрики. Не сделай она этого, было бы легче — стыд перед самим собой жжет меньше, чем стыд перед людьми.

Но злоключения Штраха визитом Рудаевой не кончились. Едва она ушла, как позвонил начальник аглофабрики. С ним, правда, Штрах завершил разговор довольно быстро — отбурчался и повесил трубку. А вот со Збандутом, который позвонил следом, так не получалось: тот мытарил его у телефона довольно долго. Не удивительно, что у Штраха сложилось впечатление, будто здесь все сговорились зажать его в тиски, взять измором.

Чертеж за чертежом, эскиз за эскизом Штрах просмотрел проект. Что ж, экономно, грамотно. Внимательно прочел объяснительную записку. Лаконично, но весьма убедительно. Заводские проектировщики прекрасно знают свое дело, потому что все они, как правило, работали в цехах. Эти не соорудят в избе сани, которые нельзя выволочь через дверь, не станут тащить корову на крышу, чтобы покормить соломой, что с работниками его института случается сплошь и рядом. И ничего не поделаешь. Кадры сложились до него, как складываются под влиянием времени слои почвы. Предыдущий директор института не мог противостоять настояниям разных влиятельных пап, просьбам знакомых и напринимал сотрудников отнюдь не по признакам одаренности и компетентности. Теперь приходится расплачиваться. Разогнать бы добрую треть своих проектировщиков да взять с заводов. Вот это была бы сила! Только нет такой статьи в трудовом законодательстве, по которой разрешалось бы увольнять за бездарность. За прогулы — можно, за пьянство — можно, а бездарность неуязвима, больше того — надежно охраняется законом. Способный человек будет проситься — откажешь: нет места, штатное расписание, а эту серятину терпи. И отдувайся за них, и даже защищай, когда они запарываются. Но чем оправдаться перед людьми, которым приходится работать в плохо спроектированном цехе? Есть, разумеется, в институте личности одаренные, им по плечу любое сложное задание, и они, собственно, тянут на себе весь воз. А какая радость им от этого? Конструктор думающий, изобретающий вкладывает свои идеи, как правило, в меньшее количество листов, чем человек репродуцирующий, и потому соответственно меньше зарабатывает. Так построены расценки, что платят с листа. Сколько раз говорили в самых разных сферах, сколько бумаги извели — и что? Все осталось по-прежнему. И нынче на доске Почета в проектном институте красуются те, кто перевыполняет норму, в основном копировщицы. А конструктора, который по-новому решил сложный узел и тем самым помог заводчанам поднять производительность труда, там не увидишь. Нет формальных оснований. Он выпустил за неделю два чертежа, а девушка рядом, самая заурядная, но бойкая, набившая себе руку на стереотипных решениях, отгрохала за это время десять листов. И когда дело дойдет до распределения санаторных путевок, первым претендентом тоже будет она. И квартиру ей первой дадут.

Так чем же стимулировать творцов? Кто должен поощрять проектировщиков? Проектный институт? У него нет средств на эту статью расхода. Заказчик? Он не имеет законных оснований. Вот и висят эти вопросы в воздухе годами.

Штрах вышел на балкон. Между кронами акаций легко просматривался фосфорический блеск моря. А на черном небосводе, лежавшем над земным простором сплошным пологом, — луна, вернее, ломтик луны с обгрызенным краем и накаленные звезды. Воздух сегодня ароматный, терпкий, настоящий лирический южный воздух, и тишина во дворе тоже лирическая, наполненная шепотом, приглушенным шумом прибоя и неумолчной перекличкой цикад. Чудо-существа. Недаром древние греки говорили, что цикады — те же люди, но настолько занятые музыкой, что им некогда заниматься земными делами. Но почему все, что он слышит и видит, он воспринимает бесстрастно? Только регистрирует, только как бы записывает на ленту видеофона. Пресыщенность старости? Так нет же, черт побери! Его еще волнуют милые девичьи лица, он еще способен реагировать на нежный взгляд, на ласково оброненное слово.

И он приходит к грустному выводу: природа мстит тем, кто сторонится ее. Поглощенный работой, он всегда забывал о том, что она существует. Сколько времени не ступал он босыми ногами по траве, не бродил бездумно в поле, не валялся на речном песке. И в молодости было не до природы. Работал на заводе слесарем и учился на рабфаке. Потом вечерний институт и опять-таки завод. Не понять, как только нашлось время влюбиться и жениться. Однако нашлось. Даже двух сыновей воспитал. Впрочем, не воспитывал он их в буквальном смысле слова. Только личный пример. А личный пример — непрестанная работа. Потому всю жизнь не был он в дружбе с природой, видел ее разве что вылощенной, в курортном окаймлении. То печенка, то артрит, то истощение нервной системы… Эх, забраться бы сейчас в воду и поплыть по лунной дорожке!

И тотчас другая лунная дорожка вспомнилась ему.

Раскулачивал он с товарищами одно зажиточное село. Ночью не устояли перед соблазном искупаться в реке, а по ним с берега — из обрезов. Как живыми выскочили, до сих пор не понять. Спас, по всей вероятности, призрачный лунный свет, создающий иллюзию хорошей видимости.

По телу прошла легкая дрожь. Не то от вечерней прохлады, не то от воспоминаний. Эммануил Семенович вернулся в комнату, остановился у стола, на котором лежал распластанный во всю ширину чертежный лист, походил вокруг него, не отрывая взгляда, рассматривая то сбоку, то вверх ногами. Потом достал из кармана ручку, и на бумагу легло размашистое: «Согласен». Написал и пожалел, что выпроводил Рудаеву. Наверно, такое неожиданно скоропалительное решение вызвало бы у нее коварную усмешку — для чего было огород городить! — но ушла бы она успокоенной: уломала-таки старика. Ей ведь неведомо, с какими неприятностями это решение сопряжено. Вот уж будут костить его! И за задержку строительства, и за превышение сметной стоимости, и за недогляд, и за то, что оказался он крепок задним умом.

В надежде на теплый отзвук позвонил Збандуту.

— Утром пришлите курьера, получите «добро»! А вот как вы сковырнете для этого фундаменты, мне неясно.

— К сожалению, мне тоже, — грустно ответил Збандут.

ГЛАВА 15

Балет «Бахчисарайский фонтан», с которым полгода назад Вера Федоровна Сенина выезжала на Всесоюзный смотр самодеятельных театров в Москву, был настолько восторженно принят и зрителями, и жюри, что ему единодушно присудили первую премию. Такой триумф окрылил танцоров, и Вера Федоровна стала подумывать о новом этапе в деятельности их коллектива, о постановке балета следующей степени сложности.

Наиболее экспансивные из числа ее подопечных доказывали, что созрели для вершин классики, что теперь им по плечу даже «Лебединое озеро». Вера Федоровна всячески охлаждала таких, утверждая из педагогических соображений, что они не созрели даже для «Бахчисарайского фонтана», что, дав премию, им сделали поблажку как театру, рожденному при заводе, что они больше сияют отраженным светом, нежели своим мастерством.

После долгих раздумий, колебаний и обсуждений Вера Федоровна остановила свой выбор на «Ромео и Джульетте». В их коллективе наиболее слабым был кордебалет, но в этом спектакле роль кордебалета невелика. Вся ответственность, вся тяжесть ложится на плечи основных исполнителей, а за них Вера Федоровна была совершенно спокойна.

С ее решением в конце концов смирились. Одобрили его и Збандут, и председатель завкома Черемных, к которым обратились за средствами.

Вера Федоровна вообще не была лишена дипломатического таланта. Приняв решение и зная, что реализует его, она все-таки делала вид, что нуждается в совете начальства. Правда, со Збандутом ей нечего было играть в прятки — он с первых дней работы на заводе оказывал ей свое содействие, — а Черемных, считавший себя основным лицом в организации культурной жизни завода, страсть как любил, когда к нему обращались с такого рода просьбами. Прошла Вера Федоровна и все репертуарные инстанции. А вот дома налетела на яростное сопротивление.

Первым восстал Женя. Доводы его были нелепы — не вытянут танцоры, не удастся сделать хорошие декорации, спектакль не будет кассовым, и Вера Федоровна пришла в недоумение. С каких это пор перестал верить Женя ее ученикам, почему засомневался в ее возможностях и вообще почему так воспротивился ее замыслу? Да, Женя сызмала привык быть независимым в поступках и суждениях, несмотря на внешнюю мягкость и кажущуюся бесхарактерность, упорен, если не сказать упрям, но до сих пор он никогда не навязывал ей своего мнения и уж во всяком случае в ее театральные дела не вмешивался. А тут ни с того ни с сего такая непримиримость. Его точкой зрения в этом вопросе можно было бы спокойно пренебречь, но произошло невероятное. Игорь Модестович, державший все время сторону жены, вдруг изменил курс и стал доказывать противоположное тому, что утверждал еще вчера, по существу заняв позицию сына. Вера Федоровна взбеленилась. Дав себе волю, наговорила мужу ворох обидных слов, даже обвинила его в беспринципности и двурушничестве. Игорь Модестович грубостью не ответил, но сказал самое ужасное, что могла она от него услышать: «На этот спектакль ищи другого дирижера, меня можешь считать во временной отлучке».

Активные боевые действия на том прекратились, началась позиционная война — обе враждующие стороны засели в окопах, приняв выжидательную тактику.

Не так легко творческому человеку отказаться от выношенных планов. Вера Федоровна давно уже в мыслях своих готовилась к этой постановке, видела ее в своем воображении, решила по-своему ряд сцен, провела предварительную работу с ведущими исполнителями — Зоей Агейчик и Виктором Хорунжим, поставив перед ними задачи и сверхзадачи, обязала перечитать «Бедную Лизу», «Вешние воды», «Повесть о первой любви», всячески настраивала их на лирический лад, что особенно нужно было Хорунжему, по натуре своей человеку весьма прозаическому. Уникальный альбом театральных одеяний, подаренный Збандутом после того, как он побывал на «Баядерке», помог Вере Федоровне подобрать костюмы, художник уже набросал эскизы декораций, эффектных и недорогих. Последнее обстоятельство было особенно важным — средства на постановку, хотя Збандут распорядился выдать некоторую толику из директорского фонда, все же были довольно ограниченными. Короче говоря, всеми помыслами своими, всеми чувствами Вера Федоровна ушла в новый спектакль. И тут катастрофа, затор с самой неожиданной стороны — в своей семье.

Долго размышлять над мотивами поведения сына Вере Федоровне не пришлось — конечно же ревнует Зою к Хорунжему, но как случилось, что взбунтовался муж? Из солидарности с Женей? Из сострадания к нему?

От прямых вопросов ее удерживала какая-то непонятная стеснительность. Она не любила выжимать, привыкла, что и муж, и сын всегда были с ней предельно откровенны. Решила немного подождать, будучи уверена, что мужчины в конце концов придут к ней с повинной, раскроются сами.

Ревность к Хорунжему проснулась у Жени еще с того времени, когда Вера Федоровна поставила «Баядерку». Танцуя Никию, Зоя так входила в роль, так влюбленно смотрела на Виктора — Солора, будто на самом деле была ослеплена им. Уже тогда у Жени родилось опасение, что вот так, изображая любовь на сцене, можно в конце концов пробудить в себе совершенно реальное чувство.

Оттого каждое касание их тел, даже скользящее, причиняло ему почти физическую боль. Женю вполне устраивал «Бахчисарайский фонтан». В этом балете тела танцоров не сплетаются во взаимном порыве, страстное вожделение одного разбивается об отвращение другой. Не желая принадлежать нелюбимому, Мария отвергает домогательства хана Гирея, отвергает даже ценой собственной жизни. А Шекспир дает необъятную возможность продемонстрировать обоюдное влечение, зарождающуюся любовь, воспламенившуюся страсть.

Но, воюя против «Ромео и Джульетты», Женя опасался, как бы не попасть из огня да в полымя. У него не было никакой гарантии, что мать не ухватится за что-нибудь аналогичное, от чего легче не станет, — ну, допустим, за «Легенду о любви». Там целомудреннейшее адажио в первой части перекрывается таким любовным экстазом, таким бурным всплеском эротических желаний во второй, что пожалеешь и о Шекспире.

Только Вера Федоровна не собиралась отказываться от своих планов. Ей хотелось преподнести молодежи именно шекспировскую песнь чистой любви, той любви, которая способна на смертельный риск, на самопожертвование. А вот противодействие ее замыслу со стороны самых близких людей, их загадочный блок не только удручали ее, но и повергли в смятение. Когда ей ставили рогатки клубные деятели, предпочитавшие русский перепляс или молдовеняску классическому адажио из «Лебединого озера», это ее злило, но не удивляло — таков был их уровень в ту пору, когда она взялась создавать балетную группу. А сейчас она растерялась, как человек, провалившийся на исхоженном месте в неизвестно откуда взявшуюся хорошо замаскированную яму.

Еще неделя была потеряна на поиски выхода из тупика. В конце концов Вера Федоровна нашла себе помощника — жил в городе глуховатый дирижер-чех, давно вышедший на пенсию. Этот истосковавшийся по делу человек охотно согласился «встряхнуться», даже не осведомившись, будут ли ему платить за труд. Когда работа закипела и Игорь Модестович понял, что забастовка, по сути, сорвалась, он тут же капитулировал, признавшись в том, в чем и подозревала его жена.

Вера Федоровна отреагировала на его повинную вспышкой возмущения.

— Тоже мне домашний репертком! Мало официальных. И как ты мог пойти у него на поводу! Спектакль посмотрят тысячи зрителей, ради этого можно пренебречь псевдодраматическими переживаниями одного человека, даже собственного сына. Кстати, пусть напереживается, пока не женился. Может, одумается. Ничего хорошего из этого союза не получится. Это я говорила и буду говорить. А участятся гастроли, выездные спектакли — что тогда? А постоянный соблазн ухода на профессиональную сцену? Замучает и себя, и ее, и замучаются оба. И самое страшное в том, что они понимают, в какую липучку могут попасть.

— Понимают, — согласился Игорь Модестович, — однако это их не образумливает.

— Как сказать. Насколько мне известно, Зоя никаких обязательств Женьке не дает. Где-то подспудно ее гложет мысль, что он свяжет ей руки. Поговорил бы ты с ним, Игорь, по-мужски. Это, кстати, не тот вопрос, и у него не тот возраст, когда мать может иметь какое-то влияние.

— Нет, Верочка, эта операция не по мне и, если хочешь, даже духу моему противна, — проговорил Игорь Модестович с решительной интонацией в голосе. — Попробовали бы отговорить меня, когда я заболел тобой.

— Значит, прикажешь пустить на самотек? Пусть идет как идет? Непротивление, невмешательство? А потом любоваться, как будут развертываться события, и истязать себя за проявленную инертность?

— Тебе я запретить ничего не могу, поступай как знаешь, а я предпринимать ничего не стану, — все так же категорически ответил Игорь Модестович. — Пойми, деточка, они гораздо взрослее и самостоятельнее, чем были мы в их годы и даже чем нам кажется теперь.

То, на что не решился Игорь Модестович, сделала Вера Федоровна.

Начался у нее с Женей разговор на этот раз не вокруг да около, как раньше, а напрямую — о несовместимости профессий. По телевизору как раз передавали документальный очерк о геологах, и Женя сказал, что не представляет себе, как эти люди могут расставаться с семьей на длительный срок.

— А как ты представляешь свою участь? — Вера Федоровна тотчас ухватилась за нить, которую можно было смотать в клубок.

— Ну, это несравнимые вещи, — безмятежно отозвался Женя. — Там долгие месяцы, а тут подумаешь — неделя-две…

— В воображении, Женя, все кажется проще, чем в реальной жизни, — заметила Вера Федоровна. — Сколько людей в помыслах своих бывают готовы на жертвы, а потом, когда приходит время их принести, пасуют. Или раскаиваются, пойдя на них. Об этом надо серьезно подумать, сыночка. Вы, молодежь, действуете подчас очертя голову.

— Как и вы в молодости.

— Плохо, когда дети знают о своих родителях все. Но, с другой стороны, наш опыт все же должен чему-то учить.

— Больше всего учит собственный. А если уж говорить о твоем опыте, то как раз он и убеждает в том, что счастье женщины прежде всего в хорошем муже.

Вера Федоровна посмотрела на сына грустно-задумчивым взглядом, сказала многозначительно:

— Несчастье, кстати, тоже.

— Это парадокс.

— Ничего подобного. Хорошие мужья — самые опасные. Из-за них приходится идти на жертвы.

— Ты и папу угощала этими сентенциями?

— Ну, что ты! Его и без того гложет вина передо мной. Он ведь понимает, что ни из-за кого другого я не оставила бы сцену. Я ведь по призванию балерина. Балетмейстер — по нужде. И я не хотела бы, чтобы и тебя мучило это чувство. — Вера Федоровна нарочно не касалась вопроса ревности, чтобы не смешивать большое с малым, возвышенное с низменным. Желая подчеркнуть это, сказала: — Пойми, Женя, меня твои переживания беспокоят меньше, чем Зоино будущее. Я делаю все, чтоб она попала на профессиональную сцену, и ты будешь у нее как ядро на ноге каторжника. Нет такого города, который удовлетворил бы вас обоих. Вспомни, с чего начался наш разговор. С несовместимости профессий. Она существует, несовместимость, точно так же, как существует несовместимость характеров.

— Смотри, как их донимает мошкара, — глядя на экран, проговорил Женя.

Вера Федоровна поняла, что весь ее заряд пролетел мимо цели и что никакие слова не поколеблют позицию Жени, никакие доводы не изменят его убеждения. Оставалось надеяться только на Зою. При всей романтичности характера ей вовсе не чужд здравый смысл, она найдет в себе силы отвратить эту беду.

ГЛАВА 16

Как же убрать фундаменты? Эта проблема немало беспокоила Збандута. Не решив ее, нельзя было приступить к строительству газоочистки.

И вообще грядущее рисовалось Збандуту в мрачных красках. Все планы давно сверстаны, утверждены правительством, в них ясно и точно указано, когда должна быть пущена аглофабрика и когда прекратится завоз агломерата со стороны. Задержит он ввод фабрики в эксплуатацию — домны сразу перейдут на сырую руду. И если сейчас благодаря ровной работе доменных печей завод имеет наилучшие показатели по республике, то на сырой руде он откатится на последнее место. И не только по выплавке чугуна, но и по стали, потому что не хватит чугуна для сталеплавильных агрегатов, а слитков — для проката. Как долго это будет продолжаться? Ровно столько, на сколько задержится строительство аглофабрики. Месяц еще потерпеть можно, но больше — это уже чревато последствиями. В верхах не простят, и в коллективе начнется брожение умов — ежемесячные премиальные стали привычной частью дохода, сидеть на голом окладе никому не понравится. Между прочим, есть в его замысле уязвимая сторона. Реконструкция обойдется в два миллиона рублей и в миллион тонн недоданного агломерата, но ни одного рубля, ни одной тонны не вернет, поскольку производительность фабрики не вырастет. Огромные затраты только за воздух. За чистый воздух. Что и говорить, аргумент не очень убедительный, особенно для Госплана. Там не видят, в каких условиях работают люди, им это и представить трудно. Вот на автозаводах, скажут, целые конвейерные линии заменяют, не снижая уровня производства, а вы что себе думаете? И откуда брать средства? Все давным-давно распределено до рублика.

Со средствами Збандут решил поступить просто: он будет тратить деньги на реконструкцию не спросясь, а потом, когда их не хватит, придет с повинной — добавьте. Дадут как миленькие: шутка ли — держать такой объект незаконченным! А вот как быть со сроками? Никто их не продлит, и срыва их никто не простит.

Вспомнил о секретаре горкома. В лице Додоки он приобрел в этом вопросе надежного союзника. Поводил как-то несколько часов подряд по самым загазованным и запыленным участкам аглофабрики, как водили Штраха, накормил досыта всеми ее прелестями и склонил на свою сторону. Но не сможет Додока защитить его от грозы, которая неминуемо разразится. Пожалуй, надежнее всего искать поддержку в коллективе. Люди легче переносят материальные лишения, ежели идут на них добровольно. Вот и пусть решают сами. Кстати, таким образом он даст предметный урок воспитания сознательности.

И Збандут решает вынести вопрос газоочистки на расширенное заседание технического совета при директоре завода.

Когда в конференц-зале заводоуправления собрался актив, председатель техсовета Борис Рудаев сообщил, что заседание переносится в красный уголок аглофабрики и будет проведено после ее осмотра. Для этого всем участникам надлежит выйти на улицу и разместиться в автобусах.

Приглашение приняли охотно. От заводоуправления до аглофабрики семнадцать километров, и мало кто из членов техсовета был на ней. Видели разве что, проезжая мимо по шоссе, на расстоянии, восхищались ее планировкой, масштабами — двадцать корпусов, целый завод в заводе, — а на дым, на пыль, на газ никакого внимания не обращали, зная, что некоптящих и недымящих аглофабрик не существует.

Збандут рассчитывал, что аглофабрика произведет ужасающее впечатление. А она ошеломила. Стройностью расположения зданий, крытыми галереями для конвейеров, опорными металлическими конструкциями, выкрашенными алюминиевой краской, на которой никакая пыль не пристает. И взрыва негодования не произошло. Красный уголок не был лишен комфорта. Ровные ряды полумягких кресел с откидными сиденьями, два роскошных, с глубокой резьбой книжных шкафа, кондиционированный воздух и надежная звукоизоляция — никакие наружные шумы сюда не проникали. Даже вид из окон на просторную донецкую степь с ложбинами, усаженными стройными рядами фруктовых деревьев, настраивал умиротворяюще. А что деревья начали чахнуть, этого, отсюда не видно.

Пока сходились члены техсовета и агломератчики, Збандут, заняв место на сцене за столом президиума, рассматривал собравшихся. В сонмище лиц его неторопливый взгляд выхватил не успевших обосноваться Рудаевых — Серафима Гавриловича, Бориса и Наталью.

Нравились ему эти люди разного возраста, разного обличья и удивительно одинакового духовного настроя. Они далеко не дипломаты, все немного неуклюжи, можно даже сказать — грубоваты, но у всех них прямая спина и хлещущая через край независимость. Что думают, то и говорят, как считают нужным, так и поступают.

Несомненно, каждый из Рудаевых представляет потенциальный заряд взрывной силы. И папа, и сын, и дочь непоколебимы в своих умонастроениях, плохо управляемы и в любой момент могут преподнести тебе самый неожиданный сюрприз. Ну кому из санитарных врачей придет в голову оштрафовать директора завода? А этой пришло. Кто из санитарных врачей до нее держал в страхе начальников цехов? А эта держит. И не штрафами. Использует все общественные пружины. Вытаскивает кого следует и к инспектору техники безопасности, и на заводской комитет профсоюзов, и на депутатскую группу горисполкома. Даже от секретаря парткома в сложных случаях требует решительных действий. А чего стоит папенька, решивший на склоне лет наделать себе ворох хлопот с освоением новой специальности! Шутка сказать — слезть с горы и начать взбираться на другую почти с подножия. В этой семье наиболее яркая личность, разумеется, Борис. И мартеновский цех до сих пор пожинает плоды его нововведений, и конверторному сумел обеспечить возможности для наращивания производства. У него ценные качества бойца. Он, как выражаются боксеры, хорошо держит удар, смело навязывает противнику бой и ведет его неустрашимо. Вот из таких, по-видимому, в свое время вырастали лидеры рабочего движения. Самоотверженные и безоглядные, невзирая ни на какие препятствия, шли они наперекор сложившимся порядкам. В конверторном завелся еще один представитель династии. Он еще слишком молод, чтобы проявить себя, но и этот, не исключено, со временем развернется. Одна порода. Всеми ими руководит естественная, органическая потребность: что можно изменить, что можно улучшить. Побольше бы таких. Коллектив только тогда и силен, когда состоит из сильных.

Наконец зал заполнился, и на сцену поднялся Борис Рудаев. Открыв заседание, предоставил слово директору завода.

Збандут объяснил членам технического совета, что им предстоит сегодня решить очень сложный принципиальный вопрос: продолжать ли строительство второй очереди аглофабрики по существующему проекту, копируя ошибки первой, и тем самым благословить на долгие годы антисанитарные условия труда, а также загрязнение воздушного бассейна, или задержать его и сделать этот объект образцом социалистического предприятия?

В зал вошли запоздавшие, среди них начальник доменного цеха Шевляков, этакая бочка на коротких ножках, с трудом протиснувшаяся в дверь, и Лагутина. Смутились, увидев на трибуне Збандута, и торопливо сели на откидные места тут же, у двери.

Збандут выждал, пока установится тишина, и принялся рассказывать о тех сложностях, которые неизбежно возникнут, если технический совет примет второй вариант. Прежде всего — в течение нескольких месяцев не будет выполняться план по заводу, а нарушенный ритм всегда восстанавливается с трудом. Кроме того, люди лишатся премий и других материальных поощрений. Готов ли коллектив пойти на такие жертвы?

Начались выступления, уклончивые, непоследовательные — из пустого в порожнее. Это штатные ораторы, а их целая череда. Торопятся выступить, боясь, что потом для всех них не останется времени. Разновидность людей, обладающих талантом говорить много и не сказать ничего. Да им и неважно, что сказать. Важно напомнить о себе, блеснуть активностью. «Неистребимая привычка к болтовне, — невольно подумал Збандут. — А где советы, где мнения? Попробуй выуди их в потоке словоблудия».

Потеряв интерес к выступлениям, стал бродить взглядом по рядам, изучая настроение аудитории. Остановился на Лагутиной, и вдруг деловой строй его мыслей нарушился. А не слишком ли нравится ему Дина Платоновна? Пожалуй, слишком. Будь она проклята, эта чертова мужская натура! У него славная жена, имеющая среди многих достоинств одно особенно важное — гибка в регулировании супружеских отношений. Ей чуждо демонстрировать свою женскую власть над ним, как чуждо казаться верноподданной и покорной. Уехал он сюда вопреки ее желанию, и теперь она выдерживает характер — не спешит в Приморск. Правда, у нее для этого достаточно серьезные основания. Двое внучат-ползунков и своя работа, в которой завязла по уши, — создает архитектурный комплекс оздоровительных учреждений города. Но при всем при том мужа не забывает. Раз в месяц непременно появится на два-три дня, не делая из этого секрета, предварительно позвонив по телефону — чтобы ждал, чтобы встретил.

И все же нашлось в его сердце свободное местечко для Дины Платоновны. Он не упускает случая встретиться с нею хоть ненадолго. Иногда к себе вызовет, а то к ней заглянет, сделав вид, будто интересуется, как продвигается ее работа. Дина Платоновна, конечно, догадывается о его невинных хитростях, но отношения к себе не переоценивает, не истолковывает превратно. Нужен ему друг, с которым важно бывает переброситься несколькими фразами, поделиться чем-то беспокоящим, иногда посоветоваться, — такого друга он и нашел в ней.

Збандут отключается от размышлений, когда на трибуну, тяжело пыхтя, поднимается Шевляков. Какую этот займет позицию? Сможет ли отрешиться от своих интересов? Именно доменному цеху предстоит принять удар в первую очередь.

Прежде всего Шевляков вытирает платком свое круглое лицо, на котором из-под округлых бровей умно смотрят округлые глаза, и без вступления, без разгона, буквально с первых слов начинает рисовать картину того, что произойдет, если пуск аглофабрики задержится. Картина эта довольно мрачная. Шевляков предрекает расстройство хода печей, снижение производства, чрезмерный вынос рудной пыли, аварии и все те «прелести», с которыми связана работа на сырой руде.

Говорит он образно, с темпераментом, его слушают с интересом.

— Доменный цех — основа основ, — заключает Шевляков, не отступив от традиционного убеждения: каждый начальник считает свой цех на заводе главным. — Но больше всего меня беспокоит другое соображение. Задержка строительства не только никем не санкционирована, но даже запрещена. Значит, всю ответственность директору придется взвалить на свои плечи. Может быть, Валентин Саввич и приготовил себя к грустному финалу — к разлуке с нами — он знает, чем рискует, но коллективу с ним расставаться не хочется. Завод стал неузнаваем, этого никто не будет отрицать. А в сутолоке страстей с перепугу могут перемудрить и перегнуть палку. Вот над чем стоит особенно подумать.

Очень подмывает Збандута ответить Шевлякову как-то так, чтобы подобные мрачные выступления не множились, но сделать это в резкой форме ему не хочется. И, глядя вслед Шевлякову, он неожиданно для себя, а еще больше для окружающих хорошо поставленным голосом декламирует:

Когда на ткани полотна

Художник ночь изображает,

Он луч хотя бы оставляет,

Чтоб эта ночь была видна…

Никто не знал этих строк Лопе де Вега, но находчивость Збандута была оценена по достоинству. О том свидетельствовал веселый раскованный смех.

И все же выступления устремились по той стезе, на которую встал Шевляков.

Особенно обрушился на вариант реконструкции руководитель треста «Металлургстрой» Апресян, который занимается строительством новых цехов завода и реконструкцией старых. Густыми красками, со свойственной ему экспансивностью расписал он те неисчислимые беды, которые неизбежно повлечет за собой изменение проекта, предрекая затяжку строительства по меньшей мере на полгода и главным доводом бессмысленности этой затеи выставив невозможность убрать заложенные фундаменты.

Его поддержали начальник слябинга и начальник кислородной станции — им никак не улыбалось и самим оставаться на долгое время без премиальных, и лишать премий персонал.

После этих выступлений в зале надолго повисла тишина.

Збандут недоуменно шарил глазами по лицам агломератчиков. Реконструкция должна устраивать их больше, чем кого бы то ни было. Так почему они молчат? Что удерживает? Нежелание противопоставить свои интересы интересам коллектива или профессиональная убежденность в том, что аглофабрика может быть только такой, какая есть?

Блокаду молчания прорвал Серафим Гаврилович Рудаев. Он встал, но не вышел к трибуне, заговорил с места, словно поток возмущения вырвался у него непроизвольно.

— Странно мне видеть все это, товарищи! — начал он сразу с высокой ноты. — Речь идет о новой социалистической технике, которую на многие десятилетия строим, а тут развели антимонии. Ладно уж спроектировали негодную вентиляцию и газоочистку. Но почему никто не протестует против нее? А вы, агломератчики, из-за которых весь сыр-бор загорелся, вы-то что в рот воды набрали? Не мычите и не телитесь. Ведете себя так, будто тут тишь да гладь и в человецех благоволение. Вам же в этой коптилке работать. — И перешел на спокойный тон. — Расскажу я одну небольшую историйку. Может, кто о ней и слышал, это не беда. Важно, что вывод из нее можно сделать полезный. Приехал в тридцатые годы по весне в Кузнецк Серго Орджоникидзе, тогда еще только осваивали завод. Цехами остался доволен, а пошел по городу и обнаружил, что с канализацией дело дрянь — совсем вышла из строя. Понатыкали кое-как меж домами деревянные нужники — и успокоились: мы, русские, не то знавали! Пока зима была, мороз, извиняюсь, все добро держал, а подтаяло — и поплыло. И вот выступил Орджоникидзе на активе да ка-ак дал чертей! «Кто, говорит, разрешил вам это поселение называть соцгородом? Это сортирный город!..» Улыбаетесь, а зря. Тут не улыбаться надо, а печалиться. Он бы и нас спросил: кто дал нам право называть такое непотребство социалистическим предприятием? — Серафим Гаврилович постучал пальцем по лбу. — Призадумайтесь только. Делается незаконное дело, а вы в молчанку играете. Неопытное дитя, — он вытянул шею, показывая на Наташу, — в атаку пошло, а все остальные смотрят, как посторонние, что из этого получится, а то и палки в колеса вставляют — пусть себе надрывается. А ей что, больше всего надо? Затуманен от дыма весь город — ну и пусть, смердит — пусть. Знаю, найдутся такие, скажут: дочка, потому и заступается. Нет, не потому. Мне не сват, не брат, мне чтоб делалось хорошо. Было время, когда к дыму наплевательски относились. Не понимали, что такое он для здоровья, не думали, что с каждым днем его все больше и больше будет. Но теперь-то, слава богу, народ грамотный. Так надо этому безобразию противиться или пусть будет как есть? — Серафим Гаврилович закончил свою речь так же внезапно, как и начал.

Выступление Рудаева-старшего послужило детонатором для той взрывчатки, которая исподволь накапливалась, и атмосфера мало-помалу стала накаляться. Тон задали молодые, и Збандуту это понятно. Кадровые рабочие уже притерпелись. Они видели куда худшие условия труда на аглофабриках старого типа и считают существующие приемлемыми. Хорошо, что волна протеста идет от рабочих. Их требования, от конъюнктуры не зависящие, без ответа не оставишь.

Збандут благосклонно взглянул на Наташу Рудаеву. Заварила кашу и помалкивает, даже выражение удовлетворения прячет, словно происходящее нисколько ее не касается. Другая обязательно выступила бы, так или иначе подчеркнула бы свою роль в событиях, а эту честолюбие не гложет. Впрочем, честолюбие вряд ли следует относить к разряду пороков. В карточке человеческих чувств оно стоит где-то неподалеку от профессиональной гордости. Не во всех случаях, но в отдельно взятых — безусловно.

А выступления продолжаются.

Вот один из тех, кто бросает вызов уставному педантизму, — неряшливая бородка, заросший затылок, ярко-малиновая, в пестрых букетах рубашка — требует ни мало ни много — привлечь проектировщиков к уголовной ответственности за вредительство. «Опоздал, милок, с этими требованиями лет на тридцать. В ту пору такого требования было достаточно, чтобы полетели головы. И летели. Сейчас время иное».

Призыв патлатого мог бы прозвучать угрожающе, не будь он патлатым. Все-таки внешность хиппи в рабочей среде успехом не пользуется. Над ними посмеиваются и даже открыто издеваются.

Но Збандут доволен оратором. В стенограмме реакция зала указана не будет (иронические усмешки не фиксируются), и на этом агрессивном выступлении можно строить политику — вот как реагирует на ошибки проектировщиков рабочий человек.

Приступая к голосованию, Рудаев на всякий случай действует дипломатично. Хотя предложение реконструировать фабрику поступило вторым, он ставит его на голосование первым. Лес поднятых рук не оставляет сомнений, что за это предложение абсолютное большинство.

Хорошее решение, правильное. Оно устраивает Збандута, хотя ему пока не ясно, как проводить его в жизнь. И он просит членов технического совета активно подумать над тем, каким способом убрать бетонные фундаменты, которые, как мощные надолбы, загородили путь к реализации заводского проекта.

ГЛАВА 17

С каждым днем работать в конверторном цехе становилось все труднее. Количество плавок за смену возросло, возросло и число неполадок. И фурмы для подачи кислорода стали быстро выходить из строя. Десятиметровые трубы обрастали на концах смесью металла и шлака, становились похожими на гигантские булавы, тяжелели и не только с трудом двигались по направляющей, но и еле-еле выходили из суженной, заросшей той же смесью горловины конвертора. Приходилось останавливать процесс, заменять трубы новыми. Непригодную фурму не выбрасывали, а укладывали на рабочей площадке и часами возились с ней, освобождая от настылей струей автогенного пламени и допотопным инструментом — ломом.

Получилась нелепица. В первоклассном цехе, полностью рассчитанном на механизированный труд, волей-неволей прибегали к самым неоправданным физическим усилиям и потели, как в допотопных цехах. Не удивительно, что молодежь, которая охотно шла сюда, прельщаясь широко разрекламированной культурой труда, быстро разочаровывалась и впадала в уныние. Нужно ли кончать десять классов, если приходится орудовать ломом, кайлом и лопатой!

Юрий пока крепился, хотя работал, как вол. Прожорливое чудище переваривало пищу безостановочно, требовалось большое напряжение, чтобы поспеть за ним. Когда это не удавалось сделать, Юрий испытывал почти отчаяние. Не только потому, что негодовало начальство. Ранили косые взгляды товарищей, давило укоризненное безмолвие огромного, затихшего по твоей вине агрегата, ожидающего, пока ты справишься со своим заданием.

Как выходить из положения, как наладить нормальный бесперебойный ритм? Вопрос этот волновал всех. Вот почему после смены, даже затянувшейся, — не всегда успевали очистить к сроку площадку от выбросов, приходилось оставаться и на час, и на два, чтобы плиты не заросли броневым коржом, — шли не домой, а в рапортную. Там обычно собирались люди, небезразличные к интересам дела, заботящиеся о заводском престиже.

Именно в рапортной рождались разные варианты усовершенствования процесса — завалки, теплового и шлакового режимов, и именно сюда пришел Борис Рудаев, когда Флоренцев сообщил ему, что ничего путного он сам не добился.

Присев к столу, кивнул отцу, чуть подмигнул Юрию, оглядел сумрачные лица.

— Что насупились, как на похоронах?

— Оно в точности так и есть, — нехотя отозвался Серафим Гаврилович.

— Сегодня похоронили последний вариант, — добавил Сенин.

— Ну, а зачем раскисать? — Рудаев темпераментно раскинул руки. — Радоваться нужно.

— Че-му? — вылупился Чубатый.

— Отрицательный результат — тоже результат. Вы исчерпали исследования в разных направлениях, поле вашей деятельности сузилось. Уже знаете, где нужно искать.

Может быть, другой на месте Рудаева не преминул бы подчеркнуть, что предвидел такой исход, что подсказывал другой выход. В этом не было бы никакого греха, и Флоренцев, который до сегодняшнего дня упорно стоял на своем, вполне мог ожидать от Рудаева реванша. Но Рудаев будто забыл, что у него с Флоренцевым были на этот счет разногласия. Спросил, обращаясь ко всем:

— Так что будем дальше делать, товарищи?

И Флоренцев понял, что его непосредственный руководитель, даже приняв определенное решение, все же заставляет людей думать, приучает их думать и дает возможность проявить инициативу. Не упустив этой возможности, он сказал важно, с расчетом на эффект, будто сообщал свою, давно выношенную, оригинальную мысль:

— Что ж, остался единственный путь — пробовать разные варианты фурмы.

Рудаев поощрительно кивнул, и Флоренцев сделал еще один вывод: здесь, в цехе, Рудаев печется гораздо больше об авторитете начальника, нежели о своем, понимая, что начальник, а не он, ежедневно, ежечасно сталкивается с рабочими, и те должны верить в него больше, чем в кого-либо другого.

Однако доверия как специалист Флоренцев рабочим не внушал. Они видели, что этот человек, в общем, несмотря на молодость, опытный и хваткий, не смог наладить продувку, хотя цех работал третий месяц. И не удивительно, что заявление Флоренцева о необходимости видоизменить фурму было встречено прохладно. Какими же параметрами варьировать, если она так проста? Обычная водоохлаждаемая труба, выходное отверстие которой несколько расширено, — так называемое «Сопло Лаваля». Вдобавок имя знаменитого ученого действовало гипнотически, никто и подумать не смел, что можно корректировать его расчеты.

Первым на корифея науки замахнулся Серафим Гаврилович Рудаев, и замахнулся потому, что о заслугах Лаваля аж ничегошеньки не знал. Кроме того, он окончательно уверовал в свою всесведущность. Если уж с аглофабрикой он разобрался, производством ему чуждым, — и видел-то ее изнутри первый раз, — то тут у него все козыри в руках. Пришла пора и здесь вмешаться в ход событий.

— Товарищ главный сталеплавильщик, — обратился Серафим Гаврилович к старшему сыну совершенно официально, соблюдая дистанцию положения, — а почему мы должны господину Лавалю в зубы смотреть? Мне кажется, что из одной дыры больно уж тяжелая струя кислорода хлещет. Бьет, как палка. К примеру, когда я из шланга огород поливаю, ровная струя захватывает небольшую поверхность да еще ямы роет. Приходится зажимать конец шланга и — веером, веером. Чтоб вода распылялась. А ежели нам и здесь попробовать фурму не с одной дырой, а со многими? Тогда кислород по всей поверхности будет распыляться равномерно. Между прочим, Америку я не открываю. В старых конверторах, где металл продували через дно, в фурме много отверстий делали.

Борис про себя усмехнулся — тоже мне выискался специалист по фурмам. Старый процесс был так несовершенен, что казалось диким даже отталкиваться от него. Прежние фурмы — круглый огнеупорный кирпич с отверстиями — вставлялись в дно конвертора и не охлаждались.

А Серафим Гаврилович упрямо гнул свое:

— В донной фурме сколько отверстий? Одиннадцать? Давайте и мы одиннадцать.

— Не осилим такую, — категорически заявил механик цеха. — Это только специальный завод может. И то если заказать удастся, раньше, чем через год, не ждите. Будут утверждать, потом утрясать…

Но Серафим Гаврилович завелся не на шутку.

— Год! — проскрипел он. — Тут каждый день грозит людям бедой. А какую фурму сумеем сами? Так, чтоб в цехе. Без проволо́чек.

Самоуверенность Серафима Гавриловича покоробила Флоренцева, он поглядывал на новоявленного конверторщика с явным неудовольствием и наконец сказал, старательно пряча раздражение, но так и не спрятав его:

— Вы бы помолчали с вашим знанием конверторного процесса.

— Помолчал бы, товарищ начальник, — не замедлил с ответом Серафим Гаврилович, — если б у вас дело шло. Да не идет. Приходится этот корабль тащить волоком. — И обратил вздох в шутливое: — Э-эх…

У Флоренцева пошел пятнами румянец, глаза стали острыми и злыми. Воззрившись на главного сталеплавильщика, он проговорил требовательно:

— Уняли бы вы своего папеньку.

Однако Рудаев тоже не промах.

— Вы его приняли в цех без моего согласия — вот и управляйтесь. Кстати, у меня родственные отношения за ворота завода не переходят. А если говорить по совести, то унимать его не за что. Его резкость была вызвана вашей грубостью.

Из отповеди Рудаева Флоренцев опять-таки кое-что усвоил, а именно: главный сталеплавильщик далеко не Иисус Христос, он не подставляет левую щеку, если ударить по правой, ну, а кроме того, не оказывая покровительства своим родственникам, не позволяет и набрасываться на них зря.

Смятому Флоренцеву, смятому не столько доводами, сколько экспрессией, с какой Рудаев отчитал его, пришлось отмолчаться.

Из неловкого положения ему помог выйти Сенин.

— Ваша фурма будет выглядеть так, Серафим Гаврилович, — сказал он. Быстро набросав эскиз фурмы, покрутил его перед собственным носом туда-сюда, потом заштриховал, сделав эскиз как бы объемным, показал Серафиму Гавриловичу и передал Юрию. — Что изречешь, механик-танкист?

— Точно живая, — вынес заключение Юрий. В эту минуту он испытывал зависть к Сенину. Рабочий как рабочий, а инженерная смекалка чувствуется. И так захотелось ему дотянуться до Сенина, стать вровень с ним. И не потому, что физический труд был ему в тягость. С каждым днем его все больше привлекала работа дистрибуторщика. Там, чтоб не крутить мозгами, не получится. Это то место, где рабочие мозги стоят дороже рабочих рук.

Отобрав у Юрия эскиз, Борис рассмотрел его, положил на стол, черкнул крест-накрест фломастером.

— А кое в чем Серафим Гаврилович все же прав, — резюмировал он. — С количеством отверстий явно переборщил, но сама по себе мысль верна. Одиннадцать струй будут слишком расслабленными. — Поднял глаза на механика. — Три отверстия сделаем?

— Сделаем.

— Четыре?

— С трудом.

— Пять?

— Не ручаюсь.

— Делайте три, четыре и пять. Испытаем — этот туман прояснится.

— От пятидырчатой увольте, — запросился механик. — Орешек не по зубам.

— Не уволю, — категорически заявил Борис Рудаев и добавил, обращаясь ко всем: — Звонил я вчера по заводам, товарищи, выяснил, что в Тагинске появилась новая фурма.

— А, там уже три года с ней пурхаются, — пренебрежительно бросил Флоренцев.

Рудаев отклонился от стола.

— И, представьте себе, кажется, допурхались. Послали бы вы кого-нибудь, Арсений Антонович, в Тагинск. Вот хотя бы отца. Гарантии нет, что она подойдет нам, но чем черт не шутит…

— А что, поеду, — живо откликнулся Серафим Гаврилович, польщенный сыновним доверием.

Но радость его была короткой. В следующий момент пришлось проглотить горькую слюну.

— Он у вас не очень загружен, — пояснил Борис свой выбор, — цех особого ущерба не потерпит.

…Домой Серафим Гаврилович возвращался обуреваемый самыми разными чувствами. С одной стороны, ему льстило предложение сына: не кого-нибудь — его отправляет в командировку, не кому-нибудь — ему доверяет такое ответственное задание. А с другой стороны, что это за реклама — «не очень загружен»? Очень или не очень — для чего подчеркивать перед всем народом? И ради чего это сказано? Ради красного словца или хотел продемонстрировать, что родичам никакой поблажки не делает? Впрочем, если серьезно подумать, то не так уж важно, считает его Борис самым достойным для выполнения такого задания или поручает как главному бездельнику, сидящему на подножном корму. Его дело — затянуть супонь да на рысях в Тагинск. Поедет, посмотрит, что у них там делается, положит головку фурмы в чемодан — и обратно. Давненько не выбирался он из дома. А ведь было время — куда только сам не выезжал и куда только его не возили! И по заводам, и в Москву, в наркомат, и на слеты разные… В кино даже показывали. Шутка сказать! Во всей стране снимали три тонны с одного квадратного метра пода мартеновской печи, а он, в ту пору двадцатидвухлетний паренек, снял двенадцать. Всего на две тонны меньше, чем прославленный на весь мир Макар Мазай. Не было бы Мазая, первенство было бы за ним. А так остался без квалификационного места. Это только в спорте: и золотая медаль, и серебряная, и бронзовая. А в соревновании признавали первых — Мазая, Стаханова, Изотова. Рядом с ними все остальные не котировались. Для тех, кто шел на вторых ролях, оставались лишь осколки славы и почестей от первых. Но и осколков было достаточно, чтобы нести голову гордо. Все-таки здорово тогда работнули! Всему миру нос утерли. Америка снимала четыре тонны, ученые доказывали, что семь тонн — предел, а в его цехе удалось снять четырнадцать. Немало повидал он инженеров и ученых, которые приезжали к ним, побуждаемые желанием разгадать фокус высоких показателей и разоблачить фокусников, а уезжали удивленные и посрамленные. С тех пор запрезирал он теорию и теоретиков. Какие бы стали потом ни создавали ученые, какие бы печи ни проектировали, он всегда относился к ним с недоверием.

Было уже десять часов вечера, когда семейство Рудаевых собралось для чаепития в беседке — так называлось место под тутовым деревом, где на утрамбованной годами земле стояли стол и скамьи, недавно перекрашенные Наташей в серо-зеленый цвет. Сквозь густую листву во все стороны, как маленькие прожекторы, пробивались острые лучи от электрической лампы, подвешенной к одной из ветвей. В тщетной попытке приблизиться к огню кружились вокруг лампы в компании с мошкарой мелкие белые мотыльки, кружились и, ослабев, падали.

Борис неслышно подкатил на «Москвиче» вплотную к заборчику. С детских лет любит он эту идиллическую картину: мирный домик, уставившийся на улицу четырьмя окнами, редкий штакетник, который нисколько не ограждал от внешнего мира, если бы не кусты сирени за ним, затейливая игра света и теней, особенно в ветреные дни, когда бегающие световые пятна от раскачивающейся, как качели, лампы, казалось, приводили в движение все вокруг. И это неприхотливое дерево — своеобразный символ крепости семьи Рудаевых. Казалось, оно ничуть не прибавило в росте, да и как прибавить, если оковала его плотная, как асфальт, земля. Однако ветви чем дальше, тем больше наливались силой, становились все раскидистее и гуще. Издали, тем более в темноте, дерево напоминало огромного длинноиглого ежа, свернувшегося в клубок.

За столом было весело. Звенел голос Наташи, взрывался бесшабашным смехом Юрий.

Борис тихо открыл шаткую, скрипучую калитку. Он еще мальчишкой научился делать это беззвучно — нужно было лишь слегка приподнять ее, чтобы ослабить петли. Тихо прошел по усыпанной песком дорожке и, уже оказавшись в полосе света, подал голос.

Его никак не ожидали сегодня и потому обрадовались вдвойне. Только мать взглянула настороженно — в такое время он обычно не появлялся, но, не заметив ничего худого, пошла в дом за чашкой и свежим вишневым вареньем, которое первенец ее предпочитал всем другим.

Серафим Гаврилович достал из колодца воду, наполнил висячий рукомойник, прикрепленный к столбу, — приятно в духоту умыться не какой-нибудь водой, а студеной. Наташа принесла свежее полотенце, вышитое когда-то ею самой крестом.

Борису стало стыдно, что редко жалует близких своим появлением. Казалось бы, какой труд доставлять им почаще это удовольствие. Забегали, засуетились все разом, подчиняясь одному желанию — обогреть его вниманием, обласкать.

В этом доме каждый радовался Борису по-своему. Мать не знала, куда посадить, чем попотчевать своего старшенького; отец обретал в нем достойного собеседника, с которым можно не торопясь поговорить о серьезных вещах в расчете на полное понимание; Юрий просто дорожил каждой минутой общения с братом, поскольку такие минуты выпадали редко. В цехе он к Борису сам никогда не подходил, чтобы не демонстрировать свою близость к начальству. А Борису тоже было не до него. Одна Наташа чувствовала себя как-то скованно и держалась настороженно. Ей все казалось, что Борис затаил на нее обиду и за штраф, и за бестактное вмешательство в его личные дела. Мучимая угрызениями совести, она сама рассказала брату о стычке с Лагутиной, и, когда узнала, что та не только не пожаловалась на нее, но и звука не проронила о их встрече, угрызения стали донимать ее еще больше — хоть иди и извиняйся перед этой женщиной, умеющей держать язык за зубами и вообще вести себя с достоинством.

— Ну вот, можем открывать большой семейный совет, — придав своему голосу торжественность, объявил Серафим Гаврилович, когда на столе появился старинный, изрядно помятый самовар с круглыми боками.

Серафим Гаврилович в еде неприхотлив, но чай пьет только из самовара, который заливает колодезной водой. В семье долго считали эту привычку пустой прихотью, пока не убедились, что и на самом деле кипяток кипятку рознь.

— А разве появилась необходимость в таком совете? — отхлебнув чаю, осведомился Борис и придирчиво уставился на Юрия: наверняка в чем-нибудь проштрафился.

Поймав на себе критический взгляд брата, Юрий искусственно хохотнул:

— Ну и приобрел семеечку! Со всех сторон на свет просматривают, как жука под увеличительным стеклом. Не дают сделать самостоятельного шагу.

— Строгость — мать воспитания, — деловито заметил Серафим Гаврилович, низко наклонившись над чашкой.

— Воспитание предусматривает гибкий подход к личности, папочка. А если заладить на одну ноту, можно добиться как раз обратных результатов. — Ободренный улыбкой, появившейся на лице Наташи, Юрий продолжал уже смелее: — Между прочим, хотел бы я, папа, от тебя услышать, до какого возраста можно воспитывать человека.

— До какого? Пока не воспитается. А это у всякого по-разному. Люди — ровно камешки в море. Один обкатается быстро, другой, сколько волны его ни трут, все торчит углами в разные стороны.

— Вот когда углы в разные стороны, папочка, это называется индивидуальность. А окатыши — это серятинка.

Серафим Гаврилович покряхтел, напрягая мысль, но Юрий тут же подкинул новый вопрос:

— Как ты считаешь, что больше формирует человека — семья или школа?

В немудрящих на первый взгляд вопросах Юрия всегда таился какой-нибудь подвох, и Серафим Гаврилович не спешил с ответом — боялся попасть впросак.

— Больше семья, — без достаточной уверенности начал он. — В школе всех воспитывают одинаково, по единому образцу, а выходят из нее все пестрые. — И заключил утверждающе, на высокой ноте: — Стало быть, семья!

— Тогда все дети в семье должны быть одинаковые, — вмешалась в разговор Наташа. — А на поверку один в семнадцать лет уже что-то из себя представляет, — взгляд на Бориса, — а у другого в двадцать один ничего определенного, — взгляд на Юрия.

— Зато третья — законченный идеал. На словах, — немедленно отреагировал на этот щелчок Юрий. — Послушаешь твою вечернюю обедню — так все изысканно выглядит. Лирика отношений, равенство интеллектов, общность вкусов, половодье чувств… А на деле… Нашла образец… В ком? В Катриче! Ветрогон, юбочник, каких мало. К тому же еще зубоскал и пройдоха.

— Мальчик, не лезь не в свои дела, — ответила Наташа хладнокровно, с таким видом, будто выпад Юрия нисколько к ней не относится.

— Почему это девочке можно лезть, а мальчику нельзя? — поддел сестру Борис.

— Девочка действовала из лучших побуждений.

— Но и мальчик тоже.

Анастасия Логовна прислушивалась к пикировке, тщетно пытаясь вникнуть в ее смысл.

— Что-то разговор у вас превелико мудрый, ничего не понять, — сказала досадливо.

— Они, мама, друг друга понимают. Они на шифровку перешли, — окунувшись вдруг в окающую речь, состроумничал Юрий.

Как ни тонок был укол Юрия, Наташа отреагировала на него болезненно.

— Ты зря им в глаза тычешь. — Посмотрела на брата с упреком и сожалением. — Во всяком случае, не тебе чета. А вообще у меня на Фиму никаких решительно видов нет. Мы только знакомы. Ну, встретились два-три раза…

В янтарных глазах Юрия запрыгали бесята. Он поднялся из-за стола и, приняв позу манерного эстрадного певца из образцовского «Обыкновенного концерта», пропел:

— «Мы только знако-мы, как стран-но!..» — Потормошил за плечо отца: — Папа, дуй за гитарой, спою. В честь Ефима Макаровича Катрича.

— Я тебя, кажется, сейчас дуну… Нишкни! — прикрикнул на сына Серафим Гаврилович. — Нападаешь на зубоскала, а сам похлеще Катрича зубоскал.

— Не понимаю, почему вы все на него взъелись… — Лицо Наташи заполыхало, как факел.

— При чем тут мы? Репутация у него такая, — не сдавался Юрий.

— Репутация складывается просто: один соврал, другой приврал, третий еще добавил — так из мухи слона и сделают.

— Это не так опасно, как делать из крокодила кролика.

— И вовсе он не крокодил. Из него можно вылепить…

— Вылепить! — аж завизжал Юрий. — Скажите, какой скульптор-ваятель нашелся! — Скорчил озабоченное лицо, закатил к небу зрачки. — Мама, папа, вы чувствуете?!

— А ты не вопи, — одернул его Серафим Гаврилович, — и не переключай огонь на нее. Лучше давай о тебе потолкуем.

— Что я? Образцово-показательный рабочий, первый кандидат на доску Почета.

— Это на заводе. А за воротами?

— Подумаешь… — Глаза Юрия уже не казались золотистыми, они стали скорее карими, а взгляд стал бегающим. — О чем, собственно, разговор? В кои веки раз… И то чтоб в горле не першило.

— Лиха беда начало… И в этом деле — как ни в каком другом. Смотри мне, а то…

Новость была настолько неожиданной для Бориса, что он не сразу нашелся, как на нее среагировать. К тому же он не любил коллективных расправ. Но не поддержать сейчас отца — значило бы занять сторону брата. И он сказал:

— Из всех пороков самый опасный тот, который овладевает незаметно. На этот путь стоит только встать. Съехать с него потом очень трудно.

— Русский человек… — попытался было уйти в обобщения Юрий.

Борис решительно отставил чашку, словно сорвал на ней зло.

— Нечего за всех расписываться! Я эту теорию национальной приверженности не раз слышал от всяких забулдыг. Прикрывают ею собственную опустошенность. В жизнь, Юра, нельзя входить веселым гулякой, а молодость нельзя растрачивать как попало.

— А я что, растрачиваю ее? Тоже взялись… — огрызнулся Юрий.

Чтобы не дать разгореться страстям, в разговор вмешалась Анастасия Логовна:

— Отец-то у нас снова пары набирает. Вчера только твердил, что в тираж списывать надо — старая, мол, телега, а сегодня примчался — давай стирай ему да утюжь. Нейлоновую рубашку затребовал. Как на свадьбу собрался.

— А почему он должен выглядеть бедным родственником? — вступился за отца Борис. — Представитель солидного предприятия…

— Можно было кого-нибудь другого туда отправить. Помоложе, — продолжала роптать Анастасия Логовна.

— Молодые трудно с женами расстаются, — подбросил Юрий.

— По твоему небось настоянию? — попрекнула Анастасия Логовна Бориса. — Тоже мне нашелся великий путешественник Афанасий Никитин.

Борис притворно удивился.

— По моему? Это директор. Считает, что никто другой не справится. Острый глаз нужен и въедливость. Оценить, вытребовать…

Анастасия Логовна сразу расцвела. Вот как высоко ставит директор ее мужа! Никто, кроме него, не справится. «Оно и верно, — отозвалось в ней. — Уж если Серафим за что возьмется, то сделает на высшем уровне. Добросовестный и дотошный, каких мало. Потому и ценит его начальство, потому и прислушивается».

Усомнился Серафим Гаврилович в словах сына, но виду не подал. Говорит, директор — пусть будет директор, это ему только веса прибавляет в семье. А вес ему теперь особенно нужен. Юрия иначе, как силой авторитета, не обуздаешь. Он в том возрасте, когда родителей оценивают по общественной значимости, а вот значимость его сейчас равна чуть ли не нулю. На одном уровне с этим птенцом оказался отчасти из-за него же, чтобы держать под своим постоянным контролем. Но разве он понимает? И для Наташи не лишнее, чтобы отец в почете был. Уважение детей так просто не дается. Оно по кирпичикам складывается и немалым потом.

В подтверждение своих слов Борис достал из бумажника командировочное удостоверение, подписанное Збандутом, и принялся объяснять отцу, к чему в Тагинске следует особенно присмотреться.

По вопросам, которые задавал Серафим Гаврилович, было видно, что в новом деле он уже стал довольно хорошо соображать, и Борис не преминул отметить это.

— Найдешь, что фурма сто́ящая, — сразу вышли авиабагажом, — наставлял он. — А сам не торопись назад, сиди и присматривайся. Спрашивай побольше. Даже о пустяках. В нашем деле имеет значение всякая мелочь. На память не полагайся. Возьми записную книжку. И бога из себя не строй. Бог — существо всеведущее, его учить нечему. Занесешься — так и знай: замкнутся.

— Прописные истины втолковываешь. Это ты Юрке еще мог бы, а мне… — с неуместной горячностью молвил Серафим Гаврилович, и во взгляде его мелькнуло что-то острое и недоброе.

— Ну вот ты как близко к сердцу принимаешь, — с оттенком извинения проговорил Борис.

На эти слова Бориса последовал сокрушенный кивок головой, хитроватый прищур глаз и протяжное: «Э-эх!» Похоже было, что отец закончит разговор, но такого не случилось. Иногда прорывалась у Серафима Гавриловича неудержимая говорливость, и это был как раз тот случай.

— Ты не находишь, Борис, что нас частенько крайности заедают? — перешел он на другую стежку, самим голосом показывая, что говорит сейчас нечто значительное. — То ведущая отрасль промышленности — металлургия, то ее уже на задний план — на передний вылезла химия, то пшеница — полей царица, то давай сей кукурузу до самого Северного полюса. Или в жилстроительстве. То одни государственные дома, потом — кооперативные. А в медицине? Там только и знают, что шарахаются из стороны в сторону. Сколько кричали, что нельзя в пожилом возрасте увлекаться помидорами, а сейчас читаю: помидоры — благо. На яйца опять же обрушивались было, теперь, слава богу, реабилитировали. — Серафим Гаврилович наклонился к пеньку, который использовался и как подставка для кастрюль, и как столик, взял газету, развернул ее, провел рукой по какой-то статейке. — Сколько лет напирали на сознательность, на самоотверженность. А нынче вдруг на денежный интерес перекинулись. Рубль, рубль, здесь, там… Единственный двигатель.

— Считаешь, что фетишизация рубля порождает низменные инстинкты, — пояснил мысль отца Борис. — Неверно это. Деньги подстегивают, как всякое благо, и убивать интерес к ним нельзя. Даже тебе лишняя десятка не во вред, а уж Юрию, например, тем более. Небось и во сне снятся. — Посмотрел на брата. — Как, Юра?

Юрий разнеженно потянулся, отчего рубаха на нем затрещала. Слабо возразил, подстраиваясь под отца:

— Это не главное в жизни, но почему не заработать лишнее, если можно? Кто откажется?

«Эх, молодо — зелено», — отразилось в глазах Серафима Гавриловича, но сказал он другое:

— А вот я не за лишнюю копейку спину гнул. Я за порядковое место боролся. Подойду, бывало, к доске показателей и смотрю, на каком агрегате восседаю — на самолете или на паровозе. На черепахе, к счастью, не приходилось.

— Ты же у нас редкий бессребреник. — Поймав себя на том, что улыбается во весь рот, Юрий поспешно убрал улыбку: зачем гневить отца?

Но на лице Серафима Гавриловича появилась хмурость. В похвале Юрия таилось порицание, надо было немедленно поставить его на место.

— А Бориса что, рубль с утра до ночи по заводу гоняет? — рассудительно возразил Серафим Гаврилович. — Все одно оклад — шесть часов работает или двенадцать. А Талке какой резон начальство обгавкивать? У нее тоже не сдельная оплата, гав — гривенник, гав-гав — двугривенный. Казалось бы, чем тише, тем спокойнее. А она во все дыры… Так что подзагнул ты, Юрий. Не я один в семье бессребреник. Да разве только в семье? Присмотрись к другим — увидишь то же самое.

— Не нахожу ничего похвального, если нет вкуса к деньгам. Это скорее ограниченность.

Юрий ожидал, что отец совсем рассвирепеет — не пошли на пользу педагогические изыскания, — но тот, наоборот, помягчел вдруг, потому что ответил примирительно:

— Ничего, настанет время — появится еще один вкус: непреодолимый интерес к работе. Рудаевы иными быть не могут.

То, что отец решил сманеврировать, Юрий приписал присутствию брата. Стоило появиться Борису, как, придирчивый и строгий, отец сразу становился добрее. Но и тогда он держал детей на расстоянии. Так сложилось в их семье, так и оставалось. Вообще человеческие отношения — дело тонкое. И между родными, а особенно между посторонними. Их бывает легче порвать, нежели изменить. Установятся отношения либо настороженные, либо драчливые, либо отчужденные, потом, даже применив усилия, их не перестроишь. Вот хотя бы у него с Жаклиной. Дружны с ребячьих лет, и как он ни старается, иначе, чем друга, Жаклина его не воспринимает. Станет говорить ей теплые, сокровенные слова, а она и ухом не ведет. В лучшем случае отшутится. А когда он, набравшись смелости, поцеловал ее однажды в щеку, она надменно подняла бровь и огорошила: «Что это на тебя такая нежность напала?» Будто только в тот момент он испытывал к ней нежность. Нет, не так у него получается, как думал. В армии, казалось: дорвется до «гражданки» — и будет косить девчат направо и налево, А вот прибился к одной — и ни на какую больше глядеть не хочет, ни о какой другой и подумать всерьез не может.

Его плеча коснулась рука Серафима Гавриловича.

— Скажи, Юрий, я как-то влиял на твой характер?

— На формирование характера, — внесла поправку Наташа.

— Ну да, на формирование.

Юрий фыркнул в кулак. Вопрос вроде бы и нехитрый, а попробуй ответить.

— А как же! Когда я обнаруживал у себя какую-нибудь черту, свойственную тебе, я старался выкорчевать ее в зародыше, — сказал он с беспощадной прямотой.

Губы Серафима Гавриловича исказились в неестественной ухмылке, лицо мгновенно осунулось.

— Спасибо за откровенность…

— Так было до армии, — поправился Юрий, досадуя на себя за бестактность. — Теперь… Во всяком случае, многое из того, что я теперь в тебе вижу, мне нравится.

Юрий не врал, не выдумывал, чтоб смазать елеем нанесенную рану. Сказал вполне искренне. Чем больше он наблюдал за отцом, тем больше проникался уважением к чистоте и возвышенности его помыслов. Ему совершенно чужд обывательский расчет — как бы не отдать больше того, что требуется, как бы не переусердствовать. Даже сейчас, когда он по существу ни за что не отвечает и может вести вольготную жизнь, он по-прежнему обо всех печется, во все вмешивается и не позволяет себе разгрузиться от беспокойств. Он мог бы совсем упростить себе жизнь. Вышел бы в пятьдесят на пенсию, как положено рабочим горячих цехов, и распоряжался бы собой по собственному усмотрению, как многие его одногодки. Так вот — ни в какую. И ему, Юрию, пророчит: «Настанет время…» А что, может, и так. Даже любовь к девушке редко приходит с первого взгляда. Присмотреться надо, узнать получше. А все же нет у него желания уподобляться отцу. Это противоестественно — отказываться от земных радостей. Надо жить больше для себя или, во всяком случае, и для себя.

Тьму разрезал звонкий девичий голос:

— А вот и я!

Из-за деревьев, точно бабочка на огонь, выпорхнула Жаклина. Подойдя к Наташе, потерлась щекой о ее щеку, потрепала за вихор Юрия, с остальными поздоровалась обычным кивком головы.

— Есть хочешь? — не дав ей опомниться, спросила Анастасия Логовна, считавшая нужным первым делом накормить гостя.

— Как хищный зверь, за день ничего не добывший! — ответила Жаклина, смешно ощерясь и растопырив пальцы с острыми, как коготки, ногтями.

Юрий попытался усадить Жаклину рядом, но она примостилась на краешке скамьи под боком у Анастасии Логовны. Выпив рюмку «домашней», которую предложил Серафим Гаврилович, принялась с жадностью поглощать остывшие вареники с вишнями.

— Интересно получается у нас с Борей, — сказала с солнечной улыбкой на губах и с грустью во взгляде. — В одном доме живем — в другом видимся…

За этим столом Жаклина вела себя как своя и воспринималась как своя. Только Юрий не сводил с нее глаз, в которых таились чувства отнюдь не родственные.

Отодвинув тарелку, Жаклина со скучающим видом повернулась к Наташе, затем к Юрию.

— А я купальник захватила, думала, на море съездим.

— А что, это мысль! — охотно подхватил Юрий и подмигнул Борису. — Тем более на машине.

— Поздновато, — вмешалась Анастасия Логовна, вполне обоснованно решив, что Бориса это предложение мало устраивает. — В такую пору море уже чужое.

— Нам не страшен серый волк, нас у мамы целый полк! — провозгласил Юрий с ребячливым распевом. Потянул за руку Бориса. — Поехали!

Борис сам не прочь был выкупаться, а потому упрашивать его больше не пришлось.

…Ночь черная, как пропасть. За густыми облаками надежно прятались звезды, ничем не выдавая своего присутствия на небосводе. И море черное, неподвижное, затаившееся.

Борис свернул с асфальта, побуксовал немного на песке и остановил машину у самой воды.

Пока компания, разойдясь в разные стороны, раздевалась и переодевалась, Борис сбросил с себя одежду и вошел в воду. Отплыв немного, перевернулся на спину, широко раскинул руки. Знакомое состояние отрешенности от всего земного овладело им. Ничего не слышат уши, погруженные в воду, ничего не видят глаза, устремленные в угольную черноту. И даже мысли сковывает оцепенение. Но чу — неподалеку всплеск. Повернул голову — рядом сияющая мордашка Жаклины. Ей была знакома его привычка вот так отдыхать, и, чтобы не помешать ему, она тоже застыла в неподвижности, распластавшись на спине. Только кончиками пальцев нет-нет и касалась его руки.

Рудаева тяготило сознание, что он осложняет жизнь Жаклине. Девушка вела себя довольно замкнуто. Он знал, вернее догадывался, что в ее чувствах ничего не изменилось. Даже сегодня это мимолетное замешательство, эти быстрые, короткие взгляды. И вот сейчас — прикосновение руки, легкое, будто ненамеренное.

— Давай отыщем дальний буй, — предложила Жаклина и поплыла по-мальчишески, саженками.

Отличный пловец на дальние дистанции, Рудаев с трудом выдерживал навязанный ему спринтерский темп. Тоненькая, обтекаемая, но сильная, Жаклина рассекала воду со скоростью дельфина.

У буя решили отдохнуть, зацепившись руками за кольца.

— Боря, как ты считаешь, несовместимость характеров можно преодолеть? — спросила вдруг Жаклина. Ее дыхание, только что шумное, как-то вдруг сразу оборвалось.

— Ты кого имеешь в виду? Сослуживцев или супругов?

— Супругов.

— Что это тебя потянуло на психологические изыскания?

Жаклина испуганно пискнула — что-то ущипнуло ее за лодыжку.

— Это креветки, — успокоил Рудаев. — Якорная цепь для них суверенное государство. Протестуют против вторжения чужеземцев. Эти существа…

— Нравы креветок меня не очень волнуют, — оборвала его Жаклина. Слова злые, но сказаны мягко. — Давай лучше о человеческих нравах. Насчет несовместимости. Тьфу, чертяка, опять грызнула!

— Лучше всего уживаются амёбоподобные…

— Зачем так плохо о живущих в ладу…

— …и люди, которые дополняют друг друга. А когда оба экспансивны, неуступчивы или по-разному видят жизнь и по-разному идут по ней, ничего хорошего из такого содружества не выйдет. Нужна иллюстрация к сказанному?

— Ты и Лагутина…

— Глупости говоришь, — огрызнулся Борис. — А вообще — что ты в этом понимаешь, малышка?

— Понимаю больше, чем тебе кажется.

— Вернемся? — предложил Борис, не желая спорить с Жаклиной.

Она отказалась, сославшись на усталость.

— Бо-ря! — прозвенел издалека голос Наташи.

— Ли-на! — взывал Юрий.

— Ого-го! — отозвался Борис.

— Все понимаю, Боренька, все… — упрямо твердила Жаклина. — И больше всего — что ничего не могу поделать с собой, не могу унять свое чувство… Понимаю и то, что тебе надоело разнодомное существование. Оно не дает никакой уверенности в прочности положения, в завтрашнем дне. Это что-то вроде бивака в походе, туристской палатки.

Борис подивился понятливости Жаклины. Она высказала то, чем мучился он, что давно его тяготило. Чтоб не выдать себя даже короткой паузой замешательства, незамедлительно возразил:

— Разнодомная жизнь имеет свое неоценимое достоинство: нет прозы будней, есть праздник встреч.

— О боже, зачем этот высокий штиль!

— Я уже привык, Жаклина, к разным домам и нахожу, что так даже лучше.

— Видишь ли, привычки бывают всякие, Одни естественно входят в твою жизнь, от других стараешься избавиться…

— И охота тебе… — грубо оборвал Жаклину Борис.

— Ну ладно, не буду, не буду… Только поцелуй меня. Неужели я не заслужила? Я же хорошая…

В глазах у Жаклины смешались ожидание и боязливая надежда, рот чуть приоткрылся, и в душе Рудаева шевельнулась нежность к ней. Он потянулся к ее щеке, но она ухватилась за его плечи, прижалась грудями, нежными и упругими, — сочетание беззащитности и вызова, подставила свежие, прохладные губы.

И откуда ни возьмись — Юрий.

Чертыхнувшись про себя, Борис оттолкнулся от злополучного буя и поплыл к берегу. Настроение у него сразу испортилось. Нельзя подавать дурной пример младшим. Юрий наверняка подумает о нем скверно: крутит с одной — обхаживает другую.

…Вещи разыскали не сразу, может быть, потому, что все были взбудоражены. Наташа изрядно озябла, и вместо того, чтобы побыстрее переодеться, принялась взад-вперед бегать по пляжу.

— Ты что, белены объелась? — набросился на нее Юрий — хотелось хоть на ком-нибудь выместить свою ярость.

Когда уселись в машину, Борис стал прикидывать, как развезти своих пассажиров, чтобы не остаться наедине с Жаклиной. Решил прежде всего отвезти кружным путем Жаклину, а потом уж сестру и брата.

Но Юрий спутал его карты.

— Я сегодня буду ночевать в твоей берлоге, — сказал он более или менее спокойно и добавил с сарказмом: — Если, конечно, у тебя сейчас неприемное время.

Отказать брату в таком на первый взгляд невинном желании было неудобно, пришлось уступить.

Высадив Наташу, Борис погнал машину через весь город к своему дому.

Вспышка Юрия навела его на кое-какие подозрения, впрочем, весьма расплывчатые. «Если у них роман, — рассуждал Борис, — Жаклина не могла вести себя так неосмотрительно. А если Юрий таит свои чувства или Жаклина не идет им навстречу, странно предъявлять претензии третьему лицу».

Борис завернул во двор и остановил машину у подъезда Жаклины.

— Спасибо, Боренька, — подчеркнуто ласково сказала девушка, попрощалась и, взбежав по ступенькам, скрылась за входной дверью.

Борис запер машину, взял за локоть нахохлившегося Юрия.

— Пошли.

— Я передумал. — Юрий резким движением оттолкнул руку брата.

— Напрасно. Хотел мораль прочитать — читай, я готов выслушать.

Юрий не тронулся с места. Губы его вздрагивали, словно твердя заклятье, глаза горели бесовским огоньком.

— Ты, оказывается, на два фронта работаешь… — наконец брезгливо процедил он.

— А твое какое дело?

Юрий насмешливо скривил рот.

— Противно. Думал, ты другой…

«Ну что ему ответить? Разъяснить, как было? Не поймет. Или не поверит». И Борис сказал первое, что подвернулось на язык:

— Вот так и думай. Не ошибешься.

— А поцелуйчики?

— Это по-родственному.

— Ничего себе по-родственному. Впился, как клещ. Нет, кажется, придется оставить тебе один фронт. Дорогу к Лагутиной я, между прочим, знаю.

— Ах, вот ты как? Сболтнешь — шею скручу!

Отшвырнув ногой кусок валявшегося кирпича, Юрий с вызовом вскинул голову.

— Попробуй! — Сплюнул пренебрежительно. — Герой!

— Скручу! — повторил Борис. — Я слов на ветер не бросаю.

Зло матюгнувшись, Юрий угрожающе двинулся на брата, но тот схватил его за рубашку, отшвырнул.

— Чего петушишься, дуралей?

— Но-но, потише. Прошло время, когда ты мне затрещины давал! Сейчас так врежу, что и костей не соберешь! — Юрий отвел назад сжатую в кулак руку.

Борис не шелохнулся, даже не приготовился к защите, хотя совсем не был уверен, что Юрий не смажет его по физиономии. Но этого не случилось. Юрий постоял немного, перекатывая желваки, потом сказал мрачно, еле выдавливая из себя слова:

— Для меня Жаклина не просто девчонка… Я с намерениями к ней… Самыми серьезными…

— И на здоровье. Но я этого не знал…

— А мог ли я тебе рассказать? У нас с тобой нет такого, чтоб не разлей вода. Даже нет такого, чтоб поделиться… Ты вроде отца — не подступишься. Поинтересовался ты когда-нибудь, что там у меня или у Талки? А не мешало бы. Как ты отреагировал, когда я сказал, что она с Катричем флиртует? Никак. А я в расчете на тебя этот разговор завел. Иду недавно по парку, а они сидят, милые голубочки, воркуют… Ну, если поворкуют и разбегутся — беды никакой. А если… Хватит нам в семье одного кота — тебя! — Юрий снова приблизился к Борису вплотную, уставился на него исподлобья чугунным взглядом. — У тебя как с ней? Так же, как с Лагутиной? Ну! Было что между вами или голову только морочишь, про запас держишь?..

Когда и откуда вынырнула Жаклина, братья не заметили и не знали, что она слышала и что видела.

Подошла, положила руки им на плечи, раздвинула. Посмотрев на разъяренного Юрия, на озадаченного Бориса, сказала:

— Юра, успокойся. Боря ни в чем не виноват. Ни перед тобой, ни передо мной. Поцеловала его я. Выклянчила такое право… Я люблю его… Дождусь или не дождусь — не знаю, но, если он позовет меня, прибегу. Женой, любовницей, хоть домработницей… А ты ко мне больше не ходи.

ГЛАВА 18

И все же заседание технического совета, которое окрестили «выездным», заставило людей задуматься над тем, как убрать фундаменты на аглофабрике. Збандуту шквалом повалили разные предложения. Среди них были дельные, но слишком сложные, их осуществление требовало больших затрат. Так, один довольно изобретательный подрывник копрового цеха предложил схему переносного бронированного колпака, который не давал бы разлетаться осколкам во время взрыва. Колпак представлял определенный интерес, но вот как переносить его — этот вопрос автор оставлял на усмотрение других. И не удивительно. Колпак нельзя было переместить ни одним из имевшихся на стройке передвижных кранов, а сооружать временное приспособление не имело смысла — долго и очень дорого. Попав в ловушку, которую сам себе расставил, Збандут начал терять терпение. Иногда он готов был решиться на крайнюю меру: зарядить все фундаменты взрывчаткой и, перегородив шоссе, одним махом поднять их в воздух. Но, понимая, что такой «салют» чреват серьезными последствиями, всякий раз отрекался от своего намерения.

Задачу решил человек, который, казалось, держался в стороне от этих событий, — Гребенщиков. Сообщение свое он обставил довольно театрально. Он не пришел к директору запросто: родилась-де интересная идея, выслушайте. Нет, Андрей Леонидович не таков. Ему нужно не только застолбить идею, ему принадлежащую, но и сделать сам факт ее рождения достоянием гласности.

Появился он в кабинете Збандута, улучив момент, когда там собрались доменщики, и уже с порога патетически провозгласил:

— Эврика!

Как только все взоры устремились на него и воцарилась полная тишина, сказал, взвешивая каждое слово, отрабатывая вдох и выдох:

— Нашел идеальную возможность убрать фундаменты. Тихо, быстро, безопасно и дешево.

Сказал — и для вящего эффекта сделал интригующую паузу.

Збандут не стал торопить главного с объяснениями — его покоробил такой способ набивать себе цену. Впрочем, понять Гребенщикова было нетрудно. На новом посту ему совсем не мешало позаботиться о наращивании своего авторитета.

Вопросов не последовало, и Гребенщиков вынужден был продолжить сообщение.

— Предлагаю использовать метод электрогидравлического эффекта. Суть его такова: электрическая искра, проходя через воду, расталкивает ее с силой взрыва. В зоне разряда образуется сверхвысокое давление — десятки тысяч атмосфер, — но сама взрывная волна получается локализованной, и потому осколки не разлетаются.

— А технологически как это выглядит? — заинтересовался один из доменщиков.

— Чрезвычайно просто. Бурят фундаменты, в отверстия наливают воду, опускают электроды, подают импульс, и фундаменты раскалываются на столько частей, сколько нам нужно. — Гребенщиков протянул несколько фотографий. — Вот посмотрите, как это делается.

На одном из снимков у огромного, развалившегося на части гранитного валуна улыбающийся человек. И надпись: «Изобретатель Л. А. Юткин в момент взрыва».

Збандут мгновенно оценил целесообразность этого способа.

— Вам придется задержаться, Андрей Леонидович, — сказал он.

Удобно расположившись в мягком кресле у стола Збандута, Гребенщиков стал ждать конца совещания. От его позы веяло важностью, в глазах светились вдохновение и гордость.

Збандут вернулся к разговору, прерванному вторжением главного инженера, — обсуждалось состояние автоматики на четвертой домне.

— К сожалению, мы с вами, Георгий Маркелович, находимся на диаметрально противоположных и потому непримиримых позициях. — Збандут в упор расстреливал взглядом Шевлякова, казавшегося ему в этот момент чем-то похожим своей комплекцией на выпершее из макитры пухлое дрожжевое тесто. — Хотите вы того или не хотите, вам придется отступить. Автоматика будет внедряться. Это не мой каприз. Таково веление времени.

— Я не доверяю этой схеме и не вижу смысла ее восстанавливать — мы с ней досыта намучились, — упрямился Шевляков.

— А я вижу. Даже эта схема работает точнее и грамотнее, чем человек. — Збандут говорил размеренно, вольно или невольно давая понять, что раздражение в нем накипает. — Советую привести ее в порядок. Договорились?

— Договорились, — неохотно согласился Шевляков.

И снова Збандут задержал взгляд на его широком лице, пытаясь определить, принял строптивый инженер совет как приказ или славировал, чтобы отделаться от докучившего ему разговора.

Уставился на него и Гребенщиков. Он давно с Шевляковым в контрах — с тех пор, как пришел в мартеновский цех. Шевляков всегда был несговорчив, хитро отбивался от всех претензий мартеновцев да еще язвил в их адрес. Можно как следует насолить ему, если ослушается.

Шевляков так и ушел, не прояснив своих истинных намерений.

Оставшись со Збандутом один на один, Гребенщиков вскочил с кресла и, закинув за спину руки, некоторое время молча ходил по кабинету.

— Разговаривал я вчера с учеными мужами по поводу теоретически точного расчета конверторных фурм, — заговорил он, когда молчание неприлично затянулось.

— Ничего утешительного?

— Они, конечно, не отказываются. Как вообще ни от чего не отказываются. Заключают договора на любое исследование, лишь бы высосать денежки. По принципу Насреддина, который обещал научить осла говорить, полагаясь на то, что за это время кто-то умрет — либо осел, либо одна из договаривающихся сторон. Придется подбирать размеры эмпирическим путем. Тыкаться вслепую, как Эдисон.

— Эдисон тыкался, но все же натыкался. Плохо искал — хорошо находил.

— К сожалению, у нас функции Эдисона выполняет Рудаев.

Збандуту не понравилась интонация, с какой это было сказано, — не упустил-таки случая лягнуть своего недруга, не понравился и более чем удовлетворенный вид Гребенщикова.

— Но у нас есть не только Рудаев. Есть еще и Гребенщиков. — Порядочно накаленный, Збандут прошелся по диагонали кабинета и снова уселся за стол.

— Я собой все дыры заткнуть не могу, — попытался отвести от себя упрек Гребенщиков.

— Я тебя об этом и не просил. Ты сам вызвался. И уж ежели образовалась пробоина да еще в цехе, который тебе всех ближе, изволь поднатужиться. — Движением руки Збандут попросил Гребенщикова придвинуть ему графин с водой. Налил полный стакан, выпил. — Тебе нравится демонстрировать свое превосходство над Рудаевым. Но чем демонстрировать, лучше докажи его. Фурма сейчас тот коварный узел, который тормозит освоение.

— От подсказок бывает толк, когда их хватают на лету. А когда приходится вдалбливать…

Збандут склонил голову на одну сторону, потом на другую, будто выбирал точку, с которой ему было удобнее рассмотреть Гребенщикова. Чаще всего такое движение получалось у него непроизвольно, но иногда он использовал эту свою особенность сознательно, чтобы без слов выразить удивление, протест, а то и порицание.

— Ничего не поделаешь, такова наша роль, — сказал с некоторым опозданием. — Сколько я тебе твердил: не переноси личные отношения на производственные. А результат? Как был несправедлив к Рудаеву, так и остался. Его цехам ты оказываешь минимум внимания. Злопамятность, Андрей, плохой советчик на таких постах, как наши.

— Я решительно ничего не имею против него, — выговорил Гребенщиков не столько голосом, сколько губами.

— Но имел в прошлом.

— Это твое воображение.

Збандут терпеть не мог пустых препирательств и решил закончить спор одним ударом.

— К сожалению, это факт. Тебе трудно простить ему свои поражения. Ты отвергал продувку — он с успехом применил ее, ты не увидел недостатков проекта конверторного цеха или смирился с ними — не знаю, что хуже, — он увидел и не смирился.

— И в том, и в другом случае мною руководили понятные тебе дипломатические соображения.

— А он без дипломатии. Согласись, много смелости и мужества нужно было иметь в запасе, чтобы в его шатком положении действовать так решительно.

— Ну и назначил бы его главным инженером! — вскипел Гребенщиков, не найдя никаких подходящих аргументов для возражения.

Збандут снова склонил голову, оживившись, желчно сказал:

— А знаешь, это не исключено. В перспективе, разумеется. Пусть немного поднатореет. Ему не хватает твоего универсализма, зато у него есть достоинства, которых нет у тебя. Когда ты оказался под его началом…

Гребенщиков не стал дослушивать мораль, поднялся и вышел. Он не утешал себя мыслью, что поступает как надо, но учел, что бестактность обойдется ему дешевле, чем грубость, которая неудержимо рвалась с языка.

Его выходку Збандут так и расценил и все же рассердился. Подумаешь, персона грата! Даже замечания не сделай!

Потоптался по кабинету, остыл, позвонил Рудаеву. Выслушав, как идут дела в конверторном цехе, сказал с мрачным юмором:

— Борис Серафимович, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Рассчитывайте только на себя.

ГЛАВА 19

Ничто не доставляет руководителю предприятия столько беспокойства, как поддержание ровного ритма работы цехов. На металлургическом заводе все агрегаты тесно связаны между собой, неполадки в одном звене тотчас сказываются на другом. Головное звено в этой цепи — доменный цех, и Збандут следит за ним неусыпно не только как директор, но и как специалист доменщик. Вот и сегодня он несколько часов провел у доменных печей и возвращался из цеха, испытывая редкое удовлетворение. Хорошо ведет печи Шевляков. Ровно, уверенно, почти не меняя режима. А что до мелочей, которые царапали глаз, то при общей благополучной картине ими попрекать не стоит.

Директор завода! Многое тебе дано, но еще больше спрашивается с тебя. Каждое слово твое на учете, каждый жест замечен, каждый поступок взвешен. Руководитель обычно думает, что он изучает коллектив. Нет, скорее коллектив изучает руководителя, рассматривает, как под микроскопом, в двадцать, тридцать, сорок тысяч пар глаз-линз. У директора нет ничего, что касалось бы только его самого, — ни черт характера, ни мнений, ни поступков. Он является образцом поведения. И по тому, насколько он требователен к себе, к окружающим, насколько честен в отношениях личных и в отношениях производственных, — по этим признакам люди составляют для себя эталон, на который следует равняться. Особенно молодые люди. Ушли в прошлое седобородые старики, короли своего дела, познавшие искусство ремесла ощупью. Их остались единицы. Они теперь — как специи в тесте, придающие ему вкус и аромат. А дрожжи в этом тесте — молодежь. Ненасытная к труду, жадная до знаний рабочая молодежь. Она тоже доставляет немало хлопот, потому что не просто труд, но труд творческий стал органической потребностью ее.

Все сложнее и сложнее становится руководить людьми. Прежде коллектив оценивал руководителя по двум качествам: требовательность и справедливость. Теперь основным критерием для оценки является твое отношение к новому: боишься ли ты его, поддерживаешь или сам прокладываешь пути в неведомое и ведешь за собой разведчиков. И за умение чувствовать новое прощают тебе и резкое слово, сказанное в запале, и неудачный эксперимент, и даже несправедливость. Прощают потому, что понимают: новое многого требует от человека. И ясного ума, и государственного кругозора, и технической интуиции, и большого гражданского мужества. Но не все новое хорошо. Надо уметь определить его ценность, его перспективу. Надо посметь сказать «нет», когда новое предлагается только во имя моды, и не бояться, что тебя сочтут консерватором. Надо, наконец, иметь смелость, чтобы рисковать, ибо без риска ни одно стоящее дело не завоевывается. Надо уметь заставить людей внедрять новое даже в тех случаях, когда они не верят в него и считают, что ты ошибся. Надо набраться сил, когда ты оступился, и снова идти вперед, снова пестовать ростки нового, из которых может вырасти могучее дерево. Надо набраться терпения и жертвовать, если это необходимо, сегодняшним днем во имя следующего месяца.

Проходя через рудный двор, Збандут увидел молодого мужчину, который был поглощен непонятным занятием — что-то крупно писал мелом на вагоне. Збандут подошел ближе и, к своему удивлению, обнаружил, что начертанные знаки были не чем иным, как длиннейшим и сложнейшим математическим выводом, да с такими интегралами и дифференциалами, от которых у него дух захватило. Исподволь, укоротив шаг, как если бы просто прогуливался, стал наблюдать за человеком, занимавшимся столь необычным делом. Математические выкладки следовали с такой скоростью, с какой пишут незамысловатое письмо, когда не нужно подбирать слова и задумываться над формой изложения.

Судя по спецовке, которая была на мужчине, по неуклюжим ботинкам на толстой резиновой подошве, Збандут догадался, что перед ним грузчик. Да и сильно припорошенная рудной пылью кепчонка выдавала принадлежность к этой профессии.

Когда все удобные места вагонной стенки были исписаны, грузчик перешел к другому вагону и только начал расписывать борт, как паровоз дернул, и математические выкладки поплыли по направлению к сортировочной станции.

Не проявив никакого огорчения, словно такой финал был для него обычным, новоявленный математик подошел к будке стрелочника, опустился на лавочку и, вынув из кармана брюк блокнот, стал что-то заносить в него.

Далеко не просто встретить такого человека на рудном дворе завода. Збандут подошел к незнакомцу, присел рядом и довольно бесцеремонно заглянул в блокнот. Грузчик не обратил никакого внимания на любопытствующего. То ли просто не заметил его по причине своей сосредоточенности, то ли привык к подобной бесцеремонности со стороны рабочих. И в тот момент, когда Збандут счел удобным заговорить, издалека послышалось:

— Володя, дуй сюда!

Грузчик без всякого недовольства поднялся и отправился к эстакаде, куда прибывал состав четырехосных вагонов с рудой.

В сноровке ему отказать нельзя было. Он ловко поддевал ломом замо́к люка, пережидал, пока лавина руды рухнет в бункер, и переходил к следующему. Так вагон за вагоном, без спешки, но и без промедления. Разгрузив свои вагоны, вернулся, снова сел на лавочку.

Внешностью грузчик никак не походил на обычного рабочего. Узкогрудый, чуть сутулый, в очках, сквозь которые смотрели умные, настороженные, добрые глаза, он скорее походил на научного работника.

Збандут протянул руку.

— Давайте знакомиться. Я Збандут, директор завода.

— Давайте, — нисколько не удивившись, ответил грузчик. — Владимир Глаголин, рабочий отдела выгрузки — погрузки.

— Уверенно работаете, — похвалил Збандут. — Простите за любопытство, откуда у вас такие математические познания?

— Я уже в школе решал задачи, используя высшую математику. — Карие глаза Глаголина засветились.

— А после школы?

— Два курса Московского университета.

Збандут усмехнулся.

— Но этого совсем недостаточно для такой, я бы сказал, виртуозности.

— Вы переоцениваете меня, Валентин Саввич. Я дилетант.

— Обычное заблуждение всякого одаренного человека. Или скромность.

Глаголин смутился. Слегка выдающиеся скулы его порозовели, в глазах появилась младенческая робость, нижняя полная губа нервно задвигалась.

— Что же отвратило вас от института и почему вы оказались здесь?

— Это долго рассказывать и неинтересно слушать.

— У меня есть время и терпение. — Збандут поощрительно улыбнулся и, приготовившись слушать, прислонился спиной к стене будки.

Лицо Глаголина стало отчужденно-отсутствующим.

— Я задел какие-то больные струны? — деликатно осведомился Збандут. — Но, может быть, в моих возможностях…

— Одну и ту же молодость, увы, нельзя прожить дважды.

Завидев приближающийся состав, Глаголин извинился и быстро пошел к эстакаде, пошел, пожалуй, раньше, чем нужно было, явно желая увильнуть от продолжения этого навязанного ему разговора.

Но Збандут на первый раз был вполне удовлетворен. Он знал имя и фамилию случайного знакомого и в любой день мог отыскать его.

А в том, что Глаголин понадобится ему, и в самое ближайшее время, он нисколько не сомневался. Начиналась эра счетно-решающих машин и вычислительной техники. Пока еще эта техника была достоянием узких отраслей науки и специальной промышленности, но она уже упорно стучалась в двери обычных предприятий. Даже применение элементарной математической статистики и то давало огромный эффект в производстве, позволяло правильно анализировать хозяйственную деятельность любого рода, скорейшим образом определять узкие места и «расшивать» их. А управление посредством вычислительных машин, автоматизация металлургических процессов сулили такие колоссальные выгоды, размеры которых и представить трудно.

На другой день Збандут рассказал о встрече в железнодорожном цехе Межовскому.

— Глаголин! — оживился Яков Михайлович. — Сатурновский человек — рожден под мрачной звездой. А я его потерял было из виду. Великолепно владеет математической логикой. Его знают наши крупнейшие математики.

И Межовский поведал Збандуту то немногое, что было известно ему об этом самородке. Мать Глаголина, считавшая своим долгом находиться с сыном где бы он ни был, оставила очень приличную работу в одном из сибирских шахтоуправлений и переехала в Москву. Равнозначной инженерной должности там ей предложить не смогли, до рядовой она не снизошла и оказалась на иждивении сына. А студенту, пусть даже подрабатывающему, трудно содержать мать и к тому же оплачивать ее расходы, включая снятую комнатушку. Но не нужда сломила Глаголина. Оставшись не у дел, его мать стала испытывать два раздирающих желания — проявить свою общественную активность и находиться с сыном под одним кровом, дышать с ним одним воздухом. В урочное время она осаждала разные инстанции, пробивая составленный ею план административного переустройства горных предприятий страны, а вечерами и в выходные дни просиживала в общежитии, не сводя глаз с сына, доказывая тем свою преданность и любовь. Два года Глаголин с товарищами по комнате терпели эту пытку, но в конце концов изнемогли. Глаголин расстался с университетом и уехал на периферию, где проще было получить жилье и работу, которая дала бы возможность существовать безбедно, — мать абсолютно не умела распоряжаться деньгами и была большая искусница по части долгов. Сначала устроился на заводе, потом перешел в научно-исследовательский институт. Но долго там не задержался. Остро реагирующий на всякую несправедливость, вступился за обиженного и напортил себе. Правдоискателей мало кто терпит, бывают не рады им даже те, за кого они вступаются, — далеко не всякое заступничество помогает, иногда лишь усугубляет положение. Выжили потихоньку. Бедствовал. Перебивался с хлеба на воду. Пригласили в другой научно-исследовательский институт. Но и тут его постигла беда, причем подкралась она с самой неожиданной стороны. По доброте сердечной оформил Глаголин одному работнику математическую часть диссертации, отдал за здорово живешь одну из своих идей, которые вообще бескорыстно раздавал направо и налево, — типичное свойство всякого одаренного русского, — а тот вместо признательности решил спрятать концы в воду и выпер Глаголина из института способом, к которому не придерешься, — помешал получить квартиру. Очутившись без средств к существованию и без жилья, бросился Глаголин туда-сюда, чтобы найти применение своим способностям. Не получилось. В отчаянии ушел в грузчики.

— У него редкое сочетание знаний в области математики, физики и металлургии и умение применить эти знания комплексно. К тому же он по-спартански трудолюбив, — заключил Межовский.

— А металлургия откуда? — спросил Збандут.

— Успел поработать в мартене. И институты, в которых работал, были металлургического профиля.

Не откладывая в долгий ящик, Збандут вызвал Глаголина к себе. Но как найти самый верный путь к сердцу этого человека? И он заговорил о пользе математики в условиях современного производства.

— На эту тему я слышал много деклараций. — Глаголин посмотрел на Збандута с тем особым выражением беззащитности, которое больше или меньше присуще близоруким людям. — У нас любят произносить их, еще больше — печатать, но очень медленно переходят от слов к делу. Даже там, где установлена вычислительная техника, считают не то, что нужно считать, а что легче, что можно прокрутить и на арифмометре. Например, заработную плату. А ведь кибернетика атакует со всех сторон.

— Вот и давайте сразу перейдем от слов к делу, — не возражая и не соглашаясь, сказал Збандут. Протянул эскиз многосопловой фурмы. — Надо рассчитать оптимальное количество отверстий и их размеры.

Глаголин покрутил эскиз без особого интереса, устремил взгляд в пространство, подумал.

— Когда это нужно?

— Было нужно уже месяц тому назад, а сейчас — позарез. — И Збандут принялся объяснять положение, которое создалось в конверторном цехе.

— Это уведет меня от одной работы, которой увлечен…

Слова были не очень вразумительные, слова-ребусы, и хотя Збандуту не хотелось лезть в душу, все же он спросил:

— Разрешите узнать, от какой работы?

Глаголин взглянул в глаза Збандута, и что-то удержало его от откровенности.

— Мне не хотелось бы вызвать у вас улыбку, — ответил уклончиво.

— Ладно, это дело хозяйское. Но я вас очень прошу помочь заводу, — настойчиво проговорил Збандут, пригасив досаду. — Скажите, вы хотели бы работать в техотделе?

— Нет. — Ответ короткий, решительный, будто обдуманный заранее.

— Но что? Что вас удерживает?

— Зарплата, Валентин Саввич. К тому же прикладная математика меня вообще мало занимает. Вот чистая… У нее много общего с музыкой. Вы не находите?

Никакого сходства математики с музыкой Збандут не находил, но согласился. Надо же было как-то налаживать контакт с этим чересчур зрелым в свои тридцать с небольшим, мудро-уравновешенным и неподступчивым человеком.

— Очевидно, люди, в чью душу от природы заложена музыкальность, постоянно ощущают потребность в гармонии. — Голос Збандута заметно посветлел. — «Проверил алгеброй гармонию…»

— Вот видите, даже Пушкин… — обрадовался Глаголин, подогретый словами Збандута. — Для меня свободный полет математической фантазии равноценен созданию симфонии, а вот это, — ткнул пальцем в эскиз, — кропотливое и нудное упражнение.

Эскиз он все же взял, долго рассматривал его и неожиданно оживился.

— Эту задачу можно решить очень точно, если…

Збандут быстро потерял нить в ходе математических рассуждений грузчика, но усиленно делал вид, что все понимает.

— А вам не кажется, Володя, — простите, что называю вас так, но мне по возрасту дозволено, — не кажется, что вы законченный эгоист? — вырвалось у него. — Услаждаете себя математическими симфониями, в то время как нам позарез нужны нудные упражнения. Создавайте симфонии, пожалуйста, но не отрывайтесь от грешной земли. Короче — освобождаю вас от работы в железнодорожном цехе и перевожу в технический отдел с сохранением нынешнего заработка. Сколько времени вам потребуется?

— Валентин Саввич, все это меня мало привлекает, — продолжал препираться Глаголин. — Там у меня обстановка морального комфорта. Никаких недоразумений, со всеми хорошие, очень дружелюбные отношения. Даже с начальством. Я прихожу в цех точно в свою семью. А в отделе станут коситься — на решение инженерных задач посадили грузчика. Не сбрасывайте со счета самолюбие.

— Да-а, самолюбие, как и голос, хорошо, когда правильно поставлено, — сказал Збандут будто про себя и добавил решительно: — Ладно. Сидите дома и считайте. Сколько времени вам потребуется?

— Валентин Саввич, вы кандидат, человек науки, и не должны так ставить вопрос. Это все равно что спросить композитора, за какой срок напишет он то или иное музыкальное произведение. Иногда получается сравнительно быстро, иногда — в муках мученических. К тому же у меня есть один существенный порок — для всякой математической задачи ищу собственное решение. Это считается похвальным для научного работника — показатель самостоятельности мышления, но недопустимо, когда нужна не столько точность, сколько быстрота. Меня в данном случае будет интересовать не конечный цифровой результат, — Глаголин опять покрутил перед глазами эскиз фурмы, — а разработка метода расчета фурм для всех случаев истечения холодного газа со сверхзвуковой скоростью в высокотемпературную упругую среду.

— Дорогой мой, это от вас не требуется. Это диссертация!

— Я так привык делать расчеты, — с естественной небрежностью в голосе проговорил Глаголин, задумчиво покачав головой в такт каким-то своим мыслям, и Збандут расценил его слова правильно: не похвальба — констатация факта и даже укор в свой адрес.

Чтобы расположить к себе математика и заручиться его содействием в дальнейшем, Збандут принялся делиться своими планами. Ближайшая его задача — создать на заводе вычислительный центр, чтобы математический анализ пронизал все звенья производственного процесса, и решить вопрос автоматизации производства. Но для этого одного желания мало, главное — найти людей, которые в равной степени знали бы математику и металлургию и смогли бы прочно увязать обе эти науки.

Збандуту удалось-таки расшевелить собеседника. Глаголин признался, что давно подумывает о создании математической модели мартеновского процесса, его алгоритма, только не было к тому побудительных причин.

— Вы нам лучше создайте алгоритм конверторной плавки, — твердо сказал Збандут, пресекая возможность отказа. — Это для нас важнее. Электронно-вычислительную машину я выписал, скоро получим, а закладывать в нее нечего. Так что ваш алгоритм нужен будет позарез. Итак, даю команду в желдорцех, чтоб числили вас на работе и платили нынешний средний заработок.

— Спасибо, — ответил Глаголин. — Для меня последнее очень существенно.

ГЛАВА 20

Из Тагинска Серафим Гаврилович приехал раньше, чем его ожидали. Прямо из аэропорта явился в цех, поставил в диспетчерской новенький щегольской чемодан и попросил срочно отыскать главного сталеплавильщика.

Борис был крайне удивлен, увидев отца. Ожидал через месяц, а тот прикатил через восемь дней. Но и эти восемь дней показались ему вполовину короче — время в постоянных хлопотах и беспокойствах летело молниеносно.

— Чего это ты сорвался? — спросил недовольно вместо приветствия.

— Золото привез! Настоящее золото! Червонное, девяносто шестой пробы! — лихорадочно заговорил Серафим Гаврилович. — Только-только освоили. Все беды начисто забыли. Ни выносов, ни выбросов. Катят, как на хорошо объезженном рысаке! — Открыв чемодан, достал, как некую драгоценность, головку фурмы, поблескивавшую хорошо отполированной медью. — Смотри. Не лишь бы дырки, как мы делаем. Расширяющиеся. Каждая — как сопло Лаваля.

— Так что, выходит, зря мы от Лаваля отмахнулись?

— Выходит, зря.

— Чертежи захватил?

— А как же. Все до единого. Представь себе, с охотой дали. Молодцы. Процесс у них как идет — у-ух! Что называется, без сучка, без задоринки. — Голос Серафима Гавриловича охрип от волнения.

— У них другой процесс, — скептически произнес сын. — Заканчивают продувку раньше, чем у нас. Когда углерод высокий. А мы его почти весь выжигаем.

— Они две плавки по-нашему провели. И тоже без приключений.

— Две — неубедительно.

— Пойдет и у нас. Голову напрозаклад даю.

— Почему поспешил вернуться? Я же просил: фурму — багажом, а сам сиди, ума набирайся.

Серафим Гаврилович метнул на сына холодный взгляд.

— Ты что, не заводских кровей? Или остывать начал? Багажом — лишних пять суток, да еще запроторят куда, а тут вот она, бери, подсоединяй, пробуй! Хоть сейчас. Нам каждый час дорог. Шутка ли — за одну продувку два выброса! Люди ж… Эх, Борька, поганую черту ты от Гребенщикова перенял. Что ни сделай, как ни сделай — все носом крутишь, все недоволен.

Борис подержал в руках фурму, заглянул в отверстия. Но разве определишь что по внешнему виду? С этими отверстиями — как с ружейным стволом. Изменение на долю миллиметра — и уже заряд дроби летит иначе: то врассыпную, то по убойности слаб. Положил фурму на подоконник, набрал телефон механика.

— Прибыла головка фурмы. Давайте подсоединим и посмотрим, как пойдет.

Расцвел Серафим Гаврилович, предвкушая приятное зрелище.

— Вот это по-нашенски, по-мартыновски! — Он почему-то сбился на старую привычку выговаривать «мартен» через «ы».

— Надеюсь, скоро будешь говорить иначе: «По-нашему, по-конверторному». Это производство более динамичное.

В ответ Серафим Гаврилович скорбно вздохнул, и сын понял его.

— Могу вернуть. Под вполне благовидным предлогом — на усиление кадров, на прорыв. Так и скажешь — заставили.

— Кто этому поверит? Заставили! — вскинулся Серафим Гаврилович. — Кто может заставить Рудаева делать то, чего он не хочет! Даже сопливые пацаны смеяться будут!

— А признайся: тянет в мартен? — допытывался сын.

— Мало ли куда тянет! Вон в молодости к девчатам тянуло — сильно прыткий был. Но обуздывал…

— А Глаша?

— Тьфу, чего вспомнил! То так, трёп прошел… Ну, пощупал пару раз для подбодрения, а она, дура, и возгордилась, сама разнесла.

— Все же, батя, человек должен работать там, где от него пользы больше. В мартене ты король, а здесь можешь и в принцы не выйти. Ты об этом думал, когда сюда шел, или так, очертя голову?

Серафим Гаврилович понурился. Бориса не проведешь, он видит и то, что скрывает отец в тайниках души даже от самого себя. А все из-за Юрки. Попала шлея под хвост, теперь уже ничего не попишешь. Ну да ладно. Конь о четырех ногах — и то спотыкается. Здесь, конечно, былые заслуги ни к чему, нужно знать дело. А он пока этого дела не знает. И в руках тонкость требуется. Конвертор на малейшее движение рычага отвечает. Подвинул чуток здесь, а он там на три метра от оси колыхнулся.

А откуда взялась бы у него тонкость? Что держали его руки? Лопату, кувалду, лом. Кто этим нехитрым инструментом орудовал лучше всех в старом цехе? Он. За один удар литник от стального слитка отшибал, когда на канаве работал. А кто дальше всех и метче всех бросал в печь заправочный материал? Он. Подойдет к печи боком, чтобы не опалило жаром, развернется на миг — и летит у него с лопаты доломит кучкой прямо в изъедину на задней стенке. А когда нерадивые подручные зеванут, бывало, да заморозят выпускное отверстие, кто быстрее всех его вырубал? Он. А когда руду в печь забрасывали, кто задавал темп другим подручным? Опять-таки он. А сколько тяжестей на своих руках попереносил, когда в цехе еще ручная завалка была! После войны тоже. Вернулся с Урала на завод — давай прежде всего разбирать и растаскивать вручную чудовищное месиво из огнеупорного кирпича и гнутых металлических конструкций. Руки, руки! Они все умели делать, эти руки. Теперь такая выучка ни к чему. А в конверторном даже во вред. Слишком сильные, слишком грубые руки для кнопок да рычажков! Но кнопочки его не подведут. На них сколько ни жми — не пережмешь. Вот рычажки да педали… Это все равно что на пианино играть. А какой с него пианист? Еще барабанщик — куда-никуда.

Невольно принялся рассматривать свои руки. Крупные не по росту, крепкие не по возрасту. И кожа задубелая до сих пор не отошла. Это уже на весь остаток жизни. Погладил было Наташу по голове, а она съежилась, будто шваброй провел. Да, что-что, а руки тут такие не нужны. Зато есть у него другое преимущество перед молодыми. Перво-наперво — набитый годами глаз. Тончайшие оттенки цветов расплавленной стали улавливает он, точнее приборов определяет ее температуру. Да, да, точнее! Сколько раз было в мартене: замерят пирометристы температуру плавки, предупредят: учтите, холодна или перегрета. А он взглянет, как сталь льется с ложки, — и выпускает плавку. Ошибался? Было, но редко. Реже, чем те же пирометристы со своими хвалеными приборами. И цвет пламени он понимает хорошо, и содержание углерода определяет с точностью до двух-трех сотых процента по искорке, по тому, как она рвется в воздухе — звездасто или нет. Кто сейчас делает все это лучше него? И способность соображать в доли секунды у него выработана, как у стрелка, и никуда она не денется. Не-ет! Он еще покажет, что умеет, на что способна старая гвардия!

Пришел механик. С устало-безразличным видом осмотрел фурму — много их уже перепробовали и все без толку. Оставлять переутомленных людей сверхурочно согласия не дал, отложил испытание фурмы, как ни кипятился Серафим Гаврилович, на следующий день.

Можно было отправляться домой, но Серафиму Гавриловичу не терпелось подвигать пустой конвертор, проверить возможности своих рук. Он поднялся в дистрибуторскую к машинисту и стал терпеливо ждать непредвиденного простоя. Только зря. Работа ладилась, конвертор порожним не оставался. К тому же машинист смены был мало знаком Серафиму Гавриловичу, и просить его об услуге показалось неловко.

Так и ушел он домой несолоно хлебавши. Но, шагая по заводскому двору и воспроизводя в памяти всю последовательность манипуляций у пульта, нет-нет и ловил себя на том, что руки его непроизвольно повторяют движения дистрибуторщика.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

Взрыв неимоверной силы сотряс все вокруг. Взметнулся ураганом упругий, пропитанный пылью воздух, ударил в стены домов, выдавил стекла. Погасли огни и звезды, стала черной ночь. А следом что-то чудовищно могучее обрушилось на землю, она дрогнула, словно раскололась.

«Война». Это была первая мысль, мелькнувшая у Збандута, прежде чем он открыл глаза. Слишком мощным, слишком страшным был взрыв, на заводе такого произойти не могло.

«Люди?!» — пронзило, как током.

Збандут вскочил с постели, бросился к распахнутому окну и ничего не увидел. Ни поселка, ни завода, точно стоял его дом в зловещей пустоте. Снится? Нет. Чересчур реально ощущение пыли во рту, на губах, в глазах. Щелкнул выключателем, но свет не загорелся. На ощупь набирая цифры, стал звонить диспетчеру завода, но все телефоны отвечали короткими гудками. Бросил трубку, чтобы диспетчер мог позвонить ему. Тот должен сделать это немедленно, как только выяснит обстановку. Стал поспешно одеваться, пытаясь сообразить в то же время, откуда донесся взрыв. Но разве поймешь, откуда, если слышал его сквозь сон. Снова подошел к окну. Тишина. Только где-то далеко перекликались паровозы да выли перепуганные псы. И вдруг со стороны доменного цеха послышалось натужное шипение воздуха, выпускаемого в атмосферу.

«Неужели в доменном? Но что? Что? И почему не звонят? Лишь бы не растерялись, лишь бы приняли все меры…» — лихорадочно твердил Збандут. Он понимал, что звонок не может последовать сразу. Диспетчер должен прежде всего разобраться сам, сделать все возможное, чтобы локализовать бедствие, а потом уже докладывать ему. Но как ни успокаивал себя, тревога охватывала его все больше.

«Люди… Что с людьми? Только б не было человеческих жертв. Можно залатать какой угодно прогар в мартеновской печи, можно поднять свалившийся паровоз, вот людей только не залатаешь, не поднимешь, не воскресишь… За людей ты несешь самую ответственную ответственность. Поспешить в заводоуправление? Шесть минут быстрой ходьбы — и там. А если позвонят в это время, если потребуется принять мгновенное решение — остановить агрегат, отключить газ? Может, разорвало газопровод и угарный доменный газ, этот безмолвный, невидимый, неосязаемый убийца, пустился бродяжничать в поисках жертв…»

Сцепив до скрипа зубы, Збандут схватил телефон, поставил его себе на колени, будто таким образом можно было сократить расстояние между ним и заводом, и стал звонить диспетчеру доменного цеха. Никакого ответа. Одни густые, продолжительные и совершенно безнадежные сигналы. Будто вымерли все. Позвонил на первую домну, на вторую, на третью — настоящая телефонная истерия — занято, занято, занято. Легкая испарина появилась у него над верхней губой, покрылись потом ладони.

Но вот до его ушей донесся надсадный сигнал машины «скорой помощи». Взглянул в окно — и не разглядел не только машины, но даже света фар. Она продвигалась среди кромешной тьмы мучительно медленно. И снова противное ощущение пыли на губах, знакомой заводской пыли.

Не выдержав дольше неизвестности, Збандут выскочил из дома. Мгла кое-где поредела, во всяком случае под ногами была видна земля и нет-нет из темноты выныривали то деревья, то ограда сквера. Шел быстро и шаги старался делать крупные. А в голове — хаос мыслей, предположений и картины одна другой страшнее: гора раскаленной шихты, вывалившейся из чрева домны; струя жидкого чугуна, прорвавшая горн и попавшая в воду, — в таких случаях двадцатитонный шлаковый ковш откидывает в сторону, как картонную коробку порывом ветра; треснувший сверху донизу каупер с раскаленной мелкозубой пастью. И все же ни одна из таких аварий не могла дать столь сильного взрыва, во всяком случае, не могла так встряхнуть землю.

За пультом в диспетчерской — бледный, с трясущимися руками, насмерть перепуганный диспетчер. Почти все сигнальные лампочки на коммутаторе мигают красными аварийными огоньками.

— В доменном… — проговорил диспетчер, отстранив от губ зажатые руками телефонные трубки. — На четвертой печи… От газовой магистрали отключили…

— Люди?..

— Неизвестно.

— Фурма, амбразура, газопровод? — Збандут не узнавал своего голоса — горло как бы перетянула тугая петля.

— Не отвечают и сами не звонят.

— А земля отчего задрожала? Что обрушилось?

— Кажется, что-то с каупером. Но пока не разобрались. Безветрие, пыль оседает медленно.

— Почему свет погас?

— Выключили на всякий случай. Сейчас дадут.

Вбежал запыхавшийся, с дико округлившимися глазами Гребенщиков. Збандут велел ему остаться в диспетчерской и принять командование, а сам на аварийной машине поехал в доменный цех.

Чем ближе к доменному, тем мутнее воздух, тем сильнее звук снорда, выпускающего сжатый воздух в атмосферу. Противный звук, не по тембру противный — по смыслу: он всегда сопутствует простою доменной печи. Миновали старенькую, самую первую доменную печь. Шофер снижает скорость, опускает стекло в кабине, высовывает голову — так ему виднее, хотя глаза выедает едкая пыль. Вторая, третья и, наконец, замгленная дымом четвертая домна. Вот куда прорывалась санитарная машина. То, что она еще здесь, успокаивает: значит, некого везти. Шумно шипит снорд, и кажется, что-то, резонируя дрожит внутри тебя самого.

Збандут выходит из машины. За ним следует шофер. Отослать его директор не решается. Не из праздного любопытства идет этот человек. Его тоже гложет беспокойство за цех, за людей, за директора.

Нигде ни живой души. Впрочем, это не удивительно. Всего десять рабочих в смену обслуживают печь, дающую две тысячи тонн чугуна в сутки.

По крутой железной лестнице со ступеньками из металлических прутьев Збандут поднимается к горну. Пусто. Тускло поблескивают стеклышки фурм — единственные отверстия, через которые можно заглянуть в нутро доменной печи. Но сейчас надо торопиться к пульту, где всегда безотлучно находится кто-нибудь.

В помещении, слабо освещенном аварийным светом, двое. Старший горновой Авилов и еще один человек, которого Збандут узнать не может, потому что тот сидит скорчившись, обхватив голову руками, и плачет.

Горновой, рослый, тяжелый гигант с сильным, мужественным лицом, типичный представитель профессии, которая требует от человека недюжинных волевых качеств, смотрит на директора не то выжидающе, не то с укором.

— Люди? — только и спросил у него Збандут, но в этом слове все: и нетерпение, и тревога, и боязнь подтверждения страшных опасений.

— Вроде целы, товарищ директор.

— Закурить есть?

— Своего дыма достаточно.

Шофер протянул «Беломор».

— Что с ним? — Збандут показал глазами на плачущего.

— Калинкин, газовщик. Его работа. Запутался при переводе шиберов на кауперах.

Газовщик поднял измученное, безжизненное лицо, уставился на Збандута скорбным взглядом, сказал тихо, как больной, который не в состоянии управлять своим голосом:

— Вот натворил… Я так сочувствую вам, товарищ директор… Так сочувствую… Нужно же было случиться такой беде… Как выпутываться теперь?..

Збандута перекосило от удивления. Всяких аварийщиков знавал он. Врали, изворачивались, перекладывали свою вину на кого угодно, на кого удобнее — на товарищей, на начальство. Только вот сочувствующих руководителю предприятия не встречал. И как ни иронически прозвучали слова Калинкина, они тронули Збандута: понимает, что драть шкуру будут в первую очередь с директора.

В помещение ввалился Шевляков. Тучный, мясистый, с одутловатым лицом, он был в поту и пыхтел, как паровоз на подъеме. Раздув ноздри и яростно вращая глазами, пронзительно закричал на рабочего:

— Вон отсюда, обалдуй!

Калинкин соскочил со стула, как если бы его ударили, поднял перед собой руки.

— Я же вас просил… Я умолял…

— Вон! И чтоб до суда глаза мои тебя не видели!

Понурив голову, газовщик вышел.

Збандуту стало не по себе от вспышки Шевлякова, но он ничего не сказал, решил приберечь нравоучение на потом, когда улягутся страсти.

Заметив шофера, Шевляков набросился и на него:

— А ты какого дьявола тут околачиваешься?

Збандут предостерегающе выставил палец.

— Но-но, не всех подряд. Лучше скажите, что собираетесь делать.

— Уже наделали!.. Намертво стали…

— Давайте попробуем отключить каупер. Будем работать на оставшихся трех. У нас нет другого выхода.

Шевляков недоумевающе заморгал глазами, пробубнил, заикаясь:

— А как же… без трубы?

— Какой трубы?!

Только сейчас Шевляков понял, что ему первому предстоит сообщить директору о действительных масштабах несчастья.

— Обрушилась дымовая… труба… — давясь словами, как горячим, с трудом вымолвил он.

Збандут побледнел. Не веря своим ушам, попросил Шевлякова повторить и услышал снова:

— Труба… Как под корень срезало… У самого основания…

«Так вот почему земля дрогнула… — наконец-то понял Збандут. — Кирпичный массив высотой в шестьдесят пять метров, тысяча пятьсот тонн…»

— Разрушений много? — спросил он, еще не охватив сознанием весь ужас происшедшего.

— Труба оказалась умнее этого идиота — упала на железнодорожные пути и на склад огнеупоров. Пока будут строить другую, успеем убрать.

Збандуту стало по-настоящему страшно. Пока будут строить другую… Сколько же придется ее строить! При наличии кирпича и бригады трубокладов минимум полтора месяца. Но на заводе нет ни кирпича, ни трубокладов. Кирпич дефицитен, трубоклады тоже. Специальность редкая, работа их запланирована на годы вперед.

Поднял глаза на Шевлякова, глаза испуганного, растерявшегося человека.

Нельзя сказать, что Збандут не повидал на своем веку аварий. Видел и пострашнее. Но то были аварии, обусловленные обстоятельствами, объяснимые. А чтоб такая нелепая, как эта… Фантасмагория, могущая разве чтоб присниться, глумление над здравым смыслом…

— Папиросу, — потребовал он у шофера и сразу взял из пачки три штуки. Закурил и лишь тогда поднял трубку давно трезвонившего телефона. — Да, я, Андрей Леонидович. Все, кто был в смене, живы, и об этом надо дать знать как можно быстрее. Поднимите с постели заведующего радиоузлом, пусть объявит по городской сети, включая уличные репродукторы… Но-но-но, не городите чушь! Какой там сон! Никто сейчас не спит. У плохой вести быстрые крылья, тем более что у многих близкие на заводе.

— Надо сообщить в Москву, — подсказал Шевляков.

— Эту миссию я поручаю вам. Попросите диспетчера, чтоб вызвал Суровцева, и лично доложите.

«Позор! Какой позор! — распекал себя Збандут, вышагивая вдоль щитов с бесчисленными приборами. — Только стали как следует на ноги, втянулись в ритмичную работу, надежно вышли на прибыль — и на тебе. Теперь выискивай огнеупоры, выбивай трубокладов и жди, жди, когда по кирпичику выложат эту громадину…»

Перспектива разговора с заместителем министра страшила Шевлякова. Доложить все как есть хватит ли духу, а играть в жмурки рискованно — обычно Суровцев вел расспрос так, словно сидел не за тысячу километров, а рядом и видел все насквозь.

Шевляков не спешил выполнить указание, и Збандут сам поторопил события. Позвонил диспетчеру, попросил вызвать Суровцева на дому и соединить с начальником доменного.

Недобро покосившись на директора, Шевляков вдруг сорвался с места и с самым непринужденным видом засеменил к выходу.

— Куда? — грозно окликнул его Збандут.

— Проверю, надежно ли перекрыли газопроводы.

— А Суровцев?

— Вернусь к тому времени.

— Не вернетесь. Его вызывают по прямому. Кстати, вы восстановили автоматику на шиберах?

Этого вопроса Шевляков давно ожидал и боялся его больше всего. Выполни он распоряжение директора, газовщик не запутался бы и аварии могло не быть.

— Да вот собирался… — не особенно внятно пробормотал он, проклиная себя в эту минуту.

— Стало быть, не торопились?

— Пожалуй…

— Крутите? Что это за отрывочные слова — «собирался», «пожалуй»! Вас спрашивает директор и извольте отвечать не виляя. Приступили хотя бы?

Пауза. Длительная. Не особенно приличная. «Признаться, что еще не приступили к восстановлению, — прикидывал Шевляков, — значит, навлечь на себя гнев сейчас, когда и без того нервы у Збандута взвинчены до предела. Соврать, что приступили, — только отсрочить грозу. Завтра она разразится еще сильнее. Збандут все равно выяснит правду и выдаст потом по совокупности — и за аварию, и за вранье».

Шевляков набрал полную грудную клетку воздуха, готовясь к обстоятельному объяснению, но выдохнул только:

— Не приступали…

Лицо Збандута напряглось от сдерживаемого гнева, побурела, налилась кровью шея. Он взял со стола последнюю оставшуюся папиросу, не сводя глаз с Шевлякова, закурил.

Шевляков был уверен, что Збандут выгонит его сейчас так же, как он сам только что выгнал газовщика. Укажет на дверь — и ничего не поделаешь, выйдешь в ночь аки благ, аки наг. Ему придется куда хуже, чем Калинкину. Рабочий всегда найдет себе что-нибудь равноценное не в том, так в другом месте, а вот кто инженеру после такой аварии доверит цех?

Нет, не рассвирепел Збандут. Даже смягчился.

— Ладно, — сказал он, круто взяв негрубый, почти отеческий тон. — Посидите здесь, я сам проверю герметичность системы.

Проходя мимо фурм, Збандут не удержался, чтобы не заглянуть в стеклышко. Обычно по раскаленным чуть не добела, мечущимся в пламени частицам можно судить о том, как идет доменная печь. А сейчас шихтовой материал недвижимо залег у фурм и едва-едва светился.

Багровый цвет затухания — все равно что смертельная бледность на лице человека. Он появляется как предвестник печального исхода, когда металлургическая печь по воле людей или по воле случая замирает или умирает.

Человеческий мозг имеет спасительную особенность в минуту величайшего напряжения извлекать из своих глубин события далекие, приглушенные временем. Вот и Збандуту вспомнились события неизмеримо более трагичные, чем сейчас. Роковой сорок первый, 10 октября. Враг подходил к воротам Донбасса, домны Енакиевского завода остановили. Так же залег материал на фурмах, так же стал багроветь, затухая. Тогда этот багровый цвет был признаком величайшего бедствия — никто не знал, сколь долго продлится власть черной смерти. Агония умирания печей происходила на его глазах — в ту пору он работал горновым.

Отошел от фурмы с более легким сердцем. Все пройдет, все в конце концов наладится. Но каково ему сейчас ходить по заводу? В мартеновском цехе из-за нехватки чугуна будут простаивать печи, в прокатных цехах — станы, которым и без того не хватает металла. Кто бы ни был виновником аварии, укорять и словами, и взглядами будут его, Збандута. В любом случае директор обязан обеспечить нормальную работу. На то он и директор.

Сплевывая хрустящую на зубах пыль, Збандут стал спускаться по лестнице, чтобы посмотреть на упавшую трубу, и лоб в лоб столкнулся с Рудаевым.

— Вот так, Борис Серафимович. Человек предполагает, а бог располагает… Трубу видели?

— Угу. Хорошо хоть упала хорошо. Могло быть хуже. Если бы на печь или на каупера…

Почему-то до сих пор Збандут не подумал о том, что такое могло случиться, и оцепенел, мысленно увидев возможную картину разрушения.

— Вы представляете, сколько времени займет строительство новой трубы? — горестно произнес он. — Добывать фасонный кирпич, выискивать трубокладов…

— Не нужен нам сейчас ни кирпич, ни трубоклады. Поставим временную железную.

Лицо Збандута озарилось радостью. А на самом деле — на кой дьявол нужна ему кирпичная бандура, когда на первое время вполне можно обойтись обычной железной трубой, выложенной огнеупором. И ни у кого ничего клянчить не придется, все можно сделать своими силами. Разве что листы для кожуха согнут на машзаводе. Но это рядом, не за тридевять земель. Надо только суметь быстро развернуться. Шесть-семь дней — не больше.

— А вы находчивый человек! — похвалил Збандут.

На возвращение директора Шевляков не среагировал. Он сидел как оглушенный, глядя в угол тусклым взглядом выпуклых глаз. И на его лице появилось что-то такое, в чем можно было уловить отчетливые признаки старости.

— Поговорили? — не без злорадства осведомился Збандут.

— Поговорили.

— Что Суровцев?

— Да так… выслушал… нормально. Нравоучениями донимать не стал, сказал, правда, одну фразочку…

— Какую? — поторопил его Збандут.

— А, что все это сейчас…

— Ну знаете! Я вам не мальчик, Георгий Маркелович, чтобы играть втемную!

— Сказал, что когда оставляли в войну Донбасс и выводили из строя заводы, чтобы гитлеровцы не смогли воспользоваться ими, то и тогда пощадили трубы, благодаря чему потом выиграли уйму времени на восстановлении.

— И никаких указаний?

— Нет. Передал только, что ждет вашего звонка в девять ноль-ноль в министерстве.

— Как думаете поступить с газовщиком?

— Сядем вместе на скамью подсудимых.

Збандут мельком взглянул на Шевлякова — от чистого сердца его слова или с расчетом на то, что повинную голову меч не сечет? Но Шевляков, как шторки, опустил отяжелевшие веки, и Збандут так и не разобрался, что таилось за ними.

— Это старо — других сажать и самому садиться, — процедил он.

На столе зашипел репродуктор, послышался сдавленный кашель, потом чей-то плохо поставленный, с хрипотцой голос произнес:

— Товарищи, знайте: во время аварии на заводе никто не пострадал! За тех, кто работает в ночную смену, не беспокойтесь. Все вернутся домой целехонькими.

— Это Кравец, заврадиоузлом, — сказал Шевляков, не поняв усмешки, скользнувшей по губам Збандута.

— Молодец. Без преамбулы. Когда душа цепенеет от тревоги, каждое лишнее слово стоит крови.

Кравец повторил сообщение еще раз, успокоительно добавив:

— Все выбитые стекла будут вставлены за счет и из запасов завода.

Збандут погрозил пальцем в сторону репродуктора.

— Милый, это уже самодеятельность! — Улыбнулся не без одобрения. — Хитер! Самодеятельность с подтекстом, адресованным директору. Теперь хочешь не хочешь — раскошеливайся.

— Наверное, у самого стекла повылетали, — ядовито заметил молчавший до сих пор горновой.

Осмотрев один за другим все приборы, чтобы установить, на каком участке газопроводящей системы можно скорее всего ожидать неприятности, Збандут подошел к Шевлякову.

— Не раскисать! Еще раз проверьте всю систему. Не мне вам объяснять, что остановленная доменная печь куда опаснее работающей. Может так угостить, что и костей не собрать. Возьмите с собой двух человек понадежнее — нервы-то у вас сдали.

Збандут уже знал, что нужно предпринять, и, когда Шевляков удалился, стал размышлять о том, как бы поскорее поставить эту окаянную трубу. Делать ее, конечно, нужно сварной. Секции варить на земле, поднимать башенным краном. Кран на заводе есть. Но секции должны быть идеальной круглой формы и абсолютно одинакового размера. При кустарном изготовлении этого не добиться, а подгонять и исправлять их на все увеличивающейся высоте невозможно.

— Где народ? — спросил он Авилова больше для того, чтобы пригасить вновь охватившее его чувство отчаяния.

— Убирают литейный двор. Да и вам не хотят попадаться на глаза.

— А они при чем?

— Как при чем? Наша смена наворочала. Калинкин-то из нашей бригады. Тут, как говорится, все за одного…

А мысли Збандута продолжали вертеться вокруг трубы. Перебрал несколько вариантов возможного монтажа. Нет, не сделать самим быстро и хорошо. Он, во всяком случае, не видит такой возможности. И посоветоваться не с кем. Нечего сказать, помощнички… По домам сидят, сукины дети, когда на заводе такое, ждут вызова, машину, хотя почти все живут поблизости.

И тут как раз вошли они, те самые помощнички, которых поминал лихом. Мрачный в своей озабоченности, с ошалевшими глазами главный механик завода Окульшин, высокий, напружиненный, всегда помнящий о своей внешности начальник технического отдела Золотарев («Ишь бесстрастный англичанин. Даже среди ночи не забыл надеть галстук»), заместитель директора по капитальному строительству Бажутин, Рудаев и, против всякого ожидания, совершенно не обязательный здесь бывший директор завода Троилин.

«А этот чего явился? — недружелюбно подумал про себя Збандут, взглянув на крупнощекое, поблескивающее испариной лицо Троилина с глубокими складками на лбу. — Полюбоваться плодами работы преемника? Небось злорадствует: «При мне тоже кое-что было, но такого, чтоб трубы валились…» И радость при появлении этих людей, озабоченных судьбой завода, стала меркнуть.

Окульшин был предельно краток.

— Единственный выход — железная труба, то есть рудаевский вариант, — заявил он. — Но Рудаеву это кажется простым, а нам — не очень. Изготовить обечайки с такой точностью, чтобы стыковались одна с другой, нам не удастся.

А дальше — молчание. Тяжелое, давящее молчание. И неожиданно — голос Троилина. Глухой, низкий, он показался неуместно громким в застоявшейся тишине.

— Незачем гнуть обечайки. Возьмите на Строймаше готовые, сваренные корпуса цистерн. Без днищ, разумеется. Они абсолютно одинаковы по размерам. Одна на другую — и труба готова.

Збандут не спешил радоваться этой подсказке. Вот обрадовался предложению Рудаева, а оно оказалось не так-то легко выполнимым.

— А диаметр? — засомневался Шевляков. — При меньшем диаметре и тяга будет меньше.

— Лучше работать с плохой трубой, чем стоять в ожидании хорошей, — возразил ему Троилин.

— Не настолько уж и плохой. Проигрыш в диаметре мы можем компенсировать высотой для усиления тяги, — сразу сообразил Збандут. — Блестящая мысль, Игнатий Фомич. — И про себя: «Мужичок этот вовсе не такой одномерный, как мне его обрисовали. А что, если предложить ему должность в техническом отделе? Может, наскучило сидеть дома да разводить виноград? Балластом не будет. Не сегодня, конечно, чтобы не выглядело как благодарность за спасительную идею. Однако поощрить его чем-то следовало бы сразу».

И Збандут обратился к Золотареву:

— Оформите рационализаторские предложения Бориса Серафимовича и Игнатия Фомича. Только оставьте свою привычку жаться при подсчете и тянуть с выплатой.

— Ну что вы! Зачем! — встрепенулся Троилин, хотя лицо его протеста не отобразило.

— И обязательно доведите до сведения людей через городскую газету обо всем, что сегодня произошло. Как мы попали в яму и кто помог из нее выкарабкаться. Но даже не это главное. Весь город знает о происшествии, газете просто неприлично замалчивать его. Пресса подчас предпочитает страусову политику — прячет голову под крыло. Об успехах кричим без устали, а свершится вот такое… Люди должны знать, что произошло, отчего произошло. Не так вредно незнание, как полузнание. Именно оно порождает и ложные слухи, и кривотолки. И еще один смысл будет в такой информации: пусть каждый рабочий лишний раз почувствует ответственность за свой пост. Сплоховал один человек, а сорвана работа целого завода на многие недели. Хорошо, если без похорон обойдется. Еще неизвестно, что там под обломками трубы…

— Я с такой задачей не справлюсь, — заартачился Золотарев. — Это для опытного пера. Пусть бы Лагутина.

— Попросите. Можете от моего имени.

И Збандут стал распределять, кто чем должен заниматься, кто за что отвечает.

— С установлением нового всесоюзного рекорда вас, Валентин Саввич! — прокричал в трубку Суровцев, когда ровно в девять Збандут вызвал его по телефону. — От чудес всякого рода мы не застрахованы, но чтобы домну лишить трубы… Такого я пока не видывал и даже не слыхивал. А все потому, что порядка на заводе нет. Один получил распоряжение и счел возможным не выполнить, другой распорядился и не проверил. Я об автоматике.

Збандут не издал ни звука.

— Вы меня слышите? — спросил Суровцев.

— Да.

— Почему молчите?

— Когда отвечать нечего, лучше ничего не отвечать.

— А скажите, почему о такой крупной аварии сообщает в Москву не директор завода, а начальник цеха?

— Я заставил его из педагогических соображений. Чтобы почувствовал, чего это стоит.

— Воспитанием следовало заниматься раньше. За такие действия гнать нужно, а не воспитывать! Теперь посоветуйте, какую трубу не класть — на Запсибе, в Кривом Роге или в Челябинске? Три трубы кладем одновременно!

— Когда мы задаем вам аналогичные вопросы, у вас ответ один: «Смотрите сами, решайте на месте».

— Я бы в вашем положении вел себя скромнее, — посоветовал Суровцев. — Так все же какой пусковой объект рекомендуете задержать? Или из педагогических соображений мне вас переадресовать прямо к Председателю Совета Министров? Кстати, я ему еще не докладывал. Не знаю, не вижу, какой стройкой можно пренебречь.

— Мы от вас ничего не требуем, — успокаивающе произнес Збандут и рассказал, как предложили выйти из положения Рудаев и Троилин.

Суровцев удовлетворенно хмыкнул в трубку.

— Вот почему вы так расхрабрились! Что ж, в этом есть резон. Ставьте пока железную трубу, а потом, со временем, соорудим нормальную кирпичную.

— Нормальная теперь нас не устроит. Надо метров на десять выше. — Збандут решил сразу, если получится, заручиться согласием замминистра на удлинение трубы и в связи с этим на лишние затраты.

— Чтобы грохнулась еще сильнее? — поддел Суровцев и довольно спокойным тоном принялся расспрашивать, какие заказы заводу не удастся выполнить, сколько металла будет недодано к плану и как это скажется на экономике завода.

Поручение директора — Золотарев именно так и передал просьбу Збандута — вызвало у Лагутиной активное чувство протеста. Ее журналистским направлением были проблемные вопросы — борьба идей, связанная с техническими новшествами, восстановление справедливости. На этот раз предстояло сформировать общественное мнение вокруг виновников происшествия и тем самым как бы добивать лежачих. А это претило ей.

Все же она отправилась в доменный цех, надеясь, что там, на месте, удастся найти благовидный предлог для отказа от такой неприятной миссии.

Тяжкое зрелище предстало глазам Лагутиной. Шестидесятипятиметровая кирпичная труба лежала на земле, распавшись на части. При падении она разрубила пополам здание склада огнеупоров, раздавила железнодорожные вагоны и шлаковозы, стоявшие на путях, и это месиво из металла и кирпича походило на последствия сильнейшего землетрясения.

Людей на месте происшествия сейчас было не много, и Лагутина без труда узнала среди них Калинкина. Узнала по страдальческому выражению лица, по всему его виду, растерянному и виноватому. Поймав на себе сочувствующий взгляд, Калинкин подошел к Лагутиной.

— Кого только ни спрашивал, сколько будет простаивать домна, ни от кого ничего не добился. Может, вы что слышали… — В его светлых глазах, отороченных светлыми же ресницами, сквозь безнадежность отчаяния промелькнула искорка живого интереса.

Любого вопроса могла ожидать от него Лагутина, но только не этого. Не за себя беспокоился Калинкин, а за печь, за цех, за завод. Чтобы хоть немного утешить его, рассказала о рудаевском варианте железной трубы.

— Фу, слава богу! — с облегчением вздохнул Калинкин. — Неделя — это не полтора месяца. — От радости у него даже повлажнели глаза. — Спасибо вам, спасибо…

«Нет, пусть им занимаются те, кому это по должности положено», — тут же решила Лагутина.

ГЛАВА 2

Как ни торопил Серафим Гаврилович механика цеха, однако испытание новой фурмы пришлось перенести на другой день. Нелегко оказалось приладить ее к водоохлаждаемой трубе. Диаметры были разные, пришлось делать переходной штуцер.

После ночной смены никто не ушел, остались и разливщики, и машинисты кранов, и даже каменщики, люди спокойные и уравновешенные.

Как только фурму установили, появился Борис Рудаев. Присутствие посторонних ему не понравилось — мало ли что вытворит конвертор при испытании, но спровадить любопытных было неудобно, их привела сюда кровная заинтересованность в судьбе цеха. И единственное, что он сделал, — это попросил всех не занятых работой отойти подальше.

Его волновал не только результат испытаний. Внушала беспокойство и репутация отца. Бахвалов на производстве не жалуют и спуску им не дают, а Серафим Гаврилович и достоинства фурмы всячески превозносил, и свои заслуги старался выпятить сверх всякой меры, чтобы выглядеть этаким спасителем человечества. Не имея пока что возможности проявить себя на новом месте, он обрадовался случаю хоть чем-нибудь доказать свою полезность. В мартеновском цехе у него был солидный вес, устойчивый авторитет, такой моральный капитал одной ошибкой не растратишь, а здесь он всего лишь обычный начинающий рядовой. Даже меньше, чем обычный. Разница между ним и другими начинающими в том, что другие совсем еще юные и зеленые, а он и с пролысинкой, и с проседью, и с тяжеленьким брюшком. Получись что не так — не миновать ему всеобщего осмеяния.

— Волнуешься? — спросил его Борис.

— Есть немного. Но больше… Как там Збандут? Держится?

— А что ему остается? — Борис горько усмехнулся. — Приходится делать бодрый вид, чтобы не распустили нюни другие.

— Прочно в галошу сели? Надолго?

— Думаю, через неделю выскочим.

— Тю! — с недоверчивым удивлением бросил Серафим Гаврилович.

Убедившись, что отец в форме, Борис пошел в дистрибуторскую, и к Серафиму Гавриловичу тотчас протиснулся Юрий. После того злополучного вечера он старался не встречаться с братом. Его мучило двойственное чувство. С одной стороны, он испытывал угрызения совести за необузданность, за несправедливые слова, сказанные в запале, с Другой — донимала банальная ревность. Все-таки, вольно или невольно, Борис оттирал от него Жаклину.

Услышав чье-то дыхание над самым ухом, Серафим Гаврилович повернул голову.

— Молись, папа, — шепнул ему Юрий.

— Думаешь, поможет? Держи карман шире! — угрюмо обронил Серафим Гаврилович.

И вот наступил ответственный момент. Залитый чугуном конвертор медленно поднялся, занял вертикальное положение и замер. Зашипел кислород, вырываясь из отверстий фурмы, как-то незнакомо зашипел, мягко, без обычного присвиста. Фурма скользнула вниз, шипение захлебнулось, перешло в ровный шум: началась продувка. Юрий прислушался к звукам, которые неслись из нутра конвертора. Они походили на довольное урчание хищного животного, пожирающего аппетитную пищу. Присмотрелся к пламени. Не вздыхает, не вздрагивает, как было до сих пор. Ровное, спокойное, устремленное в одном направлении, строго вертикально. Но первые минуты, он знал, мало что решают. Неприятности обычно начинаются позже, на восьмой, на десятой минуте, а то и перед самым концом продувки, когда хочется думать, что всякая опасность миновала.

Медленно тянется время. Юрий прижал свое плечо к плечу отца, давая понять, что разделяет его тревогу, хотел подмигнуть для подбодрения, но отец и виду не подал, что ощущает присутствие сына, даже лица не повернул к нему. А может, прятал лицо, чтоб не заметил Юрий, как он волнуется.

Только сейчас дошло до Серафима Гавриловича, что нужно было вести себя скромнее. Испытали бы фурму, как испытывали другие, не пошла — выбросили бы, как выбрасывали другие. Сколько их было, и своих, и наукой рекомендованных, — все без толку, и ни с кого никакого спросу. Потому что наперед никто векселей не выдавал и голову не прозакладывал.

Прошла восьмая минута продувки, прошла и десятая. Пламя по-прежнему было спокойное, устойчивое, как в автогенной горелке, хотя и интенсивное. Но до конца испытания еще добрых двадцать минут, торжествовать слишком рано.

С нарастающим напряжением ждал последней минуты и Юрий. «Бывает же на футбольном состязании, — подумал он. — Идет ровная, бесперевесная игра, финал вроде предрешен — и вдруг на последних секундах гол».

— Рычит, рычит, стерва, язви ее в душу, да ка-ак гавкнет! — услышал он за спиной.

Повернулся. Конечно же это Чубатый со своим специфическим лексиконом. Изъяснялся он от силы двадцатью словами, причем половина из них были бранные.

— Ты сам не гавкай под руку! — цыкнул на него Серафим Гаврилович. — Тоже мне оракул нашелся!

Конвертор наклонили, чтобы взять пробу. Эх, как хотелось Серафиму Гавриловичу показать свою сноровку! Да пришлось поудержаться. Если фурма окажется дерьмовой, на умении с шиком слить пробу не выедешь.

Все, кто здесь находился, постепенно повеселели — уверенность в том, что продувка пройдет как нельзя лучше, окрепла. Только Серафим Гаврилович заметно мрачнел. Этот отрезок продувки в Тагинске почти не изведан. Там вообще продувку ведут всего восемь минут, потому что мягкую сталь для кузовов автомашин не производят. Вот сейчас-то и можно ожидать любых фокусов.

Но пламя, как и должно быть при нормальном процессе, постепенно начинает замирать, становится вялым, разреженным, просматриваемым насквозь. Вот уже стала хорошо различимой внутренняя стенка нависшего над конвертором металлического кессона, заглатывающего раскаленные газы. Последняя минута продувки. Рокотание прекратилось, фурма скользнула вверх. Еще немного — и из наклоненного к ковшу конвертора уже хлещет расплавленная сталь. Конвертор больше не хищник, готовый в любое мгновенье сразить тебя. Отныне он миролюбивый труженик, подобно слону безропотно повинующийся воле человека.

Серафим Гаврилович вне себя от радости. Теперь можно жить и работать спокойно, не боясь ни за Юрку, ни за таких, как Юрка.

Чувствуя себя героем дня, орлом огляделся по сторонам. Радуются и все остальные. А механик цеха, флегматичный, всегда будто невыспавшийся, даже обнял Серафима Гавриловича. Уж больно опостылело ему заниматься бесполезной работой. Что ни день — другая конструкция фурмы, другие размеры, и ни одна так и не дала обнадеживающих результатов.

Только привыкшего к лидерству криворожского аса, который специально пришел из дома, чтобы поприсутствовать на посрамлении Серафима Гавриловича, заело. Скривив губы, он ядовито подпустил, уходя:

— Подумаешь, героя нашли! Любого Ваньку послали б — тот же прок был бы.

Сбросив с себя спецовку, Юрий шмыгнул под душ. До чего здорово! Что может быть лучше после работы! Вода хоть и теплая — другой грязь не смоешь, — но хлещет так сильно, что чувствуешь себя точно под градом. А тут еще щетка капроновая драит кожу, как скребок. После такого массажа и силы утраиваются, и душа чище становится, это факт.

Слегка промокнулся полотенцем, чтобы сохранить на теле влагу, причесал перед кривоватым зеркалом волосы, ребром ладони придал им волнистый вид, надел брюки, белую рубаху и, довольный собой, выскочил из помещения. Веселость без удержу лезла из него наружу. Кончились истязания, начинается настоящая работа. Шел, мурлыкал себе под нос незадачливую песенку про черного кота.

Было время, и не так давно, когда, преисполненный новых ощущений, радостных или огорчительных, он непременно заходил после работы к Жаклине. И сейчас потянуло к ней. Не с кем-нибудь — с ней первой хотелось поделиться обретенной радостью, не кому-нибудь — ей первой сказать признательные слова за хороший совет. Но пути-дороги в этот заветный дом заказаны.

Припустил шагу и уже у самой проходной догнал Сенина. К Жене у него особая симпатия. Отчасти она внушена отцом и Борисом, отчасти возникла непроизвольно, сама собой. Хотя Юрию, как правило, нравились ребята другого склада, лихие, разбитные, он сумел оценить по достоинству этого приятного, собранного паренька. Вообще дистрибуторщики знали себе цену и держались довольно высокомерно. Особенно криворожский ас. Женя и запанибрата ни с кем не был, и кичливостью не отличался, хотя имел для этого основания. Работал он удивительно четко, точно и, что было особенно ценно на тяжком этапе освоения, безошибочно угадывал, когда конвертор задурит, и успевал подать сигнал тревоги, будто видел сквозь кожух, что делается внутри.

— Слушай, Женя, день сегодня у нас удачный, даже знаменательный, пойдем пропустим по маленькой, — предложил Юрий.

Отказать прямо Женя из деликатности постеснялся, избрал более вежливую форму — сказал, что ему нужно во Дворец культуры: обещал Зое зайти к концу репетиции.

— Что ж, во дворец — так во дворец. — Юрий не уловил или не захотел уловить желания отделаться от него. — А там вместе решим — куда.

Как ни спешили они, все же опоздали. Зоя уже прогуливалась по улице с Хорунжим, а это означало, что и его придется прихватить с собой.

…Сквозь огромное, раскрытое на всю ширину окно ресторана хорошо смотрится. Зеленые дворы, зеленые улицы, зеленые крыши вплоть до самого берега. Только старинное кирпичной кладки здание, занимающее целый квартал, грязновато-оранжевым прямоугольником врезывается в зеленый массив. А вдали, до самого горизонта, — неправдоподобно синее море. Все нравится Юрию в этом уютном месте. И свежий ветерок, доносящий запахи цветов, обильно высаженных на просторном балконе, и малолюдье, и милая неприхотливость, с какой оформлено помещение ресторана, и даже кокетливые кружевные фартучки официанток. Не устраивает только Хорунжий с его самоуверенностью. Держится как ресторанный завсегдатай, осчастлививший своим присутствием компанию неопытных новичков.

Он спустил Хорунжему, когда тот, отстранив Женю, демонстративно уселся рядом с Зоей, когда, заказывая еду для себя, не поинтересовался, что будут есть и пить другие. Но когда Хорунжий, присвоив себе право тамады, собрался произнести тост, остановил его.

— По неписаным правилам первый тост принадлежит тому, кто пригласил в ресторан. — Сказано это было вежливо, но достаточно решительно. — Предлагаю осушить рюмки за двух хороших людей — за Женю и Зою. Пусть их любовь будет такой же коррозиеустойчивой, как нержавеющая сталь!

Чокнулись. По-разному. Трое — с жаром, четвертый — сдержанно. И выпили по-разному. Трое — до дна, четвертый — чуть пригубил. Но этот номер Хорунжему не прошел, Юрий указал на рюмку.

— Не вытрющивайся и не строй из себя красну девицу. Опрокинь!

— Коньяк что-то сивухой отдает, — попробовал оправдаться Хорунжий.

Юрий взял рюмку, выплеснул ее содержимое в цветы, налил водки.

— Препятствие устранено, водка ничем кроме как водкой не отдает. — Налив всем остальным коньяку, добавил: — Поскольку среди нас оказался один несознательный, дадим ему возможность подтянуться. Для закрепления — тост тот же самый. За Зою и Женю. Ну! И не абы как.

Виктор по натуре артист. У него неплохо получается и принц Солор, и хан Гирей, роли довольно разные. Только сыграть благожелателя ему не удалось. Он лихо опрокинул рюмку, но водка пошла тяжело. Проглотил и скривился.

Юрий не преминул добить его.

— Да разве так пьют, если от души! Когда действительно хотят, чтоб пожелание исполнилось, получается по-другому.

Налив себе еще рюмку, выпил ее одним духом, как воду, и заулыбался Зое во все лицо.

Не очень довольна Зоя сегодняшней компанией, а особенно Виктором. Напустил на себя форс и держится с Женей как удачливый соперник. Со стороны может показаться, что в этом трио именно Женя лишний, нежеланный, случайно приставший. А тут еще затесался Юрий. Парень явно выпить не дурак и к тому же воинственно настроен. Переберет — кто знает, чем все кончится. Хорунжий далеко не ангел, два щелчка уже получил, стерпит ли, если Юрий добавит?

А Хорунжий тем временем попытался затеять общий разговор. Поахал насчет препаскудного положения в доменном цехе — придется настояться без чугуна — никто не откликнулся: пришли сюда в настроении приподнятом, незачем его омрачать; ткнулся в политику — не поддержали. И тогда он оседлал своего любимого конька — принялся рассказывать, с каким подъемом идут у них репетиции, как великолепно справляется Зоя с ролью Джульетты, сколько чувства вкладывает в игру. Хорунжий умышленно уснащал свою речь специфическими балетными терминами, старался блеснуть и общими познаниями в области балета, подчеркивая тем самым, что все, о чем он говорит, выше понимания Юрия.

— На двух солистах спектакль все равно не выедет, — мрачно отозвался Женя.

— Ты что, все еще против «Ромео и Джульетты»? — удивилась Зоя.

— Нет, он против Ромео, — как бы походя обронил Виктор и, не дав Жене опомниться, добавил: — Что ж, на фоне остального ансамбля солисты только выиграют.

Юрий хоть и охмелел, но держался благопристойно и в разговор не встревал. А сейчас не упустил случая осадить зарвавшегося премьера.

— Тоже мне точка зрения — пожинать лавры на бесславии других. О спектакле надо думать в целом. А у тебя как-то странно выходит — в темноте, мол, и гнилушка светит.

Пропустив слова Юрия мимо ушей, Виктор обратился к Жене:

— «Ромео и Джульетта» как раз тот спектакль, который на двух солистах и держится. Остальные почти не танцуют. Нянька, гонец, аптекарь, папы, мамы — всем им как танцорам делать нечего. Так что, если говорить по-серьезному, я твой прогнозы не разделяю и не одобряю. И раз уж пошло на откровенность, то я вообще тебя не одобряю. Закопался в технике и больше ничего не знаешь. Работа и работа. Как у робота. А что для полноты жизни? Для ощущения ее красоты?

Агрессивность Хорунжего раздражает Женю, но реагировать на каждый его выпад он не находит нужным и потому отмалчивается. Только нет-нет и взглянет на того с недвусмысленной снисходительностью. А вот Юрию кажется, что его дружок пасует, и он не может с этим примириться.

— И откуда только такой вывод?! — говорит он с усмешкой. — С какой стороны ни подойди, так на робота скорее похож ты. Гони и гони мульды в печь одну за другой, вали и вали. Чем больше насобачился, тем лучше получается. Разве ты можешь сравнить себя со сталеваром или с дистрибуторщиком? Им нужны мозги, а тебе только руки. Валить — не металл варить. Особенно конверторный. Так что напрасно ты тут распрыгался. На сцене лучше прыгай — ножку вправо, ножку влево.

Женя сжал локоть Юрия, давая понять, что кипятится тот зря. Сказал умиротворяюще:

— Юра, каждый из нас делает то, к чему пригоден, и держится как умеет.

Но Юрия не так просто утихомирить.

— А какого черта задаваться? — прошипел он. — Подумаешь, прима-балерун! Если б ты танцевал, то танцевал бы лучше.

Хорунжего рассмешило такое неуклюжее заступничество, но Зоя быстро пригасила его смех.

— А ты знаешь, Виктор, как ни странно тебе будет услышать, но Юрий недалек от истины. Женя пластичнее тебя и гораздо тоньше чувствует музыку.

Хорунжий мог либо обидеться, либо все обратить в шутку. Предпочел второе.

— Вас что, уже трое против меня одного?

— Почему трое? — Женя состроил невинные глаза. — Я держу нейтралитет.

— Вооруженный нейтралитет, — поправил Хорунжий. И, чтобы испортить настроение Жене, добавил: — Какие б ни были у меня способности, а все же танцую я. И буду танцевать на профессиональной сцене.

Это было открытием для Жени. Зоя поговаривает о профессионализации, Хорунжий тоже. Даже самый неподозрительный человек мог увидеть здесь сговор. Посмотрел на Зою. Она ответила обезоруживающе спокойным взглядом. И все же он спросил Виктора:

— Так ты что, решил оставить завод?

— А куда он от меня денется? Оттанцую лет десять, пока молод, — долог ли век танцовщика, — потом в цех вернусь пенсию зарабатывать. А попутно… буду руководить балетным кружком.

— Рано ты на пенсию взял прицел.

— Всякий человек должен видеть свою жизнь наперед. Всю, — с достоинством ответил Хорунжий. — Может, это первое, что отличает его от обезьяны. Лично я свою линию уже выстроил. Неплохо бы и каждому из вас, между прочим.

«Вот чертова тварюга! — мысленно фыркнул Юрий. — Его карта оказалась сверху. Сумел-таки товар лицом показать». И, чтобы хоть как-то досадить Хорунжему, бесцеремонно подтолкнул его.

— А ну-ка, пересядь. Мне надо кое о чем переговорить с Зоей.

Однако, подсев к Зое, Юрий прежде всего наполнил рюмки.

— Предлагаю сепаратный тост. За вашего избранника.

— Принимаю, — оживилась Зоя. Чокнувшись, лучисто посмотрела на Женю.

Юрию понравилась эта девушка с неброской внешностью, со спокойными манерами. Мимо такой можно пройти не заметив, если бы не глаза, глубокие, значительные. «Счастливец Женя», — по-доброму позавидовал он и, близко наклонясь к Зое, спросил:

— Скажите, Зоя, если тебе отрезали напрямик «нет» — это уже все? Или можно еще бороться? И как?

За словами Юрия нетрудно было угадать душевную драму, и, чтобы свободно поговорить с этим задиристым, но симпатичным парнем, Зоя предложила ему выйти на балкон.

Проводив их откровенно недоуменными взглядами, Виктор и Женя молча занялись едой.

— На ваш вопрос определенно не ответишь, — сказала Зоя покровительственно. — Если чувство к человеку слабенькое, на этом все обрывается, а если сильное… Мой отец завоевывал маму упорно и долго. Она любила другого, который не любил ее, и отцу пришлось сначала выкорчевывать пни.

— И выкорчевал? — спросил Юрий несмело.

Вкрадчивость вопроса показалась Зое подозрительной.

— У вас случайно не так же?

Юрий не собрался с духом ответить напрямик.

— А он любит ее? — допытывалась Зоя.

— Нет.

— У нее это давно?

— Вросло.

И, движимая не столько любопытством, сколько желанием взвесить соотношение сил, Зоя продолжила допрос.

— Я ее знаю?

— Знаете. Вы учились в одной школе, правда, в разных классах. Только прошу…

— Я умею быть другом.

— Жаклина… — выдохнул Юрий.

Поколебавшись немного, — что разумнее: огорошить Юрия или промолчать? — Зоя сказала:

— Его трудно выбросить из сердца. Даже мужчины в нем души не чают. Для Жени, например, он кумир.

— Вы кого имеете в виду? — Юрий никак не мог подумать, что состав действующих лиц уже полностью разгадан.

— Как кого? Вашего брата Бориса.

Юрий повернулся на каблуках и, взбешенный, пошел к столу. До сих пор он полагал, что о чувстве Жаклины к Борису знают только в их семье. Оказывается, это вовсе не так. Выпил одну рюмку, другую, от третьей его удержала Зоя.

— Перестаньте. Нет ничего омерзительнее пьяного мужика! — Уведя Юрия опять на балкон, проговорила назидательно: — Это снадобье не помогает завоевывать любовь. Так можно потерять ее окончательно. Между прочим, нечто подобное произошло с небезызвестной вам Лагутиной.

— Смотрите… Тут все все знают…

— Знают, кстати, немногие. Я просто оказалась в их числе.

Глаза Юрия вдруг наполнились светом.

— Зоя, можно прочитать вам стихи?

— Ваши?

— Да.

— Конечно.

Юрий чуть спасовал, но отступать было не в его правилах. Вздохнул и начал:

— Сколько раз, любовь, за тобою

Уносились мои мечты…

А сейчас вот встретилась ты,

Не чужая — моя любовь…

Ты пойми, это так непросто

Каждый день, на любом пути

Видеть благостный перекресток,

Жарко верить, что все впереди…

Если ждать тебя…

Заметив на лице Зои непонятную гримаску, Юрий не стал продолжать. Обеспокоенно спросил:

— Очень плохо?

— Какое это имеет значение, когда стихотворение пишется в двух экземплярах — для себя и для нее.

— Даже в одном. Для себя. А вы скоро поженитесь? — ни с того ни с сего проявил любопытство Юрий. — Давайте-ка множьте число счастливых пар. Пока в них избытка не ощущается.

— Нам торопиться некуда, — внутренне отгораживаясь, сказала Зоя и, предваряя дальнейшие расспросы, повернула разговор: — У вас как отношения с братом?

— Когда узнал — возненавидел. Потом одумался. Он-то ни при чем.

— Ни он ни при чем, ни она ни при чем. Любовь в молодости не подвластна здравому смыслу. Разве мне не удобнее было влюбиться в Виктора? Нас многое объединяет. И увлечение, и цели…

— С Женей вас еще большее объединяет! — сразу взъерошился Юрий.

— Вы за Женю не беспокойтесь, — обронила Зоя снисходительно. — Он вне конкуренции, а потому вне опасности.

Когда вернулись к столу, Женя рассказывал Хорунжему, какие трудности пришлось преодолеть цеховикам при освоении конвертора и как наконец подошли к счастливому финалу. Рассказывал он с таким подъемом, с такой значительностью, словно это было событие вселенского значения.

И Юрий, который только что был целиком погружен в свои горести, вдруг ожил. Слово по слову — и вот уже, преодолев неприязнь к Хорунжему, он повествует о том, как кипятился отец, стараясь, чтоб испытание фурмы провели именно в их смене, к каким ухищрениям прибегал, добывая для Жени славу первой продувки.

А Зою охватила грусть. Она лишний раз почувствовала, что мир Жениных интересов отличен от ее мира, что он исступленно любит свое дело, и она обречена на постоянную борьбу между семейным долгом и искусством. Невольно вспомнился день, когда она впервые и потому с особой остротой поняла всю сложность их отношений, таких простых и ясных на первый взгляд.

Женя, в ту пору сталевар, повел ее в мартеновский цех. Замысел его был прозрачен донельзя: посмотри, оцени и уступи. Она пошла с чувством внутреннего сопротивления, настроив себя совершенно определенно: ничем не восторгаться, ничему не удивляться.

Самое большое здание, которое ей до сих пор пришлось видеть, был ангар для крупных самолетов. Здание цеха оказалось куда больше. Человек терялся в нем, как килька в пасти кита, и рядом с огромными печами, ковшами, кранами выглядел крохотным и беспомощным. Однако очень скоро она убедилась, что все это громадье смиренно подчиняется разумной воле человека.

Постояв немного против Жениной печи, перешла к соседней и вернулась обратно. Она всегда воспринимала Женю как мягкого, слабохарактерного мальчика — очень уж был он заботлив с ней, осторожен и нежен, — а неожиданно обнаружила взрослого, вполне определившегося человека. Его меланхоличность выглядела в цехе как уверенное спокойствие, осторожность — как трезвый расчет, а мягкость — как уважительность к подчиненным. Держался он ничуть не иначе, чем в обычной обстановке. Ходил спокойно — шагу не прибавит, распоряжался так, будто у него было что-то неладное с горлом, — голоса не повысит. Одному подручному кивнул одобрительно, другому погрозил пальцем, на третьего только взглянул — и этого оказалось достаточно, чтобы тот побежал выполнять одному ему понятное распоряжение.

Даже при ней Женя не стал рисоваться, демонстрировать, сколько напряжения требует от него каждая минута, каким значительным является его труд. Она видела это лишь по озабоченности в глазах, по капелькам пота, выступавшим на лбу, а еще по тому, что временами он совсем забывал о ее присутствии.

Невольно сравнила его с Ефимом Катричем, работавшим на соседней печи. Крупнотелый и крепкий, он выглядел как хозяин и старался вести себя как хозяин. Покрикивал громоподобным басом на подручных, на машинистов, делал нужные и ненужные замечания, вступил в пререкание с мастером — словом, никому не давал покоя. Сгусток энергии, выставленной напоказ.

И вот как раз эта кажущаяся легкость, с какой работал Женя, эта безыскусственность поведения, которая отличала его от других, и позволила Зое оценить высокий класс Жениного мастерства. Разве не так в балете? Чем незаметнее напряжение тела, чем легче движения, чем воздушнее прыжок, тем ближе артист к высотам искусства. Только ошибки, только срывы, особенно такие грубые, как падение, позволяют оценить всю сложность мастерства танцора.

Хотя в тот раз Женя не допустил никакой оплошности, она все же поняла, сколько внутреннего напряжения затрачивает он за рабочую смену, и восхитилась им.

А когда приходит восхищение — начинается или укрепляется любовь. Человеком нужно восхищаться, чтобы любить его. Внешностью, способностями, умом, смелостью, но обязательно чем-нибудь восхищаться. Любят и некрасивых, и даже калек, если в них есть что-либо достойное восхищения.

Увидела она в тот день и Хорунжего в работе, даже поездила с ним в кабине во время завалки. У нее дух захватывало и от скорости, и от страха, когда Хорунжий, зацепив хоботом машины короб с металлоломом, мчал его навстречу нестерпимо яркому пламени, вырывавшемуся наружу из открытого окна печи. В эти мгновения ей казалось, что не только короб, но и они с кабиной вот-вот влетят в огнедышащую пасть. Но в последний миг Хорунжий резко затормаживал тележку, вываливал содержимое короба в печь и возвращался в исходное положение.

От этого непрерывного движения вперед, назад, направо, налево, от пламени, которое то вспыхивало, когда поднималась заслонка окна, то исчезало, от громыхания коробов, от неумолчного, дробного, как пулеметная очередь, постукивания контактов, от вибрации машины у Зои закружилась голова. Почувствовав неладное, Виктор остановил завалку, помог ей спуститься вниз.

Прислонившись к опорной колонне, она стала наблюдать за ним со стороны. Только теперь открылся ей четкий, почти музыкальный ритм шумов, который еще несколько минут назад казался хаотичным. «Вот это работает! — мысленно подивилась она. И вслед: — А не отсюда ли у Виктора такая быстрая реакция и точность движений в танце?»

Здесь, у колонны, ее нашел Женин подручный, живой, как вьюн, паренек с роем веснушек на носу и щеках.

— Евгений Игоревич зовет вас на выпуск.

Как на грех, с выпуском не заладилось. Подручные долго били ломом в заделку сталевыпускного отверстия, но пробить не смогли, пришлось прожигать ее металлической трубкой, соединенной при помощи шланга с кислородным баллоном, и в этом процессе главную роль играл Женя. «Что, если сталь хлынет, а он не успеет отскочить от желоба?» Зоя с трудом удержалась, чтобы не схватить Женю за плечо, не предостеречь его.

Из отверстия повалил буро-рыжий дым, точно такой, какой постоянно видела она над трубами цеха. Угрожающе потрескивая, полетели во все стороны метушливые искры. Женя отпрянул назад, упредив ринувшуюся в ковш сталь всего на несколько секунд.

Вот когда она поняла, почему труд сталеваров называют героическим. Он не только требует напряжения всех сил. Он еще и опасен.

Сняв кепку, Женя протер очки, к стеклам которых прилипли крохотные брызги металла, смахнул рукой пот со лба и снова уставился на металл. Глаза его светились отблесками пламени — он явно любовался результатами своего труда. «Так, должно быть, смотрит художник на только что законченную и удавшуюся картину», — решила Зоя.

В тот знаменательный день, уже лежа в постели, она со всей остротой почувствовала, как трудно будет им сложить совместную жизнь. Только в двух городах страны — в Челябинске и в Донецке — есть и металлургический завод, и театр оперы и балета. Но что, если в эти театры ее не возьмут? Значит, с мыслью стать профессиональной танцовщицей придется расстаться. Отчаяние было так сильно, что она заплакала. Горько-горько, как человек, долго лелеявший и вдруг потерявший свою мечту.

— Пир во время чумы? — вернул ее к действительности грозный голос, и, подняв глаза, Зоя увидела перед столиком Катрича. — За упокой трубы пьете?

— За здравие новой фурмы, — ответствовал ему Женя.

— Разрешите присоединиться? Наташа! — позвал Катрич девушку, поправлявшую у зеркала прическу.

— Мы уже почти закруглились. — На губы Юрия легла натянутая улыбка. — Но что касается меня… могу начать все сначала. Зоя, знакомьтесь, моя сестра..

— А я вспомнила, где видела вас! — обрадованно воскликнула Зоя. — Это ведь вы с месяц тому назад проверяли наш цех.

— Может быть. Я много цехов проверяю. Какой?

— На чулочной фабрике.

— Да, да, я была там.

— Что ж, сначала — так сначала, — решил за всех Виктор Хорунжий и подозвал официантку.

ГЛАВА 3

На следующий день утром, едва Лагутина пришла на работу, как к ней заявился Авилов. Рассказав вкратце, что пришлось пережить ему прошлой ночью, и порассуждав о превратности судеб человеческих, перешел к цели своего посещения.

— Вы должны знать, Дина Платоновна, что во всей этой истории есть одно темное место. Однако уговор: начальству ни полслова, а то…

— Начальство — понятие растяжимое, — перебила его Лагутина. Она всегда настороженно относилась к людям, облекающим свою информацию покровом тайны, — так обычно поступают либо клеветники, либо трусы. — Вы кого конкретно имеете в виду?

— Всех, кто надо мной. Стоит сказать одному…

— Ваша позиция недоверия вызывает недоверие к вам, — не смягчая интонацией жесткости своих слов, сказала Лагутина. Однако любопытство оказалось сильнее предубеждения — не исключено, что Авилов сообщит что-то полезное, — и она снизошла: — Ладно, обещаю.

— Вы в курсе, что произошло с Калинкиным до этого ЧП?

— Н-нет.

— Еще одно ЧП. За три дня до аварии на домне с ним случилась беда — столкнулся под Волновахой на своем «Москвиче» с «Волгой». Водитель «Волги» сильно пострадал, еле-еле привели в сознание. Двое суток Калинкина продержали в каталажке, и вернулся он домой за пару часов до смены. Состояние его — сами понимаете: после двух бессонных ночей третья… Ну, и запутался с шиберами. Образовалась гремучая смесь, она и шарахнула.

— Это серьезное обстоятельство, — ободрилась Лагутина.

— А дальше — еще серьезнее. Когда Шевляков напустился на Калинкина, у него вдруг вырвалось: «Я же вас просил…»

— У кого вырвалось? У Калинкина или у Шевлякова?

— У Калинкина. Может быть, предупреждал о неисправности какой, а до того не дошло. У нас бывает… Говоришь-говоришь — это пора сделать, то позарез нужно исправить, а от тебя отмахиваются обеими руками: обойдется, успеется, не маленькие, перебьетесь. А что, если и тут так было? Тем более — один на один или по телефону… Отопрется Шевляков, своя шкура завсегда дороже.

— Шевляков пользуется репутацией человека честного, — нашла нужным вступиться Лагутина, чтобы удержать Авилова от досужих предположений.

— Э, Дина Платоновна, молодоваты вы еще. Честность — она тоже разной крепости бывает. Без нужды не соврет, а приперли — гляди и передернет. Тут положение сложное, игра, как говорят по-интеллигентному, ва-банк — или пан, или пропал.

— Вы сами с Калинкиным пробовали говорить?

— Пробовал. Молчит, как в рот воды набрал. Вот это и навело меня на всякие размышления.

— Скажите откровенно: вы случайно не пристрастны к Шевлякову? — спросила Лагутина, зная, что Авилов давно метит в мастера, да никак не пробьется.

— Зачем? Мне Шевляков ничего такого не сделал, чтоб зубы на него точить. И Калинкин мне не сват и не брат. Да и производство наше не такое, чтоб сводить личные счеты. У домны — как в бою — завсегда подстерегают неожиданности. А несправедливость может получиться. — Авилов поднялся со стула, неудобно втиснутого между столом и стеной, посмотрел на Лагутину с высоты своего гигантского роста и, определив по каким-то одному ему известным приметам, что заинтересовал ее, стал закругляться: — Я почему к вам пришел? При мне Збандут говорил, что, дескать, хорошо, если б вы статейку сообразили. Вот и решил предупредить, чтоб ошибки какой не вышло…

Авилов сделал свое полезное дело: пробудил у Лагутиной желание отвратить от Калинкина несправедливость. Узнав, что злополучного газовщика в цехе нет, она отправилась к нему на квартиру.

Ей открыла дверь миловидная, аккуратно одетая женщина, из тех, что и дома стараются иметь не совсем домашний вид, ничего не спрашивая, впустила в дом.

К удивлению Лагутиной, Калинкин занимался делом довольно странным для человека, перенесшего серьезную нервную встряску: он красил оконную раму, причем красил с рвением, тщательно заравнивая кистью мазки.

Небольшая светлая комната выглядела просторной из-за отсутствия лишней мебели и ковров на стенах, до которых местные жители весьма охочи. Обилие книг на неприхотливых полках, журналы, разбросанные там и сям, стопа пластинок рядом с радиолой — все это свидетельствовало о том, что здесь живут люди любознательные, не погрязшие в тине бытовых забот.

Оглянувшись и увидев Лагутину, Калинкин приветливо закивал головой и, сунув кисть в банку с краской, стал вытирать паклей руки.

— Это та самая женщина, Катенька, о которой я тебе говорил, — объяснил он жене и сконфуженно улыбнулся Лагутиной. — Простите, не знаю, как вас зовут.

— Дина Платоновна Лагутина.

Калинкин приспустил веки, наморщил лоб.

— Вы из «Приморского рабочего»?

— Была. Сейчас на заводе.

— О Гребенщикове вы писали?

— Я.

— Значит, плохи мои дела… — со вздохом проговорил Калинкин и, присев на табурет, принялся сосредоточенно сдирать ногтем с брюк пятнышко краски.

— И вы в состоянии после таких передряг заниматься хозяйством… — Лагутина удивилась самообладанию Калинкина. — Не лучше ли было бы вам отоспаться?

— Не получается, — ответила за Калинкина жена. — Прикорнет на часок — и вскакивает, как ошалелый. Вот и ищет себе дел, чтоб отвлечься. Как вы считаете, строго с ним обойдутся? Да вы присядьте, пожалуйста.

Лагутина заранее решила действовать с разумной целеустремленностью и потому ответила довольно категорично:

— Это в известной мере зависит от вашего мужа. Если он будет скрывать, недоговаривать… Надо точно выяснить причину аварии. Это важно как для него, так и для завода, чтоб не было неправильных выводов, а следовательно, и несправедливого наказания.

— Какие там выводы… Виноват во всем я один, одного пусть и наказывают, — скороговоркой, словно заученно, выплеснул Калинкин, подбадривая себя упрямыми взмахами руки.

Приготовленность ответа и нежелание вдаваться в подробности невольно навели Лагутину на мысль, что Калинкин нарочно упрощает случившееся. Так поступают преступники, когда сознаются в одном преступлении, чтобы уйти от раскрытия другого. Так же они ведут себя, когда задаются целью выгородить сообщников. Параллели из криминалистики в данном случае не очень применимы — речь идет не о преступлении, а о проступке, ошибке, оплошности. Но и проступки, бывает, делаются сообща. Кого же хочет прикрыть Калинкин? И для чего? Как растолковать ему, что позиция его нелепа, как вынудить к откровенности?

— У вас, Павел Лукич, школярское представление о порядочности, примитивное и уважения не заслуживающее. Нашкодили все, а сознается в содеянном один. — Лагутина подыскивала слова холодные, резкие, но, как ей казалось, убедительные. — Поймите еще вот что: если вы добровольно лезете в петлю, помочь вам будет невозможно. Дело не столько в установлении вины, сколько во вскрытии причины аварии. Когда случается авария с самолетом, почему так тщательно ее расследуют? В основном для того, чтобы предотвратить последующие.

— По-мочь? — недоумевающе протянул Калинкин. — Чем можно помочь стрелочнику, который неправильно перевел стрелку и пустил поезд под откос? Чем? Напоминанием о том, что до сих пор он работал как часы? Это и так все знают…

— А если, предположим, стрелка была неисправна, и он предупреждал об этом?

— Намекаете на автоматику? Без нее прекрасно обходились и не в ней суть. А других неисправностей не было. Мне не на что жаловаться, не на кого перекладывать вину. Грех мой, и только мой.

Однако прежней твердости в голосе Калинкина не было, и у Лагутиной создалось впечатление, что в конце концов он раскроется.

— Ладно. Кончим с этим, — дипломатично отступила она. — Но вы о чем-то просили Шевлякова? О чем? Можно на доверии?

Калинкин потер ладонью обросшее светлой щетиной лицо, попробовал улыбнуться, но губы его задрожали. Стараясь скрыть волнение, спросил с нарочитой грубостью:

— На бога берете?

— Нисколько. Но вы не можете отрицать, что разговаривали с начальником цеха незадолго до аварии.

— Допустим.

— А почему вы смотрите в сторону? Это невежливо.

Калинкин на самом деле прятал глаза. Он стоял, подперев плечом шифоньер, и всячески старался не встречаться взглядом с Лагутиной.

— Разговаривали о разном… К делу не относилось… — снова вильнул он.

— Может быть, о футболе?

— Я за что его корю? — вступила в разговор Катя. — Не нужно было ему, когда из милиции выпустили, идти на работу. Так, видите… не хотел, говорит, подвести бригаду. А что получилось? Не то что бригаду — весь завод подвел…

Вмешательство жены только ожесточило Калинкина.

— А кто вас уполномочил снимать с меня допрос? — обратился он к Лагутиной уже с враждебностью в голосе.

— Ну зачем вы так, Павел Лукич? — попыталась урезонить его Лагутина. — Видите подвох где его нет. Не допрос, а обычный расспрос. Допрос вам учинят другие, те, кому это положено по должности. — И добавила для примирения: — Поверьте, намерения у меня самые лучшие.

— А мне ни к чему, каковы б они ни были.

— Тогда извините за непрошеное вторжение.

Выходя, Лагутина бросила многозначительный взгляд на Катю, как бы советуя: «Постарайтесь воздействовать со своей стороны, это очень важно». Но Катя поняла ее взгляд как приглашение для разговора наедине и вышла вместе с гостьей.

— Тут, видите ли, какие сложились обстоятельства, — заговорила она жалобно, когда спустились во двор. — Павлик мой Шевлякова любит. Для него Георгий Маркелович бог, на которого он буквально молится. Надо вам сказать, что Павлик — человек скромный, непробойный и честняга из честняг.

Во дворе было шумно. Галдели дети, затеявшие игру в прятки, раздавалась одиночная сухая стрельба доминошников, сопровождаемая азартными возгласами.

Лагутина вышла с Катей на улицу.

— Техникум хорошо окончил, а застрял десятником на складе оборудования, — продолжала Катя нараспев, чисто по-южному. — Я к Павлику в ту пору не совсем правильно относилась. Как женщина вы меня поймете. Все его товарищи по техникуму сразу в люди вышли, квартиры получили, обставились, приоделись, а мы хуже всех — какая у десятника зарплата — сами знаете. Ну, нет-нет — я и попилю его, иногда в сердцах, а иногда с расчетом, чтоб самолюбие подстегнуть: вон сравни, как люди живут и как мы. А это его еще больше пришибало. Идет после такой обработки на смену — ну мокрая курица…

Лагутина смотрела чуть в сторону, чтобы не смущать разоткровенничавшуюся женщину, но Кате показалось, что слушает она без интереса.

— Наверно, вам это не нужно, — произнесла она робко, со скованной улыбкой.

— Нужно. Все нужно, Катя. Говорите, пожалуйста, — отозвалась Лагутина.

— А Шевляков настроение человека на расстоянии видит — такой уж у него глаз чуткий. Разговорил как-то Павла — тот ему все и выложил. И что вы думаете? Сел Шевляков в машину — и ко мне домой. Мы тогда еще комнатку снимали, махонькую, все равно что чуланчик. Посидел немножко для блезиру да как даст мне чертей! «Ты, говорит, что делаешь? Мужик у тебя и так не из орлов, так ты его доканываешь? Зарплата малая? Иди работай, поддержи его». И взял над нами шефство. Меня на газировку воды в доменном устроил, ребенка — в детский сад, а Павлика стал понемногу вытягивать. На горне подержал, но там физическая сила нужна, да не какая-нибудь. Тогда он его к газовщику пристроил учиться. Верьте не верьте — не было дня, чтоб не наведался. И сделал хорошего специалиста. А потом и квартиру вот эту дал. Так что мы всем ему обязаны. Даже второго сына в его честь Георгием назвали. И чтоб против Шевлякова… Нет, никогда он этого не сделает. Даже если тот в чем и виноват. — И добавила, уронив голову: — Ох, боюсь я за Павлика. Очень боюсь…

Лагутина, как могла, успокоила Катю и распрощалась с ней.

А чуть позже, когда она сопоставила все услышанное в этот день слово за словом, фразу за фразой, не вдруг, а постепенно, как выплывают из тумана очертания предметов, у нее появилась догадка, в какой-то мере прояснившая разговор между Калинкиным и начальником цеха: скорее всего Калинкин просил освободить его на эту ночь от дежурства, а тот отказал.

Потерпев неудачу с Калинкиным, Лагутина принялась обдумывать, как провести ей разговор с Шевляковым. На откровенность его рассчитывать не приходилось. Вряд ли признается Шевляков в том, что заставил человека работать в невменяемом состоянии, — тогда вся вина пала бы на него. Скорее всего тоже будет крутить. Так не разумнее ли сразу лишить его этой возможности, выдав свои предположения за точные сведения? Что и говорить, прием больше следовательский, чем журналистский, но ради выяснения истины можно на это пойти.

Встретила она Шевлякова на переходном мостике между третьей и четвертой домнами.

— У меня к вам несколько вопросов, Георгий Маркелович.

— Оперативны вы, однако…

— Даже более оперативна, чем вы предполагаете. Успела побывать у Калинкина.

Шевляков заморгал глазами, поняв, что взял неверную ноту, виновато и беззащитно запричитал:

— Дина Платоновна, душенька, вы человек заводской. Поставьте себя на мое место и войдите в мое положение. Неужели так уж нужно пороть горячку с этой статьей? Пойдет домна, очухаемся немного — пусть уж тогда…

— Торопиться я не собираюсь, но мне важно составить обо всем ясное представление. И дополнить кое-что к уже известному мне можете только вы.

— Ну что вам сказать? — Шевляков тяжело вздохнул. — Калинкин действительно чувствовал себя дрянно после автомобильного происшествия.

«Почти признание, но признание вины Калинкина, а не своей. Сейчас станет лгать, изворачиваться, возможно даже отрицать сам факт разговора с газовщиком». Решив идти напролом, Лагутина спросила:

— Так почему же вы отказали ему в просьбе подменить на эту ночь?

Но Шевляков, оказывается, не собирался ни лгать, ни изворачиваться.

— Вот этого, верите или нет, я сам себе не могу объяснить вразумительно. По всей вероятности, поддался эмоциям. На одну ночь уже ставили человека вместо Калинкина сверхурочно, на другую, а от него ни гугу — где он, что с ним. Наконец появился. Ну, думаю, все в порядке, есть кому на ночь стать. А за час до выхода на работу звонит он ко мне домой — устройте подмену. Мы как раз с зятем сидели, по рюмочке пропустили, ну я и набросился на него: ничего знать не хочу, выходи — и баста.

— А за что в таком случае вы грозили ему судом?

— В запале так получилось. Увидел, что он наворочал, и ляпнул. — Лицо Шевлякова вдруг приняло откровенно встревоженное выражение. — Дина Платоновна, не надо пока… Дайте отдышаться…

С неохотой шла Лагутина к директору — опасалась увидеть его надломленным, смятым. Но он был спокоен и просиял, как всегда, когда она переступала порог его кабинета.

На сей раз Збандут высказал насчет статьи точку зрения, совпадавшую с шевляковской:

— Не будем пока подливать масла в огонь. И так горит слишком сильно…

— Тогда зачем была вся эта затея?

Збандут прошелся по кабинету с таким непринужденным видом, точно был один.

— Чувствую, в вас разыгрался журналистский зуд.

— Случай очень уж поучительный. Смысл его примерно таков: в условиях производства, тем более сложного, никогда нельзя сбрасывать со счета состояние человека. Между прочим, даже во время войны летчики, снайперы, парашютисты, люди особо ответственных военных профессий, имели право отказаться от выполнения задания, если ощущали недомогание. Физическое или душевное.

— Не беспокойтесь, такой урок бесследно не пройдет. Обсудим как и полагается во всех цехах…

— …сделаем соответствующие выводы… — Лагутина разочарованно поморщилась. — Сказанные слова улетают, Валентин Саввич, написанные остаются и делают свое дело.

Настойчивость Лагутиной требовала более убедительных и доходчивых аргументов. Збандут поиграл карандашом и заговорил с педагогической обстоятельностью:

— Поверьте мне, Дина Платоновна, был бы Шевляков человеком другого склада, жестоким, бессердечным, у меня рука не дрогнула бы наказать его со всей суровостью. Но он, как все толстяки, добр. Даже слишком. Ну изменила чуткость, с кем из нас не бывает. Я подхожу к этому происшествию как к несчастному случаю. «Збиг обставын», как здесь говорят, или стечение обстоятельств. — Збандут лукаво прищурился. — Я уже читаю в ваших глазах: либерал. Нет, Дина Платоновна. Так подсказывает сермяжный здравый смысл.

Заметив огонек на коммутаторе, Збандут поднял трубку, поднял движением более резким, чем обычно, и этот жест выдал его: вовсе не так спокоен, как хочет казаться.

— Нет, нет, только без них, пожалуйста. Заходите сами. — Положил трубку, повернул лицо к Лагутиной. — Останьтесь. Мне сейчас понадобится ваша моральная поддержка. — И добавил, как бы оправдываясь: — Да и вам, пожалуй, будет не лишне.

Вошел Гребенщиков. Метнул взгляд на Лагутину, удивленный, недовольный, подошел к столу.

— Руководитель бригады шокирован, Валентин Саввич, — сообщил он. — Рассчитывал на прием.

— Объяснили бы, что при такой ситуации на заводе…

— Он все понимает, однако же… В общем на аглофабрике все подготовлено к разделке фундаментов.

— Уже?

— Удивляться нечего. Импульсная установка смонтирована у них на грузовой машине. Выезжают по вызову, действуют как «скорая помощь».

— Такой бы стиль да повсюду…

— Крушить легче, чем создавать.

— Строители еще не всполошились?

— Пока нет. У руководителей областное совещание, а монтажники… Что монтажникам? Они знают свое.

Збандут явно растягивал время. Посмотрел на Лагутину, и ее застывшее в напряженности лицо не прибавило ему бодрости.

Почувствовав, что директор колеблется, Гребенщиков решил облегчить ему отступление.

— Валентин Саввич, операцию можно и отменить. Чрезвычайное положение… Оплатим дорожные расходы — и пусть возвращаются восвояси. Еще из одной конфликтной ситуации не выбрались, а вы уже создаете другую.

Эти слова прозвучали как выражение преданности Збандуту, как проявление заботы о нем, и Лагутина невольно посмотрела на Гребенщикова другими глазами.

— Извините, что вторгаюсь в ваш разговор, — сказала она, — но мне кажется, Андрей Леонидович глубоко прав.

Гребенщиков оценил поддержку и тотчас откликнулся на нее.

— Представляете себе, Дина Платоновна, как туго закручивается узел? Изменение проекта газоочистки на аглофабрике предусматривает установку кирпичной трубы. И не какой-нибудь. Стометровой, да к тому же нигде никем не запланированной. Один такой сюрприз министерство еще выдержало бы. Но у нас появилась необходимость во второй трубе для домны. Это уже перебор, тем более что с трубами сейчас вообще…

— …труба, — подсказала напрашивавшееся слово Лагутина.

— Эх-эх, что бы доменной трубе упасть завтра, если уж ей суждено было упасть, — почти мечтательно проговорил Збандут.

— Почему завтра? — удивился Гребенщиков. — Если вы на это решитесь, не все ли равно — завтра или сегодня?

— Тогда тупиковое двухтрубное положение сложилось бы само по себе, непроизвольно, — пояснил свою мысль Збандут. — А сейчас получается, как вы изволили заметить, — я его создаю. — Прошелся по кабинету. — Ну да ладно. Семь бед — один ответ. Приступайте. — Внешне Збандут казался совершенно спокойным, но оттенок обреченности придал его голосу необычный тембр.

Достав из шикарной кожаной папки свернутый лист бумаги, Гребенщиков положил его перед директором.

— Тогда подпишите договор с бригадой электрогидравликов.

— Но главный инженер тоже, кажется, имеет право подписывать эти документы, — не без ехидства заметил Збандут.

Гребенщиков пристально посмотрел ему в глаза.

— У меня не хватило бы смелости на такую акцию. Ни на вашем месте, ни на своем, — признался он откровенно. — Подумайте еще как следует, Валентин Саввич.

Збандут внял совету Гребенщикова, подумал. Только это ничего не изменило. Потянулся к ручке, и на договор легла четкая подпись.

Прикрыв за Гребенщиковым поплотнее дверь, вернулся к столу, сел против Лагутиной в кресло для посетителей.

— Представляю себе, что поднимется завтра! Звонков будет… Хоть не выходи из кабинета, или, вернее, убегай из него. Только куда убежишь? До сегодняшнего дня я надеялся, что самоуправство с аглофабрикой мне простят. И нужно же — поднесло эту историю с домной. Но вы-то понимаете меня, Дина Платоновна? Хоть немножко. Мне легче уйти с завода, чем сознавать, что разрешил построить антисанитарный цех.

— Я понимаю, но не я буду решать вашу участь.

По лицу Збандута прошло движение, в котором угадывалась нежность.

— И очень жаль. Мог бы рассчитывать на снисхождение, — сказал он затухающим голосом и вслед горячо, будто споря с воображаемым противником: — Но позвольте, ведь я связан решением технического совета! У нас что, демократия или игра в нее?

— Этим вы не отобьетесь. Техсовет орган совещательный и единоначалию помехой быть не может. Упрется директор — ничего не поделаешь.

Збандут принялся ставить на торец карандаш, но его попытки не увенчались успехом, карандаш упрямо падал.

— Загадали что-нибудь? — усмехнулась Лагутина. — Удержится — не удержится?

— Дорогая Дина Платоновна, тут и без гадания все ясно, что все архимрачно. — Збандут потер пальцем между бровями, как бы унимая боль. — Хотя бы союзниками заручился загодя, как делают дипломатичные люди. А я, наоборот, последних растерял. Недавно вот и с Додокой поцапался. Не выделил средств, которые он потребовал на строительство шоссе от заводоуправления до аэропорта. До аглофабрики кое-как наскреб, а дальше не могу. Не могу, Дина Платоновна. Неоткуда. Представьте себе — взъелся. «Дурной пример, говорит, подаешь. Самый богатый хозяин в городе, а жмешься, как куркуль». Нашел куркуля! Семнадцать километров как-никак проложил. Намекнул, что припомнит при случае. Чем вам не случай?

— Не думаю, Валентин Саввич.

— А я думаю. Мы не раз уже схватывались. Да ну об этом, — махнул рукой Збандут. — Как там ни сложится в дальнейшем, а аглофабрика будет образцовой по чистоте. Мы докажем, что самое грязное производство может и должно быть чистым. А раз так, то и все новые фабрики будут проектировать соответственно нашей. — И добавил с грустью: — Впрочем, у нас умудряются и при наличии совершенных образцов упорно копировать старые.

Откровенность Збандута побудила к откровенности и Лагутину.

— А почему у вас так получилось, Валентин Саввич? — спросила она участливо. — Вы имели достаточно времени, чтобы добиться в министерстве официального согласия и не ставить себя под удар.

— Министерству трудно решать вопросы реконструкции строящегося объекта, да еще в стадии завершения. Надо идти в самые верха, каяться в том, что еще один проект неудачен, просить перенести сроки пуска, утвержденные в высших инстанциях, ломать все расчеты Госплана, потом выискивать способы, как заткнуть образовавшуюся дыру, добиваться дополнительных ассигнований, брать на себя ответственность за новые сроки, которые, как правило, оказываются нереальными. Всю тяжесть ответственности я взял на себя. Но если смотреть в корень, действую я в соответствии с их внутренними желаниями. Разве министерство не заинтересовано, чтобы условия у людей были нормальные? Заинтересовано. Но преодолевать множество барьеров, внешних и внутренних… Возьмите тех же госплановцев. Они ведь только понаслышке знают, что творится на аглофабрике.

Збандут замолчал. Молчала и Лагутина, исподволь наблюдая за своим визави. Ей всегда нравились люди неуемные, способные во имя высших интересов поставить на карту личное благополучие. Эта способность больше свойственна руководителям среднего звена. У людей збандутовского ранга она зачастую бывает притупленной. Очевидно, высокое положение, а вернее, опасение потерять это положение и вместе с ним всю совокупность моральных и материальных благ выработали в них осторожность. А вот в Збандуте не выработали. Перспектива борьбы, азарт риска, наоборот, мобилизуют все его духовные силы, как мобилизует себя перед боем обстрелянный боец, придают решимости. Он стремится сделать все от него зависящее и даже не зависящее, чтобы завод стал как можно лучше, и во имя этой цели готов даже расстаться с ним.

— Заходите ко мне в эти дни, — вывел Лагутину из раздумья Збандут. — Мне сейчас как никогда нужно ваше общество. — Улыбнулся весело, даже озорно. — Знаете, чей пример подталкивает меня на всю эту возню с аглофабрикой?

На миг озадачившись, Лагутина сказала без тени сомнения в голосе:

— Рудаева.

— Угадали. Великие люди прошлого, да и настоящего в таких случаях мало вдохновляют. На то они и великие, что им по плечу вершить дела, недоступные нам, простым смертным. А вот когда обычный, ничем не защищенный человек идет на самопожертвование, это, знаете ли, встряхивает. Рудаев мог, а ты что, из теста пожиже? Вот так…

Глаза их встретились, и Лагутиной стало не по себе. Что-то большее, чем простое расположение, прочитала она во взгляде Збандута.

— Вы, наверно, дружны с женой и привыкли делиться с ней… — сама не зная почему, может быть инстинктивно ограждая себя от обаяния Збандута, сказала Лагутина.

— Очень дружен. Но делюсь в меру. У нее достаточно своих забот, домашних и служебных.

— И все-таки вам ее не хватает.

— Мне и друзей не хватает. Вернее, у меня их здесь совсем нет. Самому набиваться не хочется, а чтоб потянулся кто-нибудь, такого пока не произошло.

— А Гребенщиков? Вы ведь очень давно знакомы.

— Ну что вы, Дина Платоновна! Какой из Гребенщикова друг? Дружба — категория качественная. Она подразумевает не только взаимное доверие, но и взаимное тяготение. Причем иногда такой же силы, такой же нежности и самоотверженности, как любовь. Попробуйте найти самоотверженность и нежность у Гребенщикова. Он человек для себя. Всегда и везде. Даже в семье.

— А жена у него очень милое существо, — охотно подхватила Лагутина. — И с характером. Прорвать такой мощный блок, как собственный муж и его маман, при двух детях окончить институт и добиться права на полную самостоятельность…

— А работник какой! Ее цеховая лаборатория — лучшая на заводе. Ноль промахов. Мартеновцы очень ею довольны.

— Утилитарный подход, Валентин Саввич.

— Ничего не поделаешь — директорский.

На коммутаторе горело несколько лампочек, но Збандут не поднимал трубку. Хотелось продлить тот задушевный, лирический настрой, который сложился в эти минуты. Разве не вправе человек иметь хоть капельку личного? Ведь он совсем не твердокаменный, он только старается казаться таким. И как приятно побыть наедине с человеком, при котором ты можешь сбросить тяжелый панцирь невозмутимости и чувствовать себя самим собой.

Дверь в кабинет приоткрыла Ольга Митрофановна.

— Валентин Саввич, возьмите трубку, прокурор.

— Вот она, первая ласточка, — проворчал Збандут. Выслушал и ответил: — Следствие вы, разумеется, можете начинать, но с выводами советую не спешить. Не сегодня-завтра приезжает правительственная комиссия. Сделает свое заключение, оно может явиться для вас исходным.

Не было у Збандута никакого желания ехать на аглофабрику, не было желания видеть, как уничтожают фундаменты. Опасался, что возьмет в нем вдруг верх голос благоразумия, подчас оправдывающий малодушие, и даст он чего доброго команду прекратить эту как будто вовсе не обязательную операцию. Есть проект, нечего ему быть умнее тех, кто на этом зубы проел. И все же не удержался, поехал — пересилило инженерное любопытство.

Работа что называется кипела. Орудуя пневматическими молотками, напрягаясь до седьмого пота, бурильщики яростно вгрызались в бетонные массивы. Дробный перестук молотков напоминал звуки пулеметной перестрелки.

Наконец в первом от края фундаменте шпуры залили водой и вставили в них длинные, одетые в пластмассовые трубки электроды. Начальник бригады включил рубильник, и тотчас глухие удары стали сотрясать фундамент, точно из глубины земли рвалось на поверхность что-то могучее. По телу фундамента побежала узкая трещина, за ней другая, третья, трещины стали шириться, и неожиданно бетонный массив распался на несколько частей. Збандут тотчас отметил, что куски габаритны, удобны для погрузки на вагоны и неплохо бы таким же способом разделать упавшую трубу, у основания которой более чем метровая толщина. «А что, если сразу же перебросить туда рабочих?» Но он воспротивился этому искушению. Труба никому особенно не мешает, а фундаменты нужно убрать как можно скорее. Мало ли кто приедет на расследование аварии и какие директивы за этим последуют. Запретят уборку фундаментов — положение сразу осложнится.

Понаблюдав, как развалили другие фундаменты, Збандут отправился в доменный цех. На душе стало спокойнее. Мощный заряд нервной энергии, без которого не обходится ни одно ответственное решение, израсходован, мучительные колебания остались позади. Дело сделано, корабли сожжены.

На железнодорожных путях, возле которых уже сгрузили несколько кожухов цистерн без днищ, шел оживленный разговор. Авилов и Калинкин, на этот раз выбритые, приодевшиеся, пытались что-то втолковать Апресяну, а тот изо всех сил сопротивлялся. Выглядел Апресян неважно. Темные застои под глазами — признак нездоровья — не скрывала даже природная смуглость кожи.

— О чем дискуссия? — поинтересовался Збандут.

Калинкин сразу потускнел, застеснялся, но Авилову сам черт не брат. Даже с директором он чувствует себя на равных.

— Да вот, — Авилов показал огромной, как лопата, ладонью не то на Апресяна, не то на строителей, — считают, что спервоначала нужно поставить железный кожух трубы и только потом выкладывать его снизу доверху огнеупором. А сколько каменщиков поместится в трубе? Трое. От силы четверо. Слой за слоем — за какое время осилят? А наш страстотерпец, — кивком показал на Калинкина, — предлагает выложить каждую секцию кирпичом, закрепить кладку и ставить секции одна на другую уже готовыми. Резонно? Мало сказать резонно. Здорово! Так упираются. Им, видите ли, проще пустую железяку поднять и крепить наверху, нежели выложенную. А что фронт работ будет малый, на это начхать.

— Поднимать выложенные кирпичом секции действительно сложнее, — заметил Збандут. — Сложнее и рискованнее.

— Правильно! — в один голос подхватили обрадованные поддержкой строители.

— Эх, Валентин Саввич, — разочарованно протянул Авилов, — а я-то думал…

— Не торопитесь, — остановил его директор, — я еще не закончил. Сложнее, но значительно быстрее. Так что лучше уж пусть монтажники попыхтят.

— Валентин Саввич, вы должны понять, что предприятие это опасное! — гипнотизирующе глядя на Збандута цепкими, горячими глазами, сказал Апресян. — Сорвется, не дай бог, одна секция — вся работа пойдет насмарку.

— Бью челом, выручайте.

Апресян засадил руку во вьющиеся седеющие волосы, крякнул.

— Ну что ж. Когда-то меня очень выручил Рудаев. А мы, южный народ, добро помним. Не могу отказать, Валентин Саввич.

Возвращался к себе Збандут окрыленный. С легкой руки Калинкина гляди — и в самом деле удастся ускорить монтаж трубы, а следовательно, пустить печь суток на двое раньше, чем предполагали.

В приемной его ожидал Золотарев. Но не всегдашний Золотарев, чопорный и ушедший в себя. На лице смятение и растерянность.

— Пойдемте. — Збандут потянул его за рукав в кабинет.

— Беда, Валентин Саввич, беда! Все рухнуло… — заговорил Золотарев мелодраматически.

— Как это — все? — торопливо спросил Збандут, решив, что на завод свалилась новая напасть. — Как вас понимать?

— Диаметр железной трубы оказался недостаточным, чтоб пропустить продукты горения.

Жилы на шее Збандута натянулись, как струны, лицо сделалось багровым от напряжения. — Кто вам сказал?

— Проверили расчетом.

— Не может быть… — с трудом выдохнул Збандут не столько от недоверия, сколько от нежелания поверить этой горькой правде.

— Я не единожды просчитал все от начала до конца. И не только я. Попробуйте сами.

Збандут взял в руки расчет и с трудом заставил себя сосредоточиться. Такие крутые переходы от отчаяния к надежде и опять к отчаянию могли сокрушить хоть кого. Не к чему придраться, не за что зацепиться. Неужели домне стоять полтора месяца? И если к этому присовокупить фундаменты… Нет, такое не сойдет ему с рук.

Золотарев не курит, но сигареты на всякий случай с собой прихватил. Предложил Збандуту, вытряхнув из пачки одну. Но тот отобрал всю пачку, бросил на стол.

— Ступайте и предупредите Ольгу Митрофановну, что меня нет. Ни для кого.

Зашел в комнату, предназначенную для отдыха, достал из шкафа коньяк, который придерживал на случаи появления именитых гостей, выпил рюмку и улегся на диван. Мыслей не было, были какие-то обрывки мыслей, вялых, блеклых, трафаретных. Потом и обрывки спутались — непрочная дрема подхватила его.

По-разному рождаются оригинальные идеи, по-разному приходят решения задач, над которыми бьются досужие умы. То во время максимального напряжения мысли, во время взлета творческой фантазии, а то неожиданно, когда человек и не думает о предмете своего неустанного беспокойства. Вдруг ни с того ни с сего возникает в мозгу ясное представление искомого, словно вытолкнуло его подсознание, сработавшее за тебя, без тебя, без какого бы то ни было твоего вмешательства. Зингер решил главный узел швейной машины — иглу — во сне: увидел флагшток, укрепленный веревкой, продетой сквозь отверстие на его конце. Так появилась игла, отличавшаяся от обычной тем, что имела отверстие не у тупого основания, а на острие. А вот советский конструктор спортивного оружия Марголин увидел прицел, который ему никак не давался, наяву. Ехал в трамвае, слушал перебранку пассажиров, и ни с того ни с сего пред мысленным взором его предстала рамка прицела, намертво прикрепленная к рукояти пистолета. И уж совсем необычно получилось у Юткина. Пытался сформировать шаровую молнию при искровом разряде в жидкости, но сосуд разлетелся на куски, и, докапываясь до причины случившегося, он открыл электрогидравлический эффект. Искал одно — нашел другое.

Збандут не рассчитывал на озарение ни когда засыпал, ни когда пробудился. Не торопясь встать, поворочался, лег на бок. На противоположной стене перед ним висел план завода в стереоскопическом изображении. Хорошо спланирован завод. Вытянулся малость, но зато просторы какие! Грузопотоки решены идеально, нигде не скрещиваются. И перспектива расширяться безграничная. Потрудился в свое время Даниленко, выбирая место для строительства. Да и Штрах тоже. Задержал взгляд на доменном цехе, на роковой четвертой печи. Четыре цилиндрических башни воздухонагревателей, увенчанные куполами, труба, сегодня уже не существующая. И тревожная волна размышлений вновь накатилась на него.

— Доруководился… Как бы самому не вылететь в трубу… — проговорил в голос и обеспокоенно задвигал плечами — до сих пор сам с собой он еще не разговаривал.

Повернулся, сел, не отрывая глаз от изображения домны. Представил себе дымоходы в земле, идущие от кауперов к трубе, сходящиеся в один общий дымовой боров и потому взаимосвязанные, и неожиданно дерзкая мысль обожгла его. Что, если оставить в работе три воздухонагревателя, а четвертый приспособить под трубу? Чем не труба? Сечение подходящее, высота достаточная — сорок метров. Прорезать отверстие в куполе — и пусть дым идет через него.

Дремотное состояние с него как сдуло. Он вскочил, подошел к плану завода. Мысль показалась фантастически простой и одновременно невероятно оригинальной. Разволновался, вынул сигарету, задымил. Не было в практике такого решения, но не было и необходимости в нем — до сих пор трубы в доменных цехах не падали. Домны, бывало, падали. И то не у нас. У американцев при передвижке. Покружил по комнате. Не спеша радоваться находке, боясь снова попасть впросак, снова пережить приступ отчаяния, проверил со всех сторон техническую возможность такого выхода из создавшегося положения. Да, сомнений не было — открылась сказочная перспектива сократить простой печи до полутора суток. Ну сколько нужно времени, чтобы прорезать дыру и удалить кирпичи? От силы двенадцать часов. Люди будут работать, как звери, понимая, что такое каждый лишний час.

Крутнул телефонный диск, с почти злорадным удовольствием позвонил Золотареву.

— Тащите-ка чертежи трубы и кауперов. Только с черного хода — меня нет. — Когда тот явился, предупредил: — Постарайтесь сохранить трезвость. Родилось нечто либо гениальное до нелепости, либо нелепое до гениальности. Отдаю на суд вам. — И добавил патетически: — В руце твоя предаю дух мой.

Разостлав на столе чертеж, Збандут решительным жестом как бы отрезал красным карандашом верх купола, сгоряча царапнув так, что прорвал бумагу.

— Если вот этаким манером?

Золотарев старательно всматривался в чертеж, но понять ничего не мог.

— Допустим, срежем макушку купола. Это нас не выручит? — подсказал Збандут.

Подозрительно покосившись на бутылку коньяка, которую Збандут забыл убрать, Золотарев обезнадеживающе сказал:

— Для чего?

«Или он туп, как дуб, или я дошел до состояния умственной депрессии, — мелькнуло у Збандута. — А может быть другой вариант: он отчетливо видит, что из этого ничего не получится, я лишь хочу принять желаемое за возможное».

— Тянуть будет, труба будет! — взвился вверх голос Збандута. Глаза его возбужденно блестели, а лицо сделалось строгим. — Три каупера в работе, четвертый вместо трубы!

Схватив логарифмическую линейку, Золотарев начал искать данные: сечение, высота, объем газов, температура — все элементы, определяющие силу тяги. Он нервничал, сбивался со счета, начинал все сначала и снова запутывался.

— Я вас просил сохранять трезвую голову, — напомнил Збандут. — Холодную и трезвую. Я жду положительного результата. Идея достаточно абсурдна, чтобы стать перспективной.

— А отрицательный вас не устраивает? Важна определенность. — Заметив, что директор теряет терпение, Золотарев придвинул ему сигареты, а сам продолжал расчет.

— Эх вы, руки дрожат… Точно кур воровали, — усмехнулся Збандут.

Ляпнув что-то непотребное, Золотарев поднял счастливые глаза.

— Премию за рацпредложение насчитывать?

— Что, получается? — радостно, как мальчишка, решивший на экзамене труднейшую задачу, спросил Збандут.

— Тяга будет слабее, но незначительно. Пройдет.

Збандут с размаху хлопнул Золотарева по плечу и кинулся к телефону. Команда механическому цеху: десять автогенщиков на первый воздухонагреватель четвертой домны; доменщикам: свернуть все ремонтные работы, готовить домну к пуску. И рапорта. В горком — Додоке: ночью, самое позднее утром доменная печь будет пущена; в Москву, Суровцеву…

Суровцев как раз проводил коллегию, по всей видимости, была она бурной, потому что откликнулся он нелюбезно.

— Что там у вас еще?

— Совмину успели доложить?

— С такими вестями спешить не приходится.

— Утром пускаем домну!

— Что-о?

— Пускаем утром домну!

Суровцев приглушил голос.

— Как это пускаете? Без трубы?

— А мы тут пришли к выводу, что труба — своего рода архитектурное излишество. Желательное, но не столь необходимое, как некоторые полагают.

— Валентин Саввич, ваше витийствование совсем не к месту. — Голос тот же. Грубоватый, внятный, приглушенный. — Объясните членораздельно.

— Э, нет, Василий Аркадьевич, на сей раз так просто не получится. Я полсуток думал, как без трубы обойтись, теперь подумайте вы. Загадка, когда знаешь разгадку, никогда не кажется сложной.

— Вы не пьяны?

— Пьянее пьяного!

Однако Суровцев шутку не принял.

— Должен напомнить, что я вышел из того возраста, когда играют в отгадайку. Юмор — вещь хорошая, но не при всех обстоятельствах.

Збандут рассказал, как решили выйти из положения, подкрепив свои соображения данными расчета, сделанного Золотаревым.

— Ну знаете!.. — не скрыл своего восхищения Суровцев. — Такое могло прийти в голову только русскому мужику. Немец наверняка не додумался бы.

— Немец и трубу не завалил бы… — осторожно обронил Збандут.

ГЛАВА 4

Наташа встретилась с Катричем на троллейбусной остановке у театра. Погода была не из удачных. С неба сыпал мелкий дождь, больше похожий на туман. Сначала он никаких неприятных ощущений не доставлял, но постепенно и лицо, и одежда стали влажными, и Наташе захотелось где-то укрыться.

Катричу нельзя было отказать в умении создавать для их встреч праздничную обстановку. Он ухаживал по всем правилам. Был находчив, предупредителен, умел блеснуть щедростью. Если билеты в театр, то на лучшие места, если цветы, то самые роскошные, если ресторан, то блюда наиболее изысканные. Но сегодня он надумал приступить к решительным действиям. И когда Наташа заскулила насчет погоды, которая не располагала к фланированию по улице, Катрич предложил зайти к нему домой.

— О, нет, Фима, этого не произойдет. — Спокойные, как заводь, глаза Наташи диковато блеснули.

Катрич что называется оторопел. Он мало рассчитывал на согласие, но никак не ожидал получить отповедь, да еще в такой резкой форме. Он был уверен, что сделал все, чтобы расположить к себе эту недотрогу, чувствовал, что не безразличен ей, и вдруг — на тебе!

Скорчив обиженную мину, он самым невинным тоном проговорил:

— Посидим, магнитофонные записи послушаем. У меня лучшая коллекция в городе. Или ты что, боишься?

Наташа молчала.

— Глупенькая. Это же ты… — Катрич наклонился к Наташе, коснулся губами ее уха.

— Фима, улица не очень подходящее место для фривольностей, — одернула его Наташа, — а я совсем неподходящий объект.

И все же Катрич решил продолжить разведку боем.

— До чего ж ты несовременна, Тала, — сказал со снисходительным сожалением. — Ведешь себя, право, как тургеневская девушка… Ну объясни, что тут такого?

— А ты — как бальзаковский Растиньяк.

Катрич понял, что в этом сравнении ничего лестного для него не было, но не стал впадать в амбицию: Наташа девушка с характером, с ней надо быть осторожным, тем более что последнее время он все чаще стал задумываться о семейном очаге. До встречи с ней такая мысль не приходила ему в голову. Больше того, когда женщины, с которыми он был близок, требовали оформления отношений, он немедля рвал с ними, причем грубо и беспощадно. Только Наташа пробудила в нем желание остепениться, с ней и только с ней хотелось связать свою жизнь. Серьезная, крепких устоев, за такую жену можно не опасаться. Не гульнет, к другому не сбежит, если, конечно, сам будешь вести себя аккуратно. К тому же при всех преимуществах холостяцкой жизни надоело ему возвращаться в пустую квартиру, беспокоиться о самом себе, думать каждый день о том, где пообедать, и ужинать всухомятку.

Злые языки поговаривали, что он взял дальний прицел — породниться с главным сталеплавильщиком, чтоб обеспечить себе продвижение. Ерунда все это! Борис Рудаев не из тех, на чью протекцию можно рассчитывать. Ему что родня, что не родня — на работе все равно. Правда, такое родство может оказать косвенное влияние на его продвижение. Тот же Галаган уже будет к нему относиться иначе и, чего доброго, назначит через некоторое время мастером. А так — попробуй. Сейчас мастерами все больше норовят инженеров ставить.

Вот только намерения Наташи были для него не совсем ясны. Она благосклонно принимала знаки внимания, охотно проводила с ним время, но держала на расстоянии и никаких авансов не выдавала. И все же Катричу стало казаться, что отношения их переросли дружеские и вступили в ту фазу, когда можно затеять зондирующий разговор.

— Между прочим, мне странно, как это ты не стесняешься показываться со мной на улице, — с вкрадчивой смиренностью проговорил он. — Ты — врач, высшее образование, интеллигенция, так сказать. А я? Простой рабочий…

Наташа не без удивления распахнула свои тяжелые черные ресницы.

— Фима, я очень не люблю, когда кокетничают понятиями «простой рабочий», «простой человек». Они затерты теми, кому нужно оправдать свою серость. Ты, во-первых, не простой рабочий — как-никак техник — и, во-вторых, не серый.

Неожиданно растолкав тучи, выглянуло солнце, заблестело на мокрых плитах тротуара, отразилось в витринах магазинов, в окнах домов, и у Катрича вдвойне посветлело на душе — и от пейзажа, и от слов Наташи. Ободренный, он уже смелее продолжал разведку.

— Я ведь не без основания, Тала. У нас последнее время наблюдается… ну, послойное тяготение, что ли. Генеральская дочь подбирает пару из своей среды, профессорский сынок ищет девушку с именитыми родителями.

— В нашей семье привыкли ценить человека не по положению, которое он занимает, а по качествам, которые в нем есть.

— И ты? — Катрич не мог скрыть свое волнение.

— Это нелепый вопрос, Фима. Я же тебя не избегаю. — Наташа стрельнула в Катрича игривым взглядом.

— А скажи, твои родители очень против меня?

— Я бы не сказала, что они относятся к тебе благосклонно.

— Значит, благословения они тебе не дадут?

— В этом вопросе я человек вполне современный. И спрашивать у них благословения не стала бы, если б решила выйти замуж.

— Надеюсь, ты решила?

— Я не весталка, обета безбрачия не давала…

— Тогда за чем остановка?!

Наташа интригующе кашлянула.

— Не за кого, Фима.

Катрич открыл от удивления рот и, как ни пытался сказать хоть что-нибудь, не смог — перехватило дыхание. В отчаянии от собственной беспомощности ткнул себя пальцем в грудь. Он был так комичен в своей растерянности, что Наташа не выдержала, расхохоталась.

— Знаешь, кто больше всех не приемлет тебя в нашей семье?

— Папа?

— Нет.

— Борис?

— Нет. Юрий.

— А этому сосунку что надо?

— Боится, что в конце концов я попаду под влияние твоих чар.

— А ты не боишься?

— Видишь ли… У меня ум с сердцем не в ладу.

Катрич даже с ноги сбился от такого откровенного признания. Если сердце стало его союзником, то успех обеспечен. Многие разумом понимали, что он ветреный и ненадежный, однако шли на поводу у своего сердца. Это тот самый инструмент, на котором он умел играть и всегда добивался своей цели. Тем более что цели на этот раз у него другие. Возвышенные.

— И можно узнать, что тебе подсказывает ум? — спросил он, уже догадываясь, что подсказывает сердце.

Ответить на этот вопрос односложно было трудно. Нравился Катрич Наташе. Что-то в нем было сильное, широкое, подчиняющее. Подкупала и его естественность. Он не переоценивал себя, не старался выглядеть этаким героем. Кроме того, ей льстило, что на него обращали внимание. Ребята не могли скрыть завистливого уважения, а девчонки — те просто ели его глазами. Все было бы хорошо, если бы эти взгляды улетали в пространство. Но нет, они попадали в цель. Катрич замечал их, и не только замечал. Даже умудрялся отвечать на них. Эта манера первого парня на деревне стала раздражать Наташу, на защитном слое, который она нанесла на образ Катрича, появилась первая трещина. Потом от нее поползли ответвления, и постепенно она увидела Катрича таким, каким он был в действительности, — человеком пошлым, с узким мирком интересов и по сути своей пустотелым.

Вот это захотелось Наташе сказать Катричу в лицо, но не собралась с духом. Еще сама не зная и не загадывая, как повернется в дальнейшем разговор, ударилась в житейскую философию.

— Выходить замуж за таких… резвых, как ты, можно либо очертя голову, поддавшись азарту подцепить сома, который у всех срывался с крючка, либо в расчете на свои собственные силы. Но и то, и другое связано с большим риском. Мне как-то попался томик стихов Игоря Северянина…

— Это тот, что «ананасы в шампанском»? — чуть ли не выкрикнул Катрич, радуясь, что удалось блеснуть своими познаниями в области поэзии, и мысленно благословив девчонку, которая донимала его заумными стихами.

Наташа была немало удивлена — Фима Катрич не знал стихов даже тех поэтов, которых изучают в средней школе.

— Так вот, на этом томике красовалась такая надпись, — продолжала она: — «Посвящается моей жене, тринадцатой и последней». Я еще тогда подумала: а была ли уверена эта женщина, что ее не постигнет участь предыдущих двенадцати и не сменит четырнадцатая? Впрочем…

— Но у меня-то жен не было! — Катрич с явным удовольствием подчеркнул свое преимущество перед Северяниным. — А всякое там такое… Нашему брату перебеситься нужно. Непорочные чистюли — вот кто опасен. Упустит время, потом спохватится — давай наверстывать.

Наташа не без затаенного злорадства покосилась на неистового ухажера. Ее женское тщеславие было удовлетворено: от самонадеянности и напористости у Катрича не осталось и следа. Он пластался, как смятая трава у ног.

И тут она заметила претенциозно одетую девицу, которая шла им навстречу и с вызывающей улыбкой смотрела на Катрича. Короткая сверх меры юбка и высоченный стог мертвенно-белых волос на голове резко выделяли ее среди самых завзятых модниц на местном «Бродвее». Наташа успела подумать, что этой особе ни сесть, ни нагнуться, а в прическу ее вмонтирована по меньшей мере консервная банка.

Поравнявшись с ними, девица подняла руку и поприветствовала Катрича шаловливой игрой пальцев, бросив мимоходом:

— Фимочка, ты и меня не забывай! Жду звонка.

Наташа ощутила, как кровь бросилась ей в лицо. Эта девица одной фразой поставила ее вровень с собой. А ведь где-то она уже попадалась ей на глаза.

— Что за фифа? — спросила Наташа.

— Че-ерт ее знает! Первый раз вижу…

— А может, память короткая? Или лицо не успел разглядеть как следует?

— Поверь, это чистая провокация.

— Провокация не бывает чистой. Провокация всегда грязная. Так-таки не знаешь?

— Ну, может, и знакомили…

Катрич лгал неумело. Лгал во имя спасения. И Наташе даже захотелось помочь ему спастись. Но не смогла. Подумала: «Если это простое знакомство, прятать его незачем. Прячет, — значит, его надо прятать, значит, оно продолжалось и в последнее время, когда ухаживал за мной и распинался в своих чувствах». И мысль о том, что он ведет двойную игру, вызвала у нее что-то похожее на тошноту.

— Да-а, много появится у твоей жены родственниц в этом городе… — отрешенно сказала Наташа. — Болен ты, Фима.

— Я-а? — вспыхнул Катрич. — Ты что, в своем уме?

Наташа грустно усмехнулась.

— Да я не о кокках. Есть более страшный микроб. Прилипчивый и устойчивый — микроб разнообразия, Сегодня одна, завтра другая… Разные тела, разная манера любить, а вернее — принадлежать. Не удивляйся, что я заговорила таким языком. Я ведь медик, да и к собеседнику приходится приноравливаться.

— Что́ язык! Я среди самых невоздержанных на язык встречал самых неиспорченных, — поспешил согласиться Катрич, чтобы как-то умиротворить Наташу. — Скорее бывает, что в тихом омуте…

— Всякое бывает. Бывает, что язык соответствует нутру, бывает, находится с ним в противоречии. Ты, например, пошлостей не говоришь, а жизнь ведешь пошленькую.

Катрич не нашел что возразить. Предпочел отмолчаться.

— А как все-таки хорошо, что я не переступила порога твоей квартиры, — продолжала Наташа, пытаясь в то же время вспомнить, где и при каких обстоятельствах видела встретившуюся особу. — У меня не будет ощущения, что побывала в яме с нечистотами.

И вдруг Наташа вспомнила. Театр. Антракт. Буфет, И эта фифа за стойкой. В белом передничке, с белой наколкой она выглядела скромницей. Катрич подходил к ней, о чем-то шептался. Но тогда никаких подозрений у нее не возникло — мало ли о чем мог идти разговор? Может, выпрашивал что-нибудь из-под прилавка? Хотя бы тот шоколад с орехами.

— Для чего ты мне лжешь?! — уже не управляя собой, истерически выкрикнула Наташа. — Это же буфетчица из театра!

Ни слова в оправдание. Только просьба о прощении в глазах.

Когда прошли мимо кинотеатра, самого многолюдного места на улице, Наташа снова окунула Катрича в прорубь, задав вопрос, которого он никак не ожидал:

— У тебя давно была женщина?

Она никогда не спросила бы об этом, но после того, что произошло, решилась.

Попробуй ответить в таком случае быстро и удачно. Сказать правду — все равно что пойти на самоубийство. Солгать? Вот почему-то именно сейчас, когда так нужно было солгать, у него язык не поворачивался. Что его сдерживало? Совесть? Гордость? Глупость? Не знал он, но не мог. Выдавил из себя обтекаемое, не без труда распечатав рот:

— Всякие любовные похождения прекращаются после женитьбы.

Наташа остановилась, резко, как будто ее пригвоздили, свесила голову и так стояла долго, долго. Брови ее съехались вместе, обозначив глубокую складочку на переносице, губы вздрагивали, будто твердили какое-то заклятье.

— Ну, я домой… — произнесла она совсем обыденно и повернулась, чтобы уйти.

— Так ты мне больше ничего не скажешь?

— Я тебе все сказала. Как и ты мне все сказал…

— Наташа, опомнись! Ты что? — Катрич придержал ее за руку.

— Оставь меня в покое! Совсем оставь… Понял? — В словах Наташи была такая непреклонность, что никаких надежд на примирение у Катрича не оставалось.

Он постоял молча, сдерживая гнев, и не сдержал:

— Так что же ты мне столько времени голову морочила?

— Тебе? — Наташа горестно усмехнулась. — Я больше морочила себе. Не хотела верить дурной славе, которая закрепилась за тобой, и только уверилась в ней.

ГЛАВА 5

Збандут появился в рабочей комнате Лагутиной искрящийся радостью. Сел в полукресло, отвоеванное ею у завхоза для посетителей, оглядел неказистую обстановку и попросил разрешения закурить. Курил он редко, его почти не видели за этим занятием, но получалось у него залихватски, и Лагутина с интересом следила, как раскуривает он сигарету, как затягивается, как энергично, упругой длинной струей, выталкивает дым.

— Все-таки хороша жизнь, ей-богу! — сказал со вздохом облегчения. — Хороша даже в эту удушливую жару. Тридцать семь. Асфальт плавится.

— А вы разве сомневались?

Он посмотрел на Лагутину с печальной снисходительностью.

— Сегодня, когда пустили домну, уже не сомневаюсь.

— Быстро оправляетесь от потрясений.

— Угу. Я — как ванька-встанька. — Повилял ладонью. Туда-сюда, вправо, влево.

Он осунулся за последние дни. Запали щеки, выделились скулы, острее стал подбородок, но это ему шло — лицо сделалось тоньше и моложе. И глаза смотрели не по-всегдашнему. Какая-то невысказанная просьба таилась в них и беспокоила Лагутину. Зашел неспроста.

Она не ошиблась.

— Дина Платоновна, — с оттенком робости заговорил Збандут, — у меня такое состояние, будто на свет народился. Но чтобы ощутить это полнее, безумно хочется посидеть где-нибудь в тени и отдышаться. Расщедритесь, уделите моей персоне пару часов. Ну не все же мне делить досуг с Анатолием Назарьевичем. Впрочем, он человек славный и не только классный шофер, но и мастер на все руки. Такую уху соорудить может…

— Но для ухи нужна рыбка…

— Рыбку поймаем.

Лагутина заколебалась. Соблазн побыть в обществе Збандута вне казенных стен был велик, но как ускользнуть незамеченными среди бела дня? А давать повод для разного рода слушков… Это и ему ни к чему, а уж ей тем более. Дойдут разговорчики до Бориса, придется выкручиваться. Это как раз тот случай, когда правдивое объяснение будет выглядеть неправдоподобно. А если учесть, что она и так больше, чем полагалось бы, говорит ему о Збандуте, то оправдаться ей будет просто-таки трудно.

— Я вас подхвачу на улице у аптеки, — заметив ее колебание и понимая, чем оно вызвано, сказал Збандут. — А увидит кто-нибудь — тоже ничего страшного — заводчане знают мою привычку подсаживать в машину попутчиков.

Лагутина улыбнулась совпадению их мыслей.

— Ну-ну, смелее! — поторопил Збандут.

Далеко в море, постепенно суживаясь, уходит песчаная коса. У основания своего, прилегающего к скале, она застроена веселыми цветными домиками пионерских лагерей и туристских баз. Какие-то хитроумные деятели умудрились доставить сюда два железнодорожных вагона, и они вводят в заблуждение пассажиров прогулочных пароходов — те об заклад готовы биться, что на косе проложена железнодорожная колея. А дальше — необжитой пустырь, по которому свободно гуляют ветры, и только деревья, непонятно как выросшие на голом песке, оживляют однообразно скучный пейзаж.

В тени большого ветвистого дерева и расположились беглецы. Они уже вдоволь накупались, уже наловили бреднем рыбы, неказистой, но вполне пригодной для ухи, и предались заслуженному отдыху, вытянувшись на коврике.

Анатолий Назарьевич положил под голову надутую воздухом резиновую камеру и блаженно дремлет в сторонке у костра — человек он понятливый и тактичный.

— Не-ет, все-таки благодатный характер у русского человека, — говорит Збандут, покусывая зубами травинку. — Чуть лучше, а ему уже совсем хорошо. Проглянет после ненастной ночи лучик зари — и он уже готов принять его за солнце. Я тоже не исключение. — Во взгляде его появились знакомые ласковость и мягкость, столь удивительные в этом большом, решительном, уверенном в себе человеке.

— И даже тучку не замечаете на горизонте? — Для большего контакта Лагутина сняла темные очки.

— Эх, Дина Платоновна! Не одну! Целый караван! Да только сейчас не хочу ни думать о них, ни говорить.

Лагутина впервые видит лицо Збандута так близко. А глаза у него, оказывается, с каемочкой. Это красиво — карие с черным окружьем. Умные, пытливые, упрямые глаза. Но в себя так просто не пускают. Заглянешь — и словно наткнешься на острие. Темное пятнышко на скуле, которого до сих пор не замечала.

Искусав травинку, Збандут сорвал другую. Зубы у него крепкие, белые, плотно пригнанные. Они приятно высветляют улыбку и даже жаль, что он так редко улыбается.

— Мне хочется перекинуться вперед. — В интонации Збандута появилась живость. — Представим себе, что я уже закончил конверторный цех, построил новую домну, вы опубликовали книгу…

— О, нет, книги делаются дольше, чем домны. Будет лежать в издательстве, потом в типографии. Авторов всегда торопят, а потом рукописи годами маринуют.

— Так или иначе книга появится, и вы засядете за новую. Что это будет? Повесть? Роман?

— Разве может сказать человек, который только учится плавать, что когда-нибудь переплывет Ла-Манш? Это станет яснее, когда будет написана последняя страница истории завода, — Лагутина говорила без энтузиазма и выглядела смущенной — ей не хотелось касаться этой темы.

— Напрасно вы так скептически… Плох тот солдат, который не носит в своем ранце маршальский жезл.

— Еще плоше тот, который только и знает, что думает о жезле. Вы разве прицеливались на директорское кресло, когда надели спецовку горнового?

— Нет, разумеется. А вот жезл носил — мечтал о научной деятельности. Но судьба-злодейка распорядилась по-своему.

— Жалеете?

— Иногда. В минуты депрессии или когда захлестывают досадные обыденные дела.

— Из обыденных будничных дел складывается жизнь.

— Только будни бывают разные. И такие трудные, как у нас.

— Все же вы лично имеете возможность устраняться от заводской повседневщины. А каково вашим инженерам? Их настолько затягивают текучка, расшивка узких мест, всевозможные неувязки, что для удовлетворения элементарных духовных запросов не остается ни сил, ни времени. В этом смысле рабочие в более выгодном положении. Восемь часов на заводе, затем два выходных дня после четырех отработанных. Не удивительно, что рабочие по духовной культуре подчас превосходят своих руководителей.

— Вы не точны, Дина Платоновна. При мне старший комсостав стал пользоваться выходными. Правда, только раз в неделю.

— Раз в неделю… Ну скажите, много ли может успеть человек за один день?

— Много. Он может не отставать от времени. А вот наверстывать упущенное… Тут уж… — Збандут помолчал и заговорил в экстазе: — Все-таки, как ни говорите, духовность, духовная культура, Дина Платоновна, формируется не в выходные дни и не в том возрасте, который вы имеете в виду, а гораздо раньше. Она слагается годами, и ее первооснову надежнее всего закладывает семья. Чем многограннее интересы семьи, тем богаче эта первооснова, тем шире вкусы, запросы, потребности. Я понимаю, что вам импонируют собеседники, которые могут услаждать слух выдержками из Публия Овидия Назона, читать наизусть стихи Байрона и Шелли и поддерживать утонченно-глубокомысленные разговоры. Таких в нашей среде, увы, единицы. К сожалению, человеческие способности не беспредельны и гармонических личностей не так уж много. Кстати, для завода гораздо бо́льшую ценность представляет руководитель, безоглядно поглощенный своим делом, одним делом и знающий его в совершенстве, нежели поклонник муз и философии, видящий в основной своей деятельности только средство заработка.

— И это говорите вы, человек таких обширных познаний и самых разносторонних интересов! — вспыхнула Дина Платоновна.

— А почему бы и нет? — сохраняя полнейшую невозмутимость, отозвался Збандут. — Если инженеры и рабочие подобраны с умом — это уже половина успеха. К сожалению, у нас нет возможности подбирать. Особенно рабочих. Не из кого выбирать. Их состав формируется сам.

— Вы так договоритесь до пользы безработицы. Именно при безработице можно выбирать.

— Старый Форд считал, что очередь безработных у ворот завода — лучший стимул для повышения производительности труда. Страх быть выставленным на улицу…

Збандут не сходил с серьезного тона, но смешинка, появившаяся в глазах, выдавала его — провоцирует на спор. И Лагутина предпочла принять сказанное за чистую монету.

— Чувствую, вы разделяете его точку зрения, — сказала она с хорошо сделанной убежденностью и подосадовала на себя, устыдившись проступившей детскости, — к чему так?

— Женский темперамент, Дина Платоновна, даже самым умным представительницам прекрасного пола мешает быть логичными, — урезонивающе произнес Збандут, в который раз пристально взглянув на Лагутину и вдруг увидев то, чего еще не видел, — тревожный разлет бровей, не по возрасту свежие губы. — Вы мне приписываете взгляды, которых у меня нет, и яростно на них нападаете.

— А вы не машите красным плащом тореодора.

— Все же я могу согласиться с вами, Дина Платоновна. — Кротость, появившаяся в голосе Збандута, вполне соответствовала его словам. — У заводских инженеров с ненормированным рабочим днем да еще на таком беспокойном производстве, как металлургическое, положение тяжкое. Это, я бы сказал, жертвенная прослойка. Жизнь требует от нас выжимать максимум возможного из агрегатов, зачастую больше того, на что они рассчитаны, а это поглощает уйму и времени, и энергии, и, главное, нервных клеток, которые, как вы знаете, не восстанавливаются. Отсюда и парадоксальная ситуация: руководители отстают в своем развитии от сменного персонала. Кстати, изрядно помогают им отставать и изъяны в техническом снабжении. В нашей жизни так много еще неустроенного. Сколько приходится изворачиваться, чтобы заткнуть образующиеся прорехи…

— Приходится, — подтвердила Лагутина. — Вот мы с вами и уперлись в тупик, из которого, пожалуй, есть один-единственный выход: надо прежде всего улучшать работу аппарата министерства и органов планирования.

— А любопытно, что припишет мне министерство? Трубы, фундаменты… — вернулся вдруг Збандут к мысли, которая не переставала его точить.

— Оценят находчивость и инициативность, назначат главным доменщиком страны.

— Там не очень любят строптивых. В аппарате предпочитают людей другого склада: выслушай, сделай, доложи.

— Когда вы принимали свое отчаянное решение… ну с аглофабрикой… — с живостью сказала Лагутина, — я сидела тогда и думала: что толкает вас на такой риск, что вами движет? Бескомпромиссное отношение к своему долгу или честолюбивое желание иметь лучшую аглофабрику в стране?

Збандут молчал, перегораживал прутиком дорогу крупному рыжему муравью, который упорно пробивался к подстилке через все преграды. Даже отброшенный в сторону, он, несколько мгновений отсидевшись в шоке, снова торопливо устремился вперед.

— А всегда ли нужно отыскивать дурные мотивы в полезных поступках? — спросил он. — Главное в том, чтобы личные интересы сочетались с общественными. Вот когда они расходится…

— Дело не в дурных мотивах. Дело в истинных. Если разберешься в них, легче разобраться в человеке, который совершает действо, составить формулу.

— Формула, какой бы емкой она ни была, не может вместить всего человека.

— Ну почему? Все люди вмещаются в формулы. Только одни — в простые, другие — в сложные.

— А формула для Рудаева существует?

Губы Лагутиной разбежались в улыбке.

— Конечно.

— Рыцарь без страха и упрека?

— Боец с открытым забралом.

— А что, это очень точно. Но учтите, тут немаловажным фактором является молодость. Приходит такое время, когда у самых отважных отвага умирает.

— У него не умрет.

— О-о! А Гребенщиков?

— При всей кажущейся загадочности он довольно прозрачен. И формула его несложна: все ради утверждения своего «я».

— Из таких людей получаются неплохие деятели.

— Получаются. Но если эгоцентризм лежит в основе деятельности…

Збандут вдруг по-мальчишески взъерошил себе волосы.

— Знаете, вы меня заинтриговали. Скажите, не выпала ли мне честь быть втиснутым в формулу? — Лицо его выразило живейший интерес.

Отчаянный муравей пробрался-таки на подстилку, и в знак уважения к упорству крохотного существа Збандут оставил его в покое. Только насекомое оказалось неблагодарным. Быстро добралось до колена Лагутиной, и тут Збандут наказал его — припечатал ладонью.

— Боюсь, что я не объективна к вам, — не сразу ответила Лагутина. — Многие ваши черты со знаком плюс мне настолько импонируют, что заслоняют собой остальные…

— …которые не импонируют, — подхватил Збандут. — Жаль, жаль, я хотел бы выглядеть в ваших глазах безупречным. Дина Платоновна, вы и себя подвергаете такому же беспощадному анализу? — Збандут взял в свои руки красивую, ухоженную руку Лагутиной, стал гладить ее..

— Нет. Я слишком недовольна собой, чтобы ковыряться в себе, разбирать на составные части. Еще не соберу потом… Но вы уклонились от моего вопроса: что вами движет?

— Дина Платоновна, я удрал сюда в надежде своих непосредственных дел не касаться. Притом… я тоже не склонен к самоанализу.

— И все же?

— Вот вы сказали — пригласят в аппарат, — сманеврировал Збандут. — Думаете, не приглашали? Тянули. Еле-еле отвертелся. Не прельщает меня возня с бумажками.

— А возможность вести свою техническую политику в масштабе всей металлургии?

— Я предпочитаю непосредственную передачу импульса. С расстоянием коэффициент полезного действия резко уменьшается. Здесь я приказал сделать — и сразу сделали. А оттуда… Трудно нажимать оттуда. Самостоятельность у нас чересчур в моду вошла. Мы ведь люди крайностей. То никакой, то понесло…

— Разве это плохо?

— Не всем она показана. Только умным.

— Дураки, как правило, робки.

— К сожалению, это не аксиома. Кроме того, да будет вам известно, ни один дурак не считает себя дураком. А самостоятельный дурак… нет ничего опаснее.

Море совсем притихло и только у самого берега плескалось робкими накатами, не давая забывать о себе.

На косе все еще буйствовало солнце, а под крутым берегом вдали надежно залегли тени и медленно наползали на водную гладь. Отсюда не видно ни города, ни завода, ни даже дымов над ним. Ни дать ни взять первозданная глушь, оторванная от всего сущего. И дымок от костра, который развел Анатолий Назарьевич, только усиливал это ощущение.

— Так что же вами движет? — с обостренным интересом продолжала допытываться Лагутина.

— От вас отбиться труднее, чем от муравьев. — Збандут собрал горсть насекомых, отбросил их вместе с песком в сторону. — Что движет? Глаза рабочих.

Лагутина сомкнула веки — должно быть, от яркого солнца, но очки не надела, продолжала держать в руках.

— Не понимаю.

— Ну вот, разжуй и в рот положи, — добродушно проворчал Збандут. — Ладно, жую. Наши рабочие — люди выдержанные. Своего отношения к тебе словами не выкажут, зато взглядом выразят все. Пришел на аглофабрику. Какие у людей глаза? Вымученные, злые. Пусть эта злость не ко мне относится — не я утверждал проект, не я строил. Но меня ранит их взгляд. Вот почему я делаю все, чтобы не видеть таких глаз на второй очереди аглофабрики.

— И давно для вас чужие глаза стали открытой книгой?

— У меня это с детства. Отец многословием не отличался, но посмотрит — и взглядом скажет все. И выбранит, и похвалит. Любопытный был человек. Талантливый механик-самоучка. Сбежал из Питера, спасаясь от ареста за связь с революционным кружком, мыкал горе по России, пока не приютил его помещик из либеральных — принял на маслобойный завод. И на свою беду. Влюбилась в него дочь помещика, да так, что пришлось выдавать замуж.

— Ваша мать?

— Угу. Вот на том заводе я пропадал с утра до ночи, познавая азы жизни. Интересно было и вкусно.

— Выходит, вы гибрид механика-самоучки…

— …и недоучившейся музыкантши. Так вот о заводе. А может, вам все это неинтересно?

— Что вы, очень интересно.

— Когда в девятнадцатом году помещик уехал на юг, чтобы перемахнуть за границу, отец, как наиболее авторитетный человек, собрал рабочих, в основном стариков, — как быть? И получил наказ: бери бразды правления в свои руки, пускай завод. Первое масло, посланное в Москву, было с его завода. Благодарность от Совнаркома до сих пор храню как реликвию. Потом и мельницу пустили. Нам с матерью от этого легче не стало. Других снабжает, а у самих отруби да жмых. Пока кровавые поносы не начались. И то мука да масло в доме завелись, когда сами рабочие принесли.

— Цюрупа в малом масштабе, — заметила Лагутина. — Ведал продовольствием всей страны, а у самого были голодные обмороки.

Воспоминания разбередили Збандута. Крикнул Анатолию Назарьевичу, попросил «Шипку».

— Потом отца направили на строительство Магнитки. Мне уже было четырнадцать. Картина такая: комната в деревянном бараке, нары, у некрашеной, даже нестроганой стены — пианино, на нем — ноты в лирообразной бронзовой подставке и альбом с репродукциями Третьяковки. А за окном — стройка. Впрочем, сквозь стекла ничего видно не было. Летом — от пыли, зимой — от изморози. Уроки делаю — чернила замерзают, ледяную корку то и дело пером протыкать приходилось. Мать сядет поиграть — перчатки надевает. А тут еще рабочие выхолаживают: набиваются в комнату послушать музыку — единственное развлечение. Все желающие не вмешались, приходилось открывать дверь в коридор. Представляете? Землекопы и грабари, а от Мендельсона и Моцарта за уши не оттянуть.

Збандут задумался, словно из вереницы картин, которые прокручивала его память, выбирал самые характерные, самые примечательные.

— Суровый быт был, но народ не чувствовал себя страдальцем. Дождь, пурга — все нипочем. Работали так, будто от броска лопаты зависела жизнь. А ведь и на самом деле зависела. Жизнь всей страны. Не успели б встать вовремя на ноги, сожрали бы нас как миленьких. А ночные авралы?.. Хватил мороз под пятьдесят, смотрю — потащили одеяла, чтобы укрыть бетон, чтобы не замерз он раньше, чем схватится. У самих зуб на зуб не попадает, зато бетон спасен. Вы об этом читали, слышали, а я сам видал…

Збандут умолк так же внезапно, как разоткровенничался, и Лагутина решила расшевелить его.

— Непосредственные восприятия воздействуют сильнее всего, и в этом разница поколений.

— Вот именно. Из бед и лишений люди выходят с расправленными крыльями. Обстановка обеспеченности расслабляет, обезволивает и даже, как это ни парадоксально, вселяет в души пессимизм. Особенно у молодежи.

— «Нет более печального зрелища, как вид молодого пессимиста». Марк Твен.

— Очень верно, а главное — емко. Если у молодости нет мечты, надежд и упований, нет тяготения к подвигу, лирике и романтике — это пустая молодость. Но я отклонился. В пятнадцать сунул меня отец в фабзавуч. Мать — на дыбы. Слух, голос — хотела, чтоб стал певцом, — известно, что родители стремятся реализовать в детях свои несбывшиеся мечты. Непросто оказалось убедить ее, что песни можно петь попутно, по совместительству, так сказать, если будут петься. Отец был человеком практического склада и рассуждал, как и следовало рассуждать: время сейчас немузыкальное, строители — вот кто нужен. Ну, а жизнь рассудила по-своему: не певец и не строитель, а, как видите…

— Гроза строителей на этом заводе, — подхватила Лагутина. — Гибрид вы более интересный, Валентин Саввич, чем стараетесь изобразить. Сумели взять все лучшее и от благовоспитанных родителей, и от рабочего класса.

— Если хотите, людей благовоспитанных я встречал даже в самой простой среде. Такие попадаются аристократы духа… — Збандут облизал пересохшие губы. — Кстати говоря, духовная культура и образованность — совсем не одно и то же, а вы, мне кажется, путаете эти понятия. Есть сколько угодно людей, освоивших определенный комплекс знаний и лишенных души, точно так же, как есть люди, не прикоснувшиеся к сокровищницам культуры, но выявляющие такую душевную щедрость, такое благородство, что диву даешься. — Збандут впился в Лагутину пристальным взглядом. — Дина Платоновна, а какие мотивы двигали вами, когда вы разразились статьей, требуя остановить строительство конверторного цеха? Желание вступиться за правое дело, или прозвенеть с таким выступлением, или просто решили помочь близкому человеку? А может, все вместе взятое? Ну-ка, платите откровенностью за откровенность. И поживее. Экспромт всегда правдивее.

— То-то вы так долго маневрировали, увиливая от моего вопроса. — Лагутиной хотелось, чтобы ответ ее прозвучал убедительно, — люди больше верят в мотивы приземленные, нежели в возвышенные. Но зачем клеветать на себя? И она сказала: — Есть такая моральная категория, Валентин Саввич, как справедливость. Она заставляет повышать голос, когда видишь, что делается что-то не так.

Збандут завладел обеими руками Дины Платоновны и, держа их в своих, в упор посмотрел на нее.

— Если бы все руководствовались этим чувством, Дина Платоновна, жить было бы куда легче. И важно не то, сколько людей проповедует ту или иную заповедь, важно то, сколько ее исповедует. А было же время…

— Ну вот, вы сейчас станете брюзжать…

— Не стану — пока пребываю не в том возрасте. Но мне досадно, что понятия справедливости, гражданственности, чести трансформировались, сузились в своих границах.

— Видимо, так должно быть. Человек, как все сущее, претерпевает изменения, изменяются и его нравственные нормы. Деды и прадеды наши исповедовали одно, мы, рожденные в другую эпоху, — другое. Кстати, у дедов характер взаимоотношений был попроще. Жизнь не задавала им таких головоломок.

Далеко в стороне причудливым зигзагом сверкнула молния, из-за города стали наползать низкие, влажные сиренево-серые облака.

— Ой-ой, никак дождь собирается, — встревожилась Лагутина.

Збандут обвел взглядом приблизившийся купол неба.

— Похоже.

— Надо торопиться.

— О, нет. Пока не отведаем ухи… — Збандут пружинисто поднялся. — Пойду взгляну, что там у Анатолия Назарьевича, и заодно переговорю с диспетчером.

Лагутина встряхнула коврик, перенесла его на другое место, подальше от деревьев — авось солнце еще расщедрится и разольет свое тепло. С удовольствием растянулась на спине, закрыла глаза и попыталась прислушаться к тому, что происходило в ней. Ее отношение к Збандуту приобрело странную, беспокойную окраску. Чем больше она узнавала его, тем ощутимее повышался интерес к нему, тем больше занимал он ее воображение. И сами встречи, редкие, случайные встречи в служебной обстановке, казались ей наполненными каким-то тайным смыслом. Пока даже в своем воображении она не переступала порога дозволенного и никаких острых эмоций не испытывала. Но почему, когда Збандут смял муравья на ее колене, она ощутила ожог и до сих пор это ощущение не прошло? Похоже, что и с ним происходит нечто подобное: ведь не она ищет предлога для встреч — он. А вот сегодня и вовсе без предлога. Осторожность подсказывала, что порвать эту ниточку, которая постепенно сматывалась в клубок, надо уже теперь, сразу. Но подумала о том, что таких встреч она больше не допустит, — и стало невыносимо грустно. Оставалось надеяться, что все кончится само собой. Вот-вот приедет насовсем жена Збандута, духовная копилка больше ему не понадобится, и все станет на свои места.

Поднялась, поискала глазами Збандута. Сидя на песке у самой машины, он сосредоточенно разговаривал по радиотелефону.

Вдали хорошо различались парусные яхты. Похожие на гусиный выводок, подчинившиеся прихоти ветра, они уходили все дальше и дальше.

Тени от деревьев стали густыми и длинными, протянулись до самой кромки воды. Даже «Волга» проектировалась на песке высокой башней. Дина Платоновна оглянулась на свою тень. Не человек, а чудовище. Тонкие ноги, вытянутая голова, как если бы ее пропустили через прокатные валки. А вот другая тень, такая же несуразная, только движущаяся. Обернулась. Это Збандут приближался к ней.

— Что-нибудь серьезное? — насторожилась Дина Платоновна, увидев, что он погрустнел.

— Угу. Почувствовал, что привыкаю к вам, что все чаще хочется видеть вас, и с трудом гоню мысль о том дне, когда вы скажете: «Не стоит, Валентин Саввич, потому что…» За сим последует пространное и вполне обоснованное объяснение — почему. Вы будете тысячу раз правы, но увы, от этого мне не полегчает.

— Конечно, конечно… — рассеянно подтвердила Лагутина, все еще переживая ощущения последних минут. — Но между мужчиной и женщиной, Валентин Саввич, может существовать и просто дружба.

— Разумеется. И даже с лирическим налетом, — усмехнулся Збандут. — Дина Платоновна, другом женщины можно быть лишь в том случае, если нельзя быть ее возлюбленным.

— У нас с вами как раз такая ситуация.

Наклонив голову набок, Збандут как бы говорил этим наклоном, что все видит, все понимает и не стоит обманывать себя.

— Вы уверены? — спросил все же. — И всегда ли чувства остаются в тех рамках, в которые человек пытается их заключить?

— Тогда считайте, что у нас с вами было два выезда на море. Первый и последний, — превозмогая себя, твердо произнесла Лагутина.

— Уха готова, прошу! — позвал Анатолий Назарьевич.

ГЛАВА 6

Смена протекала спокойно. С тех пор как появилась новая фурма, это стало привычным явлением. Прирученный конвертор вел себя идеально, как будто никогда и не бесновался.

Заканчивался пятый час работы, подходила к концу пятая продувка, когда в дистрибуторскую вошел Борис Рудаев. Подсел к Сенину, перебросился несколькими обычными для такого посещения словами, одновременно наблюдая, как рабочие, среди которых был и Юрий, готовились к выпуску плавки, и вдруг спросил:

— Женя, по всем моим расчетам получается, что твоя груша потянет еще пятнадцать тонн. А ты как полагаешь?

— Половину этого — наверняка.

— Тогда изложница не заполнится, будет недоливок. Она-то как раз и вмещает пятнадцать тонн.

— Пятнадцать, пятнадцать… — вслух прикидывал Сенин. — Если чугун с металлоломом зададим — боюсь. А вот если только жидкий чугун — пожалуй, проскочит.

— Попробуем?

У Сенина перехватило дыхание. В мартене он частенько пробовал что-нибудь неизведанное. Интерес к новаторству был присущ Жене как никому другому, он с превеликой охотой откликался на все, что предлагал Рудаев. Здесь же проклятущая работа освоения все еще связывала его по рукам, не давала возможности развернуться. Представлялся случай провести любопытный эксперимент, дать толчок для наращивания мощности конвертора. Правда, определенный риск тут, несомненно, был. Опыт — опытом, а контора считает свое без всяких скидок: столько-то годного, столько-то брака, такой-то процент выполнения. Одна испорченная плавка сразу снимает двенадцать процентов сменного плана. Тем не менее ради такого важного дела нужно рискнуть.

— Давайте! — решительно произнес он.

— Приневоливать не стану, — сказал Рудаев, истолковав паузу раздумья как неуверенность в исходе. — Могу попробовать с кем-нибудь другим. С криворожским асом, например.

Сенина как током ударило. Уступить право первого опыта другому, да еще такому заносчивому…

Он снял трубку телефона.

— Миксер? Добавьте пятнадцать тонн чугуна в следующую подачу.

Внезапность решения несколько сбила Рудаева с толку — не азарт ли взял у Сенина верх над рассудительностью? Сам-то он действовал вовсе не вслепую. Теплотехнический расчет, законченный накануне, подтверждал возможность такой перегрузки, но он знал, что если на расчет можно ориентироваться, то не всегда стоит на него полагаться. А впасть в ошибку ему никак нельзя хотя бы потому, что он главный сталеплавильщик, лицо не имеющее права поступать опрометчиво. Кроме того, неловко подводить рабочих — они будут расплачиваться за неудачную плавку и своим карманом, и показателями. Да и отец воспримет такой ляп как подрыв престижа всей семьи. «Кстати, почему его нет? Не заболел ли? Тьфу ты ну ты, сам же посоветовал походить по разным сменам, приглядеться, как работают другие дистрибуторщики».

— У отца сдвиги есть? — спросил Рудаев.

— Заметные. Сколько знаю его, Борис Серафимович, не перестаю удивляться. Так все впитывает в себя, словно запасается на вторую жизнь. Для молодого было бы закономерно — первые шаги. А он…

— У молодых, Женя, добросовестность как раз не очень развита. Она приходит позже и по-разному. Одними начинает двигать самолюбие — почему собрат опережает тебя, у других появляется ответственность за семью, которая волей-неволей требует надежного положения и приличного, стабильного заработка. А вот врожденная добросовестность встречается, к сожалению, редко. Как правило, она — результат воспитания, а нынче многие родители склонны воспитывать так: мы вкалывали, так ты, сынок, смотри не перетрудись, не надорвись. А то и ловчи по возможности. Что можешь сказать насчет Юрия? Он ведь постоянно у тебя на глазах.

— Все, что нужно, делает и не хуже других, А если без особого рвения, то это понять можно. Каждому хочется работать на уровне своих возможностей, а Юрий умнее, чем его работа. Часто посматривает на дистрибуторскую.

— Поговори с ним, чтоб поступал в техникум. Советы сверстников действуют сильнее, чем настояния старших. Кстати, после того как ты прочесал его за выпивки, отец говорит, что он сократился. Из системы перешел на иногда.

— Очень рад, что помогло, — не без удовольствия сказал Сенин. — Я ему тогда таких чертей дал, что сам от себя не ожидал. Случай подвернулся удобный — вместе шли из ресторана. Поговорю, Борис Серафимович. Я знаю, чем его соблазнить.

Впервые в конверторе сто пятнадцать тонн, урчит он тяжеловато, но тянет. Все ярче, все светлее, все обильнее становится пламя, оповещая о том, что процесс идет нормально.

На губах у Жени появилась легкая улыбка удовлетворения. И вдруг, как на грех, давление кислорода в системе резко упало, пламя притихло, потемнело. Пока Рудаев переговаривался по телефону с кислородной станцией, пока диспетчер завода сбавил подачу кислорода другим цехам, чтобы больше его поступало в конверторный, углерод выгорел, а металл не нагрелся. Что делать? Добавить чугуна и начать продувку сызнова, чтобы подогреть металл? При перегруженной плавке нельзя — жидкая сталь не вместится в ковше, хлынет через борт, зальет сталевоз и пути под ним. Это уже авария. Скрепя сердце Рудаев дал распоряжение выпускать плавку недогретой.

Отсюда, из дистрибуторской даже простым глазом видно, что металл в ковш пошел холодный, вязкий. Поднаторевшие в своем деле конверторщики поняли это сразу и стали яростно грозить Сенину кулаками. Грозил и Юрий, но, увидев брата, скрылся за колонной.

Постепенно давление кислорода поднялось до нормального.

— Запишешь в журнале, Женя; что продувку вел я, — встав из-за пульта, сказал Рудаев и направился к выходу.

— Куда же вы, Борис Серафимович? — остановил его Сенин. — Давайте попробуем вторую.

— И свалим весь брак на твою бригаду — так?

— Переморгаем. Неудобно вам — возьму на себя. Если мы с вами на этом остановимся, никто больше пробовать не станет. Таков уж закон. Оказывается неудачным первый эксперимент — и новшество отвергается навсегда. Так и застрянем на ста тоннах. Давайте продуем еще одну.

Женя был прав. Охотников повторять неудавшийся эксперимент, как правило, не находится, и в этом причина отклонения многих дельных предложений.

В это же время на разливке рабочие проклинали Сенина. Густой, холодный металл медленно заполнял изложницу, образуя на поверхности множество заворотов и поясков, которые затем, в прокате, превратятся в рванины.

Вторая плавка. Вторая продувка. Хотя давление кислорода было нормальное, Сенин заметно нервничал. Покусывал губу, как-то странно дергал плечами. Однако присутствие Рудаева, который к тому же сохранял полное спокойствие, вселяло в него некоторую уверенность. И все же он сказал:

— А не правильнее ли было бы, Борис Серафимович, поручить это техническому отделу? Лучше, если неудачи будут списывать на их счет, а не на ваш.

— Ждать, пока они составят план исследований, пока утвердят, пока раскачаются… К тому же я привык отвечать сам, когда что поручаю, а не взваливать ответственность на тех, кто исполняет. Если у нас получится… Знаешь, что это такое?! — Чтобы поднять Сенину настроение, Рудаев стал выкладывать свои соображения: — Кто сказал, что проектная мощность — предел? Это только первая ступень освоения, трамплин для прыжка. В дальнейшем мы сможем увеличить подачу кислорода, а это — главный резерв роста выплавки, да еще какой! И, кстати, неизведанный. А огнеупоры сколько нам могут дать! Удастся увеличить их стойкость — здорово сэкономим время на ремонтах. Опять же лишний металл. — Поправился: — Хотя металл никогда не бывает лишним. И вообще, Женя, когда видишь завтра, уже сегодня становится жить легче.

Сенин посмотрел на Рудаева откровенно влюбленными глазами.

— Я лично, Борис Серафимович, согласен и работать тяжелее, и денег получать меньше, лишь бы один день не был похож на другой. Приятно сознавать, что обогащаешься.

Пристально вглядевшись в пламя, Сенин взялся за рычаги, и конвертор повалился набок.

Замерили температуру, достали пробу. Металл нагрет нормально, можно спокойно выпускать плавку.

— Вот теперь осталось проверить качество стали после прокатки — и пусть технический отдел разрабатывает режим большегрузной плавки, — сказал Рудаев. Тряхнув Сенину руку, вышел за дверь, но тотчас вернулся. — Черные дни, Женечка, миновали, мы вырвались на оперативный простор. Будем браться за планомерную творческую работу. Люди в цехе в основном молодые, надо приучить их думать, чтоб не закостенели мозги. Между прочим, мне кажется, что пришла пора организовать при цехе технический совет. Оргсекретарем опять-таки будешь ты.

— Постарше б кого-нибудь. Коллектив для меня новый.

— Справишься. Дело не в возрасте, дело в потенциальном заряде, который несет в себе человек.

— Переоцениваете меня, Борис Серафимович.

— Просто ценю, Евгений Игоревич.

Возвращался Рудаев домой поздно — на башенных часах горисполкома уже пробило десять, но усталости не испытывал. День проведен с пользой, и сознание этого бодрило, вызывало нервный подъем.

Выйдя во дворе у своего подъезда из машины, заметил приближавшуюся Жаклину. Можно было избежать встречи с ней — кивнуть и пройти в подъезд, но это выглядело бы как бегство или пренебрежение. Пошел навстречу, протянул руку.

— Вот так, живем в одном доме, а на глаза друг другу не попадаемся, — прощебетала Жаклина с такой веселой улыбкой, будто это нисколько ее не огорчало.

— Разные орбиты.

— Ну конечно. Моя — околоземная, твоя — космическая.

— С Юрием помирилась?

— Я с ним не ссорилась. Ссорились вы.

— Он, между прочим, совсем неплохой парень.

— Да. Гораздо лучше, чем ты. Более непосредственный. Что думает, что чувствует — все на лице.

— Нет школы жизни. А почему бы тебе…

Жаклина метнула неприязненный взгляд.

— Благодарю за переадресовку. Но ты забыл, что переадресовывают письма, а не чувства. — И, горделиво подняв голову, пошла к своему подъезду.

Поднимаясь по лестнице, Рудаев услышал, как у него в квартире разрывался телефон. Открыл дверь, схватил трубку. Звонил Гребенщиков.

— Что там отчубучил Сенин? В ковше остался «козел» тонн на десять. Разберитесь и накажите.

— Не могу. Продувку вел я.

— Примите мои поздравления.

Рудаев доложил, что и как произошло, какие выгоды сулит проведенный опыт.

Гребенщиков долго молчал. Запретить дальнейшие эксперименты было ему не с руки: не может, не должен главный инженер открыто восставать против наращивания мощностей агрегата. И все же он нашел обтекаемую форму для выражения своего неудовольствия.

— Сейчас как никогда остро стоит вопрос качества, Борис Серафимович. Не забывайте, что мы делаем лист для газовых магистралей и автомашин, о качестве надо думать прежде всего. К тому же конверторный только-только вошел в ритм, закрепите этот ритм, приучите к нему людей. И не уподобляйтесь козленку, который, не успев вылупиться, уже мекекает и пробует прыгать. Что касается Сенина… Не можете вы — я сам объявлю ему выговор.

— За что? С какой формулировкой?

— За нарушение технологической инструкции. Там ясно указано: вес садки — сто тонн.

— Но при чем тут он, если я распорядился? Я!

И тут Рудаев разгадал, какой хитроумный ход задумал Гребенщиков. Нет лучшего способа дискредитировать руководителя, чем наказать за выполнение его распоряжения подчиненного.

Гребенщиков, однако, и не делал тайны из своего помысла.

— Я хочу обезопасить людей от ваших завихрений, — пояснил он.

— Но взыскание Сенину — это же нелепость. Вынесите его мне.

— Нелепо только то, что нецелесообразно, — сухо сказал Гребенщиков и добавил уже с явной издевкой: — Желаю спокойной ночи.

Хорошее настроение у Рудаева пропало бесследно. Засунув руки в карманы брюк, он покружил по комнате, посмотрел в окно, но в ночной темноте ничего не увидел кроме редких огней да редких прохожих, когда они попадали в зону света от уличного фонаря. В конце концов, собравшись с мыслями, стал искать выход из создавшегося положения. Гребенщиков запретил перегружать конвертор. Но запретил по телефону. А пусть попробует сделать это в документе. Наверняка не рискнет, чтобы впоследствии не обернулось против него самого. Следовательно, простейший выход таков: надо составить план исследовательской работы, включить в него все, что задумал, и представить, как положено, главному инженеру на утверждение. Вычеркнет какую-либо тему — можно апеллировать к директору.

С плохим настроением пришла и усталость. Потоптался у постели — захотелось вытянуться и заснуть, но он превозмог это желание. Сел к столу, включил лампу.

Однако дело не пошло — мысль о том, как оградить Сенина от взыскания, не давала ему сосредоточиться. Решил позвонить Збандуту, рассказать обо всем, включая и разговор с Гребенщиковым.

— Выходит, с такой перегрузкой можно работать, — ухватился Збандут прежде всего за наиболее важную для него часть сообщения. — Это очень радостно. Перед нами уже открываются некоторые перспективы. А насчет того, что в систему вводить рановато, здесь Гребенщиков прав. И насчет партизанских методов, как было сегодня, прав. Действуйте по всем правилам науки. Только и в долгий ящик не откладывайте. Что касается Сенина, о нем не беспокойтесь. Взыскания я не допущу. Кстати, вы знаете сколько сейчас времени? Половина первого.

— Это что, упрек за поздний звонок?

— Напоминание, что пора бы и ко сну.

— А вам?

— Я сам себе хозяин. Мне ни о сне, ни об отдыхе напомнить некому.

ГЛАВА 7

Комиссии повалили на завод косяком. Республиканское министерство, союзное, обком КПУ, облпрофсовет, Комитет народного контроля — все прислали своих представителей.

Лагутина с напряжением следила за тем, как развертываются события.

Збандут в работу комиссий не вмешивался, ничему не препятствовал, ничему не содействовал, не прибегал к уловкам. В общем предоставил полную свободу действий. Казалось бы, что в этом плохого? Но позиция невмешательства как раз огорчала Лагутину. Почему-то подумалось, что Збандуту совершенно безразлично, кто понесет наказание за аварию и кто выплывет из этого водоворота — действительно виноватый Шевляков или без вины виноватый Калинкин.

Попытка выяснить ситуацию у Збандута ничего не дала.

— Дина Платоновна, вы пишете историю завода, а не создаете ее и, пожалуйста, не отвлекайтесь на другие вопросы, — сказал он с плохо скрытым раздражением.

Эта грубая реплика была так неожиданна, так не соответствовала характеру их отношений, что Лагутина даже не нашлась что ответить. Поднялась и пошла прочь. У двери обернулась, рассчитывая, что Збандут смягчит свою резкость хотя бы улыбкой извинения, но натолкнулась на безразличный, даже враждебный взгляд.

Размышляя потом об этом коротком холодном разговоре, Дина Платоновна пришла к еще более грустному выводу: Збандут, очевидно, преследует соображения чисто утилитарные, не имеющие ничего общего со справедливостью, — заводу легче потерять газовщика, чем начальника доменного цеха, тем более такого опытного. Вот почему и статью он запретил ей писать.

Создалось такое положение: о причине аварии знали три человека, не считая ее и Рудаева. Но Рудаев вмешиваться не может, он — заинтересованная сторона, те трое правды не скажут. Стало быть, сказать ее должна она. Но как и где? Явиться в комиссию и настоять, чтобы ее выслушали? Была бы она, как раньше, работником газеты, это могло бы подействовать. А сейчас она кто? Историограф? Звучит почти как архивариус. Не примут во внимание, а то еще и высмеют. «Вы пишете историю завода, а не создаете ее». Надо же было отмочить такое! И почему он так гадко повел себя с ней? Когда у самого на душе муторно, ищет в ней поддержку, а когда ей захотелось разрешить сомнения, отогнал, как назойливую муху, ни с чем не посчитавшись.

В комнату вошла женщина, дородная, хорошо одетая. Но не на это обратила внимание Дина Платоновна. Замечательные были у нее глаза. Голубые, ясные и какие-то по-особому зоркие. Такие встречаются у пограничников или у людей, подвергавшихся опасности и привыкших быть начеку.

Стала рассказывать о себе. Во время войны — участница подпольной группы. Поездов под откос не пускала, складов не взрывала, но черновую работу вела с первого до последнего дня. Распространяла листовки, передавала разведданные резиденту, прятала у себя оружие, помогала устраивать побеги военнопленным, выходила двух детей комиссара Красной Армии. Многие такие, как она, получили партизанские удостоверения, а ее обходят. Не подскажет ли Дина Платоновна, как ей действовать, чтобы усовестить местных главковерхов?

Она была взволнованна и многословна, как всякий обиженный, долго и безуспешно добивающийся справедливости.

— Пока таких удостоверений у нас не выдавали, я ни на что не претендовала, — ответила женщина на не заданный, но напрашивавшийся вопрос — А когда подзуживать все вокруг стали — чего сидишь, чего молчишь, чем ты хуже? — пошла по мукам. И за себя, и попутно за других таких же непризнанных. Закрутила эту веревочку, а конца не видать… Уже из сил выбилась. Куда ни обращусь — везде сочувствуют, а чтоб помочь…

Женщина извлекла из сумки газеты, письма, справки, характеристики, фотографии.

Заставить себя копаться в документах, когда мысли были заняты другим и внутри все кипело, Дина Платоновна не смогла. Попросила либо зайти через несколько дней, либо оставить документы, чтобы разобраться с ними на свободе и обдумать, что предпринять в дальнейшем.

Глаза у женщины сразу погрустнели, и Лагутина поняла, что было тому причиной. Слова «придите через несколько дней», как и другие отговорки, служат своеобразной ширмой для бюрократов, прикрывающих таким образом желание отмахнуться от просителя навсегда. Успокоила:

— Вы зря расстроились. Чтобы решить, с какого конца взяться и найти точный адрес, нужно время. А сегодня я не могу уделить вам достаточно внимания.

Едва Лагутина заперлась на ключ, как ход прерванных мыслей восстановился автоматически. Что, если проявить настойчивость и попытаться поговорить со Збандутом еще раз, улучив более благоприятный момент? Только где гарантия, что снова не наткнется на арктический холод? Можно еще обратиться к Подобеду. Но это, пожалуй, ничего не даст. Не захочет он конфликтовать со Збандутом. Впрочем, почему, собственно, она должна воспринимать совет Збандута как нечто обязательное? Он мог заставить ее, как работника завода, написать статью. Но запретить писать не имеет права. Оставались бы у них теплые отношения — тогда еще куда ни шло. А сейчас… Во имя чего наступать на горло собственной песне? На заводе уже упорно поговаривают, что Калинкину не миновать суда. Не лучше ли, чем идти по этапам, сделать признание Шевлякова достоянием гласности?

Позвонила главному редактору «Приморского рабочего», рассказала о своем намерении.

Филиппас особого энтузиазма не выказал, ответил с явным замешательством:

— Мне представляется не совсем удобным во время разбора дела вмешиваться в ход событий.

— Роберт Арнольдович, потом будет поздно, — горячо возразила Лагутина.

— И это верно, — согласился Филиппас. — Давайте попробуем. Посмотрим, как вы напишете.

Не очень приятно писать для газеты, не будучи уверенным, что твоя работа увидит свет. Но Лагутина принялась за нее. Она намеревалась выдержать статью в спокойном, деловом тоне, который наиболее убеждал бы в объективности и позволял избежать каких бы то ни было намеков на сенсационность. И когда разящие слова срывались с кончика пера, она беспощадно вычеркивала их.

Через два дня, забежав в редакцию, Дина Платоновна получила свежие гранки. Прочитала, подписала, все еще не веря, что Филиппас отважится на публикацию статьи.

Но она появилась и была воспринята как взрыв петарды на железнодорожном полотне, предупреждающий о неисправности пути. Когда машинист слышит такой сигнал, он тормозит на полном ходу и намертво останавливает поезд. Затормозила и комиссия, причем у самого финиша — черновик акта уже был отдан на перепечатку.

Лагутина ждала, что ее вот-вот вызовут в комиссию, будут допытываться, почему она решила действовать обходным путем, а не представила свои доводы на расследование, но первым ее призвал к ответу Збандут. Он был еще более официален и холоден, чем в предыдущий раз.

— Зачем вы это сделали, Дина Платоновна? — В голосе не укор — возмущение.

— Разве есть какая-нибудь неточность? — сохраняя невинный вид, осведомилась Лагутина.

— Есть бестактность. — Лицо Збандута стало напряженным и недовольным, а глаза застыли, остановились. — Такая же, какую допускает пресса, вмешиваясь в ход судебного разбирательства.

— Любую бестактность, если она предупреждает судебную ошибку, можно оправдать.

— И вы уверены, что как нельзя лучше во всем разобрались?

— Уверена.

— Года полтора назад вы казнили в своей статье Гребенщикова за убежденность в собственной непогрешимости, а сейчас впали в аналогичную ошибку сами. Пользуясь слухами, ничего конкретно не зная о намерениях комиссии, решили подкорректировать ее и спутали все карты.

— Я пыталась выяснить у вас…

Збандут остановил ее, подняв растопыренную пятерню.

— Я выразился тогда достаточно внятно: «Не отвлекайтесь». В этой аварии, да будет вам известно, кроме причин этических, которые вы взяли за основу, есть причина чисто техническая. Дело в том, что во время кратковременных остановок печи мы сбрасывали воздух от воздуходувок не в атмосферу, а в дымоход. Чуть прозевай — он мог смешаться там с доменным газом. Не вам объяснять, что в таком случае образуется гремучая смесь. К счастью, это долго сходило с рук, но все до поры до времени. И хотелось бы, чтобы выводы комиссии свелись именно к дефектам проекта. Кстати, во избежание рецидивов сейчас этот дефект на заводах срочно устраняется. Вот теперь и подумайте, как это выглядит! Человека заставили зажечь лучину в пороховом погребе и затем обвинили в том, что произошел взрыв. А вы… Вы как раз сделали такое обвинение возможным.

В этот момент в кабинет вошел Гребенщиков. Нотация, которую читал Лагутиной Збандут, подстегнула и его на гневные слова.

— Узнаю Дину Платоновну в постоянной своей роли. Фемида. Носительница высшей справедливости! Слишком много берете на себя, голубушка!

Збандут не вступился за нее, не одернул Гребенщикова. Только взглянул на того предупреждающе: достаточно, мол. И сказал Лагутиной, не повернув головы:

— Можете идти. В двенадцать часов явитесь на заседание комиссии.

Дина Платоновна возвращалась в свою тихую обитель, глотая слезы. «Вот она, цена расположения начальства… Числишься в друзьях, пока гладишь по шерсти».

Рванула дверь, торопясь остаться наедине, и налетела на Авилова.

— Тысячу благодарностей вам, Дина Платоновна! — Авилов с чувством пожал ей руку. — Вы не представляете себе, какой грех сняли с меня. Промолчать не мог, а высказывать всякие догадки комиссии, официальной власти, так сказать… Отношение с начальством испортишь, а толку что? Спасибо. — Он был в приподнятом настроении, не знал, куда деть себя, и маленькое помещение при его габаритах сразу показалось тесным.

Потом забежал Рудаев. Чмокнул Лагутину в щеку и, предупредив, что спешит, тут же по привычке расчистил угол стола, где обычно сидел, упираясь одной ногой в пол.

— Молодчинка, Динка! Не в струю, но здорово! И все так ясненько, так спокойненько…

— А почему не в струю?

— Шевляка жалеют. — Рудаев уселся-таки на излюбленный угол. — У него ползавода друзей. И председатель комиссии давнишний приятель.

— Какой комиссии? Их там целый ворох.

— Самой главной. Министерской. Ненароков. По запаху чую — будут выгораживать.

— И Збандут?

— Пока не пойму. Не должно бы. Надо же, чтоб областная газета еще подкузьмила…

— При чем тут областная?

— Ты что, не знаешь? Пробрали же его там!

— Кого его?

— Ты как с луны свалилась. Збандута.

— За что?

— Строители учинили дебош. Напечатали открытое письмо в адрес директора завода. Протестуют против изменения проекта газоочистки по ходу строительства.

— Это они специально приурочили. Узнали, что на заводе свирепствует комиссия, решили подлить масла в огонь. — Дина Платоновна схватила Рудаева выше локтя, острые ногти ее вдавились в рукав пиджака.

— Я тоже так предполагаю. Точно рассчитали, когда следует нанести удар, чтобы он получился наиболее чувствительным.

Борис снял руку Дины Платоновны, снисходительно улыбнулся и, пока она успела собраться с мыслями, исчез.

Лагутина спустилась в читальный зал, раздобыла газету и, читая, пришла в смятение. Действительно, словно сговорились о массированном нападении. А она, видите ли, еще обидеться изволила. Резок, надменен, холоден. Да тут волком взвоешь!

Возвращаясь, еще в коридоре услышала настойчивый телефонный звонок.

— Вот так, Дина Платоновна… Помогли завязать гордиев узел. — В трубке голос Подобеда. — Обошли меня почему-то, а ведь можно было придумать какой-нибудь более мягкий ход, чтобы правильно сориентировать комиссии. Скажите, разговор с Шевляковым был на людях?

— Нет. Тет-а-тет.

— Жаль.

— А в чем дело?

— Чую, будет отпираться.

— Не будет, — убежденно проговорила Лагутина. — Как ему потом смотреть мне в глаза?

— Наивный вы человек. Ему легче смотреть вам в глаза, чем всем остальным. Когда дело доходит до проверки на излом…

— Откуда у вас такое недоверие?

— Видите ли… Даже на суде не так уж редко отказываются от показаний, данных на предварительном следствии. А слово, вылетевшее в частном разговоре…

— Выходит, в подобной ситуации благоразумнее не вступаться за людей?

Подобед ответил не сразу, но достаточно твердо:

— Надо вступаться. Такова наша миссия на земле.

Все же в кабинет начальника доменного цеха на заседание комиссии Лагутина пошла уверенная, что Шевляков не сможет утверждать, что черное — это белое, а белое — черное.

Она не ожидала такого скопления людей. Оказалось, что сегодня все комиссии, работавшие порознь, собрались вместе, чтобы разобраться в неожиданном обстоятельстве, всплывшем в связи с ее статьей, и подвести окончательные итоги. За столом заседаний уместились не все, многие заняли стулья, расставленные вдоль стен. Уже усевшись на один из таких стульев, Лагутина увидела Шевлякова и Калинкина. Они почему-то примостились рядышком на диване, несколько поодаль от других и, несмотря на всю серьезность положения, составили довольно комичный дуэт. Один — тучный и важный, словно надутый, другой — узкогрудый и худой, что называется без грамма жира, как выжатый.

Сводное заседание вел Ненароков. У него красивое, но злое лицо, окладистая бородка и алюминиевый ежик волос.

— Итак, сообщите нам, товарищ Шевляков, был ли у вас действительно разговор с Калинкиным перед этой злополучной сменой, — проговорил он после короткой паузы, едва появилась Лагутина.

— Был.

— И он просил вас подменить его?

— Просил.

Лагутина вздохнула с очевидным облегчением. Конечно же Шевляков не таков, как подумал о нем Подобед.

— И вы не согласились? Заставили человека, не спавшего две ночи, не спать третью?

— Калинкин не жаловался на самочувствие.

— Не жаловался?! — не сдержалась Лагутина. — Но вы же знали, что он попал в дорожную аварию, что двое суток просидел в милиции!

— Представьте себе, Дина Платоновна, не знал, — в упор глядя на Лагутину и умело разыгрывая безвинно оклеветанного, ответил Шевляков. — Каким бы я ни был проницательным, я не могу знать обо всех все. У меня более восьмисот человек в подчинении. Армия. И рассчитывать на то, что начальник, как волшебник, должен обо всем догадываться и все предвидеть… Я человек не бездушный, не черствый. Объяснил бы внятно — так, мол, и так, — ну какой мог быть разговор!

Лагутиной показалось, что в помещении потемнело, словно сумрак внезапно охватил землю. Лицо Шевлякова зазыбилось и поплыло куда-то вдаль, поплыли и другие лица. Что это, обморок? Не чувствуя уверенности в себе, судорожно ухватилась за стул. Выдержала, усидела. Постепенно туманная сетка поредела, лица приблизились, стали различимыми. Так вот, оказывается, как можно жить! Крутит туда-сюда, лавирует, прикидывается простачком, нимало не думая о том, как выглядит со стороны. Так искренне сокрушался, что поддался эмоциям, отказав Калинкину в подмене, заставил работать человека, находившегося по сути в невменяемом состоянии, а теперь… И смотрит такими правдивыми, щемяще-убеждающими глазами.

Понимая, что достиг желаемого, и форсируя успех, Шевляков говорил с этакой дружеской снисходительностью:

— А что Дина Платоновна придала всей этой истории сенсационный колорит, удивляться не приходится, товарищи. Ну какой журналист удержится от некоторых домыслов и даже от гиперболизации! Тем более женщина. Да, мы с ней разговаривали. Да, я сокрушался, что не проявил достаточно настойчивости и не выяснил у Калинкина, каковы мотивы его просьбы. Но, повторяю, я не сверхчеловек, особой догадливостью не наделен, способностью видеть на расстоянии — тоже, и потому сделать из разговора по телефону выводы о состоянии Калинкина, увы, не мог.

— Таким образом, вы утверждаете, что Дина Платоновна вас оболгала? — Это Подобед, которого Лагутина раньше не заметила.

— Я не хочу сказать, что у нее получилось злоумышленно. Перо повело. Бывает…

И опять Подобед:

— Лагутина никогда не изменяла журналистскому принципу быть честной.

— Ох-ох! — театрально вздохнул Гребенщиков. В нем жил пафос. Жил и требовал выхода. — И зачем так высокопарно? Притом журналистские заслуги не могут гарантировать от грехов.

— Что ж, напрашивается вопрос: кому больше верить? — резюмировал Ненароков, фактически подбрасывая ответ.

И новая реплика Подобеда:

— Естественно, тому, у кого нет оснований для лжи.

— Вы сами себя сечете своей сомнительной философией, — весомо проговорил Гребенщиков. — Кому-кому, а Калинкину незачем лгать, оговаривал себя. А он утверждает, что подобного разговора у него с начальником цеха не было.

Калинкин опустил голову, стал мять лежавшую на коленях кепку.

— Повторите слово в слово, что вы говорили начальнику цеха, — потребовал от него Ненароков. — Только не путайте и не присочиняйте. Учтите: все мы, здесь сидящие, не судьи ваши, а доброжелатели.

У Лагутиной остановилось дыхание, твердый комок подступил к горлу. Сейчас все будет решено. Если Калинкин покажет против себя, больше никто ни в чем не усомнятся.

— Ну, так что, Павел Лукич? — поторапливал Ненароков. — Вы же не мальчик, и мы все не дети. Сбросьте с себя меланхолию, расскажите, как было.

Калинкин встал. Как на суде.

— Распространяться тут нечего и нового я ничего добавить не могу. Я не говорил Георгию Маркеловичу, что не в силах работать. Я только просил подменить. И все… — Он выдавил эти слова с видом человека, который произнес себе приговор.

Лагутина пришла в неистовство.

— Что вас заставляет лгать? Кто заставляет? У вас жена, дети! Во имя чего… — Голос у нее оборвался.

Ее выпад не понравился Ненарокову, он сердито постучал по столу карандашом.

— Без истерик, товарищ Лагутина!

— Бабьи штучки, — поддакнул Гребенщиков. — Вас, Дина Платоновна, не мешало бы привлечь к суду за диффамацию. — Убежденный в том, что не все знают значение замысловатого слова, благосклонно расшифровал: — За клевету в печати.

«Вот так и вступайся за людей, — с горечью рассуждала Лагутина, почти физически ощущая на себе уколы взглядов. — Ты его спасаешь, а он топит и себя, и тебя».

Поведение Шевлякова, а затем и Калинкина показалось ей чудовищным. Дурацкое самопожертвование одного и подлое малодушие другого. И какая метаморфоза! Подзащитный превратился в обвиняемого, истинный виновник — в безгрешного ангела, а она, ни в чем не погрешившая против истины, выглядит клеветницей.

Домой возвращаться не хотелось. Не с тетей же делиться своими переживаниями, не у дяди искать утешения. И она поехала к Рудаеву, хотя знала, что увидится с ним только поздно вечером, — как правило, он приезжал с завода не раньше десяти.

Отперев дверь, вошла, сняла туфли, сунула ноги в тапочки, надела халат — единственные вещи, принадлежавшие здесь ей лично, и, чтобы как-то занять себя, принялась наводить порядок.

Но от мыслей отбиться не удалось. Как шахматист, проигравший ответственную партию, продумывает ее потом несколько раз от начала до конца, отыскивая другие варианты ходов, так и она продумывала каждый свой шаг, каждое сказанное и написанное слово. Был момент, когда ей показалось, что все еще можно переиграть, что она нащупала способ, как уличить Шевлякова, но при трезвом анализе хлипкий мостик надежды не выдержал, обрушился.

Захотелось есть, но в кухонном буфете ничего не оказалось. К субботе там всегда было что-нибудь припасено, а в обычные дни Рудаев не утруждал себя хозяйственными заботами. Вспомнила о консервах, которые хранились в походном чемоданчике, вскрыла банку с голубцами. Разогрев на газовой плите, съела с кусочком подсохшего, но все равно вкусного хлеба, запила водой из крана — с кофе возиться не захотелось, к тому же и без кофе была слишком взбудоражена. Почувствовав усталость, легла в постель. Знакомый запах подушки, приятная теплота верблюжьего одеяла. И вот уже мысли побежали по другому руслу, хотя и это русло было беспокойным и извилистым.

Рудаев ей дорог. Но почему тяга к нему поддается регулировке, включается по субботам и автоматически выключается, когда приходит время расстаться? В конце недели она с нетерпением ждет встречи с ним и даже плохо спит накануне, но это только в конце недели. Может, она не способна больше на глубокое чувство, потому что прошла горячка юных лет, и она совершает грубейшую ошибку, ожидая неповторимого? Может, она и Кирилла любила безмерно только потому, что он был первой ее любовью?

А что, если бы Борис встретился тогда? Мысленно перенесла его в те годы, повела в излюбленные места лирических парочек — на берег реки, в заросшую аллею парка и представила себе разговор с ним. Она — о таинстве лунного света, который переносит в мир ирреального, он — о начищенном латунном диске, она — о магнетических свойствах звезд, никого не оставляющих равнодушными, он — о жалких проколах в небосводе, она — о круче, с которой хорошо бы взлететь, он — об обрыве, откуда можно слететь. Нет, и тогда он не дал бы ей того особого вдохновения, без которого любовь не может быть полноценной. Она — романтик, романтик и по сей день, да еще склонный к рефлексии, а он — прозаик, милый, но приземленный, видящий вещи такими, какие они есть. Она знает, что он скажет, как поступит в том или ином случае, а это вносит в жизнь монотонность. Он с первых дней их сближения — муж, и с ним попросту бывает скучно. Не он ведет ее, покровительствует, развивает вкусы, начиняет мудростью — она. А ей так хочется, чтобы ее опекали и наставляли.

Сравнила с Рудаевым мужа, и память, помимо ее воли, поставила рядом с ним человека тонкого, со сложным духовным миром, с поэтическим восприятием жизни.

Он был старше ее на семь лет, знал больше, чем она, разбирался в людях лучше, чем она, и, хотя имел техническое образование, был и гуманитарно образованным человеком. Она чувствовала себя несмышленышем рядом с ним и охотно шла за ним, охотно воспринимала его вкусы и взгляды. Это он увлек ее журналистикой, настоял, чтобы закончила заочные литературные курсы. Первые годы она была беззаботно счастлива. А потом… Потом он стал работать в лаборатории, где всегда был в изобилии спирт для промывки приборов, и привычка пропустить перед уходом домой сначала для аппетита, а потом для настроения сделала свое черное дело, привела к деградации личности. При ней он лечился дважды и опять принимался за свое, лечился уже без нее — и тоже безрезультатно.

При всей своей привязанности к Рудаеву, при всем уважении к нему как к человеку бескомпромиссному, прямому, смелому, ей вдруг показалось: вернулся бы муж таким, каким полюбила, каким знала вначале, — и отношения их восстановились бы. Однако надежды на исцеление не было, прошлое отступило безвозвратно.

Дина Платоновна забылась в дремоте и очнулась, только когда Рудаев стал открывать дверь.

— Динка пришла… — услышала она.

Рудаев зашел в комнату, включил свет, хотя надобности в том особой не было — за окном догорал длинный июльский день, вытащил из кармана сверток.

— Чай будем пить с ветчиной.

— Ты что сегодня раньше обычного?

— Интуиция. Почувствовал, что ты у меня.

— И торопился зализать раны?

Его охватила нежность к ней. Он по-особому увидел ее глаза, смотревшие прямо, открыто и в то же время твердо, теплый блеск кожи, шею… Красивые темно-русые волосы волнистой линией обрамляли лоб и щеки и дразняще шевелились на подушке. Присел на кровать, заложил руки ей под голову.

— Ран нет. Есть царапины, а с ними ты справишься.

— Конечно же я не ошиблась. Мой нечуткий приземленный друг…

Он сконфуженно улыбнулся, почувствовав, что этим ее словам предшествовали какие-то раздумья, и не понимая, чем они вызваны. Сказал на всякий случай, как бы оправдываясь:

— Что поделаешь, я производственник, привык смотреть на вещи трезво. А ты никак самоедством занимаешься? Или с дотошностью следователя выискиваешь новые аргументы для новых наступлений?

Она протянула руку, коснулась затылка Бориса.

— Брось. Ни к чему. Важно, что ты добилась ясности и тебе все ясно, — продолжал он.

— Это очень тяжко, когда не можешь доказать свою правоту. Сам побывал в моей шкуре, воюя за улучшение конверторного цеха.

— Но разве я раскисал?

— А то нет.

— Просто досадовал на себя за неуклюжесть. Первый серьезный опыт, необстрелянным был… Да и теперь еще в некоторых вопросах я плаваю. Вот, например, никак не могу понять, почему ты тянешь с нашим браком. Не объяснишь ли в конце концов популярно?

— Видишь ли, Боря, брак — это печальное признание того факта, что мужчина и женщина не способны ужиться под одной крышей, не связав себя… цепями, — проговорила Дина Платоновна сквозь улыбку. — Я не признаю за мужчиной права собственника.

Борис понял ее слова как шутку, однако сказал:

— Ну вот… Ты еще будешь утверждать, что женщина может составить человеку счастье просто тем, что живет на свете. Нет, дудки. Я таких взглядов не разделяю. Ты что, за свободный брак?

— За брак на доверии.

— Но и при браке на доверии люди живут вместе. Мне надоело так, пойми. Мне хочется с любимой женщиной жить бок о бок. Это не прихоть. Это естественное человеческое желание.

— Эгоистическое желание.

Рудаев досадливо хлопнул себя по колену и с жалобной улыбкой отошел к окну. Распахнув створки, оперся о них раскинутыми руками. Ответить резкостью — значило дать повод для дальнейших пререканий, а обострять отношения не хотелось. Остынет — сама поймет, что обидела незаслуженно.

Но она поняла сразу. Проговорила извиняющимся тоном:

— Неудачный момент выбрал ты для такого разговора.

— А представлялся мне когда-нибудь удачный момент? — отозвался он сухо. — Ты всегда находила причину, чтобы отвертеться. То не порть хорошее настроение, то не усугубляй плохое… Давай кончать эту тягомотину.

Дина Платоновна откинула одеяло, приподнялась, села, свесив ноги.

— Ты что, ставишь вопрос: или — или?

— А, к чему эти придирки…

— И ты уверен, что так будет лучше?

— Уверен.

— А вот я не уверена.

— Во мне или в себе?

— В нас.

— Ну знаешь…

Он все еще стоял у окна. Только лбом прикоснулся к стеклу в тщетной надежде отобрать у него прохладу. В душе у него накипало раздражение, он сновал среди мыслей, расшвыривая их безжалостно, чтобы извлечь на свет божий сомнения в своих подозрениях, но не находил их и молчал. Сдерживал себя. Невысказанные слова умирают, не родившись, высказанные, ставшие достоянием двух, закрепляются в сознании, материализуются, обретают осязаемую силу. И не всегда нужно докапываться до истины, точно так как не всегда все до конца следует говорить.

Она сама продолжила разговор.

— Мне почему-то кажется, что мы долго не продержимся, если станем жить вместе.

— Но почему? Почему тебе так кажется? — В его голосе отразилась тревога, которой до сих пор не было.

— Мне сложно объяснить…

— Оставь эти недомолвки. Давай-ка более внятно. Кому объяснить? Себе? Мне?

— Себе, — твердо сказала она, излишне твердо, как говорят, когда лгут.

— Боишься разочароваться?

— Боюсь разочаровать.

И снова он притормозил в себе желание докапываться до истины. Он воспринимал их близость как награду, как дар судьбы. Стоит ли искушать ее? Возможно, все обстоит просто: уклоняется от семейной жизни, чтобы не погружаться в тину домашних забот. Есть женщины, которые рассматривают брак, как несправедливо навязанное им ярмо. Одни не хотят растрачивать себя на бытовые мелочи, другим просто чужда эта сфера женской деятельности. И тем не менее нет женщины, которая отказалась бы от совместной жизни с любимым. Она не оставила его в недоумении.

— Люди идеализируют своих избранников, пока не живут рядом. — В ее голосе при всем отчуждении вежливо-мягкие модуляции. — И именно это служит главной причиной разрывов, разводов, уходов, когда съезжаются вместе. Слетает самими же нанесенная позолота, стирается от постоянного общения, мало-помалу на облупленном идоле начинают выступать неожиданные своей некрасивостью пятна. Ты ведь меня, в сущности, очень мало знаешь, Боря. Тебе только кажется, что знаешь. Элементарное заблуждение…

Ему всегда нравилось, что ее ум не зажат в тиски, что она самостоятельна в своих суждениях. Иногда они ошеломляют, иногда кажутся легко опровержимыми. Но стоит ему вступить в пререкания — и он словно оказывался в трясине: одну ногу вытащит — другой увязнет. Но сегодня, когда хотелось побыстрее дойти до цели затеянного разговора, всякие уходы в сторону его сердили.

— Знать, знать… — нервно проворчал он, охваченный стремительным сумбуром мыслей. — Ты же сама говорила, что важно не столько знать человека, сколько чувствовать его. И потом… Какие в тебе могут быть скрыты пороки?

— Дело не в пороках, дело в особенностях характера.

— Напускаешь туману, Дина Платоновна! — На его лице появилась печальная напряженность. — Тебе изменяет логика.

— Мне сейчас не до логики.

Ее глаза стали темно-зелеными и тусклыми, как бутылочное стекло.

— Между прочим, я тебя никогда не золотила. Я видела, какой ты.

— Глиняный?

— Чугунный.

«Так, так… Металл тяжелый, твердый, негибкий, обрабатывается с трудом…»

Он взъерошился, как иглами враз оброс. Не сдержав накопившегося раздражения и не думая больше о последствиях, выпалил с беспощадной прямотой, хотя каждое слово стоило ему немалых сил:

— Ты знаешь, что мне приходит в голову все чаще? Что ты ходишь ко мне, как в столовую! Подъела — и пока не проголодаешься…

Она закрыла ему рот рукой, спрятала голову на его груди.

— Не надо опускаться до пошлостей и не надо упрощать. Все гораздо сложнее…

— Скажи мне, ты чего ищешь в мужчине? — спросил он вдруг и застыл в мучительном ожидании, стараясь не встретиться с ней взглядом.

Она замялась. Но только на мгновение.

— Что ищу? Полные губы.

— Мне не до шуток.

— А я не шучу. Полные губы — признак щедрости и открытости характера, а эти качества для меня определяющие. Дурной человек не может быть ни щедрым, ни тем более открытым.

— Но у Збандута вовсе не полные губы! — вырвалось у Рудаева помимо желания.

Дина Платоновна затаила дыхание. Возможно, ему стало известно о поездке к морю и потому он так агрессивен?

— В том-то и дело, — сказала она загадочно. — Зато у тебя полные.

ГЛАВА 8

Разъехались представители многочисленных организаций и ведомств. Побунтовав и поскандалив досыта, строители принялись возводить фундаменты под здание новой газоочистки, постепенно наладилась работа доменной печи, и заводская жизнь стала входить в обычную колею.

Только Збандута не оставляло ощущение тревожного беспокойства. Ему надлежало в соответствии с аварийным актом издать приказ по заводу, а он до сих пор не знал, как к нему подступиться. Выводы комиссии давали возможность ограничиться в отношении Шевлякова выговором, что же касается Калинкина, то его следовало отдать под суд. Однако совесть не позволяла Збандуту сделать ни то, ни другое.

Решение этого вопроса беспокоило и Подобеда. Он пришел к Збандуту с заключительного заседания комиссии необычно разгоряченный и заявил с той резкостью, какая была присуща ему в решении острых вопросов:

— Юридически вы имеете полное основание во всем обвинить Калинкина. Но для меня абсолютно ясно, что у Шевлякова больше рыльце в пуху. Повинился перед Лагутиной под настроение, а потом смекнул, что к рабочему отнесутся мягче, чем к нему, может, и совсем простят — и давай назад. Запретить вам я ничего не могу, помешать вашим намерениям, каковы бы они ни были, тоже: буква закона на вашей стороне. Но если отыграетесь на Калинкине, я перестану вас уважать. А там действуйте в меру своего разумения.

Высказался — и ушел.

Збандут заранее обеспечил себе свободу маневра. Представителем завода в комиссии он не без умысла назначил главного инженера, тот и подписал аварийный акт, оставив директору руки развязанными.

Но свобода эта была относительной. Здравый смысл подсказывал Збандуту, что приказ не должен находиться в противоречии с выводами комиссии. Вот и попробуй пройтись по лезвию бритвы, сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

И как ни тянул Збандут с приказом, все же пришла пора составить его. Обычно он поручал это референту, а то диктовал стенографистке, но на сей раз решил написать сам, от руки — надо было тщательно взвесить каждое слово, каждую фразу, проверить изложенное не только на слух, но и на глаз — бывает, что один и тот же текст воспринимается и так и этак.

Констатирующая часть далась легко. Збандут в сокращенном виде заимствовал ее из акта, технический анализ причины аварии внес в приказ целиком, ничего не убавив и не прибавив. Только особо выделил то место, где говорилось, что на печи при строительстве введены новшества, взаимодействие которых никем не изучено. А вот написав «приказываю», он долго колебался. Нужно было соблюсти тонкую дипломатию — распределить вину на двоих и сделать это так, чтобы никто из виновников сильно не пострадал и в то же время чтобы приказ не выглядел беззубым. Нелегко оказалось привести в соответствие личные желания с тем, что от него требовалось. Принялся мысленно раскладывать все по полочкам, сопоставлять некоторые «за» и «против». Наладил бы Шевляков автоматику — авария не произошла бы, удовлетвори он просьбу Калинкина — ее могло бы не быть. Как тут ни крути, а главным виновником является Шевляков. Волею судьбы сложилось так, что его выгородили. С одной стороны это хорошо. Потеря такого работника дорого обошлась бы заводу. Пока преемник освоится, пока приладится к печам и людям, пройдет время, и неизвестно, сколь долгим оно окажется. А Шевляков после этой встряски безусловно мобилизуется и мобилизует коллектив. Тут такая же зависимость, как в Аэрофлоте. Случится авария с самолетом — длительное время пассажиры могут летать без опаски — все службы будут начеку. Но есть и другая сторона у такого амнистирования — общественное мнение, сформированное статьей Лагутиной. И мнение справедливое. А ему веру в справедливость никак подрывать нельзя. Каждый человек на заводе должен быть убежден, что как бы ни сложились обстоятельства, стоит обратиться к директору — и он установит, кто прав, а кто виноват. В директоре завода всяк должен видеть высшую апелляционную инстанцию, к тому же инстанцию объективную, абсолютно беспристрастную. И если люди пишут обоснованные жалобы, минуя директора или на самого директора, то грош ему цена. И третья сторона вопроса. Этот приказ должен не только быть справедливым, но должен и восприниматься как справедливый. Всеми без исключения. А вот как встретят его в министерстве, если он будет основан на сугубо личном мнении директора? Тут есть над чем поразмышлять. Прежде всего — с кого начать? С Шевлякова? Нельзя — ему в акте отведена второстепенная роль. С Калинкина? Неправильно, поскольку фактически он не очень-то виноват.

Все же начал с Шевлякова. Выговор? Мало. Строгий? Тоже мало. Взыскания, наложенные на Шевлякова и на Калинкина, должны быть равнозначны, но выговором Калинкину не отделаешься. Самое малое, что можно себе позволить, — это снять его с работы. Так и записал против фамилии «Калинкин». Теперь определилась мера взыскания для Шевлякова: «Просить министерство освободить Шевлякова от обязанностей начальника цеха». Но чтобы никому не вздумалось увольнять их с завода, приписал: к строке о Калинине — «…перевести в бригаду по уборке мусора», к строке о Шевлякове — «…назначить заместителем начальника цеха».

Такая мера воздействия находилась в явном противоречии и с актом комиссии, и с общественным мнением, но она была единственно возможной и позволяла сохранить людей на заводе. В министерстве, конечно, сочтут, что в отношении Шевлякова допущен перебор, в отношении Калинкина недобор. Если вызовут для объяснения, он сумеет доказать правомерность наложенных взысканий, если не вызовут, — тогда к его прегрешениям добавится еще два: чрезмерная жестокость в отношении руководителя цеха и попустительство аварийщику.

Внимательно перечитал текст, поморщился и подписал.

Дал Ольге Митрофановне отпечатать. К обычному списку людей и организаций, которым должен был разослать приказ, добавил: «В прокуратуру», «В газету «Приморский рабочий», «Лагутиной».

— А Лагутиной для чего? В порядке особого внимания? — осведомилась Ольга Митрофановна.

— Это важная веха в истории завода, которая может иметь неожиданные последствия, — не моргнув глазом ответил Збандут.

Прокурор ошалел, прочитав приказ директора. Все карты перепутаны, сложный пасьянс надо раскладывать сначала. За разъяснениями решил отправиться на завод. Но не к Збандуту. К Подобеду. С ним у него давние контакты, разговаривать можно откровенно.

В кабинете у Подобеда был посетитель, и прокурор присел на стул в ожидании, пока закончится беседа.

— Я вас все же прошу подправить мой доклад, — требовательно говорил посетитель.

— А для чего? — невозмутимо спросил Подобед. — Доклад — это лицо человека, и оно должно быть свое.

Так ничего и не добившись, посетитель ушел.

Положив перед секретарем парткома акт комиссии и приказ по заводу, прокурор признался, что Збандут сбил его с толку. Советовал подождать выводов комиссии, он так и сделал, дождался, стал оформлять дело на Калинкина, а теперь что получается? Надо либо отдавать под суд обоих, либо никого.

— А вам обязательно хочется кого-нибудь судить? — спросил Подобед с самым серьезным видом. — Или обязательно надо?

— Я не могу не верить акту, подписанному столькими специалистами.

— У нас есть возможность выбрать тот документ, который больше устраивает.

— Меня устраивает истина. А я ни в том, ни в другом случае ее не вижу.

— Хотите знать, где она? Хотите? — Подобед с любопытством присматривался к озадаченному прокурору. — Она в статье Лагутиной. Но неоспоримость ее недоказуема. И отличие директора от вас в том, что он может руководствоваться своей убежденностью, а вы связаны буквой закона.

— М-да. В таком случае я вытряхну у них истину.

Металлическая нотка в голосе прокурора не понравилась Подобеду. И лицо у прокурора жестковатое. Лицо рубаки. Впрочем, он на самом деле прошел нелегкий путь пехотинца от Сталинграда до Берлина. И Подобед решил поискать к нему подход.

— Вы мне рассказывали, что были на фронте.

— Четыре года. С первого и до последнего дня.

— А Шевляков — двадцать три. Да, да. Доменное дело не легче фронта.

— Тоже сравнили…

— А почему не сравнить? Такое же постоянное напряжение и непредвиденные события. У вас выходные дни есть? Дни, когда вы можете отключиться от работы и не думать о ней? А у Шевлякова нет. Таков уж этот пост. У всех в цехе есть возможность забыть о работе, а у начальника цеха — нет. Он даже в отпуске начинает утро с того, что звонит в цех. Бывало, о перешихтовке давал команду из Ялты. Ну какая радость вам от того, что вы посадите этого труженика на скамью подсудимых? Сердечник, гипертоник…

— Из вас хороший адвокат получился бы.

— А мне в этом кресле приходится совмещать две роли — и обвинителя, и защитника. И я могу переходить от одной роли к другой в зависимости от того, как проясняются обстоятельства дела. В этом мое преимущество перед вами. Кроме главного.

— А главное?

— Я имею больше возможностей, чем вы, подходить не формально, а по существу. Ну вот хоть недавно. Застал один рабочий у своей жены искателя приключений и набил ему морду. Вы бы драчуна судили, а я отпустил с миром.

— Так ли? — усомнился прокурор.

— Не совсем. Взыскание вынес побитому. По чужим бабам не ходи, тем более когда своя есть.

Прокурор отбыл, оставив Подобеда в полной неизвестности в отношении своих намерений. Возможно, сделал это с умыслом, а возможно, не знал еще, что предпримет в дальнейшем.

Гуманный приказ Збандута вполне устраивал Подобеда, и ему очень хотелось, чтобы на этом печальная история с домной завершилась. А вот если прокурор, в силу своего служебного рвения, затеет следствие, трудно предугадать, чем все закончится. Судебную машину, если она уже завертелась, не так просто остановить. И все же Калинкина ни в коем случае в обиду давать нельзя. Добропорядочный малый, за себя постоять не умеет, к таким нужно подходить особенно чутко.

Невольно вспомнил поведение Шевлякова на комиссии. Неплохой актер, сукин сын. Так разыграл невинность, что любого мог убедить. И вдруг одолело тревожное любопытство: а как Шевляков поведет себя, если прокурор оформит дело на Калинкина? Неужели и тогда не дрогнет и будет стоять на своем? Это нужно было бы знать на всякий случай.

Подобед выглянул в окно. Машина у подъезда. Спустился вниз и поехал в доменный.

Злополучная доменная печь и без трубы работала довольно хорошо. Шел выпуск. По канаве, утрамбованной песком, с подвижностью скорее воды, чем металла, поигрывая голубыми язычками пламени и стреляя звездочками искр, деловито торопился расплавленный чугун к месту своего успокоения — к подставленным ковшам.

Заглядевшись на эту картину, красивую и неизменно впечатляющую, Подобед на какой-то миг забыл о цели своего появления в цехе и, когда Шевляков вырос перед ним, задал стереотипный вопрос: как дела, как с планом?

Шевляков стал жаловаться на руду, на снабженцев, на нехватку рабочих. Тон обычный, голос бодрый, а глаза виновато-настороженные: не затем пришел, знаю.

И Подобед решил не играть с ним в прятки. Спросил без обиняков:

— Надеюсь, приказ вас устраивает?

Метнулись глаза у Шевлякова. В сторону, еще раз в сторону.

— Суровее, чем я предполагал, но мягче того, что полагалось бы.

Неожиданно для Подобеда и так сразу. Начало обнадеживающее.

— Это ж почему? Прошла гроза — на чистосердечность потянуло?

— Тянуло все время, да… — Шевляков теперь уже бесстрашно посмотрел в глаза парторгу. — Расставаться с заводом не хотелось. Прикипел.

— Небось Калинкина упросили, уластили?

— Да вы что! — замахал руками Шевляков. — Он меня упросил. «Как ни крутите, говорит, я машину разбил, я в милицию попал, я трубу завалил». Бессмысленно за одно дело нести двум наказание. И, как видите, с ним ничего страшного не случилось. Походит месяц-другой в разнорабочих — снова на своем месте окажется. А к тому времени автоматику наладим.

— Эх, автоматика…

Шевляков не дал Подобеду закончить фразу, которая предполагала крепкую концовку. Попробовал смягчить ее.

— Да, рассейская черта: пока гром не грянет…

— А если гром разразится над Калинкиным? Только что от меня прокурор уехал. Собирается…

— Думал я об этом. Обо всем думал. Тогда у меня выход один: приду на суд и расскажу, как все получилось. А там уж будь что будет…

— А там… Увидите скамью подсудимых, решите, что она для вас узковата, негабаритна, — Подобед окинул выразительным взглядом грузную тумбообразную фигуру Шевлякова, — и опять полезете в кусты. Я не я и хата не моя.

— Своим признанием вам я сжег корабли, — проговорил Шевляков твердо.

ГЛАВА 9

— Валентин Саввич, в какое время выезжаете на заседание в обком?

— А что?

Дыхание в телефонной трубке. Не видя Збандута, Подобед пытается установить, насколько удобно ему набиваться с просьбой.

— Моя машина на профилактике, а с Додокой не хочется, — стал объяснять он с некоторой заминкой. — С ним разве проедешь запросто? Обязательно заставит держать полный отчет о работе, как на перевыборном собрании. Зря время терять не любит.

— Ладно. Но учтите — я отчаливаю в семь утра.

— Чего это?

— Завернем попутно к рыбакам.

Шоссе идет вдоль завода, растянувшегося на семнадцать километров, и Збандут, не отрываясь, смотрит на эту виденную-перевиденную картину. Анатолий Назарьевич ведет машину на второй скорости, знает, что его проклинают шоферы всех машин, следующих за ним цугом, — обгон на этом участке запрещен, но не может отказать директору в удовольствии полюбоваться лишний раз видом завода.

Проплывают мимо силуэты доменных печей. Первая — маленькая, вторая — тоже невелика, третья — уже солидная, четвертая и пятая — исполинские, богатырски важные. Разных годов постройки, они, как на ступенчатой диаграмме, иллюстрируют технический прогресс страны.

Из каупера злополучной четвертой домны вырывается султан дыма, точно такой, какой выбрасывают трубы остальных печей.

— Выразительный символ технического недомыслия и инженерной изобретательности, — изрекает Подобед.

Но у Збандута эта панорама вызывает свой ход мыслей. Он уже перебросился в будущее. Потребуется вагон смекалки, чтобы на месте старенькой домны разместить новую, трехтысячную. Зато какое раздолье будет потом с чугуном! Только надолго ли? Переделают мартеновские печи на сверхмощные, форсируют продувку в конверторах да еще увеличат их объем. Слопают они весь чугун без остатка — и снова думай, как их накормить.

На смену доменному приплыл красавец мартеновский о шести трубах, поднятых в небо, как зенитки. Недолго строили его — всего два года, но как за это время шагнула вперед техника! Начали с шестисоттонных печей — кончили девятисоттонными. Море металла только за один выпуск одной порцией. А вот трубы коптят безбожно. Густой, тяжелый дым даже небо перекрашивает в тошнотворный ржаво-рыжий цвет.

— Вот когда над мартеном небо станет чистым и совесть у меня очистится, — грустно говорит Збандут. — А ведь было время — вы его не помните, вы только знаете о нем, — когда дым радовал. Даже плакаты такие красовались: «Дым фабрик и заводов — это дыхание Советской республики». Да, да! После разрухи гражданской войны дым знаменовал воскрешение жизни, за него боролись. А теперь с ним надо бороться.

— Что-то особой ретивости не вижу, — не без иронии откликается Подобед.

— Плохо помогаете. Кричать надо. Всем сообща. Хором. Одиночные вопли у нас — что вопль вопиющего в пустыне. Не достигают цели и не пронимают.

— Но голосов прибавилось!

— Только все робкие, отрывистые. А нужно бы, чтоб сигнал тревоги не замолкал. Как набат во время пожара.

Потянулось километровое здание слябинга и листопрокатного цеха. В этом цехе еще недавно Подобед работал помощником начальника по оборудованию. И он говорит с восхищением:

— Памятник героизму строителей. Одиннадцать месяцев, от первого колышка, забитого геодезистами при разбивке площадки, до первого прокатанного сляба. Сказка, рожденная Апресяном.

Из-за пригорка выныривает комплекс сооружений аглофабрики. Целый город. Первый спекательный корпус дымит всеми трубами, ветер подхватывает дымы и несет их далеко на поля. Резкий, въедливый запах сернистого газа висит в воздухе. Второй корпус еще стоит в строительных лесах.

— По-честному говоря, даже не верится, что вторая очередь дымить не будет, — признается Подобед и добавляет озабоченно: — Все-таки отчаянный вы человек. Так с фундаментами расправиться… Лупили вас в жизни мало или, наоборот, слишком много, так что иммунитет образовался, а?

— Такой иммунитет, знаете ли, до добра не доводит, — критически замечает Збандут. — Боль для чего природа изобрела? Чтобы сигнализировать об опасности. А когда она притупляется или вовсе исчезает, организм как бы слепнет.

— Разрешите понимать в переносном смысле?

— И в буквальном тоже.

Выехали в степь и как окунулись в пустоту. Анатолий Назарьевич дал полный газ и сразу оставил позади за собой вереницу машин. Упрямый, тугой ветер ворвался в окно, забился, заметался пойманной птицей в кузове.

Степь донецкая, привольная, необъятная! Но не просторами своими поражает она, а результатами труда человеческого. Куда ни глянь — всюду открывается глазу щедро оплодотворенная земля. Пролетают мимо поля подсолнечника с кокетливо приспущенными головками в ореоле пронзительной желтизны, сильная поросль кукурузы, спокойная однотонность хлебов, неожиданная голубизна гречихи. И нет-нет — врежется в ликующее многоцветье, вырастет и исчезнет за тобой сизая пирамида извлеченной из недр горной породы. Нещадно палит добрую эту землю солнце, иссушают суховеи, размывают обильные осенние дожди, грабят и обессиливают пыльные бури, но она остается верной своему делу. Из года в год приносит она людям пищу и одаривает теплом, таящимся в ее глубинах.

В этот ранний час земля пахнет необычайно остро и еще источает приятную сырость.

— Никогда не любил степи, — признается Збандут. — Всегда тянуло к лесу. А сейчас наглядеться не могу. И дышится легко, и смотрится без напряжения. Степь — самое наглядное свидетельство человеческого трудолюбия в борьбе с природой.

— Оказывается, вы тоже употребляете это нелепое словосочетание — борьба с природой, — фыркает Подобед. — Оно устарело куда больше, чем ваш плакат насчет дыма. Такой термин мог быть приемлем для первобытного времени, когда природа и впрямь была врагом человека. Все, кто там живет, — он показал пальцем на хуторок, замаячивший вдали, — не борются с природой, а приспосабливают ее к своим нуждам и потребностям. Правда, есть и такая категория людей в нашем далеко не совершенном мире, что борется с природой, причем довольно успешно, как ни протестует она, как ни возмущается. Загаживают воду, травят рыбу в реках и морях, перегораживают доступ к нерестилищам, вырубают леса.

— Загрязняют атмосферу, как мы с вами, — подхватывает Збандут.

— Вот-вот. Это борьба. Беспощадная и потому сверхрезультативная. — Помолчав секунду-другую, Подобед продолжает с затруднением: — Видел я фильм один документальный. О Байкале. Сделали студенты ВГИКа, чтобы запечатлеть навеки варварство, которое несет цивилизация. Необъятные площади вырубленных лесов, вокруг — оголенные берега. И итог этого варварства — пересохшие реки, заболоченные протоки и наступление песков. Безудержное, неотвратимое. Тысячи километров зыбучих песков, где еще двадцать лет назад их не было и в помине. Равновесие, которое устанавливалось природой миллионы лет, запросто губит одно поколение.

— О байкальском вопросе много дискутировали на страницах печати, но о наступлении пустыни я не слышал.

— И не услышите. Об этом «достижении» мы стараемся не шуметь. Мы больше специалисты по части песнопений. А песнопения, как известно, мало мобилизуют на войну с недостатками.

В стороне показался выселок из пяти хаток, издали походивших на игрушечные, протяжно и надрывно замычала у обочины корова. Мало-помалу припекало, парило, от зноя слегка дымилась вдали земля.

— Вот и получается, — говорит Збандут, задумчиво устремив взгляд в степь. — Пустыни путем героических усилий превращаем в зеленые долины, а новые так же старательно множим. — Он уже не смотрит в окно. Сидит, чуть подавшись вперед, опираясь локтем о колено, а подбородком о ладонь. — Интересно бы посмотреть этот фильм.

— А таким, как вы, не покажут. Его демонстрируют только самым идейно устойчивым, которые все могут выдержать.

Збандут не остался в долгу.

— И эти самые идейно устойчивые отдают дань целесообразности доисторического общества. Каменным топором много не вырубишь, костяным крючком лишку не выловишь, дымом от костра воздух не отравишь. Любопытно в эпоху научного коммунизма слышать панегирик в адрес первобытного коммунизма.

Подобед привалился спиной к сиденью, запрокинул голову, свел веки и сразу задремал. Но сон его был коротким — от силы пять минут. Открыл глаза, проморгался, сказал, оправдываясь:

— Читал до полночи «Вся королевская рать». Слышали?

— Я ее проглотил как только вышла.

— Любопытная вещь, но второстепенностей… Сейчас надо писать емко, иначе за новинками не поспеешь. Для меня главное в книге — проблема и трезвое назидание.

— На то вы и партийный работник. А я вижу основу основ в занимательности сюжета. Потому, скажу по секрету, я большой приверженец детективной литературы. Особенно неравнодушен к Сименону.

— И он, и леди Кристи — немыслимо богатые фантазеры.

Все больше припекало, парило, от зноя слегка дымилась земля. Свернули на проселок. Из-за отсутствия дождей дорога по гладкости не уступала асфальту, пыль вилась за машиной шлейфом и долго висела, поднявшись в неподвижный воздух.

Миновали один хуторок, следом другой. Подобед взглянул на часы и забеспокоился:

— Не далекий ли круг делаем?

— Не на блины едем, — беспечно отозвался Збандут. — За строгачом можно не торопиться. Василий Лукьянович, а как бы вы повели себя сегодня на месте секретаря обкома?

— Прежде всего я вообще не ставил бы вопроса о вас на бюро.

— Ясно. Подождали б до выводов министерства.

— Ограничился бы простым обсуждением.

Збандут посмотрел на Подобеда исподлобья.

— Скажите, какой либеральный нашелся! На том посту, в том кресле…

— Почему вы так решили?

— Этот пост обязывает проявлять твердость.

— Этот пост обязывает проявлять объективность. А у вас есть смягчающие вину обстоятельства.

— В таком случае скажите мне, почему у нас из бюро обкома, из коллегии министерства делают пугало? Почему так повелось? Если уж вызвали, то обязательно для нахлобучки. В лучшем случае — мораль прочитать. Но и от морали в жар бросает.

Нечего возразить Подобеду. Молчит.

За поворотом дороги открылся спуск к морю, длинный и пологий. Внизу, у самой воды, — несколько рыбачьих избушек. Все, что нашлось вокруг деревянного, послужило здесь строительным материалом — старые, отслужившие свой век шпалы, горбыли, доски от ящиков, фанерные листы и даже картон.

Збандут, оказывается, совсем не новичок в этом заброшенном уголке, Его встречают. Встречает востроглазый мальчонка лет пяти, поднеся ко лбу грязную ладошку, встречает иссушенный ветрами, просмоленный солнцем рыбак.

— А мы-от уже с унуком решили, что не наведаетесь, — рокочет он. — Ваша жисть такая: располагаешь одно, получаитца другое…

— Анатолий Назарьевич, зачерпни водички руки помыть, — просит Збандут. Скинув пиджак, бросает его с размаху в открытую дверцу машины. — Как дела? — обращается к мальчугану.

Тот застенчиво вертит кудлатой головенкой, смотрит, прикрыв один глаз.

— Хорошо!

— Да, как же это я забыл! Нырни-ка, Тимофей Иванович, в машину. Там книжки для тебя и конфеты. — Збандут провел пальцем по кощеевым косточкам Тимкиного хребта, легонько стукнул его по затылку.

— Все? — спрашивает Тимофей Иванович, растерявшись от такого богатства.

— Все, все!

Но надо же чем-то отплатить за щедрость доброму гостю, и мальчонка торжественно объявляет:

— А я уже знаю писать свое имя и фамилие.

— Ух ты какой молодец!

— Хочешь — показу?

— Давай!

Присев на корточки, Тимка старательно выводит прутиком на песке букву «Т».

— Грамотей, — поощрительно говорит Збандут. — А ты кем хочешь быть?

Но мальчонка уже не слышит его — так поглощен он своим занятием.

Гостей приглашают за дощатый стол под тентом из старого дырявого паруса. На нем уже лежит с десяток крупной, одна в одну, вяленой тарани, молоденькие огурчики и помидоры с восковым налетом. Ну а на всякий случай, если очень уж разыграется аппетит, припасено и сало толщиной в ладонь, и хлеба буханка.

В глазах у Подобеда появляется истома.

— Под такую закусь — пивко бы пошло!

— Будет пивко! — Збандут делает знак Анатолию Назарьевичу. — Администрация не считается ни с какими затратами.

Ели не торопясь, смакуя, усердно обгладывая ребрышки, обсасывая плавники. Удовольствие довершало пиво — в термосе оно было таким холодным, что даже стаканы запотевали.

— И коньячок не зажимай, Анатолий Назарьевич, — напоминает Збандут.

Подобед от коньяка наотрез отказывается. Недоуменно смотрит на директора, который не моргнув глазом опрокидывает сразу всю пластмассовую стопку из комплекта, что мал мала меньше. «Ошалел? От такого ерша за три метра разить будет».

Дед пьет коньяк, как чай, не спеша, по глоточку, и все поглядывает на бутылку, вроде прикидывает, сколько перепадет ему еще.

— И мне, — тычет ручонкой в бутылку Тимка.

— Но-но! — грозит ему дед. — Ты нам лучше песню спой.

— Про что? Про котят?

— Давай про котят, — подзадоривает мальчонку Збандут.

Тимка затягивает, довольно точно воспроизводя мелодию:

— «Котят ли русские войны…»

Общий хохот приводит мальчонку в замешательство, он тут же замолкает.

Збандут любит очищать тарань сам и делает это виртуозно. Взяв другую рыбину, легко снимает с нее кожу и, приподняв за хвост, разрывает вдоль пополам.

Пиршество явно затягивается, и Подобед начинает нервничать.

— Поехали наконец, — требует он.

— На конец, пожалуй, и приедем, — загадочно произносит Збандут, потягиваясь, и кричит шоферу, занявшемуся протиркой стекол: — Разворачивайтесь!

Но ни развернуться, ни даже стронуть с места машину не удается. Мотор не заводится. Ни от стартера, ни от ручки. Анатолий Назарьевич открыл капот, заглянул туда, сюда, протяжно свистнул.

— О-ля-ля, свечи погорели! Без техпомощи не обойтись.

Подобед вскочил, как ужаленный, бросился к машине.

— Да вы что, очумели? Вы знаете, чем грозят такие шуточки?

— На всякую старуху бывает проруха… — Вид у шофера убитый и беспомощный. — Теперь что разоряться. Тут как бы отсюда выбраться…

— Куда ты завез нас, Сусанин-злодей! — Патетический тон у Збандута не получился, и он добавляет строго: — Ну, вот что, завез — вывози. Бери у деда лодку и дуй вон туда, за мысок. Там из дома отдыха позвонишь в гараж. — Повернулся к Подобеду: — Коньячку с горя?

Тот остервенело машет рукой, но соглашается:

— Теперь все равно. Можно и чистого спирта.

К тому времени у деда подоспела картошка. Он торжественно водружает закопченный чугунок прямо на стол, раскладывает эмалированные миски и деревянные ложки. Деваться некуда, начинается второй тур священнодействия. Четверо мужчин, не щадя себя, вновь и вновь подкладывают в тарелки обжигающую губы, но такую вкусную молодую картошку.

Дед, получив напоследок еще приличную дозу коньяку, с охоткой угостился «Столичными», а сам протянул «Сальве».

— Сынок из Одессы привез. Эти папиросы при моей молодости были, а потом надолго пропали… Я сызмалу начал баловаться. Были еще «Король Альберт», «Северная Пальмира», «Дерби». Но их больше по коробкам помню. А покуривали мы пролетарские — «Эх, отдай все!». Гвоздики вроде нашего «Прибоя». А когда на флоте служил, заграничные перепадали. Мериканские и с других стран.

— На каком флоте? — попыхивая дымком, спросил Збандут, чтобы продолжить беседу — журчание деда действовало на него успокаивающе.

— На торговых плавал. Потом здесь на рыболовецких осел. Вот, надо вам сказать, море было! И осетр, и белуга, а что касаемо леща да сазанов… Видимо-невидимо! На эту мелкую сволоту, звиняйте, что чичас ловим, — чехонь да подлещики — и глядеть не глядели, за борт выбрасывали.

— Вот вам, Валентин Саввич, дополнительная иллюстрация к вашему тезису о борьбе с природой, — не преминул напомнить Подобед.

После еды, презрев все медицинские правила, поплавали всласть и улеглись на песке под палящими лучами солнца.

Збандут благодушно похлопал себя по животу.

— И до чего же хорошо здесь! А в обкоме что? Душно, и пыли было бы…

— Что душно — я понимаю — жара, — откликнулся Подобед. — А пыль откуда?

— Как откуда? Из меня пыль выбивали бы. А мне после такого камуфлета передышка совсем не лишнее. Всякая нервная система имеет определенную емкость. Я ведь только снаружи железный. А в середине обычный, мясной. Да еще легковозбудимый неврастеник.

— Вы-ы? — удивительно протянул Подобед. — Спокойнее вас в жизни не встречал.

— Школа, дорогой мой. На выдержке еду. И знаете, откуда это пошло? Смешно признаться. От американских фильмов. С Милтона Силса пример брал. Его бьют, в него стреляют, а на лице у него ничего. Никакого выражения.

— Насчет никакого выражения — эту манеру и наши чиновники хорошо усвоили. Почему-то у нас считается шиком держаться так, чтобы никто не понял, что ты думаешь, что чувствуешь и чувствуешь ли вообще.

— Повестка дня сегодняшнего бюро вам известна?

— Примерно.

— А я точно знаю. Наш вопрос пятый. Четыре предыдущих — длительные и распаляющие страсти: срыв подготовительных работ на шахте «Четыре — четыре-бис», нарушение финансовой дисциплины в тресте «Артемуголь» и прочая и прочая. Учтите при этом — самые суровые разговоры происходят прилюдно, чтобы другие извлекли уроки. А пройдет несколько дней, залатаем мы план по доменному, вызовет нас первый, и, поверьте мне, все по-другому повернется. Так потихоньку и спустят на тормозах.

— Или всыпят еще за неявку.

— Это уж положим! Мы что, не ехали? Ехали. Даже рвались. А если машина по дороге сломалась… Кстати, пусть заодно подумают о новой, эта свой век отжила.

Сытная еда и солнышко разморили Подобеда. Мысли его ворочаются с трудом.

— Может, и сойдет. Говорят же: что ни делается — все к лучшему, — лениво цедит он, позевывая.

— Это формула оптимистов. У пессимистов другая: что ни делается — все к худшему.

— А вы какой категории?

— Я комбинированный. Борюсь за все лучшее, готов ко всему худшему. И это меня спасает. Иначе всякая неожиданность наповал может сразить. От инфаркта, во всяком случае, я гарантирован.

— Судя по вашему личному делу, вы его уже несколько раз могли заработать, — заметил Подобед.

Збандут повернулся на бок, неопределенно крякнул.

— Личное дело среди заводских руководителей бывает чистым только у перестраховщиков. Человек рисковый обязательно на чем-нибудь запорется. Кстати, вы не обратили внимания, что почти все взыскания с меня сняты?

— Как же, обратил.

— Интересно, что они мне инкриминируют?

— Падение трудовой дисциплины.

— Наверняка. А еще?

— Анархические методы руководства.

— Это похуже. Доказывать, что анархия — мать порядка, я не возьмусь.

Збандут приподнялся на локте, долго рассматривал берег и вдруг неожиданно быстро встал.

— Знаете, чьи это хибары? Горожане настроили. Приезжают на выходной день, а кто и на отпуск. Купаются, рыбку ловят, костры жгут. Василий Лукьянович, а что, если и нам поторопить время? Ждать, покамест построят оздоровительный комплекс, долго. Года три как-никак пройдет. А поставить здесь несколько десятков дощатых домиков, движок забросить, чтобы было электричество… От желающих отбою не будет.

— Удивляет меня ваше хладнокровие, — умильно проговорил Подобед. — А еще сетуете на нервы. Я, честно говоря, ни о чем другом сейчас думать не могу, кроме как о сегодняшней канители.

— Э, дорогой, вся жизнь у нас канительная. Нужно уметь от нее абстрагироваться. Так что, оформим пансионат? Вынесете решение на парткоме, потом завком за жабры возьмете, директора обяжете средства подкинуть — и закрутится все без традиционной раскачки. Пусть мы с тобой неправильно живем, но люди должны жить правильно. Небось первый раз в этом году на море.

— Почему? Третий.

— А я — четвертый.

Чья-то короткая тень проползла по песку — это вернулся Анатолий Назарьевич.

— Техпомощь вызвал, с диспетчером переговорил, — отрапортовал он. — В обкоме переполох. Выехать — выехал, а приехать — не приехал. Опасаются, что попали в аварию.

— Правильное предположение. Отчасти, — ухмыльнулся Збандут. — Смотайся-ка, Анатолий Назарьевич, за квасом. Там, в первой деревушке после поворота, здоровущая бочка стояла. Засек? Ну вот давай поживей, чтоб на техпомощь не наскочить.

Подобед решил сначала, что Збандут подшучивает над шофером, но, услышав рокот мотора и увидев, как легко стронулась с места «Волга», вскочил, как ошпаренный, на ноги.

— Так она работает, сукины вы дети! На какого хрена вам тогда техпомощь?!

— Надо все предусматривать заранее, Василий Лукьянович, — на полном серьезе ответил Збандут. — Какая гарантия, что нам поверят? Свидетели нужны.

Подобед свалился на спину со стоном, похожим на рычанье.

— А почему вы уверены, что я вас не продам?

— По многим причинам. Первая — человек вы… более или менее порядочный. Вторая — потихоньку-полегоньку вы пришли к выводу, что нам лучше было под горячую руку туда не попадать. Пришли ведь? И последнее. Ну как вы будете рассказывать, что вас против воли завезли на край света, напоили, накормили, выкупали, отдых роскошный устроили? Да вас же засмеют!

— Что делаете сейчас вы!

— Нет, дорогой, мне не до смеха. Я, что там ни говорите, жду грозу. Только отдаляю немного. А насчет того, что перехитрил вас, не смущайтесь. В этом особой заслуги нет. Я все же много старше вас и знаю: подставлять себя сразу под удар не всегда нужно, тем более когда от этого может пострадать дело.

ГЛАВА 10

Редкое совпадение. У Жени выходной — с утра до вечера свободен, у Зои тоже: на фабрике смена станков. Решили побродить по городу. Это для них занятие необычное. В субботу всюду толкотня, в воскресенье меньше, только в будний день относительно спокойно и просторно. Зоя тянула Женю в универмаг, Женя Зою — в кино. Перетянула Зоя.

Женя ходил за ней из отдела в отдел со скучающим видом и внутренне негодовал. Ну хотя бы не зря время тратила, покупала что-либо. Так нет. Наденет одну шляпку, другую — оставит, прикинет на себя одну ткань, другую — уйдет ни с чем. Только в галантерее набрала всякой всячины, он даже не посмотрел какой.

— Так нельзя, мой хороший, — упрекнула Зоя, взяв Женю под руку. — К женщине, попавшей в магазин, надо быть снисходительным. У вас, у мужчин, жизнь проще. Брюки да пиджак — и уж одет. А нам нужна уйма мелочей, даже невидимых вашему глазу.

Ласковые слова, ласковый взгляд — и уже больше ничего Жене не надо. Отошел. Помягчел.

Погода — ни то ни се. То солнце вовсю, то вдруг дождик. Редкий, легкий, больше для острастки. Заглянули в кафе «Уют» — и не остались. Неуютно. Как на вокзале. И пахнет маргарином — запах отнюдь не привлекающий. Но на следующем квартале их поджидал соблазн, от которого трудно было уйти. В открытом окне киоска — пирожки. Крупные, хорошо прожаренные.

— Если с капустой, я погибла! — Зоя облизала губы.

— Погибли, — мило отозвалась продавщица.

Пристроившись здесь же, у киоска, они с аппетитом избегавшихся детей стали уплетать за обе щеки еще не остывшие пирожки.

— Неудобно как-то на улице. Словно бездомные, — посетовал Женя, вытаскивая из кулька очередной пирожок.

— Я, может, плохо воспитана, но мне эти условности чужды, — отозвалась Зоя. — Что тебя смущает? Кто? Незнакомые? Так им до нас, как и нам до них, нет никакого дела. Знакомые? Те простят нам эту прихоть. Для меня пирожки с капустой страсть с самого раннего возраста.

— Смиряй страстей своих порыв,

Будь, как другие, хладнокровен,

Будь, как другие, терпелив… —

с шутливой высокопарностью продекламировал Женя и вдруг нахмурился.

Подкравшийся сзади Хорунжий закрыл пальцами Зоины глаза.

Совсем легко прикоснулась Зоя к руке шутника, но этого оказалось достаточно, чтобы опознать его.

— Виктор!

— Однако ты меня изучила… — процедил парень, когда Зоя повернулась к нему.

Он был явно заинтересован в том, чтобы подтекст брошенной фразы не ускользнул от Жени. И добился своего. У Жени сразу упало настроение.

— Ты почему не в смене? — спросил он с неоправданной придирчивостью.

— Смотри-ка… Ты настолько точно знаешь график моей смены? — Будто хваля, но язвительно.

Хорунжий без охоты закурил сигарету, демонстрируя неторопливостью движений, что никуда не спешит.

— А на самом деле, Виктор? Ты что болтаешься? — начальнически произнесла Зоя, опасаясь, что Хорунжий прилипнет, — ее совсем не прельщала перспектива прогулки втроем.

— Не беспокойтесь. — Голос Хорунжего исполнен лихости. — Я иду на именины. — Отвесив тот самый поклон, который Зоя называла «театрализованным», он удалился.

Проводив его недружелюбным взглядом, Женя процедил:

— Неплохой как будто парень, но мне претит эта выпирающая самоуверенность.

— К нему надо быть снисходительным, — вступилась Зоя. — Все-таки артистическая натура. Ну, чуть-чуть на ходулях…

Не всегда защита идет на пользу подзащитному. Женя ожесточился.

— Циник он.

— Скорее на язык, чем на деле.

— Тебе лучше знать…

Зоя постаралась не заметить остроты этой фразы.

— Ох, Женька, если б ты был моим партнером, — проговорила мечтательно, — мы бы с тобой и на сцене целовались по-настоящему…

Женя посмотрел на нее чуть растроганно, чуть недоверчиво.

— Я сейчас все больше жалею, что не внял в свое время маминым мольбам. Но тогда… Тогда занятия балетом мне казались ущемлением мальчишечьего достоинства.

Зоя потерлась щекой о Женино плечо. Вышло у нее это очень мило, по-кошачьи.

— Оказывается, и ты был глупеньким. А я думала, что ты с пеленок незаурядный ребенок.

Наконец-таки расправились с пирожками и пошли рука в руку. Жене, как всегда, не сразу удалось приноровиться к семенящей Зойкой походке.

— Ты знаешь, Зайка, — Женя снова сбился с ноги, — сколько я себя помню, меня всегда привлекала конкретная деятельность. Либо что-то строить, либо ломать.

— Значит, гены отца у тебя оказались сильнее материнских. А вот на чьих генах замешена я?

— На генах Терпсихоры.

Из подъезда загса прямо под прослезившуюся тучку вышли новобрачные, на редкость подогнанная друг к другу пара. Молодые, чистолицые, доброглазые. Среди остальных сопровождающих, облаченных в плащи, они ты глядели хрупкими, беззащитными.

Женя приветливо помахал им рукой и мигом погас.

— Счастливцы…

Это слово он произнес с такой тоскливой завистью, что у Зои защемило сердце.

Уехали новобрачные, за ними двинулись на машинах сопровождающие, а Женя все еще стоял, глядя им вслед.

— Пошли.

Он не тронулся с места. Не тронулся, даже когда Зоя потормошила его.

— Стоячая забастовка? — попыталась пошутить Зоя.

Он не принял ни шутки, ни шутливого тона.

— Я вот о чем думаю. Почему я лишен той обычной земной радости, которая всем дается без труда? Иметь семью. Что я, у бога теленка съел?

Зоя была довольна тем, что он хоть заговорил. Стоять, как два столба, и молчать, да еще на таком приметном месте было по меньшей мере странно.

— Женечка, ты не прибедняйся. Не строй из себя казанскую сироту, — проговорила она игриво. — Ты не лишен основного, чего бывают лишены входящие сюда, — взаимной любви и ее радостей. Этого супружескими узами не купишь и так не удержишь.

— И не испортишь. — На лице у Жени усилие скрыть эмоции.

— А что тебе даст этот обряд? Что добавит?

— Уверенность в том, что ты собираешься пройти рядом со мной… ну, если не всю жизнь, то, во всяком случае… часть ее. Это раз. Ощущение постоянной семейной связи. Два. Право греться у общего очага — три. Уважение среды, в которой мы живем, — четыре. Если мало, могу…

— Твой кумир Борис Серафимович ведет примерно такую жизнь, как и мы, однако это не умаляет его в твоих глазах, — попыталась защититься Зоя.

— В моих — нет. А разговорчиков ходит сколько…

Женя не увидел, как зарделось Зоино лицо. Услышал лишь, как сбилось с ритма ее дыхание.

— Пошли, — сказала она, взяв его за руку. Когда он сделал несколько шагов вдоль улицы, придержала его. — Да нет. Куда ты? В загс. Подадим заявление.

Вера Федоровна редко садится за пианино, но если уж садится, то играет в охотку и подолгу. Делает это она отнюдь не для услаждения слуха своих домочадцев и потому больше любит музицировать, оставаясь в одиночестве. А сегодня она предалась этому занятию, невзирая на то, что дома был муж.

Чтоб не стеснять ее, Игорь Модестович засел в комнате Жени и, вооружившись счетами, занялся составлением сметы предстоящего спектакля.

Верочкин репертуар был ему хорошо известен. Мелодии пьес, которые она исполняла, были связаны с какими-либо людьми или событиями и следовали одна за другой в непостижимом для постороннего слуха порядке. Детская песенка, блюз, частушечный мотив — и вдруг шопеновский похоронный марш. Все шло подряд, иногда не только без перехода, но и без перерыва, что особенно коробило пуританский вкус Игоря Модестовича.

«Ничто не пробуждает столько воспоминаний, как музыка, — словно оправдываясь, сказала однажды Вера Федоровна мужу. — Власть музыки над тенями прошлого безгранична». — «Можно подумать, что у тебя прошлое состоит из сплошных теней», — пошутил Игорь Модестович.

Обязательным в этой музыкальной прогулке по прошлому был вальс из «Бала-маскарада» — первый танец, в котором они кружились на нелепой площадке в городском парке, когда познакомились. Если паче чаяния Вера Федоровна забывала его исполнить, за пианино вслед за ней садился Игорь Модестович и играл вальс с укоряющей проникновенностью.

На этот раз все обошлось благополучно. Вера Федоровна не забыла о вальсе и перестраховки ради исполнила его даже раньше обычного.

В музыкальном калейдоскопе воспоминаний много пропусков, много белых пятен. Это в основном музыка к тем балетным спектаклям, в которых она танцевала. Пробовала. Отказалась. Закаялась. И тело устает — невольно напрягаются мышцы, и душа ноет. Слишком ярки воспоминания, слишком горьки сожаления. Смешно. Глупо. Прошло столько лет с тех пор, как она в расцвете сил оставила ради семьи сцену. А все равно и в сердце боль, и у горла ком. Хватит с нее и фотографий на стене. Невольно подняла глаза. Но не на фотографии — они чуть в стороне. Взгляд остановился на копии с одной из многочисленных картин Дега из серии «Балерины». Когда-то ее преподнес Игорь Модестович. Первоклассный мастер рисунка, Дега написал своих балерин удивительно реалистично. Никакой манерности в позах. Чуть усталые, полные невеселых мыслей балерины с неимоверным терпением пытаются постичь тайны хореографии.

Стук косточек в Жениной комнате затих. Игорь Модестович либо задумался, либо, что было более вероятным, запутался в смете и ждал, когда жена встанет из-за пианино.

Прерывать ее в таких случаях, вторгаться с какими-либо делами он не решался — считал кощунством. Иной женщине надо дать выговориться, выкричаться, а Вере Федоровне — навспоминаться. У нее было по-настоящему счастливое детство, и она больше всего любит уходить в него. Вот опять звучит «На заре ты ее не буди», — значит, снова в мыслях под крышей отчего дома слушает любимый романс матери.

Нет, не подступиться Игорю Модестовичу с сухим столбцом цифр, со скучными наименованиями нужных им предметов и материалов. И он терпеливо ждет, когда жена закроет крышку инструмента.

Хлопнула дверь в передней, это, конечно, вернулся Женя. В такие минуты он тоже старается не тревожить мать и, очевидно надев домашние шлепанцы, прямехонько отправится на кухню. Но Вера-то, Вера… Неужели не слышит? Она ведь при Жене не любит изливать душу в музыке. А тут еще рыдающий паяц…

Игоря Модестовича всегда больно ранит эта музыка в исполнении жены. Он, естественно, воспринимает ее не буквально, не как вопль о разбитой любви — любовь у них оказалась на редкость прочной, — но это явный плач по разбитым надеждам.

Хлопнула крышкой, словно осердясь на самоё себя, поставила точку. Вышла на балкон, прикрыла за собой дверь…

Игорь Модестович поднялся и, не глядя в сторону балкона, тихо прошествовал через гостиную на кухню.

Здесь с заговорщицки таинственным видом хлопотали Женя и Зоя. На столе матово серебрились сардины, поблескивали тусклым золотом шпроты, на блюде — разноцветье фруктов, на окне — еще не пристроенные белые каллы.

— Мы хотели здесь все смонтировать, а потом сразу перенести туда, на стол, — сказал Женя, сочтя это объяснение вполне достаточным.

Игорь Модестович мысленно прошелся по всем семейным знаменательным датам, отмечаемым и неотмечаемым, и понял, что родилась новая. А когда на столе в гостиной появились цветы и шампанское, поняла, что произошло, и Вера Федоровна, но выйти из своего укрытия не поспешила. Закончат сервировку — позовут. Это так редко бывает, что она присаживается к накрытому столу.

Облокотившись о перила, стала смотреть вниз, постепенно овладело состояние безразличия. Много сил потратила она, чтобы уберечь и Зою, и Женю от этого шага. Хотела, чтоб у Зои были развязаны крылья, стремилась избавить сына от всех беспокойств, которые могло повлечь за собой это супружество. Была уверена, что рано или поздно кому-то из них придется поступиться своим призванием, и скорее всего Зое. Танцевальная судьба Зои может окончиться совсем неожиданно. Ведь Хорунжего держит в их театре привязанность к Зое, если не сказать больше. Как ни рядит он свои чувства в тогу дружеских, ей-то прекрасно известно, что творится в его душе. Парень терпеливо ждал, когда у Зои возьмет верх здравый смысл, когда она придет к выводу, что надо выходить на самостоятельную дорогу, и как только эти надежды рухнут, Виктор расфыркается и уйдет. Ему, как и Зое, дорога открыта. Его примут в любой театр, а тем более на балетмейстерский факультет, о котором он все чаще поговаривает.

Но что бы там ни произошло в дальнейшем. Вера Федоровна решила больше не ломать себе голову. Теперь от нее уже ничего не зависело.

— Что-то, детки, вы сегодня необычно оживлены, — пошутила она, входя в комнату, и, поскольку приготовления уже были закончены, пригласила всех к столу.

Чтобы избавить молодых от сложного церемониала объявления события, пошла им навстречу.

— С чем поздравить вас, дорогие? С помолвкой или уже с законным браком?

— С помолвкой, — робко призналась Зоя.

— С законным браком, — смело заявил Женя.

— Я бы хотела, чтоб свадьба прошла без всякой помпы, без лишних людей, — высказала свое желание Зоя.

На нее укоризненно посмотрел Игорь Модестович.

— Это ты напрасно, деточка. Массовость в характере у русских. К тому же на свадьбе она имеет особый смысл: молодожены как бы берут в свидетели весь честной народ и обязуются перед ним жить в мире и согласии.

— Обоснуетесь здесь? — больше утверждая, нежели спрашивая, проговорила Вера Федоровна, обращаясь к Зое.

— Пока мы решили так: чтобы никому особенно не надоедать и никого не обижать, жить и здесь, и на Песчаной.

— Полагаю, ты понимаешь, что желанна в этом доме.

— Иначе я не вошла бы под вашу крышу.

— В Цхалтубо телеграмму впопыхах не забыли послать? — поинтересовался Игорь Модестович.

— А как же. Пусть мамочка выпьет за наше здоровье хотя бы кисленького грузинского.

— Ну, а нам пить сладкое шампанское. — Игорь Модестович принялся раскручивать проволоку на бутылке.

ГЛАВА 11

— Батя, ты знаешь, что такое «сухая стрельба»? — спросил Борис Рудаев отца, присаживаясь за пульт между ним и Сениным.

— Понятия не имею. Сухая, мокрая… И на кой ляд мне знать это? Я уже даже не военнообязанный.

Серафим Гаврилович не был сейчас расположен к посторонним разговорам. Только-только Сенин рассказал ему еще об одном способе определения углерода на глаз, и все внимание его было сосредоточено на пламени, вырывавшемся из горловины конвертора.

Сын однако же не замолчал, наоборот, разохотился.

— Бывает такое: взял человек впервые заряженный пистолет — и сразу у него все пули в мишени. Почему? Талант? Случается. Но чаще этому помогает предварительная тренировка с незаряженным.

— Прикажешь в стрелковый кружок записаться?

— Погоди, не прыгай, послушай, — посадил отца Борис. — При «сухой стрельбе» пистолет наводят в цель и учатся плавно спускать курок. — Борис продемонстрировал пальцем, как это делается. — Сотни раз подряд, пока и глаз, и руки не освоятся. Потом перейти от пустого пистолета к заряженному труда не составляет.

— Стоп! — вдруг забеспокоившись, крикнул Сенину Серафим Гаврилович. — Зачем дуешь? Пора повалку делать!

Оказывается, забеспокоился он вовремя. Сенин выключил дутье, стал наклонять конвертор.

— Так понял что-нибудь насчет «сухой стрельбы»? — допытывался Борис.

— Не мастер я загадки отгадывать.

— А тут никакой загадки нет. Закончили монтаж второго конвертора. Что бы тебе не оседлать его и не потренироваться на пустом? Чуть вперед, чуть назад, под пробу поверни, под завалку, под заливку, на выпуск. Руки-то у тебя пока… сам знаешь…

Серафим Гаврилович посмотрел на свою задубелую ладонь, пошевелил кургузыми, налитыми пальцами и, повернувшись к сыну, ответил:

— Стрельба и борьба — ученье, а конское сиденье — кому бог даст..

— Как прикажешь понимать?

— А так, что конвертор — не конское сиденье.

Уже со следующего дня Серафим Гаврилович основательно завладел пультом второго конвертора. Гонял и так и этак, не давая передышки ни ему, ни себе. Даже в столовую перестал ходить, чтобы не тратить дорогого времени.

— Хорошую обкатку проходит механизм, — похвалил старика механик цеха, не разобравшись в истинной причине его старания. — Если есть какая слабина в монтаже — непременно выявится.

Домой Серафим Гаврилович приходил шумливый, шутливый, но на еду набрасывался, как коршун. И невдомек было Анастасии Логовне, что мужу за весь день и маковая росинка в рот не попала.

А дальше пошло уже непонятное. Стал Серафим Гаврилович задерживаться и после смены, да так часа на три.

— Ты что, молодуху завел, что ли? — спросила однажды его Анастасия Логовна.

— Завел! — задиристо ответил Серафим Гаврилович. — Я тебя на старость берегу.

— Так чего ж она впроголодь тебя держит? Нынче такой порядок установился, что зазноба из кожи вон лезет, чтобы и напоить, и закуску отменную поставить.

Смеялся Серафим Гаврилович, смеялась Наташа, и только Анастасии Логовне было не до смеха. Трудно управляться, когда всех приходится кормить порознь. Попросила Юрия воздействовать на отца, чтобы не сидел лишнее в цехе.

— Ладно, — пообещал он. — Вот начну работать с утра — будем приходить вместе.

Но, когда Юрий пришел на площадку второго конвертора и сквозь стекла галереи увидел, как самозабвенно манипулирует отец рукоятками конвертора, у него не только исчезло желание увести его, но даже захотелось помочь. Начал подавать команды рукой, как это обычно делают рабочие. Сложные команды. Опустить стальную махину на ширину ладони, поднять на длину ладони, еще чуть-чуть, на два пальца. Не очень точен отец, но грубых ошибок уже не допускает. Поупражняется недельку-другую — совсем приладится.

Думает Юрий об отце, а в памяти кадр из американского фильма. Безработный, в прошлом летчик, попав на кладбище самолетов, забрался в кабину и, держась за штурвал, смотрит перед собой сквозь стекло. Сходство чисто внешнее. Летчик вспоминал недавнее прошлое, когда управлял самолетом, отец уповает на недалекое будущее, когда сможет самостоятельно вести продувку, и все же сходство было.

«Сколько он продержится? — мысленно посочувствовал Юрий. — От силы годков пять. Но продержаться хочет с честью».

На следующий день повторилось то же самое, потом еще и еще. Накануне выходного зашел Борис. Увидев, каких результатов добился отец, похвалил:

— Не ожидал, что ты так быстро приловчишься.

— Сам от себя не ожидал, — признался Серафим Гаврилович. — Все-таки уже годы не те. Вот и поясницу поламывает…

— Потому что сидеть не привык. Пройдет, — подбодрил Борис. — Знаешь что? Давай-ка переходи в следующий класс. Проигрывай весь ход плавки. Пришло время руду дать — жми на соответствующую кнопку, плавиковый шпат — тоже, опустить-поднять фурму, включить-отключить кислород. Кнопки научись находить, как машинистка, работающая по слепому методу, — не глядя на клавиши и мгновенно. Автоматизм у себя вырабатывай.

— Принял на вооружение.

— А взгляд у тебя отрешенный. О чем-то другом думаешь.

— Знаешь, о чем? Завалки долго идут. Восемь коробов с шихтой, каждый против горловины подать, зацепить, вывалить, отцепить.

— Что предлагаешь? — нетерпеливо спросил Борис.

— Одну такую посудину изготовить. Всю шихту загрузил туда и всю оптом вывалил.

Теперь взгляд Бориса стал отрешенным. Задумался… Большая посудина. Для нее надо делать специальную тележку. Пока такую тележку изготовят… А мысль сама по себе заманчивая. Зашагал по дистрибуторской вперед-назад. Сказывалась привычка размышлять на ходу — в кабинете не приходилось засиживаться. Можно было, конечно, уйти, но хотелось дать отцу конкретный ответ. Претило начальническое «я подумаю».

— Толково, — подбодрил отца. — Минут пять верных сэкономим, а это дополнительно восемь тонн. Восемь тонн на каждой плавке, а их в сутки двадцать четыре. Припек в сумме почти двести тонн. Это уже нечто.

Встретились два взгляда. Один — выжидающий, другой — просветленный, радостный.

— Пиши начальнику цеха, — заговорил Борис — Предлагаю заваливать металлолом одной порцией, для чего использовать старые ковши для чугуна и тележки.

— Борька! — Серафим Гаврилович даже задохнулся от волнения. — Да их же в тупике целый поезд стоит! Только при чем тут я?

— Твоя идея.

— Но ты же…

— Пиши, пиши. Кстати, проверю, как относится к новшествам начальник. Не примет — все равно проведу. — Дружески потрепав отца по плечу, Борис пошел было прочь, но остановился. — А я на твоем предложении построю политику. Конверторщиков пристыжу. Старый мартеновец изобретает, а вы, дескать, что ворон ловите?

Серафим Гаврилович смотрел вслед Борису и с гордостью думал о том, что недаром прожил жизнь, коль вырастил такого сына. Вот шагает он по цеху, хоть откуда приметный, широкогрудый здоровяк, вот остановился, разговаривает с рабочими. И нет в нем ни зазнайства, ни панибратства. Не всегда он гладкий, может прикрикнуть, но и теплым словом не обделит, если заслужил человек. Сам он погорячее был и заводной сверх меры. Любил покричать для острастки, жару поддать. Но чтоб наказать кого зря — такого он не помнит. С тоской взглянул на первый конвертор, где люди занимались настоящим делом, а не игрой в бирюльки. И все-таки деваться некуда, нужно включаться в эту самую игру.

Пульт второго конвертора был устроен не так, как на первом. Борис Рудаев предусмотрел, чтобы сделали его компактнее — до любой кнопки можно дотянуться, не вставая со стула. Сидишь, как за пианино. И хотя упражнения вхолостую быстро наскучили Серафиму Гавриловичу, он с упорством одержимого продолжал свое занятие.

От кнопок мысли почему-то перешли к лопате, с которой начал свою трудовую жизнь на шихтовом дворе. Изнурительная была работенка. Летом донимала жара, осенью — сырость, зимой — холод. Попробуй продержись день напролет на ветру да на сквозняке. И все до последнего пуда, что шло в мартеновскую печь — известняк и руда, чушки чугуна и куски металлолома, — все надо было поднять руками, погрузить в мульды и потом толкать вагонетки с грузом своими плечами на рабочую площадку. Вот так и шнырял от пышущей жаром печи под открытое небо и снова к печи. И в дождь, и в мороз, и в пургу. Шел всенародный бой, упорный и длительный, за индустриализацию, и кто в азарте боя думал о легкой работе и сытной еде? Не думал и он, и его сверстники, такие же юнцы. И если б им тогда сказали, что придет время, когда мощные и умные механизмы будут выполнять за них всю работу, — не поверили бы, как не верят в ковер-самолет и скатерть-самобранку.

А вот теперешние юнцы пришли в сказку и знать не хотят, что было иначе. Потому и не ценят они всего того, что сделано для них.

И у Серафима Гавриловича созревает желание просветить малость молодое пополнение. Не беседа это будет. Словам, да еще сухомятным, молодежь нынче не внемлет. А вот поводить по старому мартеновскому цеху, благо там не все печи снесены, да поджарить уши меж печами, которые впритык друг к другу стоят, да загнать под рабочую площадку, где от жары и газа не продохнешь, — вот таким методом им кое-что втемяшишь.

Серафим Гаврилович сразу же понял, что одному ему тут не управиться. Ну хорошо, поводит он своих, цеховых ребят. А остальные? На заводе молодежи тьма, куда больше, чем бывалых да обтертых, — как быть с ними? Чтобы прививать знания и навыки — для этого все предусмотрено. Курсы разные, книги по всем специальностям — что нужно знать начинающему рабочему. А вот каким он должен быть, начинающий рабочий, что требуется от него как от человека, — тут явный пробел. Вот если б оформить такой свод или устав — какие качества обязан выработать в себе молодой рабочий. Есть у нас и такие, нечего греха таить: в грудь кулаком себя бьет — смотри не замай, я рабочий, а цена ему… Только этим надо заняться всерьез. Заинтересованных людей найти, обсудить со всех сторон, чтоб не было пустого звона, и пусть машина крутится.

Певуче заскрипела плохо прилаженная дверь, в дистрибуторскую вошел Збандут.

Серафиму Гавриловичу стало досадно. И чего было не прийти во время обкатки конвертора? Застал, когда сидит, как сыч на суку.

— Сторожите, чтоб не украли? — В голосе Збандута, в беглом взгляде едва заметная усмешка.

— Даю мотору остыть, — нашелся Серафим Гаврилович, — а между делом кое над чем раздумываю.

— Выплывет ли последний Кеннеди на политическую арену?

Тоже с подковыркой. И чтобы как-то приподнять себя в глазах директора, Серафим Гаврилович стал рассказывать, какие мысли тревожат его.

Выдав заряд, умолк в ожидании возражений.

Збандут потрогал пальцем одну кнопку, другую. Не нажимая, как бы забавляясь.

— А в этом что-то есть. Даже больше, чем что-то, — сказал он. Отошел, подумал немного. — Ну что же, благословляю. Возьмитесь и составьте такой свод. Кто лучше знает, каким должен быть образцовый рабочий, как не сам рабочий? Цеховой комитет растормошите. Это их прямая обязанность — поддерживать инициативу снизу. Пожал руку Серафиму Гавриловичу, добавил многозначительно: — Вашей инициативе можно дать широкую дорогу.

ГЛАВА 12

Бутылка шампанского. Коробка конфет. Букет чайных роз. Вино и конфеты в пакете, а розы не спрячешь, и Юрию немного неловко от взглядов, которые он ловит на себе. Восхищенно и завистливо смотрят на него девушки, с откровенной насмешкой — парни, тем более что этот мрачновато-озабоченный малый на удачливого ухажера не похож.

Юрию и впрямь радоваться нечему. Разве предугадаешь, как примет подарки Жаклина и как вообще отнесется к его появлению? Все же он тешит себя надеждой на благоприятный исход этого визита. У нее сегодня день рождения, повод для внезапного появления есть. Не совсем же он ей чужой, не с улицы — жили по соседству, детство прошло рядом.

Правда, знатоки по части отношений между мужчиной и женщиной, его армейские товарищи, обсуждая всевозможные варианты любви, утверждали, что на почве детских привязанностей любовь, как правило, не вырастает — с возрастом больше интригует неизвестное. Даже в школе девчонки и мальчишки по той же причине чаще влюбляются в учеников других классов. Но Юрий сейчас разуверился в этой теории — влюбился же он в Жаклину, которую помнит с того времени, как она только-только научилась ходить.

Став повзрослев, они вместе играли и вместе озорничали, причем главной выдумщицей обычно была Жаклина. По части проказ фантазия ее была поистине неистощимой. Это ей принадлежала инициатива организовать за огородами, на бывшей свалке, невероятно веселую забаву. Соорудив что-то вроде шалаша из ржавых кровельных листов, они устроили в нем секретную мастерскую по перекраске кур, благо бродило их здесь предостаточно. Он ловил белоснежных леггорнов, а Жаклина при помощи отцовского пульверизатора окрашивала их чернилами в разные цвета. Постепенно на улицах поселка стали появляться красные, синие и зеленые чудища, от которых шарахались даже петухи.

Неизвестно, сколько времени озорничали бы они таким образом, если бы Жаклина не допустила однажды роковой ошибки: забыла сменить в пульверизаторе чернила на одеколон, и отец, любивший освежить себя после бритья, щедро разукрасил в кровавый цвет и лицо, и рубаху. Ну и устроили им тогда родители взбучку!

Постепенно мысли из детства вернулись к сегодняшнему дню. Юрий представлял себе, как войдет в комнату, заполненную подружками и приятелями, как представится, как на правах старого друга поцелует Жаклину. Ему во что бы то ни стало надо быть веселым, надо расположить к себе компанию, сделать подружек своими союзницами. Авось кто-нибудь и шепнет ей: «Какой парень! Смотри, не зевай». Чужое мнение так или иначе откладывается в сознании и влияет на твое.

У перехода через главную улицу Юрий вынужден был задержаться из-за свадебной процессии. Кортеж вполне соответствовал нормам, установившимся в городе. Он состоял не только из множества автомашин, но и мотоциклов, которые открывали путь и обрамляли со всех сторон нарядно убранную машину новобрачных. Беспорядочным хором сигналов водители оповещали округу о торжестве. Хочешь не хочешь, а услышишь и увидишь. Даже самый нелюбопытный выглянет в окно, чтобы установить причину такой какофонии.

Последнее время пышность свадьбы стала расцениваться в городе не столько по количеству блюд и вин, поданных на стол, хотя и этот фактор имел немаловажное значение, сколько по количеству машин и пышности кортежа. Родители новобрачных из кожи лезли вон, чтобы не ударить лицом в грязь, чтобы, не дал бог, не пошли разговоры, будто эта свадьба не так шикарна, как, допустим, у Пекарских или Чегаленко.

Но не эффектное зрелище царапнуло Юрия. Позавидовал жениху. На его лице, молоденьком, как у школьника, было разлито такое неземное блаженство, что захотелось оказаться на его месте или хотя бы побывать в его состоянии.

Окна в квартире Жаклины распахнуты настежь, но ни музыки, ни оживленных голосов не слышно.

Юрий быстро взбежал по лестнице на третий этаж, но на площадке замешкался — решил причесать волосы, поправить воротник рубашки.

Дверь открыла Жаклина. Ее удивление быстро сменилось радостью, не деланной, естественной, и это сразу ободрило Юрия. Уже совсем в другом настроении он шагнул за Жаклиной в комнату и остановился удивленный — никаких гостей не было и в помине.

— Я не перепутал дату? — озадачился он. — У тебя ведь сегодня день рождения.

— Спасибо за память.

— Поздравляю, — Юрий вручил Жаклине цветы, пакет положил на стол. Хотел поцеловать — она отклонила голову. «А вдруг это кокетство, как узнать?» — промелькнуло у него в голове.

— Вот уж кого не ждала, так это тебя. — Жаклина наградила Юрия приветливым взглядом.

Прочитав в этом взгляде то, что и хотел прочитать, — благосклонность, Юрий осмелел и потянулся к Жаклине губами. Был какой-то миг, когда ему показалось, что девушка ответит тем же. Нет, подставила щеку. Он поцеловал горячее, чем следовало бы, и, заметив, что Жаклина покраснела, истолковал ее смущение тоже в свою пользу — значит, не совсем равнодушна.

— Вижу, тебя удивляет, что нет гостей, — сказала Жаклина, — У нас эта традиция сломалась во Франции. Отмечать дни рождения, как привыкли здесь, было не с кем и, главное, не на что, а обнаруживать убогость нашего существования не хотелось. Вот с тех пор так и повелось.

— А школьные подруги?

— Эти клятвы в вечной дружбе, которые обычно приносят на выпускном вечере, быстро забываются. К тому же я оторвалась от школы, не окончив ее. И к отъезду нашему многие мои соученицы отнеслись неодобрительно. Не простили, даже когда возвратились обратно. Больше того — стали иронизировать: «Вернулись потому, что не прижились. Иначе не вернулись бы». Между прочим, это Зоя Агейчик так сказала мне. Попробуй докажи, что все равно потянуло бы домой.

— Зоя относится к тебе очень нежно.

— Может быть…

— Предки где? — спросил Юрий, не испытывая ни малейшего желания видеть сегодня родителей Жаклины.

— Папа и мама в вечерней смене, Сережка где-то болтается. Присаживайся, будем праздновать. Но прежде минуточку терпения, я переоденусь. В халате неудобно принимать гостя, да еще в такой день.

Жаклина выпорхнула в соседнюю комнату и вскоре вернулась преображенная. Короткое платье и высокие каблуки делали ее особенно стройной, а подведенные глаза — кокетливо-лукавой. Это естественное желание каждой девушки выглядеть как можно интереснее Юрий опять-таки занес себе в актив, его глаза с шоколадно-золотистыми радужками ликующе вспыхнули.

— Что делает одежда! — невольно воскликнул он, откровенно любуясь Жаклиной и сдерживая в себе нетерпение, с каким хотелось прикоснуться к ее руке, обнять за плечи и сказать что-то такое, от чего она сразу бы растаяла.

— Одежда еще и мобилизует. — Полное жизни и задора лицо Жаклины загорелось. — И не только нас, но и вас, мужчин. Уверена, что в военной форме ты наверняка выглядел более подтянутым.

Быстрая Жаклина, моторная, как говорят здесь. Когда накрыла на стол — он и не заметил. Словно по мановению волшебной палочки, в один миг появились и домашняя икра из синих баклажанов, обильно уснащенная луком, и утка, зажаренная до красноты, и именинный пирог с вишнями, и фрукты. Даже бутылка муската выросла среди яств.

Юрий пренебрежительно сморщился.

— У нас предпочитают более крепкое.

— У кого это «у нас»? — повела бровью Жаклина. — Дома?

— Среди цеховой братии.

— Могу предложить рюмку водки. Но начнем все-таки с шампанского.

Юрий далеко не специалист открывать шампанское, к тому же оно оказалось теплым, и чуть ли не половина содержимого бутылки выплеснулась вслед за выстрелившей пробкой. Хорошо хоть не на скатерть, а на пол.

Жаклина сделала вид, что ничего особенного не произошло, но Юрий сконфузился.

— Эх, как же это я так… — произнес виновато.

— Ничего страшного, — успокоила девушка.

Долго наполняли бокалы. Нальешь самую малость, а пена до краев. С трудом справились с этой задачей.

Юрий поднял бокал. Хотелось сказать что-то значительное, но значительное на ум не шло, и, мысленно обругав себя олухом, он выдавил:

— За тебя.

— А нельзя ли подробнее? Чтоб не получилось как у тех двух кумов. Помнишь?

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, Жака, — сказал Юрий в порыве, который сам по себе мог заменить сотню слов. Коснулся своим бокалом ее бокала. Глаза в глаза.

Она медленно выпила, спросила раздумчиво:

— А что ты подразумеваешь под счастьем, Юрочка?

— У каждого оно свое. Иногда это любимый человек, иногда — слава, иногда — власть. А если обобщить, то счастье — такое состояние удовлетворения, при котором не нужно никого, кроме того, кто вызывает это состояние.

— Браво, Юрочка! Изречение, достойное быть занесенным в книгу мудрости.

— Хочешь еще одно? — воодушевился Юрий. — По поводу друзей. Друг — это сосуд, в который переливаешь все то, что не помещается в тебе, без боязни, что этот сосуд прольется.

— Ну, знаешь… — пришла в восторг Жаклина. — Твои?

— Мои. Я сейчас подвожу итог своего жизненного пути таким образом: вырабатываю свою точку зрения на все в афористическом ключе.

— Может, у тебя и насчет любви есть что-нибудь?

— Конечно. Любовь похожа на поезд с неисправными тормозами, который летит под уклон. Единственный его шанс остановиться — это пойти под откос.

— Н-да… — Жаклина прикусила губу. — Пессимистично, но не бесспорно.

— Тогда бесспорное, — разохотился Юрий. — Ничто в мире не дает человеку столько радости и столько горя, как любовь. — И, нарушая афористический лаконизм, добавил горячо: — Ничто, Жаклина! Понимаешь — ничто!

— Это верно… — глухо отозвалась Жаклина — А насчет счастья, Юра… Тут существует какая-то странная закономерность. Люди, наиболее достойные счастья, как раз не находят его. Вот возьми хотя бы Лагутину. Женщина, которой природа отпустила все. А муж алкоголик.

— Ты говоришь так, будто у нее нет Бориса.

— Она его не любит.

— Откуда ты знаешь?

— Не от него, конечно. И ни от кого другого. Это мой собственный вывод. Если женщина любит, она думает о семейном гнезде, о детях от любимого человека. А она?

— Ты мне предлагала рюмку водки, — напомнил внезапно помрачневший Юрий.

Жаклина достала из холодильника бутылку «Столичной». В теплом воздухе она мгновенно покрылась испариной.

Юрий налил себе. Но не рюмку — бокал. Осушил его.

— Ешь, — потребовала Жаклина. — Больше ешь. Нет, не салат. Утку. — И положила на его тарелку самый жирный кусок.

Только не до еды было Юрию.

«По-прежнему уверена, что у Бориса рано или поздно разладится с Лагутиной, и по-прежнему ждет, — подумал он с глухой неприязнью. — А со мной ласкова из милости».

Жаклина с опаской следила за ним. Она уже видела, каков он в гневе. В тот вечер объяснения он был трезв и то чуть не кинулся в драку. А если он сегодня разбушуется? И для чего нужно было ей затевать разговор о Лагутиной? Однако сказанного не воротишь.

— Я сварю кофе по-турецки. Крепкий. Я хорошо его делаю, — предложила Жаклина, надеясь, что этот напиток отрезвит Юрия, хотя и боялась оставить его наедине с бутылкой.

— Свари, — охотно согласился он.

Как ни спешила Жаклина, но, когда вернулась, водки осталось в бутылке меньше половины, а глаза Юрия горели мрачным огнем.

Кофе, однако, он выпил. Выпил большими глотками, обжигаясь. Посидел молча, будто сознательно ждал, пока он подействует, и заговорил отвлеченно, с мягким распевным оканьем:

— Когда я был пацаном, мне жилось так просто… Учеба, кружки всякие, праздники, раздольное лето… Никаких забот, никаких мыслей… Ты меня понимаешь? А сейчас все время думаю о тебе, не могу иначе…

Жаклина восприняла его слова шутливо.

— И больше тебе думать не о чем?

— Если ты оттолкнешь меня, моя жизнь кончена…

— Не глупи…

— Я серьезно. Ты мне очень дорога…

Он отважился посмотреть в ее глаза и внутренне содрогнулся. Глаза ответили ему безмятежно твердым: «Пройдет».

— Я много думаю о том, как сложится у меня, жизнь, — продолжал свое Юрий, со стыдливой нежностью коснувшись руки Жаклины. — Что будет, допустим, через год… И во все последующие годы… И сколько их будет вообще…

— Много, много… — ответила Жаклина с той предупредительностью, какая бывает нужна разве что в разговоре с больным.

— Если с тобой… Я тебя люблю, Жака. И только тебя хочу. Только, только, только!..

— И я тебя люблю… — в голосе Жаклины непрочные нотки. — Ну… как брата. — Испугалась, поняв, что прозвучало двусмысленно.

— Как своего брата или как моего? — прохрипел Юрий, поймав Жаклину на оговорке.

— Прекратим этот разговор! Ты пьян!

Юрий долго молчал, глядел в сторону, дышал тяжело. Порой шевелил губами — то ли порывался сказать что-то, то ли говорил беззвучно. Он не был жалок, он был страшен.

Жаклина с тревогой ждала, что будет дальше. Юрка удалось взять себя в руки, и все же он походил на сжатую до отказа пружину. Поднявшись, решительно пошел к двери и неожиданно вернулся. Налил полный бокал водки, выпил залпом.

Боязно было отпускать его в таком состоянии, но и задерживать Жаклина не рискнула. Постояла за дверью, пока он спускался вниз, и метнулась к окну.

Юрий шагал по улице нарочито твердой походкой, изо всех сил стараясь не оступиться.

ГЛАВА 13

Все на своих местах. У рабочего стола, как тяжелая глыба, — Збандут, ближе остальных к нему — Гребенщиков и начальник производственного отдела Зубов, худой, лицом, жилистый крепышок лет сорока двух. Вдоль другого стола, протянувшегося почти на всю длину кабинета, — начальники цехов и отделов и еще один человек неожиданно для всех — Троилин. Не выдержал-таки пенсионного безделья после беспокойного директорского поста, пошел заместителем к Золотареву.

Часы бьют два. Зубов поднимается, чтобы доложить о работе за неделю.

— Посидите, Данила Харитонович, — останавливает его Збандут. — Сработали ритмично, перспективы на следующую неделю ясные, давайте займемся другим. Зашел я несколько дней назад в конверторный цех. Сидит там за вторым пультом старейший наш металлург Серафим Гаврилович Рудаев. Забот у него немного, а что делают в таких случаях? Размышляют. Размышлял и он. И знаете, о чем? Как бы составить, как он выразился, свод требований, которым должен удовлетворять молодой рабочий. Выслушал я его и подумал: так это же идея. И еще подумал, что в первую очередь свод или кодекс — не знаю, как мы его назовем, — нужно разработать для руководителей. Впоследствии оформим его как правила внутреннего распорядка и, оценивая деятельность руководителя, будем принимать во внимание наряду с техническими показателями его участка и то, как выполняется кодекс. Кстати, моральные нормы мы установим не только для инженерно-технического персонала. Бригадир, ведущий рабочий — это тоже, если хотите, руководители: под их началом всегда несколько человек. Так вот и давайте создадим портрет идеального руководителя.

На лицах столько выражений, сколько комбинаций в калейдоскопе. Притушенные улыбочки, приспущенные, прячущие иронию веки, скептические гримасы. Чудит директор. Что-то уж слишком необычное, непривычное. Но через некоторое время появляется общее для всех выражение озабоченности. Ничего себе устроил экзамен, подбросил задачку.

— Говорите первое, что придет в голову, важно раскачаться, — подбадривает Збандут и обращается к Лагутиной, которая сидит, тая смущение, не понимая, зачем вызвал ее директор на это не имеющее к ней отношения собеседование: — Дина Платоновна, придется вам потом привести разрозненные мысли в порядок, систематизировать их и преподнести нам в удобоваримом виде.

Есть соображения у Бориса Рудаева, но он не знает, с чего начать. Провозглашать громогласно принципы, которым следует сам, как-то нескромно, рекомендовать нечто такое, чего лишен, — зазорно. Здесь сидят люди постарше, поискушеннее, пусть они. Но и эти не торопятся по причинам вполне понятным. Ну что, допустим, может предложить человек, убеждения которого, стиль руководства и характер взаимоотношений с людьми не соответствуют тому, что до́лжно принять за норму и узаконить?

Не спешит высказаться и Гребенщиков. Не по душе ему эта затея. В ней чудится что-то конъюнктурное, а главное — лично для него небезопасное. Изобразят такой ангельский образ, под который он уж никак не подойдет, и потом будут тыкать в глаза и требовать всем скопом искоренения так называемых «отрицательных» черт. С него достаточно Збандута — не упустит возможность сделать замечание, а то и хлестануть.

— Ну, бог с вами, для затравки начну я, — говорит Збандут и, глядя в упор на Шевлякова, чеканит медленно, словно диктует: — Руководитель должен иметь достаточно мужества, чтобы не перекладывать свою вину на плечи подчиненного даже в том случае, если руководителю грозит неизмеримо большее наказание, чем подчиненному.

Лицо Шевлякова наливается свекловичным цветом. Для него теперь ясно как дважды два, что Збандут не поверил ни ему, ни Калинкину, а целиком принял концепцию Лагутиной, изложенную в ее статье.

Дина Платоновна растрогана и сконфужена таким публичным признанием ее правоты. Чтобы этого не заметили остальные, записывает слова директора, низко согнувшись над столом.

Збандут прицеливается на Галагана.

— Настоящий руководитель, как бы ни донимали его текучка и оперативщина, не должен упускать из виду перспективное развитие своего цеха, отдела, участка. Больше того. Он обязан неусыпно, неизменно, постоянно работать в этом направлении.

«Ничего, переживет, — отозвалось в Рудаеве. — Фугасочка малого веса. По Шевлякову куда крупнее».

Не спешит Збандут, раздумывает, хотя, по всей вероятности, основные вехи своего выступления наметил заранее.

И вот в его поле зрения попадает Гребенщиков. В кабинете и без того стоит настороженная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием стула под Шевляковым, а теперь и этот скрип прекращается.

— У руководителя не должно быть ни сынков, ни пасынков, он не имеет права поддаваться влиянию симпатий и антипатий, — говорит Збандут. — Отношение к подчиненным должно определяться их объективной значимостью для производства и еще тем, как подчиненный относится к нижестоящим подчиненным. Путанно, Дина Платоновна? Лишние слова долой, подберите более точные?

— Мысль ясна, форма — потом, — отвечает Лагутина.

Но этим пунктом все ассоциации, которые вызывает Гребенщиков у Збандута, не исчерпались, он продолжает:

— Самым недопустимым проступком руководителя следует считать преследование за критику, в какой бы замаскированной и юридически правильной форме оно ни выражалось.

— Вы перегибаете палку, Валентин Саввич, — дает выход появившейся тревоге Гребенщиков. — В каждом отдельном случае надо исходить из разумного. Вот вам пример. Человек вчера вольно или невольно обвинил тебя во всех смертных грехах. Так что, сегодня его и наказать нельзя, если заслужил?

— С чего это вы взяли?

— Как же? У него будут все основания поднять визг, что сводишь счеты, прижимаешь за критику.

— Пример не из удачных, Андрей Леонидович, — возражает Подобед. — В таком случае совсем не трудно разобраться, соразмерно ли взыскание содеянному.

— Одним из главных достоинств руководителя является умение слушать людей, их мнение, советы, предложения, умение побуждать высказываться откровенно и обстоятельно, без боязни, что потом тебе аукнется. — Збандут все еще упорно смотрит на Гребенщикова, будто внушает только ему, говорит только для него.

Гребенщиков из трудно прошибимых, но и у него начинают понемногу кататься желваки, а на щеках появляется румянец.

— Руководитель обязан всем поведением своим вызывать у подчиненного благожелательное к себе отношение и полное доверие. Общение руководителя с подчиненным должно доставлять удовольствие. Дина Платоновна, понятно, кому? Подчиненному, конечно.

Поймав на себе пристальный взгляд Збандута, Лагутина выжидательно насторожилась — было похоже, что директор сейчас прокатится и по ней.

Она не ошиблась. Збандут стал диктовать:

— Считать сознание собственной непогрешимости серьезным пороком. Если человек заболел этой болезнью, он неминуемо отрежет себе путь к использованию коллективного разума и опыта и рано или поздно наделает ошибок.

— Вот это пойдет без редактирования. — Лагутина смело вскинула глаза на Збандута, как бы говоря, что принимает замечание в свой адрес.

— Я закончил, — смилостивился Збандут. — А то в этом благом начинании не окажется ни коллективного разума, ни опыта. Продолжайте кто-нибудь. Хотя бы вы, Андрей Леонидович.

Гребенщикову никак не хотелось пускаться в это плавание, изобилующее подводными рифами, но деваться некуда, пришлось все-таки пуститься. Сбиваясь на скороговорку, словно торопясь проскочить опасные места, он произносит первое, что приходит в голову и не может быть повернуто против него:

— Руководитель должен досконально знать свое дело не только на уровне достижений отечественной техники, но и зарубежной.

Збандут наклоняет свою большую, крепкую голову, говорит, подгоняемый не столько охотой, сколько необходимостью:

— Это так элементарно, Андрей Леонидович, — знать свое дело, что даже неудобно упоминать в кодексе. Примерно то же самое, что в соцобязательстве — не выходить пьяным на работу и не употреблять словеса, изъятые в последних изданиях Даля. Вы что-нибудь о личных качествах. Ведь мы разрабатываем моральный кодекс, а не технические условия.

Не просто Гребенщикову выискать качества, которые наличествовали бы у него и импонировали подчиненным. Выдержка? Доброжелательность? Объективность? Нет, нет и нет. И все же одно бесспорно положительное качество из тех, что стоит обнародовать, он у себя обнаруживает.

— Руководитель должен быть человеком слова, должен свято выполнять свои обещания, памятуя, что обманутое доверие не восстанавливается.

— Это уже не́что, — благосклонно отмечает Збандут.

И снова настроение Гребенщикову портит Подобед.

— Например, обещал влепить выговор — влепил, обещал удержать треть ставки — и чего ж тут, удержал.

— Обещал выполнить план — выполнил, — подхватывает Гребенщиков со значительностью и величественным жестом вытягивает перст. — Руководитель может простить вину подчиненного, но не должен забывать ее!

— О-го-го! — прокатилось в кабинете.

И вслед реплики:

— Призыв к злопамятству?

— Рудимент давно минувшего!

— Такой девиз можно в крайнем случае держать про себя, а не требовать, чтоб его возводили в канон! Это вам не уголовный кодекс.

Один Збандут подавил в себе вспышку злости. Только подумал неприязненно: «Заблудшая душа».

— Именно так и только так! — сразу впал в амбицию Гребенщиков. — За первый проступок наказание может быть условное, но уже за второй — получи по совокупности.

Судили, рядили и решили не записывать.

Гребенщиков испытывал чувство, в котором в равной мере наличествовали досада и облегчение. Сделав вид, что обиделся, он охотно вышел из игры, грозившей обострением отношений.

— Каждый пункт надо тщательно взвесить и просмотреть со всех сторон, — встрял в разговор Шевляков. Он уже оправился после шлепка, полученного от Збандута. — А то может произойти такое: придет к тебе горновой, достанет из кармана кодекс, откроет на заложенной странице и скажет: «Вы, товарищ начальник, сему документу не соответствуете, потому как у меня благожелательных чувств не вызываете. Физиономия у вас больно жирная, обвислая, лицезреть ее не особенно приятно». И что ты ему скажешь?

Когда обстановка становится напряженной, люди бывают рады всякой разрядке и используют любой пустяк, чтобы посмеяться. Замечание Шевлякова развеселило всех, в том числе и Збандута.

— Знаете, что меня подтолкнуло на создание кодекса? — пересмеявшись, решил пооткровенничать он. — Результат социологического исследования на одном заводе с большой текучестью кадров. На третьем месте в числе причин из-за которых берут расчет, после неудовлетворенности заработной платой и квартирами, значится грубость и несправедливость руководителей. Так что, видите, моральная атмосфера в цехе не только фактор воспитания, но и экономический фактор. Текучесть кадров как ничто другое мешает хорошей работе. Ущерб по стране выражается в миллионах.

— Валентин Саввич, — подала голос Лагутина, — а ведь влияние морального климата предприятия на производственные успехи и на воспитание людей можно отметить в кодексе и даже сделать преамбулой его.

— Это уж на ваше усмотрение, Дина Платоновна, — точные формулировки и размещение материала.

Збандут вышел из-за стола, прошелся, разминая плечи, склонился над Зубовым.

— Что ж, очередь за вами, Данила Харитонович. Удивите нас своим умением смотреть в корень и делать выводы.

Его прервал резкий звонок междугородной. Подняв трубку, Збандут стал слушать. Что-то дрогнуло в его лице, что-то изменилось, хотя он и пытался сохранить обычную свою невозмутимость, которой даже немножко щеголял на людях.

— Решение окончательное? А если хотя бы днем позже? — полувопросом-полуподсказкой проговорил Збандут, при этом голос у него был необычно пригасший. — Странно. Странно…

На него откровенно уставился Гребенщиков, стараясь угадать, что могло привести в смятение этого на редкость владеющего собой человека. Замерли и остальные, почувствовав неладное.

— Можно сообщить инженерно-техническому персоналу? — с вялой неторопливостью, точно еще рассчитывая на невероятное, осведомился Збандут. — У меня как раз очная оперативка. — Выслушав ответ, излишне размеренным движением положил трубку.

Посидел немного неподвижно, без всякого выражения на лице, попросил у Зубова папиросу, закурил, впервые нарушив установленное им самим правило: в этом кабинете никто не курил, и, глядя сразу на всех и в то же время ни на кого откровенно встревоженными глазами, сказал через силу:

— Завтра я вылетаю в Москву, оттуда — в Индию. Завод примет… Андрей Леонидович.

Только после этих слов все поняли, что произошло.

Рудаева толчком повернуло к Шевлякову. Тот сидел с отвисшей, как при нокауте, челюстью. Переметнул взгляд на Гребенщикова — глаза холодные, а на губах задавленное ликование. Взглянул на Лагутину — и прочитал на ее лице муку. Нет. Больше. Страшнее. Бледная, сжав губы, она смотрела на Збандута так и только так, как может смотреть женщина в минуту прощания с любимым. Казалось, она забыла об условностях, забыла об окружающих и даже не старалась овладеть собой. Покатилась и упала на пол ручка, стукнула в тишине, как палка. «Ну нагнись же за ней, спрячь свое лицо, не кричи так о своей тоске», — молил Рудаев, цепенея от своего открытия.

Кровь бросилась ему в лицо. Не ревность сейчас разъедала его. Было мучительно стыдно за эту безмолвную публичную исповедь, смысл которой поняли все, кто невольно наблюдал за Лагутиной.

Пытаясь что-то изменить, как-то направить мысли людей по ложному следу, он проговорил, запинаясь:

— Валентин Саввич, это статья… Дины Платоновны… помогла вам…

— Да, да, конечно… это моя работа… это мое вмешательство, — ухватилась за спасительную подсказку Лагутина.

— Оставьте это самобичевание! — прикрикнул на нее Шевляков. — Причем тут вы…

— Никто тут ни при чем и не корите себя, ради бога, — Збандут останавливающе поднял руку и даже выдавил из себя улыбку. — Еду я советником по металлургическим вопросам в Бхилаи. А срочность… Я был предупрежден две недели назад, но почему-то решил, что этого не случится. И вот… Не заладилось там с доменными печами. Переменили руду, надо как можно скорее разработать новый режим. — Сделал паузу. — Что касается того дела, за которым нас прервали, надеюсь, что вы все вместе продолжите его и доведете до конца. Я хочу, чтобы вы всегда помнили: продукция завода — это не только металл, но и люди. — Взглянул на часы. — М-да, времени для сборов не больше, чем на рыбалку. Давайте прощаться.

Збандута сразу окружили. Посыпались слова сожаления, напутствия, пожелания. Только Лагутиной не было в этой толпе. Воспользовавшись общим замешательством, она незаметно выскользнула за дверь.

— Что, благородная отставка или совпадение обстоятельств? — напрямик спросил Збандута Подобед, тряся его руку.

— Кто знает… Возможно, позолотили пилюлю, а может… В свое время я готовил кадры руководящих работников для этого завода, в тяжелую минуту вспомнили. — Збандут подавленно замолк.

— И надолго вы?

— Понятия не имею. Как правило, туда посылают на два-три года.

Подобед схватился за голову.

— Мама родная!

Обида. До бешенства. До скрежета зубовного. И уязвленное самолюбие. Уязвленное этим невольно выставленным на всеобщее обозрение отчаянием. Что угодно, но исчезать было нельзя. Уж лучше разреветься прилюдно. Это выглядело бы странно, сентиментально, но не вызвало бы недоумения. У многих выступали слезы на глазах, когда Збандут прощался. Но выявить такое смятение чувств, такую глубину отчаяния — это выходило за грань приличия.

Рудаев задержался в приемной возле пустившей слезу Ольги Митрофановны. Хотелось, чтоб все видели, что та плачет, — общая беда у женщин — чувствительны, и Лагутина не исключение. Принялся демонстративно утешать ее.

— Ну что вы так горюете, Ольга Митрофановна? Вернется ваш Валентин Саввич. Конечно, первое время эта потеря будет и для вас ощутимой, но потом привыкнете. Не к такому привыкаем…

Говорил он умышленно громко, привлекая внимание тех, кто выходил из кабинета, — полагал, что таким способом хоть немного реабилитирует Лагутину. И заработал язвительную фразочку от проходившего мимо Гребенщикова:

— Не ту утешаете, Борис Серафимович. Ольга Митрофановна каждого директора оплакивает.

— Идите вы… знаете куда?! — вызверился Рудаев. — Вас она, во всяком случае, оплакивать не будет!

Уверенный в том, что Лагутина скрылась от излишне любопытных глаз у себя, зашагал к ее комнате. Дернул ручку двери — заперта. Постучал — молчание. Рванул дверь — не поддалась. Заглянул в замочную скважину — пусто. Сбежала.

Что могло хоть немного привести его в себя, вытеснить из головы сумбурные мысли, пригасить душевный накал? Цех. Только цех. Только привычный круг забот.

И Рудаев поехал в мартен.

Прошелся от печи к печи. От сталевара к сталевару. Крепкие рукопожатия, приветливые лица, неизменно бодрящее, притягивающее внимание зрелище кипящего металла сделали свое дело, чуть привели в норму. Отправился по переходному мостику в конверторный цех и пожалел об этом. Слишком длинный переход, нечем отвлечься, не на что переключиться, опять в голове сумбур.

В грехопадение Лагутиной Рудаев не верил и всякие грязные подозрения отталкивал, как влагонепроницаемая ткань отталкивает воду. Но разве любовь без грехопадения отдаляет меньше, чем грехопадение без любви? Разве не пытка видеть, чувствовать, сознавать, что другой, овладевая всеми помыслами близкого тебе человека, тем самым вытесняет тебя из его сердца? Общение с тобой уже не доставляет прежней радости, разговоры становятся приземленнее, а ласки прохладнее и суше. Незримая стеклянная стена все разрастается и разрастается, и уже не докричишься до души, и даже из тела не высечешь божественного огня. Из необходимого, желанного ты превращаешься просто в терпимого.

В ревности самое мучительное — сознание превосходства соперника. А превосходство Збандута Рудаев ощущал всем своим существом. Превосходство не поста, не должности. Превосходство личности. У Збандута было все. И во внешности что-то львиное, и выдержка железная, и умение видеть то, что для другого лежит за пределами видимого, и способность не только познать психологию человека, но и воздействовать на каждого, с кем он работал, даже на такого трудно приручаемого, как Гребенщиков. Он не требовал больше того, что человек способен дать, но и не прощал, если давали меньше. К нему относились с почтением все, даже те, кого он наказывал, потому что к этой мере воздействия он прибегал крайне редко и всегда был справедлив. Да что другие! Рудаев сам почти боготворил его и нет-нет ловил себя на том, что старается выработать в себе збандутовскую неторопливость суждений, дисциплинировать и внутреннюю собранность, душевную зоркость и умение проникать в суть вещей. Да и манера поведения Збандута — всегдашняя невозмутимость и органичная вежливость — действовала заражающе.

Рудаев вошел в цех — и тотчас включился в крутоверть разнородных дел. Поднялся на пульт к Сенину. Так, ни зачем, чтобы только постоять рядом, переброситься несколькими словами. В белой рубашке, при галстуке, Женя скорее походил на лаборанта, чем на властелина огненной стихии, с артистической легкостью распоряжающегося сотнями тонн металла.

— Вы как нельзя кстати, Борис Серафимович! — обрадовался Женя. — Что-то надо делать с кислородчиками. Второй день дают кислород с двумя процентами азота. В металле азот вырос до шести тысячных процента, подошли к верхнему пределу. Еще чуть-чуть — и наворочаем брака. А заказ-то экспортный.

— Ну да, ты мне еще будешь втолковывать, какой заказ, будто не я их планирую. — На губах у Рудаева появилось подобие усмешки. — До завтра придется потерпеть, там один блок на ремонте. Только смотреть надо в оба. А остальное как? Чугуны, по-моему, идут хорошие.

— У вас неприятности? — спросил Сенин, уловив в голосе своего покровителя необычную тусклость.

Рудаева тронула чуткость юноши.

— Как тебе сказать… Скорее у нас неприятности. Со Збандутом только что распрощались. В Индию едет.

— Что вы говорите! — Сенин пощелкал языком, сокрушаясь. — Жаль. Такого, как он, не видел в своей жизни…

— Будто у тебя такая большая жизнь. Только второго и видишь…

— Вместо него кто?

— Андрей Леонидович.

— Ой-ё-ёй! Нашли кого поставить! И что там только думают!

— Наше с тобой дело — план выполнять.

— План планом, но очень важно, кто на заводе тон задает. Такой как Збандут… От него тепло исходило.

Оставленный без внимания конвертор тотчас задурил — шлак в нем вспенился, поднялся горбом до самой горловины.

Рудаев подождал, пока Сенин усмирил металл, и, удовлетворенный выучкой своего подопечного, ушел.

До копрового цеха семь километров, и Рудаев гонит машину во весь дух, чтобы снова как можно скорее оказаться среди людей и при деле, чтобы поскорее избавиться от осиного роя мыслей.

Что это? Конец? Похоже. Очень похоже. А ведь даже в такой ситуации все могло сложиться иначе. Узнай он ее тайну исподволь, так, чтобы она об этом не догадывалась, их отношения могли продолжаться. Молчал бы он — молчала б и она. Время лечит любые раны. Месяц-другой — успокоилась бы. Женщине в подобных случаях нужно помочь вернуться. Попреки, сцены ревности этому мало содействуют. А вот нежность, заботливость, незлопамятность — твои надежные союзники. Человек заболел — помоги ему преодолеть кризис, выздороветь. А как будет вести она себя при встрече? Смущенно, скованно или постарается сделать вид, что ничего не произошло? Поцелует его, как всегда, с ходу, еще не сбросив плаща, или придет чужая, отстраненная? Заговорит о чем-то постороннем или сразу начнет оправдываться? Может замкнуться в молчании, ожидая приговора, может предоставить ему инициативу налаживать отношения. Нет, лучше самому этого разговора не затевать.

И все же он так просто не сдастся. Это неверно, что разбитый сосуд нельзя склеить. Можно. И даже внешне он будет выглядеть так же. Но обращаться с ним надо уже осторожнее. Вот только хватит ли у него умения проделать эту ювелирную работу, хватит ли выдержки не сорваться, ни унизить ее и себя, поддавшись подсознательному желанию отомстить?

Бежит под колеса асфальт, мелькают колонны газопровода, со свистом проносятся мимо самосвалы, увозя грунт со строительной площадки, а Рудаев гонит и гонит машину, не зная куда. Его уже не тянет к людям. Не так просто бодриться, когда внутри тайфун. Сенин своим вопросом дал понять, что игра в спокойствие не очень удается ему. И другим, очевидно, это заметно. Скорее бы наступил завтрашний вечер. А для чего, собственно, ждать до завтра? И для чего ей переживать в одиночестве такую же бурю, какую переживает он? Кто знает, по какому руслу бегут ее мысли и какие решения примет она сгоряча? Не благоразумнее ли всего опередить события, явиться сейчас, сразу, усесться рядышком, примостить ее голову на своем плече и погладить, как напроказившую и повинившуюся девчонку. «Наглупила ты, Динка, но давай об этом ни слова. Забудем».

Он разворачивает машину и, добавив еще газа, мчит через весь город на Вишневую.

Вылетев из кабинета Збандута, Лагутина заметалась. Где укрыться от любопытных глаз, от расспросов Бориса? Сидеть в своей каморке, ждать его появления, объясняться… Или лучше домой?

Достала из сумки зеркальце, взглянула на себя. Лицо блеклое, жалкое, как после истерики. В таком виде нельзя показываться на люди. Но куда деться? Пожалуй, более надежного прибежища, чем свой дом, ей не найти.

Расстояние от заводоуправления до стоянки такси пролетела так быстро, словно уходила от погони. С облегчением юркнула в машину — здесь было проще справиться со своими чувствами.

Добралась. От обеда, предложенного тетей, отказалась, от традиционной беседы с дядей увильнула, сославшись на головную боль. Прошла в свою комнату, накинула на дверь крючок. Сняв туфли, чтобы не было слышно шагов, принялась ходить из угла в угол. Но легче не стало. Ничего отвлекающего, ничего отключающего. Стол, кровать, шкаф. Одно и то же, одно и то же. Бросилась ничком на кровать, но поза отчаяния только усилила отчаяние. Села на подоконник. Пусть хоть что-то мелькает перед глазами. Вот какие неожиданные обстоятельства потребовались, чтобы выплеснулась истина! Да, нравится ей этот человек, очень нравится. Ей давно казалось, что могла бы полюбить его, но что это уже произошло — не думала, не гадала. Только неизбежность разлуки сделала явным то, в чем не признавалась даже себе. Нестерпимая, не изведанная до сих пор боль. А разлука с мужем? Было больно, но не так. Там разлука была подготовленной, мысли о ней являлись все чаще, задерживались в сознании все дальше, пока, наконец, не сложились в решение. Там разлуку смягчало спасительное чувство избавления от постоянного гнета, от ежедневной трепки нервов, от изнуряющих переходов от любви к отвращению. Трезвый он был умным, обаятельным, пьяный — омерзительным. В каждом слове, а еще больше — в приступах нежности. В одном человеке — два разных, отдельно существующих несовместимых человека. Одного она любила, другого ненавидела.

Возможно, ее чувство к Рудаеву устоялось бы, не появись Збандут. Но самым нелепым было то, что от Збандута она ничего не ждала и ни на что не рассчитывала. Даже в воображении она не рисовала себе иной роли в его жизни, чем та, которую играла до сегодняшнего дня. Приятная отдушина, приемник, быстро настраивающийся на нужную волну, просто человек, в чьем понимании и сочувствии уверена. И все же сам факт его существования, постоянное восхищение им, непонятная тяга к нему как-то умаляли Рудаева, отдаляли его. А вот теперь, когда оборвалась эта тонкая нить, связывавшая ее со Збандутом, Рудаев, как ни странно, ушел совсем далеко. С ужасом подумала, что завтра, в их день, они должны увидеться, о чем-то говорить, ласкаться…

Сегодня Збандут окончательно покорил ее. Он превзошел самого себя. Занимаясь таким отвлеченным делом, как составление кодекса руководителя, так умело препарировал каждого, высмеял конкретные уязвимые черты и, не говоря обидных слов, заклеймил. И как много оказалось поучительного в его невинной, на первый взгляд, чудаческой затее. Будто говорил: «Я всех вас знаю, как облупленных, до поры до времени терпел такими, теперь, хотите вы того или нет, пришло время переделываться». Жаль, что этот своеобразный урок прервался.

И снова боль от сознания, что прервался, собственно, не урок — прервалась деятельность Збандута на этом заводе. И себя было жаль. Ощущение пустоты внутри, выпотрошенности. А Борис все-таки молодец. Бросил ей, утопающей, спасательный круг. Вряд ли ему удалось перехитрить всех, но ценно уже то, что он пытался сделать это, пусть даже из соображения самозащиты. Как поведет он себя дальше? Чувство ревности ему не чуждо. А нужно ли его разубеждать? Поймет, смирится — возможно, все потечет по-старому, только тише, спокойнее, как замерзающая река. Не поймет — что ж, придется расстаться. Ужаснулась тому, что при этой мысли не испытала ни сожаления, ни боли.

За окном заскрипели тормоза, остановилась машина. Лагутина сжалась. Ощущение такое, как будто попала в ловушку. Объясняться с Борисом сейчас, когда не перебушевала буря, — нет, это невозможно. Хотя бы завтра. Еще наговорит сгоряча лишнего, чего назад не вернешь и о чем потом пожалеешь. А его надо пощадить, он ни в чем не провинился.

На звонок она не вышла. Кто-то отпер дверь, кто-то прошел в столовую.

— Дина, к тебе.

Вздохнула, набрала полную грудную клетку воздуха, как это делают, готовясь прыгнуть в воду, и вышла.

Перед ней стоял Збандут. Осторожно взглянул на нее и сразу опустил глаза, чтобы не смущать ее, не растравлять, не стараться увидеть на лице то, что она тщетно пыталась скрыть. Придвинул ей стул, сел сам. Но слова нашел не сразу.

— Ваше исчезновение не осталось незамеченным. — В голосе не упрек — сожаление. — Но что поделаешь. Бывает такое, когда мы выходим из-под своего контроля.

Она молча кивнула: да, как ни прискорбно, все это так.

— Простите за вторжение, Дина Платоновна, но я не мог уехать, не попрощавшись с вами.

И опять молчание в ответ. Томительное, долгое.

— Я боюсь, что Борис Серафимович заподозрил больше, чем следует. Как убедить его в том, что мы никаких границ не переступили, что мы без вины виноватые?

Дина Платоновна пожала плечами, выразив этим движением полное безразличие к тому, как все обернется.

— Он очень хороший человек. И мне бы не хотелось…

— А как можно исправить то, что произошло? — Дина Платоновна отважилась поднять повлажневшие глаза. — Ведь произошло, Валентин Саввич…

Он понял, чего она ждала. Ждала признания, что и его чувство тоже сильно, что и ему нестерпима мысль о разлуке, но не слукавил, не пошел навстречу ее желанию. Ответил балансируя, как на проволоке:

— Мне легче, чем вам. Я уезжаю — вы остаетесь. Я не один, а вот вы… не знаю. Со мной будет жена, и без нее теперь я никуда. Должен признаться, что большей опасности, чем здесь, я еще не подвергался…

Слова Збандута отрезвили ее, как холодный душ. Она постепенно овладевала собой.

— Зачем вы приехали? — спросила обыденно.

— Пожать вам руку на прощанье.

— Как сестре в пережитой житейской борьбе.

— Хотя бы…

Она усмехнулась.

— Что ж, жмите.

Он взял ее холодную, будто неживую руку с тонкими, длинными пальцами, подержал, как беспомощного птенца на раскрытой ладони, опустив голову, прижался губами.

Еще издали заметив у дома Лагутиной черную директорскую «Волгу», Рудаев круто затормаживает машину, прижимает ее к тротуару. Глупо проехать мимо — все равно кто-нибудь заметит, хотя бы шофер, глупо стоять и ждать, словно соглядатай. Все глупо. Но он стоит и ждет.

Вскоре из калитки выходит Збандут. Задумчивый, подавленный, он долго топчется, глядя во двор, как будто собирается вернуться. Вынув папиросу, чиркает спичку за спичкой, но они не загораются. Остервенело бросает коробок на землю, лезет в машину.

Странное безразличие овладевает Рудаевым. Видеть Лагутину сразу расхотелось. «Позволь, ничего особенного не произошло, ничего не добавилось, — внушает он себе. — Всякий воспитанный человек заедет попрощаться». И все равно заходить не хочется. А подспудно вызревает еще один затормаживающий мотив: неразумно появляться вслед за Збандутом, когда образ его не размыт хоть несколькими часами разлуки. И можно ли врачевать такую болезнь во время обострения?

Не включив мотора, Рудаев проскальзывает по спуску вниз.

Напрасно ждал он Лагутину в то субботнее утро, напрасно волновался, переживая их встречу во всех вариантах, какие могла подбросить фантазия. Она не пришла. Не пришла и на следующий день. А когда он постучался к ней в дом, не вышла.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

Новому директору принято помогать. И Гребенщикову помогали. Всемерно. Со всех сторон. Кто чем только мог. Даже строительный трест, генеральный подрядчик завода, получил мощное подкрепление людьми и техникой и развернул работы довольно широким фронтом. За короткий срок выложена труба на четвертой домне, с минимальным опозданием введена в строй вторая очередь аглофабрики, подготовлен весь комплекс сооружений для пуска второго конвертора. Все это не замедлило сказаться на работе металлургических цехов. Получив достаточно агломерата, ровнее пошли доменные печи. Не найти для них лучшей пищи, чем свой, заводской свежеиспеченный агломерат. Изготовлен он по строгому рецепту, перевалками и транспортировкой не измельчен. Ну, а раз чугуна вдоволь, то и у сталеплавильщиков работа спорится. Металла — хоть залейся.

Устойчиво выполняет программу завод. Изо дня в день, из месяца в месяц. При Збандуте было и девяносто шесть процентов плана за сутки, было и сто четыре. При Гребенщикове — ни прыжков, ни падений. Показатели — как по шнурку — сто процентов с десятыми. Можно всем заводам ставить в пример. И ставили. Приморский металлургический вышел в образцовые, на него теперь ориентировались остальные.

И мало кто знал, что эти цифры не отражали истинного положения дел. Нет, Гребенщиков приписок не допускал. Он просто регулировал. Перевыполнил слябинг план на три процента — покажи сто, а избыток — в запас, в загашник, недотянул три процента — возьми из запаса, опять-таки покажи сто. Даже если это беззаконие вскроется, оправдаться не трудно: от перестановки-де слагаемых сумма не меняется. Но впечатление от такой перестановки было великолепное — твердая рука на штурвале.

Да, внешне все выглядело вполне благополучно, но атмосфера на заводе за каких-то полгода уже успела накалиться до предела. Особенно тяжко было руководителям цехов. Если при Збандуте они работали на совесть, то теперь стали работать как бы за страх. Гребенщиков держал их в ежовых рукавицах. Требуя беспрекословного повиновения, он не допускал ни малейших возражении. Выслушай и выполни. А чего стоили угрозы, к которым он постоянно прибегал! «Понижу в должности!», «Выгоню с завода!», «Отдам под суд!»

Даже на селекторных совещаниях, в которых участвовала добрая сотня людей, он всячески старался унизить того, по кому вел огонь. Любой его совет, вопрос, любое замечание были пронизаны ядом издевки.

— Если бы объявили конкурс умственных кастратов, я уверен, вы заняли бы на нем достойное место, — говорил он Галагану.

Или:

— Грош цена этому сооружению на ваших плечах, именуемому головой.

А вот Флоренцеву:

— Так какие еще куцехвостые идеи родились в вашем явно не сократовском черепе?

Попадало и Шевлякову. А в тот день, когда Шевлякова восстановили в должности начальника цеха, Гребенщиков ничтоже сумняшеся выдал такую тираду:

— Я вам горячо советую, Григорий Маркелович, излагать свои соображения стоя. Сидячая поза нарушает кровообращение как раз в той части тела, которой вы думаете.

И уже совсем распоясывался Гребенщиков, когда кто-нибудь из тех, на кого он точил зуб, оказывался с ним один на один. Тогда он беззастенчиво пускал в ход самые тяжеловесные словеса. А чтобы никакие звуки не вырывались за пределы кабинета, была срочно встроена вторая дверь. Тамбур в приемной выглядел нелепо, зато обеспечивал надежную звукоизоляцию.

Кроме двойной двери — нововведение, насчет которого немало иронизировали, — в кабинете Гребенщикова появилось еще одно устройство, которое проклинали, — световое табло с лампочками рядом с наименованиями всех крупных агрегатов. Горит зеленая — агрегат работает, желтая — на ремонте, красная — положение аварийное, агрегат остановлен. Взглянул на табло — все цехи сразу как на ладони. Это самое табло Збандут заказал для диспетчерской (здесь оно было крайне необходимо), а Гребенщиков перетащил к себе в кабинет, чтобы получать немедленно первоочередную информацию, вовремя устраивать нахлобучки. Остановилась, к примеру, спекательная лента на аглофабрике. Персонал в причинах остановки еще не разобрался, поставить в известность начальника цеха не успели, а Гребенщиков уже звони прямот на агрегат: «Эй, ротозеи, вас что, сторожить поставили или работать?» И об осведомленности его рассказывали на заводе чуть ли не легенды — многие ли знали, какой помощник завелся в кабинете директора. О работоспособности, кстати, тоже. В любой час ночи в цехе мог раздаться звонок: «Сообщите положение дел». Хорошо, если все ладилось. А если где был затор, даже небольшой, Гребенщиков тут же приказывал, чтобы начальника вызвали в цех. И нипочем ему, что начальник полночи просидит зазря и потом целый день будет клевать носом. Важно, чтобы тот постоянно был начеку.

Трудно приходилось руководящим работникам цехов еще и потому, что выходные дни ушли для них в область воспоминаний. Гребенщиков взял в привычку появляться на заводе в воскресенье. Обойдет наиболее важные участки и, если начальника в цехе, не дай бог, не обнаружит, тотчас звонит ему на дом. Дотошно расспросит, что, где, как, и обязательно поймает на какой-либо мелочи — не может человек, находясь дома, в любую минуту знать, что делается на всех участках. Звонок имел еще и другой смысл: я, мол, директор, работаю, а ты бездельничаешь. Потому во избежание всяческих осложнений начальники цехов и в выходные дни часами торчали на заводе.

И не удивительно, что среди инженеров, то ли в шутку, то ли всерьез, ходили разговоры, будто Гребенщиков задался целью методом естественного отбора оставить на руководящих постах самых выносливых, тех, кто способен выдерживать и режим ночных бдений, и полный набор моральных истязаний.

Каково было все это Шевлякову, человеку немолодому и болезненному? Он с трудом волочил ноги и с ужасом думал о том, что будет дальше. Впереди — никакого просвета.

Однако труднее всего приходилось Рудаеву. Пять цехов в его ведении, хоть в одном что-нибудь да не так. Личное его присутствие требовалось далеко не всегда, но, следуя новому порядку, он тоже просиживал на заводе сверх всяких норм. И на рапортах ему попадало чаще, чем другим.

Не думая нисколько о престиже Рудаева, не считаясь с его самолюбием, Гребенщиков мог сказать без тени смущения в голосе:

— Пора, наконец, приниматься за дело всерьез. (Будто тот все еще только раскачивался.)

Или:

— С этим хаосом надо кончать! (Хаоса, между прочим, в его цехах никогда не было.)

Или:

— Я на ваше место найду десяток способных людей! (А Рудаев, получалось, относится к числу неспособных.)

Добрался Гребенщиков и до Лагутиной. Не сразу. Несколько месяцев не трогал ее — руки не доходили. Но в конце концов все же выбрал время и появился в ее келье собственной персоной, чтобы не приглашать к себе со всеми бумагами.

— Зашел из опасения, как бы вы не обиделись, — стал пояснять он с иезуитской улыбочкой. — Бывший директор интересовался вашими успехами, и мне не пристало отставать от него. Стараюсь придерживаться традиции преемственности.

Вступление было маловдохновляющим, и Лагутина неохотно принялась показывать документы, записи, фотографии. И пояснения ее поначалу были предельно лаконичными. Но, видя, с каким вниманием Гребенщиков просматривал материал, поверила в то, что он пожаловал без всякой предвзятости, и оживилась.

Однако Гребенщиков разрушил ее иллюзию.

— Пока я вижу только что записано, — сказал он. — А вот что написано?

Дина Платоновна открыла папку, извлекла из нее больше ста страниц, напечатанных на машинке.

— Только и всего? — уничтожающе спросил Гребенщиков. — Я был уверен, что вы подходите к концу.

Попробовала оправдаться:

— Очень много времени заняли поиски материалов в архивах. Москва, Киев, Донецк. Потом систематизация их. Кроме того, я опросила десятки людей, и не только опросила, но и перепроверила все, что узнала от них.

Гребенщиков прочитал несколько страниц на выбор.

— Вас замучила диссертационная точность, а она тут ни к чему. Это не научный труд, это литературная поделка. И извольте поторапливаться. А чтобы создать вам устойчивый стимул, вменяю в обязанность каждую пятницу после очной оперативки приносить написанное мне на просмотр. Так и вы, и я быстрее установим, не зря ли наняты вы на эту работу.

И надо же было! На столе у Лагутиной захрипел динамик, который Гребенщиков принял за обычную радиоточку. Послышалось характерное щелканье и отсчет цифр: связисты проверяли аппаратуру перед селекторным совещанием.

Гребенщиков навострил уши.

— Это что, служба подслушивания?

— А вам не кажется, Андрей Леонидович, что я должна быть в курсе заводских событий? — проговорила Лагутина с достоинством. — Кстати, это инициатива Валентина Саввича, преемственности традиций которого вы придерживаетесь.

— Збандут тут перемудрил. Ни к чему вам это приспособление.

Но Лагутину оказалось не просто загнать в тупик.

— Кстати, мне придется отметить и вашу роль в истории завода, — нашлась она.

Холодные глаза у Гребенщикова. Но в этот момент они оледенели — истинный смысл брошенной фразы проступал слишком явно.

— И вы считаете, что для этого необходимо выслушивать заводские распри? — тотчас парировал он. — Не поддавайтесь соблазну любопытства. Впрочем, я помогу вам преодолеть его.

И на самом деле помог. Приказал убрать динамик.

Только один день в неделю, и то всего несколько часов, Гребенщиков был терпеливым, внимательным, даже кротким. Это случалось по вторникам, когда он вел прием рабочих по личным вопросам. Неважно, что такого рода деятельность он считал зряшной тратой времени и нерациональным расточительством нервной энергии руководителя. Важно, что каждого, кто попадал к нему, он выслушивал, не перебивая, и если отказывал в просьбе, то делал это вежливо и мотивированно.

В тот вторник последним в списке значился Глаголин.

«Что-то сложное и сугубо личное», — решил Гребенщиков, обратив внимание на восклицательный знак, поставленный Ольгой Митрофановной в графе «Причина посещения».

— Там еще кто-нибудь есть? — спросил Гребенщиков, когда Глаголин предстал перед его очами.

— Я последний.

— Вот и прекрасно. Значит, у нас с вами неограниченный запас времени. — Гребенщиков почему-то решил сразу расположить к себе непонятного посетителя.

— Благодарю за любезность. — Глаза Глаголина смотрели с умной настороженностью. — И все же я постараюсь быть предельно кратким. Я выполнил первое задание Валентина Саввича, разработал метод расчета кислородных фурм. Вот извольте. — Он положил на стол довольно толстую тетрадь.

— Метод? — удивился Гребенщиков. — Может быть, фурму?

— Збандут просил сделать расчет фурмы, но я расширил задачу, решил ее обобщенно для всех случаев, которые могут встретиться в практике. — Глаголин выглядел смущенным, как будто совершил что-то предосудительное.

Гребенщиков снова заглянул в листок регистрации посетителей. Что за ересь? Место работы — желдорцех, грузчик. Но расспрашивать не стал. Все выяснится само собой, как только завяжется взаимный разговор. Перелистал тетрадь, нетерпеливо заглянул в конец. Семьдесят три страницы математических выкладок. В списке использованной литературы множество ссылок на труды видных математиков, особенно на труды академика Колмогорова. Невольно подумал, что его мистифицирует какой-то научный работник. Это тем более вероятно, что посетитель и внешностью своей походил на ученого. Интеллигентное лицо, отрешенный взгляд и манеры человека благовоспитанного.

— И чтобы сделать этот расчет, вы одолели столько специальной литературы? — Гребенщиков поднял тетрадь и снова положил ее на стол.

— Я одолел ее значительно раньше.

— Значительно? — Лицо Гребенщикова приняло мягкое выражение. — Вам сколько? От силы тридцать?

— Тридцать один. Но разве возраст измеряется годами?

— А, простите, чем же?

— Интенсивностью прожитых лет.

— О! Исходя из вашей теории, я вправе насчитать себе сто.

Глаголин не поддержал разговора, и Гребенщикову пришлось подумать над тем, как расшевелить своего немногословного собеседника.

— О Колмогорове очень восторженно пишет отец кибернетики Норберт Винер. — Гребенщиков принял вольную позу, удобно откинувшись на спинку кресла. — Я бы сказал — с придыханием. И безмерно сожалеет, что личное знакомство у них так и не состоялось.

— Это действительно весьма досадно. Колмогоров ко всему прочему обаятельнейший человек.

— Вы с ним сталкивались?

Глаголин замялся.

— К сожалению, только чуть-чуть.

— Каким образом?

— Есть у него такой небольшой отдел, где разбираются оригинальные работы, поступающие с периферии.

— Небольшой отдел больших дел, — сострил Гребенщиков.

— По существу — да. Там я подкармливался. Брал работы на заключение.

Пытливые, настороженные глаза Глаголина, увеличенные стеклами очков, заблестели, и Гребенщиков увидел в этом ободряющий симптом: раскрывается понемногу человек.

— Это большая ответственность — определять степень таланта других. — Гребенщиков расслабил узел галстука, глянул снизу вверх. — И много зерна попадалось среди плевел?

— Не так много, но какое! Иногда попросту ослепляло, — уже раскованно заговорил Глаголин, подогретый неожиданной заинтересованностью Гребенщикова. — Вот вам пример. Вскрываю объемистый пакет, просматриваю страницу за страницей — и ничего сообразить не могу. Все знакомое, а обозначения непонятные. Оказалось, что никому не известный человек с периферии, совсем не зная высшей математики, заново открыл дифференциальное исчисление. Ну, мы все и забегали. Но пока послали вызов, его успели похоронить.

— Н-да, — глубокомысленно протянул Гребенщиков. — «Талантам нужно помогать, бездарности пробьются сами…» Чьи?

— По глубине и чеканности похоже на Шекспира.

— Представьте себе, наш современник. — Гребенщиков слегка склонился в сторону Глаголина, всем видом стараясь показать свою участливость. — Талант подобен хрупкому растению, нуждающемуся в хорошо удобренной почве. Ничто не растет так бурно и безуходно, как бурьян.

И тут Гребенщиков вспомнил, что Збандут при прощании на аэродроме просил его взять шефство над каким-то математиком, обнаруженным им на заводе. Конечно же он имел в виду Глаголина.

Теперь уже явно подстраиваясь под собеседника, он сказал:

— Это очень жаль, когда одаренные люди почему-либо не могут развернуться во всю ширь.

— Человек не всегда волен распоряжаться собой как находит нужным. Бывает, вторгаются привходящие обстоятельства, и они оказываются сильнее, — отчужденно произнес Глаголин, тем самым ограждая себя и от сочувствия, и от расспросов.

Гребенщиков понял его и сразу переключился:

— Вы сказали, что выполнили первое поручение Збандута. Можно поинтересоваться, какое было второе? Кстати, я до сих пор не знаю вашего имени и отчества.

— Владимир Васильевич. Я обещал разработать алгоритм конверторной плавки и уже кое-что сделал.

Гребенщиков секунду-другую молчал, настолько неожиданным было для него это сообщение. Он знал, что в конверторном цехе заканчивается наладка электронно-вычислительной машины, но что для нее уже готовится математическая модель процесса никак не думал.

— Позвольте, ведь это невероятно… сложно. Непроторенная тропа… — проговорил он запинаясь.

— Сложно, — согласился Глаголин. — Но сложность как раз меня и привлекает. Скажите, я могу продолжать эту работу?

— Должны. То, что вы делаете, нам позарез нужно. Но как вам удается совмещать? — На лице у Гребенщикова усилие выразить эмоции.

— А я не совмещаю. Волею Збандута я сижу на шее желдорцеха, а занимаюсь вот этим, — Глаголин показал на тетрадь.

— Просмотрю, просмотрю. Самым внимательным образом и в ближайшие же дни, — заверил его Гребенщиков, еще не отдавая себе отчет в том, по зубам ли ему окажется орешек.

Пожелав Глаголину всяческих успехов и пообещав содействие, Гребенщиков отпустил его и тотчас вызвал Ольгу Митрофановну.

— Что это за человек и как он очутился на выгрузке?

— На выгрузке — не знаю. Как попал на завод — кое-что. Зато знаю, что Валентин Саввич был очень высокого мнения о его способностях и решил сберечь его для завода.

— Он, безусловно, для нас счастливая находка, этот несостоявшийся гений. — Гребенщиков задумчиво провел рукой по лбу. — Черт побери, и как это так получается, что истинные самородки из числа россиян часто относятся к себе спустя рукава? Я не нахожу ему оправдания. Это слабоволие.

— Не скажите. Глаголин упрям и настойчив. Но он потерял почву под ногами, и роковую роль в его жизни сыграла собственная родительница.

Гребенщиков резко отвел назад голову, недоверчиво нахмурил брови.

— Представьте себе, — продолжала Ольга Митрофановна с пылом женщины, у которой есть основания для такого обвинения. — Она просидела здесь как-то часа три, ожидая вашего возвращения с завода, и, сама того не подозревая, очень много наговорила против себя. Кстати, Глаголин по ее милости оставил университет.

— А для чего я ей понадобился?

— Видите ли, ее беспокоит судьба детей, за которыми недосматривают родители…

— Пусть бы ее лучше беспокоила судьба собственного сына. Вот уж воистину: чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу.

— …хочет организовать, как она выразилась, «кабинет внешкольного воспитания».

— Но какое я имею к этому отношение?

— Ну как? Вы — сила, вы — средства. Кстати, свою систему воспитания она изложила на сорока страницах, просила передать вам, но я пока воздержалась.

— Воздерживайтесь и в дальнейшем.

Ольга Митрофановна включила настольную лампу и удалилась.

Отложив в сторону все дела и забыв, что пришло время ужинать, Гребенщиков раскрыл оставленную Глаголиным работу и попытался вникнуть в суть его математических рассуждений. Куда там! Выкладки оказались настолько сложными, что сделать это было под силу разве что специалисту-теоретику. Как же поступить, чтобы и себя не уронить в глазах Глаголина, и впросак не попасть? Послать работу на проверку? Куда? Кому? И как долго это будет длиться? А собственно, зачем посылать? Лучшим средством проверки теории были и есть практические испытания. Нет ничего проще, чем изготовить фурму по Глаголину и опробовать ее.

Гребенщиков вышел из-за стола, налил себе из термоса крепкого чая и, прихлебывая его, размечтался. Может, и на самом деле на его заводе родится своя высокопроизводительная фурма. Это уже нечто, это уже будет вкладом в технический прогресс. А если к тому же получится алгоритм конверторной плавки да заработает первый в стране конвертор с помощью ЭВМ, руководителя предприятия до небес превознесут. Технические сенсации — явление не такое уж частое даже в наш технический век. О многообещающем эксперименте будут писать в печати, опыт приморского завода будут рекомендовать другим предприятиям. И вообще во всех отношениях выгодно в основу своей политики на заводе положить внедрение вычислительной техники. В любом деле важно быть первым, а в области технического совершенствования — особенно. И как можно скорее возвестить об этом во всеуслышание — ЭВМ сейчас входят в моду. Больше того. Надо информировать общественность о каждом отдельно сделанном шаге. Задумано то-то. Получены машины. Машины монтируются. Создаются математические модели процесса. Создаются… Это легко сказать. Кем создаются? Где взять аналитиков-программистов? Один Глаголин при всей его работоспособности, бухгалтерской скрупулезности и практичности экономиста не сможет одолеть невозможное. Если ему раньше или позже удастся создать один безупречный алгоритм, то и это будет настоящим триумфом. И все же шум в печати нужно поднять и постоянно его поддерживать. Стоп! А почему бы не прибегнуть к помощи Лагутиной? У нее бойкое перо. Напрасно ободрал ее. Теперь, пожалуй, не согласится. А может, именно теперь и согласится? Почувствовала, что висит на волоске, и станет шелковой — удержаться-то надо. Но первая статья, направляющая, должна исходить от него. И заголовок должен быть конкретный и широковещательный: «Каждому цеху — электронно-вычислительную машину».

ГЛАВА 2

Вера Федоровна никогда не упускала случая познакомить своих питомцев с новыми балетными постановками. На каждую премьеру областного театра оперы и балета она непременно вывозила весь коллектив и потом устраивала тщательный разбор спектакля, прививая тем самым вкус, способность к анализу, умение не только восторгаться, но и видеть малейшие ошибки и просчеты. А если в городе демонстрировался фильм-балет, то билеты закупались на два-три сеанса, чтобы можно было проследить и за трактовкой образов, и за игрой, и конечно же за техникой. Польза от таких просмотров была огромная — приобщались к настоящему искусству, составляли представление о подлинных вершинах мастерства, к которым нужно стремиться. Правда, реакция на эти посещения была разная. Одни взбадривались и долго потом ходили приподнятые, окрыленные, другие раскисали. Раскисал и Хорунжий.

Когда после просмотра «Лауренсии» Вера Федоровна спросила Хорунжего, почему он загрустил, в ответ последовало неожиданное признание:

— Точно так, как средней руки художника не могут вдохновить на труд Пименов и Пластов, потому что до таких вершин ему не дотянуться, так меня подавляет Фадеичев.

И вот произошло событие на первый взгляд не такое уж значительное, но повлекшее за собой серьезные последствия. В Приморск приехал гастрольный балетный театр. Как обычно, Вера Федоровна тут же приобрела билеты на все спектакли, хотя особого мастерства от приезжих артистов не ожидала.

Помимо других спектаклей в репертуаре труппы были «Баядерка», «Бахчисарайский фонтан», а также «Ромео и Джульетта». «Баядерку» и «Бахчисарайский фонтан» Вера Федоровна «обкатала» давно и могла только разве что сравнить со своими постановками, а «Ромео и Джульетту» хоть и поставила, но считала спектаклем не до конца сложившимся и рассчитывала что-нибудь позаимствовать.

«Баядерку» она смотрела, испытывая чувство гордости. Зоя в роли Никии была куда выше по мастерству, глубже и обаятельнее, чем прима профессионального ансамбля. О своем впечатлении она, однако, умолчала, чтобы не пробудить в Зое излишней самоуверенности. Такое же впечатление вынесла она и от просмотра «Бахчисарайского фонтана».

А «Ромео и Джульетту» посмотреть не удалось. По случайному совпадению этот спектакль шел в театре в тот день, когда она демонстрировала свою постановку во Дворце культуры.

На сей раз Вера Федоровна как бы обменялась ролями с главным балетмейстером гастрольного театра. Тот примчался на спектакль при обстоятельствах весьма драматичных. Зрительный зал городского театра оказался чуть ли не на половину пуст, нужно было установить, что же оттянуло зрителей — высокий класс исполнительского мастерства сенинцев или местный патриотизм. Он был склонен отнести успех любителей именно за счет патриотизма, но, попав на второе действие, просидел до конца спектакля, снедаемый чувством завистливого восхищения. Хорошая слава о Вере Федоровне Сениной давно уже достигла его ушей, но что она подняла свой театр на такой высокий уровень — это было для него открытием. Однако куда большим открытием явилась Зоя Агейчик. Отточенная техника в сочетании с непосредственностью и лиричностью делали ее неотразимо привлекательной. До сих пор он и не мечтал о такой приме, но сегодня им овладел дух предприимчивости, и он решил сделать все возможное, чтобы сманить Зою.

Первый ход в затеянной операции был осторожный. Балетмейстер предложил Зое до конца гастролей при-пять участие в тех спектаклях, которые ею освоены.

Не подозревая о подвохе, Вера Федоровна охотно согласилась освободить Зою на оставшиеся три недели. Ничего, кроме пользы, такая практика с другим ансамблем, под другим руководством дать не могла. И тем не менее где-то в глубине души у нее шевелилось опасение, как бы Зоя не закрепилась в этой труппе. Такой вариант был бы наихудшим из всех возможных. Прежде всего — театр не представлял собой ничего особенного. Приличный — и не больше. Но самое главное — бродячая жизнь молодой женщины никак не способствовала бы укреплению только-только сложившейся семьи. Супружеский стаж Зои и Жени едва перевалил за полгода, и подвергать их испытанию разлукой вряд ли было разумно.

Не так давно на расширенном семейном совете с участием Жени и Зои была разработана компромиссная стратегия. Молодожены пробудут в Приморске еще год. За это время Женя окончит институт и с дипломом инженера сможет найти себе применение в любом городе, где устроится Зоя, пусть даже там не будет металлургического завода. Стратегия эта исходила из того соображения, что как бы ни была дорога Жене его нынешняя профессия, он не имеет права глушить самобытный талант своей подруги.

Итак «Ромео и Джульетта» — спектакль, в котором Агейчик должна была выступить как профессионалка. В здании городского театра она уже танцевала несколько раз, ей хорошо были знакомы и сцена, и зал, она давно перестала пугаться их растворяющих просторов. Но странное дело: когда пришло время выйти на сцену, Зоя почувствовала непреодолимую робость. И как на первых порах Вера Федоровна силком выталкивала ее на сцену, так и на этот раз тащила к кулисам за руку. Только теперь сознание ответственности за спектакль, за ансамбль и невозможность отступления вернули Зое самообладание. А когда после первого танца зал взорвался рукоплесканиями, к Зое вернулась уверенность в себе.

Есть много видов гипноза и самовнушения. Поставь загипнотизированного на колени — и он без всякого понуждения станет либо молиться, либо просить прощения, одень человека изысканно — у него и осанка, и манеры изменятся. На Зою подействовал гипноз обстановки — оригинальное, не без изыска сделанное оформление, сыгранный оркестр, слаженный ансамбль. Как ни высокотехничны воспитанники Веры Федоровны, в массе своей они уступали артистам этого ансамбля, и танцевать в таком составе было сплошное удовольствие. И партнер ее, Топчиев, оказался первоклассным танцором. Хорунжего она чуть побаивалась. Он мог промедлить с поддержкой и даже сбиться с ритма — такое с ним случалось, это подчас сковывало ее в движениях.

В антракте Зою зацеловали. Вера Федоровна, Топчиев, Женя, прорвавшийся за кулисы. Даже директор театра, пожилой, свирепого вида мужчина, издерганный поездками по стране, запечатлел на ее щеке тяжелый деловой поцелуй.

Вера Федоровна с трудом оторвала от них свою любимицу и выторговала лишние пять минут антракта, чтобы дать Зое отдохнуть.

На другой день у театра и на подступах к нему вырос кордон любителей балета, надеявшихся добыть случайный билетик, — молва о Зое Агейчик в качестве премьерши приезжего театра разнеслась по городу и разогрела страсти местных жителей.

Три недели Зоиного триумфа промчались быстро. Подошло время переезжать театру в другой город, и балетмейстер предложил Зое постоянную работу в труппе. Она предполагала, что это может случиться, и не была застигнута врасплох. Но оторваться от всего того, с чем сжилась, от привычной среды, разлучиться с Женей, который ходил хмурый, как осенний день, с матерью, и без того не избалованной дочерним вниманием, — об этом она и подумать не могла.

Тогда балетмейстер стал убеждать ее поехать на время, на несколько месяцев. Втайне он конечно же надеялся на магическую притягательность огней рампы.

Делал он это умело, говорил в тоне приподнятом:

— Ну чем вы рискуете, Зоя? Что потеряете? Посмотрите города, поживете нашим театральным бытом. И утвердитесь как балерина. А новая роль? Разве она не манит вас? Жизель — это же вы! Адан будто специально для вас написал этот балет. Платить вам будем по высшей ставке.

И директор театра проявил оперативность. Фабричное начальство взял в союзники, переговорил с Зоиной матерью, с Верой Федоровной. К Жене он тоже нашел подход.

— У нас коллектив высокоморальный, — убеждал он. — В основном все семейные, богема к нам не прилипнет, так что в отношении каких-либо притязаний… можете быть совершенно спокойны. Ну, а если говорить о росте, о месте в жизни, о признании… Поймите, какие возможности открываются перед вашей женой. Отнять их — это преступление. Перед ней, перед совестью, перед искусством, если хотите.

И Женя сдался. Больше того — даже пристыдил Зою за нерешительность. А чтоб разлука не показалась им такой долгой, пообещал вырваться на недельку в отпуск, когда театр будет в Краснодаре.

О том, что его мучает предчувствие, будто они расстаются навсегда, он не признался Зое.

ГЛАВА 3

По занимаемой должности Алла Дмитриевна Гребенщикова не принимала участия в селекторных совещаниях. За работу всех лабораторий завода отчитывался заведующий центральной лабораторией. Но ежедневно в одиннадцать она приходила в кабинет начальника мартеновского цеха и слушала, как проводит эти совещания муж. Поскольку она исподволь наблюдала за Галаганом, ей казалось, что муж измывается над ним больше, чем над кем-либо другим. Алла старалась в эти минуты не встречаться с Галаганом глазами, чтобы не усугублять его горечь, а еще потому, что сама сгорала от стыда за мужа. К счастью, Галаган понимал ее и даже успокаивал:

— Не сокрушайтесь, Алла Дмитриевна. Тут уж ничего не поделаешь. Натура такая. Нравится человеку всех изображать олухами, чтоб на этом фоне торчать пупом.

Все попытки урезонить мужа заканчивались ссорами. А урезонить нужно было во что бы то ни стало. Ради него же. Метод, которым он пользовался, недовольство, которое вызывал, в конце концов могли обернуться против него самого. В душе у Аллы поселилась тревога и не давала дышать спокойно. Угнетало и сознание собственного бессилия. Она чувствовала себя как пассажир в машине, у которой отказали тормоза. А поговорить было не с кем и поплакаться некому. Друзей у нее здесь так и не завелось. Вокруг их семьи давно выросла и разрасталась стена отчуждения.

Как-то на лестничной клетке в заводоуправлении Алла столкнулась с Лагутиной и поначалу даже немного оторопела, не зная, как та отнесется к ней.

Они не виделись давно, хотя и симпатизировали друг другу. У каждой свои дела, свои заботы, да и общаться открыто не представлялось возможным — Лагутину не выносил Гребенщиков, а делать тайну из их встреч было унизительно.

— Пойдемте ко мне, — предложила Лагутина, тепло пожимая Алле руку.

Изменилась Дина Платоновна с тех пор, как они виделись последний раз. Потускнела. Появилось горестное выражение на лице, опустошенными стали глаза.

— Что с вами? — спросила Алла. — Приболели?

— Просто хандра одолела.

— Небось допекает мой супруг?

— А кого он не допекает? Ну, что у вас? Как ребята?

— Ребята — как все ребята. Шалят в школе, шалят дома. Но учатся очень хорошо, хотя не прилагают особых усилий.

— Наследственность…

— Светлану отдала в балет к Сениной. Показала ей «Муху-цокотуху» в исполнении малышей, и с того времени не стало в доме покоя: танцевать — и баста. Впрочем, я и сама об этом не раз подумывала. Отец возражал — она ведь еще музыкой занимается, но мы выступили против него единым фронтом и победили. — Слово «победили» Алла проговорила так торжественно, что было ясно: одерживать верх ей удается редко и с большим трудом.

— Вам надо бы одержать над ним еще одну победу, — вымученно улыбнулась Лагутина. — Это было бы благое дело как для него, так и для коллектива.

— Вы что имеете в виду?

— А вы сами не догадываетесь?

Алла наклонила голову.

— Пробовала. Но разве он поддается увещеваниям? — Сказано тихо, а прозвучало как крик. — Все мои атаки ни к чему не приводят. После каждого крупного разговора он объявляет мне «холодную войну» и дуется по неделям. Нет, жена в этих вопросах… Притормозить его может только что-то извне. Пока почему-то все терпят. Огрызаются полегоньку, но чтобы кто-нибудь дал решительный отпор… Ну хотя бы ваш Рудаев. Почему он молчит?

— Он уже не мой… — В голосе Лагутиной послышалось отстоявшееся страдание.

— Дина Платоновна, милая… — Алла запнулась, не зная, что предположить.

«Значит, далеко не всем известно о нашем разрыве», — со странным облегчением подумала Лагутина и тотчас пожалела, что проболталась, — Алла ждала уточнения.

— Все на свете имеет свой конец… — как-то неопределенно произнесла Лагутина. — Что касается отпора… Не судите походя. У нас люди щадят авторитет руководителя, даже если он сам его не щадит. — Лагутина смотрела на Аллу и в то же время мимо нее. — Только этим можно объяснить их смирение. И очень жаль, что он этого не понимает. Уверен, что всех задавил страх, и это его вполне устраивает.

— Не мешало бы, чтоб его кто-то встряхнул. — Глаза Аллы, только что сухие, наполнились слезами. — Будь проклято это директорское кресло! Сел в него — и как подменили.

— Эх, Аллочка, да разве кресло портит человека? Человек портит кресло, — беспощадно проговорила Лагутина. — Валентина Саввича не испортило, потому что он принадлежит к категории людей, которые, получив власть, радуются представившейся им возможности по-доброму влиять на человеческие судьбы, оказывать ощутимую помощь. Иными словами, употребляют свою власть во благо. А если и прибегают ко злу, то лишь затем, чтобы пресечь зло.

— Для меня всего ужаснее крушение надежд, — продолжала Алла, захлебываясь от напирающего желания высказать все до самого донышка. — Я всерьез поверила, что Андрей стал другим. Он и в цехе последнее время был терпим, и как главный. А вот освободился от сдерживающего начала — и сбросил с себя маскировочный халат. Но что я чувствую себя обманутой — в этом нет особой беды. Хуже, что все чувствуют. Накопится недовольство, перейдет «критическую величину» и обретет свойства урана…

«Нет счастья на земле, — думала Лагутина, рассматривая благородный, чеканный профиль Аллы. — Казалось бы, что еще нужно этой женщине? Красива, обеспечена, воспитывает детей. И — директорша, в чем многие видят вершину благополучия. А как глубоко несчастна…»

Взгляд Дины Платоновны сделался вдруг напряженным, у губ врезались трудные складки. Ее собственное состояние было не лучше, чем у Аллы. Алла уже излечилась от любви и свыклась со своим положением, а ей еще предстоит излечиваться и свыкаться. К тому же и работа из-под палки, которую занес над ней Гребенщиков, стала до тошноты противной.

Посмотрела на Аллу безразличным взглядом — собственные чувства отпускали ее нехотя.

— Я боюсь совсем не того, чего боитесь вы. Вы — взрыва, а я — что он не произойдет. Люди — существа, сотканные из противоположностей. С одной стороны, им все надоедает, с другой — они ко всему привыкают. Сейчас они терпят из такта, потом будут терпеть из привычки. И, может быть, совершенно напрасно грядущее рисуется вам темно. Дело в том, что оценка руководителя снизу сплошь и рядом не совпадает с оценкой сверху. Оттуда видят показатели и не видят, какой ценой они достигаются. Пройдет время — и не исключено, что вашего мужа пригласят в министерство.

— Такое не случится.

— А кто мог предположить, что он станет директором? Мы только и знаем, что ничего не знаем…

— Случайное стечение обстоятельств.

— Теперь может произойти не случайное — он вышел на орбиту.

Алла ушла от Лагутиной несколько успокоенной — поделилась своим настроением, выговорилась. Но мысль о том, как истребить в муже мерзкую привычку шельмовать своих подчиненных, еще больше стала сверлить ее.

Над этим вопросом ломал голову и Подобед. Разнузданность Гребенщикова ставила его в довольно щекотливое, если не глупое положение. Он слушал, как распаляется Гребенщиков на селекторных совещаниях, присутствовал на очных директорских оперативках, но в их ход не вмешивался, считая подобные действия нетактичными, и тем самым как бы одобрял поведение директора. Он сделал несколько попыток провести с Гребенщиковым вежливую душеспасительную беседу, однако из этого ничего не вышло. Гребенщиков грубил и обрывал его. Оборвал и последний раз, сказав:

— Я больше лет проработал, чем вы прожили, и не вам учить меня. Подыщите для проповедей другой объект. А с подчиненными я обращаюсь так, как они того заслуживают.

От намерения вызвать Гребенщикова на партком и сообща устроить там головомойку Подобед отказался — не хотел подвергать того массированному обстрелу, опасаясь, что разгорятся такие страсти, которые трудно будет потом погасить.

И он решил действовать сам, но уже по-иному: использовать против Гребенщикова его же оружие — грубость.

Однако прежде чем открыть военные действия, надо было утрясти два вопроса мирным путем. С них Подобед и начал, когда появился у Гребенщикова.

— С вами Збандут делился своими планами насчет строительства пансионата на берегу моря? — спросил он.

Ответ короткий, как мгновение:

— Оно не запланировано.

— Реконструкция аглофабрики тоже не была запланирована, а между тем Збандут ее начал.

На лице у Гребенщикова появилась неопределенная гримаса. Ее можно было истолковать и как снисходительное сочувствие, и как мягкое недовольство.

— Я не сторонник маниловщины. Я считаю, что тратить средства нужно лишь на то, что дает дополнительную продукцию. Затрата рубля должна быть экономически оправдана.

Манера Гребенщикова вести разговор в таком тоне, как если бы перед ним сидел назойливый проситель, раздражает Подобеда, но, пересилив себя, он переходит к другому вопросу — просит объяснить, почему бездействует технический совет при директоре завода.

— Это рудиментарный орган, абсолютно бесполезный, — ответил Гребенщиков скороговоркой и после паузы снизошел до обстоятельного объяснения, почему он так думает. — Вам, должно быть, понятно, что сто малоэрудированных людей не могут заменять одною эрудированного. Техсовет как раз является примером того, когда количество не переходит в качество. К тому же он создает у участников неверное впечатление, будто они играют какую-то роль в управлении производством.

— Они приучаются управлять производством, — поправил его Подобед.

Техсовет был для Гребенщикова как кость в горле. Уже достаточно того, что породил его Рудаев, руководил им Рудаев и всячески покровительствовал Збандут. Надежда на то, что техсовет умрет той естественной смертью, которой умирают различные необязательные надстройки, или, как язвительно называл их Гребенщиков, «пристройки», не оправдалась. Но распускать этот орган было рискованно — такую акцию непременно осудил бы партийный комитет.

Здравый смысл подсказывал Гребенщикову, что благоразумнее всего в угоду парткому оживить деятельность технического совета, но это ему ни с какой стороны не было выгодно. А вот приспособить его для своих целей или даже нейтрализовать… Достаточно вынести на техсовет раз-другой какие-нибудь пустяковые, никого не затрагивающие вопросы или, наоборот, такие сложные, что в них никто не разберется, — и даже у самых активных сразу испарится охота посещать его. Первая возможность провести такой эксперимент как раз представлялась.

— Хорошо, — снизошел Гребенщиков. — Если секретарь парткома так жаждет поставить галочку в своем отчете, пусть ставит. — Поднял трубку телефона. — Ольга Митрофановна, соберите в понедельник техсовет. Вопросы — о новой технической политике на заводе и сообщение Глаголина, да, да, Глаголина, о разработке метода расчета кислородных фурм. — Бросил трубку, взглянул на часы. — Все?

— Нет, не все, — произнес Подобед многозначительно.

— Прошу покороче.

— Но я созвонился с вами, и мы договорились…

— Я и отвел вам десять минут. Сейчас мне нужно в листоотделку.

Большого напряжения стоило Подобеду не выйти из равновесия и не послать Гребенщикова к чертям собачьим. Но он спросил самым спокойным тоном:

— Скажите, Андрей Леонидович, вы стоите или сидите, когда проводите селектор?

Гребенщиков выстрелил в собеседника разъяренным взглядом.

— Лежу. Пластом.

— А более остроумного ответа не родилось в вашем гениальном черепе? — Подобед явно подзадоривал Гребенщикова, вызывая на спор. И добился своего.

— Вы с какой стати со мной так разговариваете?! — взревел Гребенщиков.

— С какой стати? Хочу, чтоб вы на себе почувствовали, что испытывают другие, когда с ними вот так…

— Вы не разбираетесь в субординации, товарищ секретарь! Это вышестоящий вправе разговаривать с подчиненным как находит нужным. А мы с вами углы одного треугольника. Кстати, в этом треугольнике, в отличие от геометрического, как правило, два угла бывают тупые.

Подобед невольно порадовался тому, что разговор происходил один на один. Разнеслась бы такая фразочка по заводу — вот уж посмаковали бы ее злопыхатели! Кого подразумевал Гребенщиков под тупыми углами, догадываться не приходилось. Конечно же его и председателя завкома.

Грубость дала право Подобеду на грубость. И он воспользовался этим правом.

— Что ж, придется для симметрии притупить и третий угол.

Однако и на этот раз Гребенщиков постарался, чтоб карта Подобеда оказалась битой. Сказал, предвкушая радость реванша:

— Вообще правильнее было бы заострить остальные два угла, чтоб получился нормальный равнобедренный треугольник. Но ни та, ни другая задача вам не под силу. И не беритесь за них. Наживете грыжу.

Подобед предвидел, что словесная схватка с Гребенщиковым в лучшем случае может окончиться вничью и ни к чему другому, кроме обострения отношений, не приведет. Вот почему он заранее подготовил решающий ход.

— Что поделаешь, — на его лице появилось подозрительное миролюбие, — когда человек не может осилить груз один, он зовет на помощь другого.

Гребенщиков быстро смекнул, на что намекает Подобед.

— Побежите кляузничать в горком?

— Просто использую технику связи. С завтрашнего дня Додока получит возможность слушать ваши словоизвержения через динамик. Довожу также до вашего сведения, что у нас с вами есть одна роднящая нас черта: ни вы, ни я слов на ветер не бросаем.

ГЛАВА 4

Людей собралось множество. Любопытно было узнать, о какой новой технической политике поведет речь директор, заинтриговывал и второй пункт повестки заседания — сообщение грузчика железнодорожного цеха некоего Глаголина о методе расчета кислородных фурм для конверторов. Никто не мог понять, какое касательство имеет грузчик к такому специфическому вопросу.

Весь левый отсек зала заняли студенты и преподаватели металлургического института — их привел сюда Межовский. К этой многочисленной группе присоединилась и Лагутина. Она села неподалеку от Межовского у окна — здесь ей было удобнее всего вести записи.

В восемнадцать ноль-ноль появились Гребенщиков, Рудаев и скромный молодой человек в роговых очках, одетый небрежно и явно не по сезону: помятая матерчатая куртка с дырочкой на боку, не ведавшие утюга брюки. Люди, не признавшие в нем того самого грузчика, которого с таким нетерпением ждали, с любопытством посматривали на дверь — вот-вот появится грузный, размашистый, рукастый детина, каким представляли себе докладчика.

Лагутина сидела грустная. В этом зале она привыкла видеть Збандута. Здесь он проводил техсоветы, здесь устанавливались его первые контакты с людьми, которые так окрепли впоследствии, здесь он воздал должное ей и Рудаеву за смелость, с которой они вели бой против неудачного проекта конверторного цеха, и ей не хотелось ни видеть, ни слышать в этих стенах другого человека, тем более Гребенщикова. Но привела необходимость — надо же знать, на что размахнулся новый директор завода.

Его доклад оказался интересным. Перед слушателями предстала широкая картина развития вычислительной техники за рубежом. Множество вычислительных машин самого различного профиля и назначения помогают находить режим для самых различных производственных процессов, разрабатывать наивыгоднейшие расписания движения поездов, определять количество товаров в зависимости от спроса покупателей, устанавливать мощности и типы станков для машиностроительных заводов. Математические модели позволяют выплавлять качественный металл в конверторах и большегрузных мартеновских печах, управлять работой литейных пролетов мартеновских цехов. С помощью ЭВМ можно получить точную характеристику агрегатов, участков и даже людей.

Поражали и цифровые данные, которые привел Гребенщиков. Столько-то машин во всем мире, из них в Америке — столько-то, такое-то число аналитиков и программистов обслуживает их, такие-то суммы затрачены, такие выручены. Гребенщиков был осторожен. Он не комментировал ни цифр, ни фактов, он только информировал. Особенно запечатлелся вывод, сделанный им и затем повторенный: «Если бы в какой-нибудь день вычислительные машины в Америке остановились, то жизнь страны была бы парализована».

О применении ЭВМ в нашей промышленности Гребенщиков рассказывать не стал. Перешел к тому, ради чего собрал техсовет, — принялся излагать, как мыслит он внедрение ЭВМ у себя на заводе.

— Все большие цеха, — говорил Гребенщиков, — должны быть оборудованы ЭВМ. Эти кудесники будут находить оптимальные параметры технологического процесса и командовать устройствами, которые облегчат или даже заменят труд человека.

Чтобы избавить себя от необходимости отвечать на вопросы, Гребенщиков прибегнул к хитрой уловке (она была разгадана уже позже) — попросил за всякого рода разъяснениями обращаться к нему после доклада Глаголина.

К удивлению многих, скромный очкастый человек и оказался грузчиком Глаголиным. Он сообщил, что при участии Гребенщикова (Межовский и Лагутина при этом обменялись понимающими взглядами) разработал метод расчета фурм для сверхзвуковых скоростей и принялся исписывать доску рядами математических выкладок. Делая попутно пояснения, он поглядывал туда, где сидел со своими подопечными Межовский, отдавая себе отчет в том, что только эта часть аудитории могла разобраться в сложном конгломерате из теоретической физики и математики.

Время потянулось мучительно долго. Трудно слушать скучные объяснения, а непонятные — и вовсе невозможно. Лагутину клонило в сон от постукивания мелка о доску, от монотонного голоса докладчика, и, если б не злость, разбиравшая ее, она наверняка заснула бы.

«Что за бесполезная затея? — было написано в записке Межовского. — Такое блюдо съедобно только для участников математической конференции».

«Гребенщиков ничего зря ее делает», — коротко ответила Лагутина.

В зале возник шумок. Сначала украдкой, а потом уже не таясь, люди стали переговариваться. Кое-где слышалось даже хихиканье. Подняться и уйти никто не рискнул, сидели и ждали, когда кончится это истязание.

А Глаголин, увлекшись, строчил и строчил формулу за формулой, только изредка заглядывая в толстую, большого формата тетрадь.

Первым не выдержал Катрич. Поднялся, расправил плечи и с независимым видом проплыл между рядами к выходу, не обращая внимания на останавливающий жест Гребенщикова. Но этот жест удержал на месте тех, кто собирался последовать примеру Катрича.

Рудаев понимал, что как председатель техсовета он не должен был выпускать Глаголина с таким сугубо теоретическим докладом, и ругал себя за то, что пошел на поводу у Гребенщикова. Надо было как-то выправлять положение. Можно, конечно, просто встать и спросить аудиторию, стоит ли продолжать доклад, можно предложить докладчику сократиться и перейти прямо к выводам, тем более что он и сам уже чувствует всю нелепость своего положения, — раскраснелся, ссутулился, стал ошибаться в знаках. Только как бы не получился холостой выстрел, если вдруг аудитория не решится поддержать. И все же надо отпустить хоть тех, кто порывается уйти, но никак не осмелится. В зале, помимо членов техсовета, много таких, кто просто интересуется заводскими делами. Посмотрел на часы. Без трех минут восемь. Выждал три минуты, попросил извинения у Глаголина и объявил перерыв.

Люди как будто только и ждали этого спасительного сигнала, поднялись, как по команде, и устремились в коридор. И курящие, и некурящие, и члены техсовета, и вольнослушатели.

— Это бестактно, товарищ Рудаев! — прошипел Гребенщиков. — Разве можно прерывать на половине такое сложное изложение! Потеряется последовательность.

Рудаев устремленно посмотрел на Гребенщикова.

— Это ответная мера против вашей тактики, Андрей Леонидович, — ответил, приглушив голос. — Последовательность они давно потеряли.

— По себе судите?

— По вас тоже. И, простите, тут не оперативка. Тут техсовет. И веду его я.

Гребенщиков добился чего хотел. После звонка людей в зале стало очень мало — он опустел на три четверти. Наибольшую выдержку проявила группа Межовского — остались все как один. Но Лагутиной в этой группе не оказалось. Ушла. И не потому, что ее не интересовала заключительная часть совещания. Трудно было встречаться глазами с Рудаевым, а он не мог удержаться от того, чтобы не посматривать на нее.

— Ради чего вы взяли себе в соавторы Гребенщикова? — спросил Глаголина Межовский, когда они, пропустив мимо себя институтскую ватагу, брели по улице. — Только не сочиняйте.

Глаголин долго молчал и, когда Межовский уже перестал ждать от него вразумительного ответа, интимно пожаловался:

— Всякое стоящее дело должно иметь своего покровителя, иначе оно пойдет со скрипом, а возможно, и совсем не пойдет. Ну кто такой Глаголин? Грузчик, который по причине безвестности с трудом умудряется иногда опубликовать ту или иную свою работу. А Гребенщиков… Кроме того, внедрение фурмы целиком ляжет на него.

— Что-то опробовать ее он не торопится.

— Это преднамеренно. Соблюдает проформу. Сначала надо провести через техсовет, разрекламировать, заинтересовать непосредственных исполнителей, словом, создать, как говорят, общественное мнение.

У губ Межовского появилась брезгливая складка, будто глотнул он что-то прокисшее.

— А вы не находите, что в вашем содружестве есть элемент аморальности?

— А какой у меня выход? — Глаголин покрутил головой. — Мораль, которая мною движет, — это польза дела. Я даже могу отдать свою идею целиком в другие руки, как в былые времена неимущие родители отдавали своих детей на воспитание в бездетные семьи. Тем более что идеями я не оскудею.

— И однако же что-то здесь…

— Ну что? Что? — разгорячился Глаголин. — Такие альянсы стали сейчас явлением распространенным. Вы когда-нибудь анализировали, кого и как выдвигаем мы подчас на премии? И сколько там фамилий? Это что, все идееносители? Отнюдь. Там больше идеетолкателей. И в таком поощрении, пожалуй, есть кое-какой резон. Хуже, когда прилипают просто так. Не вынашивали, не толкали, а значатся. Из чинопочитания вставили, по соображениям подхалимажа. Вот это настоящее зло. За подхалимаж лупить надо и тех, кто угодничает, и тех, кто угодничество не пресекает.

— Но ведь ваша работа — готовая диссертация. Да еще какая!

— А мне что от этого? Диплома у меня нет и не будет, а без него…

— Слушайте, Глаголин, хоть раз в жизни скажите мне откровенно: почему вы так инертны? У вас еще вся жизнь впереди. Идите хоть бы к нам на вечерний факультет. Закончите — все дороги вам будут открыты. Аспирантура, докторантура…

— Докторантура… — не то скорбно, не то пренебрежительно проговорил Глаголин. — Поймите, я свободный художник. Я творю то, что хочу, что мне наиболее мило. А добиваться диплома и изучать ради этого дисциплины, которые по сути не нужны, — значит, остановиться на три года.

— С вашей памятью, с вашей одаренностью вы справитесь за два.

— Не хочу и двух. Кстати, ваш институт не даст мне должных математических знаний. Если б МГУ… Но для МГУ уже поздно. Время упущено.

Межовский вздохнул. Он не мог понять Глаголина — искренен тот или просто избрал себе такую форму самозащиты. Сломалась у человека жизнь — вот и приходится изобретать оправдательные мотивы.

— Докторантура… — повторил Глаголин с некоторым упрямством. — Ради чего? Чтобы заниматься прикладной математикой? Я ее не люблю. Понимаете — не люблю. Другое дело — чистая теория… — Лицо его на миг просветлело, как будто увидел он звездные манящие дали, и тут же опять стало сумрачным. — Но мне сейчас и с ней становится трудновато. Приходится постигать все самому, а это, увы не просто. Чувствую, что отстаю. Особенно ощутил я свою тяжелеющую поступь на последней теоретической конференции в Москве. Послушал сообщения бывших однокурсников — некоторые из них уже видные математики, — и такого напряжения стоило мне вникать в то, что они излагали. Я вообще не пью, но в тот вечер выпил…. Меня ведь считали на факультете многообещающим… Все дело в том, что у них была строгая система усвоения знаний. И среда. Великое дело — среда.

— Вы человек крайностей. Либо гений, либо грузчик, — непримиримо, с беспощадной прямотой сказал Межовский. — Я хоть завтра возьму вас в институт и предоставлю возможность заниматься тем, чем вы хотите. Но что я смогу вам платить? Ставку лаборанта?

— Вот мы и вернулись на круги своя, — обрадовался Глаголин логическому завершению беседы. — За душевный порыв благодарю, но меня, Яков Михайлович, действительно больше устраивает ставка грузчика и возможность размышлять над теми математическими проблемами, которые волнуют, а не над теми задачками, которые будут подбрасывать другие.

ГЛАВА 5

Уже в семь часов утра Додоку можно было видеть на набережной. За реконструкцией этого заброшенного и запущенного участка он следил лично, и потому работы здесь шли полным ходом. Снимали трамвайные пути, расширяли шоссе, разбивали клумбы. Додока задумал сделать набережную любимым местом прогулок горожан — вдоль нее тянулся великолепный просторный пляж.

Те, кто не знал секретаря горкома в лицо, подчас принимали его за прораба. Он во все вмешивался. Заметит, что новый столб для троллейбусной линия поставлен не совсем вертикально, — требует, чтобы поправили, не понравится земля для клумб — заставит переменить.

Его можно было встретить и в магазинах, и на рынке, и на кухне кафе, и на складе ресторана, и на базе промтоваров.

Встречали его и на толкучке, где сбывали всякую всячину — и новые вещи, и старую, казалось бы, никому не нужную ветошь. Он приценивался, но ничего не покупал. Один только раз приобрел нож из нержавеющей стали с черной пластмассовой ручкой, скрепленной медными заклепками. Долго торговался, расспрашивал, что за металл, распаляя продающего, давая несуразно малую цену, но как только тот со знанием дела выложил точную характеристику стали как лучшей инструментальной и рассказал, сколько труда затратил, чтобы раздобыть и сталь, и пластмассу, и медь, смилостивился сунул трояк и забрал нож.

Не чужд оказался Додока и земных радостей. Когда его пригласили на банкет по случаю пуска нового четырехэтажного универмага, он охотно согласился и пришел одним из первых. И за столом, к великому удовольствию устроителей банкета, не спасовал. Ел с аппетитом, без всяких церемоний налегал на красную икру и при каждом тосте осушал рюмку коньяку. Вот только ушел он не совсем обычно. Отозвал в сторону директора горторга Низовкина и, пристально глядя ему в глаза, спросил, сколько примерно рублей израсходовано на каждого человека.

— Около двадцати, — смекнув, что в вопросе кроется что-то неладное, не очень охотно ответил тот.

— «Около» больше или «около» меньше?

Узнав, что меньше, положил на стол четыре пятерки и распорядился эту же сумму получить с каждого.

А через несколько дней он собрал городской партийный актив по вопросу о работе торговых и бытовых учреждений.

Получил приглашение на актив и Гребенщиков. Вообще тратить время на совещания, которые к нему прямого касательства не имели, он избегал. Но на городской актив, хоть с опозданием, явился: надо было зарегистрировать явку и продефилировать перед глазами начальства — знайте, я здесь.

На трибуне стоял красный, взмокший директор горторга и, вытирая платком шаровидное лицо, слушал наставляющего его Додоку.

— Вы, товарищ Низовкин, взяли на себя совершенно напрасную задачу убеждать нас в преимуществе социалистической торговли, — спокойно, не нажимая на отдельные слова, говорил Додока. — Я думаю, никто из присутствующих в этом не сомневается. И почему вы сравниваете все цифры с пятидесятым годом? Для пущего эффекта могли бы начать с нашего излюбленного статистиками тринадцатого, а то и с крещения Руси. Мы хотели бы узнать, что сделано лично вами за время, когда вы командуете торгом, составить себе представление о качестве вашей работы. Как мне кажется, ваша задача состоит не столько в том, чтобы продать товары, которые вам выделяют, сколько в том, чтобы добыть те товары, в которых вам отказывают. А реализация централизованных фондов — это, дорогой, не торговля. Это больше бухгалтерия: прибыло — убыло, дебет — кредит. Купцом надо быть, купцом. А купец — он прежде всего добытчик.

«Да, у этого на объективные причины не сошлешься, — сделал для себя вывод Гребенщиков. — Добывай, выколачивай. Инициативность — вот что ставит он во главу угла».

Начальника горторга ни вопросами, ни замечаниями так просто не собьешь. Речь у него написана, он то и дело заглядывает в бумажку. Особенно приковывают его взгляд колонки цифр, и тогда он говорит, вовсе не глядя в зал.

— У вас нет одной цифры, — обрывает его Додока. — Сколько пар женских сапожек продано с прилавка, а сколько из-под прилавка?

В зале сдержанный смех. Низовкин молчит, словно пережидает его, но и переждав, не находит, что сказать.

— Примерно пол-напол, — отвечает за него Додока.

— А я что, стою рядом, что ли? — Лицо Низовкина озаряется улыбкой облегчения.

«Все-таки кое-как выкрутился, — отмечает Гребенщиков. — Но теперь он приберет к рукам свои кадры». Однако напрасно решил Низовкин, что резонный ответ умилостивил Додоку. Слишком много изъянов в работе торга, секретарь горкома тут же подбрасывает следующий вопрос:

— А вы не объясните мне, товарищ Низовкин, почему в магазинах нет коньяка?

— Его мало отпускают. Да и разбирают здорово. Широко жить стали, с водки на коньяк перешли.

— А почему на складе ресторана «Азов» обнаружено две тысячи семьсот тридцать бутылок? Вы что, весь коньяк решили реализовать через рестораны? Выполняете план за счет наценки?

Низовкин вынужден признать, что есть такая практика, кстати, никем не предписанная, — инициатива на местах. Эту практику он обещает поломать.

— А сколько коньяку может выпить человек за вечер?

Хотя Додока спрашивает как бы походя, Низовкин настораживается, и ответ его уклончив:

— Это в зависимости от способностей.

— А точнее?

— До литра. Но литр, надо вам сказать, одолевают только чемпионы.

— А если три и восемь десятых литра на брата?

— Абсолютно невозможно. Это доза смертельна, — Низовкин замирает, соображая, выпутался ли он и на сей раз из расставленных сетей или, наоборот, еще больше запутался в них.

Губы Додоки сводит улыбка. Добрая она или недобрая — разве разберешь?

— Тогда объясните, пожалуйста, всем нам, как это вы умудрились остаться живым после банкета, который закатили ревизорам? Вас было семь человек, а списана пятьдесят одна бутылка коньяка. Такая сверхживучесть, знаете ли, хоть кого повергнет в недоумение. Это что, результат длительной тренировки? Не мешало бы привлечь деятелей науки для проведения исследовательской работы или деятелей другого рода для проведения следовательской работы.

Эти слова встречаются в зале долгим дружным хохотом. Только Низовкину не до смеха. В пору бы и заплакать. И Додока не смеется. Не потому, что старается сохранить эффектно бесстрастный вид. Начинает злиться.

— Я проверю, — говорит Низовкин, когда наконец устанавливается тишина.

— Что проверите? Проведете эксперимент вторично? Кстати, кто финансировал этот эксперимент? Кто? Попробуйте ответить.

Низовкин молчит.

— Ну, смелее! — торопит его Додока. — Вы угощали за свой счет? Или, может быть, в складчину?

Гребенщиков внутренне сжимается, ясно представив себе состояние Низовкина. На эти вопросы непросто ответить даже с глазу на глаз, а тем более прилюдно, при таком скопище людей. И что предпримет Додока? Просто снимет Низовкина или вдобавок еще и под суд отдаст?

— Вы же знаете, за чей счет! — вскипает вдруг Низовкин.

— Я знаю, но товарищи не знают, — Додока показывает на зал.

Однако Низовкин не говорит, что истрачены государственные деньги. Находит более обтекаемые слова:

— Это за счет наших прибылей.

И опять Додока:

— За счет прибылей и в счет убытков? А каких прибылей? Личных или государственных?

Вот тут уж Низовкин никаких слов не находит. Даже обтекаемых.

— Гостеприимство — великолепная русская черта, но им злоупотреблять не следует, — добивает его Додока. — Что-то в этом от татарского ига, от податей. Приехал хан — давай его ублажай. Но почему, ублажая, нужно забираться в государственный карман? По принципу — чужим добром угощать ведром? Коньяк-то буквально ведрами пили. Платил бы свои — уверен: пяти бутылок хватило бы. — Додока поискал кого-то глазами. — У нас есть еще один очень гостеприимный товарищ — наш строительный магнат Аким Суренович Апресян. Он тоже приехавших, не угостив, не отпустит — умеет сочетать русское радушие с армянским размахом. Но знаете, товарищ Низовкин, чем Апресян от вас выгодно отличается? Он свои деньги платит. Личные. И никто не вправе его упрекнуть.

У Гребенщикова этот демарш никаких эмоций не вызывает. С гостями он поступает просто: предоставляет им возможность есть где вздумается и расплачиваться самим.

— А на толкучку вы ходите, товарищ Низовкин? — начал как бы невзначай Додока новый неожиданный заход.

— Приличным людям там делать нечего.

— Вот как? Я этого не знал и потому хожу. А между прочим, совсем не вредно изучать конъюнктуру рынка, спрос. Выяснить, чего не хватает людям в наших магазинах. Впрочем, вам, я полагаю, всего хватает. — Додока перебрал взглядом сидевших в первом ряду, уставился на директора завода «Мединструмент». — А вы, товарищ Кирюхин, бываете на толкучке?

— Мне конъюнктура ни к чему. У меня централизованное снабжение и централизованный сбыт, — бодро ответил Кирюхин.

— А охрана социалистической собственности тоже ни к чему?

— Не понял.

Додока достал из портфеля нож, поднял его над столом, и первоклассное лезвие, поблескивая великолепной полировкой, легко вонзилось в дерево.

— Вот, купил за три рубля. Изделие из ваших материалов.

— Это из отходов, — беспечно отмахнулся Кирюхин.

— А отходов много?

— М-м-м… Достаточно.

— В таком случае придется вам, товарищ Кирюхин, наладить производство таких ножей, а товарищ Низовкин будет продавать их в своих магазинах. От этого выгадает и завод, и торговля, и потребители, и… воры — их не придется привлекать к ответственности. В магазинах нож будет стоить не три рубля, а рубль и деньги получит государство, а не расхитители. — Додока сделал короткую паузу и проговорил вдруг с домашней интонацией: — Ну что, перекурим?

Председательствующий объявил перерыв. По своему обыкновению Додока вышел не в комнату президиума, а в фойе — он не упускал случая пообщаться с людьми вне деловой обстановки.

Сегодня здесь было шумно, как после интересного спектакля. Разбившись на группки, люди оживленно делились впечатлениями.

Вышел в фойе и Гребенщиков. Вышел главным образом для того, чтобы показаться Додоке на глаза и заодно прощупать его отношение к себе.

Его намерение осуществилось без всяких усилий.

— Ну, громовержец, что хорошего скажете? — спросил Додока, когда Гребенщиков поздоровался с ним.

— Хорошо уже то, что ничего плохого не скажу. Идет нормальная заводская жизнь.

— Для нормальной слишком много грома и молний. У меня после вашего селектора закладывает правое ухо.

Гребенщиков отошел от Додоки ошарашенный. Значит, Подобед выполнил свою угрозу, и теперь каждое его слово берется на учет.

Вообще Гребенщикову чужд страх перед всякого рода организациями, а проработка на завкоме, на парткоме — и вовсе нипочем: за долгие годы выработался устойчивый иммунитет. Но оказаться в роли наглядного пособия к докладу Додоки о стиле руководства, о методе управления людьми ему никак не улыбалось. Вот так вытащит на всеобщее обозрение, как Низовкина, да начнет разбирать по косточкам…

Толчея и шум в фойе не дали Гребенщикову сосредоточиться, он вернулся в почти пустой зал и, усевшись на свое место, погрузился мыслями в ту сферу человеческих взаимоотношений, над которыми не привык задумываться и которые претили всему его существу.

ГЛАВА 6

Пустили второй конвертор. Пустили без особых хлопот и торжеств. Торжественно и хлопотно бывает, когда вводят в строй первый агрегат. Его рождение равнозначно рождению первенца в семье. Тут тебе и новые радости, и незнакомые трудности выхаживания. Со вторым ребенком куда легче. Зато хлопот прибавляется.

Приспособившись к первому конвертору, люди уже знали, как подступиться ко второму, как избавить его от «детских болезней». Вот почему конвертор пошел без раскачки с самой первой продувки.

Серафиму Гавриловичу в освоении второго конвертора принять участие не довелось. Как только директорский пост занял Гребенщиков, Борис своей властью перевел его контролером в ОТК при том же конверторном цехе. Он был уверен, что Гребенщиков не замедлит расквитаться со своим недругом, — новое производство, изобилующее всякими случайностями, дает широкую возможность для обвинения в каких угодно грехах. Как ни огорчен был Серафим Гаврилович крушением своих планов, как ни нападал на Бориса, где-то в глубине души он понимал, что при сложившихся обстоятельствах Борис не только проявил необходимую осмотрительность, но и принял единственно правильное решение. О возвращении в мартеновский цех не могло быть и речи. Это выглядело бы как капитуляция, как возвращение в отчий дом блудного сына.

Дистрибуторщиком на второй конвертор поставили Сенина. Поставили по соображениям железной производственной логики — новые агрегаты должны осваивать наиболее сноровистые и грамотные, а Сенин уже снискал себе такую славу. В штат второго конвертора зачислили и Юрия, причем уже не третьим, а вторым конверторщиком. Хлопец так втянулся в работу, что ни подсказывать, ни приказывать ему почти не приходилось, — он знал, что и когда нужно сделать, и умел все учесть наперед.

Юрий доволен, что по-прежнему в одной бригаде с Сениным. Работает Женя точно, легко, как бы играючи. В его руках многотонная туша конвертора кажется легкой и послушной. Будто понимает, как надо вести себя, будто чувствует, что от него требуется.

Налаженный ритм действует на Юрия бодряще и вызывает единственное желание — всемерно поддерживать его. Он уже выработал в себе определенный автоматизм, позволяющий обходиться без суеты и напряжения. Тут как в танце. Пока постигаешь его особенности — исходишь семью потами. А освоил — телу уже не нужно давать команды. Оно само несет тебя, подчиняясь музыкальному такту.

Самая удобная для Юрия смена — утренняя: весь остаток дня и вечер в полном твоем распоряжении. Вольный казак. Вечерний досуг — как бы награда за труды праведные, и Юрий проводит его то во Дворце культуры, совершенствуя свое мастерство игры на гитаре, то на «Бродвее». Иногда и рюмочку пропустит, не без того. Правда, в утренней смене сильно донимают исследователи — только и знают что требуют брать пробы да замерять температуру металла. В дневной смене их тоже хватает. Спокойнее всего работать ночью.

Но сегодняшняя утренняя смена не вызвала у него оскомины, хотя разного люда нашло в цех значительно больше, чем обычно. Институтские исследователи во главе с Межовским, заводские из центральной лаборатории и технического отдела, Лагутина. И еще какой-то совсем незнакомый человек в очках, с задумчиво-одухотворенным лицом и добрым взглядом. Держался он тише всех и незаметнее всех, в разговоры не вступал, никаких предложений не высказывал. Юрий поначалу и подумать не мог, что этот скромняга — не кто иной, как Глаголин, сделавший совместно с Гребенщиковым расчет фурмы, которую предстояло испытать, от которой так много ждут. В отличие от предыдущей, новая фурма имела собственное наименование — ГРИГ, что означало: «Гребенщиков и Глаголин».

Пока заваливали в конвертор очередную порцию металлолома и заливали чугун, дежурные слесари водрузили фурму на законное место. Опасаясь выбросов, Сенин, которому Флоренцев и на этот раз поручил опробовать новую фурму, посигналил сиреной, чтобы люди рассредоточились на безопасном расстоянии.

Продувка прошла спокойно и по своему режиму ничем не отличалась от предыдущих продувок. Ничем, кроме того, что была на две минуты и пятьдесят секунд короче. На второй продувке удалось сэкономить еще десять секунд, на третьей — еще десять.

— Юрка, ты чувствуешь, чем пахнет? — спросил, подойдя к сыну, Серафим Гаврилович. — Это пять процентов экономии от общего времени, то есть с двух конверторов за год больше шестидесяти тысяч тонн металла дополнительно. И ни на чем! На одной дырявой медяшке. А когда третий конвертор пойдет… Вот что значит наука!

Юрию приятно, что отец радуется успеху всякого человека, будь это даже ненавистный ему Гребенщиков, лишь бы выигрывало дело. Но от него не ушел и подспудный смысл отцовских слов: и тебе, мол, учиться надо.

Зашипел кислород, мягко заурчал конвертор, давая понять, что настроен миролюбиво, но осторожный Сенин на всякий случай опять посигналил.

По рабочей площадке промчался Гребенщиков и, взбежав по лестнице на пульт к Сенину, засел там, чтобы понаблюдать за очередной продувкой.

Когда он спустился вниз, лицо его отнюдь восторга не выражало. Потому и улыбка, которой он отвечал на поздравления, была деланной — появится и исчезнет, как растянутая и неожиданно отпущенная резина.

А вот главного виновника сегодняшнего торжества никто не удосужился поздравить. Глаголин по-прежнему стоял в сиротливом одиночестве, и Юрию захотелось хоть как-то обогреть его.

Улучив момент, он подошел к Глаголину, протянул руку, вытерев предварительно о штанину, и после нескольких слов благодарности добавил:

— Вы там сообразите, как бы еще время поджать.

Глаголин недоуменно поднял сутулые плечи.

— Вам и так спешки прибавилось.

— Ну и что? У нас как ребята говорят? «Не потопаешь — не полопаешь». Деньжат-то больше капнет. Даже прикинули, на сколько.

За их спинами остановились Гребенщиков и Лагутина.

— Странно, что вы так на это смотрите… — говорил Гребенщиков. — Пресс-атташе завода…

— Н-не знаю. Меня, откровенно говоря, мало привлекают функции пресс-атташе.

— А почему? Освещать в печати успехи завода…

— И неуспехи?

— Это я не имел в виду. Вспомните старую мудрость: «Говори о себе только хорошее, плохое о тебе друзья скажут».

— Если только успехи… — протянула Лагутина, — так это скорее рекламбюро, а не пресс-атташе.

— Реклама — двигатель…

— …торговли? — нашла возможным пошутить Лагутина.

— …прогресса. А прогресс, если хотите, тоже нуждается в рекламе, — уже с раздражением бросил Гребенщиков и проследовал дальше.

— Ну зачем вы так… резко?

Лагутина повернула голову и увидела поблизости Глаголина.

Они не были знакомы, и ей показалось, что замечание адресовано кому-то другому. Но Глаголин смотрел прямо на нее.

— У человека праздничное настроение…

— …его техническая мысль одержала победу… — подхватила Лагутина..

Глаголин покраснел от смущения. Он лишний раз убедился, что белые нитки, которыми сшито его содружество с Гребенщиковым, видны каждому.

Кончилась смена, и Лагутину оттеснили конверторщики. Всем скопом навалились они на Глаголина, чтобы поближе познакомиться с человеком, который, будучи, как они, рабочим, да еще к конверторному делу непричастным, сумел сконструировать такую удачную фурму.

Перед уходом домой Серафим Гаврилович и Юрий заглянули в кабинет к Борису.

— Ты что это пренебрегаешь своими обязанностями! — с ходу напустился на сына Серафим Гаврилович. — Одного тебя только и недосчитались.

Борис отклонился от стола, забросил руки за спинку кресла.

— А что мне было там делать, если командование приняло на себя высшее начальство? Глаза мозолить? Я по телевизору все видел.

— О, да он у тебя промышленный! — оценил Юрий. — А ну-ка, пройдись по цеху. Хоть буду знать, где прятаться от твоего всевидящего ока.

Борис стал нажимать клавиши, и на экране замелькали четкие изображения отдельных участков конверторного цеха.

— Здорово! — Юрий хлопнул ладонями и энергично потер их одна о другую. — В курсе всего производства без отрыва от письменного стола. А ну, дай-ка нашу площадку. Интересно, как там — выпустили из плена Глаголина или все еще держат?

На экране появилась площадка второго конвертора. Никого, кроме работающих, на ней не было.

Борис открыл ящик стола, смахнул в него бумаги.

— Поеду с вами. Захотелось маминого борщочка. — Позвонил диспетчеру. — Меня искать у стариков.

…Мотор машины капризничал, тянул с трудом. А тут еще застряли у переезда. Едва прошел один состав, как пополз в обратном направлении другой, еще более длинный.

— Что у вас делала Лагутина? — спросил Борис не то Юрия, не то отца, убрав руки с баранки.

— Что делала… — хмыкнул Юрий, барственно развалившийся на заднем сиденье. — Тебя пришла повидать. А ты хорошо устроился: я тебя вижу — ты меня нет.

Борис поджал губы. Этот паршивец наблюдательнее, чем кажется. Поймав на экране Лагутину, он и на самом деле уже не выпускал ее из виду.

Чтобы между братьями не вспыхнула перепалка — оба они с перцем, — Серафим Гаврилович решил погасить ее в зародыше.

— Смотрите, хлопцы, что выходит, — пустился он в рассуждения, кося глазом на Юрия. — Фурму назвали ГРИГ, Гребенщиков на первом месте. Значит, нужно полагать, что основная роль в этом деле его. Так? А если так, зачем он прицепил к себе какого-то Глаголина?

— Не всякий инженер, даже очень хороший, знает математику в таком объеме, чтобы решать сложные теоретические задачи, — объяснил ему Борис.

Тронулись с места, машина пошла веселее.

— А грузчик, по-твоему, может?

— Это явление исключительное.

— Потом «Г» отскочит, «ГР» останется, — высказал предположение Юрий.

— Вот-вот, — подхватил Серафим Гаврилович.

— Ну, это из области домыслов, — недовольно проговорил Борис.

— Домыслов… — окрысился Серафим Гаврилович. — Эх, Борис, Борис, и сколько ты еще будешь в идеалистах ходить? А я думаю, скорее может получиться как в анекдоте с мышью. Знаешь?

Поскольку никто анекдота не знал, пришлось Серафиму Гавриловичу рассказать его. Мышь сделала изобретение и взяла для большей пробивной силы кота. Кот посоветовал взять еще собаку, собака — осла, осел — быка, бык — медведя: как же без него — самый могучий. Медведь посмотрел разросшийся список и сделал свой высочайший вывод: «А при чем тут, собственно говоря, мышь?» Чирк карандашиком — и мыши не стало.

— А вот как раз и мышь, — сказал Борис, затормаживая у пешеходной дорожки, по которой, подняв воротник жиденького пальто, брел Глаголин. Высунулся из окна. — Садитесь, подбросим.

Глаголин охотно влез в машину.

— Это очень кстати. Сегодня я вымотался, как никогда.

На него уважительно посмотрел Юрий.

— Сегодня вы держали экзамен. И выдержали его.

— Для вас, возможно, да, зато для себя — нет. Ожидал большего. И почему так бывает… Рассчитываешь с точностью до пятого знака после запятой, а ошибаешься в два раза.

Глаголин вдавился в угол сиденья, неприкаянно положил руку на руку и так ушел в размышления, что очнулся, только когда услышал веселый голос Юрия:

— Прибыли! Благополучно и без потерь в личном составе.

Выйдя из машины, Глаголин не сразу понял, где он находится. Окраинная улица, небольшие домики, пестрые, разные — всяк на свой образец, деревенские дворики с огородами и садами, луг за ними. А когда понял, добродушно рассмеялся:

— «Думы мои, думы мои, лыхо мени з вамы…»

Завести его в дом стоило немалого труда. Он конфузился, отказывался, выдумывая всякие неубедительные причины, но когда понял, что сопротивление бесполезно, сдался.

Анастасию Логовну никакое внезапное вторжение врасплох не застанет. У нее всегда находится чем накормить и напоить, сколько бы людей ни собралось. Набросив на стол ради гостя лилейной белизны скатерть, стала раскладывать всякую снедь.

Едва расселись, как вернулась с работы Наташа. Заглянув в дверь и увидев незнакомого человека, тут же исчезла, чтобы привести себя в порядок, и вошла через несколько минут свежая, с хорошо уложенной прической. Черноглазая, со смугло-золотистым отливом лица, она выглядела очень хорошенькой.

— Тала, — представилась гостю, сияя простодушной белозубой улыбкой.

Глаголин не сразу назвал свое имя — чуть растерялся.

Серафим Гаврилович разлил по стопкам вино, поднял свою, отведав сначала малость, чтобы проверить, каким зельем потчует их хозяйка.

— Знаешь, что сегодня произошло? — обратился он к Глаголину, сразу переходя на «ты», что делал только из особой симпатии. — Сегодня ты, Владимир, вошел в большую семью металлургов, и вошел не с черного хода, а с парадного крыльца, как человек, им позарез нужный. Я, по правде скажу, когда смотрел на твои ероглифы на доске, думал, что ты в такие дебри залез, из которых не выберешься. А ты плутал-плутал, где только не витал, всех запутал, но выцарапался, к трем дыркам прибрел. Сроду бы не подумал, что простые дырки такого расчета требуют. Так вот, за твою умную голову, которая, прости меня грешного, попала на плечи…

— Ну, папа, ну разве можно так… — Наташа дала понять гостю, что в этом доме грубоватая прямолинейность не у всех в почете.

— Что — папа! Ты знаешь, кто он? — Голос Серафима Гавриловича сразу посуровел. — Он — дойная коровка. Причем кроткого нрава. Подпустить к себе такого, как Гребенщиков… «Пейте себе на здоровье, Андрей Леонидович…»

Глаголину не по душе эти нравоучения, но оборвать хозяина дома не позволяет деликатность.

А вот Борис режет напрямик:

— Батя, надо свою неприязнь обуздывать… Есть все-таки границы приличия.

Но попробуй свернуть Серафима Гавриловича с той колеи, на которую он заехал.

— Будешь обуздывать — как бы тебя не взнуздали! Вы вот уже дообуздывались, что с удилами во рту ходите. И откуда только набрались такого христианского терпения! Хоть бы один по зубам дал…

И снова его остановил Борис:

— Опоздал с советами. Кто-то уже с ним поработал. Во всяком случае, на селекторе он теперь разговаривает по-иному. Всех по имени-отчеству, никаких шпилек, никаких подначек. Правда, отметочки стал объявлять. Тому двойка, тому единица. Как в школе.

— Э-э, — хитро подхихикнул Серафим Гаврилович, — ему не впервой волчью шкуру на овечью менять. А если ты и впрямь поверил, что он овечкой стал, давай дистрибуторщиком меня назначай. Чего в ОТК держишь? Разве это для меня работа? Срам один!

— От срама я тебя как раз и оберегаю. Другому, если запорет плавку, сойдет с рук, а тебя Гребенщиков ославит. — Считая разговор законченным, Борис повернулся к Глаголину. — Вам моя помощь нужна?

— Больше, чем чья бы то ни было. Надо добиться, чтоб техническая отчетность (я имею в виду первичную документацию — паспорта плавок) заполнялась с максимальной тщательностью, правдиво, грамотно и буквально во всем, даже в мелочах, соответствовала действительности. На основании паспортов я буду устанавливать взаимозависимости процесса. Всякие неточные сведения, — а мы их допускаем и с умыслом, и без умысла — повлекут за собой неправильные выводы, и это обернется вам же во вред, поскольку ЭВМ будет выдавать ошибочные решения.

Борис незамедлительно воспользовался случаем кольнуть отца:

— Понимаешь, что это и тебя касается?

— Не понимаю, — окрысился Серафим Гаврилович. — Чтобы понять, я должен знать, почему это так нужно.

— Простите, Серафим Гаврилович, я не лично вас имел в виду, — засмущался Глаголин, — хотя уже успел убедиться, что все контролеры врут. Плюс-минус три — пять минут — в этом они не видят греха, а из маленького вранья получается большое. Почему здесь важна точность? — Он поправил сдвинувшиеся очки. — Вы на докладе Гребенщикова были? В комнату, где монтируется электронно-вычислительная машина, заглядывали? Так вот, мозг у нее сейчас чище, чем у новорожденного ребенка. Одни клетки, а в клетках пусто. Эти клетки придется заполнить, насытить соответствующей информацией, научить думать и выбирать оптимальные решения для ведения процесса.

По отсутствующему взгляду Серафима Гавриловича Глаголин понял, что говорит слишком усложненно. Решил объяснить попроще:

— ЭВМ в конверторном цехе станет надежным помощником мастера. Сейчас целый ряд решений мастер принимает интуитивно, в зависимости от своего опыта. Машина же, получив соответствующие данные — анализ металла, шлака, газов, температуру, — мгновенно сообщит, сколько надо добавить руды, извести, шпата и других компонентов. А главное — какой держать кислородный режим.

— Этому сложно научить машину? — спросила Наташа. До сих пор она слушала затаив дыхание.

— Это долго? — Серафима Гавриловича больше интересовал фактор времени.

— И сложно, и долго, — с грустинкой в голосе ответил Глаголин, заглядывая в глаза Наташи. — Надо установить различные зависимости, облечь их в математическую форму, перевести на язык, который машина поняла бы и запомнила. Короче говоря, надо разработать математическую модель процесса, или так называемый алгоритм.

— Была бы однородная шихта, никакие логоритмы не понадобились бы, — упрямо проговорил Серафим Гаврилович.

— Многого захотел, папа. Где ты ее возьмешь? — решился наконец принять участие в беседе Юрий — ученость Глаголина подавляла его. — Металлолом у нас пестрый, по всем задворкам собираем. И чугун прыгает. То такой, то сякой по анализу.

Разговор сразу повернулся к заводским нуждам сегодняшнего дня, к неполадкам и неурядицам. Добрались и до техсовета.

— Кто, как не Борис, виноват, что заседание прошло коряво, — попрекнул сына Серафим Гаврилович. — Выпустил этого духа из бутылки, — он бесцеремонно показал пальцем на Глаголина, — а загнать обратно не сумел. И получилось: хоть спи, хоть о своем думай. Но спать на народе стыдно, о своем думать — тоже много не надумаешь — жужжит и жужжит. Ты что, Владимир, не понимал, что люди не понимают?

— Понимал и заранее предвидел, — стал оправдываться Глаголин. — Я и Гребенщикову говорил, что может получиться, как на концерте серьезной музыки, навязанном случайной аудитории. Несколько человек наслаждаются, а остальные ушами хлопают и только и думают о том, как бы сбежать. Но Гребенщиков настоял: «Будут научные работники, надо показать товар лицом».

— Этот товар даже для научных работников оказался недоступным, — с уверенностью заявил Борис. — Я-то видел их страдальческие лица.

— Выходит, зря затрачены были два с половиной часа…

Никто не ответил Глаголину.

— А у нас телефон есть, — инфантильно проговорила Анастасия Логовна, обращаясь к Глаголину, проговорила вроде бы ни к селу, ни к городу, а на самом деле вполне обдуманно. — Можете позвонить домой, предупредить, что задержались.

«Господи, и до чего же старики неуклюжи», — испытывая жгучий стыд, подумала Наташа.

— Я работаю рядовым грузчиком в желдорцехе, а деятелям моего ранга телефон не полагается, — отозвался Глаголин с чуть заметной усмешкой. Идя навстречу желанию Анастасии Логовны, добавил, чтобы сразу внести полную ясность: — Дома меня никто не ждет. Единственный член моей семьи — мамочка сейчас в Ленинграде.

Серафим Гаврилович бросил на жену злорадный взгляд: ну что, допрыгалась со своими заходами, разоблачили?

Однако Анастасия Логовна осталась вполне довольна собой: ради полученных разведданных можно было сыграть в дурочку. «А что грузчик, — рассуждала она, — в этом нет ничего зазорного. Самое главное — какой человек. А Владимир, сразу видно, человек хороший. И к зеленому змию равнодушный. Даже стопку держит непривычно для глаза, двумя пальцами. И голова у него не только, чтоб кепку носить».

Раскладывая по тарелкам жаркое, она столько наворотила гостю, что тот испугался и попросил пощады.

— Ты ж учти: Владимир сейчас не на погрузке, — вступился за Глаголина Серафим Гаврилович, поскольку жена оставалась неумолимой. — Он наукой занимается. А для ученых лучшая пища — мед да акриды.

Не только Анастасии Логовне приглянулся Глаголин. Понравился он и Наташе. И в то самое время, когда Анастасия Логовна мерила Глаголина своей меркой, Наташа оценивала его по-своему: «Не похож он на других молодых мужчин. Ни заносчивости в нем, ни самолюбования, хотя, казалось бы, все данные для этого есть. И удивительная мягкость. Но не бесхребетная, а от какой-то настороженной деликатности. А как трогателен он своей житейской неприспособленностью. Поношенная, с потертыми манжетами рубаха, мешковатый, как с чужого плеча, пиджак. Такому нужна женская забота, даже больше — опека».

Когда Глаголин собрался уходить, Анастасия Логовна предложила ему наведываться в их дом запросто. Он поблагодарил ее и вскинул вопрошающие глаза на Наташу.

Та ответила с улыбкой:

— Конечно, конечно, мы все будем вам очень рады… — И чтобы приглашение обрело силу конкретности, добавила: — Ждем вас в воскресенье вечером.

— Еще раз спасибо, — прочувствованно сказал Глаголин. Наташа не только пробудила в нем живое любопытство, но и вызвала желание поближе узнать ее.

Наташа тряхнула головой.

— Спасибо «да» или спасибо «нет»?

— Загляну. Непременно.

Поднялся и Борис. Но Серафим Гаврилович придержал его за руку.

— Посиди еще маленько, есть о чем поговорить. — И показал глазами на Юрия.

ГЛАВА 7

В густом потоке служащих, которые хлынули из заводоуправления, закончив рабочий день, они оказались рядом. В одно мгновение взглянули друг на друга, словно между ними была телепатическая связь. Поздоровались. Пошли молча, испытывая неловкость от того, что не знали, о чем говорить.

Она вздрогнула, когда он взял ее за руку. Рука была холодная, чужая. Пошли медленно, чтобы пропустить людей, отстать от них.

— Давно мы не виделись, — сказал он, не зная, с чего начать.

— Давно, — безразлично отозвалась она, совладав с мигом растерянности.

— Я часто проезжаю по твоей улице.

— Мне как-то говорила тетя Варя…

— Ты не жалеешь?

— О чем?

— Что так получилось.

— Я предпочла бы, чтоб все продолжалось по-старому. Чтоб не было стены между нами.

У него напряглись скулы.

— Дина, неужели все настолько серьезно?..

— Гораздо серьезнее, чем мне казалось вначале…

— И это, как я понял, началось давно…

— Не знаю, — уклонилась она от ответа.

— Но ведь между вами ничего не было, я уверен.

— Не было…

— Тогда почему такой крутой разрыв? Почему ты отвергла все мои попытки увидеться?

Она молчала. То ли думала, что сказать, то ли ожидала, когда обгонит их человек, идущий сзади. Человек обогнал, а она все молчала.

— Почему? — переспросил он с грубоватой прямотой.

— А тебе не ясно?

— Ты его любишь?

— Да…

Все опустилось в нем, ноги были готовы отняться, по спине прошел колючий озноб, но голос его прозвучал все так же спокойно:

— И ты не борешься с этим?

— Пытаюсь.

— Дина, ты человек трезвого ума, и сознание невозможности… — Он замолк, увидев, как запылало вдруг ее лицо.

— Трезвого — не значит рационалистического…

— Выбрось из головы… Ну попробуй…

— Из сердца не выбросишь…

— Все это тебе ни к чему.

— Даже во вред…

— А меня ты любила? — Он вдруг ревниво и требовательно повернул ее к себе.

Она смятенно вздохнула. Сглотнула жесткий комок, сдавивший горло. Перед ней стоял человек, все еще не совсем чужой, все еще не совсем безразличный, стоял и ждал ответа. Что сказать ему? У них много было светлого, теплого, что не уйдет из памяти бесследно, что останется с ней навсегда. Но чувство это не было любовью в том высоком смысле, который открылся ей позже.

И как ни хотелось добавлять боли, она, потупясь, проговорила:

— Казалось, что да…

— А когда перестало казаться?

— В тот самый последний день.

Пошли молча. И сразу стало немыслимо тихо. Только было слышно, как поскрипывает пыль под ногами да попискивают в голых ветвях воробьи.

— Я вела себя очень глупо тогда на совещании?

— Во всяком случае, странно.

— Слишком неожиданным было это известие…

— Ты сразу ушла… — Он замолчал в расчете, что она добавит что-то очень важное для него, очень нужное. Но этого не произошло.

— А как могло быть иначе? — спросила она. — Ты что, рассчитывал на разговор? Что я могла сказать в тот момент? А ты?

— Не знаю. Наверное, под влиянием порыва что-нибудь нехорошее.

— Вот видишь… От этого я и сбежала.

— Только?

— Нет. Больше от посторонних глаз, от самое себя.

Смуглое лицо его со сведенными черными бровями стало вдруг озабоченным.

— Я потом был возле твоего дома…

— Зачем?

— Наивно думал, что могу помочь.

Она повернула к нему лицо, и он увидел на нем тоску. Неистребимую. Тоска эта отразилась и в словах:

— Мне очень тяжко, я причинила тебе столько…

— Это искренне?

— Как и все, что я тебе когда-либо говорила. Для чего мне лукавить?

— Но ты же лукавила! — Брови низко опустились на глаза.

Она вздохнула смятенно. Сглотнула жесткий комок, сдавивший горло.

— Больше с собой. Я честнее, чем ты думаешь.

— Сейчас это оправдание выглядит как насмешка.

— И душа у меня сильнее плоти. Не могу двоиться…

Его шатнуло. Да так, что сошел на асфальт. Она испуганно придержала его за локоть, но тотчас отпустила, словно отбросила.

— Однако ты это делала… последнее время.

— Я была уверена, что переборю себя. С твоей помощью.

— А я оказался таким незадачливым…

— Возможно, оказался, возможно, хотел казаться незадачливым.

— Просто ты умело маскировала свои чувства, — хладнокровно прокомментировал он свое предположение.

— Я боролась с ними, а не маскировала.

— Что ты нашла в нем?

— Все. Все, что нравилось в муже, в тебе и чего не хватает вам обоим.

— Но у вас же не было никакой перспективы, ничего впереди! — потрясенно проговорил он.

— В этом вся нелепость.

Он остановился, а она по-прежнему шла. Прямая, стройная, неприступно холодная. Только голова ее была чуть опущена, словно искала она что-то оброненное. Он не выдержал, догнал. Говорить было не о чем. Все выяснено, и все необратимо. Но он все еще как будто чего-то ждал.

— Ты действительно приезжал в тот день на Вишневую? — Она заставила себя посмотреть на него.

— Разве я лгал тебе когда-нибудь?

Она почувствовала себя тверже и увереннее, словно приоткрылось ей что-то новое и важное.

— И почему ты не сделал попытки зайти?

— Увидел его. Он уходил от тебя…

— Ах вот как…

— Понял, что у вас это обоюдно.

Она усмехнулась. Очень сдержанно, не разжимая губ.

— Это не обоюдность, когда в разную силу… Спасибо…

— За что?

— Что не зашел. Ты проявил чуткость.

— Не понял.

— Важно, что тогда понял… — сдержанно проговорила она и вдруг сорвалась с безразличного тона. — Не осуждай меня, Боря. Я сама себя осудила. Обрекла на одиночество. Оно не только унижает. Оно изнуряет. Одна, одна, одна…

Скрипнули тормоза. К тротуару прижалась «Волга», из нее выглянул Филиппас.

— Вы в город, друзья?

— Я — да, — ответила Лагутина. Протянула руку Рудаеву. — Пока. — И добавила не голосом — губами: — Прощай, Боря…

ГЛАВА 8

Гребенщикову никак не удавалось составить представление о стабильности своего положения. По-прежнему оставалось неясным, сколь долго продлится его владычество. О сроках пребывания Збандута в Индии никто в министерстве ничего определенного не говорил. Одни называли предположительный срок — три года, другие — два, третьи не называли никаких. К тому же вообще было не ясно, вернется ли Збандут на этот завод. Поговаривали даже, будто его прочат в руководители одного из научно-исследовательских институтов в Москве. В этом не было ничего невероятного: и опыт у него, и, главное, ученая степень.

Неопределенность положения заставила Гребенщикова как следует задуматься над тем, что ожидает его в будущем. Если через два-три года Збандут снова сядет в директорское кресло, ему, Гребенщикову, придется спуститься на ступеньку ниже, занять свою прежнюю должность и ходить под началом Збандута. Эта перспектива была малорадостной, даже унизительной. А на директорский пост на другом заводе рассчитывать не приходилось. Сейчас в моде молодые, директорами, как правило, назначают «навырост». Что же делать? Уйти на пенсию? Чего-чего, а этого он себе представить не мог. Ему одинаково претили как безделье, так и стесненность в средствах.

Значит, работа. Но где? Ни в научно-исследовательском, ни в проектном институте серьезной работы ему не предложат — нет степени. Даже если бы он взялся читать лекции в обычном учебном институте, то по той же причине он получал бы низшую ставку.

И все же выход есть: он должен добиться получения ученой степени. Нечего ему скорбеть о том, что не сделал этого раньше. Именно сейчас, на его нынешнем посту, осуществить такой план труда не составит.

Не откладывая в долгий ящик, Гребенщиков пригласил к себе профессора Межовского. Даже послал за ним свою «Волгу».

— Решил посоветоваться с вами по сугубо личному вопросу, — сказал Гребенщиков, когда, обменявшись приветствиями, они расселись друг против друга. — Хочу остепениться. — Чтобы Межовский паче чаяния не истолковал эти слова буквально, пояснил скороговоркой: — Получить ученую степень.

Лицо Межовского стала заливать краска нахлынувшей злости. С личными просьбами воспитанные люди приезжают сами, а не вызывают к себе. Следовало бы высказать это ему в лоб. Но стоит ли связываться? На заводе ведутся исследования, завод помогает институту доставать новейшие приборы.

Гребенщиков не понял эмоций, владевших Межовским, а может быть, не захотел понять.

— Договоримся с вами так, — продолжал он в полуприказном тоне. — От кандидатских экзаменов вы меня освобождаете — незачем мне тратить на них время, — английским я владею в совершенстве, и не только английским, марксизм-ленинизм сдавал в институте, а специальные предметы… Инженеру с таким стажем смешно их сдавать.

Межовский покраснел еще сильнее. Он должен был сказать сейчас Гребенщикову четко и ясно, что думает и о нем, и по поводу его планов, но не мог. Не позволяла деликатность. Сколько раз корил он себя за это, обзывал «гнилым интеллигентом». Его обвешивал продавец, а поймать за руку было стыдно, ему лгали, а он не решался изобличить лгуна, чтоб не поставить того в неловкое положение. И вот сегодня. Не должен был сдержаться, а все-таки сдержался.

— Не слышу ваших советов, Яков Михайлович, — поторопил его Гребенщиков.

— Позвольте, а какую тему выбрали вы для диссертации? — осведомился Межовский.

— Новая фурма. Как вы знаете, она уже внедрена, экономический эффект значительный, стало быть, материал вполне диссертабельный.

Терпение у Межовского иссякло. Обкрадывали б его самого — бог с ним. Но быть свидетелем того, как обкрадывают другого, больше того — соучаствовать…

И все-таки он пошел в обход.

— Для чего это вам нужно, Андрей Леонидович?

— Ну как для чего? Подходит пенсионное время, по всем данным вроде бы наступает амортизация сердца и души, но складывать лапки я не собираюсь. — Гребенщиков постучал рукой по груди с левой стороны. — Мотор пока работает достаточно хорошо, сил хоть отбавляй — и что? Садиться на шею государству? Нет уж. Займусь педагогической деятельностью, буду передавать свои знания, молодежи.

— Лекции читать? — спросил Межовский, сосредоточенно рассматривая свою ладонь.

— Именно.

— Не получится.

— Как это не получится? Почему?

— Не получится, — повторил Межовский. — У вас плохая дикция, Андрей Леонидович. Даже вот так, в обычном разговоре, вас трудно понять без напряжения.

Гребенщиков остановил на Межовском долгий гипнотизирующий взгляд, сказал жестко:

— Не беда. Возьму уроки дикции. У вас.

— Вам не беда, зато для студентов беда, — ответил Межовский. — Понять не поймут и конспект лекций не смогут составить. У нас к таким педагогам не ходят, изучают предметы по учебникам. А читать лекцию в полупустой аудитории ох, как горько…

— Испытали?

— Да. Но не как лектор. Как студент.

— У меня будут ходить. Неуд влеплю, без стипендии оставлю.

Раздражение у собеседников нарастало. У Межовского — от напористости Гребенщикова, у Гребенщикова — от сопротивления, которого не ожидал, к которому не привык.

Грозная внешность у Межовского. Бровастый, щеки и подбородок, как он ни бреется, постоянно черны, черты лица крупные, резкие. Но Гребенщиков прекрасно знает, что внешность его не соответствует характеру, и потому идет напролом.

— А почему вам так не хочется, чтобы я пополнил сонм служителей науки? — звучит его озабоченно-строгий голос. — Кастовость заедает?

— При чем тут кастовость? Одним больше, одним меньше… Дело не в том, хочу я или не хочу видеть вас в среде ученых… — Межовский говорил медленно, обдумывая, что и как лучше сказать. — Мне не хочется другое — терять свою репутацию.

— Темните, голубчик, темните… — Голос Гребенщикова, глухой от сдерживаемого волнения, казалось, проходил сквозь войлок.

— Да нет, все ясно, как нельзя больше. Я ведь не просто человек, читающий лекции. Я заведую кафедрой, а это значит, что я еще и воспитываю студентов и должен…

— И воспитывайте, сколько вашей душеньке угодно, — нетерпеливо прервал Межовского Гребенщиков. — Но при чем тут я и мои дела?

— Какой же из меня, к черту, будет воспитатель, если я поступлюсь совестью? Я же рухну в глазах студентов.

— А если рухнете в моих?

— Это я переживу. Молодежь очень болезненно переживает разочарование в тех, кому привыкла верить. Из незначительных фактов делает значительные выводы. Имеет склонность к неосторожным обобщениям.

Гребенщиков не усидел в кресле, встал, зашагал по кабинету, потом круто повернулся на каблуках к Межовскому. В его импозантной фигуре фамильярная вольность странно сочеталась с церемонностью.

— А в чем выразится ваша нечестность?

Вопрос был рассчитан на малодушие собеседника, и Межовский действительно уклонился от ответа.

— Для чего вы вынуждаете меня говорить нелицеприятности? — спросил он.

— Не понимаю. И хочу ясности. Ну! Не морочьте мне голову, — с привычной настойчивостью понукал Гребенщиков.

Межовский отдавал себе отчет в том, что наживает врага. Ярого, непримиримого, опасного, но играть дальше в прятки не захотел. Глотнул воздуха.

— И вам, и всем вокруг известно, что расчет фурмы сделал Глаголин. А вашего там… одна фамилия. — Межовский помолчал и добавил шутливо, стараясь снять остроту ситуации: — Не сумею я сделать наивные голубые глаза. Они у меня чересчур черные.

— А я вас считал своим доброжелателем, — сухо промолвил Гребенщиков. От кого-кого, а от Межовского он такого отпора не ожидал. И так мягенько, унизительно-вежливо, без единого резкого слова.

«Ну вот и все. Отныне начнется подрывная деятельность. Ущемления в том, препоны в этом…» — Межовскому стало холодновато от такой перспективы, но даже во имя интересов дела, во имя тех же студентов, которые отбывали на заводе практику и вели исследовательские работы, он не смог промолчать.

Поднялся.

— Доброжелатель, Андрей Леонидович, не тот, кто угодничает и поддакивает, а кто называет вещи своими именами. Надеюсь, мы все выяснили?

— Даже больше, чем нужно.

Когда Межовский попросил, чтобы Гребенщиков дал распоряжение отвезти его обратно, тот пренебрежительно бросил через плечо:

— Городской транспорт достаточно налажен.

Это означало, что война объявлена.

Гребенщиков проводил Межовского до двери лишь затем, чтобы запереться. Надо было побороть в себе приступ бешенства, дабы не превратить в пепел того, кто войдет в кабинет первым. Потоптался, выпил воды, постоял у окна, пересчитывая прохожих, но заряд злости не уменьшился, а даже возрос и настоятельно требовал выхода. Чтобы не разбить какой-либо предмет, не бабахнуть графином по паркету, схватил телефонную трубку и не глядя нажал на коммутаторе первый подвернувшийся номер. К несчастью, ему попался начальник безупречно работавшей кислородной станции Карий. Ну как, за что обругать этого старательного, услужливого человека, у которого к тому же и превосходные показатели, а в помещениях больничная чистота? И Гребенщиков принялся методично поносить его за захламленность территории вокруг станции и еще за какие-то грехи.

Напрасно Карий говорил, что участок этот убирает дворовый цех, а разбросанные детали принадлежат отделу главного механика. Он вынужден был испить горькую чашу до дна и выслушать поток обвинительных слов, из коих самым слабым было «подлость». Захламленность во дворе — подлость, непорядок на складе — подлость. Все подлость.

Умудренный опытом общения с Гребенщиковым, Карий в конце концов признал свою вину и пообещал силами своего цеха убрать территорию.

Гребенщикову стало легче, но не легко. Кричи не кричи, а задуманный план провалился. Это все равно что грохнуться на ровном месте. Чего-чего, а такого афронта со стороны Межовского он не предвидел.

Нажал кнопку на коммутаторе, вызвал к себе юриста.

Маленький, словно мумифицированный человек, неудачливый в карьере, несчастный в семейной жизни, был готов выполнить любое повеление Гребенщикова, лишь бы не вызвать его недовольства. Со смиренным видом хорошо вышколенного официанта он внимательно выслушал сбивчивую, не очень разборчивую тираду, пытаясь уловить, чего же хочет директор, и, уловив наконец, радостно закивал головой. Не уплатить институту за проведенные исследования? Можно не платить. Расторгнуть договор? Трудно, но тоже можно. Открутиться от неустойки? И это можно, если умело обосновать мотивы.

Под конец дня директору металлургического института сообщили, что договор на исследования вследствие медленного темпа работ, низкого качества и полной их бесперспективности расторгнут.

Для Межовского это был удар сокрушительной силы. Он ломал творческие планы кафедры, подрывал его личный престиж и наносил материальный ущерб институту. Хозрасчетная работа из прибыльной превращалась в убыточную.

Неудачный исход переговоров с Межовским нисколько не охладил Гребенщикова. Даже распалил его. Поразмыслив как следует, он понял, что с институтом, где работает Межовский, ему не нужно было связываться. Там его знают все научные работники и не особенно жалуют. Могли при тайном голосовании набросать столько черных шаров, что потом переиграть все сначала было бы невозможно. И он решил договариваться о защите диссертации с другим институтом — областным индустриальным.

Встретили его там любезно — производственник такого масштаба для института находка. От кандидатских экзаменов пообещали освободить, но предупредили, что диссертация должна соответствовать всем обычным требованиям, что никаких скидок ему делать не будут.

Только сейчас, когда предстояло приступить к делу, Гребенщиков, прикинув объем работы, пришел в смятение. Надо было переворошить уйму материала, ибо без истории вопроса, без критики работ предшественников и без увязки всего материала с ядром диссертации — ее математической частью — обойтись никак нельзя. Но где взять время? И он пришел к выводу, что наиболее разумным было бы переложить эту кропотливую и нудную работу на другие плечи и лучше всего, если бы ему удалось уговорить Глаголина. Человек он неболтливый, способный, у него это получится быстро и грамотно. Правда, он сейчас с головой ушел в разработку алгоритма. Но ЭВМ может подождать. Месяцем раньше, месяцем позже — роли не играет. А вот с диссертацией время не терпит. Во-первых, потому, что с личными делами всегда нужно торопиться, а ему во «взвешенном состоянии» (министерство не спешило с официальным утверждением его в новой должности) — тем более; во вторых, где гарантия, что не сегодня-завтра появится более совершенная фурма, по сравнению с которой «ГРИГ» будет пройденным этапом. Тут промедление смерти подобно.

Упорен Гребенщиков. Поставив перед собою цель, он идет к ней твердо и непреклонно.

Как ни ссылался Глаголин на свою занятость и переутомление, как ни просил подобрать кого-нибудь другого, в конце концов ему пришлось сдаться. Гребенщиков, как оказалось, умел не только настаивать и принуждать, он умел еще убеждать и по-человечески просить. Этим приемом он и сломал сопротивление Глаголина.

ГЛАВА 9

Не раз выговаривал Юрию отец, не раз увещевал брат, не раз стыдила сестра, но это не оказывало на него особого действия — все чаще возвращался он домой под хмельком. Зайдет после работы в какой-нибудь погребок, опрокинет сто граммов и ходит потом не пьяный и не трезвый. Даже не скажешь, что навеселе, потому что после любой дозы настроение у него не поднималось, а падало, и ему самому было непонятно, зачем он пил. Ну, если в компании — тут хоть причина есть: неудобно отказывать приятелям. Что он, не мужчина, что ли? А вот когда один — вроде бы ни к чему, и все равно его тянуло выпить.

После того как Юрий окончательно понял, что Жаклина для него потеряна, он, как начинающий выздоравливать больной, даже испытал облегчение. Подумаешь — принцесса! Такие, как она, косяками ходят по «Бродвею». И вообще брак ему ни к чему. «Брак — форма отношений неравноправная, — успокаивал он себя. — Всегда одна из сторон угнетает другую. Недаром ребята зло шутят: «Браком хорошую вещь не назовешь». Да и кто-то из классиков говорил, что женишься ты или не женишься — все равно пожалеешь о том, что сделал. Так уж лучше жалеть, что не женился».

Но чтобы все-таки не жалеть, Юрий решил вышибать клин клином — зачастил на «Бродвей», стал заводить знакомства. Парень он симпатичный, внешности броской, знакомства удавались ему без труда. Только ни одной девчонки, которая приглянулась бы ему, он так и не встретил и ни с одной не закрутил. Не то, не то. Ни душевной теплоты, которая так привлекала его в Жаклине, ни умения вести себя и непринужденно, и вместе с тем отгораживающе. Или холодные разговоры о высоких материях или податливость сверх всяких пределов. Не нравились Юрию и самолюбивые девушки, строившие из себя недотрог, — отпугивала перспектива длительного ухаживания, — и такие, что легко выдавали авансы. Какая радость обладать той, которая может принадлежать каждому.

Кончалось тем, что, проглотив от огорчения в погребке пару стаканов портвейна, Юрий разочарованный возвращался домой.

А дома… Услышав запах спиртного, охала мать, донимал нравоучениями отец. Вырвался бы он с удовольствием из-под родительской опеки, да вот затянула работа. Он на хорошем счету, его хвалят, его ставят в пример. И к ребятам привык. Очень уж славные парни подобрались в бригаде. Все как один бойкие, компанейские.

Держало его на привязи и нежелание отдаляться от Бориса. Их отношения, пройдя испытания, не только стали прежними, но даже улучшились. Правда, в цехе, как и раньше, родственных связей они не демонстрировали. Борис обращался с ним, как со всеми другими рабочими, уважительно: и обидной снисходительности не выказывал, и плечо для похлопывания не подставлял. Это очень нравилось Юрию в брате. Впрочем, Борис ему нравился решительно всем. А его всеумение вызывало хорошую зависть.

Юрий всегда слышал от отца, что начальство может только руководить и не может делать то, что делают все под ним стоящие. Борис опроверг это утверждение. Он мог все. И молотом ударить, когда потребовалось, и кислородной трубкой «козла» выжечь, и подправить выпускное отверстие. Особо оценил Юрий находчивость брата. Осваивали, к примеру, второй конвертор. Во время выпуска одной из плавок металла оказалось значительно больше нормы — просчитались с весом чугуна. Ковш полон до краев, как рюмка у хорошего виночерпия, а шлака ни капли. Запахло бедой. Без шлака в ковше не обойтись. Он что теплоизоляция, что шуба для человека в мороз. Нет шлака — застынет металл сверху коркой, прихватит стопор — не откроешь его, чтоб начать разливку, а если и откроешь — все равно благополучно не разольешь. По счастью, подскочил Борис.

— Да что ж вы, огольцы, смотрите?

Схватил лопату, загреб извести, бросил в ковш. Тогда конверторщики за ним без всякой команды — еще и еще. Завели шлак в ковше, укрыли металл и разлили плавку. «Молодец Борис, — подумал тогда Юрий. — Видно, что прошел суровую школу рабочего, что знает дело не от «а» до «б», а до последней буквы алфавита».

О тех высотах, которых достиг Борис, Юрий не мечтал, но и топтаться на месте не собирался. Хотя бы ради того, чтоб утереть нос Жаклине. Поступит он в школу мастеров, овладеет в совершенстве своей огненной профессией и, кровь из носу, завоюет себе славу. Пусть тогда разборчивая невеста слезки льет, какого хорошего парня пропустила, кем пренебрегла.

Юрий и в самом деле сел за учебники, однако заряда надолго не хватило. Испарилась обида, а с нею и жажда мщения. А тут еще примешалась водка. После нее к книге не тянет. Больше ко сну либо к драке. Повода для драки Юрий не искал и, придя с работы, честно отсыпался.

Однако случай пустить в ход свои кулаки все же ему подвернулся.

Шел он, отпраздновав рождение сына у Чубатого. Шел вроде бы в норме. Пошатывался слегка, но голова была ясная.

И вдруг с другой стороны улицы донеслись до него какие-то странные звуки. Это были не крики о помощи. Скорее крики от причиняемой боли. Присмотрелся. Лежит на тротуаре женщина, а мужчина бьет ее ногой куда попало.

Перебежав улицу, Юрий подскочил к драчуну, подскочил как раз в тот момент, когда тот занес ногу для удара, и, не теряя времени, двинул в челюсть. Человек рухнул, как подкошенный, и, стукнувшись головой о тротуар, остался лежать недвижимо.

А женщина, мигом вскочив на ноги, стала обзывать своего спасителя всякими непотребными словами и звать на помощь.

И откуда ни возьмись мотоцикл с прицепом и два милиционера. Жалобно стеная, женщина принялась рассказывать, что возвращалась якобы с мужем тихо-мирно домой и вдруг этот хулиган напал на них и ни за что ни про что избил обоих.

Хотя Юрий сопротивления не оказывал, милиционеры все же скрутили ему руки и увезли в отделение.

Тут-то началось самое неприятное. Рудаев? Сын сталевара Рудаева? Инженер завода? Нет? Рабочий? Задержан первый раз? А больше приводов не было? Где пил? Сколько? Мотивы нападения. Мужчина бил женщину? Это же нелепо — она его жена. И оба трезвые.

В конце допроса Юрию стало холодно и неуютно. Вот как может обернуться. Им, конечно, поверят, а ему нет. Их как-никак двое, а он один. Они избиты, а он целехонек. Они трезвые, а он под градусом.

Попросил, чтобы позвонили отцу, и эта просьба была выполнена. Серафиму Гавриловичу сообщили, что его отпрыск, находясь в состоянии подпития, напал на мирных граждан, нанес одному из них телесные повреждения, настолько сильные, что потерпевшего без сознания отправили в больницу.

Серафим Гаврилович выслушал, крякнул и повесил трубку, ничего не сказав. Да и что тут скажешь?

Юрия отвели во двор, втолкнули за массивную дверь кирпичного безоконного здания и задвинули за ним надежный засов.

Очутившись за неведомым порогом, он огляделся. В большом освещенном одной тусклой лампочкой помещении, служившем когда-то то ли складом, то ли гаражом, вдоль обшарпанных стен прямо на полу расположились люди, мужчины и женщины неопределенных и весьма определенных профессий. Одни дремали, другие курили. В дальнем углу, где образовалась целая группа, шел оживленный разговор, словно встретились приятели на улице или в пивнушке, а в центре помещения, примостив голову на отвязанную деревянную ногу, задавал храпака инвалид. И еще один человек бросился в глаза Юрию. Седая голова, благообразное лицо, хорошо сшитый, хоть и сильно потрепанный костюм. Держался он особняком, как бы подчеркивая, что не хочет смешиваться с остальной братией.

На новенького поглядели с любопытством и тотчас потеряли к нему интерес. Только седовласый человек задержал на Юрии внимательные глаза и жестом пригласил сесть рядом.

— А вы за что? — участливо спросил Юрия, который никак не походил ни на пьянчужку, ни на дебошира, — с него давно слетел хмель, и вид был вполне мирный.

— По чистому недоразумению.

И Юрий поведал, какая дурацкая история с ним приключилась.

— Это недоразумение вам, юноша, может дорого обойтись, даже если вы ничего не присочиняете, — сказал незнакомец. — Не обижайтесь, что усомнился. Здесь все лгут. Не только следователю, но и, на всякий случай, друг другу. Гулящие особы строят из себя невинных девиц, спекулянты — честных людей, продающих свои вещи, и так далее. Весь юридический казус состоит в том, что у вас нет свидетелей.

Юрий понял, что положение его значительно серьезнее, чем показалось вначале. Если пострадавший отделается благополучно, он как-нибудь выкрутится. Но на это трудно рассчитывать. У него до сих пор стоял в ушах звук тяжелого глухого удара при падении.

— И всегда тут так много людей? — поинтересовался Юрий.

— Нет, здесь их обычно не бывает. Сегодня как раз провели операцию по очистке города от всякой шантрапы. К утру со всеми разберутся. Одних отпустят, записав привод, а других рассортируют. Вообще тут мелкая сошка. Крупных сажают не сюда.

Юрию стало чуть легче. Попал, оказывается, в разряд мелкой сошки. Но случись, не дай бог, что тип тот загнется — и сразу переведут в отдельную камеру. Все-таки проклятая штука хмель. Не рассчитал силы.

Постепенно глаза Юрия привыкли к полумраку, он стал внимательнее рассматривать задержанных. То, что здесь было достаточно пожилых, его не удивило: мало ли как складываются людские судьбы. Но как попала сюда эта девчонка, которая так уставилась на него? Ведь прехорошенькая. Повстречайся она на «Бродвее» — непременно подошел бы.

Девчонка, казалось, только и ждала его взгляда. Приблизилась, уселась рядом, прижалась крутым боком.

— Давай знакомиться, парень. Зовут меня Консуэллой или просто Эллой. Как хочешь.

— А меня Дормидонтом или просто Дорой, — зло подыграл Юрий.

Девица пожала хрупким плечиком.

— Ну и предки у тебя… Такое имя придумали. Угости сигаретой.

Юрий поколебался. Дать — вроде как завязать знакомство, не дать — неудобно: товарищ по несчастью. Все же отказал.

— У, подонок! — хрипло протянула девица и, выругавшись, отошла.

— Вы-то сами по какому случаю? — спросил Юрий соседа.

— Я у них не первый раз, — беспечно отозвался тот и без всякой просьбы принялся рассказывать о себе. Он физик, доцент. Лет шесть назад начал выпивать. По сто граммов, для аппетита перед обедом. Привык. Стало маловато. Увеличил дозу. Потом захотелось и перед завтраком, и перед ужином, а потом и на сон грядущий, и с утра, натощак. Стал приходить на лекции под градусом. Сначала сходило, затем принялись прорабатывать. Убеждали, грозили и в конце концов выгнали. С того времени уже пошло без удержу. Жена измаялась, да это и понятно: мука мученическая жить с человеком, который всегда пьян, к тому же еще во хмелю буйный. Оскорблял, посуду бил. Жалея ее, ушел из дому. Сам. Вот так и слоняется.

— А живете где? — спросил Юрий, потрясенный бесхитростным рассказом.

— Между небом и землей. Днем отсиживаюсь на скамье в сквере у металлургического института. Там меня все студенты знают. Кому задачку решу, кому по теории растолкую. Так, смотришь, рублик и собрал. А мне рубля хватает. Два стакана портвейна на день достаточно, как достаточно перенасыщенному раствору одного кристаллика, чтобы начался процесс кристаллизации.

— А ночуете?

— Где придется. Летом лучше всего у моря под лодкой. И воздух свежий, полезный, ионами насыщенный, и никакой нечисти нет. А зимой — в сторожке лесного склада. Стакан вина принесешь вот в этой фляге, — доцент достал из заднего кармана плоский флакон из-под коньяка с замусоленной этикеткой, — и скамья у печки тебе обеспечена. Не принесешь — поворчат, но все равно пустят. Жалеют. А потом им же, сторожам, интересно поговорить с образованным собеседником…

Юрий вдруг явственно увидел дно, до которого может довести бутылка, и содрогнулся. Его сосед вызывал смешанное чувство сожаления и омерзения. Грустно и муторно было оттого, что этот способный человек умудрился так низко пасть и довел себя до уровня бродяги без каких-либо причин, просто из слабоволия. Ему безразлично, кто он, где он, что с ним, и пребывание под замком мучительно только потому, что нельзя выпить.

— Вот август для меня урожайное время, — увлекшись своей исповедью, продолжал доцент. — Иду к институту и фланирую среди абитуриентов, жаждущих вступить на стезю науки. — Усмехнулся. — Как у режиссера не хватает одного дня для премьеры, так у них одного дня для подготовки. От желающих проконсультироваться отбою нет. Рублики так и сыплются. Но больше рубля я не беру. Это мой принцип, которому не изменяю. И больше рубля не пропиваю. Остальное — на сберкнижку, про черный день, когда этого самого рубля не будет хватать. Я их планомерно расходую. Стакан утром, стакан вечером… У хронического алкоголика одно огромное преимущество, милый мой человек: чуть-чуть — и готов.

Появился дежурный милиционер, выкрикнул фамилию Юрия.

В дежурке, где толклось немало народу, Юрий увидел отца. Серафим Гаврилович был деловито сдержан.

Выслушав Юрия, стал переминаться с ноги на ногу, потом отвел его в конец коридора.

— Вот что, сын. Дашь слово, что перестанешь зашибать, — буду выпутывать, не дашь — палец о палец де ударю.

За эти немногие часы Юрий много успел пережить и передумать. Урок был достаточно поучительным, но особенно перевернула ему душу судьба доцента. И он с жаром заверил отца, что больше к этому чертову снадобью не прикоснется.

— Скажешь следователю, что был не один, — требовательно проговорил Серафим Гаврилович.

— А с кем? С Наташкой?

— Нет. Она родственница, в счет не идет.

— С кем же?

— С Жаклиной.

— Тю!

— Вот тебе и тю. Нужен свидетель, иначе плохи твои дела.

— Но уже в протоколе написано, что я был один.

— Объяснишь — растерялся, решил не впутывать девчонку.

— А если не захочет впутываться она?

— Уговорю. Другого выхода нет.

— Но это же неправда!

— Да, неправда. Но Жаклина будет свидетельствовать правду. Иначе ничего не докажешь. Или врал мне?

— Ну зачем ты…

Серафим Гаврилович стал инструктировать Юрия, что нужно говорить следователю, когда будет сличать показания. Еще раз попросил точно описать место происшествия, чтобы сводить туда Жаклину.

Не очень улыбалась Жаклине та щекотливая роль, которую навязывал ей Серафим Гаврилович. Только чего не сделаешь для славного парня, который по нелепой случайности попал в беду. Уж она-то была убеждена, что Юрий ни при каких обстоятельствах не стал бы избивать женщину, что он оклеветан, и она не поступится своей совестью, если подтвердит то, чему научил Серафим Гаврилович.

К двенадцати часам следующего дня, в обеденный перерыв, Жаклина пришла к следователю. Вела она себя уверенно, старалась казаться объективной и для вящей убедительности подчеркнула, что Юрий не жених ей и не ухажер. Саму сцену спасения она описала достаточно убедительно, но в другие детали не вдавалась, чтобы на них не попался Юрий. Свое отсутствие на месте происшествия объяснила тем, что завидев милицейский мотоцикл, убежала домой: стыдно было фигурировать в скандальной истории.

Было бы дело посерьезнее, а потерпевшие посолиднее, следователь быстро разоблачил бы Жаклину. Но к тому времени выяснилось, что злополучные супруги уже не раз затевали драки и на улице, и дома, что за ними числятся четыре привода, и следователь безоговорочно записал ее показания.

— Вы то же самое будете утверждать и на суде, когда вас предупредят об уголовной ответственности за дачу ложных показаний? — спросил он не для того, чтобы нагнать страху на вдохновенную обманщицу, а из профессионального самолюбия: не хотел выглядеть простачком, которого обвели вокруг пальца.

Перспектива выступать на суде Жаклину мало обрадовала, но лезть в кусты было нелепо, и, сморщив нос, она согласно кивнула.

Следователь рассмеялся, чем немало озадачил Жаклину, задал еще несколько вопросов, показавшихся ей малозначительными, — об одежде ее, об одежде Юрия — и, дав подписать протокол допроса, отпустил.

Так и не поняла Жаклина, уходя из отделения милиции, поверил ей следователь или нет, облегчила она участь Юрия или, наоборот, еще больше запутала его.

Следователю не составило большого труда, вторично допрашивая Юрия, установить, что никакой Жаклины в тот вечер рядом с ним не было. Как бы ни сговорились люди, поймать их на лжи опытному юристу труда не составляет. Так получилось и в этом случае. Стоило спросить у Юрия, как была одета Жаклина, — и тот «поплыл».

Однако удовлетворения от своей проницательности следователь не испытал. Передавать дело Юрия Рудаева в суд почему-то не хотелось.

Желание это совсем исчезло, когда явившиеся гурьбой после смены конверторщики расписали Юрия самыми светлыми красками. А Сенин даже характеристику вручил, заверенную «треугольником» цеха.

Но окончательно решил участь Юрия сам потерпевший. Вернувшись из больницы домой, он стал вымещать свою злость на жене, о чем сообщили соседи, в очередной раз вызывая участкового.

Так дело Юрия Серафимовича Рудаева было прекращено.

ГЛАВА 10

Странной, незнакомой казалась сама себе Лагутина. Ни радостей, ни горестей она не испытывала. Словно была выпотрошена, словно нечем было чувствовать. Она делала все, что полагалось делать, улыбалась при встрече знакомым, как улыбалась обычно, могла даже рассмеяться шутке, но душевные движения ее не шли изнутри. Они были поверхностными, как легкая рябь на стоячей воде, вызываемая ветерком. Теперь она жила какой-то отрешенной от всего и от всех жизнью, ни о чем и ни о ком не вспоминала, не заглядывала в будущее и была довольна, что люди не замечают ее состояния.

А тут еще медленно, но неуклонно ее добивал Гребенщиков. Читая написанное ею, он всякий раз кривился, фыркал — сухо, скучно, непонятно, неинтересно. Подчеркивал, зачеркивал, переиначивал фразы и в конечном счете браковал добрую половину материала, требуя то изложения в ином ключе, то каких-то особых, высоколитературных красот стиля. Дина Платоновна уходила от него надломленная, и ей все больше приходилось затрачивать усилий, чтобы привести себя в рабочее состояние. К тому же трудно было писать, приноравливаясь к требованиям и вкусам другого человека, далеко не всегда знающего, чего хочет, и руководствующегося отнюдь не лучшими побуждениями.

Но как ни велика была апатия, все же, когда в новом корпусе аглофабрики пустили четвертую ленту, Дина Платоновна не утерпела, поехала туда. Хотелось убедиться, что Збандут не зря разбудоражил всех, изменяя проект нового корпуса, хотелось собственными глазами увидеть его осуществленную мечту.

До фабрики семнадцать километров. Чтобы не просить машину, — да и у кого теперь просить? — поехала трамваем. Удивилась, увидев, что на пригорках пробились первые зеленые ростки травы, что уже по-весеннему парит черная мокрая земля и по ней важно прохаживаются вернувшиеся из зимней ссылки грачи.

Пробегали мимо дома, корпуса завода, рыже-коричневые забурьяненные пустыри. Она смотрела на все это бесстрастно и думала о том, что и жизнь вот так бежит мимо, не затрагивая ее и не волнуя.

Трамвай остановился у пешеходного туннеля, который был проложен под железнодорожными путями и выводил прямо ко второму корпусу. Одолев несколько лестничных маршей, Дина Платоновна распахнула деревянную, выкрашенную светлой краской дверь и остановилась в изумлении. Все здание проглядывалось вдоль и поперек, и даже в солнечном луче, наискось прошившем огромное помещение, не плавали вездесущие пылинки.

Мерно шипели вдали горелки, беспрерывно поджигавшие наваленную на ленты смесь руды и молотого кокса, легко шуршали стальные палеты, несущие эту смесь, спекающуюся и остывающую на ходу, мерно прогромыхивал готовый агломерат, вываливаясь в конце ленты в вагоны, и эта гамма монотонных шумов действовала на душу успокаивающе, как рокот моря.

Мимо проходили люди в чистой одежде, с чистыми лицами. Они совсем не походили на агломератчиков, неизменно красно-бурых с головы до пят. Многие почему-то улыбались, глядя на нее, и она даже осмотрела себя: в порядке ли у нее пальто и хорошо ли натянуты чулки?

Причина улыбок стала понятной позже, когда начальник аглофабрики Зимородов сказал ей, что место, на котором она остановилась, назвали «пятачком удивления», потому что всяк, войдя в это помещение, остолбеневает от неожиданности. И дольше всего стоят на пятачке, не веря своим глазам, люди наиболее бывалые, привыкшие воспринимать спекательный корпус как второй круг ада.

— А здесь чистилище! — восхищенно произнесла Дина Платоновна.

— Вот, вот, именно, — охотно подтвердил Зимородов. — У нас и в самом деле вся пыль отсасывается. Станете чище, чем когда вошли. Как после пылесоса.

У этого человека, сухощавого и нервного, глаза светились гордостью, а на лице было написано такое удовольствие, будто демонстрировал он непревзойденное произведение искусства.

Однако Дина Платоновна быстро омрачила настроение Зимородова.

— А в первом корпусе по-прежнему никаких улучшений? — спросила она, затронув больное место Зимородова.

— С первым беда. Пока запыленность считалась неизбежной, люди мирились. Иное дело теперь. Хотим, говорят, чтоб и у нас было так же. Условия, конечно, улучшать придется, но как и когда… — Зимородов сокрушенно вздохнул. — Збандута не хватает. А с посетителями получается любопытно. Удивляться они начинают уже у меня в кабинете. Приглашаю посмотреть новый корпус, а они мнутся, выразительно поглядывают на белые манжеты: что, дескать, ты за хозяин, если не предлагаешь традиционную спецовку. И, только войдя в эту дверь, понимают, почему не обрядили их.

В отдалении у горна появилась группа людей, сопровождаемая Гребенщиковым.

— Идите к гостям, — посоветовала Дина Платоновна, решив, что Зимородов не хочет оставлять ее одну из вежливости.

Тот небрежно отмахнулся.

— В этом цехе Гребенщиков предпочитает водить сам. Так ему удобнее выдавать себя за инициатора этого строительства. Видите, какой у него торжествующий вид. Ни дать ни взять именинник. Больше — юбиляр. При мне так себя не подашь. И утечки внимания он не любит. Все должно вертеться вокруг него одного.

Дине Платоновне невольно стало обидно за Збандута. Совершил человек технический подвиг, а к его славе уже примазываются. Впрочем, и славы-то никакой не было, потому что кто знает об этом подвиге? Даже на заводе не все знают. А история весьма поучительная и очень просится на страницы большой прессы.

И у нее вдруг вспыхнуло желание написать очерк о создателях этого совершеннейшего технического сооружения. В нем она расскажет о смелости Збандута, о смекалке заводских конструкторов, о благородстве Штраха, без особого сопротивления давшего согласие на изменение проекта своего института. Смысл очерка будет состоять в том, что так и только так нужно строить новые аглофабрики. Шутка ли — стерильно чистая аглофабрика! Это такое же невероятное словосочетание, как сухое море или глубокая гора. Очерк поднимет причастных к строительству людей на ту высоту, которой они достойны, и лишит Гребенщикова возможности приписывать все заслуги в этом деле своей персоне.

Представив себе, как приятно будет прочитать статью в далекой Индии Збандуту — не забыли его! — и как взбесится Гребенщиков, испытала острое чувство удовольствия и обрадовалась ему. Значит, не совсем оскудела душевно, если просыпается желание заслуженно доставлять людям и радость, и неприятности.

Поравнявшись с Лагутиной, Гребенщиков резко остановился.

— Вы что здесь делаете? — Губы в улыбке, а глаза едят поедом.

— Прежде всего здравствуйте, Андрей Леонидович.

— Здравствуйте, — буркнул Гребенщиков, раздосадованный тем, что в присутствии посторонних (а это были главные инженеры южных заводов) ему преподают урок вежливости.

Дина Платоновна сделала широкоохватный жест, сказала с потаенным злорадством:

— Это же целая глава в истории завода.

— С вашими темпами вы вряд ли до нее доберетесь.

— Какие бы ни были у меня темпы, Андрей Леонидович, а история будет написана. От Гостомысла и до наших дней. А здесь я еще потому, что решила принять ваш совет. Вы были правы, когда говорили, что технический прогресс нуждается в рекламе.

На лице Гребенщикова проступило самодовольство победителя, и в знак того, что капитуляция принята, он благосклонно наклонил голову.

ГЛАВА 11

Секрет отметок, которые объявлял Гребенщиков на селекторе, вскрылся довольно скоро — при подведении итогов месяца. Список на производственную премию был испещрен удержаниями. С Рудаева снята половина премии, с Шевлякова, цех которого имел наилучшие показатели, — сорок процентов. И так с начала и до конца списка. Арифметика оказалась элементарно простой. Поставил Гребенщиков тройку — долой три процента премии, двойку — пять, единицу — десять. Ноль обозначал ноль премии. Этой отметки удостоился начальник слябинга, и не столько за работу, сколько за строптивость характера, за пререкания на рапортах. Даже Флоренцев, освоивший проектную мощность конвертора в очень сжатый срок, и тот лишился тридцати процентов премии. Ходил он по цеху мрачный, злой и, чего за ним раньше не наблюдалось, срывался на ругань.

Попало от него и Серафиму Гавриловичу, с которым был всегда отменно вежлив, а за что — тот так и не понял.

Серафим Гаврилович еще не успел остыть от обиды, когда появился Борис.

— Не знаешь, какая муха укусила Флоренцева? — попробовал разведать он у сына.

— Муха умудрилась всех подряд покусать.

Борис рассказал отцу, что у всех начальников цехов испорчено настроение, и объяснил почему.

— А Шевляков так зашелся, что потом целый день валидол сосал, — закончил Борис свое повествование.

— Братцы мои, так это ж как в старое время — система штрафов! — завопил Серафим Гаврилович. — А вы все что, языки проглотили? Свою злость на нас вымещать будете?

— Я сегодня с ним крепко схватился. Не из-за себя, конечно, — из-за Флоренцева. С него не удерживать надо было, а премировать за освоение новой техники.

— И что?

— Уперся, как буйвол. Ты ж его знаешь. Буду писать министру.

— Эх, Боренька… — Морщины на лице Серафима Гавриловича пришли в хлопотливое движение. — До бога высоко, до царя далеко… Помнишь, что я тебе говорил насчет овечьей шкуры? Помнишь?

Серафим Гаврилович недовольно засопел и пошел поделиться печальной новостью с Сениным.

Но попытка разговорить Сенина успеха не имела. Полчаса назад Женя получил свою порцию вливания от Флоренцева, причем за пустяк, — на минуту задержал заливку чугуна, и на душе у него было прегадко. Сказал только:

— У меня такой метод воздействия вызывает обратную реакцию. Руки опускаются, желание работать пропадает.

Не удалось Серафиму Гавриловичу разрядиться, и негодование разбирало его все сильнее. Не сыновних денег было ему жаль, не о настроении сына он беспокоился. Этот выстоит. А другой, ну хотя бы тот же Флоренцев? Со зла прочихвостит мастера, тот — бригадира, бригадир — рабочего, и покатилась волна недовольства от одного к другому, как круги по воде. Докатится она и до семей. Каким сегодня Флоренцев домой притопает? Может, сам на жене зло сорвет, а не исключено, что и она на нем. Узнает о прорехе в бюджете — подбавит кислого. «Днюешь и ночуешь в цехе, скажет, а дерут с тебя лыко, как с липки». Не все ж такие, как Настя. Сколько ни принесешь — слова не скажет, даже искоса не взглянет. Вот сейчас он вполовину меньше зарабатывает, чем когда сталеваром был, а она попрекнула хоть раз? Наоборот, все на пенсию уходить подговаривает: пора, мол, перестать колготиться, дети самостоятельные, обойдемся. Так это Настя, ангельская душа. А иная копейку считает и поглядывает, как люди ее мужика расценивают. Нет гордее гордости, чем бабья. Все это нельзя снимать со счета.

Серафим Гаврилович не остался на рапорт, что делал всегда, удовлетворяя органическую потребность знать все, что делается в цехе, жить его интересами, решил отправиться в поисках правды.

В завкоме распределяли курортные путевки, и конца заседания он так и не дождался, в парткоме Подобеда не оказалось — уехал в цехи. «Эх, была не была!» — сказал себе Серафим Гаврилович и поехал в горком к Додоке.

И здесь ему пришлось подождать в приемной, но недолго. Секретарша впустила его в кабинет, как только оттуда вышли люди.

Крепкое рукопожатие Додоки и острый, упрямый взгляд сразу расположили к нему Серафима Гавриловича — почуял своего человека. «Такая рука не только штурвал танка держала, но и молоток», — решил он.

— Скажите мне вот что, товарищ секретарь горкома, — без всякого подхода приступил к делу Серафим Гаврилович, полуутонув в предложенном ему кресле. — Если вас ежедневно будут шпынять, а раз в месяц кожу сдирать, вы сможете хорошо работать?

В глазах Додоки загорелось хмурое любопытство — в этом кабинете он привык задавать вопросы.

— Вы полагаете, у меня сладкая жизнь? Меня тоже со всех сторон дергают, — проговорил с запинкой, соображая, к чему ведет Рудаев.

— И это вам не мешает?

— А что делать?

Серафим Гаврилович стал рассказывать о заведенной Гребенщиковым шкале удержаний, о том, как мешает он людям работать, как портит им жизнь.

Трудно вставать Додоке, трудно ходить. Все же встал, заходил, ничего не выказывая, ничего не высказывая. Только протез поскрипывал, как стиснутые зубы.

А Серафим Гаврилович продолжал:

— Он же нам в конце концов людей разгонит. Вон Шевляков, начальник доменного, уже на сторону посматривает. А заводу без него кру-у-то придется. Знаете, что до него в доменном было? Авария за аварией, ни плана, ни качества. А качество чугуна на стали, как вы знаете, отражается. Почему череповецкая сталь лучше нашей? Сталевары там лучше, что ли? Нет. Такие же. Чугун там лучше. Из хорошей муки и хлеб хороший получается. Сознательность — сознательностью, но сколько на сознательности ехать можно? Даст тот же Шевляков задки — бывайте здоровы! — наплачемся.

— У нас есть способ удерживать коммунистов, — с неосмотрительной прямотой сказал Додока и тотчас пожалел об этом.

— Э-э, вон вы куда гнете! — пристыдил его Серафим Гаврилович. — Значит, не снимать с учета. Это дело ума не требует. Надо создавать людям такие условия, чтоб они не разбегались. Мы вот знаем, что вы хамству препоны чините.

Додока отвел глаза.

— Да, да, мы все знаем. Знаем и то, какой раздолбай устроили вы продавцу в магазине, когда услышали, как он грубил покупателю. Было такое?

— Ну, было, — почему-то застеснявшись, неохотно отозвался Додока.

— А вот что это вы завод без внимания оставили? Ведь один хам может весь коллектив перепортить. Облаял тебя сегодня, завтра, каждый день, и ты — хочешь не хочешь — тоже лаять научишься. Кто Гребенщикова на этот трон посадил, кто Збандута отпустил? — Голос Серафима Гавриловича гудел, как растревоженный колокол.

— Обстоятельства так сложились. — Додока даже удивился себе — оправдывается.

— Обстоятельства не сами складываются, их люди складывают.

Не курит Серафим Гаврилович, только разве что за рюмкой иногда побалуется, и то не дома, чтоб жена не видела, чтоб Юрке дурной пример не подавать. А тут не выдержал. Приподнялся, потянул руку за папиросой и, уже взяв ее из жерлеца пачки, спохватился, попросил разрешения закурить.

Закурил и Додока.

— Все было бы иначе, если б Збандута не послали в Индию, — глухо вымолвил он.

— Послали! — зло усмехнулся Серафим Гаврилович. — Не поверю, что это против мнения горкома сделали. Захотели б — не отдали. Видать, не ко двору пришелся.

Додоке показалось, что стены в его кабинете не глухие, не кирпичные, а проницаемые. Прослушиваемые и просматриваемые. Пусть не очень точно, но люди действительно все знают. Он на самом деле не оказал должного сопротивления, когда отзывали Збандута, не лег костьми.

— Видите ли, тут особая причина… — Он не хотел раскрываться перед этим дотошным посетителем. — Ну… братская помощь Индии.

— Могли бы послать и рангом пониже, у нас прекрасных специалистов на других заводах достаточно.

— А международный престиж?

— А мы что, не на престиж работаем? В сорок две страны как-никак лист отправляем. Вот ушел Збандут — и престиж начинает портиться.

— Какая тут взаимосвязь? — удивленно спросил Додока.

Серафим Гаврилович посмотрел на него с явным осуждением, приклонился к столу.

— Новая набережная, ничего не скажешь, дело стоящее. Уедете вы от нас — почему-то так повелось: едва проявит себя человек, как его забирают, — а вспоминать…

— Не зря же Донбасс называют кузницей кадров.

Додока перебил Серафима Гавриловича умышленно — не хотел, чтоб тот закончил фразу.

Однако Серафима Гавриловича не собьешь.

— Так вот и говорю я: уедете от нас, и каждый будет вспоминать: набережную Додока сделал. Хорошо это, конечно, — на земле свой след оставите. А что завод без вашего призора…

И снова Додока решил направить ход рассуждений собеседника.

— Вы мне так и не объяснили, в чем взаимосвязь.

— А в том, что Гребенщиков сильно напер на прокатчиков. За валом погнался, за рекордом. Как же, надо результативность своей работы показать! Ну и началась не прокатка, а молотьба. Обжатие все нормы превысило. И посыпались рекламации. Слышали? Или только за процентами следите?

— Н-не слышал… — без охоты признался Додока.

— А не слышали потому, что для города вы отец, а для завода…

— …отчим?

— Во-во. Завод для вас пасынок. Забытый и забитый.

— А почему забитый?

— Люди на нем забитые. И еще скажу вам, если уж пошло на откровенность: слава у вас однобокая.

— Как это понять, — Додока заглянул в бумажку, оставленную секретаршей, — Серафим Гаврилович?

— Между прочим, я по паспорту Гавриилович. В честь архангела Гавриила.

— Духовного звания, что ли, была семья? — улыбнулся Додока.

«Улыбка у него все же получается, только больше в глазах. А показалось сначала — и захочет не улыбнется: шрамы по всему лицу», — отметил про себя Серафим Гаврилович и сказал:

— Как в воду смотрите. Дед — безземельный крестьянин, отец сначала был архиепископом конного двора, потом архимандритом над изложницами в разливочном пролете. Но веровал. Вот его на Серафима и потянуло. Меня наградил, а я — своих детей. Отчеством, разумеется. Их у меня трое…

— Вы не сказали, почему слава однобокая, — возобновил Додока начатый разговор. — Давайте напрямик. Я критику выдерживаю.

— Вот это правильно! — Серафим Гаврилович довольно стукнул себя по колену. — Другой распинается: люблю критику, обожаю, а на самом деле… По правде говоря, ее никто не любит. Только критика — как родная жена. Любишь не любишь — терпи.

Снова у Додоки улыбка в глазах. Однако общие рассуждения мало его устраивают, и он еще раз пытается направить беседу в интересующее его русло.

— Так почему все же однобокая?

— В городе о вас хорошо говорят, а в заводе — никак.

Додока подобрал и закусил нижнюю губу. Только вчера он беседовал с министром черной металлургии Союза, и тот сказал, что его увлечение благоустройством города идет в ущерб заводу. С министром он держался твердо. Даже упрекнул за чисто ведомственное отношение к этому вопросу: как можно не интересоваться состоянием города, если в нем живут металлурги? «Меня интересует и город, и завод, — ответил министр. — Вас же — только город». Мягко выразился. Этот рабочий — резче и точнее: однобокая слава. Городу — отец, заводу — отчим. И вероятно, не один он так думает.

Уже совсем по-другому посмотрел Додока на сидевшего перед ним человека, который нашел нужным заявить о своем недовольстве работой секретаря горкома. А может, его уполномочили?

Серафим Гаврилович даже обиделся, когда Додока спросил, по своей ли инициативе пришел он сюда.

— А как же иначе? Вы что, решили, что я с чужого голоса пою? Еще спросите, почему я, не кто другой? Мне сподручнее. У других положение посложнее. Узнает ненароком Гребенщиков, что такой-то имярек вам на него накапал, и так или иначе на нем выспится. А я затем и пришел, чтобы накапать. С меня взятки гладки — где залез, там и слез. Я с ним уже обголтался.

Устав ходить, Додока сел, принялся потирать выставленную вперед ногу. Хотелось продумать только что услышанное, но Рудаев не дал ему углубиться в себя.

— Мы почему о Збандуте так убиваемся? — говорил Серафим Гаврилович. — Директор на заводе — главная лошадь. А лошади-то разные бывают. Есть коренники — те и сами тянут, и пристяжных заставляют тянуть; есть ломовики, чернорабочие лошади — сами тянут, ни на кого не надеются; есть головники — не тянут, а впереди бегут, скорость задают тем, что цугом впряжены. Ломовиком у нас Троилин был. А вот Збандут сам тянул и других заставлял. И скорость задавал. Только удержать его не сумели. Зато «Волкодава» сунуть нам сумели.

— У вас с ним случайно не личные счеты?

— Не у меня с ним, а у него со всеми на заводе личные счеты! — вспыхнул Серафим Гаврилович. — Я из-за личной неприязни в горком не ходил и сроду не пошел бы. А вот когда за людей щемит… Я на этом заводе сызмальства. С разнорабочего начал. Девичья фамилия, правда, иная — чернорабочий, но суть та же — куда пошлют. Потом перерывчик был, пока война шла, — на Урале работал. После войны тоже больше года чернорабочим мантулил — завалы растаскивал, чертовы кучи разгребал…

Замолк Серафим Гаврилович. Выдал заряд — и иссяк. Но Додока не отпускал его. Стал расспрашивать о том о сем, затем незаметно переключился на людей. Спросил, высоко ли оценивает он главного сталеплавильщика.

— Хм, это ж мой сын. — Серафим Гаврилович бросил недокурок в подставленную Додокой пепельницу. — Вы что, не знаете? Он Рудаев — и я Рудаев, я — Серафим, он — Серафимович.

— А кому лучше знать человека, как не отцу, — вывернулся Додока, подосадовав на себя, что попал впросак. — Вы, я чувствую, из тех, кто не дает спуску ни свату, ни брату.

— Лично я им доволен. И как сыном, и как работником. А об остальном пусть другие судят.

Так и не определил Серафим Гаврилович, выйдя из этого кабинета, будет иметь какие-либо последствия его разговор с секретарем горкома или не будет. С досадливым чувством, какое оставляет незаконченное дело, побродил по коридорам, зашел в промышленный отдел, где инструкторы ему были знакомы, — почти все взяты с завода, — потолковал с ними немного о всяком-разном и ушел.

А на улице его ожидала приятная неожиданность. Из подъехавшей «Волги» выскочил Гребенщиков и устремился в подъезд горкома.

«Скоро, однако, — обрадовался Серафим Гаврилович. — Скорее, чем можно было ожидать. И летит, как наскипидаренный».

Додока не только просмотрел премиальную ведомость, которую захватил по его просьбе Гребенщиков. Спросил о каждом — когда и за что сделано удержание. Гребенщиков помнил все удивительно точно. Не только какой балл выставил тому или иному работнику, но даже в какой день.

«Такую бы память да употребить во благо», — невольно подумал Додока. Небрежно бросив ведомость, сказал:

— Не вижу соответствия между результатами работы и суммой удержания. Особенно это касается начальника доменного. А соответствия можно было легко достигнуть. Даже при вашей балльной системе.

— Как это вы мыслите?

— Поставили бы пятерку человеку, которому уже влепили кол, — и сбалансировали б хоть часть удержания. У каждого бывают и падения, и взлеты.

— Плюс-минус… — усмехнулся Гребенщиков. — Нет, такую тонкую бухгалтерию я разводить не собираюсь.

— Значит, политика кнута? И эту меру воздействия, как я догадываюсь, вы придумали в ответ на требование Подобеда.

— У всякого руководителя есть два способа воздействия. Либо моральный, либо материальный. Когда запрещено рычать, остается только кусаться.

— Логика железная: не бойся собаки, которая лает, бойся той, которая исподтишка кусает…

Гребенщиков посмотрел на Додоку исподлобья.

— Вы не находите, что ваша терминология непристойна?

— Терминология, к сожалению, не моя. Признаюсь в плагиате. Позаимствовал. Вас же иначе как «Волкодавом» не называют. Ну, а глас народа — глас божий.

— На каком основании вы меня оскорбляете! — Резким окриком Гребенщиков надеялся поставить Додоку на место. — Пользуетесь своим положением?

— А почему вы считаете, что оскорблять, пользуясь своим положением, можно только вам?

— С этим покончено.

— А вот с этим начато? — Додока указал на ведомость. — И какая средняя премия получилась по ИТР после ваших… штрафов?

— Не считал.

— Жаль. Тогда я посчитаю. Сядьте. — Додока позвонил секретарше. — Счеты мне, пожалуйста.

Гребенщиков был взбешен, но сдерживал себя — он еще не понимал, что задумал Додока. А тот неторопливо, с неловкостью начинающего счетовода принялся подбивать итоги. Подсчитал, стряхнул косточки, чтобы проверить себя — не ошибся ли.

— Разгоните вы кадры, — говорил он в то же время. — И первым, кто от вас уйдет, будет Шевляков.

— Никуда он не денется. Он здешний, всю свою жизнь работает на нашем заводе.

— Потом Рудаев. — Сбившись со счета, Додока снова стряхнул косточки и снова принялся передвигать их. Не перебрасывать, а именно передвигать.

— Не уйдет. В его годы такой пост…

Додока записал наконец получившийся итог.

— М-да… Счетный работник из меня тоже не вышел бы, — сказал грустно. — Еле-еле высчитал. Так вот, удержали вы с ИТР двадцать один процент премии. Запомните: очко. Такой же доли премии недосчитаетесь и вы.

— Где тут логика? — со скептической миной спросил Гребенщиков.

— Логика простая. Школьная. Если все ученики получают плохие отметки, то в этом повинен только преподаватель.

— Интересно, каким образом вы это сделаете? — осведомился Гребенщиков, и щелеподобный рот его растянулся. — Размер моей премии определяет министерство, а у него не будет к тому формальных оснований.

— Вот министерство вам и определит. А формальные основания… — Додока прищурился. — Вы же нашли — найдут и там. Ну, хотя бы ухудшение качества листа. — Но дальше выдержки у него не хватило, и, бросив ведомость в стол, он сказал, вконец обозлившись: — Все!

Короткое это слово прозвучало, как «вон». Гребенщиков понял, что больше ему у Додоки делать нечего. По крайней мере сегодня.

ГЛАВА 12

Вовка всегда норовил задержаться с родителями как можно дольше и изобретательно находил для этого всевозможные предлоги. Вот и сейчас его никак не удавалось отправить спать. Сначала он сказал, что забыл выучить стишок, и принялся усердно шевелить губами, вроде повторяя его, хотя глаза блуждали по сторонам, цепляясь то за один предмет, то за другой, потом объявил, что успел проголодаться и готов съесть вола.

Алла поставила перед ним на стол кусок пирога и кефир. Пирог Вовка уплел с удовольствием, а когда дошло до кефира, приуныл. Подперев руками голову, он долго сидел, болтая ногами, кривясь, хныкая потихоньку, потом тоскливо посмотрел на мать.

— Мам, а от кефира молодеют?

— Конечно, — подхватила Алла, обрадовавшись возможности преподнести сыну полезное назидание. — И молодеют, и здоровеют.

— Вот и хорошо! — в свою очередь обрадовался Вовка. — Тогда пей ты, а я не буду, и мы вместе состаримся.

Гребенщиков, чей смех даже дома редко когда был слышен, густо расхохотался.

Вовка, естественно, не понимал, как лихо у него получилось, — ему важно было отделаться от злополучного кефира, но родители оценили остроумие сына и милостиво разрешили посидеть с ними еще полчаса.

— А все же мне очень обидно за Збандута, — сказал Гребенщиков жене, помешивая ложечкой густой заварки чай. — Смахнули как-то непонятно. Хоть бы благодарность вынесли приказом по министерству.

— Это не так уж редко случается, — отозвалась Алла. — Не угодил кому-то повыше — и нет тебе места под солнцем.

— Как раз место под солнцем ему нашлось, да еще под каким жарким — индийским! — пошутил Гребенщиков, отставляя чашку. Чашка была крупная, с вензелем — фамильная. Гребенщиков ею очень дорожил и никому, кроме жены, прикасаться не разрешал.

— Ты всё? — спросила Алла и не получила в ответ ни «да» ни «нет». О чем-то своем думал муж, судя по глубокой складке на лбу, серьезном и значительном.

Алла налила себе еще чаю и сидела в ожидании, когда он остынет, вдыхая терпкий аромат.

— А знаешь, что мне пришло в голову? — Гребенщиков вдруг взял ее за руку. — Хорошо бы выдвинуть его на Государственную премию.

Не скажи он это громко, Алла решила бы, что ослышалась. Ее супруг, никогда ничьих дел близко к сердцу не принимавший, проявляет заботу о своем коллеге. Такая акция требует не только чуткости, но и смелости: придется идти против течения — Збандут ведь в немилости.

— Но, очевидно, не его одного? — как бы ненароком спросила Алла.

— Естественно. Но главная фигура — Збандут.

— За аглофабрику?

— За освоение кислородно-конверторного цеха.

— Это было бы очень благородно с твоей стороны, — поощрительно проговорила Алла. — Подняв таким образом Збандута, ты как бы проведешь демаркационную линию между его деяниями и своими и тем самым подчеркнешь, что его заслуги себе не приписываешь.

На другой день перед очной оперативкой Гребенщиков вызвал в кабинет начальника технического отдела Золотарева, человека сведущего во всех процедурных вопросах, беспристрастного советчика и надежного исполнителя. Но основное его достоинство — нем как рыба У него и складка рта такая, будто губы разнимаются редко и с трудом, и выражение лица соответствующее: много знаю, но мало говорю.

От всего его облика веяло той элегантностью, которую придает хорошо сшитый костюм и умение носить его.

Поправив и без того безупречно завязанный галстук, Золотарев застыл, прямой, как жердь, словно по команде «смирно».

Не всякому Гребенщиков предлагает сесть, предпочитает, чтобы с ним разговаривали стоя. Это, с его точки зрения, дисциплинирует, заставляет ощущать дистанцию. Но Золотарева он милостиво усаживает в кресло и, сделав паузу, которая обычно предшествует у него значительному разговору, начинает издалека:

— Как вам нравится проект конверторного цеха?

— Первоклассный проект.

— А темпы освоения?

— Выше всяких похвал. Вместо положенных тридцати месяцев освоить проектную мощность за полгода… — Золотарев затаил дыхание.. Он научился угадывать мысли начальства с полслова, а сейчас не понимал, к чему клонит Гребенщиков.

— Не кажется ли вам, Геннадий Кузьмич, что есть все основания выдвигать людей на Государственную премию?

Золотарев подтвердил свое согласие кивком головы.

— А почему без энтузиазма? — осведомился Гребенщиков полушутливо-полустрого.

— У меня на это своя точка зрения. При каждом выдвижении частенько бывает больше обиженных, чем осчастливленных.

— Бывает. Все бывает. А между тем давайте подумаем, кого следует выдвинуть.

— Вы, наверно, уже все решили…

— В таком случае я бы не вызвал вас. Меня интересует ваше мнение. — Гребенщиков упорно перекладывал задачу на плечи Золотарева.

Через минуту-другую тот пересилил в себе чувство, которое находилось в противоречии с желанием, начал перечислять:

— Директор «Южгипромеза», главный инженер проекта конверторного цеха — без них никак не обойтись, директор завода, естественно, главный сталеплавильщик, начальник цеха. Необходимо добавить еще наиболее отличившихся в освоении рабочих. Двух-трех. Получится семь-восемь человек. Это нормально. Будет больше — могут пройтись красным карандашом.

— А кого обычно вычеркивают?

— Рабочих, как правило, не трогают. Список могут сократить за счет руководящего состава.

— Кстати какого директора вы имеете в виду?

Золотарев некоторое время раздумывает над ответом. Не ради же Збандута Гребенщиков затевает выдвижение. Очевидно, ради себя. Но назвать его фамилию Золотареву смерть как не хочется. Какое отношение имеет Гребенщиков к строительству конверторного цеха? Все вынес на своих плечах Збандут. И все-таки он говорит:

— Ныне здравствующего, естественно. Вас.

Во взгляде Гребенщикова что-то похожее на признательность, но слова его звучат жестковато:

— А при чем тут я, разрешите полюбопытствовать? Этот цех — заслуга Збандута, и только его.

— Но освоение произошло при вас. А самое главное — не поддержат его. — В голосе Золотарева плохо завуалированное сочувствие, и Гребенщиков сразу определяет, кто ему больше мил. — Наверху, очевидно, настроены против него, иначе не отозвали бы с такой скоропалительностью. При добрых отношениях к человеку поступают по-другому. Можем потерять место: количество кандидатур ограничено.

— Можем, — соглашается Гребенщиков. — Но выдвигать все равно будем. Уж сам факт выдвижения является признанием заслуг. И Збандуту будет приятно, что его помнит коллектив.

Слово «коллектив» в устах Гребенщикова настолько непривычно, что при скороговорке оно застревает в зубах. На это Золотарев почти неуловимо улыбается, но у Гребенщикова очень въедливый глаз.

— Вы чему? — настораживается он.

Хочешь не хочешь — приходится Золотареву изворачиваться.

— Да так, — говорит он. — Вспомнился один комичный случай с выдвижением. Не ко времени и не к месту. — И, уходя от более точных объяснений, продолжает с наигранным оживлением: — Вопросом выдвижения, Андрей Леонидович, обычно занимаются общественные организации. Это не только их дело, но и их прерогатива.

— Тем хуже для наших организаций, если они об этом не подумали. — Фраза демонстративно откровенная, обнаженно холодная, и Золотареву становится понятно, что желание насолить заводским организациям и за их счет укрепить свой авторитет тоже является одним из мотивов действий Гребенщикова.

— Где и как вы думаете оформлять выдвижение? — интересуется Золотарев.

— На очной оперативке. По сути, она является собранием руководящих работников завода, и решение их что-нибудь да значит. В Положении сказано, что выдвигать могут даже частные лица.

— Но общественные организации завода все же должны поддержать это решение.

— Они не могут не поддержать. Как они в таком случае будут выглядеть? — Гребенщиков не сводит с Золотарева придирчивого взгляда. — А кого из рабочих, как вы думаете?

— Этот… Ну, иммигрант из Криворожья, Голубенко. И Сенин.

Кандидатура Сенина никак не устраивает Гребенщикова. Он не терпел Сенина за излишнюю самостоятельность и развитое чувство собственного достоинства, не забыл о тех столкновениях, которые не раз происходили между ними в цехе, и ему претила мысль, что этот мальчишка, пусть даже способный, будет ходить в лауреатах.

— Лучше, если бы кандидатуры цеховиков назвали на оперативке, — говорит он. — Надо оставить возможность для свободного волеизъявления. — И доверительно снизил голос: — А наши с вами роли мы распределим так: я выдвигаю Збандута и Рудаева, вы — деятелей «Южгипромеза». — Гребенщиков усиленно потирает себе лоб, вспоминая что-то упущенное, и, спохватившись, добавляет: — Да! Если кому-нибудь взбредет в голову выдвинуть Флоренцева…

— Ну, это вряд ли…

— …то отвод дадите вы. Надо быть готовым ко всяким неожиданностям.

— И еще одно. У вас с ДОННИИ отношения нормальные?

— Я бы сказал, больше чем нормальные. Прекрасные. Они у нас ведут исследования по договорам, мы ими довольны, они нами тоже.

— Хорошо бы поехать вам туда, провести с ними работу. Поддержат наше выдвижение — мы будем застрахованы от всяких случайностей.

— Прежде всего поддержать должны наши заводские организации. Иначе получится странная ломаная линия.

На губах у Гребенщикова появляется снисходительная улыбка.

— В тактике, Геннадий Кузьмич, в отличие от геометрии, как раз ломаная линия бывает кратчайшим расстоянием между двумя точками. Это, между прочим, хорошо знали немцы, когда решили обойти линию Мажино.

Снисходительная улыбка не слетает с лица Гребенщикова, и тогда, когда, оставшись один, он уверенной рукой рисовальщика выводит черным фломастером контуры черта, а голубым пририсовывает ему нимб святого и крылышки ангела. Так представляется ему эффект, который произведет его благотворительно-великодушная акция на инженеров. И уже заранее в его душе торжественно звучат фанфары.

Оперативка подходила к концу, в кабинете уже возник и разрастался тот легкий шумок, который сопутствует окончанию всякого совещания, когда Гребенщиков, поднявшись во весь рост, чего обычно не делал, торжественно объявил, что вносит предложение выдвинуть соискателей на Государственную премию.

Внешне у этих привыкших ко всяким неожиданностям людей реакция скупая. Правда, они больше привыкли к неприятным неожиданностям. А такая растапливает холодок в глазах и расцвечивает лица улыбками. Среди них и недоуменные, и явно скептические, но их немного. Возражающих не нашлось, и Гребенщиков предложил называть кандидатуры.

Тотчас, не дав никому опомниться, поднимается Золотарев и в соответствии с разработанным сценарием предлагает южгипромезовцев.

Несколько человек тянут вслед руки, но Гребенщиков предпочитает не заметить их. Опасаясь, как бы у него не перехватили инициативу, он сразу же называет Збандута и Рудаева, но называет не залпом, не подряд, а раздельно, проверяя впечатление.

Кандидатура Збандута встречает явное одобрение, Рудаева — бурный всплеск эмоций, вплоть до открытого ликования.

Лицо Рудаева какое-то время ничего, кроме удивления, не выражает. Но удивление вдруг вытесняется озадаченностью, и это, в свою очередь, озадачивает Гребенщикова — тот не может понять, какие сдвиги произошли в душе у главного сталеплавильщика.

Осведомившись, нет ли у кого отводов, и не дождавшись их, Гребенщиков уже решил было перейти к выдвижению следующих кандидатур, но тут руку вытянул Рудаев.

— У меня отвод, — глухо заявил он.

— Кому? — Брови у Гребенщикова вскинулись вверх и тотчас низко опустились к глазам.

— Себе. У каждого человека собственные критерии оценки своей деятельности. Я не нахожу свою деятельность заслуживающей столь высокого поощрения.

«Была бы честь предложена, а от убытка бог избавит», — подумал Гребенщиков, обрадованный таким поворотом дела, и поспешно, даже слишком поспешно, сказал, скорее не спрашивая, а утверждая:

— Я полагаю, возражений не будет.

И сразу, как залп, в три голоса:

— Будут!

Гребенщиков остолбенел. То, что в числе выступившей троицы оказался Шевляков, его не удивило. От этого благодушного с виду толстяка всегда можно ожидать какого-либо выпада. Но Золотарев! Он-то с какой стати проявляет инициативу, выходящую за рамки порученных ему функций? И Галаган топорщится. Сам на волоске, а за Рудаева как… Впрочем, может, потому и поднимает голос, что на волоске. Выслуживается.

— Георгий Маркелович, от вас конверторный цех далеко, — как бы походя обронил Гребенщиков.

— Не дальше, чем от вас, Андрей Леонидович, — Шевляков недобро сощурился. — Пусть Рудаев недооценивает свою деятельность, но мы-то всё знаем. В «мы» я включаю и вас. Проект, цех, освоение, эксплуатация. И негоже нам уступать его скромности или его капризу. Достоин он выдвижения или не достоин, покажет поименное голосование. Поименное, товарищ Золотарев?

— Так точно, — отчеканил тот.

А с выдвижением конверторщиков застопорилось. Флоренцев не торопился называть фамилии, все надеялся, что назовут его. Но этого никто не сделал. Одни знали, другие догадывались, что его роль в освоении была невелика, а в проектировании и строительстве он и вовсе никакого участия не принимал по той простой причине, что тогда его на заводе не было.

Остановившийся на полпути шар подтолкнул все тот же Золотарев. Твердо следуя заданию Гребенщикова не допустить выдвижения Флоренцева, он одного за другим назвал сразу трех: Сенина, Голубенко и механика цеха Полежаева.

Эти кандидатуры прошли без возражений.

— Что ж, приступим к голосованию, — сказал Золотарев, потому что Гребенщиков сидел задумавшись.

— Рановато! — неожиданно заявил Шевляков, Его глаза под одряблевшими веками смотрели пристально и строго. — Странно как-то получается. Выдвигаем за строительство и освоение, а ни одного строителя. Здорово! Проектировщики есть, эксплуатационники есть…

— А за какие заслуги? — осведомился Карий.

— А за то, что при изменении проекта по ходу строительства они пришли к финишу с минимальной задержкой, — четко и громко объяснил Рудаев.

Без особых споров и обсуждений остановились на Апресяне.

— Вот теперь можно приступить к голосованию, — как бы подвел черту Гребенщиков. — Геннадий Кузьмич, передаю вам бразды правления.

Дальнейшее для Гребенщикова уже не представляло никакого интереса, и он удалился в комнату отдыха за кабинетом.

Из заводоуправления Рудаев и Шевляков вышли вместе. Несмотря на разницу в возрасте почти в два десятка лет, несмотря на разные специальности — мартеновцы часто враждуют с доменщиками, — отношения у них были самые товарищеские.

— А ты что это выпендрился? — спросил Шевляков, останавливаясь на последней ступеньке, чтобы отдышаться, — с его весом трудно было не только подниматься по лестнице, но и спускаться. — Понимал же, что бесполезно. Не хотел из его рук? Так не из милости же он это делает. Через горло.

В словах Шевлякова была немалая доля истины. Дай Гребенщикову волю, он не только не выдвинул бы Рудаева в соискатели Государственной премии, но, сводя старые счеты, с великим удовольствием выгнал бы его с завода. От такой крутой меры сдерживала только осторожность. Шум поднялся бы невообразимый, а такого рода шум ему ни к чему. И он решил взять Рудаева измором. На первых порах доводил его до белого каления, шельмуя на совещаниях и оперативках, а когда пришлось притихнуть, принялся донимать тем, что, как прочим инженерам, ставил отметки, причем самые низкие. Больше чем на двойку он ни разу не расщедрился.

Разгадав его замысел, Рудаев на людях был предельно сдержан, и только когда они схватывались один на один, давал сдачи той же мерой, да еще с процентами.

— А мне что одно, что другое — одинаково противно. — Рудаев с деловым видом катал ногой выкрошившийся из бетонной ступеньки кругляш. — Если сказать по-честному, я считаю выдвижение преждевременным. Надо пустить третий конвертор, стать прочно на ноги всем цехом — вот тогда…

— И выложил бы напрямую.

— Не мог.

— Сдрейфил? Не хотел портить отношения?

— Они уже настолько испорчены, что больше портить некуда. Из-за Збандута не стал. Он этой награды достоин.

Двинулись дальше.

— А я думал, поглядывая на тебя, что растаешь. Вот, решишь, человек!.. За чистую монету примешь.

— А за кого вы меня принимаете?

— За того, кто ты есть, свет Борис Серафимович. Учти, человеку свойственно мерять на свой аршин. Вот почему наиболее доверчивы честные люди. Хитрецы — те подозрительны.

— Выходит, вы хитрец.

— Не сказал бы. Просто бит жизнью и больше твоего знаю, кому можно верить, кому — нет. Так что советую: не разувайся, спи в сапогах.

ГЛАВА 13

Додока допустил крупную ошибку. Он не рассказал заводским руководителям, как удалось ему обуздать Гребенщикова, решил пощадить его авторитет. Мало кто знал о снижении премии, а тем более — за что она снижена. Оттого, что Гребенщиков стал неузнаваемо сдержанным на оперативках и прекратил донимать отметками, люди постоянно опасались какого-нибудь подвоха с его стороны и, как всегда, бурлили. Даже выдвижение в лауреаты и то не очень способствовало притуплению остроты отношений. Обласканных несколько, а задеты все. Вот почему одни поговаривали о расчете, другие собирались писать письма в Киев, в Москву. Но не так легко порвать связи с заводом, с которым сжился, а писать письма небезопасно. Побродит такое письмо по инстанциям и возвращается на расследование к тому, на кого жаловались. На этом круг замыкается. Больше того — начинаются гонения на жалобщиков.

Выдержка давалась Гребенщикову с величайшим трудом. Постоянное раздражение не находило выхода, и работал он стиснув зубы.

А сегодня он пришел в состояние холодного бешенства. И причиной послужила статья Лагутиной в «Известиях» — «Рудная пыль побеждена». Воздав должное всем участникам этого дерзкого замысла, Лагутина позволила себе ни словом не заикнуться о нем, хотя кто как не он подсказал Збандуту единственно возможный способ убрать фундаменты без малейших осложнений.

И надо же было случиться, чтобы в такую неподходящую минуту к нему зашел, да еще с претензией Шевляков. Не устраивает качество агломерата, который поступал со второй ленты. Не дослушав его до конца, Гребенщиков разразился криком, в чем только не обвиняя беднягу.

Привыкший к словоизвержениям подобного рода, Шевляков терпел, но лишь до тех пор, пока Гребенщиков не ужалил его в самое больное место — обозвал «Будкой»… Он знал, что Гребенщиков называет его так за глаза. Но чтобы в глаза — нет, такого он вытерпеть не мог.

Лицо Шевлякова стало похоже на арбуз, с которого сняли корку. Насквозь прожигая Гребенщикова взглядом, он прокричал:

— А вы… вы в таком случае пес при этой будке!

И чтоб не разгорячиться еще больше и не уподобиться Гребенщикову, поспешая, поплыл к выходу.

Через несколько минут Ольга Митрофановна положила на стол перед директором заявление Шевлякова, в котором тот требовал по истечении двух недель выдать ему расчет.

— Где он? — не поднимая глаз, спросил Гребенщиков.

— Сидит в приемной, ждет вашей резолюции.

— Позовите сюда.

Но Шевляков в кабинет больше не зашел. Попросив Ольгу Митрофановну зарегистрировать заявление в журнале входящих бумаг, он отправился в цех.

Отпустить Шевлякова с миром Гребенщикову не позволял характер. Выгнать! Да так, чтобы испортить трудовую книжку, чтобы помыкался строптивец в поисках работы. Однако выгонять было не за что и, самое главное, заменить было некем. Такого работника днем с огнем не найти. А повысить в ранге его заместителя Численко было рискованно. На заводе тот новичок, со спецификой производства еще не освоился и как технолог себя не зарекомендовал.

Гребенщиков невольно вспомнил предупреждение Додоки: «Смотрите, не разгоните кадры». И как напророчил, что Шевляков окажется первым. Теперь жди как бы не возникла цепная реакция. Начнут расползаться один за другим. Лиха беда начало.

Долго размышлять Гребенщиков не любил, он предпочитал действовать. Набрал телефон Подобеда.

— Прошу ко мне, Василий Лукьянович.

Категорический тон приглашения покоробил Подобеда.

— А кто кому нужен? — спросил он. — Я вам? В таком случае пожалуйте ко мне.

Не хотелось Гребенщикову уступать, но делать было нечего — осложнять отношения с Подобедом, когда они и без того сложны, счел неразумным. Пошел. Правда, не сразу, а возвращаясь после обеда из дому, чтобы для посторонних выглядело будто завернул мимоходом.

— Шевляков подал на расчет, — сообщил без всякой преамбулы.

Лицо секретаря парткома, смуглое, худое, нервное, не выразило ни удивления, ни возмущения. Он молчал и ждал, что еще преподнесет ему Гребенщиков.

— Тоже строит из себя красну девицу, слова ему не скажи! — ерепенился Гребенщиков.

— Разные бывают слова, и по-разному они говорятся, — укорил его Подобед. — А какое, собственно, отношение имею я к этому событию?

— Приструнить нужно.

— Кого?

— Как кого? Его.

— А может быть, вас? И почему, скажите на милость, мы должны выправлять ваши огрехи? Вы будете разгонять людей, а нам их удерживать, — рассудительно возразил Подобед.

Повисла пауза, Гребенщиков соображал, что сказать. И в итоге:

— Вам это проще простого. Не снимайте с учета.

Подобед покачал головой.

— Такую меру к Шевлякову я применять не буду. И даже переубеждать не буду. Гуманности ради. У вас люди как на вулкане.

— Ваш гуманизм может дорого обойтись. Доменный цех сядет с планом. — Громкостью голоса Гребенщиков подчеркивал, что диктовать волен он, а не ему.

— Это вы провалитесь. Меня в пару не подпрягайте.

— Выходит, вы только успехи согласны делить пополам? — вызывающе проговорил Гребенщиков.

Подобед откликнулся на эти слова очень сдержанно:

— Я отвечаю не так за показатели, как за воспитание людей. К глубокому сожалению, и за вас в частности. Смешно, Андрей Леонидович. Смешно и грустно. По возрасту вы мне почти в отцы годитесь.

— Но выход какой-то нужно найти. — Гребенщиков котел уяснить до конца, как быть, что предпринять.

— Выход? Найду вам выход. Пригласите Шевлякова к себе, поговорите по-хорошему, расположите к себе. Он ведь мягкий и отходчивый человек.

— Звал — не идет.

— Дожили… — хмыкнул Подобед. — Тогда сами пойдите к нему. Принесите свои извинения…

— Мне?.. Я должен изви-няться? — взвился Гребенщиков, оскорбленный советом Подобеда. — Он меня игнорирует, а я к нему на поклон?!

Так и ушел Гребенщиков, не найдя выхода из тупиковой ситуации, в какую попал своими же стараниями.

А вечером, когда раздражение перегорело и Гребенщиков, твердо взвесив, что потеряет с уходом Шевлякова, позвонил к нему на квартиру в надежде наладить контакты, какая-то женщина, очевидно, жена Шевлякова, осведомившись, кто у телефона, мгновенно повесила трубку.

Только назавтра Гребенщиков понял что к чему: Шевлякова подобрали на улице, когда он возвращался домой, с жесточайшим инфарктом.

ГЛАВА 14

Единственный человек, кому рассказал Глаголин о том, что делает чужую диссертацию, была Наташа. Время их знакомства никак не соответствовало той степени доверия, которое возникло у него к этой девушке. В своем воображении он наделил ее всеми достоинствами, которые только могут встретиться в палитре человеческих качеств, в том числе и умение хранить тайны.

Общеизвестно, что женщины хранят свои тайны лучше, чем чужие, в отличие от мужчин, которые относятся к чужим тайнам строже, чем к собственным. В этом отношении у Наташи был мужской характер. Она никому не сказала о том, что узнала от Володи. Ни отцу, ни Борису, хотя всем своим существом жаждала, чтоб неблаговидная акция Гребенщикова каким-нибудь образом была употреблена ему во вред. Общая атмосфера неприязни к Гребенщикову передалась и ей.

Володя не упал в ее глазах после такого признания. Не упал потому, что взялся за диссертацию не корысти ради и даже во вред себе. Не сумел по мягкости характера противопоставить свою волю тренированной воле Гребенщикова и его изощренной демагогии. А мягкость Володиного характера нравилась Наташе, нравилась, возможно, по контрасту с собственной семьей. У них, у Рудаевых, все, кроме матери, были крутого замеса, и как ни уважала Наташа отца и брата за чисто мужской шероховатый нрав, человеческие слабости Володи очень подкупали ее.

Но Наташа всерьез огорчилась, когда узнала, что Володя не прервал работу над алгоритмом и тянет двойной тягой, прихватывая часть ночи. Он не отличался богатырским здоровьем, и ничего, кроме вреда, от столь сильной перегрузки ожидать было нельзя. Кому-кому, а Наташе хорошо известно, к чему это может привести.

Никогда еще не было с Наташей такого, чтоб человек после нескольких встреч стал ей так понятен, близок и даже дорог. Они как-то легко и органически быстро перешли на «ты» и разговаривали с той непосредственной откровенностью, когда не думаешь о впечатлении, которое произведут на другого твои слова, мысли, признания.

Размышляя об этом взаимном тяготении, Наташа порой приходила к выводу, что оно больше похоже на дружбу, чем на чувство, называемое любовью, да и Володя, казалось, испытывал то же самое: сказал как-то, что у них лирическая дружба.

И все же для дружбы это тяготение было слишком сильное и слишком уж много радости доставляли им встречи. Они даже признались друг другу, что в тот день, когда им предстояло повидаться, они испытывали такой подъем духа, что и работалось лучше, и неприятности переносились легче.

В конце концов Наташе довелось познакомиться с Володиной мамой. Произошло это неожиданно для нее и неожиданно для Володи.

В театре в первом же антракте к ним подошла женщина с суховатым, но не лишенным приятности лицом, одетая не только без всяких притязаний на моду, но даже на общепринятый стиль, и, протягивая Наташе узкую, цепкую руку, сказала: «Давайте познакомимся. Я Володина мама. Вас, знаю, зовут Наташа, меня — Лидия Николаевна».

У Володи от удивления вытянулось лицо и на какое-то время пропал дар речи. Только и смог что сжать локоть Наташи, как бы просигнализировав этим, что он тут ни при чем, и выражая свое смущение.

Мама скучать им не дала. У нее было что рассказать, о чем порассуждать, и Наташа оценила и самобытность суждений, и критическую направленность ума.

Увязалась за ними мама и после театра. Она бодро преодолела штурмовую посадку в автобус, затем долгий путь до Наташиного дома, постояла у калитки и ушла вместе с сыном.

Снисходительная к любым проявлениям материнских чувств, Наташа не нашла в ее поведении ничего предосудительного — заботливая мать хочет составить себе представление о девушке сына. Но когда и в следующие разы после кино и после концерта Лидия Николаевна оказывалась рядом и стоически совершала продолжительные променады, Наташе это показалось сначала странным, а затем и докучливым.

С той же откровенностью, к какой привыкла в отношениях с Володей, Наташа сказала ему и о своей реакции на это преследование.

Володя опустил глаза долу и признался, что тут он беспомощен, так как его мать использует любую возможность, чтобы находиться рядом с ним. В этом она видит проявление материнской любви, которую находит нужным постоянно демонстрировать как ему, так и всем окружающим. А не предупреждать ее о том, что задержится, не сообщать, куда идет, чтобы зря не волновалась, он не может. Так уж сложились их взаимоотношения. Попробовал не предупредить, когда они первый раз пошли в театр, — и что же? Все равно нашла. Нашла с искусством ясновидящей, словно существовала между ними телепатическая связь.

Трудно было разобраться Наташе, что движет этой женщиной. Отточенный эгоизм, гипертрофированное чувство собственности или маниакальное материнское желание оградить сына от всяких искушений и покушений на него?

Как бы там ни было, но сдаваться Наташа не собиралась. Она предложила Володе встречаться у нее на работе в шесть часов вечера, и он с радостью ухватился за этот спасительный вариант.

Каким уютным казалось им обшарпанное казенное помещение, прокуренное за весь день сотрудниками и посетителями! Здесь они просиживали иногда час, иногда два, и время это проносилось со стремительностью экспресса. О чем только не переговорили они! Володя совершенно опрокинул сложившееся у Наташи представление о математиках как о людях узких, отрешенных от жизни. Круг его интересов был немыслимо широк. Когда успевал он все читать, во все вникать и быть в курсе того необъятного, что делалось в мире, следить за новыми направлениями в философии, в биологии, в медицине — оставалось загадкой.

Подолгу в заоблачных высях им витать не приходилось. Нет-нет — и взглянет Володя на часы, как бы проверяя, не слишком ли задержался, нет-нет — и мелькнет глухая маета в его глазах, словно представлял он себе в эти мгновения, какими охами и вздохами встретит его мамочка, укоряя за самовольную отлучку. И радость уже становилась не в радость, когда за нее предстояла расплата.

Однажды, возвращаясь домой после такой законспирированной встречи с Володей, Наташа столкнулась с прогуливавшейся по их улице Лидией Николаевной.

— Где Володя? Куда вы его дели? — В том, как сказала это Лидия Николаевна, была не озабоченность, а неприязнь.

— Мне кажется, сейчас он сидит за своими расчетами и теряется в догадках, куда вы пропали. — Легкую иронию слов Наташа попыталась смягчить добродушной улыбкой.

— Деваюсь не я. Девается он! — чуть ли не дрожа, выкрикнула Лидия Николаевна.

На это тоже последовала Наташина мягкая улыбка и не очень мягкая фраза:

— Лидия Николавна, как вы считаете: взрослый человек должен иметь хоть какую-то степень свободы?

— Да, должен. Свободу мыслей, свободу слова, свободу действий, но только не свободу от материнских забот! — тотчас нашелся ответ.

Наташа попросила Лидию Николаевну зайти к ним отдохнуть, выпить чаю, но та отказалась и, торопливо попрощавшись, засеменила по улице, явно одержимая желанием учинить суд и расправу над вышедшим из повиновения сыном.

ГЛАВА 15

Банкет пришлось устроить без всякой подготовки. Во время вечерней репетиции в клубе появился Черемных, поднял руку и торжественно объявил:

— Товарищи, только что по радио было сообщено, что Вере Федоровне Сениной присвоено звание заслуженной артистки республики, а ее коллективу — народного театра балета!

Это сообщение вызвало неистовый восторг. Ребята прыгали, обнимались, как одержавшие победу хоккеисты, кричали «ура», девушки целовались друг с дружкой и обцеловывали Веру Федоровну. Растроганная неожиданно высокой наградой, она смущенно подставляла под поцелуи счастливое и мокрое от радостных слез лицо. Что коллективу должны присвоить звание народного театра, об этом ей шепнули еще в Москве, когда по окончании смотра вручали дипломы лауреатов конкурса, подтвердили это и члены комиссии из Киева, просмотревшие премьеру «Ромео и Джульетты», но, что так высоко будет оценен ее труд, она никак не ожидала.

Дождавшись, когда девчата, излив свои эмоции, угомонились, прижался к жене в неловком быстром поцелуе и Игорь Модестович.

— А знаешь, Веруша, какое я сделал только что открытие? — сказал неожиданно, отстранившись от жены и держа ее за плечи. — Оказывается, слезы радости не соленые. — И, достав из кармана платок, вытер ей, как маленькой, лицо.

Настроение создалось нерабочее, решили всем скопом отправиться в ресторан.

Вот уж где наслушалась Вера Федоровна, какая она хорошая, милая, добрая, умная, самоотверженная. Чем больше осушалось рюмок, тем красноречивее были тосты, тем восторженнее становились эпитеты. Даже Хорунжий, к сантиментам не расположенный, и тот сказал, что лучшего человека в жизни не встречал и не думал, что такие есть. А ведь Хорунжему от Веры Федоровны попадало больше, чем другим. И за то, что пропускал репетиции, и за чрезмерную самоуверенность.

Была счастлива Вера Федоровна, но не менее счастливым был и Игорь Модестович. Всегда и во всем очень сдержанный, он выпивал за каждый тост полную рюмку и с лица его не сходила блаженная улыбка. Сидел бы он рядом с женой, она смогла бы придержать его, но он занял место наискосок и не обращал никакого внимания на грозные взгляды и жесты своей повелительницы. Тостов он не произносил либо от избытка чувств, либо от стеснительности, но выслушивал их, застыв от благоговения, и громче всех кричал «браво».

Совсем растаял Игорь Модестович, когда Черемных поднял бокал и провозгласил:

— Предлагаю тост за человека поистине героического — за Игоря Модестовича! Много труда затратил он на первом этапе, когда помогал жене как тапер, а сколько терпения и сил потребовалось от него, чтобы создать оркестр и стать его дирижером! Вот на какой подвиг может толкнуть человека любовь!

Только сейчас спохватившись, что Игорь Модестович незаслуженно остался сегодня в тени, парни вытащили его из-за стола, подняли на руки и трижды обнесли как триумфатора вокруг стола.

К концу банкета появился Женя. Как ни спешил он из цеха — даже с вечернего рапорта отпросился, — все же попал в ресторан, уже когда все слова были сказаны, все тосты произнесены и все рюмки опустошены.

Над ним сразу взяли опеку. Особенно старался Хорунжий. После отъезда Зои на гастроли он вдруг воспылал к Жене нежными чувствами как товарищ по несчастью: один остался без жены, другой — без великолепной партнерши, к тому же ему далеко не безразличной.

Чтобы Женя наверстал упущенное, Хорунжий усиленно потчевал его первостатейными закусками и старательно следил за тем, чтобы рюмка у него бесперебойно была полна.

Вернулись Сенины домой далеко за полночь. Женя ушел в свою комнату, Вера Федоровна улеглась, а Игорь Модестович долго еще расхаживал по спальне, обуреваемый беспредельной радостью. Потом он остановился, посмотрел на жену лучистыми глазами и взволнованно заговорил:

— Сегодня у меня, Верочка, очень праздничный день. Самый праздничный после нашей женитьбы. Я столько лет нес крест вины перед тобой, уведя из театра. И вот наконец я этот крест сбросил. — Он сделал резкий взмах рукой и… мешком рухнул на пол.

— Перепил мой Игорек, — сквозь снисходительную улыбку сказала Вера Федоровна.

Игорек, однако, не поднялся, даже не шевельнулся, и Вера Федоровна бросилась к нему. Все оказалось много хуже. Лицо Игоря Модестовича было перекошено, правый глаз закрыт, а в левом застыл ужас.

Остаток ночи и все утро Вера Федоровна и Женя продежурили в больнице. У Игоря Модестовича парализовало правую половину тела, состояние было критическим, и врачи не могли сказать, выживет больной или нет. Он то впадал в длительное беспамятство, то ненадолго приходил в себя. Временами он силился что-то сказать, но язык не повиновался ему, и тогда единственный глаз смотрел с осмысленным испугом.

На работу Женя вышел сам не свой и, сидя за пультом, не ощущал обычной уверенности в себе. В воображении то и дело вставало искаженное до неузнаваемости лицо отца и испуганное выражение открытого глаза. Только неимоверным усилием воли заставлял он себя сосредоточиться.

Женя знал, что сильные эмоции, как отрицательные, так и положительные, бывают губительны для организма, но в пагубность положительных не верил. И нужно же было убедиться в этом на примере собственного отца!.. А как это все отразится на матери, мучительную тревогу которой за исход болезни усугубляло чувство вины — почему позволила и без того очень занятому человеку столько лет работать с сильной перегрузкой… Он принес себя в жертву — она без сопротивления приняла ее.

Женя сам имел склонность к самобичеванию и понимал, что это такое. Последний месяц он ел себя поедом за то, что отпустил Зою, когда мог сказать «нет». И вот результат. Письма от нее шли все реже, были они все короче и прохладнее. Несколько раз он забегал к Татьяне Прокофьевне, Зоиной матери. Ей Зоя писала регулярно, как и подобает любящей дочери, сообщала, что у нее все хорошо, что относятся к ней в коллективе тепло, хотя есть и завистники, что у нее первоклассный партнер. На Женю Татьяна Прокофьевна смотрела сочувственно, и ему казалось, что она что-то утаивает от него, что-то недоговаривает.

С рабочей площадки донеслись крики. Женя взглянул вниз — ему грозил кулаком конверторщик. Пригляделся к струе пламени, вырывавшейся из горловины. Вялое донельзя, а искры мелкие-мелкие. Передул плавку.

Пока привезли чугун с миксера, пока залили его в конвертор, прошло двадцать минут. Полсотни тонн было недодано.

Чтобы не повторилось то же самое на второй продувке, Женя сделал повалку конвертора намного раньше, чем следовало, и недодул — углерода в металле оказалось слишком много. Сделал вторую повалку — и снова углерод оказался высокий. Так вместо одной повалки пришлось делать три. Женя ловил на себе недоуменные взгляды конверторщиков, и это еще больше взвинчивало нервы.

Дальше Женя приладился, все пошло у него более или менее ровно.

Но вдруг в дистрибуторскую зашла табельщица, которая никогда раньше не поднималась сюда, — ей и с рабочей площадки видно, кто стоит за пультом, — положила перед Женей письмо. Долгожданное письмо от Зои.

Сразу распечатать и прочитать письмо Женя не смог, хотя и встревожился, что адресовано оно почему-то на цех, — охлаждал металл, покачивая конвертор из стороны в сторону. А начался выпуск, тоже было не до письма — следи и следи за тем, чтобы струя наполняла ковш равномерно. Он только поглядывал на конверт, лежавший возле кнопки подачи извести, и странное, почти реально ощутимое предчувствие беды все больше и больше укреплялось в нем.

Потом, как назло, нагрянул начальник смены, посидел за пультом, дымя папиросой, записал в журнале заданий, на какие марки стали вести дальше продувку, и ушел, когда Женя поставил конвертор под заливку чугуна.

Только теперь появилась у него возможность прочитать письмо.

Предчувствие не обмануло Женю.

«Дорогой мой! Прости, что долго не писала. Много думала, много мучилась, много ревела, реву и сейчас. Я не скоро вернусь — слишком увлекла меня работа. Ради бога, не делай неправильных выводов. Поверь, я не чувствую себя свободной, я все еще принадлежу тебе. И держит меня здесь не какой-нибудь пошлый роман, а широкая возможность, передо мной открывшаяся. Женечка, пойми меня: ведь я, по сути, была клубной балериной, без выхода во внешний мир. Хуже всего, что мое бродяжничество совершенно исключает возможность нашего с тобой общения, — не будешь же ты гоняться за мной по всей стране. Ну приедешь на недельку, как приезжал в Краснодар. Скоро у нас гастроли на Камчатке и Сахалине. Вот уж когда осяду в каком-нибудь театре, опять сможем восстановить нашу семейную жизнь, если к тому времени ты не остынешь…»

Женя не стал читать дальше.

Было от чего прийти в неистовство, взвыть зверем, но он стоял застывший, как истукан, даже в лице не дрогнул. Только грудь распирало от нехватки воздуха, а глаза застлала густая непроницаемая пелена. Словно ночь опустилась на цех.

Из оцепенения его вывела брань на площадке. Опорожненный ковш для чугуна давно отъехал, стоял на лафете, а он все держал конвертор в наклонном положении. Спохватившись, резко повернул ручку, но повернул не налево, как было нужно, а направо. Вместо того чтобы выпрямиться, конвертор стал быстро клониться вниз и, опрокинувшись вверх дном, вывалил грозное содержимое под себя на сталевозный путь. Смерч пламени, дыма, пыли взмыл над площадкой, скрыв от глаз и конвертор, и горловину котла, и даже подкрановые балки. Люди бросились врассыпную.

Сразу очнувшись, как пьяный от удара, Женя понял, что стряслось непоправимое. Он, отличный конверторщик, совершил глупейшую аварию.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, поставил конвертор в рабочее положение горловиной кверху и, скрежеща зубами от немого отчаяния, бессильно опустил голову на пульт.

Вот в такой позе застал его Серафим Гаврилович, первым прибежавший на пульт. Не говоря ни слова, схватил Женю за ворот пиджака, поднял и тряхнул так, что у того закачалась голова. Потом повернул к себе, и, увидев бледное, лишенное жизни лицо, размахнулся и дал оплеуху. Женя отлетел в сторону, в глазах его, только что ничего не выражавших, сверкнула злость.

— Злишься? — спросил Серафим Гаврилович с непонятной радостью в голосе. — Злись, злись! Хоть на кого-нибудь злись! Хоть на меня! Злость придает силы. Но только не раскисай, как слюнявая баба! Тоже мне рабочий, язви тебя в душу! Ручки сложил, ножки сложил, голову набок… Как подстреленный… Иди рожу сполосни!

Женя сделал над собой усилие и отправился умываться.

Серафим Гаврилович на всякий случай стал за пульт и тут увидел письмо, оставшееся раскрытым. Без зазрения совести прочитав его, положил на место, презрительно фыркнул. «Да разве можно на такой работе терять голову! Вон ленинградцы даже в страшную пору блокады, когда рядом у станков падали товарищи, умирали родные и близкие, — и то держались. А устраивать такие номера из-за личных камуфлетов — это ни на что не похоже».

Почуяв, что Серафим Гаврилович прочитал письмо, и чтобы хоть немного оправдаться перед ним, Женя поведал о болезни отца.

Серафим Гаврилович был уверен, что Женя из самолюбия ничего не скажет начальству о своих бедах, чтобы это не выглядело как попытка смягчить его, и решил действовать сам. Выйдя из-за пульта, он стал у двери на карауле и, когда почти разом появились Флоренцев и Борис, придержал их и сообщил о том, что пришлось пережить парню. Вины с Жени он не снимал, но просил учесть особые обстоятельства.

Задержал Серафим Гаврилович и Гребенщикова, но умилостивить его не удалось. Наорав на Женю, Гребенщиков выпроводил его из пульта и заявил, что увольняет с завода.

Так сразу Женя остался без жены, без работы и в полном неведении относительно того, что будет дальше с отцом. Выживет он или не выживет, и если выживет, то удастся ли его поставить на ноги?

ГЛАВА 16

С каждым днем Женей все больше овладевало отчаяние. Чтобы устроиться по специальности, надо было уезжать в другой город, а этого он позволить себе не мог. Отец по-прежнему был плох, мать совершенно изнемогла. Она, как всегда, много работала, а все остальное время проводила в больнице. Искать себе применения в Приморске? Но где? Ничего другого кроме как варить сталь он не умел и ни к чему другому приспособлен не был. Да и смешно было, овладев в совершенстве искусством сталеварения и найдя в нем свое призвание, переключаться на что-либо другое и начинать с азов.

Живейшее участие в восстановлении Жени на работе принимал Серафим Гаврилович. Он и сам действовал, и побуждал действовать других. Но так как в конечном счете все упиралось в Гребенщикова, ничьи вмешательства не помогали. А Гребенщиков был непреклонен. «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит», — твердил он.

Советовать Сенину, чтобы он добивался восстановления на работе через суд, Серафим Гаврилович побаивался: как бы не случилось, что Гребенщиков в качестве контрмеры оформит дело в суд за аварию. Поди знай, чем тогда все обернется.

Но, использовав все легальные методы, Серафим Гаврилович не успокоился. Решил действовать окольными путями.

Перво-наперво он пришел в лабораторию мартеновского цеха к Алле Гребенщиковой и не торопясь рассказал ей о тяжелом положении, в котором оказалась вся семья Сениных. Алла уже знала, что Женя Сенин уволен — об этом ей сообщили лаборантки, но что муж так бесчеловечно расправился с ним, стало известно только сейчас.

И все же Алла попыталась спервоначала выгородить своего супруга, хотя сама ему оправдания не находила.

— Очевидно, Андрей Леонидович не знал хорошо всех обстоятельств, — не очень уверенно сказала она.

— Эх, если б так, Алла Дмитриевна, — вздохнул Серафим Гаврилович. — В том-то и грех его, что он все до крыхточки знал.

— Не может быть, — упорствовала Алла.

— И кому вы это говорите? Я же лично… — Серафим Гаврилович потыкал себя пальцем в грудь.

Алла все ниже наклоняла голову, чтобы Серафим Гаврилович не уловил в ее глазах негодования.

— Но как помочь? Как? — спросила она спустя несколько секунд, так и не подняв головы.

— Алла Дмитриевна, вы прежде всего женщина. — Серафим Гаврилович проявлял настойчивость отчаяния. — А где черт не сможет — извините, что я так грубо, но из пословицы слово не выкинешь, — туда он женщину пошлет. Во-вторых, жена.

— Не знаю, Серафим Гаврилович. Не знаю… — растерянно твердила Алла. — Вы переоцениваете мои возможности… — И добавила уже решительнее: — Я не то что не хочу помочь вам. Я не сумею помочь.

Серафим Гаврилович посидел еще немного, сам не зная для чего, вежливо попрощался и ушел. Он не только не гневался на Аллу Дмитриевну, но даже был благодарен ей за то, что не ввела его в заблуждение, честно призналась в своем бессилии.

В запасе у него оставался еще один человек, на которого можно было как-то рассчитывать, — Глаголин. Не теряя времени, отправился к нему домой.

Глаголин был и обрадован, и растерян, когда, отворив дверь, увидел, кто пожаловал к нему с визитом.

— Вот уж не ждал, вот уж не ждал… — повторял он, принимая из рук Серафима Гавриловича промокший плащ — на улице лил проливной дождь.

Он не сразу нашел, куда усадить гостя в своей маленькой комнате, заполненной книгами, заваленной газетами и журналами. Чтобы освободить стул, просто сбросил с него кипу журналов на пол.

— Вы уж извините, Серафим Гаврилович, за раскардаш.

Глаголин выглядел таким беспомощным, что у Серафима Гавриловича засосало под сердцем — нет, и этот жрец науки тоже не союзник, не боец.

— Я тебя дома поджидал. С пятницы. Вы часом не повздорили с Наташей? — Серафим Гаврилович для разминки начал не с того, за чем пришел.

Глаголин испуганно замигал глазами.

— Что вы, что вы! Затянуло вот это… — показал на листы исписанной бумаги, аккуратно сложенные на столе среди общего хаоса.

— А-а… — понимающе протянул Серафим Гаврилович.

Как оказалось, Глаголин ничего не знал ни об аварии, ни об увольнении Сенина. Он почти неделю прожил, как отшельник, не показываясь на люди, — корпел над диссертацией Гребенщикова, чтобы побыстрее отделаться от этого навязанного ему занятия, которое было противно всему его существу.

Но когда Серафим Гаврилович изложил всю историю, да вдобавок предысторию, начиная со стычек Сенина с Гребенщиковым еще в мартеновском цехе, в Глаголине проснулся темперамент, казалось, совершенно ему не свойственный.

— Ай-я-яй, ай-я-яй! — проговорил он сокрушенно. — Если б кто другой рассказал, не поверил бы. И когда переведется мерзость на земле!

— Мерзость сама не переводится. Сама она только разводится, — откликнулся Серафим Гаврилович. — С мерзостью бороться надо. Любыми мерами. Даже незаконными, если законные не помогают. В данном случае законные все испробованы. За такую аварию администрация вправе уволить. Но надо же входить в положение. А парень какой! Золото! А работник какой! Виртуоз!

Глаголин остановил на Серафиме Гавриловиче свои умные, чуть грустные глаза, казавшиеся из-за стекол очков более крупными, чем были в действительности.

— А что я могу?

— Если соберешься с духом, сможешь, — проговорил Серафим Гаврилович с ободряющей уважительностью.

— Вы так думаете?

— Уверен. Гребенщикову ты позарез нужен, — внушал Серафим Гаврилович. — Полфурмы ты ему подарил? Подарил. Теперь он с тебя пол-алгоритма, если не весь, вытянет. Хорошо на чужом коне в рай въезжать. А ты встань на дыбы: «Не повезу — и все тут, если Сенина в цех не вернете».

— Результат от моего заступничества скорее всего может быть такой, — движением пальца Глаголин поправил очки. — Сенина не восстановят, а я лишусь возможности работать над алгоритмом. Я сейчас по уши влез в него и загорелся. Жаль, если все пойдет насмарку. Поймите, меня сковырнуть куда проще, чем Сенина, а защитить труднее. Вас вон сколько — и то никак не отобьете одного человека. Прикроет Гребенщиков мою работу — кто станет доказывать, что зря, что я могу с ней справиться? Мне предстоит пройти нехоженый лес, а я пока только на опушке.

Нечего возразить Серафиму Гавриловичу. Сидит, ждет неизвестно чего, как сидел у Гребенщиковой. Тяжело расстаться с последней надеждой. Может, еще передумает Владимир, а может, надумает что.

Молчание действует на Глаголина угнетающе. Ощущение у него такое, будто просит о помощи тонущий человек, а он отказывает.

— Вы не учитываете самолюбия и упрямства Гребенщикова. — Эти слова прозвучали у Глаголина как оправдание.

— Самолюбием поступаются ради корысти.

— Не всегда. Увольнение Сенина Гребенщикову явно во вред. Вы сами говорили, что он всех восстановил против себя. Однако не сдается.

— С тобой Гребенщиков так не поступит, — продолжает уговаривать Серафим Гаврилович. — Ты ему нужен.

— Кто может поручиться за то, как он поступит? Кроме того… Как-то некрасиво нажимать на человека.

— Э, нет, Володечка, нет, — Серафим Гаврилович погрозил пальцем, — тут ты загибаешь. Некрасиво, когда честного человека заставляют сделать пакость. А пакостника прижать ради справедливости…

Не увидев на лице Глаголина желания прижимать пакостника, Серафим Гаврилович поднялся.

— Что ж, воля твоя. Хозяин — барин. Что для тебя Сенин? Посторонний. Один из многих. Только я такого убеждения: долг рабочего человека — помогать своему собрату. — Серафим Гаврилович пошел было к двери, но вернулся, придвинул стул к столу, сел снова. — Разреши одно письмишко написать. Тут как раз почта рядом, надо, чтоб побыстрее.

Почерк у Серафима Гавриловича наивный, неустойчивый, буквы с какими-то загогулинами, потому он пишет медленно, стараясь, чтобы вышло как можно разборчивее. И на бумагу одно за другим ложатся слова:

«Зоя, Женя в беде. Отца разбил паралич, а письмо твое ему вручили в тот же день на работе. Такое совпадение получилось. И сделал он аварию, и с завода его выгнали, вот и подумай».

Подписался и заспешил отправлять.

ГЛАВА 17

Так и стояли два спекательных корпуса аглофабрики. Первый по-прежнему дымил, коптил и сам был закопчен сверху донизу, второй оставался свежим, чистым, как во время строительства, и трудно было бы поверить, что он работает, если б не белый дымок над трубой. Агломератчики первого корпуса беспрестанно конфликтовали с начальником фабрики, требуя перевода из «ада» в «рай», настаивая на улучшении условий труда, и бомбардировали санитарную инспекцию письмами и заявлениями, личными и коллективными.

Подобных петиций у Наташи Рудаевой собралась целая папка. Она отвечала на них, как положено по форме, — меры принимаются, но отписки больше не успокаивали ни ее, ни рабочих. Пришло время что-то предпринимать.

Оставался бы на своем посту Збандут, она давно пошла бы к нему, но поход к Гребенщикову долгое время откладывала, как откладывают всякое неприятное и бесполезное дело. Она и мысли не допускала, что с ним можно найти общий язык.

Однако сдвинуться с мертвой точки надо было, и Наташа для начала поехала на аглофабрику. Но не в спекательные корпуса — в них она заглядывала недавно, и ей не нужно было освежить впечатление. Явилась прямо к начальнику фабрики.

— О господи! — Зимородов поднял руки, не то взывая к небу, не то в знак капитуляции. Он только что получил от Гребенщикова взбучку, так, ни за что, профилактики ради, и еще не вышел из состояния шока.

— Ну зачем так? — укорила его Наташа. — Я пришла к вам с самыми мирными намерениями. Я ведь понимаю, что вы — жертва проекта.

— Тогда другое дело. Людям с оливковой ветвью я всегда рад. — Зимородов занес руку над кнопкой звонка. — Что будем пить — чай или кофе?

— Что хотите, но только потом. А сейчас… Мне хочется разобраться в технической стороне одного мучающего меня вопроса и выработать совместную тактику для дальнейших действий. Что можно сделать, чтобы первый корпус стал таким, как второй?

— Таким он никогда не будет, — с безнадежностью в голосе ответствовал Зимородов. — Он еще во чреве матери своей, в проектном институте, обречен на уродство, а уродов, как вы знаете, дорогой товарищ врач, не лечат. Их терпят.

— Пусть нельзя этого урода вылечить, но можно подлечить, — возразила Наташа.

— Силенок у нас с вами не хватит.

— И все же подскажите, как может решаться такая задача технически.

Не любит Зимородов тратить время попусту и не стал бы его тратить на другого санврача. Но к Рудаевой у него особая симпатия. До нее санитарные врачи шли по наиболее легкому пути — объектом своих нападок выбирали заводских работников. Она же взяла более точный прицел — добралась до проектировщиков. Однако по этой мишени стрельба теперь бесполезна. И хотя Зимородов убежден, что Рудаева ничем не сможет помочь, он все же выкладывает свои соображения.

— Ни мокрой газоочистки, ни стометровой трубы, которая, кстати, была предусмотрена санинспекцией, нам уже не поставить. Это должно быть вам ясно, Наталья Серафимовна.

— К сожалению.

Зимородов кивнул.

— А вот паллиативное решение возможно. Нарастить железные двадцатиметровые трубы хотя бы до пятидесяти метров, чтобы дым пошел поверх здания. Так мы от него хоть в спекательном корпусе избавились бы.

— И за чем остановка?

— За многим, Наталья Серафимовна. Очень за многим, — уныло протянул Зимородов. — Прежде всего попробуйте уговорить строителей. По существу от них требуется подвиг. Представляете себе условия монтажа? Шесть труб рядом. Пять из них дымят, да как! К тому же дым ядовитый, угарный. А температура! Но, предположим, уговорили. Какой санврач даст разрешение на производство работ в таких тяжелых и, главное, опасных условиях? Вот вы. Дадите?

— Дам, — немного подумав, ответила Наташа.

— Это вы по молодости. По неопытности. Вы еще смертей не видели и не знаете, что такое чувство вины перед погибшим, перед его семьей. Ладно, разрешили, уговорили строителей. Два этапа прошло. А дальше что? Нужны средства. Их нет. И откуда брать — неизвестно. Но самое главное — нужно желание. У Збандута оно было, у Гребенщикова его нет.

— Вы говорили с ним?

— Не только говорил. Писал неоднократно. Все без толку. Для него превыше всего показатели. И, надо признать, он умеет выжимать их, умеет делать план. А реконструкция ему ни к чему. Она показателей не улучшит.

— Боря, помоги! — без всяких предисловий сказала Наташа, войдя в кабинет к брату. — Я ведь ни разу к тебе не обращалась. А тут — вот так, — Наташа поднесла к горлу руку.

— Сосватать за Глаголина? — без улыбки спросил Борис.

— Это я как-нибудь сама сумею, — так же серьезно ответила Наташа. — У меня более важное дело.

— Что, план по штрафам не выполнила? Помогу. — Борис вытащил из кармана десятку, купеческим жестом бросил на стол.

Наташа решила наказать брата за неуместную шутку. Разыскала в сумочке две пятерки, положила перед ним.

— Успокойся и забудь наконец. Нельзя быть таким злопамятным.

— Спасибо за размен. — Борис взял две пятерки, подвинул ближе к Наташе десятку. — Перехожу на прием.

Наташа рассказала брату о письмах рабочих, о своем походе на аглофабрику, о малообнадеживающей беседе с Зимородовым и закончила просьбой проехать с ней на аглофабрику.

— А что я там не видел? — вяло отозвался Борис — Я и так ее хорошо представляю.

— Боря, я вот о чем хочу с тобой… — голос Наташи почему-то зазвучал устало. — Нужно подключить Гребенщикова к делам о реконструкции. Но явиться к нему и вести дилетантские разговоры мне не хочется. Вернее, не могу я. Неловко. Я должна хотя бы надоумить, что и как надо делать.

— Скажите пожалуйста… — Борис с притворным негодованием уставился на сестру. — Гребенщикова она, видите ли, хочет надоумить, а меня со Збандутом сразу хлоп в лоб. Почему такая дифференциация, такая дискриминация?

Наташа молитвенно сложила руки.

— Поумнела, Боренька, за это время. Убедилась, что надо подсказывать. Вот только не всегда знаю что. Поедем. Посмотришь еще разок инженерным глазом.

— Смешная ты, Талка. Там ведь тоже инженеры. И в проектном инженеры. Да еще специалисты своего дела.

— Боренька, катнем.

Борис неохотно поднялся. Запер стол и последовал за сестрой. Он знал наперед, что ничем помочь не сможет, и согласился поехать лишь для того, чтобы не обижать отказом.

— Пора бы тебе новую машину, — сказала Наташа, когда выехали на главную заводскую магистраль. — Кряхтит твой «Москвичок».

— Жаль расставаться. Прилежный, честный служака. Ну чем он виноват, что стал стареньким? Он очень боится, как бы я не заметил его дряхлости.

Это было произнесено так лирически, словно речь шла о хорошем старом друге, и Наташа невольно подумала, что она очень плохо знает брата, если удивляется задушевности его голоса. Взглянула на него сбоку. Четкий мужественный профиль, упрямый подбородок, тугие губы.

Борис сосредоточенно вел машину по заводскому шоссе, все внимание уделяя дороге, и Наташе снова показалось, что он чужд всяких сантиментов.

— Я могу спросить о Лагутиной?

Борис промолчал.

— У вас навсегда?

— Угу.

— Жаль…

— Чего?

— Времени, которое прошло зря…

— Это было неплохое время… И никто из нас о нем не жалеет.

— Я знала, что у вас не склеится.

— Вот как? Считала, что она слишком хороша для меня?

— Нет. Ты для нее… ну, как это сказать… старомоден, что ли. Нашей семье свойственна некоторая провинциальная… Не то… Патриархальная… Не подберу слова… В общем — цельность чувств. Даже Юрка, натура безалаберная, и то в этих вопросах не разбрасывается. Лагутина, очевидно, не способна на сильное, устойчивое чувство.

— А если я сообщу тебе, что у нее менее устойчивое сменилось более устойчивым?

— Боря, неужели?.. — Наташе и представить было трудно, что Лагутина нашла более достойный объект.

— Ладно. Поставим точку, — жестко сказал Борис, раскаиваясь в минутной откровенности.

Остановив машину на шоссе против первого спекательного корпуса, закопченного и коптящего всеми своими шестью кургузыми трубами, Борис вышел на обочину и, сложив на груди руки, принялся старательно, словно ученик на экзамене, размышлять.

Расположение заводских путей не позволяло использовать передвижной башенный кран для наращивания труб, стало быть, надо думать о каком-то специальном приспособлении. И вообще нельзя провести такую работу, не остановив все шесть агломерационных лент на довольно длительный срок. А кто на это пойдет?

Так и сказал Наташе.

Она разочарованно вздохнула.

— Неужели этот смрад и этот чад придется терпеть, может быть, целому поколению? И почему? Потому что кто-то своевременно не удосужился продумать все до конца.

Борис беспомощно пожал плечами.

— В мартене это у нас пройдет легче. Там включение газоочистки не потребует остановки печей. Была бы только газоочистка. А здесь… Здесь очень туго завязан узел. Вот смотрю — ни с какого конца не подобраться. Тесно. Тут здания, там пути…

Долго стояли молча. Борис — вперив взгляд в аглофабрику, Наташа — следя за Борисом. Она все еще ждала искры догадки в его хмуро-озабоченных глазах и не дождалась.

Молча сели в машину, молча двинулись обратно и уже выскочили было на подъем у городского парка, как вдруг Борис резко затормозил и погнал «Москвича» назад, наращивая скорость.

Наташа нет-нет и посматривала на брата, пытаясь что-либо понять по выражению его лица, ожидая каких-то слов, каких-то объяснений, и в конце концов услышала:

— Вертолет.

Посмотрела в небо. Нигде ни одной точки. А Борис:

— Ты газеты читаешь?

— Конечно.

— И фотографии смотришь?

— Фотографии особенно.

— И все же вряд ли ты обратила внимание на то, как сейчас ставят мачты высоковольтных линий в труднодоступных местах.

— Это не моя специальность.

— Ну конечно. Ты больше заглядываешь в зарубежную смесь: китиха в морском аквариуме загрустила по своему мужу киту, слониха в энском зоопарке принесла потомство…

— Да не мучай, чертяка! — Наташа изнывала от предчувствия чего-то радостного.

Но Борис с разъяснениями не спешил. Остановив «Москвича» на старом месте, вышел из него, постоял, посмотрел вдаль и вокруг, подумал, кивнул головой:

— Получится! Все получится! Здорово получится, Ната!

Наташа уже ни о чем не спрашивала, только с мольбой взглянула на брата.

— Вертолет… — повторил Борис загадочно и воодушевленно. — Заготовить трубы заранее, потом остановить весь корпус часов… часов на двенадцать, не больше, и вертолетом подать новые трубы к старым. Подать вертикально, встык. — Для большей ясности приблизил палец к пальцу.

— С вертолета очень трудно опустить так точно…

— Мачты, сестренка, тоже опускаются не просто на землю, а на фундаментные болты. А тут можно облегчить эту операцию. Смонтировать на верху трубы что-то вроде приемной воронки… Такой… направляющий раструб. — Борис сблизил ладони и под углом расставил их.

— Боренька, лапочка! — закричала Наташа и, обняв брата, стала целовать его.

— Эх, молодежь, молодежь… — осуждающе пробормотал проходивший мимо мужчина.

…Когда в конце дня Рудаев зашел в юридический отдел завода в надежде получить консультацию насчет законности увольнения Сенина, за восстановление которого не переставал ратовать, он вдруг увидел на столе у юрисконсульта подготовленный договор на проектирование установки непрерывной разливки. Хотел было взять его в руки, чтобы ознакомиться с содержанием, но юрисконсульт воспрепятствовал этому, сказав, что имеет указание директора держать документ в строгой тайне. Сепаратные действия Гребенщикова возмутили Рудаева. Непрерывная разливка входила в компетенцию главного сталеплавильщика, выбор ее Гребенщиков должен был с ним согласовать, в крайнем случае — поставить в известность о своем решении.

Прямо от юриста Рудаев отправился к Гребенщикову. Он был уверен, что разговор этот мирно не кончится, а потому призвал на помощь всю свою выдержку.

— Андрей Леонидович, я немного удивлен, узнав, что готовится договор на проектирование непрерывной разливки, — начал он как можно вежливее. Хотел еще добавить «без моего ведома и согласия», но придержал слова на языке. — У нас установилась добрая традиция кардинальные вопросы решать на техническом совете при директоре завода. Если конструкцию фурмы рассматривали на техсовете, то выбор конструкции установки — сам бог велел.

— А для чего это нужно? — не без игривости спросил Гребенщиков. — Кто из членов комиссии в этом вопросе компетентен? Ваш папенька? Или товарищ Катрич? Или, простите, вы? Кто может что-то подсказать? Этот орган все равно что парламент при короле. Парламент обсуждает — король решает. Если мнение парламента не сходится с королевским, его просто распускают.

— Но позвольте, коллективный разум…

— А-а, громкая фраза! Вы, кстати, тоже в свое время не очень с ним считались. Вспомните, как пускали шестую печь. Цеховой совет был против пуска, а вы, как начальник цеха, взяли да и пустили ее, вопреки решению совета и даже вопреки обстоятельствам.

Гребенщиков проявлял излишнюю горячность, и это заставило Рудаева быть сдержанным.

— Вы в полемическом задоре привели пример не в свою пользу, Андрей Леонидович, — спокойно возразил он. — Мой опыт как раз и подтверждает значение коллективного разума. Да, да. Я тогда пренебрег мнением техсовета и потерпел фиаско.

Гребенщиков показал на кипу иностранных журналов, стоявших в шкафу, и губы его тронула усмешка.

— А это, по-вашему, не коллективный разум? Все европейские заводы ставят у себя радиальную разливку. Все за редчайшим исключением. Возьмите почитайте. Исчерпывающие данные на трех языках.

Рудаев пропустил этот выпад мимо ушей, ответил, спрятав досаду:

— Ладно, я их возьму. — Переложил журналы на приставной стол к себе поближе, чтобы захватить при выходе.

Снова усмешка на губах у Гребенщикова.

— Я сидел над ними по вечерам три месяца. При моем знании языков. А что вы с ними будете делать?

— Это уж моя забота.

Гребенщиков вызвал секретаршу.

— Ольга Митрофановна, верните в библиотеку эти фолианты. Их перепишет на себя товарищ Рудаев.

«Вот так всегда: товарищ Рудаев, главный сталеплавильщик, просто сталеплавильщик, — отозвалась в Рудаеве обида. — А чтоб Борис Серафимович…»

Кипа была тяжелой, Рудаев решил помочь Ольге Митрофановне, но она остановила его категорическим жестом и перенесла журналы в два приема.

— А все же, Андрей Леонидович, поскольку непрерывную разливку осваивать мне и работать на ней мне, — голос Рудаева сделался глухим и надтреснутым, — я должен принять участие в выборе варианта.

— Прежде всего, никто из нас не знает, где к тому времени придется работать — каждый может споткнуться, — многозначительно произнес Гребенщиков, довольно прозрачно намекая на то, что Рудаева он долго держать не собирается. — А затем, если рассуждать по-вашему, то в таком случае каждый разливщик может явиться ко мне и заявить, что ему тоже работать в цехе и что он тоже хочет принять участие…

Чаша терпения у Рудаева переполнилась.

— Вот мы и договоримся, — сказал он железным тоном. — Чтобы каждый разливщик к вам не ходил, соберем технический совет с вашей информацией. Только дайте мне неделю отпуска для выяснения кое-каких интересующих меня вопросов. С сохранением содержания или без — все равно.

— Извольте. На любых условиях и на любой срок, — охотно согласился Гребенщиков, и опять его слова прозвучали с подтекстом: могу прекрасно обойтись и без вас.

Взяв в библиотеке французские журналы, Рудаев отправился в технический отдел, рассчитывая на помощь Жаклины.

Она сидела в углу за столиком над каким-то переводом, заметно выделяясь среди остальных девушек. Самая красивая прическа, самое элегантное платье, самая миленькая мордашка. Судя по сосредоточенно нахмуренным бровкам, дело у нее шло туго.

Увидев Рудаева, расцвела, словно была уверена, что он принес ей счастливую весть.

— Нужна твоя помощь. — Рудаев положил перед Жаклиной десятка полтора журналов.

— Боря, ты что! — пришла в ужас Жаклина. — Это мне на два года. Ты ведь знаешь, разговорным я владею. Je vous aime! J’attend toujours — я тебя люблю, я всегда жду тебя… — Жаклина полыхала горячим взглядом. — Но техника… Техника меня душит.

— Мне нужны только выборочные данные. Вот такие. — Рудаев присел, положил перед Жаклиной вопросник.

Девушка сразу повеселела, знакомо тряхнула головой.

— О, это я сделаю. Могу даже совсем облегчить тебе жизнь — буду по частям заносить домой. — Жаклина приблизила свое лицо к Рудаеву, ее пальцы слегка коснулись его руки.

Прикосновение мгновенное, но Рудаева как током пронзило. Его привлекали в Жаклине непосредственность, игривая сдержанность, легкость характера и еще что-то такое, что он не пытался объяснить себе, но что сейчас явственно почувствовал.

— Я боюсь надолго оставлять тебя одного. — Голос Жаклины дрогнул нежностью.

— Напрасно. — Рудаев чуть отстранился, чтобы быть подальше от ее неотпускающих, цепких глаз. — Выжженное поле зарастает не скоро…

Жаклина резко опустила голову, и в душе у Рудаева шевельнулся червячок вины.

— Ну что ты, Лина… Зачем так реагировать на случайные слова? — беспомощно проронил он.

Слова были не случайные — Жаклина знала это, но обрадовалась поводу смягчить свою боль.

— Давай встретимся сегодня. Не уезжай домой без меня.

— Эх, Жаклинка! — с непритворным сожалением вздохнул Борис. Ему было сейчас не только тепло, но и радостно. От чего? Его мужское самолюбие торжествовало. Есть все же такая женщина, которой он по-настоящему нравится. — Дело в том, что в шесть вечера я улетаю, так что встретимся мы дней через десять. — На мучительный упрек в глазах Жаклины добавил: — И, поверь, я от тебя никуда не денусь…

— Правда?

— Правда.

— Я буду ждать, Боря. Слышишь? Буду ждать… — проговорила Жаклина по-ребячьи восторженным шепотом. И чуть дыша: — Я всегда тебя жду…

ГЛАВА 18

Глаголин появился в кабинете директора в редкий момент — Гребенщиков пребывал в отличнейшем настроении. Ему удалось заверить министра, что качество листа будет улучшено в ближайшее время, и потому весь разговор с ним прошел в весьма миролюбивом тоне.

Он не врал министру. Слябинг показал рекордную производительность, об этом прошумела вся пресса, теперь можно было возвращаться к нормальному режиму.

Выйдя из-за стола, Гребенщиков сел напротив Глаголина, как бы подчеркивая этим свое расположение к нему и позволяя чувствовать себя на равных.

Чуткий не только к доброму слову, но даже к доброму жесту, Глаголин сразу ощутил, что решимость, с какой он явился сюда, покидает его, исчезает, точно жидкость из продырявленного сосуда. А тут еще Гребенщиков стал расспрашивать его о семье, о материальных делах, поинтересовался, удовлетворен ли квартирой. Он был сама любезность, сама предупредительность.

Узнав, что Глаголин живет в одной комнате с матерью, тотчас вызвал Ольгу Митрофановну, распорядился включить его в список на первоочередное получение квартиры и, чтоб совсем уж блеснуть своей щедростью, выписал ему за расчет фурмы триста рублей из премиального директорского фонда.

Глаголину очень нужны деньги, он всегда в долгах — мать безалаберно распоряжается их средствами, тратит больше, чем он зарабатывает; Глаголину очень нужна отдельная комната — мать постоянно на глазах, и это мешает ему работать. Математика требует особой сосредоточенности. Зевнул где-нибудь со знаком — изволь возвращаться к началу. И хотя он предчувствует, что стоит заговорить о Сенине, как не будет ни премии, ни квартиры, он все же говорит:

— Я пришел к вам просить о восстановлении Сенина.

Лицо Гребенщикова сразу становится напряженным, собранным, но отвечает он спокойно:

— А у меня нет другого выхода. Сделал аварию — понеси наказание. Это единственный способ поддерживать дисциплину. Об аварии знают все, о наказании тоже должны знать все. Не могу же я написать в приказе: «Принимая во внимание, что в этот день у рабочего Сенина парализовало отца и расстроились отношения с женой, ограничиться выговором». Тогда каждый аварийщик будет находить свои причины. И как это ни вам, ни всем другим заступникам не понятно? Приходится констатировать, что либерализм Збандута в истории с трубой повредил всему заводу. Создал атмосферу безнаказанности.

Есть в словах Гребенщикова железная логика, и Глаголину не так престо подобрать возражения.

— А если к этому вопросу подойти иначе, Андрей Леонидович? — говорит он раздумчиво.

— Как это иначе? С правого или с левого бока? — Гребенщикова начинает коробить независимая скромность Глаголина.

— Взвесить плюсы и минусы вашей акции. Чего больше? Конечно, минусов. В конверторном цехе нет таких, как Сенин. Грамотный, восприимчивый, растущий.

— Я все взвесил. Подумал и о том, что может он натворить, если, допустим, отец умрет. Какая гарантия, что он опять не опрокинет конвертор?

Снова логика, хоть на этот раз жестокая. Не знай Глаголин истинных мотивов, которые руководили Гребенщиковым, он отступил бы. «И как только уживаются в этом человеке самозабвенное отношение к работе и пренебрежительно-небрежное к людям? — подумал он. — Но прямо ему это не выскажешь, выходит, надо искать иной заход».

— Если вы действительно опасаетесь, что Сенин может сделать и другую аварию, — Глаголин состроил наивные глаза, — его очень просто от этого оградить.

— Как это вам представляется?

— Переведите на другую работу, не требующую такого напряженного внимания, или верните в мартеновский цех. Он же прекрасный сталевар. А вышвыривать за ворота… Проступок у него первый и не по халатности, не спьяну…

Гребенщикову захотелось установить причину настойчивости Глаголина.

— А почему вы принимаете такое участие в судьбе Сенина? — спросил он. — Кто вам Сенин?

— Никто.

— Так в чем дело?

Глаголин приподнял брови.

— А разве положено вступаться только за друзей или родственников?

— Не возбраняется вступаться за кого угодно, однако донкихотствовать не следует. Не в моде и не в почете.

Глаголин решил использовать последний свой довод, который родился неожиданно, от отчаяния:

— Я не так уж донкихотствую, Андрей Леонидович. Просто я думаю о том времени, когда мы начнем осваивать ЭВМ. Сенин наиболее подходящий для этого человек, он сможет быть хорошим помощником.

— Владимир Васильевич, вы в плену застарелых представлений о незаменимости, уверяю вас, — размеренно и холодно проговорил Гребенщиков. — Найдутся равноценные. И на конвертор, и куда угодно. — Небрежно усмехнувшись, добавил: — На это кресло тоже. Так что давайте закончим наш разговор.

— Закончим, — согласился Глаголин. — И закончим вот на чем: я принесу вам все, что сделал по вашей диссертации, но больше на меня не рассчитывайте.

В глазах у Гребенщикова появился и застыл вопрос.

— Видите ли… — Глаголину трудно отважиться на слова, которые напрашивались сами собой, решил елико возможно смягчить их. — Я позволяю себе делать услуги только тем людям, которые мне симпатичны.

— Ваша работа — не услуга, — зло проговорил Гребенщиков. — Я за нее плачу — сохраняю прежний заработок. Кстати, в порядке обмена любезностями, вынужден признаться, что и вы мне стали несимпатичны.

— Вот и хорошо. — Глаголин вздохнул с явным облегчением. — Что может быть лучше в отношениях людей, чем взаимность и определенность. Как говорится: «Была без радости любовь, разлука будет без печали…»

— Позвольте, позвольте… Вы хотите сказать, что если я восстановлю Сенина… — Гребенщиков хищно прищурился, ожидая, что Глаголин попадется на такой крючок.

— Теперь это ничего не изменит. Больше того, — вы мне станете неприятны. Я пришел просить, а не вымогать. Ну что ж, с просьбой не получилось…

— Должен вас огорчить, — продолжал Гребенщиков, со строгим неодобрением вглядываясь в собеседника. — Ваш демарш ничего не изменит. Надеюсь, вы понимаете, что я поручил вам работу не потому, что не могу ее сделать сам. Хотел просто сэкономить время, которого и без того не хватает. Такой завод на моей шее… Но, видимо, придется заняться самому…

Гребенщиков поднялся во весь рост, что дало право подняться и Глаголину.

— Разрешите удалиться?

— А что с алгоритмом? — спохватился Гребенщиков.

— Над ним я как работаю, так и буду работать. Это мой долг. — Глаголин вежливо поклонился и покинул кабинет.

Многие вызывали ярость Гребенщикова, но не многим удавалось его озадачить. Глаголину удалось.

Посидев в оцепенении, тупо глядя на закрывшуюся дверь, Гребенщиков вдруг хватил кулаком по столу, хватил так, что на стекле во все стороны разбежались трещины, и закричал в пустой след:

— Выгоню! И духа не останется! Тогда попробуй вякать! Кто поверит, что не сводишь личные счеты!

Но выкричался — и сник. А как выгнать? Какой параграф подобрать? Неуязвим, сукин сын. Числился бы он в штате техотдела — можно было бы выгнать, предположим, как не справившегося с порученными ему теоретическими разработками. Но увольнять за это грузчика… Курам на смех. А уволить надо бы. И в отместку, и страховки ради.

Вошла Ольга Митрофановна, сказала, что в приемной сидят люди, перечислила кто. Гребенщиков ответил одним словом: «Никого». Не мог он сейчас разговаривать о посторонних делах, не зная, как быть со своими собственными делами.

Однако чем больше Гребенщиков размышлял, тем сложнее казалось ему создавшееся положение. Правильнее всего было бы изменить тему диссертации. Но на какую? Не видел он материала, равноценного расчету фурмы. Разве что алгоритм. Только когда это еще будет и как получится? Да и тут он целиком зависим от Глаголина.

На коммутаторе зажглась красная лампочка. Гребенщиков не поднял трубку. Лишь взглянул на нее искоса. Но лампочка продолжала гореть, пришлось все же ответить. Звонил Флоренцев, просил разрешения на сверхурочные. У него заболели люди, некому работать у дистрибутора. Упрашивал Серафима Рудаева — тот наотрез. Что делать?

— Адресуйтесь к главному сталеплавильщику. Пусть сынок договаривается со своим родителем, — сказал Гребенщиков, но тут же передумал — появилась возможность выместить злобу хотя бы на старшем Рудаеве. Тоже из активных врагов. — А ну-ка, пришлите ко мне этого… Хер-рувима. Да побыстрее, машиной. — Бросив трубку, сказал вполголоса: — Ишь обложили, сукины дети, как медведя в берлоге. Со всех сторон. Но подождите, вы у меня поплачете…

Серафим Гаврилович появился как был в цехе — в спецовке, в кепке с синими очками. Кепку, однако, снял при входе.

— Вы что, нашли свой способ вымогать восстановление Сенина?! — сразу набросился на него Гребенщиков.

— Здравствуйте, Андрей Леонидович. — Хотя Гребенщиков не предложил сесть, Серафим Гаврилович все же присел на стул. — Почему свой? Разве были другие?

— Вам известно, что за отказ от работы надлежит увольнение?

— Не во всех случаях. В моем — нет. Во-первых, я работаю в ОТК, там тоже участок оголять нельзя — на страже технологии стоим, и Флоренцев мной не распоряжается, во-вторых, сын находит, что на дистрибуторщика я недостаточно подготовлен. — Серафим Гаврилович смотрел на Гребенщикова без тени притворства.

— Так что, на вас зря деньги тратили?

Серафим Гаврилович с полсекунды подумал над ответом. Гребенщикову только палец дай — всю руку отхватит. Но оклеветать себя, сказать, что не решается работать дистрибуторщиком, мешала гордость. Вильнул, сыграв под блаженного:

— Выходит, зря, коль сын не доверяет.

— Что же прикажете делать начальнику цеха?

— Это уж пусть у него голова болит, — отмахнулся Серафим Гаврилович и тут же недвусмысленно кольнул: — Кадры надо готовить заранее, Андрей Леонидович, а готовые не разгонять. Вон в Тагинске два раза конвертор ни за здорово живешь перевертывали, а никого не выгнали. Ну наказали как-то. В нормальном состоянии случается, что зевнешь…

Хитер Серафим Гаврилович. Скажи он, что не хочет занять место Сенина из чувства протеста против его увольнения, Гребенщиков тотчас прицепился бы к нему. А так — взятки гладки. Пусть попробует заставить. Случится какая неприятность — сам отвечать будет.

— Так вот, Серафим Гаврилович. Либо вы становитесь за пульт, либо… — Гребенщиков вынужден был оборвать фразу. Слов на ветер он бросать не любил, угрозы привык осуществлять, а как поступить с этим рабочим, — не знал.

Серафим Гаврилович так и не дождался, что последует за грозным «либо», заговорил сам:

— Послушайте, Андрей Леонидович. Мы с вами люди примерно одного возраста и можем разговаривать чистосердечно. Уймитесь вы, бога ради. Время гребенщиковщины прошло… Нету для нее почвы, нету. Ну, как на ухоженном поле для бурьяна. Я перевидал руководителей на своем веку достаточно. Всяких. И таких, как вы, видел…

Он не объяснил, каких, а Гребенщиков не стал спрашивать, чтобы не услышать нелестный отзыв.

— И знаете, чем такие кончали? — солидно продолжал Серафим Гаврилович. — В общем плохо кончали. Русский человек терпелив. Но он терпит-терпит, а потом ка-ак сорвется, как даст задки — и удержу ему нет. Все на заводе понимают, за что вы Сенина угробили. На мозоль вам наступил. И когда против привилегий для одной печи восставал, и когда на партком вас за слабую механизацию вытянул. А тут подвернулся случай спровадить его. С другим вы б иначе обошлись, а если б и погорячились, то потом уступили бы. А вы закусили удила и…

— Я не лошадь! — изо всех сил рявкнул Гребенщиков, вконец выведенный из себя снисходительно-поучительным тоном сталевара.

— А я не глухарь. У меня слух хороший, кричать не нужно, — продолжал с той же наставительной интонацией Серафим Гаврилович. — Вот вы туговаты на ухо, а вернее, слух у вас избирательный. Шептунов вы хорошо слышите. А дельные советы через ваш фильтр не проходят. Мимо пролетают. Мимо…

— Вы что, пришли сюда мораль читать? — спросил Гребенщиков, не повысив на сей раз голоса.

— А я на разговор не напрашивался. Сами пригласили, на машине привезли.

Серафим Гаврилович поднялся, надел кепку и вальяжно зашагал к двери, понимая, что больше говорить не о чем и незачем. Что было нужно, он сказал.

ГЛАВА 19

Поймав Гребенщикова на слове, Рудаев взял отпуск, причем не на неделю, как просил вначале, а на десять дней, и был этим несказанно доволен. Установки непрерывной разливки, которые предстояло посмотреть, находятся далеко не рядом: одна — в Липецке, другая — в Свердловске, три лишних дня позволят ему детальнее ознакомиться с ними.

Своеобразный город Липецк. Старая его часть обосновалась на холмах, поднявшихся над рекой, новая перебралась за реку и там легла широкой полосой вдоль берега. С новой части открывается Русь былая, дедовская, с неизменной церковью на самой высокой точке, с традиционными деревянными домиками, прилепившимися на откосе, со старой — Русь нынешняя. За геометрически правильными кварталами многоэтажных зданий — строящийся металлургический гигант и прорезанная линиями высоковольтных передач неокидная взглядом даль лесов.

Рудаев любит открытые пейзажи, и пока он во власти этой панорамы, над которой как следует потрудились и природа, и человек, пока он любуется рекой, густо усеянной лодками рыболовов, широким мостом, запруженным автомашинами, могучим липовым парком времен Петра, только что облачившимся в свежий зеленый наряд, и далью, умиротворение и успокоенность владеют им. Что ж, выкурит его Гребенщиков — так тому и быть, без работы он не останется, ушла от него любимая женщина — что ж, насильно мил не будешь.

Только природа, как и наркоз, действует недолго. Очнулся Рудаев от ее очарования — и вновь забурлили острые чувства. И приглохшая было обида на Лагутину, и ненависть к Гребенщикову, и беспокойство за свою судьбу.

«Московское время — девять часов», — услышал донесшийся из репродуктора голос и пристыдил себя. Каждая минута на счету, а он тут рассозерцался. Пора на завод.

…Начальник установки непрерывной разливки стали при старом электросталеплавильном цехе Одинцов работает здесь давно. Он налаживал установку, рационализировал ее и реконструировал, прошел все муки переделок и улучшений, и ему хочется избавить других от трудностей пуска и освоения. Вот почему, прежде чем повести Рудаева в цех, он показывает ему чертежи, потом крупномасштабную модель в разрезе, на которой видно то, что не увидишь на действующей установке, делится своими соображениями — какие узлы надо изменить, чтобы добиться еще более производительной работы, и только после этого, набросив на Рудаева черную спецовку и белую каску, пускает его в свои владения.

В натуре установка выглядит удивительно незамысловатой, и, не знай Рудаев всей предыстории поисков, он мог бы подумать, что сделали ее с одного раза, пустили — и пошла она без сучка, без задоринки.

Мерно течет сталь из ковша в кристаллизатор — небольшой прямоугольного сечения сосуд, медные стенки которого охлаждаются водой. В этом сосуде жидкая сталь обрастает коркой и выходит из него бесконечным прямоугольным брусом. Брус сразу попадает в объятия стальных валков, опускается все ниже и ниже, уходит под землю, постепенно затвердевая, режется там на куски, и куски эти выдают на поверхность. Все очень просто, и в этой простоте гениальность. Нет больше необходимости в чугунных формах-изложницах, принимающих в себя жидкую сталь, в вагонетках, на которых подают изложницы в цех и вывозят из цеха, не нужно здание стрипперного отделения, где слитки извлекают из изложниц, не нужен двор изложниц, отпадает необходимость и в самом крупном сооружении — слябинге, где многотонные слитки превращаются в малогабаритные слябы. Весь этот технический комплекс, громоздкий и дорогой, заменяет одна установка. В нее заливают жидкую сталь, из нее выходят готовые слитки.

Ярый приверженец вертикальной разливки, Одинцов приводит Рудаеву множество доводов в пользу этого метода, и как ни старается Рудаев заподозрить его в неумеренности оценок, в субъективизме, нащупать слабые стороны процесса ему не удается.

В подтверждение того, что именно вертикальной разливке принадлежит будущее, Одинцов ведет Рудаева в строящуюся часть будущей «Липецкой Магнитки», где уже смонтировано здание для шести мощных установок, через которые можно будет пропустить свыше двух миллионов тонн стали.

Размеры здания и особенно его высота поражают даже видавшего виды Рудаева. Поражают, но и наводят на раздумье. Слишком глубоко надо уходить в землю, слишком высоко подниматься над землей — от нижней до верхней точки установки более пятидесяти метров.

Для того чтобы правильно оценить различные технические направления и остановиться на единственно приемлемом для себя, никогда не мешает выслушать и другую сторону. И Рудаев летит в Свердловск, на «Уралмаш», где обосновались апологеты радиальной разливки.

Радиальная разливка — детище научно-исследовательского института при заводе, и какого института! Пять тысяч сотрудников. Рудаева здесь принимают еще любезнее, чем в Липецке, убеждают еще горячее. Но странное дело — в этой любезности и горячности он улавливает одержимость проповедников, стремящихся во что бы то ни стало обратить в свою веру.

Однако настороженность покидает Рудаева, когда он приходит на опытную установку. Она гораздо компактнее, чем вертикальная, и вся на поверхности, вся на виду. Огненно-красный брус изгибается валками и плывет параллельно земле. Никаких колодцев, никаких подземных устройств. Этот вариант разливки сулит огромную экономию на строительных работах. Экономию времени и средств — не нужно вгрызаться на сорокаметровую глубину. Для Рудаева теперь яснее ясного: если вертикальный способ — первый шаг в совершенствовании разливки, то радиальный — второй. Хочешь не хочешь, а нужно Гребенщикову отдать должное: у него развито техническое предвидение. Но, опасаясь оказаться во власти скоропалительных выводов, Рудаев заставляет себя остаться еще на день. Бывает ведь такое, что восхищение смелостью новшества мешает правильно оценить его. Не грех проверить себя лишний раз.

Выспавшись в заводской гостинице, он снова появляется в цехе и наблюдает разливку одну за другой. Все идет как по маслу. Безупречно работает установка, безупречна, словно строганая, поверхность слитков. Ни к чему не придерешься.

Но едва он представляет себе установку многократно увеличенной, как у него появляется ряд вопросов. Здесь слиток игрушечный. Толщина — сто миллиметров, вес — полтонны. На заводе же он будет толще в четыре раза, а вес его возрастет в тридцать раз. В связи с этим возникнут такие механические и физические зависимости, которые заранее не предусмотришь. И уж совсем не угадаешь, как пойдет процесс кристаллизации и распределения примесей в таком огромном изогнутом слитке.

Теперь Рудаев осматривает установку критически. Кристаллизаторы с изогнутыми стенками приморский завод не осилит — слишком сложны, обращаться же на сторону — значит, попасть в зависимость от поставщика и постоянно висеть на волоске. А какими мощными должны быть валки, подшипники, моторы, чтобы изогнуть многотонный брус! А если разливка задержится, и искривленный брус застынет в валках? Как быть в таком случае, что предпринять?

Поинтересовался у разливщика, что делают они в подобных случаях.

— Включаем все моторы на прямую и выдергиваем эту загогулину. Не удается одюжить — разбираем подшипники и снимаем валы. Только и того.

«При таких размерах на самом деле только и того, — рассуждал Рудаев. — А попробуй разобрать и собрать огромную установку. Простоишь сутки. Естественно, и спаренный с установкой конвертор должен простоять столько же. А что делать, если придется изменить толщину слитка? Вертикальная перестраивается просто — сменили кристаллизатор, раздвинули немного валки — и валяй дальше. Здесь же разбирай с начала и до конца и собирай заново».

Восхищение, которое испытал Рудаев вчера, померкло. А когда он прикинул, во что обойдется стоимость такого оборудования, от всех его восторгов не осталось и следа.

В конструкторском бюро, подвергнув тщательному допросу проектировщиков, Рудаев выяснил, что действительно не все узлы установки ими решены. И хотя проектировщики заверяли его, что «белые пятна» будут устранены при разработке проекта промышленной установки, сомнений Рудаева развеять не удалось. Тогда проектировщики решили вооружить своего потенциального заказчика внушительной подборкой переведенных статей и рефератов из зарубежных журналов, рекламирующих радиальную установку. В руках у Рудаева неожиданно оказались все те материалы, которые так долго и тщательно изучал Гребенщиков.

Но в каждом лагере находятся свои ренегаты. Один из сотрудников института, проникшись симпатией к Рудаеву, в припадке откровенности сообщил, что у него есть чертежи ВНИИМЕТМАШеской установки, и, как ни горько сознавать, ему больше нравится проект варягов, чем свой, институтский. Рудаев упросил показать чертежи и пришел к выводу, что один из центральных узлов установки — банальные валки для охлаждения непрерывного слитка, предусмотренные этой схемой, будут куда проще в изготовлении и надежнее в эксплуатации, чем криволинейные шагающие балки уралмашевцев.

Только теперь Рудаев почувствовал себя подготовленным к техсовету, который ему предстояло провести. Он был во всеоружии, голыми руками его уже не взять.

ГЛАВА 20

Состояние Игоря Модестовича больше не внушало опасений, больного разрешили забрать домой. Однако оставлять его одного нельзя было, и Женя по сути превратился в домашнюю сиделку. Обычно неприхотливый, Игорь Модестович оказался капризным больным. Он почти не отпускал от себя Женю. То переверни его с боку на бок, то подними повыше подушку, то укрой его, то раскрой. И в еде стал привередлив. Диета ему надоела, он требовал чего-нибудь повкуснее и не раз в знак протеста отказывался принимать пищу. И все время просил, чтоб сын читал ему. Истинную причину того, почему Женя безотлучно находится дома, от него скрыли. Игорь Модестович знал только, что сын взял отпуск.

Женину участь облегчили питомцы Веры Федоровны. Они составили график дежурства в доме Сениных и свято выполняли его.

Получив некоторую свободу, Женя стал присматривать себе работу. Выбор был большой. Люди нужны были всюду и всех специальностей. Всех, кроме той, которой он владел. Хоть иди на курсы вагоновожатых или грузчиком в порт.

Но оказаться в роли человека, работающего только ради заработка, Женя не хотел. Ему нужно было что-то равноценное той радости, какую испытывал за пультом, тому удовлетворению, какое дает каждая хорошо продутая плавка, каждая хорошо отработанная смена.

Он так и не взял расчет, не сдал пропуск. Страшно было рвать эту единственную, хоть и эфемерную связь с заводом. Никакой надежды, что он выберется из своего положения и вернется в цех, не оставалось.

Настроение у Жени с каждым днем ухудшалось, его стали одолевать мрачные мысли. Он понимал, что их порождает состояние депрессии, но изменить ничего не мог. Размышляя о своей участи, он волей-неволей приходил к выводу, что с сильными мира сего связываться не стоит и на рожон лезть незачем. Не навяз бы он в свое время в зубах у Гребенщикова, не оказался бы сейчас выброшенным за ворота.

Но куда больше, чем своя судьба, угнетало чувство вины перед товарищами по работе и особенно перед теми, кого выдвинули на соискание Государственной премии. После случившейся по его вине аварии, хотя она особого вреда цеху не нанесла (через девять часов все было ликвидировано, и конвертор заработал), Гребенщиков, считая, что достижения коллектива цеха дискредитированы, задержал оформление материалов на неизвестный срок. Ну, а люди, хорошо зная его характер и понимая, что вся эта возня с лауреатством стоит ему поперек горла, поскольку там нет ни одного человека, за которого бы он искренне ратовал, уже считали, что выдвижение похоронено. Особенно лютовал криворожский ас. Он и так недолюбливал Женю за то, что тот при несравненно меньшем опыте вышел на первое место по мастерству и надежно удерживал его, а тут еще срывался шанс попасть в лауреаты.

В один из таких вечеров, когда Женя предавался грустным мыслям — а вечерами они почему-то бывают наиболее грустные, — позвонил Флоренцев.

— Сенин, ты? Выходи на работу.

Женя решил, что ослышался. Переспросил. Нет, начальник цеха подтвердил свои слова.

— Что, отменен приказ? — осторожно осведомился Женя.

— Приказ пока не отменен — Гребенщиков не спешит признаваться всенародно, что перегнул палку, но устное распоряжение отдал, а мне, как понимаешь, этого вполне достаточно, — ответил Флоренцев.

— Когда… выходить? — От радости у Жени сперло дыхание.

— Завтра в свою же бригаду. График помнишь?

— Помню. С утра.

— Верно. Вот и выходи с утра.

Женя долго не мог заснуть — будоражило предвкушение работы. Перед глазами стояло помещение пульта, все в стекле, поднятое над рабочей площадкой и похожее на капитанский мостик. Сколько раз поднимался он туда, испытывая волнение, похожее на волнение капитана перед боевой операцией, и уходил оттуда с той спокойной горделивостью, с какой сходит на палубу капитан, достойно выполнивший сложное задание.

А когда заснул, увидел себя за пультом. Но, черт побери, ни одна кнопка в стройной обойме не срабатывала, а ручки поворачивались не туда, куда было нужно. Он метался, как ошалелый, в своем стеклянном дворце, звал на помощь, но вокруг никого не было и никто его не услышал…

Женю встретили по-разному. Одни — как именинника — трясли руку, поздравляли с возвращением, другие — прохладно. Ему скорее простили бы аварию из-за оплошности, из-за пропущенной рюмки, нежели из-за проявленной слабости, — в рабочей среде это свойство характера считается недостойным и осуждается сильнее всего.

Когда Женя встал за пульт управления и подал кислород, когда в конверторе забурлил металл, его охватила неизбывная радость, словно после долгих блужданий в темной запутанной пещере он наконец увидел солнечный свет.

А на другой день еще одна неожиданность, и какая! Женя сидел, углубившись в учебники, — избавившись от выматывающего состояния неопределенности, он заставил себя подумать о надвигающейся сессии, — как вдруг открылась входная дверь, до поздней ночи теперь не запиравшаяся, простучали и заглохли каблучки в коридоре, и, подняв голову, он увидел Зою. Губы ее улыбались, а глаза были виноватые, выжидающие.

— Я совсем вернулась… Совсем… — торопливо проговорила она, пристально всматриваясь в Женю.

Женя молчал. Смотрел на нее отчужденно. Слишком тяжела оказалась для него эта разлука, слишком глубокую рану нанесла Зоя, чтобы чувство к ней не претерпело изменений.

Впрочем, что-то чужеватое проступало и в Зое. Не то выражение лица посмелело, не то горделивее стала посадка головы. А новый коричневый костюм с высоким стоячим воротом делал ее еще и эффектной. Нет, ничего худого Женя во всем этом не увидел. Непривычные, незнакомые для него штришки — и только. Но ему, скромному, мягкому, застенчивому, та Зоя была милее, ближе и дороже. В этой Зое, новой Зое, он уловил нечто требующее повиновения, а подчиняться ей, как и главенствовать над нею, он не хотел.

Зоя постояла немного в оторопелом молчании.

— Ты не рад? — спросила, сделав, совсем как девочка, обиженное личико.

— Не знаю, не пойму… — честно признался он после секундного колебания.

Инстинкт подсказывал Жене, что надо быть предельно осторожным. Одно неверно оброненное слово, даже неверно взятая интонация могла решить все. А где-то в глубине души крепли и искали выхода обычные человеческие чувства — обида и гордость. В конце концов они взяли верх.

— Зачем ты приехала? — спросил он с деланно безразличным выражением.

Зоя нервно усмехнулась и даже слегка попятилась.

— Как зачем? Тут такое происходит… Когда я узнала, я была сама не своя…

— Что узнала? От кого узнала?

— Ну как? Мне написал Серафим Гаврилович…

— Он?!

— Ты же не потрудился…

— Но я не ты! Я понимал, что нельзя человека сбивать с ног. Буквально и фигурально.

— И зря, Женька, зря!.. Ты должен был…

В соседней комнате зазвенел колокольчик — звал отец, но Женя не обратил на сигнал никакого внимания. Отец позвонил снова, уже нетерпеливо, и тогда к нему пошла Зоя.

Она ничем не выдала своего смятения, увидев обезображенное лицо Игоря Модестовича. Подсела к нему, дала напиться, когда он знаком попросил воды, и, понимая, что ему небезынтересно услышать от нее о накопившихся впечатлениях, принялась, осторожно подбирая слова, рассказывать обо всем, что пережила за эту интересную поездку, вылившуюся для нее в настоящий триумф.

Женя стоял, прислонившись к косяку двери, слушал, и постепенно холод сковывал его. Имеет ли он право отнимать у нее счастье успеха, радость знакомства с миром, перспективу? Что он даст ей взамен? Любовь? А достаточно ли ей будет одной любви? Не отравит ли ей жизнь горькое сознание сделанной глупости, непреходящее сожаление о погубленной сценической карьере? Остаться ей сейчас здесь — это все равно что попасть в клетку птице, вкусившей радость поднебесья. С горечью подумал о том, как права была мать, когда внушала ему, что он не должен портить сценическую жизнь Зои.

Пронеслась в памяти история одной судьбы, рассказанная отцом. Было это давно, в двадцатые годы, когда проходила первая лотерея Осоавиахима. Скромный счетовод в маленьком глухом городке выиграл кругосветное путешествие и отправился в дальние дали. Это был первый советский турист, которому выпало счастье объехать земной шар. Три месяца он находился в фокусе внимания. Его чествовали в каждом городе, где он останавливался, заваливали подарками, его фотографировали, интервьюировали, его ублажали, его… развратили. Когда после такого триумфа он вернулся в свой тихий город и стал опять неприметным человечком, он не выдержал, повесился.

А Зоя продолжала рассказывать: цветы, вызовы на бис, бесконечные интервью. Показала газеты со статьями, в которых ей отводилось почетное место, затем вынула фотографии.

— Это у домика Айвазовского. А это на Ялтинской набережной. А вот мы с Топчиевым в «Бахчисарайском фонтане».

Женю окончательно доконало это «мы». Разворошенная обида переросла в ожесточение.

— Нет! — вырвалось у него, как крик, панически и смятенно.

Спасаясь от вопрошающих взглядов, он резко повернулся и вышел на балкон.

Зоя растерянно уставилась на Игоря Модестовича.

«Иди к нему», — прочитала в единственном глазе, смотревшем сейчас требовательно и твердо.

Подчеркивая категоричность приказа, Игорь Модестович отвернулся к стене.

Можно ли удержать человека от самопожертвования, если он решил пойти на этот отчаянный шаг? Можно ли уговорить его, если он любит, чтоб перестал любить? Как ни молод был Женя, он понимал, что обычными словами ничего не сделаешь, ничего не докажешь. И когда Зоя приблизилась к нему, он решился на крайнюю меру — оттолкнуть ее, чтобы довести свой замысел до конца, как ни мучительна будет его да и ее боль.

— Ответь мне, — потребовал он, — как бы ты танцевала, если б твою маму в тот день разбил паралич, а во время спектакля тебе дали бы письмо от… от любимого человека, который бросает тебя!

— Женя, я понимаю, что виновата… Очень виновата… — испуганно и жалобно залепетала Зоя.

— Потому и приехала? Искупить свою вину?

Зоя пригнула голову, чтобы не показать слез.

— И это, и… и… Я же тебя люблю!..

Страшно слышать такие слова от человека, которого ты отвергаешь не любя, а еще страшнее, если продолжаешь его любить. Еще мгновение — и решимость покинет его, еще мгновение — и он обнимет ее. Он смотрит на нее, родную, желанную, и, собрав все душевные силы, жестко произносит:

— А я не люблю тебя.

— Не мели чепухи! Ты врешь, Женька, врешь! — Его слова показались настолько нелепыми, что Зоя даже заулыбалась.

Что ни подсказывает Жене незримый мучитель внутри него, он — сама непреклонность.

— Да, да, я не люблю тебя! Я не верю тебе больше! Ты ушла один раз, можешь уйти и второй! Так пусть второго не будет!

Много напряжения стоило ему выдавить из себя эти слова, но он ощутил облегчение: сказанного не воротишь.

Зоя взяла его тяжелое, недоброе лицо руками, притянула к себе, но он резким движением отбросил ее руки. Как он поступит завтра, он не знает. Возможно, поедет за ней вслед, будет осветителем, рабочим сцены, контролером — кем угодно, только бы видеть ее, только бы находиться рядом. Но сегодня надо выстоять.

— Ты понимаешь, что делаешь?! — В голосе Зои гнев, оскорбленное самолюбие, боль утраты.

— Я делаю то, что ты уже сделала!

Зоя раскрыла рот и — ни звука: перехватило дыхание.

Повернулась и медленно пошла прочь из комнаты, все еще надеясь, что он окликнет ее, остановит.

«Неужели разрыв? Неужели окончательно, необратимо?» — застучало в голове у Жени, но он оцепенел в своей решимости и не сделал попытки удержать жену.

Выйдя на улицу, Зоя и по тротуару пошла неторопливо. Взглянула вверх. Балкон пуст. Она еще больше замедлила шаг в надежде, что Женя опомнится, догонит ее. Нет, этого не произошло.

Зайдя за угол, она зашагала своей стремительной, летящей походкой. Ее душила обида. Не понял. Не простил. Отверг…

Тяжело дался Жене этот разговор, сверляще острой была душевная боль, но ее приглушало сознание собственной правоты. Не о себе он думал, а о Зое: улетай, взлетай, я тебе не помеха.

С этой убежденностью, ничего не утаивая и не искажая, Женя рассказал о происшедшем матери, когда поздно вечером она вернулась с репетиции, будучи уверенным, что встретит полное понимание с ее стороны и поддержку. Однако весь ее вид, растерянный и встревоженный, говорил о том, что она в полном замешательстве.

— Так что, мам? — спросил Женя, проявляя естественное нетерпение.

— Я представляю себе, что переживает Зоя, — опустив голову и отведя взгляд в сторону, ответила Вера Федоровна. — Приехала к мужу, чтобы разрядить обстановку, а он как обухом по голове: езжай назад — и все тут. Причем объясняет свое решение не тем, что печется о ней, а придает этому оскорбительный смысл: не верю, не люблю, были, мол, чувства, да все куда-то делись…

— Но ведь ты всегда твердила, что главное для человека — это призвание и возможность служить ему, — стоял на своем Женя. — Я дал ей такую возможность.

— Гм… Дал… — горько усмехнулась Вера Федоровна. — Не всякое даяние есть благо. От такого даяния может душу вывернуть. Не надо было забирать эту возможность. Вас все предупреждали…

— Тогда перспектива Зоиного роста была туманна. Другое дело сейчас.

— Все равно нельзя было так резко. Не люблю, не верю… Ко всему прочему это ложь!

— Да, ложь, но ложь во спасение, — продолжал оправдываться Женя.

Зазвонил колокольчик. Требовательно, тревожно.

— Сейчас приду, — открыв дверь в спальню, сказала Вера Федоровна и повернулась к Жене: — Не хотела бы я оказаться на ее месте…

— Я на своем тоже…

— Все, что ты сделал и говоришь, — все это ребячество. В твоем возрасте так поступать негоже. Не ожидала, не ожидала… — Вера Федоровна просяще приложила руки к груди. — Ты должен пойти к ней, извиниться хотя бы за грубый тон.

— И разрушить ту спасительную плотину, которую с такими муками воздвиг? Ты переоцениваешь мою выдержку.

А ночью, тщательно продумав все и взвесив, он пришел к выводу, что мать, как всегда, права.

Едва забрезжило утро, Женя бесшумно оделся и вышел на улицу.

Город понемногу оживал. Появились редкие прохожие, спешившие на базар, проехали поливочные машины, разъезжались в разные стороны пустые троллейбусы, не останавливаясь на безлюдных остановках.

Как ни старался Женя идти медленно, чтобы не явиться слишком рано, как ни притормаживал себя, он оказался у заветной калитки уже через двадцать минут.

Было бы разумнее всего подождать, пока в доме проснутся, но время ползло немыслимо медленно, и, предположив в свое оправдание, что Зое тоже не до сна, он постучал в окно ее комнаты. Ни возгласа, ни шороха, ни звука шагов. Постучал сильнее — та же мертвая тишина.

Жене стало не по себе. Он шел сюда с намерением извиниться перед Зоей, сгладить впечатление о себе. Незачем им расставаться врагами. Нетерпеливо забарабанил в другое окно. Тотчас поднялась занавеска, из-за нее выглянула Татьяна Прокофьевна. Увидев Женю, кивнула ему и пошла открывать дверь.

Войдя в дом, Женя спросил взволнованно:

— Где Зоя?

Недобро посмотрела Татьяна Прокофьевна на своего зятя.

— Это тебе должно быть известно лучше, чем мне.

— Она что, уехала?

— Уехала.

— Куда?

— Устраиваться на работу. Вернулась вчера от вас… Ну, сам понимаешь, в каком состоянии… Полежала немного, взяла чемодан и исчезла.

ГЛАВА 21

Идти к Гребенщикову Наташа не спешила. Для этой встречи надо было как следует подготовиться, детально все обдумать, собраться с духом.

Ей с радостью взялся помогать Володя, сразу оценивший идею Бориса. Он подсчитал вес трубы и даже сказал, какой тип вертолета можно для этого использовать. Володя был наслышан о ярославском эксперименте. Там на шинном заводе с помощью вертолета установили сквозь крышу многотонные вулканизаторы на верхний этаж здания, в то время как на нижних этажах бесперебойно шла работа.

Они с Наташей даже прорепетировали предстоящий разговор, в котором Володя исполнял роль Гребенщикова. Он задавал Наташе самые неожиданные и каверзные вопросы, при этом язвительно, как тот бы говорил, щурясь, чтобы Наташа составила себе более точное представление о будущем собеседнике.

И вот настал день, когда она появилась в приемной Гребенщикова.

Ждать ей пришлось довольно долго — Ольга Митрофановна пропускала только сотрудников аппарата заводоуправления.

«Не примет. Сошлется на занятость. Или еще проще — отошлет к кому-либо из второстепенных лиц», — нервничала Наташа, но своего поста упорно не покидала.

Наконец Ольга Митрофановна разрешила ей войти.

Зверя Наташа не увидела. За столом сидел слегка седеющий и лысеющий человек, с лицом решительным, но вовсе не страшным, и не без любопытства приглядывался к ней серо-сизыми глазами.

— Никогда не поверил бы, что столь юное существо держит в страхе и повиновении моих начальников цехов, — с самой располагающей миной сказал Гребенщиков, едва Наташа уселась в кресло перед ним, поставив у ног портфель. — Очевидно, пришел и мой черед трепетать и повиноваться.

Наташа чуть рот не раскрыла от удивления. Этот громовержец, нагоняющий на всех страх, вдруг шутит с ней. А может, просто издевается? Похоже, что нет. В глазах внимание, улыбка любезная. Даже Збандут поначалу разговаривал с ней суше. Не зная, с чего начать, чтобы не попасть впросак, и тоже стараясь расположить к себе Гребенщикова, Наташа решилась на шутку ответить шуткой.

— Если честно признаться, то трепещу я.

— Между прочим, это не заметно, — ободрил ее располагающей интонацией в голосе Гребенщиков — так обычно поступают взрослые, когда к ним обращаются дети. — Но почему трепещете? Расписали черными красками? А вы никому не верьте, даже отцу родному. Собственное впечатление меньше подводит.

Был ли это прямой намек на Серафима Гавриловича или просто подвернулось обычное словосочетание, Наташа не поняла, но на миг усомнилась в правильности и объективности оценок, которые все без исключения давали Гребенщикову.

— Разрешите узнать, какой ветер занес вас сюда? — спросил Гребенщиков с этаким благородным пафосом.

— К сожалению, не ветер, а дым от аглофабрики.

— Вот как? Донимает дым? Ай-я-яй!

У Наташи возникло опасение, что вот так, шуточками, Гребенщиков и отделается от нее. Решила перейти на деловой тон.

— Донимают заявления рабочих. Уже не знаю, что отвечать.

— В этом я вам помогу. Отвечайте, что вопрос реконструкции решается в заводоуправлении, и как только решится окончательно, им станет об этом известно. Удовлетворены?

— Нет. Я хотела бы большей точности.

— Пока нет ясности, не может быть и точности, — резонно ответил Гребенщиков.

— А в чем, собственно, нужна ясность? — осведомилась Наташа, почувствовав, как у нее заколотилось сердце: пришла пора приступить к самому главному.

— Пока… во всем. Во всем, от начала и до конца. Могу перечислить по пунктам.

— Не стоит. Я знаю. Нет средств, нельзя надолго останавливать корпус с шестью лентами, нельзя оставлять домны без агломерата, нельзя использовать большой кран. Все нельзя.

Гребенщиков уважительно наклонил голову.

— Очень хорошо, что вы это понимаете, — скатал он. — Но тогда разрешите узнать: зачем вы пришли? Требовать невозможного? Выполнить формальность? Оштрафовать? Между прочим, один вопрос: вы перестали штрафовать Рудаева или продолжаете?

— Перестала. Собственно, это было один раз.

— Пожалели или разобрались, что не он один виноват?

— Разобралась.

— Правильно. К тому же на штрафах вы далеко не уедете. Так вернемся к моему вопросу: зачем вы пришли?

— У меня конкретное предложение.

Наташа принялась излагать, как, по ее соображениям, можно нарастить трубы на аглофабрике с минимальной затратой средств и времени. Говорила она слишком гладко, пожалуй даже газетно, потому что написанный Володей текст помнила наизусть.

Гребенщиков выслушал ее, не перебивая, никаких эмоций не выказав. Потом снял телефонную трубку, вызвал Золотарева.

Начальник техотдела явился так быстро, словно сидел в приемной, и, остановившись в двух метрах от стола, принял привычную позу по стойке «смирно».

— Вы научно-фантастическую литературу любите? — обратился к нему Гребенщиков.

— Умную — да, — не моргнув глазом, ответил Золотарев, готовый ко всяким фокусам своего патрона.

— Тогда оцените по достоинству фантастический проект нашего юного санитарного врача. — Гребенщиков попросил Наташу повторить все, что говорила ему только что, а сам принялся писать какую-то резолюцию.

Слушая Наташу вполуха, он то и дело кривил губы — уловил, очевидно, в ее изложении одинаковость и последовательность фраз, что выдавало заученность текста.

Как ни пыталась Наташа определить реакцию Золотарева, это ей не удалось. Лицо неподвижное, точно высушенное, глаза тусклые, точно замороженные.

— Ну что? — не прекращая писать, спросил Гребенщиков, когда Наташа смолкла.

— В этом что-то есть. — Интонация у Золотарева самая благожелательная.

Гребенщиков отбросил ручку.

— Ну, батенька, фантастика вам, кажется, не на пользу.

Вызвал главного инженера Зубова.

Когда тот вошел, отпустил ту же ориентирующую шуточку в адрес Наташи и потребовал, чтобы она начала все сначала.

Это было уже похоже на издевательство, но, ободренная поддержкой Золотарева, Наташа не только повторила свою речь с выдержкой, которой сама удивилась, но и описала приспособление, которое позволит облегчить стыковку труб, и даже сослалась на опыт ярославских шинников.

— Как вам этот полет фантазии? — Самой формой вопроса Гребенщиков подсказывал Зубову характер ответа.

Тот посмотрел на всех поочередно непонятным взглядом и сказал так же непонятно:

— Мне стыдно.

— За кого? — В тоне Гребенщикова полное благодушие — он уверен, что нашел в главном инженере единомышленника.

— За себя, — твердо проговорил Зубов. — Я столько мучился над этой задачей — и вот вам простое, эффектное и эффективное решение. — Заметив гнев в глазах директора, спросил вежливо: — Можно уйти?

Гребенщиков отпустил его кивком головы и уставился на Наташу гипнотическим взглядом.

— Скажите откровенно, кого осенила эта мысль? Только не выдумывайте, что вас.

— Какое это имеет значение? — Наташа попыталась уйти от прямого ответа — Борис запретил ссылаться на него, чтобы не повредить делу.

— Не стоит играть со мной в прятки, я и так догадываюсь.

Не хотелось Наташе нарушать наказ брата, но еще больше не хотелось обкрадывать его, тем более что она уже предвкушала победу. Какой ни твердокаменный, какой ни злонравный Гребенщиков, но при такой расстановке сил сопротивляться он не сможет.

— Вы не ошиблись. Это мысль Бориса Серафимовича, — не без гордости произнесла она.

— Пусть бы он лучше занимался своими делами — их у него предостаточно, а не заглядывал через соседний забор, — вырвалось у Гребенщикова. Не унималась у него, нет-нет и давала о себе знать давняя прочная неприязнь к Рудаеву.

Он еще раз как-то странно взглянул на Наташу, потом повернулся к Золотареву.

— Сейчас же зайдите с начальником проектного отдела к Зубову и все скрупулезно обсудите. Что, где, когда, как, насколько. Трубы для ускорения будем делать у себя на заводе в котельном цехе. И завтра же командируйте толкового человека в Москву, чтобы принципиально договорился о вертолете.

Не задавая больше никаких вопросов и не спрашивая, будут ли они, Гребенщиков кивнул в знак того, что аудиенция окончена.

Наташа вышла от Гребенщикова, испытывая то же чувство, какое испытывает воин, приготовившийся к длительной осаде неприступной крепости и неожиданно обнаруживший, что крепость оставлена противником на милость победителя. Она не знала, куда деть себя от радости. Повертелась немного перед зданием заводоуправления и на попутной машине поехала в конверторный цех — там в кабинете брата на время его отсутствия засел Глаголин. Сегодня у нее с Володей свидание, но ждать вечера, когда не терпелось рассказать о немыслимо любезном приеме и фантастически легком решении сложного вопроса, было слишком тягостно.

Поглощенный своими расчетами, Глаголин даже не поднял головы, когда перед ним возникла Наташа.

— Я не помешала? — спросила она, кое-как придав своему голосу оттенок официальности.

— Талочка! Да как ты можешь помешать! Умница, что пришла. Бо-ольшая-пребольшая! — восторженно завопил Глаголин.

В одно мгновение он оказался возле Наташи и, подняв ее на вытянутых руках, покружил по комнате.

— Добрый день, Володя, — роняя косынку и слегка пошатываясь, произнесла Наташа.

— Добрый! Очень добрый, Талочка! — Глаголин был явно в ударе. — Если б ты знала, какая красивая формула получилась у меня! Как античная статуя! Как прелюдия Баха! Хоть на ноты перекладывай! Эта формула диффузии серы из стали в шлак при разных температурных условиях будет пригодна для всех случаев нашей металлургической практики. И для конверторов, и даже для мартенов любого масштаба. Ею я завершил целый раздел десульфурации. Но не это самое главное. На меня еще посыпались, как из рога изобилия, радости извне. Получил из издательства «Знание» договор на публикацию одной моей работы отдельной брошюрой.

— Работы, которую сделал, так сказать, совместно с Гребенщиковым? — ревниво спросила Наташа. Она относилась к этому альянсу неодобрительно.

— Нет, нет, это давнишняя — «Статистический метод определения коэффициентов…». Ну, да шут с ней. Длинно и замысловато. Конкретнее — договор на восемьсот рублей. Как говорят, детишкам на молочишко, а моей мамочке на должишки. Сколько их у нее, она держит в секрете и все обещает, что выпутается сама. Чудное утешение. И вот смотри еще.

Глаголин взял со стола конверт, извлек из него письмо на бланке, протянул Наташе.

Это было приглашение на работу в московский научно-исследовательский институт. Оговорен оклад, предоставление на первых порах комнаты в аспирантском общежитии, а затем и квартиры. Упомянута и возможность защиты диссертации на основании опубликованных работ.

— Понимаешь, как пригодится мне эта публикация? — Глаголин пристально смотрел своими близорукими глазами в глаза Наташи.

— Я рада за тебя, — сказала Наташа, возвращая письмо, но голос у нее был тусклый, а бровки подрагивали, и между ними прорезалась складочка озабоченности. — Собираешься дать согласие?

— Все это лестно и заманчиво. И Москву я люблю. — У Глаголина перебегала кожа на лице и на лбу, отражая усилие домыслить то, о чем спрашивала Наташа. — Но стоило ли покидать Москву, чтобы снова вернуться туда?

— Ты вернешься в другом качестве. Выросший.

— Но недоросший. Конечно, я не тот, каким уезжал оттуда, и совсем не тот, каким был бы там. Обидно и больно… Ну да ладно. — Глаголин тряхнул головой, словно отмахивался от докучливой мухи. Положил руки на плечи Наташи. — А тебе хотелось бы жить в Москве?

— Н-не знаю…

— Ну так вот: если я поеду, то только с тобой.

У Наташи растерянно захлопали ресницы. Не нашла ничего другого как сказать от неожиданности:

— А как же мама и папа?..

Глаголина даже перегнуло от неудержимого смеха.

— Ты сущий ребенок. У твоей мамы есть папа, у папы есть мама, а у них есть еще Юрий и Борис. Они не осиротеют, как-нибудь перебьются. Вот что будем делать с моей мамочкой?..

— Думаешь, она поедет вслед за нами? — Спохватившись, что сказала больше, чем полагалось бы в ответ на первое предложение, да еще сделанное в форме не очень конкретной, Наташа поправилась: — Вслед за тобой.

Но Глаголин понял запоздалую уловку и смотрел на свою подругу с нежностью. Она знала уже этот взгляд — чуть приспущенные веки, чуть затуманенные зрачки.

— Даже не вслед, — с горестной убежденностью сказал Глаголин, — она раньше нас там будет. Мы — поездом, а она — самолетом. И встретит на перроне с цветочками.

— Шутишь, конечно…

Глаголин снял очки, протер их мятым-перемятым платком, сказал, напрягая взгляд:

— Какие, Талочка, шутки!

— Но ведь можно устроить ее на работу. На время хотя бы. В людях сейчас повсюду такая нужда…

— Это было бы ей весьма полезно — она очень жизнедеятельный человек, — но… При тебе же было сказано и, возможно, специально для тебя: «До двадцати лет я кормила сына, теперь пусть он кормит меня. У меня есть более важные дела, чем зарабатывать на хлеб». С тех пор она занимается тем, что ей нравится.

Наташа конфузливо сжалась.

— Володя, мы с тобой позволяем себе лишнее. Мы не имеем права обсуждать действия Лидии Николавны. Мама — прежде всего мама.

— Ну, почему? Я считаю тебя кандидатом в члены нашей заполошной семьи. — Глаголин рассмеялся. — Хотя и со скромным стажем. И все-таки, Талочка, какое-то время мне придется еще побыть здесь. Надо подготовить всю информацию для ЭВМ.

— До сих пор люди, умеющие обращаться с ЭВМ, казались мне существами такими же мифическими, как оракулы в древней Греции, общавшиеся с богами, — призналась Наташа.

— Да нет, тут общение посложнее. Там боги нашептывали на человеческом языке, а здесь…

Сев на любимого конька, Глаголин стал рассказывать, какую пользу принесет в недалеком будущем математика металлургии, как важно для завода внедрение вычислительной техники и какую лепту в общее дело может внести он лично.

Наташа слушала невнимательно — думала о другом. Как повезло ей, что она встретила такого чудесного человека. В нем переплетались и бескорыстие, такое характерное для истинных жрецов науки, и душевная чистоплотность, и юношеская возвышенность чувств, и одержимость. В разговорах с ним она испытывала удовольствие куда превосходившее то, которое доставляло ей общество других парней. Ее с Володей соединяло нечто большое, сложное, непреходящее, что называется родством душ, и близок он не только ей, но и всей ее семье, если абстрагироваться от Юрки, хотя и Юрка, невесть в кого рационалист и скептик, под влиянием отца и брата, а может, отчасти и под ее влиянием понемногу заражался общей для всех Рудаевых целенаправленностью. Но Володя еще и талантлив, и немыслимо разносторонен. Все будоражит его пытливый ум, и многое он знает очень глубоко. Даже в сфере музыки и живописи. А как интересно и доступно объяснил он ей физическую природу «черных дыр» вселенной.

К мысли, что Володя станет ее мужем, Наташа привыкла раньше, чем у них сложились какие-то отношения. Ей было приятно думать, что она будет заботиться о нем, беспомощном, как ребенок, в практической жизни. Следить, чтобы он вовремя поел, отдохнул, сменил рубашку. В нем много неожиданностей, но в основном он очень покладистый и ровный, а ей так хотелось тихой, спокойной, уравновешенной семьи, семьи, где один главенствует в своей сфере, а другой — в своей.

Углубленный взгляд Наташи вынудил Глаголина прервать свои рассуждения.

— Наталочка, я тебя заговорил, прости, моя хорошая. Ты думала сейчас о чем-то другом. Не так ли? О чем?

— Хочешь послушать? — с какой-то особой, упрямой решимостью произнесла Наташа. — Мне кажется, что я знаю тебя давным-давно и много лучше, чем ты сам себя знаешь. Знаю, что происходит в тебе, знаю, какую часть души ты прячешь. Ты мне всегда был нужен. Я ждала тебя, человека, которому поверю и полюблю.

Преподнеся этот монолог, Наташа открыто посмотрела в глаза Глаголина и, пожалуй, впервые по-настоящему ощутила, что они будут счастливы, если соединят свои жизни.

— Талочка!.. — только и смог произнести Глаголин. Он не был силен в излиянии своих чувств, их выдавали только глаза и покоряющая теплота.

— Ну, так как ты смотришь на мои планы? — спросил он, чтобы снять с себя нервное напряжение.

— Мне трудно что-либо советовать.

— Хорошо, давай обдумаем сообща. Отбросим все побочные соображения, разберем самое главное. Я должен закончить свою работу?

— Конечно. Не бросать же ее на полпути.

— Я тоже так думаю. Сделано очень много, но много еще осталось. А продолжить и завершить ее здесь некому.

— Однако пришло время подумать по-настоящему и о себе, — возразила Наташа, исповедуя старую предостерегающую от медлительности истину: «Что откладываешь надолго — откладываешь навсегда». — Разве тебе не надоело бесправное положение бедного родственника?

Глаголин долго стоял ссутулившись, глядя в никуда и в ничто. Потом сказал, резко распрямив плечи:

— Беден тот, кто берет. Я пока даю.

ГЛАВА 22

На заседание технического совета Гребенщиков явился ровно в восемнадцать ноль-ноль. Требующий точности от других, он и сам был всегда и во всем точен. Оглядел собравшихся и удивился. Зал полон. И сколько в нем ненавистных лиц! Старший Рудаев, Сенин… Ни тот, ни другой непрерывной разливки в глаза не видели. Как они могут об этом судить? А начальник слябинга? Уходит, уходит и никак не уйдет. Значит, не просто найти подходящее место. И все начальники цехов как один. Что их сюда привело? Может ли, допустим, всерьез беспокоить копровика, в обязанности которого входит бить, ломать и пакетировать металлолом, какая будет выбрана установка непрерывной разливки: вертикальная или радиальная? Не обошлось и без Лагутиной. Но, возможно, она тут по другому поводу. Хочешь не хочешь — этот этап в жизни завода придется ей осветить. А Глаголину что нужно? Сидел бы и делал свое: считал. Рядом с ним… Ба! Так это же Рудаева. Вот ей тут совсем делать нечего.

У Гребенщикова два варианта доклада. Один — укороченный, формальный, на тот случай, если бы людей собралось мало, другой — полный, обстоятельный, с использованием всех имеющихся в его распоряжении материалов. Он выбирает второй вариант. К тому подстегивает и присутствие профессора Межовского. По милости Збандута он тоже член технического совета, и его мнение может оказать влияние на других.

Говорит Гребенщиков, как всегда, не очень внятно, но слушают его с интересом. У него быстрый, живой ум, он обладает хорошей памятью, и мозг его хранит столько информации, что можно диву даваться. Недаром на заводе в шутку говорят, что вычислительное устройство в виде головы Гребенщикова может заменить лишь счетно-решающая машина.

В его выступлении много лишнего. Для вящего эффекта он сообщает, где, в какой стране, в каком городе находится завод, каковы мощности его печей или конверторов, рассказывает об особенностях их конструкции, о сортаменте выплавляемой стали, но аудитория заворожена и не выказывает признаков нетерпения. Производит впечатление и то, как выговаривает Гребенщиков иностранные, слова и названия: «Шталь унд айзен» звучит у него как у истого немца, «Бетлехем стил компани» — как у англичанина. А французские заводы! Идеальный прононс! Да, есть в Гребенщикове нечто такое, что вызывает восхищение. Это относится и к смелости его суждений. Со всей беспощадностью обрушивается он на рутину, тормозящую внедрение изобретений, на рутинеров, находящихся в плену отживших представлений, на перестраховщиков, не желающих рисковать. Оказывается, даже юмор присущ ему. Мимоходом, но кстати рассказал о горе-изобретателях, которые с наступлением теплой погоды — зиму они избегают — валом валят в Москву, в Комитет по делам изобретений, предлагая свои «шедевры» в диапазоне от вошебойного гребешка до перпетуум-мобиле, о том, какие трудности, моральные и финансовые, преодолевает комитет, возвращая новоявленных гениев восвояси. Заканчивает Гребенщиков свое выступление убедительным доводом: большинство промышленных фирм Западной Европы выбрало из двух способов разливки радиальную, а это доказывает, что она наиболее эффективна и экономична — фирмы умеют считать денежки. И в заключение — панегирик в адрес уралмашевцев, создавших свою установку.

Рудаев заранее предвидел, что Гребенщиков может склонить на свою сторону большинство членов технического совета, и принял соответствующие меры. Накануне совещания он поделился своими соображениями о разных конструкциях и типах установок непрерывной разливки с конверторщиками. Им предстояло осваивать установки, и они больше, чем кто-либо, были заинтересованы в правильном их выборе. К великому огорчению Рудаева, в перспективности радиальной разливки удалось убедить далеко не всех. Многие были и остались сторонниками вертикальной, в том числе и Флоренцев. На свою сторону он склонил Серафима Гавриловича и даже Сенина — их привлекли простота и испытанность способа.

Положение создалось более сложное, чем мог предвидеть Рудаев. Эта активная группа конверторщиков и членов техсовета оказалась против не только конструкции установки, избранной Гребенщиковым, но и вообще против радиальной разливки.

Как ни хотелось Рудаеву после доклада Гребенщикова выступить самому, чтоб направить обсуждение по нужному руслу, все же, придерживаясь общепринятого порядка, он предложил задавать вопросы.

К удивлению многих, первым поднялся Сенин — человек, которому полагалось бы вести себя тише воды ниже травы, — только что прощен, только что восстановлен на работе. Подойдя к чертежу установки, он взял указку, ткнул ею туда, где был изображен изогнутый в валках слиток.

— А что делать, если из-за перебоя в подаче электроэнергии или из-за механических неполадок слиток застынет здесь?

Ответ Гребенщикова прост и категоричен:

— При первоклассной технике не должно быть никаких заминок.

— А если все же произойдет заминка?

— Будем поступать так, как поступают на заводах с непрерывной разливкой.

— А как там поступают?

— Вы что, собираетесь работать разливщиком? — бросает Гребенщиков в шутливой форме.

— Нет. Но…

— С таким же успехом вы могли бы возразить и против конверторов: а что будет, если какой-нибудь разиня опрокинет конвертор вверх дном? Могу вам ответить одно: когда-то американцы рассчитывали оборудование на дураков, и захочешь — не сломаешь. Это время прошло.

Хлесткое замечание Гребенщикова вызывает в рядах смешок.

Сенин парирует:

— Это ответ не инженера. Ваш демагогический прием говорит о том, что у вас никакой ясности в этом вопросе нет.

— И все же интересно знать, что делают в таком случае, — подхватывает вдруг эстафету Флоренцев.

От него, как от Сенина, не отмахнешься, и Гребенщиков говорит:

— Зарубежная техническая литература, в отличие от нашей, довольно скрытна. Ясного представления по всем вопросам проектирования и эксплуатации она не дает. Но, поскольку установки работают, напрашивается вывод, что у них есть конструктивное решение этого узла. Решат его и у нас, когда появится необходимость.

— Борис Серафимович, вы были на Урале, — звучит голос Межовского. — Как выходят из аварийного положения там?

— Включают все моторы на прямую и выдергивают изогнутый брус. Если не получается, разбирают всю установку сверху донизу. Это, как вы понимаете, возможно только при мелких слитках. Для нас такой метод неприемлем. Но меня пока беспокоят более принципиальные вопросы.

Рудаев идет к трибуне, раскладывает листы бумаги.

Он ссылается на те же журналы, на те же заводы, на которые ссылался Гребенщиков, но цифры приводит иные — размер слитков и время работы установок в часах. Куда он клонит — не совсем понятно, что собирается доказать — тоже. Пока ясно лишь, что все материалы, которыми оперировал Гребенщиков, изучил и Рудаев.

Наконец он откладывает выборки в сторону, делает небольшую паузу и говорит, выделяя отдельные слова:

— Из приведенных Андреем Леонидовичем и мною данных вытекает следующее: все перечисленные установки рассчитаны на малый развес слитков и работают периодически. А нам — это заявил сам докладчик — нужна установка производительностью в миллион тонн в год, выпускающая крупные слябы весом до семнадцати тонн. Установка надежная, работающая круглосуточно. Я вас правильно понял, Андрей Леонидович?

— Правильно, — подтверждает Гребенщиков.

— Вот отсюда начинаются мои расхождения с вами. Я считаю, во-первых, что достаточных данных для проектирования столь мощной установки радиального типа у нас нет, впрочем как и для вертикальной.

— У товарища Рудаева любопытная особенность, — стараясь казаться добродушным, язвит Гребенщиков. — Стоит мне сказать «да» — и он обязательно скажет «нет».

— И как-то так получается, что по его правильнее выходит, — звучит из глубины зала чей-то хрипловатый тенорок, и как ни старается Гребенщиков определить, кому принадлежит тенорок, это ему не удается. Зал велик, а зрение ослабело, все лица вдали сливаются.

— Во-вторых, — невозмутимо продолжает Рудаев, словно и не было этих взаимно уничтожающих реплик, — кроме установки со сложнейшей кинематической схемой, где охлаждение слитка производится криволинейными шагающими балками, установки, которую выбрал Андрей Леонидович, есть и другая, где та же цель достигается элементарно простыми валками. Мне лично она кажется надежнее, но решить, какая из установок лучше, пока довольно трудно.

— Даже невозможно, — охотно поддерживает своего оппонента Гребенщиков.

— Тогда, простите, чем вы руководствовались в своем выборе?

— Интуицией, — заносчиво отвечает Гребенщиков.

— Интуиция штука убедительная для себя, но других не убеждающая.

— Авторитетом фирмы! — Гребенщиков, как опытный игрок, выбрасывает свои карты по одной.

— На всякую старуху бывает проруха…

— И еще одним соображением. Любую установку, кто бы ее ни проектировал, будет изготавливать «Уралмаш», — снисходит Гребенщиков до более подробного объяснения. — Так пусть уж он делает свою. К своему детищу отношение всегда более доброе.

— Ну зачем обижать «Уралмаш», подозревая, что к чужой установке он отнесется по-другому, — бросает упрек Рудаев.

— Так что вы предлагаете? — уже вскипает уязвленный Гребенщиков.

— Эксперимент. Эксперимент широкого государственного масштаба, имеющий первостепенное значение: вместо одной огромной установки — две половинной мощности и разного типа. Одна — с валками, другая — с шагающими балками.

— Это хорошо для экспериментального завода, вроде Новотульского, — не сдает своих позиций Гребенщиков.

И на этот аргумент Рудаев находит, что ответить.

— У нас, Андрей Леонидович, каждый завод сейчас экспериментальный. На каждом ведут такие исследования, которые подчас не под силу даже научно-исследовательскому институту. Не случайно нынче так много говорят о заводской науке как о самостоятельно существующей. — Рудаев повернулся к аудитории. — Посмотрите, как красиво может получиться. В Липецке на новом заводе будет проверена вертикальная установка непрерывной разливки большого масштаба, у нас — две разные радиальные. Министерству останется только сравнить и выбрать.

На лице у Гребенщикова появилась снисходительная мина.

— А если одна из установок, например «ваша», не пойдет, тогда что? Работать конвертору в полмощности?

— Тогда на ее месте смонтируем установку другого типа. Это не так сложно — они по габаритам одинаковы. Вот если не пойдет «ваш» супергигант или будет осваиваться три года — как быть тогда? Стоять конвертору полностью?

Эти доводы производят впечатление на аудиторию. Мнение Рудаева разделяет Межовский. Он поднимается и говорит с места, но его зычный с картавинкой голос хорошо слышен во всех концах зала.

— В предложении Рудаева есть большой резон. Вся история техники — от создания колеса до космических ракет — учит нас постепенному наращиванию мощности агрегатов. Нормальная техническая эволюция предусматривает по крайней мере три стадии: опытная установка, опытно-промышленная и потом уже промышленная. Первая создана в Свердловске, промышленно-опытная, возможно, будет у нас. Только после этого можно приступить к таким супергигантам, какие предлагает товарищ Гребенщиков. Прыжок через несколько ступеней всегда рискован.

— Через ступеньки сигать — можно хребет сломать! — звучит уже знакомый тенорок, и теперь Гребенщиков узнает, кому он принадлежит. Это старейший вальцовщик завода Надий. Когда Рудаев развоевался против ущербного проекта конверторного цеха, Надий первый предложил на парткоме влепить ему выговор и уволить с завода. А теперь вот поддерживает.

Гребенщиков наклоняется к микрофону.

— Прыжок — это всегда революция! — риторически бросает он. — Технический прогресс невозможен без производственного риска. Кому-то надо быть пионером, иначе мы не можем двигаться вперед.

— В понятии производственного риска всегда должна быть заложена обоснованность, а не «ура, давай!», — выкрикивает кто-то из зала.

Давно уже держит поднятую руку Серафим Гаврилович, но сын не дает ему слова. Потеряв терпение, Серафим Гаврилович решается на самовольство — благо что после новой реплики получилась заминка.

— Вот вы говорите, Андрей Леонидович, — риск, риск. За государственные деньги рисковать легко, свой карман при этом не страдает. А, к примеру, если б этот завод был лично ваш, какую б разливку вы устанавливали? Ту, что наверняка пойдет, или эту, косолапую, на миллион тонн?

Не хочется Гребенщикову вступать в острый диалог с рабочим, и он цедит:

— Эту, на миллион.

— Ну и плохой бы из вас вышел хозяин. В один счет прогорели б.

Гребенщиков понимает, что пора вызывать подкрепление, вытаскивать сторонников. Но кого? Людей он не подготовил, и, кажется, зря. Как бы не расплатиться за свою самоуверенность. Смотрит в зал. Упорно, настойчиво, в одну точку. Он требует помощи от начальника прокатной лаборатории, который не раз уверял его в своих верноподданнических чувствах. Убедившись, что приказа взглядом тому недостаточно, говорит:

— Товарищ Королев, вы, кажется, хотите выступить по этому вопросу. Прошу.

По замешательству инженера видно, что выступать он не собирался и делать этого ему не хочется. Но, поднявшись, он преодолевает робость и начинает без всякой меры сыпать в адрес Гребенщикова комплименты, изображая того техническим провидцем.

Выложив ворох эмоций, чересчур сильных, чтобы они выглядели искренними, Королев, однако, не стал защищать тип установки, выбранный директором, обошелся несколькими ничего не значащими словами.

— А как же все-таки тащить кривую загогулину? — обрушивает на него Серафим Гаврилович так и оставшийся без ответа вопрос.

— Была бы идея, — отмахивается Королев, — все остальное приложится.

— Идея межпланетных сообщений родилась давным-давно, еще до Жюля Верна, — подает голос Флоренцев, — а реализовали ее когда?

Расплывчатое выступление Королева не устраивает Гребенщикова, он просит, чтобы свое просвещенное мнение высказал начальник технического отдела Золотарев. У Золотарева положение сложное. Он всей душой за предложение Рудаева, но, сдав позиции Гребенщикову, подготовив материалы для проектирования предложенной им установки, он уже не может взять сторону Рудаева. Это означало бы, что думает он одно, а делает другое. И Золотарев решает сыграть под простачка.

— Я, собственно, не понимаю, почему здесь звенят мечи и ломаются копья. — На лице у него довольно правдоподобное удивление. — Выбор сделан, договор на проектирование уже подписан.

— Как подписан?! — обнаруживает себя Подобед, засевший за высокими спинами в самом дальнем ряду.

— А так подписан, как теперь подписывают. По-современному. Шариковой ручкой, — отвечает Золотарев.

— Это точно, Андрей Леонидович? — все еще сомневается Подобед. — Это правда?

— Да, — стараясь казаться невозмутимым, подтвержу дает Гребенщиков.

— Тогда к чему весь этот спектакль?

— Не я его ставлю. Так было угодно председателю технического совета.

— Но какой смысл махать кулаками после драки?

— Его и спросите.

— Для чего это делается, Борис Серафимович? — В накалившемся голосе Подобеда открытое возмущение.

Горько Рудаеву признаваться в том, что Гребенщиков обвел его вокруг пальца. Но деваться некуда, и он говорит:

— А драки и не было. Все сделано келейно, в секрете от меня, пока я ездил по заводам, выбирая вариант разливки. Вот и вся механика.

В зале сразу становится шумно. Каждый возмущается, как может. Кто сдержанно, а кто и в голос. Слушали, думали, взвешивали, а вышло, что все впустую. Собрали как на посмешище.

— Вы считаете, товарищ Гребенщиков, что поступили правильно? — продолжает допытываться Подобед.

— Если единоначалие не фикция, то вполне, — уверенно отвечает Гребенщиков.

— А технический совет? Это что? Так, для игры в демократию?

— Я это учреждение не организовывал, в наследство получил, — парирует Гребенщиков. — И мне ни к чему ни игра в демократию, ни…

— …ни демократия, — предприимчиво ввертывает Подобед.

Ответ Гребенщикова тонет в громком взрыве смеха. Задвигались стулья, люди стали выходить из зала.

— Одну минуточку, товарищи! — перекрывая усиливающийся шум, останавливает их Подобед. — Мы не закончили работу.

Еще не зная, что предпримет, Подобед торопливо идет к трибуне. Нужно как-то спасать технический совет. После такого вольта директора может пропасть всякий интерес к техсовету. Нужно и Рудаева выручать. Его авторитет подорван, а он — сила прогрессивная, противодействующая произволу. Объявить, что разговор об отношении Гребенщикова к техсовету будет продолжен на заседании партийного комитета? Но не окажется ли эта мера запоздалой? Здание нужно спасать, когда оно горит. Заниматься расследованием причин пожара на пепелище — дело безрадостное и мало что дающее.

Так и вышел он на трибуну, не зная, что скажет. Но когда железная необходимость повернуть события вспять взяла за горло, его осенило:

— Прошу членов партийного комитета, здесь находящихся, поднять руки. — Пересчитал не спеша, сказал удовлетворенно: — Активные, однако, у нас люди в парткоме. Присутствует три четверти. Бо́льшего числа мы и не собираем. У меня предложение: начнем заседание партийного комитета.

— Открытое? — Гребенщиков не сдержал своего возмущения.

— Да, открытое. Мы проводим открытые партийные собрания, проведем и открытое заседание парткома. Кстати, на заседания парткома мы часто приглашаем беспартийных специалистов. А тут все специалисты. И если на парткоме допустимо присутствие нескольких специалистов, то почему нельзя считать допустимым присутствие тридцати — сорока?

— Это нарушение всех партийных норм! Это возмутительная отсебятина! — переходит на крик Гребенщиков, чтобы воспрепятствовать намерению Подобеда.

— А для чего нам делать партийную тайну из того, что должно быть известно всем? Попрошу членов партийного комитета подняться на сцену, а всех остальных спуститься в зал. — Выждав, пока люди расселись и установилась относительная тишина, Подобед открыл заседание. — Сегодня у нас два вопроса. Первый — выбор варианта разливки, поскольку директор завода считает решения технического совета факультативными, то есть для него необязательными. Но, может быть, решение партийного комитета будет для него обязательным?

— Ваша область — идеология и воспитание кадров! — продолжает горячиться Гребенщиков.

— И еще контроль за действиями администрации, — напоминает ему Подобед. — За подсказку спасибо. Воспитанием кадров мы займемся следом, сегодня же, когда будем слушать персональное дело товарища Гребенщикова. Придется обсудить ваше отношение к общественным организациям и вообще стиль руководства. Возражения или дополнения имеются?

Гребенщикову неудержимо захотелось уйти. Пусть потом вызывают в горком, в обком, куда угодно. Там будет меньше людей, и там будут другие люди. Здесь все свои, все его недолюбливающие, все под ним стоящие. Как ему потом руководить ими, как поднимать свой престиж? Понимает ли это Подобед? Не может не понимать. Так что он задумал? Свалить его таким способом? Но знает ли он, что такое самоуправство с рук ему не сойдет? Шутка ли — бросить на растерзание всей этой ораве! И кого? Директора!

Пот выступил на лбу у Гребенщикова. Противный холодный пот. Привыкший к власти над людьми, он вдруг почувствовал власть людей над собой. Плохо ему придется, если каждый, кому не лень, начнет высказывать, что знает о нем и что думает. Первый камень в него, конечно, бросит старший Рудаев. Этому правдоискателю дай возможность — с потрохами сожрет. Расскажет об увольнении Сенина в своей интерпретации — и этого достаточно, чтоб разгорелись страсти.

Гребенщиков вглядывается в тонкое лицо Подобеда и понимает, что недооценивал этого человека. У него сейчас вид летчика, который пошел на таран: пусть сам лягу костьми, но тот, кого наметил сразить, не уцелеет. Чтобы не идти бездейственно навстречу событиям, Гребенщиков предпринимает первый шаг. На листке из блокнота пишет бисерным почерком, дабы не разобрались ни его соседи, ни соседи Королева, которому предназначена записка: «Позвоните в горком, сообщите Додоке, что происходит, попросите приехать».

— Договоримся об одной условности, товарищи, — предупреждает Подобед. — Все, что мы здесь слышали, происходило не на техсовете, а на заседании парткома.

Гребенщиков находит в себе силы сыронизировать:

— Задним числом?

— Ну, почему числом? — с убийственным спокойствием отшучивается Подобед. — Если уж вы претендуете на точность, то задним часом. — И обращается в зал: — Есть желающие выступить по первому вопросу?

Поднялась одна рука. Рука Серафима Гавриловича Рудаева.

— Говорите.

— Я считаю, что навыступались тут достаточно. Уже рубашки к спинам поприлипали. Давайте подбивать итоги.

Одобрительно кивнув, Подобед сказал:

— Тогда разрешите мне. У меня создалось впечатление, что научные и практические разработки установок радиальной разливки находятся пока не в той стадии, когда можно умозрительно выбрать соответствующий тип для крупнотоннажного производства. Члены технического совета с этим согласны?

— Вполне! Правильно! Согласны! — дружно ответил зал.

— Ставлю вопрос на голосование. Голосуют только члены парткома. Кто за? Кто против? Единогласно. Тогда предлагаю вынести такое конкретное решение: обязать товарища Гребенщикова расторгнуть договор.

— А неустойка? — хватается за соломинку Гребенщиков.

— Об этом надо было думать раньше. И лучше заплатить неустойку, чем устойчиво доводить ошибку до конца.

Подобед снова ставит вопрос на голосование — и снова полное единодушие.

— И последнее по этому вопросу, — продолжает он. — Поручить председателю технического совета товарищу Рудаеву подобрать группу инженеров и рабочих из числа членов техсовета, а товарищу Гребенщикову — послать ее для ознакомления с действующими установками. И туда, где был Рудаев, чтобы исключить возможность субъективных ошибок, и туда, где он не был, — в Тулу, в Сормово. Не мешало бы заглянуть и в ЦНИИЧЕРМЕТ, прозондировать мнение создателей вертикальных установок, и в министерство.

— В общем метод князя Владимира, посылавшего гонцов выбирать веру!

Подобед смотрит на бросившего реплику Гребенщикова неожиданно добродушно.

— А что, метод приемлемый, вполне демократичный. И разве плохую веру выбрали? Во всяком случае, лучше языческой. Без табу на еду и питье, а главное — многоженство запрещено.

Брошенная шутка разряжает накаленную атмосферу. Когда неможется, люди рады возможности посмеяться и смеются, как дети. Заразительно и звонко. Даже на лице у Гребенщикова появляется улыбка. Не очень выразительная, но все же улыбка. Однако она мгновенно сбегает, когда Подобед переходит ко второму вопросу.

— Обычный порядок разбора персонального дела таков, — объясняет он неискушенным. — Либо зачитывается заявление, поданное на товарища, либо заслушивается сообщение того члена парткома, которому было поручено заняться этим делом. Сегодня мы нарушим обычный порядок. Будем задавать товарищу Гребенщикову вопросы. Какие у вас есть, какие возникнут.

— Короче говоря, предлагаете начать с допроса. Как в судилище.

Это острит Гребенщиков, стараясь показать, что дух его не сломлен.

— Аналогии нет, Андрей Леонидович. В судилище начинают с чтения обвинительного заключения. Мы обходимся без него, — на полном серьезе отвечает Подобед. — Но давайте не будем вторгаться в тонкости юриспруденции. Лучше объясните нам, почему вы, решая такой технически принципиальный вопрос, как непрерывная разливка, обошли и техсовет, и партком. — Подобед подчеркнуто вежлив. Ему нужно задать тон, пригасить страсти, не дать выплеснуться в недостойной форме негодованию, которое уже бурлит подспудно.

— Обращаться за советами полезно в тех случаях, когда ты в чем-то неуверен. — Гребенщиков прекрасно понимает, что нужно вести себя тактичнее, скромнее, но натура не позволяет, и слова его звучат заносчиво.

— И в тех случаях, когда и другие не считают тебя носителем абсолютной истины, — добавляет Подобед. — А у вас были технические ошибки.

— Когда? Какие?

— Я не хотел бы ворошить не столь уж отдаленное прошлое, — примирительно произносит Подобед.

Но Гребенщикова удержать трудно, он снова лезет на рожон:

— Во всяком случае, у меня не было таких аварий, как у Рудаева в мартене, когда вся плавка ушла в подину! И в конверторном у него без аварии не обошлось. А из-за этого у нас выдвижение в лауреаты поломалось.

Подобед брезгливо морщится. Даже здесь, в этой сложной обстановке, Гребенщиков не может сдержаться, чтобы не лягнуть своего противника.

— Не было, — хмуро соглашается Подобед. — Но у вас в активе нет того, что есть у Рудаева. Если б не он, мы имели бы захудалый конверторный цех.

— Не было бы и машины для заправки порогов. Так и ворочали бы плечами.

Это Сенин.

— А воздушное дутье чье? Скажете, ваше?

Это Серафим Гаврилович.

— А форсирование плавок кислородом?

Это Зимородов.

— Мне людей было жаль! — уже совсем остервенясь, кричит Гребенщиков. — От этой продувки не только небо ржавое, но и земля! Как будто бокситы под нами.

Ход верный. Дым всем надоел до чертиков, только не все сидящие здесь помнят, что дым этот — результат рудаевского новшества. Небольшой триумф Гребенщикова, однако, тотчас сводится на нет.

— Кто тебе поверит, что ты людей жалел! — гремит на весь зал громоподобный голос Катрича. — Скажи прямо: недопер — и все.

Шумок, смех и даже аплодисменты.

Подобед резко поднимается. Лицо у него в этот миг суровое и жесткое.

— Я требую уважения к членам партийного комитета, которые заседают здесь, и призываю не создавать им дополнительных осложнений. А вы, товарищ Катрич, оставьте нас!

Провожая взглядами выходившего Катрича, люди увидели в дверях Додоку. Он был взбешен. Глаза прищурены, губы сжаты, все тело напружинено. Несколько человек сразу приподнялись, уступая ему место, но он продолжал стоять, осуждающе глядя на сцену.

«Принесла же тебя нелегкая в такой неподходящий момент, — думает Подобед. — Но раз уж так получилось, отведай, какие мы тут щи хлебаем».

И как ни в чем не бывало он снова принимается за Гребенщикова.

— Поскольку вы сами, Андрей Леонидович, заговорили о Рудаеве, — исподволь Подобед все же наблюдает за Додокой, — то скажите: нормально ли не ставить главного сталеплавильщика в известность о тех ваших решениях, которые касаются его непосредственно?

Присутствие секретаря горкома заставляет Гребенщикова преобразиться, умерить свой пыл.

— Я допустил ошибку на этот раз. — Тон все тот же, уверенный, но слова уже другие, смиренные.

— Только на этот раз? А когда вы дискредитируете его всякими язвительными выпадами, а когда ежемесячно снимаете ему премию по любому поводу и без повода — разве это не ошибки?

— Видите ли, Василий Лукьянович, — следует ответ, — когда человеку за пятьдесят, из коих половина отдана такой тяжелой промышленности, как наша, ему уже трудно переделывать и свой темперамент, и свою манеру поведения. И нервы уже не те. Сдают.

— Однако на нашей памяти есть периоды, когда вы брали себя в руки. Это отмечено всеми. Стало быть, пятьдесят — не такой уж фатальный рубеж. И в этом возрасте можно заставить себя уважительно относиться и к общественным организациям, и к людям. А вы как ведете себя? Организации игнорируете, а людей терроризируете. Ведь Шевлякова угробили вы!

— Я попросил бы вас, Василий Лукьянович, подбирать выражения полегче и обвинения свои обосновывать, — сразу ощерился Гребенщиков. — Еще шесть лет назад Шевлякову запретили работать в доменном цехе. Но он врачей не послушал.

— Пока не было вас, он прекрасно держался. Потому что и Троилин, и Збандут его берегли, особенно в критических ситуациях.

Гребенщиков долго думает, пока находит обтекаемые слова:

— Перед Шевляковым я своей вины не чувствую, а что касается общественных организаций… Полагаю, мы установим общий язык.

По-прежнему не сводит глаз с Подобеда Додока, и не нужно обладать особой догадливостью, чтобы понять его безмолвный сигнал: сворачивайтесь.

«Но как свернуться? — соображает Подобед. — Чем закончить? Нельзя же: поговорили — и разошлись. Если правомочно такое заседание парткома, то оно правомочно и выносить решения. По первому вопросу решение вынесено, надо выносить и по второму».

Подобед опасается, что Додока в конце не выдержит, оборвет заседание на самом остром моменте, и, чтобы ускорить процедуру, спрашивает у членов парткома, какие будут предложения.

— Выговор ему! — незамедлительно откликается Надий. — Маловато, но для начала хватит.

Других предложений нет, и все голосуют за выговор. Все, кроме двух-трех, но и те не против, а только воздерживаются.

Долго ждал Додока того момента, когда останется с Подобедом один на один, — члены парткома, предчувствуя угрозу над головой своего вожака, расходились неохотно.

Зато когда никого не осталось, Додока дал уж себе волю. Таким Подобед его даже представить себе не смог бы. Он расхаживал из угла в угол, припечатывал каждый свой шаг палкой и кричал. Кричал, что Подобед мальчишка, что он ни черта не понимает в партийной работе и попал на этот пост по недоразумению, по нелепой случайности, что заседание партийного комитета на сцене, при массе народа в зале, — событие беспрецедентное, даже во время военного коммунизма такого быть не могло, кричал что-то про нарушение устава, про дискредитацию руководителя завода, про то, что другого директора он из кармана не вынет и что напрасно секретарь парткома недооценивает значения сильной руки.

Подобед краснел, бледнел, потел и просыхал, покрывался пятнами, но молчал. Очень правым он себя не чувствовал хотя бы с точки зрения формальной. Но когда Додока, потеряв всякое самообладание, заявил, что заберет у него партийный билет, напрягся, как пружина, и с решимостью человека, приготовившегося ко всему самому худшему, с металлом в голосе сказал:

— Сегодня я не видел другого выхода. Надо было действовать немедленно и решительно. И вот результат. Коллектив доказал, что может обуздать самодура любого ранга, не прибегая к чьей-либо помощи. Если вы считаете, что партком поступил неправильно, опрокидывайте наше решение. Но тогда отвечать за людей на заводе будете вы. Я с вами в долю не войду.

ГЛАВА 23

Для общения с домашними Игорь Модестович использовал сделанный им самим «разговорник». Это были небольшие карточки с надписями: «Пить», «Зак. окно», «Вкл. телевизор» и так далее. Сегодня он заготовил новые карточки и сложил их отдельно. Как только вернулся с завода Женя, Игорь Модестович показал ему на ту, что лежала сверху. На ней было написано: «Почему промолч. о техсов.?»

«Дернул же кого-то черт за язык», — ругнулся Женя и, подсев к отцу, стал рассказывать, как проходило совещание.

У Игоря Модестовича по-прежнему открыт один глаз, но он настолько точно выражает эмоции, что Женя сразу улавливает, когда отец удовлетворен, когда озабочен, когда гневается и когда радуется. Этот компас помогает Жене подавать события в таком освещении, чтобы как можно меньше волновать отца.

Финал заседания озаботил Игоря Модестовича, он вывел на бумаге: «Только рудаевск. вариант».

— Я полагаю, так и будет, — произнес Женя как можно убедительнее и, чтобы у отца не осталось ощущения недосказанности, бодро приврал: — Рудаев звонил в министерство, там обещали поддержку.

Игорь Модестович успокоенно вздохнул, отложил в сторону бумажку и жестом попросил сына побрить себя.

Этот процесс доставляет Игорю Модестовичу удовольствие и облегчение, но, как всегда после бритья, вспыхивает маленькая ссора. Игорь Модестович требует зеркало, Женя отказывает. Желанию отца противостоять трудно, но зеркало ему ни в коем случае давать нельзя. Лицо его все еще искажено.

На этот раз Игорь Модестович апеллирует к жене, которая хлопочет на кухне, готовя ужин, — яростно звонит колокольчиком. Когда она заходит, крутит ладонью перед своим лицом, теперь уже у нее вымогая зеркало.

Вера Федоровна гладит мужа по щеке и, делая вид, что ничего не понимает, успокаивающе приговаривает:

— Хорошо побрит, Игорек. Очень хорошо. — И, чтобы разрядить обстановку, напоминает мужу, что ни она, ни Женя еще не обедали.

Кухня у Сениных просторная, она служит одновременно и столовой. Постоянное место Игоря Модестовича самое удобное, прямо против окна, и, хотя оно пустует, мать и сын, как всегда, сидят по торцам стола.

Женя ест не торопясь, а Вера Федоровна, привыкшая спешить, спешит и за столом.

— Какая сорока принесла отцу на хвосте последние новости? — спрашивает Женя, немного утолив аппетит.

— Сегодня же суббота, у него «приемный» день. Заходили сослуживцы из отдела оборудования, кто-то сболтнул…

— Что со спектаклем? Подвигается?

— Медленно и трудно.

— Еще бы! Валя Панкратова — не Зоя Агейчик. Что у Зои рождалось само по себе, изнутри, этой вдалбливать приходится. А свою душу ты ей не вложишь.

Вера Федоровна взглянула на сына изучающим взглядом: что это он разбурчался?

— Ты чем-то сегодня недоволен. Сколько продувок сделал за смену?

— Семь. Восьмую не вытянул.

— Я сразу это поняла.

— Ну и ну! — удивился Женя. — От тебя, мам, ничего не скроешь. Растерял секунды. Я сейчас как прыгун, который сломал себе ногу. Нужно снова тренироваться, чтобы свободно брать прежнюю высоту.

— Это пройдет, сыночка. Все в жизни проходит… — Вера Федоровна убрала с Жениного лба уныло свесившуюся прядь.

— Все? — многозначительно спросил Женя. — А если у меня от родителей гены постоянства?

И снова Вера Федоровна скользнула в сторону:

— Скажи, в цехе очень изменилось к тебе отношение?

— Кто как. Кого выдвинули на премию, лютуют, естественно: сорвалось награждение, — ответил Женя не без смущения. — А Флоренцев — нормально: понимает, что в нашем деле всякое может случиться.

Вера Федоровна собрала со стола посуду, перенесла в мойку.

— Сходи за мясом, Женя.

— Я лучше пол помою. Куплю что-нибудь не то — будешь недовольна.

— Пол может подождать.

Накинув куртку и сунув в карман авоську, Женя отправился в магазин.

На улице было неуютно. Тяжелый ветер, насыщенный запахами заводских дымов, раскачивал ветви деревьев, гудел в проводах и разметывал во все стороны рыжую пыль. А над крышами облачными клубами катилось небо. Блеклое, тяжелое, скучное.

Подняв воротник, Женя завернул за угол и в отдалении, в фонарном полумраке, смешавшемся со светом уходящего дня, увидел знакомый до боли силуэт. Зоя тоже заметила Женю и теперь неслась ему навстречу. Легкая, невесомая, она, казалось, не ступала по земле, а парила над ней.

— Я к тебе… — Зоя задохнулась от волнения — так было боязно, что Женя отнесется к ней по-прежнему сурово.

А он, разом забыв все выводы психоанализа, обнял ее и замер, прижавшись к щеке.

Выбрались из толпы, которой переполнены в эту предвечернюю пору улицы, перешли на другую, не такую многолюдную сторону.

— Женя, мы не можем расстаться, мы не должны… — говорила Зоя, прерывисто дыша и замедляя шаг. — Это было бы безумием. Я не представляю себя без тебя. Да и ты не представляешь… Ну, скажи, скажи, что я не ошибаюсь, что это так, что это правда…

— Правда, не представляю… — подхватил он, порывисто сжимая ее руку.

— Я поняла, почему ты меня прогнал. Ты сделал это ради меня. Ты очень хороший, Женя… Я хуже… Я думала о себе, когда писала то послание, и только чуточку о тебе… — Зоя замолкла, пережидая, пока их опередит гурьба подростков, с веселым шумом вынырнувших из подворотни, и заговорила снова: — А сейчас… Знаешь, что я надумала?

Женя ощущал хрупкость тонкой руки, прикосновение бедра и теперь знал наперед, что согласится с любыми ее доводами, с любым решением.

— Надо сделать так, чтобы ни я, ни ты не были в большом ущербе. Вместе мы, конечно, не добьемся того, чего добились бы порознь.

— Компромисс? — осторожно спросил Женя.

— Вот именно, — обрадовалась Зоя его догадливости. — У нас намечаются гастроли в Среднюю Азию — Бухару, Самарканд, Ташкент. Представляешь? Что греха таить, я еще не насытилась ни успехом, ни переменой мест…

— И никогда не насытишься…

— У, ты какой… Поезжу с труппой еще два месяца, а потом… Только ты не возражай сразу, выслушай… Потом я перехожу в Донецкий оперный. Уже договорилась. Хороших ролей мне пока не обещают, возможно, и примой никогда не стану, но это все-таки настоящий серьезный театр. И главное — мы сохранимся, Женя. Я буду жить там…

— А я здесь…

— Ну, почему? Там есть мартеновский цех, будешь работать в нем.

— А-а, что это за цех после нашего! — досадливо произнес Женя, не пересилив в себе подсознательного сопротивления.

— Ну, милый, так нельзя. Поступаюсь я — изволь поступиться и ты. Я тебя не тороплю. — В Зоином голосе проступила строгость. — Кончай институт. Купим машину, будешь ездить. Два дня из шести будут наши. — Прильнула к Жене, коснулась головой его подбородка. — Это на первом этапе, потом…

— Первый этап у моих родителей продолжался много лет… — подавленно вымолвил Женя.

— Не надо смотреть на вещи так мрачно. Будем оптимистами. Я уверена, что наш народный театр скоро станет профессиональным. О нем идет такая слава, а город растет и растет… Шестьсот тысяч жителей как-никак. Не за горами миллион. Ну, так что, Женечка, что?

Женя не сказал ни слова, только взглянул на Зою своими большими голубыми глазами, в которых без труда можно было прочитать: согласен.

ГЛАВА 24

Ход заседания технического совета, а особенно финал его, помогли Гребенщикову сделать неожиданное открытие: к нему относятся неприязненно не только те, кого обидел или ущемил материально. Дружный смех, сопровождавший каждую язвительную реплику Подобеда, а особенно аплодисменты, которыми одобрили хулиганскую выходку Катрича, были тому доказательством. И он впервые по-настоящему почувствовал, что каждый шаг руководителя, каждый его поступок, каждое действие откладывается в бездонной памяти коллектива и что людям свойственно обижаться не только за себя, но и за других.

Однако открытие это нисколько не обескуражило Гребенщикова. Мнение низов он всегда игнорировал. Для него важно, что думают в верхах. А в верхах, по его глубокому убеждению, существует единственный критерий оценки руководителя — выполнение плана. Вот если план завалится, тогда всякое лыко будет в строку. Но пока им приняты все меры, чтобы план выполнялся. Меры внутренние и меры внешние. Дисциплина на заводе жесткая, снабжение поставлено идеально. Другие заводы работают с колес: привезли руду, разгрузили — и сразу в печи. А у него постоянно трехнедельный запас сырья. Отсюда не только уверенность в завтрашнем дне, отсюда и лучшие показатели — есть время, чтобы как следует подготовить сырье. Во всяком случае, вышестоящие руководители за завод спокойны.

И Гребенщиков строит свою логическую цепочку. Нет, не может Додока утвердить взыскание, наложенное парткомом. Наказывать директора за плохой характер! Наказывают за плохую работу, с характером мирятся. На бюро горкома все станет на свои места. Ему выговор не утвердят, а Подобеду влепят. Он будет реабилитирован, а Подобед посрамлен. Тогда все поймут, что он, Гребенщиков, персона грата и его лучше не трогать.

Алла Дмитриевна не разделяла оптимизма своего супруга. Обо всех перипетиях, возникших на заседании техсовета, ей на другой же день рассказала с плохо скрытым удовольствием самая молодая и самая пронырливая лаборантка. Рассказала так подробно, точно там была и все сама слышала. Она даже знала, что Гребенщиков вытирал пот с лица аккуратно свернутым платочком вишневого цвета.

— Ты чего такая кислая, отстраненная? — спросил вечером Аллу Гребенщиков, — Ничего сверхъестественного не произошло, и незачем тебе распускать нюни. У нас любят делать из мухи слона.

Алла тяжело вздохнула, отвела в сторону сразу погрустневшие глаза.

— Как было бы хорошо, Андрей, если б ты не давал для этого повод…

— Такое невозможно, — беспечно ответил Гребенщиков. — Злопыхатели существовали, существуют и никогда не переведутся. Это порода жизнеустойчивая.

— О Збандуте, однако, ничего плохого не говорили.

— И даже не приписывали флирта с Лагутиной?

— Представь себе — нет. Во всяком случае, я об этом не слышала.

— И тем не менее он рухнул, как подрубленный телеграфный столб. Только провода зазвенели.

— А почему с такой недоброжелательной интонацией?

— Да надоел мне этот культ Збандута. Только и делают, что в пример ставят. И когда надо, и когда не надо.

— Ну, от этого ты застрахован. Тебя…

— Узнаю свою дорогую супруженьку. Вступается за кого угодно, только не за своего мужа. Сложившаяся и неизменная позиция.

— Эх, Андрей, какие же мы с тобой разные… — проговорила Алла сдержанно и устало. — Когда я чувствую, что мною в коллективе кто-то недоволен, у меня руки отваливаются и я стараюсь сделать все, чтобы добиться расположения этого человека. Даже если не виновата перед ним. А когда виновата — тем более. А тебе трын-трава, как на тебя смотрят люди. Можно подумать, что ты даже умышленно возбуждаешь ненависть.

Промолчал Гребенщиков. Удивило совпадение мыслей, но не признаваться же в этом.

— Людям свойственно ненавидеть тех, кто выше их на голову, — вымолвил наконец он нарочито равнодушным голосом.

— Ерунду ты порешь, Андрей. Люди прощают всякое превосходство над собой, если им не тычут в глаза. А у тебя такая манера есть.

— Тут незачем тыкать. Они сами понимают. Ну давай разберемся спокойно. Кто лучше ведет завод? Я или Збандут? Ну-с?

— Не обольщайся, об этом судить еще рано. У тебя был сильный предшественник, в какой-то мере ты пожинаешь его плоды.

— Вот как!

— Но посуди сам. Доменный цех действительно стал давать больше чугуна. Почему? Да потому, что Збандут подготовил пуск аглофабрики, вырос процент агломерата в шихте.

— А слябинг?

— Со слябингом дело сложнее, Андрей. Металла он дает больше, зато качество стало хуже. Не тебе об этом говорить.

— В общем все перечеркнула. Да? Жирным крестом.

— Ничего подобного. Твое остается при тебе. Но ты никогда не страдал недооценкой своей особы. И потому тебя полезно иногда притормаживать. А на людей ты напрасно яришься. Если объективно разобраться, сам все накликал.

— К твоему сведению, еще ничего не произошло. Вот когда произойдет — все ахнут.

— Но я хоть могу знать, что произойдет?

Гребенщиков помедлил с ответом. Желание порадовать Аллу боролось с опасением, что его предположение не подтвердится. Все же первое пересилило.

— Выговор, который Подобед намеревался всучить мне, всучат ему. Тебя устраивает?

В такой вариант Алла не верила, потому спросила:

— Откуда у тебя эти секретданные?

— Ну знаешь… — отделался Гребенщиков отрывистой фразой, в которой таилось: «Это уже не для тебя».

«Из тонких нитей мечты ткет плотную ткань реальности», — скользнуло в сознании Аллы.

— Сомневаешься? — спросил Гребенщиков, правильно истолковав ее короткое раздумье.

— Хотела бы сомневаться, — слукавила Алла, не зная, что ей более желательно, и больше склоняясь к утверждению выговора. Она считала, что проработка на горкоме и утверждение выговора — это единственная и последняя мера воздействия, которая может привести мужа в чувство, обуздать.

Поползли однообразные дни.

Алла была чутка и внимательна с мужем. Понимая, что он травмирован и что после такого шока оправиться трудно, она всячески подстраивалась под его настроение. Болтала и была оживлена, когда чувствовала, что это ему по душе, и молчала, когда молчал он. Она и детям внушила, что к отцу нужно относиться бережно, так как у него неприятности на работе, и они, как могли, старались не докучать ему. Светланка еще заглядывала иногда в кабинет, стенами которого глава семьи отгораживался теперь от всех домашних, а Вовка, на счету которого всегда числились проказы, не рисковал. Он сидел сиднем, как самый прилежный ученик, за уроками в детской, хотя больше ковырял в носу и рисовал паровозики. Даже отважная Валерия Аполлинариевна, ни с кем в этом доме не считавшаяся, чтобы не попадаться сыну на глаза, старалась пораньше улечься спать.

Тягостно проходили теперь вечера. Папа — в кабинете, мама — в гостиной, дети — в детской, бабушка — в своей заставленной фамильной мебелью комнате, которую по старинке торжественно называли «будуаром». Четыре несмешивающиеся зоны бытия.

…О заседании бюро горкома Алла случайно услышала в цехе и разволновалась. Сразу полетели к черту все логические умопостроения, теперь ей хотелось только благополучного финала. Чтобы не сидеть в томительном ожидании дома, решила задержаться в лаборатории, благо было чем заняться — пришло время составить заявку на получение химических реактивов. Позвонив предварительно детям, узнала, что они делают, чем покормила их тетя Паша, наказала погулять час и садиться за домашние задания. Светланке всего девять, но она какая-то взрослая, с полуслова понимает, с одного слова слушается. А вот Вовка своевольный, самолюбивый и злопамятный. Если что не по нем, надуется, забьется в угол и сидит там час, два, обидишь — через месяц вспомнит. Точь-в-точь как отец. Все задатки его. И просматриваются они, еще не закамуфлированные ни хитростью, ни опытом, чересчур явственно.

Гребенщиков вернулся чернее тучи. Алла бросилась к нему, но все попытки узнать хоть что-нибудь ни к чему не привели. Он прошел в кабинет, запер дверь на ключ. Алла слышала, как он плюхнулся на диван и затих.

Испугалась. Постучала.

— Андрей, тебе плохо?

Молчание, и после повторного стука:

— Нет-нет, не волнуйся.

К ужину он выйти отказался, ночью в спальню не пришел. Под утро Алла снова постучала к нему. Он не ответил. Мучаясь неизвестностью, Алла зашла в комнату Валерии Аполлинариевны, растормошила ее.

— Андрей… Наверно, он плохо себя чувствует.

— Пройдет… Ну, дай валидол. — Валерия Аполлинариевна испытывала раздражение оттого, что Алла нарушила ее покой.

«Боже, откуда такое равнодушие, такая забота о собственной персоне? Неважно даже, как чувствует себя сын. Важно только, чтоб ее не беспокоили…» — неприязненно подумала Алла. Сказала с волнением:

— Он заперся на ключ в кабинете.

— Значит, не хочет, чтоб его тревожили. Отоспится — придет в норму.

Уходя на работу, Алла заглянула в кабинет. Дверь оказалась открытой. Накрывшись пледом, Гребенщиков спал, но лицо его было смятенно-хмурым, точно видел он дурной сон.

…Решение бюро горкома оказалось неожиданным. Гребенщикову вынесли строгий выговор с занесением в личную карточку. И настоял на этом не кто иной, как Додока. Но и Подобеду затея с превращением собрания техсовета в открытое заседание парткома даром не прошла. Он тоже получил выговор. За импровизацию.

ГЛАВА 25

Очень не любили начальники цехов пятницу. В этот день Гребенщиков собирал их у себя на очную оперативку, которую теперь называли не иначе как «молебен». Тошно было сидеть битых два часа, выслушивать нотации и упражнения в злоязычии, и потому сюда не торопились. Появлялись за две-три минуты до того, как Ольга Митрофановна открывала дверь кабинета и приглашала заходить.

Но сегодняшняя оперативка возбуждала повышенный интерес. В такой ситуации руководящий состав с Гребенщиковым еще не встречался. Броня неуязвимости с него снята, ореол непогрешимости развеян. Возьмет ли он правильный тон, чтобы установить нормальные взаимоотношения, или решит продемонстрировать несгибаемость и еще больше обострит их?

Вот и собрались заранее, чтобы обменяться соображениями и предположениями, а кстати расспросить о Шевлякове у Рудаева, который держал постоянную связь и с его семьей, и с больницей.

Рассредоточились в длинном коридоре группками — в зависимости от степени доверия и симпатии.

Когда появился Рудаев, его окружили все сразу и вопросами засыпали все сразу. Он едва успевал отвечать. Нет, положение вовсе не безнадежное, но достаточно неопределенное, инфаркт обширный. Пока к нему не пускают. Работать вряд ли сможет. Во всяком случае, не в цехе.

— И, конечно, не у нас на заводе, — многозначительно добавил Золотарев.

— А я-то надеялся, что он вернется.

Это был голос Численки. Он услышал реплику Золотарева, поднимаясь по лестнице.

— Вам все просто, потому что, кроме гриппа, вы ничем не болели, — откликнулся Золотарев.

На лицо Численки легла тень раздумья. За то короткое время, что он замещал Шевлякова, Гребенщиков успел потрепать ему нервы. Звонил чуть ли не каждый час, распекал ни за что, профилактики ради, и уже изрядно набил оскомину. Для самолюбивого и горячего Численки такое обращение было пыткой, и он стал подумывать об уходе с завода. В этом коллективе он всего полтора года, еще не успел пустить корни, обжиться, и перевестись на другой завод ему ничего не стоит. Этим он не только избавит себя от общения с Гребенщиковым, не только отомстит ему за Шевлякова, но и заставит соответствующие организации задуматься о бережном отношении к кадрам.

Известие о том, что Шевляков не вернется, предопределило его решение. Численко присел за свободный столик в приемной и написал заявление об увольнении.

Прочитав заявление, Ольга Митрофановна поставила на нем регистрационный номер и не без удовольствия понесла Гребенщикову.

Оперативка, как всегда, началась ровно в два, но началась необычно — с приятного сообщения.

— Могу порадовать вас, товарищи, — сказал Гребенщиков с неплохо разыгранной приподнятостью. — Настояния заводоуправления наконец-то увенчались успехом; мы получили легковые машины для служебного пользования.

Это был настоящий сюрприз. Лет двенадцать назад из соображений экономии парк легковых машин, принадлежавший заводу, был ликвидирован. Прикрепленные машины имели только директор и главный инженер. Остальные добирались до своих цехов и выбирались из них как придется. Пешком все же никто не ходил, использовали специализированные машины — хлебовозы, самосвалы, дежурные, аварийные, даже санитарные машины. В результате грошовая экономия оборачивалась убытками.

Взяв со стола список, Гребенщиков стал зачитывать фамилии тех, кого осчастливил. Рудаева в списке не оказалось, а ему по занимаемой должности машина полагалась в первую очередь.

Рудаев промолчал, но за него вступился Численко.

— Доменному цеху машина не так нужна, как главному сталеплавильщику, — заявил он. — Доменный недалеко от проходных ворот и от заводоуправления, а у Рудаева дороги длинные — цехи, которые ему подчинены, находятся в разных концах завода. Если по прямой — и то десять километров. И в заводоуправление раза два на день мотнуться приходится.

— Мною руководили такие соображения, — снизошел до объяснения Гребенщиков, — Рудаев пешком не ходит, у него есть своя машина. А вот вам…

Это была явная попытка оправдать свои действия, но попытка неуклюжая.

— Меня не ходьба донимает, Андрей Леонидович. — Численко посмотрел на Гребенщикова взглядом, который не требовал словесного перевода.

— Я не открывал общего собрания, — резко оборвал его Гребенщиков и тут же вежливо добавил: — Вы напрасно от машины отказываетесь. Допустим, вам она не нужна, но тому, кто будет на вашем месте…

О поданном заявлении еще никто не знал, и на Численко уставились все сразу. Не привыкший к общему вниманию, он густо покраснел, но тут же сориентировавшись, сказал:

— Советуя выделить машину для Рудаева, я исходил из соображения целесообразности. Кстати, у вас тоже есть личная машина, однако вы ее бережете. А насчет моего ухода… Да, Андрей Леонидович, мы с вами видимся здесь предпоследний раз. Через две недели согласно трудовому кодексу я человек свободный. Меня перспектива Шевлякова мало устраивает.

— Свободный или не свободный — это мы еще посмотрим, — зло сказал Гребенщиков и повернулся к Зубову. — Приступим к делу. Докладывайте, Данила Харитонович.

Зубов прошел суровую школу на Кузнецком металлургическом комбинате. Начал рядовым вальцовщиком, а ушел оттуда зрелым, опытным инженером. Здесь он ведал самым беспокойным производственно-распорядительным отделом, в функции которого входит круглосуточное наблюдение за производством. Он прекрасно выполнял обязанности главного инженера, в нем многие видели первого кандидата на должность директора, и Гребенщиков на всякий случай принимал профилактические меры, чтобы этого не случилось. Где только можно было он говорил, что Зубов весьма натасканный оперативщик, но технический кругозор его узок.

До Зубова эти разговоры доходили, но они не расхолаживали его. Трудился он не покладая рук не ради славы и не ради высоких постов. Он был из породы одержимых.

Зубов методично стал докладывать, как работали цехи в прошедшую неделю и какие задачи стоят перед ними на следующую. Гребенщиков иногда прерывал его, требовал уточнения, вставлял замечания, касающиеся отдельных начальников цехов. Все шло своим чередом, только гораздо спокойнее, чем обычно. Но когда стали разбирать дела транспортного цеха, разразилась перепалка. Зубов ополчился на железнодорожников, обвиняя их в том, что подолгу держат вагоны порожними, начальник транспортного цеха утверждал, что медленно разгружают и медленно грузят металлургические цехи. Сторону Зубова держал Галаган, сторону транспортников — Рудаев. Все они оперировали цифрами, и трудно было разобраться, кто же в конце концов прав.

Обычно Гребенщиков сдерживал спорщиков, но сейчас он сидел задумавшись, и страсти разгорелись вовсю.

— Сядьте на мое место, да попробуйте обработать двадцать тысяч вагонов в сутки! — ерошился транспортник.

— А вы подумайте, каково мне отвечать и за вагоны, и за все цехи! — перекрыл его зычный голос Зубова.

Договорились бы они до чего-нибудь или нет, неизвестно, но скрипнула дверь и в кабинет нежданно-негаданно вошел… Збандут. Вошел и, как непрошеный гость, остановился за порогом.

Его робкая поза человека, явившегося не ко времени, и плутовато-бедовая улыбка на мгновение сбили Гребенщикова с толку, но он поднялся из-за стола, широко раскинув руки, с веселым видом шагнул навстречу Збандуту.

— Валентин Саввич! Какими…

И не досказал. Все оборвалось в нем вдруг. Куда делись дерзкая сила взгляда и насмешливая снисходительность, с какой только что разговаривал со своими подчиненными. Лицо стало каменным, в складках рта проступила меловая бледность, ладонь, которую положил на стол, задрожала. Он сжал ее в кулак, но, так и не уняв дрожь, убрал вовсе.

— Да вот вернулся…

Выдержанные люди заводские руководители. Это была та особая, неповторимая по своим ощущениям минута, когда грудную клетку распирало от ликования. Хотелось смеяться и кричать от взмывающей радости, хотелось, как детям, прыгать до потолка, но они продолжали чинно сидеть на своих местах. Только выражения лиц выдавали чувства, которые переполняли каждого. Расплылась в улыбке физиономия Галагана, безуспешно пытался собрать расползающиеся губы Рудаев. Даже у замороженного Золотарева оттаяло лицо. Сколько сложностей исчезало сразу, сколько туго затянутых узлов разрубалось!

Пройдя к письменному столу, за которым только что так важно восседал Гребенщиков, Збандут неторопливо опустился в кресло, предварительно зачем-то опробовав его прочность.

— Ну, здравствуйте, друзья, — сказал по-домашнему приветливо, оглядывая всех вместе и каждого в отдельности. — Не знаю, как вы по мне, но я по вас за эти полгода соскучился. А почему это у Численко такой распаленный вид? Небось ЧП?

— Уходит с завода, — ответил Гребенщиков, не дрогнув. Внешне он уже овладел собой, а внутри все еще колотилось темное бешенство. Он не мог заставить себя отойти от своего насиженного места — ноги его словно одеревенели — и стоял неподалеку от Збандута, почти спиной к нему, налегая для устойчивости плечом и боком на оконный косяк.

— Уже не уходит, — прохрипел Численко, которому от волнения отказали голосовые связки.

— Вот и прекрасно, один вопрос мы уже решили, — удовлетворенно произнес Збандут. Повернулся к Гребенщикову: — Присядьте, Андрей Леонидович. Могу сообщить, какую перестановку наших кадров произвело министерство, — сказал он, когда Гребенщиков наконец уселся. — Товарищ Зубов утвержден главным инженером завода, товарищ Рудаев намечен на должность заместителя главного инженера по новой технике.

— Валентин Саввич! — Рудаев моляще скрестил руки. — Меня, эксплуатационника, да в аппарат?

— Не войте, пожалуйста. Это правильно. Аппарат и нужно укреплять такими, как вы.

Глаза Гребенщикова насторожились, в них промелькнул тревожный вопрос: «А я?»

Но о себе он ничего не услышал и сидел как в воду опущенный, теряясь в догадках и предположениях. Какую должность ему здесь предложат? Главного сталеплавильщика? Вряд ли, Збандут сказал бы об этом. Начальника цеха? Вероятнее всего. Но возвращаться на исходные позиции — что может быть унизительнее после такого крутого взлета! Нет, где угодно, но только не здесь, не на виду у свидетелей своего позора.

А за что ему, собственно, такая немилость? Разве плохо работал завод? Разве не осваивались досрочно новые агрегаты? Не ладил с людьми? Эка невидаль! Он всю жизнь с ними не ладил, но никогда с него за это не взыскивали. Верно, не взыскивали, но в вину ставили. Значит, то, что сходит с рук, пока ты не торчишь у всех на виду, оборачивается против тебя, стоит попасть в фокус внимания, взобраться на высоту, с которой тебя проще рассмотреть со всех сторон. Если предположить, что это так, то ему хорошего поста не видать. Можно и на цех не сесть. Много ли сейчас великовозрастных начальников? Все молодежь.

В душе его вдруг стало так безнадежно, что впору было взвыть.

— Ну так что, будем добивать до конца транспортников? — Збандут придвинул к себе настольный календарь, что-то перенес в него из блокнота.

— Не стоит омрачать такой радостный день нашими распрями, — предложил Золотарев. — Отложим до следующей очной оперативки.

— Отложим — так отложим, — охотно согласился Збандут и тоном преподавателя, явившегося на очередной урок, спросил: — Так на чем мы остановились в прошлый раз? Помнится, на моральном кодексе. А может, вы закончили эту работу?

— Прикончили, — ответил шуткой Рудаев.

Збандут быстрым движением повернул голову к Гребенщикову.

— Где кодекс?

— В сейфе.

— За тремя замками? И долго вы его там собирались держать? До второго пришествия? — Збандут произнес эти слова смачно, остро.

— Оно уже наступило, второе пришествие, — подлил елея Карий.

Збандут наградил его недовольным взглядом и вызвал Ольгу Митрофановну.

— Вот вам папирус, стило, будете стенографировать.

— Мы закончили пунктом о моральном климате на предприятии, — подсказал Рудаев, не будучи уверенным, что Збандут помнит, на чем была прервана работа.

— Верно, — отозвался Збандут. — Для затравки начну я.

Ольга Митрофановна почему-то села рядом с Гребенщиковым, положила перед собой стопку бумаги.

— Руководителю следует помнить, — стал диктовать Збандут, — что он не вечен ни на земле, ни на предприятии, а потому он должен готовить себе заместителя с соответствующими деловыми и личными качествами. Записали? Подчеркните «личными качествами», их в тексте кодекса надо будет выделить жирным шрифтом. Оставление взамен себя человека, не отвечающего этим требованиям, является тягчайшей провинностью перед коллективом.

Збандут разглядывал свое отражение в стеклянной дверце книжного шкафа, как бы подчеркивая тем самым, что судит прежде всего самого себя и винится перед коллективом за допущенный просчет.

Это откровенное признание своей ошибки, которая доставила людям столько огорчений, так осложнила их и без того трудную жизнь, эта способность не только требовать с других, не только осуждать других, но и карать себя, причем карать публично, тронула души.

Збандут опустил голову, как человек, ожидающий решения суда, но подтвердить его вину никто не хотел, а для оправдания не находилось подходящих слов. Вертелись какие-то успокаивающие слова у Рудаева, но такие невыразительные, что он придержал их.

Зато Карий не придержал. Он был в ударе и не упустил удачного случая лизнуть Збандута и одновременно лягнуть Гребенщикова.

— Вы абсолютно ни в чем не повинны, Валентин Саввич. — Карий задохнулся от избытка рвения. — Попадаются такие экземпляры, что даже ваш острый глаз и ваш воспитательный талант… — Он осекся, потому что за столом все заулыбались.

Дуплет не особенно понравился Збандуту, захотелось сразу же прокатиться по подхалимам. Но чтобы не очень обидеть Карего, постарался выразить свою мысль помягче.

— Руководитель обязан вырабатывать у себя и у подчиненных нетерпимость к угодливости и соглашательству. Всякий поддакивающий делает черное дело — морально разлагает руководителя, усугубляет его ошибки и тем наносит реально ощутимый ущерб производству. — Случайно подняв глаза, Збандут встретил укоризненный исподлобный взгляд Карего и задержал на нем свой ставший вдруг холодным взгляд, в котором нетрудно было прочитать: «Получил? Ну и поделом тебе». — Теперь давайте определим наше отношение к наказаниям, — продолжал он, — или, если рассматривать эту проблему шире, к методам воздействия руководителя на подчиненных. Думайте, товарищи. Что это я да я? Ну вот вы, Геннадий Кузьмич.

— Ох, не выжать вам из меня сегодня ничего. — Золотарев глядел на Збандута поглупевшими от радости глазами.

— И вообще согласно гигиене умственного труда напрягать мозги в момент сильного волнения не рекомендуется, — резонерски добавил Зубов.

— Э, нет, товарищи, так не пойдет. — Збандут протестующе повел ладонью. — Освобождать вас от этого и устраивать с половины дня выходной я не собираюсь. Нарушим правила гигиены труда. Борис Серафимович, прошу.

— Я записал бы так… пожалуй… — Захваченный врасплох Рудаев малость растерялся. — Главное средство воздействия на подчиненного — это слово. Спокойное, вразумительное…

— …убеждающее, — подсказал Галаган, видя, что Рудаев запнулся.

— Убеждающее, — повторил Рудаев и продолжал уже побойчее: — Если руководитель пользуется уважением, ни к каким особым мерам воздействия ему прибегать не приходится.

— Все? — спросил Збандут.

— Все.

— Разрешите внести в ваш пункт уточняющее дополнение. — Збандут пристально посмотрел на Гребенщикова. — Руководитель, увлекающийся материальными взысканиями, тем самым доказывает свою несостоятельность в умении воздействовать на людей силой своего авторитета.

Гребенщиков вдруг почувствовал, что горит в огне того пожара, который сам раздувал. А все благодаря чертовой самонадеянности. Считал, что ему все доступно, все дозволено, и просчитался. Недоучел силы сопротивления среды.

Завертелся на стуле. Хотелось встать и уйти, чтобы не подвергаться больше вивисекции, но, побоявшись, как бы в таком поступке не увидели самого обыкновенного малодушия, продолжал сидеть, уставясь в пол, посвечивая своей высветляющейся лысиной.

А Збандут безотчетно, но старательно разглаживая какой-то листок на столе, уже диктовал очередной пункт, диктовал быстро, как если бы он давно сложился и отшлифовался в его мозгу.

— Руководитель должен воспитывать подчиненных не речами своими, поучениями и нравоучениями, а всем поведением своим. Но для этого он сам должен быть глубоко порядочным человеком. — Оторвал от стола руку, подержал ее поднятой. — Отступление. С некоторых пор это понятие — порядочный человек — почему-то стало считаться старомодным. Я, например, ни в одной характеристике не читал, что, допустим, Н. Н. — порядочный человек. А зря. Понятие емкое. Если кто не знает, что оно означает, — Збандут уничтожающе посмотрел на Гребенщикова, — могу разъяснить: морально чистоплотный человек.

Гребенщиков понял, что терять ему нечего. Поднялся и пошел к двери, умышленно ступая решительно и твердо.

Стены этого кабинета слышали всякое. И крики, и брань, и слезы. Не слышали только аплодисментов. А сейчас словно волна взмыла.

Збандут улыбнулся своей милейшей улыбкой.

— Хватит, — проговорил он смятенно. — Еще вздумаете на бис вызвать.

— А его куда? — полюбопытствовал Рудаев, намекая на Гребенщикова.

— Не знаю. Думаю, многое будет зависеть от того, как поведет он себя на собеседовании в министерстве. Понял что-нибудь или не понял, сделал для себя какие-либо выводы или не сделал. Главный враг себе — он сам. В этом все зло, и в этом его трагедия.

— Фу! Как же хорошо, что вы вернулись! — сорвалось радостное восклицание с губ Численки.

— Ишь возликовал. Чему? Что за моей широкой спиной прятаться можно? — Збандут вышел из-за стола, — А насчет возвращения… Я тут ни при чем. Вы меня вернули.

— Мы-ы? — сразу целый рой голосов.

— Да, да, вы. Вы создали здесь такую революционную ситуацию, при которой решительные перемены стали неизбежными. Я свою миссию в Бхилаи выполнил, но отпускать меня оттуда так скоро не собирались. На немедленном вызове настоял Додока. Благодаря вам.

Завязалась беседа. Именно беседа. Откровенная, задушевная и немного беспорядочная, как это бывает, когда в свою семью после длительного отсутствия возвращается родной человек.

Content

И это называется будни

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25