Мэри Уэстмакотт

Бремя любви

Ибо иго Мое благо,

и бремя Мое легко.

Мф.: 2: 30

© Перевод. ООО «Центрполиграф», 2017

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Пролог

В церкви было холодно. Стоял октябрь, и еще не топили. Снаружи блеклое солнце вселяло надежду на тепло, но здесь, среди холодного серого камня, ощущалась лишь сырость, напоминавшая о близкой зиме.

Лаура стояла между торжественной, с накрахмаленными воротником и манжетами няней и мистером Хенсоном, священником. Викарий слег с гриппом. Мистер Хенсон был молод, худ, с выступающим кадыком, и говорил высоким гнусавым голосом.

Миссис Фрэнклин, слабая и прелестная, опиралась на руку мужа. Он же стоял очень прямо и выглядел серьезным. Рождение второй дочери не облегчило его горя после смерти Чарльза. Он так хотел сына. Но теперь, судя по тому, что сказал ему врач, сына у него не будет.

Он перевел взгляд с Лауры на малышку, безмятежно гукающую на руках няни.

Две дочери… Лаура, конечно, славная девочка и очень ему дорога. Да и новорожденная – прекрасный ребенок, но мужчина всегда хочет сына.

А Чарльз, его белокурый мальчуган, который имел обыкновение запрокидывать голову, когда смеялся, был таким красивым, живым и умным ребенком. Очень необычным мальчиком. Если уж кому-то из его детей было суждено умереть, как жаль, что это оказалась не Лаура…

Он вдруг встретился взглядом со старшей дочерью. Ее глаза на бледном личике казались огромными и трагичными. Лицо Фрэнклина залила краска стыда. О чем он только думает? Вдруг девочка догадалась о его мыслях? Разумеется, он любил Лауру, только… только она никогда не сможет заменить ему Чарльза.

Опираясь на руку мужа, полузакрыв глаза, Анжела Фрэнклин думала: «Мой мальчик, мой дорогой прелестный мальчик… Не могу в это поверить. Ну почему эта участь постигла не Лауру?»

Она не испытывала чувства вины от того, что ей приходят в голову такие мысли. Она была безжалостнее и искреннее мужа и, следуя природным инстинктам, признавала очевидный факт, что ее второй ребенок, дочь, никогда не была и не будет ей так дорога, как первенец. Лаура, в противоположность Чарльзу, была удручающе спокойным и примерным ребенком, не доставляющим беспокойства, но лишенным – как бы это сказать? – индивидуальности.

Анжела вновь подумала: «Никто никогда не возместит мне потерю Чарльза». Она почувствовала, как муж сжал ее руку, и открыла глаза. Надо было следить за обрядом. Но какой же неприятный голос у несчастного мистера Хенсона!

Анжела со снисходительной полуулыбкой смотрела на младенца на руках у няни. Какие высокие слова в честь такого крохотного существа.

Ресницы спавшей девочки затрепетали, она открыла глаза, ослепительно-голубые, как у Чарльза, и радостно загулила.

«А ведь у нее улыбка Чарльза», – подумала Анжела, ощутив прилив материнской любви. Ведь это же собственное дитя, ее очаровательная крошка! И впервые смерть Чарльза отошла в прошлое.

Анжела поймала грустный взгляд темных глаз Лауры. «О чем, интересно, девочка думает?» – мелькнула у нее мысль.

Няня тоже обратила внимание, как прямо стоит возле нее притихшая Лаура.

«Такая смирная девочка, – подумала она. – По мне, так неестественно смирная и послушная. Поэтому-то ей и внимания мало уделяют, не столько, сколько следовало бы».

Его преподобие Юстас Хенсон приближался к ответственному моменту, который всегда его пугал. Ему нечасто приходилось совершать обряд крещения. Как жаль, что здесь нет викария. Он с одобрением отметил серьезное выражение глаз и лица Лауры. Какая воспитанная девочка. Интересно, о чем она думает?

Но об этом не знали ни он, ни няня, ни Артур и Анжела Фрэнклины.

Как несправедливо…

Ее мама любит маленькую сестренку так же, как любила Чарльза.

Но это же несправедливо…

Как же она ненавидит этого ребенка! Ненавидит, ненавидит!

«Я хочу, чтобы она умерла».

Лаура стояла возле купели. Торжественные слова обряда крещения звучали у нее в ушах, но их заглушала назойливая мысль: «Я хочу, чтобы она умерла».

Она почувствовала толчок. Няня протягивала ей ребенка, прошептав:

– Возьми ее, передай священнику. Смотри, осторожней.

– Знаю, – шепнула в ответ Лаура.

И вот крохотная сестренка у нее на руках. Лаура взглянула на нее и подумала: «Что, если я разведу руки и дам ей упасть на каменный пол? Убьет это ее?»

Она заколебалась, и момент был упущен. Ребенка уже подхватили несколько неуверенные руки его преподобия Юстаса Хенсона, которому не хватало опыта викария. Он спрашивал и повторял имена Лауры, Ширли, Маргарет, Эвелин… Вода стекала со лба малышки. Она не плакала, только еще веселее гулила. Священник робко, внутренне сжавшись, поцеловал лобик ребенка – так всегда делал викарий – и с облегчением вернул ребенка няне.

Обряд крещения был окончен.

Часть первая

Лаура – 1929

Глава 1

1

Под внешним спокойствием в душе Лауры, стоявшей у купели, нарастало чувство обиды и горечи.

С тех пор как умер Чарльз, она жила надеждой… Хотя девочка и грустила по поводу его смерти (брата она очень любила), робкая надежда стать любимой дочерью затмила горе. Другое дело, когда Чарльз был жив. С его красотой, обаянием, веселым беззаботным нравом, вся любовь доставалась ему. Лаура считала это вполне естественным и справедливым. Сама она всегда была тихой и скучной, вторым, часто нежеланным ребенком, который появился слишком быстро после первого. И отец, и мать были добры к ней, ласковы, но любили они Чарльза.

Однажды она услышала, как мать делилась с подругой:

– Лаура, конечно, дорога нам, но она такой неинтересный ребенок!

С отчаянием человека, которому не на что надеяться, Лаура смирилась со справедливостью этих слов. Да, она неинтересный ребенок. Маленькая, бледная, волосы у нее не вьются, и все, что она говорит, не вызывает у людей смеха, тогда как, бывало, все смеялись над словами Чарльза. Она хорошая, послушная девочка, не доставляет никому хлопот, но она ничем не примечательная личность и никогда другой не станет.

Однажды она сказала няне:

– Мама любит Чарльза больше, чем меня…

– Глупости говоришь, – мгновенно отреагировала няня. – Это совершеннейшая неправда. Твоя мама любит обоих детей одинаково. И всегда к ним справедлива. Все матери любят своих детей в равной мере.

– А кошки – нет, – заметила Лаура, вспомнив недавнее появление котят.

– Кошки – другое дело. Они животные, – пояснила няня. – Во всяком случае, – добавила она, несколько умаляя бесхитростность своего прежнего высказывания, – помни: тебя любит Бог.

Лаура была согласна с этим авторитетным суждением. Бог, конечно, ее любит, но это ведь его обязанность. Хотя, наверное, даже Бог любит Чарльза больше… Потому что создавать Чарльза ему было намного интереснее, чем ее, Лауру.

«Но я-то могу любить себя, – утешилась она, поразмыслив, – и больше, чем Чарльз, мама, папа и другие».

После этого Лаура стала еще бледнее и тише, еще незаметнее, чем прежде. И такой послушной и примерной, что даже няне было не по себе. Она поделилась с горничной своим страхом, что Лауру Господь может «прибрать» еще в детстве.

Но умер все-таки Чарльз, а не Лаура.

2

– Почему вы не заведете ребенку собаку? – неожиданно спросил отца Лауры его ближайший друг мистер Болдок.

Вопрос озадачил Артура Фрэнклина. К тому же он был задан в самый разгар их горячего спора по поводу значения Реформации.

– Какому ребенку? – недоуменно спросил он.

Мистер Болдок кивнул большой головой в сторону Лауры, сосредоточенно занятой игрой. Она кружила на воображаемом велосипеде по газону, то появляясь из-за деревьев, то вновь скрываясь за ними. Все движения ее были осторожны, ни о какой опасности или несчастном случае не могло быть и речи. Лаура была очень осмотрительным ребенком.

– С какой стати! – воскликнул мистер Фрэнклин. – От собак одни неприятности. Влетают в дом с грязными лапами, портят ковры.

– Собака, – провозгласил мистер Болдок менторским тоном, способным вызвать почти у каждого собеседника раздражение, – обладает удивительным свойством повышать самооценку человека. Человеческое существо для собаки – это бог, которого она почитает, и не только почитает, а еще и любит, несмотря на плачевное состояние нашей цивилизации. Имея собаку, человек чувствует себя более значительным и сильным.

– Хм, – усмехнулся мистер Фрэнклин. – И вы считаете это добродетелью?

– Нет, конечно, – ответил мистер Болдок. – Но у меня есть неисправимая слабость – я люблю, когда люди счастливы. Вот и Лауру мне хочется видеть счастливой.

– Лаура совершенно счастлива. К тому же у нее уже есть котенок.

– Ну это совсем не то же самое. И вы, если дадите себе труд подумать, это поймете. Но в том-то и беда, думать вы не желаете. Чего, к примеру, стоят ваши соображения о состоянии экономики в период Реформации! Неужели вы хоть на мгновение могли предположить…

И они снова принялись бурно спорить, получая от этого огромное удовольствие.

Однако в сознании Артура Фрэнклина осталось смутное беспокойство. И вечером, зайдя в комнату жены, где она переодевалась к обеду, он вдруг спросил:

– А с Лаурой все в порядке? Она здорова, счастлива?

Жена удивленно подняла на него голубые глаза, красивые васильковые глаза, такие же, как у их сына Чарльза.

– Дорогой! Ну конечно, с Лаурой все в порядке. У нее даже капризов не бывает, как у большинства детей. Мне никогда не приходится из-за нее нервничать. У нее все хорошо во всех отношениях. Такое счастье! – Но немного погодя, застегнув на шее нитку жемчуга, она вдруг поинтересовалась: – А почему ты спрашиваешь? Что вдруг ты забеспокоился сегодня о Лауре?

– Да из-за Болди… с его высказываниями, – уклончиво ответил Артур Фрэнклин.

– Ох уж этот Болди! – усмехнулась миссис Фрэнклин. – Ты же знаешь, какой он. Ему бы только взбаламутить кого-нибудь.

А несколько дней спустя, выходя из столовой после ланча, на который был приглашен мистер Болдок, они повстречали в холле няню. И Анжела Фрэнклин остановила ее и, слегка повысив голос, спросила:

– С мисс Лаурой все нормально? Она здорова, счастлива?

– О да, мэм, – уверенно, но несколько обиженно ответила няня. – Она примерная девочка. Никогда не доставляет беспокойства. Не то что мастер Чарльз.

– А Чарльз вас огорчает, да? – поинтересовался мистер Болдок.

– Чарльз, как и все мальчики, любит пошалить, – почтительно сказала няня. – Он растет, скоро пойдет в школу. В этом возрасте все они непоседы. Вот с пищеварением у него неважно. Много сладостей ест тайком от меня. – Она снисходительно улыбнулась и, покачивая головой, пошла дальше.

– Все равно она его обожает, – заметила Анжела, когда они вошли в гостиную.

– Это и видно, – отозвался мистер Болдок и задумчиво добавил: – Я всегда считал, что женщины дуры.

– Няня совсем не дура.

– Я не о ней говорю.

– Значит, обо мне? – Анжела метнула на него сердитый взгляд.

Впрочем, не очень сердитый, потому что это ведь был Болди, известный своей эксцентричностью. Ему прощалась некоторая грубоватость, одна из его примечательных черт.

– Я думаю написать книгу о проблеме второго ребенка.

– Но неужели вы сторонник единственного ребенка в семье? Я думаю, это неверно во всех отношениях.

– Ну в семье с десятью детьми я вижу большой смысл. Если, конечно, их правильно воспитывают. Когда все имеют домашние обязанности, старшие опекают младших и так далее. То есть если все они – винтики единого семейного механизма. Дети должны быть заняты полезной работой, а не просто существовать. Но в наше время мы, дураки, разъединяем их, каждого суем в свою возрастную группу. И называем это образованием! Тьфу! Совершенно вразлад с природой.

– Ох уж эти ваши теории! – снисходительно заметила Анжела. – Но в чем вы видите проблему второго ребенка?

– Беда в том, – назидательным тоном начал мистер Болдок, – что ко второму ребенку уже совсем другое отношение. Первый – это риск. Это страшно, больно, женщина уверена, что умрет, и ее муж (ну, например, Артур) тоже уверен, что она умрет. А когда все страхи оказываются позади, у вас на руках остается комочек живой плоти, вопящий во все горло, который стоил двум людям жутких мук, чтобы произвести его на свет. Естественно, он очень им дорог. Это новое, удивительное существо – их собственное дитя! А потом, обычно слишком скоро, появляется отпрыск номер два, и история повторяется вновь. Только теперь все не так страшно, а скорее обременительно. И хотя это тоже ваше собственное дитя, новизны уже нет, и не так трудно оно вам досталось, и не таким уж удивительным вам кажется.

Анжела пожала плечами.

– Холостяки знают все, – насмешливо сказала она. – А разве не то же происходит с номером третьим, четвертым и всеми последующими?

– Не совсем… Я заметил, что перед номером третьим обычно бывает интервал. На третьего ребенка решаются потому, что первые два уже становятся самостоятельными и родителям снова хочется иметь малыша. Необъяснимое пристрастие к этим противным маленьким созданиям, но биологически это – здоровый инстинкт. Так оно и идет, рождаются новые дети, добрые и злые, смышленые и тупые, но они разделяются на пары и так или иначе уживаются. И наконец, возникает запоздалый вопрос, кому из них как первенцу незаслуженно уделяется больше внимания.

– И это несправедливо, вы хотите сказать?

– Совершенно верно. Несправедливо, как сама жизнь.

– И что же с этим делать?

– Ничего.

– Болди, тогда я не понимаю, о чем идет речь.

– На днях я уже говорил Артуру, я – мягкосердечный человек. Люблю, когда люди счастливы, и стараюсь хоть немного возместить им то, чего у них нет и не будет, сгладить несправедливость. А если этого не делать… – он на мгновение задумался, – это может оказаться опасным.

3

– Болди иногда такой вздор городит, – задумчиво сказала мужу Анжела, когда их гость ушел.

– Джон Болдок – один из самых передовых ученых нашей страны. – Глаза Артура Фрэнклина насмешливо блеснули.

– О, знаю, – с легким презрением отозвалась Анжела. – Вот если бы он вел речь о римском и греческом праве или о малоизвестных поэтах Елизаветинской эпохи, я бы внимала ему с восторгом. Но что он может знать о детях?

– Абсолютно ничего, как мне кажется. Между прочим, на днях он посоветовал завести Лауре собаку.

– Собаку? Но у нее уже есть котенок.

– Он считает, что это не одно и то же.

– Как странно… Я помню, он говорил, что не любит собак.

– Кажется, да.

– Вот Чарльзу собака, наверное, нужна, – задумчиво сказала Анжела. – Он очень испугался недавно, когда у дома священника к нему кинулись щенки. Плохо, когда мальчик боится собак. А если бы у него была своя, он бы уже привык к ним. И верхом ему надо научиться ездить. Я бы хотела, чтобы у него был пони. Вот только пастбища у нас нет.

– Ну нет, никаких пони. Я боюсь, – возразил Артур.

А в кухне горничная Этель говорила поварихе:

– Этот старик Болдок тоже заметил.

– Что заметил?

– Ну что Лаура – не жилец на этом свете. У нее это прямо на лице написано. И никогда-то она не пошалит. Не то что мастер Чарльз. Вот помяни мое слово, вырасти ей не суждено.

Но умер Чарльз.

Глава 2

1

Чарльз умер от детского паралича. Смерть настигла его в школе. Двое других мальчиков с той же болезнью выздоровели.

Для Анжелы смерть ее дорогого обожаемого сына, такого красивого, живого, была сокрушительным ударом. Здоровье ее серьезно пошатнулось.

Она лежала в затемненной спальне, уставясь в потолок, не в состоянии больше плакать. Муж, Лаура и слуги ходили по притихшему дому на цыпочках. Врач посоветовал Артуру повезти жену за границу.

– Ей необходима другая обстановка, другой воздух. Надо вернуть ее к жизни. Поезжайте куда-нибудь, где хороший воздух, желательно горный. Ну, скажем, в Швейцарию.

Родители уехали, и Лаура осталась под присмотром няни. Ежедневно приходила мисс Уикис, любезная, но нудная гувернантка.

Лауру радовало отсутствие родителей. Формально хозяйкой дома была теперь она. Каждое утро она заказывала поварихе меню на день. Миссис Брайтон, полная добродушная женщина, вносила поправки в сумбурные пожелания Лауры и в конечном счете готовила то, что и собиралась. Что, однако, не умаляло у Лауры чувства собственной значимости. Она не очень скучала по родителям и строила в своем воображении сцену их встречи.

Ужасно, что Чарльз умер. Родители, конечно, любили его больше, чем ее, но Лаура не оспаривала справедливости этого. Однако теперь… теперь-то она займет место Чарльза в его королевстве. Теперь она – единственный ребенок у родителей, и все их надежды и вся любовь сосредоточатся на ней. Она представила себе их возвращение, раскрытые объятия матери. «Лаура, моя дорогая девочка, теперь ты у меня одна на всем свете», – слышала она ее слова, рисуя в воображении трогательные сцены. Сцены, на которые в действительности вряд ли были способны Анжела и Артур Фрэнклины. Но для Лауры они были полны экспрессии и тепла, и она постепенно так уверовала в них, будто они уже произошли.

Однажды она шла по деревенской улице, репетируя воображаемый разговор: шевелила бровями, покачивала головой, бормотала какие-то слова. И так была увлечена этой эмоциональной игрой, что не заметила мистера Болдока, который шел ей навстречу из деревни, толкая перед собой установленную на колеса садовую корзину с покупками.

– Привет, молодая леди.

Лаура испуганно остановилась и покраснела, грубо вырванная из драматической ситуации, в которой отвергала предложение виконта выйти за него замуж, потому что ее мама ослепла. («Я никогда не выйду замуж. Моя мама для меня – все».)

– Родители еще не вернулись?

– Нет. Приедут дней через десять, не раньше.

– Понятно. Не хочешь ли выпить со мной чаю?

– О да!

Лаура была горда и взволнованна. Мистер Болдок, профессор университета, находившегося в четырнадцати милях отсюда, имел в деревне небольшой домик, где проводил отпуска, а иногда и выходные дни. Он не признавал светских манер и обычно довольно невежливо отказывался от неоднократных приглашений четы Белбури, чем несказанно их обижал. Единственным человеком, с кем его связывала многолетняя дружба, был Артур Фрэнклин. Джон Болдок не отличался приветливостью и к своим ученикам относился с такой беспощадной иронией, что только наиболее способным удавалось достичь признания. Остальные прозябали в неизвестности. У него было несколько крупных работ, посвященных малоизвестным периодам истории, написанных таким малодоступным языком, что только немногие читатели понимали, о чем идет речь. Робкие просьбы издателей писать более понятно были жестоко осмеяны. Мистер Болдок заявил, что только те, кто способен оценить его труды, достойны быть его читателями. С женщинами он бывал особенно груб. Но они, им очарованные, готовы были вновь и вновь терпеть его хамство. Он был человеком чудовищных предрассудков и нетерпимого высокомерия, но за его принципами неожиданно открывалось удивительно доброе сердце.

Лаура знала, что это большая честь – быть приглашенной к мистеру Болдоку на чай, и соответственно подготовилась. Пришла тщательно одетая, умытая и причесанная, но с некоторым страхом в душе, потому что мистер Болдок всегда вызывал тревожные чувства.

Экономка мистера Болдока провела Лауру в библиотеку. Он поднял голову и уставился на нее:

– Привет. Что ты здесь делаешь?

– Вы пригласили меня на чай, – сказала Лаура.

Мистер Болдок задумчиво на нее поглядел. Лаура смотрела на него серьезно, почтительно, умело скрывая внутреннюю неуверенность.

– Да, пригласил, – пробормотал мистер Болдок, потирая нос. – Гм… Верно, пригласил. Не знаю только зачем. Ну тогда присаживайся.

– А где? – спросила Лаура.

Вопрос был по существу. Библиотека до потолка была уставлена полками, забитыми книгами. Но многим места на полках не нашлось, и они кучами лежали на полу, столах и креслах.

– Придется нам что-то придумать, – недовольно сказал мистер Болдок.

Он подошел к одному из кресел, менее других заваленному книгами, и, покряхтывая и пыхтя, переложил две охапки на пол.

– Ну вот тебе и место, – отряхивая с рук пыль, сказал он и громко чихнул.

– Разве здесь никогда не убирают пыль? – степенно усевшись, спросила Лаура.

– Ну если только им жизнь не дорога. Приходится вести постоянную борьбу. Женщины так и норовят ввалиться сюда с огромной желтой метелкой и банками какой-то жирной дряни, воняющей скипидаром, а то и чем-то похуже. Собирают все мои книги в стопки по размеру, не заботясь о содержании. Потом запускают какуюто зловещую машину, которая гудит и хрипит, и, довольные, уходят, оставив все в таком состоянии, что потом месяц не найдешь нужной книги. Ох уж эти женщины! О чем только Господь думал, создавая женщину! Наверное, решил, что Адам слишком зазнался, много о себе возомнил – ну как же, хозяин Вселенной, дает имена животным и все такое прочее. Вот Господь и подумал, что пора сбить с него спесь. Наверное, Он был прав. Но создавать женщину – это уж слишком! И чем же все это кончилось для бедняги Адама? Погряз в первородном грехе!

– Мне очень жаль, – извиняющимся голосом сказала Лаура.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Жаль, что вы так относитесь к женщинам. Я ведь тоже женщина.

– Нет еще, слава богу. До этого еще далеко. Конечно, это неизбежно, но не стоит раньше времени думать о таких неприятных вещах. Между прочим, на самом-то деле я не забыл, что ты придешь ко мне сегодня на чай. Все время помнил. Просто по некоторым соображениям притворился, что забыл.

– По каким соображениям?

– Ну… – Мистер Болдок снова потер нос. – Во-первых, мне хотелось услышать, что ты на это скажешь. – Он одобрительно покивал. – Ты выдержала испытание очень хорошо. По-настоящему хорошо.

Лаура смотрела на него, ничего не понимая.

– Но у меня была и другая цель. Если мы с тобой собираемся стать друзьями, а дело, похоже, идет к этому, то тебе придется принимать меня таким, какой я есть – грубый, нелюбезный старый скряга. Понимаешь? От меня бесполезно ждать красивых слов: «Деточка, как я рад тебя видеть! С нетерпением ждал твоего прихода».

Мистер Болдок произнес эти фразы высоким фальцетом с нескрываемым презрением. По серьезному лицу Лауры пробежала улыбка.

– Это было бы смешно, – сказала она.

– Конечно. Очень смешно.

Лаура вновь посерьезнела. Пристально посмотрела на мистера Болдока и спросила:

– Вы думаете, мы станем друзьями?

– Если мы оба этого захотим. А тебе такая идея нравится?

Лаура задумалась.

– Мне это кажется немного странным, – с сомнением сказала она. – Друзьями обычно бывают дети, которые приходят к тебе поиграть.

– Не жди, что я буду водить с тобой хороводы. Как это?.. «Как у наших у ворот завели мы хоровод…»

– Но это же только для маленьких, – с упреком сказала Лаура.

– Наша дружба будет строиться на интеллектуальной основе, – пояснил мистер Болдок.

– Я не совсем понимаю, что это значит, но мне нравится, как звучит, – одобрительно заметила Лаура.

– Это значит, что во время наших встреч мы будем говорить на темы, которые интересны нам обоим.

– На какие темы?

– Ну, например, о еде. Я люблю поесть, и ты, наверное, тоже. Но поскольку мне шестьдесят, а тебе… Сколько? Десять? Значит, наши представления о еде будут разными, а это уже интересно. Поговорим и о других вещах – про краски, цветы, животных, об английской истории.

– Например, про жен Генриха Восьмого, да?

– Совершенно верно. Стоит упомянуть Генриха Восьмого, как восемь человек из десяти тут же зададут тебе вопрос о его женах. Это оскорбительно для человека, которого называли самым красивым принцем в христианском мире. Он был выдающимся по своей ловкости политиком, и помнить его только по его матримониальным попыткам получить наследника по мужской линии крайне несправедливо. Его жены с точки зрения истории не имеют ровным счетом никакого значения.

– А я думаю, его жены имели большое значение.

– Ну вот тебе и дискуссия! – воскликнул мистер Болдок.

– Мне хотелось бы быть Джейн Сеймур.

– Почему именно ею?

– Она умерла, – в каком экстазе произнесла Лаура.

– Но и Нэн Буллен [1], и Катерина Говард тоже умерли.

– Их казнили. А Джейн была замужем только год. Родила ребенка и умерла. И все ее очень жалели.

– Ну что ж, это уже точка зрения. Пойдем-ка в другую комнату, посмотрим, что у нас есть к чаю.

2

– Какой замечательный чай! – восхищенно воскликнула Лаура. Она обвела взглядом булочки с изюмом, рулет с джемом, эклеры, сандвичи с огурцом, шоколадное печенье и большой пирог с черносливом. И вдруг весело хихикнула. – А вы все-таки меня ждали. Если только… Вы каждый день пьете такой чай?

– Упаси боже! – воскликнул мистер Болдок.

Они уселись за стол. Мистер Болдок съел шесть сандвичей с огурцом, Лаура – четыре эклера и понемногу всего остального.

– Рад видеть, молодая леди, что у тебя отменный аппетит, – одобрительно заметил мистер Болдок, когда они закончили трапезу.

– А я всегда хочу есть, – ответила Лаура. – И никогда не болею. А вот Чарльз болел часто.

– Хм… Чарльз. Ты, кажется, скучаешь по нему?

– Да. Очень. Правда.

Седые брови мистера Болдока приподнялись.

– Ну, ну! Кто же говорит, что ты не скучаешь по нему?

– Никто. А я правда скучаю.

Мистер Болдок сдержанно кивнул. Видя, как девочка посерьезнела, внимательно посмотрел на нее.

– Ужасно печально, что он так умер, – сказала Лаура, явно повторяя чьи-то взрослые интонации.

– Да, печально.

– Ужасно печально для мамы и папы. Теперь… я у них одна на всем свете.

– Да?

Лаура взглянула на него с недоумением. Она опять уже перенеслась в свой выдуманный мир: «Лаура, моя дорогая. Ты теперь все, что у меня есть… мое единственное дитя… мое сокровище…»

– Вот такие пироги! – Это было одно из выражений, которое мистер Болдок употреблял, когда бывал взволнован. – Такие пироги! – Он озабоченно покачал головой. – Пойдем в сад, Лаура, – предложил он. – Посмотрим на розы. Расскажи, как у тебя проходит день.

– Ну утром приходит мисс Уикис, и мы занимаемся.

– Эта та старуха Тэбби?

– Она вам не нравится?

– У нее на лбу написано, что она из Гертона. Запомни, Лаура, никогда не поступай в Гертон!

– А что такое Гертон?

– Женский колледж в Кембридже. У меня мороз по коже, когда я о нем вспоминаю.

– Когда мне исполнится двенадцать, я уеду в школу-интернат.

– Эти интернаты – сплошное безобразие.

– Думаете, мне там не понравится?

– В том-то и опасность, что понравится. Что там только творится! Девчонки колотят друг друга клюшками по ногам, влюбляются в свою учительницу музыки, поступают в Гертон или Сомервиль. Ну да ладно, у нас в запасе есть еще пара лет, до того как произойдет эта беда. Давай проведем их с пользой. Чем собираешься заняться, когда вырастешь? У тебя уже есть какие-нибудь мысли на этот счет?

– Может, буду ухаживать за прокаженными.

– Ну это достаточно безобидное занятие. Только не приводи их домой и не клади в постель мужа. Святая Елизавета из Венгрии так и поступала. Очень опрометчиво с ее стороны. Она, конечно, святая, но женой оказалась неважнецкой.

– Я никогда не выйду замуж, – самоотреченно заявила Лаура.

– Да ну? А я бы на твоем месте вышел. Старые девы, на мой взгляд, еще хуже замужних женщин. А из тебя, мне кажется, получится неплохая жена, получше многих, хотя тому мужчине придется и несладко.

– Нет, мне нельзя выходить замуж. Я должна буду заботиться о маме с папой, когда они станут старенькими. Ведь у них, кроме меня, никого нет.

– У них есть повар, горничная, садовник, хороший доход и масса друзей. С ними-то будет все в порядке. Родители должны мириться с тем, что дети со временем их покидают. Иногда для них это даже облегчение. – Мистер Болдок неожиданно остановился перед розами. – Вот мои розы. Нравятся?

– Красивые, – вежливо ответила Лаура.

– Вообще-то я предпочитаю их людям. Они не так долговечны, прежде всего. – Он твердо взял Лауру за руку. – До свидания, Лаура. Тебе надо идти. Дружбой злоупотреблять нельзя. С удовольствием попил с тобой чаю.

– До свидания, мистер Болдок. Спасибо за приглашение. Мне было очень приятно.

Вежливые слова легко соскользнули у нее с губ. Лаура была воспитанной девочкой.

– Умница. – Мистер Болдок похлопал ее по плечу. – Всегда будь вежливой. Учтивые слова облегчают жизнь. А когда доживешь до моих лет, будешь говорить что захочешь.

Лаура улыбнулась и вышла через железную калитку, которую мистер Болдок ей открыл. Но вдруг нерешительно обернулась.

– Ну что еще?

– А это уже решено, насчет нашей дружбы?

Мистер Болдок потер нос.

– Да. – Он вздохнул. – Решено.

– Надеюсь, вам это не очень тяжело?

– Нет, не очень… Но учти, мне надо к этой мысли привыкнуть.

– Конечно. Мне тоже. Но я думаю… думаю, это будет замечательно. До свидания.

– До свидания.

Мистер Болдок посмотрел вслед удаляющейся фигурке и раздраженно буркнул: «Ну вот, старый дурак, влип в историю!»

Он повернул к дому, где его поджидала экономка.

– Девочка ушла?

– Да.

– Мало она что-то пробыла.

– Вполне достаточно, – сказал мистер Болдок. – Дети и люди более низкого положения никогда не чувствуют, что пора прощаться. Приходится им напоминать. – Он прошел мимо миссис Роуз.

– Да прямо уж! – возмущенно бросила она ему вслед.

– Спокойной ночи. Я иду в библиотеку, и больше меня не беспокойте.

– А что на ужин…

– Приготовьте что хотите, – махнул рукой мистер Болдок. – И заберите все эти сласти или отдайте кошке.

– О, спасибо, сэр. Моя племяшка…

– Да кому угодно, племяшке или кошке.

Он вошел в библиотеку и закрыл дверь.

– Старый ворчун! Но я его все-таки понимаю. Не каждый это сумеет.

Лаура вернулась домой в прекрасном расположении духа от сознания своей значимости. Просунув голову в окно кухни, где горничная Этель корпела над узором вязанья, она сообщила:

– Этель, у меня есть друг.

– Да, деточка? – машинально отозвалась Этель, продолжая бормотать: – Пять петель столбиком, две в одну, восемь столбиком…

– У меня есть друг, – повторила Лаура.

Этель твердила свое:

– Пять с накидом, три в следующую… а в конце не получается. Где же я ошиблась?

– У меня есть друг, слышишь? – крикнула Лаура, разозлившись, что горничная не оценила ее доверительности.

Этель испуганно подняла голову:

– Тише, тише, дорогая.

Лаура раздраженно отошла от окна.

Глава 3

1

Анжела страшилась возвращаться домой, но, когда подошло время, ей показалось, что все не так ужасно.

– Смотри, – сказала она мужу, когда они свернули к дому. – На крыльце нас ждет Лаура. Вид у нее взволнованный.

Машина остановилась, она вышла и, нежно обняв дочь, воскликнула:

– Лаура, дорогая, как я рада тебя видеть! Ты очень скучала без нас?

– Нет, не очень, – честно призналась Лаура. – Я была занята. Связала тебе коврик из рафии.

Анжела вдруг вспомнила Чарльза. Как он, бывало, мчался ей навстречу, бросался ее обнимать, приговаривая: «Мамочка, мамочка, мамочка!»

Как же тяжело было это вспоминать. Отогнав грустные мысли, Анжела улыбнулась Лауре:

– Коврик из рафии? Как трогательно, дорогая!

Артур Фрэнклин потрепал дочку по волосам:

– Ты, по-моему, подросла, киска.

Все вместе они прошли в дом.

Лаура сама не знала, чего ждала от встречи. Вот и вернулись родители, уделяют ей внимание, расспрашивают, рады ее видеть. Но что-то было не так. И дело не в них, а в ней самой. Она не смогла… не смогла что?

Не сказала, что хотела, выглядела и чувствовала себя не так, как ей представлялось.

Все прошло не так, как она планировала. Места Чарльза она не заняла. Чего-то ей не хватило. Но завтра все будет по-другому, убеждала себя Лаура, а если не завтра, то на следующий день или днем позже. Ведь она душа дома, вспомнила Лаура понравившуюся фразу из старинной детской книжки, которую нашла на чердаке.

Теперь-то она определенно душа дома.

Вот только ощущала она себя, к сожалению, все такой же, как прежде, Лаурой.

Просто Лаурой.

2

– Болди, кажется, привязался к Лауре, – сказала мужу Анжела. – Представляешь, он приглашал ее на чай, когда нас не было.

Артур ответил, что очень хотел бы знать, о чем они беседовали.

– Мне кажется, – немного помолчав, продолжала Анжела, – нам следует сказать Лауре. Иначе она узнает от слуг или кого-то еще. В конце концов, она уже не маленькая, чтобы пичкать ее сказками о капусте и аистах.

Анжела полулежала в глубоком плетеном кресле под кедром. Повернув голову, взглянула на мужа в шезлонге.

На лице ее еще были заметны следы пережитых страданий. Жизнь, которую она вела, пока не сгладила ощущения потери.

– Родится мальчик, – сказал Артур Фрэнклин. – Я уверен, что будет мальчик.

Анжела улыбнулась и покачала головой:

– Что толку гадать?

– А я не сомневаюсь.

Он был совершенно в этом уверен.

Родится мальчик, похожий на Чарльза. Другой Чарльз, но такой же голубоглазый, веселый, шаловливый, ласковый.

А Анжела подумала: «Может, и мальчик, но он же не будет Чарльзом».

– Хотя мы будем рады и девочке, – не очень уверенно произнес Артур.

– Но ты же хочешь сына, Артур?

– Да, – вздохнул он. – Я бы хотел сына.

Мужчине нужен сын. Дочери – это совсем не то.

Он вдруг ощутил какое-то смутное чувство вины и сказал:

– Лаура и правда славная девочка.

– Да, – искренне согласилась Анжела. – Милая, спокойная, всегда готовая помочь. Нам будет недоставать ее, когда она уедет в школу. – И, подумав, добавила: – Мне бы хотелось, чтобы это оказалась не девочка, отчасти и потому, что Лаура может ревновать к маленькой сестренке. Хотя какие могут быть для этого основания?

– Никаких, конечно.

– Но дети иногда ревнуют к младшим, и это вполне естественно. Поэтому и надо сказать ей, подготовить ее.

Вскоре после этого разговора Анжела как-то спросила дочь:

– Тебе не хотелось бы иметь маленького братика? Или сестренку? – добавила она с запозданием.

Лаура в замешательстве уставилась на мать. Она не поняла. Слова как будто были лишены всякого смысла.

– Видишь ли, дорогая, – мягко продолжала Анжела, – у меня будет ребенок… Родится в сентябре. Замечательно, правда?

Но когда Лаура, что-то пробормотав, попятилась и с горящим от волнения лицом выбежала из комнаты, Анжела немного встревожилась.

– Может быть, мы поступили неправильно? – поделилась она своим беспокойством с мужем. – Я никогда ей ничего не рассказывала… о таких вещах, я имею в виду. Наверное, она не имеет представления, как все это происходит.

Артур Фрэнклин заметил, что, поскольку число котят, рожденных в этом доме, достигло астрономической цифры, вряд ли Лаура до сих пор пребывает в неведении, как рождаются дети.

– Да, но она, возможно, думает, что у людей это бывает по-другому. Поэтому, возможно, новость и шокировала ее.

Да, действительно, для Лауры эта новость оказалась шоком, но только не в биологическом смысле. Просто ей никогда не приходило в голову, что у ее матери может быть еще ребенок. А ведь ее расчет был предельно прост. Чарльз умер, она осталась единственным ребенком у родителей и была для них «всем на свете», как она это сформулировала.

А оказалось, что скоро появится другой Чарльз.

В отличие от Артура и Анжелы, она нисколько не сомневалась, что родится мальчик.

Отчаянию Лауры не было предела.

Скорчившись, она долго сидела на краешке парниковой рамы над огурцами, пытаясь справиться с горем.

Наконец, приняв решение, поднялась, вышла на дорогу и побрела к дому мистера Болдока.

Тот, скрежеща зубами и злобно фыркая, писал для научного журнала едкую рецензию на труд всей жизни своего коллеги-историка.

Он повернул разъяренную физиономию, когда миссис Роуз, тихонько постучав, открыла дверь и объявила:

– К вам пришла мисс Лаура.

– О! – воскликнул мистер Болдок, едва сдерживаясь, чтобы не разразиться потоком брани. – Это ты!

Он был в замешательстве. Хорошенькое дело, если ребенок станет здесь появляться в любое время! Вот этого он не предвидел. Черт возьми этих детей! Дай им палец, всю руку отхватят. Не зря он никогда не любил детей.

Он удрученно смотрел на Лауру. Она, видимо, не испытывала неловкости. Вид у нее был серьезный, глубоко несчастный, но вполне уверенный, что она имеет полное право здесь находиться. Она не стала произносить никаких вежливых фраз, а сразу выпалила:

– Я пришла сказать вам, что у меня скоро будет маленький братик.

– О! – растерянно воскликнул ошеломленный мистер Болдок. – Вот оно что… – добавил он, стараясь выиграть время, глядя в белое застывшее лицо Лауры. – Вот это новость! – Он немного помолчал. – Ты рада?

– Нет, не рада.

– Да, младенцы – препротивные существа, – сочувственно вздохнул он. – Ни зубов, ни волос, вопят как оглашенные. Матери, конечно, их любят. Обязаны любить. Эти несчастные козявки не выживут, если о них не заботиться. Вот когда их трое или четверо, тогда все не так плохо, – ободрил он Лауру. – Все равно что котята или щенки.

– Чарльз умер. Как вы думаете, мой новый братик тоже может умереть?

Мистер Болдок бросил на нее проницательный взгляд и твердо сказал:

– Нельзя так думать. Молния в одно и то же место дважды не бьет.

– Кухарка тоже так говорит. А что это значит? Что одно и то же дважды не случается?

– Совершенно верно.

– Чарльз… – сказала Лаура и умолкла.

Мистер Болдок снова окинул ее быстрым взглядом:

– Не обязательно родится братик. Может быть и сестричка.

– А мама думает, что будет братик.

– Я бы на твоем месте не слишком этому верил. Твоя мама не первая женщина, которая ошибается.

Лицо Лауры вдруг оживилось.

– А вы знаете, наш котик Иосафат, последний котенок Дульчибеллы, оказался девочкой. И повариха называет его теперь Джозефиной.

– Ну вот видишь! – улыбнулся мистер Болдок. – Я не любитель пари, но не пожалел бы денег и поспорил, что родится девочка.

– Правда? – оживленно спросила Лаура и улыбнулась такой благодарной и неожиданно милой улыбкой, что мистер Болдок был растроган. – Спасибо, я пойду. – И вежливо добавила: – Надеюсь, не помешала вашей работе?

– Ничего, все в порядке. Всегда рад тебя видеть, если речь идет о чем-то важном. Уверен, ты не стала бы меня отвлекать ради того, чтобы просто поболтать.

– Нет, конечно, – серьезно ответила Лаура.

Она ушла, осторожно закрыв за собой дверь.

Разговор с мистером Болдоком ее значительно приободрил. Она знала, что он очень умный человек, и считала, что ему можно верить больше, чем матери.

Сестренка? Ну что ж, с этой мыслью она готова была примириться. Сестра будет всего лишь еще одной Лаурой, младшей Лаурой. Без зубов, волос и разума.

3

Анжела очнулась от благодатного наркоза. В ее васильковых глазах стоял нетерпеливый вопрос, который не решались произнести губы.

– Все… в порядке? Это…

– У вас прелестная дочурка, миссис Фрэнклин, – в привычной бодрой манере ответила медсестра.

– Дочурка… дочурка… – Голубые глаза вновь закрылись.

Какое разочарование! Она была так уверена… А родилась всего лишь вторая Лаура…

Старая пронзительная боль ожила вновь. Чарльз, ее очаровательный веселый мальчик, сынок…

Внизу кухарка радостно сказала:

– Ну вот, мисс Лаура, у вас появилась сестренка. Что скажете?

– Я знала, что у меня будет сестра. Мистер Болдок мне говорил, – спокойно ответила Лаура.

– Этот старый холостяк? Да что он понимает в таких делах?

– Он очень умный человек.

Силы Анжелы восстанавливались медленно. Артур Фрэнклин очень беспокоился о жене. Когда малышке исполнился месяц, он осторожно сказал:

– Так ли уж важно, что родилась девочка, а не мальчик?

– Нет, конечно, на самом деле. Только… я была так уверена.

– Но ты же понимаешь, даже если бы родился мальчик, это не был бы Чарльз.

– Да, конечно.

В комнату вошла няня с ребенком на руках:

– А вот и мы. Какая славная девочка! Хочешь к мамулечке-роднулечке, да?

Анжела вяло взяла ребенка и неприязненно взглянула вслед няне, вышедшей из комнаты.

– Какие глупости городят эти женщины! – раздраженно сказала она.

Артур засмеялся.

– Лаура, дорогая, подай мне вот ту подушку, – попросила Анжела.

Лаура принесла подушку и остановилась рядом, наблюдая, как мать поудобнее устраивает ребенка. Лаура ощущала себя взрослой и важной. На нее мама может положиться, а вот ребенок – всего лишь глупый живой комочек.

Вечер был холодный. От зажженного камина исходило приятное тепло. Малышка довольно покряхтывала и гулила.

Анжела смотрела в ее темно-голубые глаза, на крошечный ротик, уже способный улыбаться. И вдруг содрогнулась. Ей показалось, что она смотрит в глаза Чарльза в младенчестве. Она уже почти не помнила его в этом возрасте.

Острая любовь к этому существу, ее ребенку, ее дорогой дочурке, пронзила ей сердце. Как она могла быть такой холодной и равнодушной к этой очаровательной малышке? Ведь это же прелестный веселый ребенок, как Чарльз!

– Моя лапочка, – прошептала она, – моя дорогая, ненаглядная!

Анжела склонилась над дочерью в приливе любви. Она не замечала наблюдавшей за ней Лауры. И не видела, как та тихонько выскользнула из комнаты. Но какое-то смутное ощущение неловкости заставило ее сказать Артуру:

– Мэри Уэллс не сможет приехать на крещение. Пусть Лаура будет крестной матерью, мне кажется, ей это доставит удовольствие.

Глава 4

1

– Ну как прошло крещение? Тебе понравилось? – спросил мистер Болдок.

– Нет, – ответила Лаура.

– В церкви, наверное, холодища. Но купель там красивая. Нормандский стиль – черный турнейский мрамор.

Лауру эти сведения не тронули. Она обдумывала свой вопрос.

– Можно мне спросить, мистер Болдок?

– Конечно.

– Можно просить у Бога чьей-нибудь смерти?

Мистер Болдок искоса бросил на нее взгляд:

– По-моему, это непростительное вмешательство.

– Вмешательство? – не поняла Лаура.

– Ну вершит делами ведь Всевышний, согласна? Так почему ты хочешь приложить к этому руку? Это не твое дело.

– Мне кажется, для Бога это не имеет большого значения. Если ребенок окрещен, он ведь попадет на небеса, правда?

– Куда ж еще?

– И Бог любит детей. Так в Библии сказано. Значит, Он будет рад ребенку.

Мистер Болдок прошелся взад-вперед по комнате. Он был серьезно озабочен, но показать этого не хотел.

– Послушай, Лаура, – сказал он наконец. – Ты должна… должна заниматься только своим делом.

– А если это касается меня?

– Нет, не касается. Ты можешь распоряжаться только собой. Молись и проси для себя что угодно: голубые уши, бриллиантовую тиару, титул королевы красоты, когда вырастешь. В худшем случае получишь положительный ответ.

Лаура недоуменно смотрела на него.

– Да, да, я говорю совершенно серьезно, – подтвердил мистер Болдок.

Лаура вежливо поблагодарила и сказала, что ей пора домой.

Она ушла, а мистер Болдок взволнованно потер подбородок, почесал голову, ущипнул себя за нос и в рассеянности написал разгромную рецензию на книгу злейшего врага, буквально истекающую млеком и медом.

Лаура возвращалась домой в глубокой задумчивости.

Возле небольшой католической церквушки она замедлила шаг. Женщина, которая приходила к ним помогать на кухне, была католичкой. Лаура вспомнила обрывки ее рассказов, которые она слушала с замиранием сердца, как нечто диковинное, странное и… запретное. Поскольку няня, ревностная прихожанка, очень строго ее осуждала за то, что она упоминала жену, одетую в багряницу. Кто такая эта женщина, Лаура не имела понятия. Знала только, что она имеет отношение к Вавилону.

Но сейчас она вспомнила, что Молли рассказывала, будто бы в молитвах можно попросить об исполнении желания. Надо только поставить свечку. Лаура в нерешительности остановилась, глубоко вздохнула, оглянулась по сторонам и проскользнула в дверь церквушки.

Внутри было тесно, темно и пахло совсем не так, как в приходской церкви, куда Лаура ходила каждое воскресенье. Она не увидела никакой женщины в багряных одеждах, только женскую гипсовую фигуру в голубой накидке, перед которой стоял поднос с горящими свечами. Рядом лежали свежие свечи и стоял ящик с отверстием для монет.

Лаура стояла в нерешительности. Ее богословские познания были путаны и скудны. Бога она знала. Он был обязан ее любить, в силу того что Он Бог. Ей было известно также, что есть и дьявол с рожками и хвостом, специалист по искушению. Женщина в багряном одеянии занимала, наверное, место где-то между ними. Леди в голубой накидке выглядела доброй. Пожалуй, она бы отнеслась к пожеланию Лауры благосклонно.

Вздохнув, Лаура порылась в кармане, где лежала еще нетронутая монетка в шесть пенсов, которую каждую неделю ей давали на карманные расходы.

Лаура просунула монетку в щель ящика и услышала, как она со стуком упала на дно. Исчезла безвозвратно! Лаура взяла свечу, зажгла и воткнула в проволочный держатель. Тихим вежливым тоном сказала:

– Это мое желание. Пожалуйста, дайте ребенку уйти на небеса. – И добавила: – И пожалуйста, если можно, поскорее.

Она постояла еще немного. Горели свечи, леди в голубой накидке выглядела все такой же доброй. Лаура ощутила на мгновение чувство опустошенности. Слегка хмурясь, она вышла из церкви и побрела домой.

На террасе стояла коляска с ребенком. Лаура подошла и посмотрела на спящую девочку.

Головка ее с легкими белокурыми волосиками шевельнулась, веки раскрылись, и на Лауру глянули голубые глаза с плохо фиксированным взглядом.

– Ты скоро будешь на небе, – сказала сестре Лаура. – Там хорошо, – ласково добавила она. – Все в золоте и драгоценных камнях. И арфы. И много ангелов с крыльями из настоящих перьев. Там лучше, чем здесь. – Она немного подумала и добавила: – Ты увидишь Чарльза. Представляешь? Увидишь Чарльза!

Из гостиной вышла Анжела Фрэнклин.

– Привет, Лаура. Разговариваешь с малышкой? – Она склонилась над коляской. – Здравствуй, моя лапонька. Она не спала?

На террасу вслед за женой вышел Артур Фрэнклин:

– Почему женщины так сюсюкают с детьми и говорят всякие глупости? Странно, ты не находишь, Лаура?

– Я не считаю, что это глупости, – ответила Лаура.

– Не считаешь? Тогда что же это, по-твоему? – Он улыбнулся, подзадоривая ее.

– Любовь.

Артур был несколько озадачен.

«Какой странный ребенок – Лаура, – подумал он. – Трудно догадаться, что происходит у нее в голове, что таится за этим прямым бесстрастным взглядом».

– Надо будет купить кусок сетки или муслина, – сказала Анжела. – Накрывать коляску, когда она стоит на террасе. Боюсь, как бы на ребенка не прыгнула кошка. Уляжется на лицо и задушит. Столько кошек развелось в доме!

– Бабушкины сказки! – усмехнулся ее муж. – Не верю, чтобы кошка могла задушить ребенка.

– О, бывало, Артур. Сколько раз я читала об этом в газетах!

– А где гарантия, что это правда?

– Но сетку я все-таки куплю. И скажу няне, чтобы время от времени поглядывала из окна, все ли в порядке. Так жаль, что наша прежняя няня уехала к своей умирающей сестре! А эта новая, молодая… я не очень ей доверяю.

– Почему? Она, кажется, симпатичная девушка. Внимательна к ребенку. И рекомендации у нее хорошие.

– Вот именно, кажется. Но что-то меня настораживает. У нее был полуторагодовалый перерыв в работе.

– Она уезжала домой, ухаживать за матерью.

– Все они так говорят. А проверить бывает трудно. Может быть, она что-то скрывает от нас.

– Думаешь, она попала в беду?

Анжела послала ему предостерегающий взгляд, показав на Лауру.

– Нет, я не это имею в виду.

– А что же тогда, дорогая?

– Трудно сказать. Просто иногда, когда я с ней разговариваю, чувствую, что она пытается что-то утаить.

– Что ее разыскивает полиция?

– Артур! Что за глупые шутки!

Лаура тихонько ушла. Она была умненькой девочкой и прекрасно понимала, что отец с матерью хотели бы поговорить о няне, не стесняемые ее присутствием. Сама она была равнодушна к новой няне. Эта бледненькая темноволосая девушка с тихим голосом обращалась с Лаурой ласково, но было понятно, что Лаура ее совершенно не интересовала.

Лаура думала о Леди в голубой накидке.

2

– Иди, Джозефина, ну иди же! – сердито говорила Лаура.

Джозефина, бывший Иосафат, хотя и не очень сопротивлялась, но явно не хотела подчиняться. Она так сладко спала возле оранжереи, а Лаура ее разбудила и теперь тащила вокруг дома к террасе.

– Ну вот. – Лаура бросила кошку на пол неподалеку от детской коляски, а сама не спеша пересекла газон и, скрывшись за большой липой, обернулась.

Джозефина некоторое время сердито размахивала хвостом, а потом принялась вылизывать живот, вытянув, как казалось, непропорционально длинную заднюю лапу. Покончив с этой частью туалета, она зевнула и огляделась вокруг. Затем принялась было мыть за ушами, но передумала, снова зевнула, наконец поднялась и неторопливо пошла за дом.

Лаура догнала ее, подняла и решительно отнесла обратно. Джозефина посмотрела на Лауру и села, размахивая хвостом. Но как только Лаура скрылась за деревом, она зевнула, потянулась и пошла прочь. Лаура принесла ее обратно, приговаривая:

– Здесь хорошо, Джозефина, солнышко.

Но Джозефина, совершенно очевидно не разделяла точку зрения Лауры. Прижав уши, она сердито била хвостом.

– Привет, молодая леди.

Лаура вздрогнула и обернулась.

Позади стоял мистер Болдок. Она не слышала, как он подошел по газону. Джозефина воспользовалась замешательством Лауры, бросилась к дереву и взлетела наверх. Устроившись на ветке, она со злобным удовлетворением посмотрела вниз.

– Вот в этом у кошек преимущество перед человеком, – заметил мистер Болдок. – Когда им хочется скрыться от людей, они могут забраться на дерево. Мы же в таких случаях можем разве что запереться в сортире.

Лаура слегка смутилась. Сортир относился к разряду вещей, упоминать которые, как говорила няня (прежняя няня), молодым леди было не положено.

– Но приходится выходить, – продолжал мистер Болдок, – хотя бы потому, что надо и другим дать войти. А вот твоя кошка просидит на дереве часа два.

Однако Джозефина тут же продемонстрировала присущую кошкам непредсказуемость. Она быстро спустилась с дерева, подошла к ним и, замурлыкав, стала тереться о брюки мистера Болдока, как бы говоря: «Вот этого я и ждала».

– Привет, Болди. – В балконной двери показалась Анжела. – Пришли засвидетельствовать свое почтение новорожденной? О господи, опять эти кошки! Лаура, дорогая, отнеси Джозефину на кухню. Я так и не купила сетку. Артур высмеивает меня, но кошки все-таки залезают в коляски, устраиваются поспать на груди ребенка и могут его задушить. Надо отучить кошек ходить на террасу.

Лаура понесла Джозефину на кухню. Мистер Болдок бросил ей вслед внимательный взгляд.

После ланча Артур Фрэнклин повел друга в кабинет:

– Вот здесь есть статья…

Мистер Болдок бесцеремонно, по своему обыкновению, его прервал:

– Подождите. Я должен вам что-то сказать. Почему вы не отошлете девочку в школу?

– Лауру? Собираемся… После Рождества, думаем. Когда исполнится одиннадцать.

– Не тяните, отправьте ее сейчас.

– Но это будет середина учебного года. Кроме того, мисс Уикис вполне…

Мистер Болдок с удовольствием прошелся по адресу мисс Уикис:

– Лауре ни к чему наставления этой засушенной старой девы, синего чулка, пусть и набитого мозгами. Ей нужны развлечения, подружки, другие заботы, в конце концов. Иначе, как знать, может произойти трагедия.

– Трагедия? Какая?

– На днях двое вполне симпатичных мальчиков вытащили из коляски свою маленькую сестренку и бросили ее в реку. Сказали, что ребенок доставляет маме слишком много забот. И искренне в это верили.

Артур Фрэнклин был потрясен:

– Думаете, это ревность?

– Да, ревность.

– Но, дорогой Болди, Лаура – неревнивая девочка. Никогда за ней этого не замечали.

– Откуда вы знаете? Ревность терзает душу.

– Она никогда ее не проявляла. Лаура – славная, добрая девочка, но не способная на сильные чувства, я бы сказал.

– Как бы не так! – фыркнул мистер Болдок. – По-моему, вы с Анжелой не знаете собственную дочь.

Артур Фрэнклин добродушно улыбнулся. Он привык к выпадам Болди.

– Будем приглядывать за ребенком, – пообещал он, – если вас это беспокоит. Я намекну Анжеле, что надо быть осторожнее. Скажу, чтобы меньше тряслась над младенцем и побольше внимания уделяла Лауре. Это должно помочь. – И с любопытством поинтересовался: – Я всегда удивлялся, что вы находите в Лауре. Она…

– В ней есть задатки редкой и неординарной личности, – ответил мистер Болдок. – По крайней мере, мне так кажется.

– Ладно… Я поговорю с Анжелой. Но она только посмеется над этим.

Но Анжела, к удивлению мужа, не посмеялась.

– В этом что-то есть. Все детские психологи признают, что ревность к новому ребенку вполне естественна и почти неизбежна. Хотя, честно признаться, я ничего похожего в Лауре не замечала. Она спокойный ребенок. Не могу сказать также, что она уж очень ко мне привязана. Надо постараться показать ей, что я рассчитываю на ее помощь.

И вот несколько дней спустя, когда они с мужем собрались уехать на конец недели к друзьям, Анжела решила поговорить с Лаурой.

– Позаботься о ребенке, Лаура, пока нас не будет. Хорошо? Как замечательно, что я могу на тебя положиться, что ты за всем присмотришь. Няня, как ты знаешь, здесь человек новый.

Слова матери окрылили Лауру. Она сразу почувствовала себя взрослой и важной. Ее бледное личико оживилось.

К сожалению, благотворный эффект был почти сразу же сведен на нет разговором в детской между няней и Этель, который Лаура случайно услышала.

– Ребенок – просто чудо! – воскликнула Этель, нежно ткнув в малышку пальцем. – У-у, наша красавица! А вот мисс Лаура всегда была невзрачненькой. Неудивительно, что отец с матерью никогда не любили ее так, как мастера Чарльза или эту малышку! Она хорошая девочка, мисс Лаура, но больше о ней и сказать-то нечего.

Вечером Лаура опустилась перед кроватью на колени и помолилась.

Леди в голубом не вняла ее мольбе, и она решила обратиться в высшую инстанцию:

– Господь Бог, пожалуйста, сделай так, чтобы ребенок умер и поднялся на небо. Только поскорее.

Лаура легла в постель. Сердце у нее отчаянно колотилось. Она чувствовала себя виноватой, понимая, что совершает зло. Она сделала то, что мистер Болдок ей запретил, а он мудрый человек. В том, что она поставила свечку перед Леди в голубом, она не раскаивалась. Может быть, потому, что не надеялась на результат. И никакого вреда не сделала, когда принесла Джозефину на террасу. Ведь она бы не положила ее в коляску. Вот это было бы злом. Но если бы Джозефина сама…

Но сегодня она перешла границы дозволенного… Ведь Бог всемогущ…

Лауру била дрожь. Но в конце концов она все-таки уснула.

Глава 5

1

Артур и Анжела уехали.

В детской наверху новая няня, Гвинет Джоунс, укладывала ребенка спать.

Ей было сегодня как-то не по себе. У нее и раньше бывали похожие ощущения, тревожные предчувствия, но сегодня…

«Мне это просто кажется, – убеждала она себя. – Фантазии, и больше ничего».

Доктор ей говорил, что припадков, возможно, никогда больше не будет.

В детстве она ими страдала, но потом долгое время ничего не было. До того ужасного дня…

Ее тетя называла эти конвульсии судорогами, которые бывают у детей, когда у них режутся зубы. Но врач назвал их по-другому и открыто сказал, что это за болезнь, решительно предупредив:

– Тебе нельзя работать с детьми. Это опасно.

Но она так дорого заплатила за обучение. Это была ее профессия. И свидетельство у нее есть. Работа хорошо оплачивалась. К тому же ей нравилось ухаживать за детьми. Уже год, как припадки не повторялись. Глупости все это. Доктор зря ее пугал.

И она решила написать в другое агентство и получила это место. Ей здесь нравилось, и ребенок был прелестный.

Гвинет уложила девочку в кроватку и спустилась вниз поужинать. Ночью она проснулась от какого-то тревожного ощущения, почти ужаса.

«Надо согреть себе молока, – подумала она. – Это меня успокоит».

Она зажгла спиртовку и понесла ее к столу возле окна. И вдруг рухнула на пол. Спиртовка упала, пламя растеклось по ковру и достигло края муслиновых занавесок.

2

Лаура неожиданно проснулась.

Ей снился сон, плохой сон, хотя подробностей его она не помнила. Кто-то ее преследовал… Но теперь она была дома, в безопасности, в своей постели.

Девочка нащупала лампу у кровати, включила свет, взглянула на свои часики. Двенадцать. Полночь.

Лаура села в постели. Выключать свет ей почему-то не хотелось. Она прислушалась. Раздавалось какое-то странное потрескивание. «Неужели грабители?» – подумала она. Как большинству детей, ей постоянно казалось, что в дом проникли грабители. Она встала, подошла к двери, приоткрыла ее и осторожно выглянула. На лестничной площадке было темно и тихо.

Но она уловила странный запах, будто запах дыма. Лаура подошла к двери, ведущей в помещение для прислуги, открыла ее, однако ничего не увидела. Перешла на другую сторону, где была дверь в небольшой коридор, а оттуда в детскую, открыла ее и в ужасе отшатнулась. Навстречу ей плыли клубы дыма.

– Пожар! В доме пожар! – закричала она и бросилась на половину прислуги. – Пожар! Мы горим!

Что происходило потом, Лаура помнила смутно. Этель побежала вниз к телефону, кухарка открыла дверь на другой стороне площадки и отпрянула под натиском дыма. Она успокаивала Лауру, приговаривая:

– Все будет хорошо. Приедут пожарные… вытащат их через окно, не волнуйся, детка.

Но Лаура понимала: ничего хорошего не будет.

Она была потрясена мыслью, что ее молитва услышана. Бог отреагировал, отреагировал быстро и с необъяснимой жестокостью. Какой ужасный способ Он избрал, чтобы взять ребенка на небо.

Кухарка потащила Лауру к лестнице:

– Пошли, мисс Лаура, не стой здесь… надо уходить из дома.

Но ведь няня и ребенок не могли выйти из дома. Они остались там, в детской. В западне.

Кухарка стала тяжело спускаться по лестнице, таща за собой Лауру. Но как только они вышли из двери на загон, где стояла Этель, и кухарка отпустила руку Лауры, та бросилась в дом и снова поднялась наверх. Опять открыла дверь на лестничной площадке. Из-за клубов дыма доносился надрывный плач.

В Лауре вдруг что-то ожило – душевное тепло, страстное желание спасти ребенка, это странное, необъяснимое чувство – любовь. Мысли были трезвые и ясные. Она где-то читала или слышала, что, спасая на пожаре людей, нужно смочить водой полотенце и завязать рот. Лаура побежала в свою комнату, намочила банную простыню, обернулась ею и бросилась в гущу дыма. Коридор уже был охвачен пламенем, рушились балки. Взрослый человек оценил бы степень риска и шансы на спасение. Но Лаура с неосознанной отвагой ребенка бесстрашно ринулась вперед. Ею владела только одна мысль – она должна добраться до девочки, должна ее спасти. Иначе ребенок сгорит. Лаура споткнулась о тело Гвинет, лежавшей без сознания, но не поняла, что это няня. Задыхаясь, хватая ртом воздух, кинулась к детской кроватке. Полог вокруг нее несколько задерживал дым.

Лаура выхватила малышку, прижала к себе под мокрым полотенцем. Спотыкаясь, побежала назад к двери. Но путь ей преградило пламя.

Лаура не растерялась. Есть же ход к водяному баку, мелькнула у нее мысль. Она нащупала дверь, проскочила к шаткой лесенке, которая вела на чердак, к баку. Однажды они с Чарльзом выбрались так на крышу. Если ей удастся проползти по крыше…

Прибыла пожарная машина, и две растерянные женщины в ночных рубашках кинулись к пожарным с криком:

– Ребенок… Там наверху… ребенок и няня!

Командир расчета присвистнул. Та сторона дома вся была охвачена огнем. «Им конец, – подумал он. – Живыми их не вытащить!»

– А остальные все вышли? – спросил он.

Кухарка оглянулась и вскрикнула:

– Лаура! Где мисс Лаура? Она же вышла со мной! Да где же она?

И тут вдруг один из пожарных окликнул командира:

– Эй, Джо, на крыше кто-то есть, с другой стороны. Давай, поднимай лестницу!

Несколько минут спустя они осторожно опустили на лужайку свою ношу – неузнаваемую Лауру, всю черную, с обожженными руками, в полубессознательном состоянии, но крепко прижимавшую к себе комочек человеческой плоти, чьи громкие протестующие вопли не оставляли сомнений в его живучести.

3

– Если бы не Лаура… – Анжела умолкла, пытаясь справиться с эмоциями. – Мы все узнали о нашей бедной няне, – продолжала она мгновение спустя. – Похоже, Гвинет страдала эпилепсией. Врач предупреждал, что ей нельзя работать няней, но она его не послушала. Она, наверное, уронила спиртовку, когда у нее начался припадок. Я все время чувствовала, что она что-то скрывает.

– Бедняжка, – сказал Фрэнклин, – за это она и поплатилась.

– А ребенок мог сгореть, если бы не Лаура! – возмущенно воскликнула Анжела. Безжалостная в своей материнской любви, она считала, что Гвинет Джоунс не имеет права на сострадание.

– С Лаурой уже все в порядке? – спросил мистер Болдок.

– Да. Она, конечно, пережила шок, и руки были обожжены, но не сильно. Доктор говорит, что скоро она поправится.

– Молодец Лаура! – восхищенно воскликнул мистер Болдок.

– А вы уверяли Артура, будто Лаура ревнует к малышке и способна причинить ей вред! – с негодованием набросилась на него Анжела. – Вот уж эти холостяки!

– Ладно, ладно, – миролюбиво сказал мистер Болдок. – Я не часто ошибаюсь. Но иногда мне это полезно.

– Пойдите взгляните на них.

Мистер Болдок повиновался. Младенец лежал на ковре перед камином, дрыгая ножками и издавая невнятные звуки.

Лаура сидела рядом. Руки ее были забинтованы. Обгоревшие ресницы придавали лицу комическое выражение. Она размахивала разноцветными колечками, стараясь привлечь внимание девочки. Услышав шаги, повернула голову.

– Привет, молодая леди, – сказал мистер Болдок. – Как ты? Говорят, ты настоящая героиня. Бесстрашно бросилась спасать ребенка.

Лаура взглянула на него и снова принялась потряхивать колечками.

– Как руки?

– Болели сильно, но мне их чем-то намазали, и сейчас уже лучше.

– Удивительная ты девочка, – сказал мистер Болдок, тяжело опускаясь в кресло. – То хочешь, чтобы кошка задушила твою маленькую сестренку, – да, да, хотела, меня не обманешь! – то вдруг лезешь на крышу, спасая ребенка с риском для собственной жизни.

– И все же я ее спасла. Она ни капельки не пострадала. – Лаура склонилась над сестренкой и пылко воскликнула: – Я никогда не дам ее в обиду, никогда! Буду заботиться о ней всю жизнь.

Брови Болдока медленно поползли вверх.

– Ты ее теперь любишь?

– Да! – с такой же горячностью отозвалась Лаура. – Люблю больше всего на свете!

Она повернула к нему лицо, и мистер Болдок был поражен. Ему показалось, будто перед ним раскрылся кокон. Лицо девочки, озаренное любовью, несмотря на отсутствие бровей и ресниц, было прекрасно.

– Вижу, – сказал мистер Болдок, – вижу… Только что будет дальше, интересно?

Лаура смотрела на него с недоумением и некоторым страхом.

– А разве это плохо? – спросила она. – Плохо, что я ее люблю?

– Для тебя – хорошо, Лаура, – задумчиво ответил мистер Болдок. – Да, для тебя хорошо.

Поглаживая подбородок, он погрузился в размышления.

Как историк он главным образом имел дело с прошлым. Но бывали моменты, когда невозможность предвидеть будущее его очень раздражала. И сейчас был именно такой момент.

Он смотрел на Лауру, на радостно воркующую Ширли и сердито хмурился. «Какая участь их ждет, – думал он, – через десять лет… через двадцать… двадцать пять? А меня?»

Впрочем, на последний вопрос ответ он нашел быстро.

«В землю лягу, – сказал он себе. – В землю».

Он, конечно, это знал, но не совсем верил, как не верит любой самоуверенный, полный жизни человек.

Будущее – темное и загадочное время. Что будет через двадцать с чем-то лет? Еще одна война? Маловероятно. Новые болезни? А может быть, люди научатся прикреплять к себе механические крылья и станут порхать над улицами, кощунственно подражая ангелам? Будут совершать полеты на Марс? Начнут питаться таблетками вместо бифштексов с нежным горошком?

– О чем вы задумались? – спросила Лаура.

– О будущем.

– О завтрашнем дне?

– О более далеких днях. Думаю, ты умеешь читать, Лаура?

– Конечно, – удивилась его вопросу Лаура. – Я прочитала почти все о докторе Дулиттле. Книгу о Винни-Пухе и…

– Избавь меня от скучных подробностей. А как ты читаешь книгу? С начала до конца?

– Ну да. А вы разве читаете не так?

– Нет. Я просматриваю начало, чтобы понять, о чем книга, затем смотрю, чем автор заканчивает книгу и что пытается доказать. А потом возвращаюсь и смотрю, как он пришел к таким выводам и что его побудило к этому. Это намного интересней.

Лаура, кажется, заинтересовалась, но явно не одобрила такой метод.

– Мне кажется, автор не думал, что его книгу будут так читать.

– Ну конечно, не думал.

– По-моему, книгу надо читать так, как хотел автор.

– Но ты забываешь о противной стороне, как выражаются эти чертовы юристы. О читателе. У него тоже есть права. Автор пишет книгу так, как ему нравится. Излагает материал по-своему. Нарушает правила пунктуации, толкует смысл, как ему вздумается. Но и читатель читает книгу так, как хочется ему. И автор не может ему этого запретить.

– Получается прямо борьба какая-то, – заметила Лаура.

– Да, я обожаю борьбу. Дело в том, что мы рабски зависимы от времени. А ведь хронологическая последовательность не имеет никакого значения. Если принимать во внимание вечность, можно по желанию переноситься из одного времени в другое. Но о вечности никто не думает.

Лаура уже его не слушала. Ее внимание переключилось на Ширли. И думала она не о вечности, а о ребенке.

Наблюдая за ее преданным, полным любви взглядом, мистер Болдок вновь ощутил смутное беспокойство.

Часть вторая

Ширли – 1946

Глава 1

1

Ширли слегка запыхалась, торопливо шагая по тропинке. Под мышкой у нее торчали ракетка и кроссовки. Она улыбалась своим мыслям.

Надо торопиться, иначе она опоздает к ужину. Не следовало играть тот последний сет. Все равно игра была неважной. Пэм – плохой игрок. Они с Гордоном не могли противостоять Ширли и… как его? Генри. А по фамилии как?

При мысли о Генри Ширли замедлила шаг.

Генри был чем-то новым в ее жизни. Он заметно отличался от местных молодых людей. Ширли вспомнила о них совершенно равнодушно. Робин, сын викария. Симпатичный юноша с милыми старомодными манерами. Очень ей предан. Собирается поступать на отделение восточных языков университета. Немного сноб. Есть еще Питер, совсем зеленый юнец. И Эдвард Уэстбери, он постарше. Работает в банке, но чересчур увлекается политикой. Все они живут здесь, в Беллбери. Но Генри нездешний. Кто-то его привел сюда. Говорили, что он чей-то племянник. Генри принес с собой ощущение свободы и независимости.

Ширли особенно привлекал смысл последнего слова.

В Беллбери независимых людей не было. Всех что-то связывало друг с другом. Очень крепки были семейные узы. Каждый имел свои корни и был членом семейного клана.

Ширли немного путалась в этих понятиях, но выражали они, как ей казалось, то, что она имела в виду.

Генри, определенно, не был обременен родственными связями. Да, приходился кому-то из местных жителей племянником, но это, скорее всего, была какая-нибудь не родная тетушка.

«Вздор это, конечно, – подумала Ширли. – Ведь все равно у Генри, как у каждого, есть отец, мать и дом. Правда, может быть, они умерли молодыми, где-нибудь в глуши. Или у него есть мать, которая сменила нескольких мужей и которая все время проводит на Ривьере. Вздор все это, – снова сказала себе Ширли. – На самом деле ты ничего о Генри не знаешь. Даже его фамилии или кто его сегодня вечером привел».

Но она чувствовала: для Генри в порядке вещей, чтобы о нем ничего не знали. Он так и будет появляться и исчезать, всегда загадочный, неизвестно откуда взявшийся. И никто по-прежнему не будет знать ни его фамилии, ни чей он племянник. Просто привлекательный молодой человек с подкупающей улыбкой, который хорошо играет в теннис.

Ширли понравилось, когда на вопрос Пэма Крофтона: «Как нам лучше играть?» – Генри, не задумываясь, хладнокровно ответил: «Я буду играть с Ширли против вас двоих. – Подбросил ракетку и спросил: – Верх, низ?»

Ширли не сомневалась в том, что Генри всегда будет поступать так, как хочет. А когда она спросила его: «Ты здесь надолго?» – он ответил неопределенно: «О, не думаю». И не предложил встретиться.

По лицу Ширли пробежала тень. Жаль, ей бы хотелось…

Девушка снова бросила взгляд на часы и ускорила шаг. Она действительно опаздывала. Лаура, конечно, не упрекнет ее, она никогда ни в чем ее не упрекает. Лаура – просто ангел.

Отсюда ей хорошо был виден дом. Красивый, в мягком стиле раннего георгианского периода. Правда, вид у него был несколько однобокий из-за сгоревшего во время пожара крыла, которое так и не было восстановлено.

Ширли невольно замедлила шаг. Сегодня ей почему-то не хотелось возвращаться домой, в эти родные стены, где солнце, проникающее через западные окна, высвечивает выгоревшую обивку мебели. Где стоит такая мирная тишина. Где ее ждут Лаура с приветливым лицом, внимательным заботливым взглядом и Этель с ужином… Тепло, любовь, забота, дом… Не это ли самые большие ценности в жизни? И все это принадлежит ей, без всяких усилий с ее стороны, окружает ее, давит на нее…

«Что за странная мысль? – укорила себя Ширли. – Давит на меня? Что я имею в виду, черт возьми?»

Но именно это она и ощущала. Давление, постоянно ощутимое давление. Как тяжесть рюкзака, которую она испытывала однажды в туристическом походе. Вначале она его не чувствовала, но постепенно он становился все тяжелее, давил, врезался в плечи. Бремя…

«Надо же, что за мысли приходят мне в голову!» – подумала Ширли, входя в дом через открытую дверь.

В холле стоял полумрак. С верхнего этажа до нее донесся мягкий хрипловатый голос Лауры:

– Это ты, Ширли?

– Да. Я, кажется, сильно опоздала, Лаура.

– Не беда. У нас сегодня только макароны. Этель запекла их в духовке.

На площадке лестницы показалась Лаура Фрэнклин, тоненькая фигурка с почти белым лицом и темно-карими глазами, посаженными под необычным углом, придававшим им трагическое выражение.

Она сошла вниз, улыбаясь Ширли:

– Хорошо провела время?

– О да, – ответила Ширли.

– Как прошла игра?

– Неплохо.

– Был кто-либо достойный внимания или все из Беллбери?

– В основном из Беллбери.

Странное дело, когда тебе задают вопросы, почему-то не хочется на них отвечать. И вопросы такие безобидные. Конечно, Лауре хочется знать, как она провела время.

Если люди тебя любят, они всегда хотят знать…

Интересно, Генри тоже расспрашивают? Ширли попыталась представить его в домашней обстановке, но не смогла. Как ни странно, Генри не ассоциировался у нее с домом. Но дом-то у него должен быть!

В ее воображении возникла неясная картина: Генри входит в комнату, где его мать, платиновая блондинка, тщательно наносит на губы необычного цвета помаду. «Привет, мама, ты вернулась?» – «Да. Играл в теннис?» – «Да». Ни любопытства, ни интереса. И Генри, и его матери безразлично, чем занимается другой.

– Ширли, что ты там бормочешь? – заинтересовалась Лаура. – Шевелишь губами, двигаешь бровями?

Ширли засмеялась:

– Веду воображаемый разговор.

Лаура приподняла тонкие брови:

– Похоже, разговор приятный.

– Глупый на самом деле.

В дверь просунула голову верная Этель:

– Ужин на столе.

– Ой, мне надо помыться, – воскликнула Ширли и побежала наверх.

После ужина, когда они сидели в гостиной, Лаура сообщила:

– Сегодня я получила проспект из колледжа Святой Катерины по подготовке секретарей. Кажется, это один из лучших в этом роде. Что думаешь об этом, Ширли?

Красивое молодое лицо Ширли исказила гримаса.

– Изучать стенографию, печатание на машинке и идти работать?

– А почему бы нет?

Ширли вздохнула, а потом вдруг рассмеялась:

– Потому что я ленивая. Я бы предпочла остаться дома и ничего не делать. Лаура, дорогая, я столько лет проучилась в школе! Неужели не могу немного отдохнуть?

Лицо Лауры на мгновение омрачилось.

– Хотелось бы, чтобы у тебя было стремление и желание получить какую-нибудь специальность.

– А я отсталая, – сказала Ширли. – Мне хочется сидеть дома и мечтать о красивом влиятельном муже и кругленькой сумме на содержание растущей семьи.

Лаура ничего не ответила. Лицо ее по-прежнему выражало озабоченность.

– Если поступишь учиться в колледж Святой Катерины, то где будешь жить в Лондоне? Может, у кузины Анжелы? Станешь платить ей за проживание.

– Только не у кузины Анжелы! Пожалей меня, Лаура.

– Ну если не у нее, то у кого-либо из других родственников. Или в студенческом общежитии. А потом с кем-нибудь из девушек снимешь квартиру.

– А почему бы не с тобой?

Лаура покачала головой:

– Я останусь здесь!

– Здесь? Не поедешь со мной? – не веря, возмущенно воскликнула Ширли.

– Не хочу тебе мешать, – просто сказала Лаура.

– Мешать? Как это?

– Ну… навязывать тебе свою волю. Понимаешь?

– Как матери, которые поедом едят своих детей? Лаура, но ты не такая.

– Надеюсь, – с сомнением сказала Лаура. – Но как знать? Человек не знает, каков он в действительности.

– Но тебе незачем испытывать угрызения совести, Лаура. Ты – не властная натура. По крайней мере, по отношению ко мне. Ты не командуешь мной, не давишь на меня, не вмешиваешься в мою жизнь.

– На самом деле именно этим я и занимаюсь. Принуждаю тебя приобрести специальность секретарши, чего ты совершенно не желаешь.

Сестры рассмеялись.

2

Лаура выпрямилась и потянулась.

– Четыре дюжины, – сказала она.

Она составляла букеты из душистого горошка.

– Мы должны получить хорошую цену у Трендела. Длинные стебли, по четыре цветка на каждой веточке. В этом году, Хордер, цветной горошек у нас удался на славу.

Хордер, кривой, грязный, мрачного вида старик, одобрительно хмыкнул.

– Да, неплохой, – скупо согласился он.

Хордер, старый, уже на пенсии садовник, прекрасный знаток своего дела, знал себе цену. К концу войны его услуги ценились очень высоко. Все старались заполучить его к себе. Лаура покорила его силой характера, хотя миссис Киндл, чей муж, как говорили, сколотил целое состояние на военном снаряжении, предлагала ему куда более выгодную оплату.

Однако Хордер предпочел работать у мисс Фрэнклин. Он знал ее родителей и считал их людьми благородными. Саму мисс Лауру он помнил еще ребенком. Но не одни эти сентиментальные чувства повлияли на его решение. Ему нравилось работать у Лауры. Она, конечно, загружала его работой, не давала бездельничать. А если уезжала из дому, всегда точно знала, сколько он должен был сделать. Но зато она и ценила его работу. Не скупилась на похвалы и слова восхищения. Щедро, по несколько раз в день, угощала крепким горячим чаем с сахаром. Не каждый сейчас был способен поделиться чаем и сахаром, которые выдавались по карточкам. И сама она проворно управлялась с работой. Быстрее его собирала букеты. А это уже о многом говорило. И новые идеи у нее появлялись, и о будущем она постоянно думала, строила планы, не пренебрегала новшествами. Как, например, было со стеклянными колпаками для укрытия растений. Сам Хордер отнесся к ним с недоверием, да и Лаура признавалась, что, возможно, ошибается. Тогда Хордер милостиво согласился испробовать эти новомодные штучки. И был поражен результатами эксперимента с томатами.

– Пять часов, – сказала Лаура, взглянув на часы. – Быстро мы управились.

Она окинула взглядом заполненные металлические вазы и коробки, которые завтра предстояло везти в Милчестер, где Лаура снабжала своей продукцией цветочный магазин и зеленную лавку.

– Вот не думал, что за овощи можно получить такую хорошую цену, – одобрительно сказал Хордер.

– Но все равно, я уверена, мы правильно сделали, что переключились на цветы. За время войны люди по ним истосковались, а овощи сейчас выращивают все.

– Да, все так изменилось, – сказал Хордер. – В то время, когда были живы ваши родители, никому бы и в голову не пришло выращивать овощи и цветы на продажу. А какая здесь была красота! Загляденье! Тогда садом заправлял мистер Уэбстер. Перешел сюда как раз перед пожаром. А пожар-то был какой! Счастье, что весь дом не сгорел.

Лаура кивнула и сняла резиновый фартук. Слова Хордера воскресили воспоминания прошлых лет. «Как раз перед пожаром…»

Пожар стал переломным моментом в ее жизни. До него она помнила себя смутно, несчастным ребенком, страдавшим от ревности, которому не хватало любви и внимания.

Но в ту ночь, когда случился пожар, родилась новая Лаура, чья жизнь вдруг обрела смысл. В тот миг, когда она, с Ширли на руках, пробивалась сквозь дым и пламя, в жизни ее появилась цель – заботиться о Ширли.

Она спасла ее от смерти, и теперь Ширли принадлежала ей. Отец и мать, эти две фигуры первостепенной важности, в одно мгновение (как ей сейчас казалось) отодвинулись на задний план. Ее страстное желание обратить на себя их внимание убавилось и постепенно исчезло. Возможно, она не столько уж любила их, как жаждала их любви. А теперь в ней самой неожиданно вспыхнула любовь к этому маленькому существу по имени Ширли, заглушив все ее желания и смутно сознаваемые потребности. Теперь главным в жизни была не она, Лаура, а Ширли…

Лаура заботилась о Ширли, оберегала ее от несчастий, следила за хищными кошками, вскакивала по ночам, чтобы убедиться, что нет пожара, все подавала и приносила Ширли, дарила ей игрушки, играла с ней, когда она стала постарше, ухаживала за ней во время болезней…

Одиннадцатилетний ребенок, конечно, не может предвидеть будущее. Родители, уехавшие ненадолго отдохнуть в Ле-Туке, погибли при возвращении в авиационной катастрофе.

Лауре в ту пору было четырнадцать, Ширли – три годика. Близких родственников у них не было. Самой ближайшей была старенькая кузина Анжела. Лаура сама строила планы, тщательно их обдумывала, корректировала, добивалась одобрения и отстаивала с непреклонной решимостью. Душеприказчиком и опекуном были пожилой адвокат и мистер Болдок. Лаура решила оставить школу и жить дома. Нанять для Ширли хорошую няню. Предложить мисс Уикис оставить свой домик и переехать жить к Лауре, чтобы продолжить ее образование и официально управлять домом. План был великолепный, практичный и легковыполнимый. Со стороны мистера Болдока он встретил лишь слабое сопротивление, и то лишь из-за того, что он терпеть не мог женщин из Гертона и опасался, что мисс Уикис превратит Лауру в «синий чулок».

Но у Лауры сомнений насчет мисс Уикис не было. Она знала, что заниматься домом та не станет. Мисс Уикис, женщина интеллигентная, питала страсть к математике. Домашние дела ее бы не заинтересовали. План оказался очень эффективным. Лаура получила прекрасное образование, жизнь мисс Уикис стала намного легче. Лаура следила, чтобы между нею и мистером Болдоком не было столкновений. Подбор новых слуг, если того требовали обстоятельства, решение отдать Ширли сначала в детский сад, а потом в школу при женском монастыре в соседнем городке исходили как бы от мисс Уикис, но на самом деле это были решения Лауры. Дела в доме шли хорошо, Ширли была определена в известную школу-интернат. Лауре тогда исполнилось двадцать два года.

А год спустя началась война и внесла в их жизнь перемены. Школа Ширли переехала в Уэльс. Мисс Уикис уехала в Лондон и поступила на работу в министерство. Дом был реквизирован военно-воздушными силами под жилье офицерского состава. Лаура переселилась в домик садовника, работала на соседней ферме и одновременно выращивала овощи в своем большом саду.

Год назад война с Германией закончилась. Дом быстро освободили, и Лаура приводила его в порядок, пытаясь вернуть ему домашний уют. Ширли окончила школу и вернулась домой, наотрез отказавшись продолжить учебу в университете.

Свой отказ она объясняла тем, что у нее недостаточно для этого способностей.

Директор школы в письме к Лауре подтвердила то же самое в несколько иных выражениях.

«Не думаю, – писала она, – что Ширли пойдет на пользу университетское образование. Она очень милая, интеллигентная девушка, но явно не академического типа».

Так что Ширли осталась дома. Их верная Этель, работавшая на заводе, который теперь свернул военное производство, уволилась и вернулась к Лауре, но не горничной, как прежде, а помощницей в доме и другом. Лаура продолжала заниматься выращиванием овощей и цветов и постоянно совершенствовала свое хозяйство, поскольку доходы были невелики из-за высоких налогов. Она понимала, что, если они с Ширли хотят сохранить дом, надо вести дело так, чтобы сад не только себя окупал, но и приносил прибыль.

Все это вспомнилось Лауре, пока она снимала фартук и шла в дом мыться. Все эти годы центральное место в ее жизни занимала Ширли.

Сначала малютка Ширли, которая ковыляла вокруг на нетвердых ножках и пыталась рассказать на своем непонятном языке, что делают ее куклы. Ширли постарше, которая возвращалась из детского сада и сбивчиво рассказывала о мисс Дакворт, о Томе и Мэри, о шалостях Робина, о том, что нарисовал в своем букваре Питер и что сказала по этому поводу мисс Дак. Уже подросшая Ширли, которая приезжала из школы-интерната и взахлеб рассказывала о девочках, кто из них ей нравился и кого она ненавидела, об ангельском характере мисс Джеффри, учительницы английского языка, о презренной подлости мисс Эндрюс, учительницы математики, и о том, с каким пренебрежением все относятся к учительнице французского.

Ширли всегда охотно и искренне делилась с Лаурой. Их отношения были не совсем обычными – не такими, какие бывают между сестрами, поскольку их разделял довольно большой возрастной промежуток, но и не такими, когда между ребенком и родителями лежит целое поколение. Лауре никогда не приходилось о чем-то расспрашивать Ширли. Откровенность из нее просто била ключом. «О, Лаура, мне столько надо тебе рассказать!» И Лаура слушала, смеялась, бросала реплики, не соглашалась с чем-то или что-то одобряла в зависимости от обстоятельств.

И теперь, когда Ширли окончательно вернулась домой, Лауре казалось, что все идет по-прежнему. Каждый день они обменивались мнениями по разным поводам. Ширли беспечно рассказывала о Робине Гранте, Эдварде Уэстбери. У нее был открытый дружелюбный характер, и для нее было вполне естественным делиться всем, что происходило за день.

Но вчера, вернувшись с тенниса, она отвечала на вопросы Лауры весьма неохотно.

Почему? – думала Лаура. Конечно, Ширли взрослеет. У нее неизбежно будут и свои мысли, и своя жизнь. Это естественно и закономерно. Лауре оставалось только решить, как лучше этому содействовать. Она вздохнула, взглянула на часы и решила повидаться с мистером Болдоком.

Глава 2

1

Мистер Болдок был в саду. Увидев идущую по дорожке Лауру, что-то пробормотал и тут же спросил:

– Как тебе мои бегонии? Правда, хороши?

Мистер Болдок был никудышным садовником, но всегда очень гордился успехами и совершенно забывал о неудачах. От друзей же требовалось не напоминать о них. Лаура послушно взглянула на довольно хилые бегонии и сказала, что они очень приличные.

– Приличные? Они великолепны! – За последние восемнадцать лет мистер Болдок постарел и значительно потолстел. Он с кряхтеньем нагнулся и снова принялся выдергивать сорняки. – Такое влажное лето стоит! Не успеваешь выполоть грядки, как они снова зарастают. А уж эта повитель! Слов не хватает сказать, что я о ней думаю. Не знаю, как ты, а я лично считаю, что она просто порождение самого дьявола. – Тяжело переведя дыхание, спросил: – Ну что, молодая леди? Неприятности! Выкладывай!

– Я всегда прихожу к вам, когда меня что-то беспокоит. С шестилетнего возраста.

– Ты была странноватым ребенком. Заостренное личико и огромные глаза.

– Я хотела бы знать, правильно ли я поступаю.

– На твоем месте я бы не беспокоился, – сказал мистер Болдок. – Грр! Убирайся, тварь проклятая! (Это относилось к повители.) Нет, не беспокоился бы. Некоторые люди знают, что правильно, что нет, а другие понятия не имеет. Это как музыкальный слух.

– Я не имею в виду – правильно или нет в моральном смысле. Я хотела сказать, разумно ли я себя веду.

– А, тогда другое дело. Человек, в общем, совершает больше глупых, чем разумных поступков. А в чем проблема?

– Ширли.

– Ну конечно, Ширли. Ты больше ни о чем и ни о ком не думаешь.

– Я хотела, чтобы она поехала в Лондон и освоила специальность секретарши.

– По-моему, это ужасно глупо, – сказал мистер Болдок. – Ширли – милая девочка, но хорошей секретарши из нее никогда не получится.

– Но ей же надо что-то делать.

– Да, так теперь считают.

– И мне хочется, чтобы она общалась с людьми.

– Проклятущая крапива! – воскликнул вдруг мистер Болдок, тряся обожженной рукой. – С людьми? Кого ты имеешь в виду? Толпы народа? Работодателей? Подруг? Молодых мужчин?

– Пожалуй, молодых мужчин.

Мистер Болдок усмехнулся:

– Она, кажется, и здесь имеет успех. Я заметил, как этот маменькин сынок Робин бросает на нее нежные взгляды. А Питер – так тот по-настоящему страдает. И даже Эдвард Уэстбери стал напомаживать остатки волос. В прошлое воскресенье от него так разило бриллиантином, что я еще подумал: ради кого же он так старается? А когда вышел из церкви, увидел, что он, извиваясь, будто провинившаяся собака, разговаривает с Ширли.

– Не думаю, что кто-то из них ей нравится.

– А почему они должны ей нравиться? Дай ей время, Лаура. Она еще очень молода. Скажи, а почему ты хочешь отослать ее в Лондон? Ты и сама туда собираешься?

– Нет. В том-то и дело.

Мистер Болдок разогнулся и бросил на нее пытливый взгляд:

– Значит, дело в этом? Что же именно тебя беспокоит?

Лаура опустила взгляд на дорожку:

– Как вы сами только что сказали, Ширли для меня – самое главное в жизни. Я… я так сильно ее люблю, что боюсь… ей это повредит. Боюсь слишком привязать ее к себе.

– Она на десять лет моложе тебя и в некотором смысле приходится тебе скорее дочерью, чем сестрой, – с неожиданной нежностью сказал мистер Болдок.

– Да, я и была ей как мать.

Он кивнул:

– И ты, умница, поняла, что материнская любовь – собственническое чувство?

– Да, именно так. А я хочу, чтобы Ширли была свободной.

– И поэтому стремишься выкинуть ее из родного гнезда? Отправить в большой мир, чтобы она встала на собственные ноги?

– Да, но не уверена… разумно ли поступаю.

Мистер Болдок раздраженно потер нос:

– Ох уж эти женщины! Беда с вами. Из всякой ерунды делаете событие. Откуда человеку знать, что разумно, а что нет? Если Ширли уедет в Лондон, свяжется там со студентом из Египта и родит кофейного цвета ребенка, ты обвинишь в этом себя, в то время как это будет вина исключительно Ширли и, возможно, этого египтянина. А если она выучится, получит хорошее место и выйдет замуж за своего босса, ты скажешь, что была права. Вздор все это! Невозможно управлять жизнью другого человека. А у Ширли либо есть рассудок, либо нет. Время покажет. Если ты считаешь поездку в Лондон хорошей идеей, претворяй ее в жизнь, но не принимай близко к сердцу. Твоя беда, Лаура, в том, что ты слишком серьезно относишься к жизни. Впрочем, как и большинство женщин.

– А вы – нет?

– К повители вот отношусь серьезно, – ответил мистер Болдок, бросив злобный взгляд на кучку сорняков на дорожке. – И к тле тоже. Серьезно отношусь к своему желудку, потому что, если за ним не следить, он превращает мою жизнь в ад. Но мне и в голову не придет вмешиваться в чужую жизнь. И прежде всего потому, что я слишком уважаю людей.

– Вы не понимаете. Я не вынесу, если Ширли загубит свою жизнь и будет несчастна.

– Чушь! – грубо отреагировал мистер Болдок. – Ну и что, если Ширли будет несчастна? Большинство людей временами бывают несчастны. Нужно уметь мириться с тем, что ты несчастен в этой жизни, как миришься со всем остальным. Чтобы жить в этом мире, нужно мужество, мужество и жизнерадостность. – Мистер Болдок пристально взглянул на Лауру. – А как насчет тебя, Лаура?

– Насчет меня? – удивилась она.

– Да. Если несчастна будешь ты? Сможешь это вынести?

Лаура улыбнулась:

– Никогда об этом не думала.

– Почему? Надо думать о себе побольше. Бескорыстие для женщины может быть столь же губительно, как неуклюжая рука в кондитерском деле. А чего ждешь от жизни ты? Тебе двадцать восемь. Хороший возраст для замужества. Почему бы тебе немного не поохотиться на мужчин?

– Что за глупости вы говорите, Болди!

– Какие глупости, черт возьми! – рявкнул мистер Болди. – Ты женщина или нет? Вроде недурна собой, вполне нормальная! Как ты ведешь себя, если тебя пытается поцеловать мужчина?

– Нечасто такое случалось.

– А почему, спрашивается? Потому, что ты не выполняешь своего предназначения. – Он погрозил ей пальцем. – Постоянно думаешь о чем-то другом. Вот ты стоишь тут в симпатичном чистеньком костюмчике, скромненькая милая девушка, какая наверняка понравилась бы моей матушке. Почему не покрасишь ярко губы, вон в цвет почтового ящика, и ногти в тон?

– Но вы же всегда говорили, что ненавидите губную помаду и лак.

– Ненавижу? Я-то, конечно, ненавижу. Мне семьдесят девять! Но это символ, знак того, что ты вышла на торжище и готова вступить в игру природы. Своего рода призыв к спариванию. Вот что это такое. Видишь ли, Лаура, ты не из тех женщин, которые нравятся всем. Ты не выставляешь напоказ свою сексуальность, делая при этом невинный вид, как поступают многие женщины. Есть такая категория мужчин, которые обратили бы на тебя внимание без всяких уловок с твоей стороны. У такого мужчины хватит ума понять, что ты женщина, которая ему нужна. Но шансов, что это произойдет, мало. Значит, ты должна сыграть свою роль. Должна помнить, что ты женщина, и исполнить роль женщины, ищущей своего мужчину.

– Дорогой мой Болди, мне нравятся ваши наставления, но я же всегда была безнадежной дурнушкой.

– Так ты что, хочешь остаться старой девой?

Лаура слегка покраснела:

– Нет, конечно, не хочу. Но, думаю, вряд ли выйду замуж.

– Пораженческое настроение! – воскликнул мистер Болдок.

– Вовсе нет. Просто я не верю, что в меня может кто-то влюбиться.

– Мужчины влюбляются во что угодно и в кого угодно, – грубо сказал мистер Болдок. – В заячью губу, прыщи, выпирающую челюсть, в тупицу, в кретинку! Вспомни добрую половину знакомых тебе замужних женщин! Нет, молодая леди, вы просто не желаете приложить усилия. Ты хочешь любить, Лаура, но не быть любимой. И в этом есть какое-то преимущество, ибо быть любимой – значит нести тяжелое бремя.

– Вы считаете, что я слишком люблю Ширли? И предъявляю на нее права?

– Нет, – задумчиво произнес мистер Болдок, – не думаю, что тебя можно в этом обвинить.

– Так, значит, можно любить кого-то слишком сильно?

– Конечно, можно! – с горячностью заметил мистер Болдок. – Все можно делать чрезмерно. Слишком много есть, слишком много пить, слишком сильно любить… – Он неожиданно процитировал: – «Я познал тысячу способов любви, но каждый из них нес любимой печаль». Заруби это себе на носу, Лаура.

2

Лаура шла домой, улыбаясь собственным мыслям. Едва она вошла в дом, как из задней половины появилась Этель и таинственным шепотом сообщила:

– Вас ждет джентльмен – мистер Глин-Эдвардс, совсем молодой джентльмен. Я провела его в гостиную. Он сказал, что будет ждать. Видно, приличный человек. Не какой-нибудь там торговец пылесосами или попрошайка с жалостливой историей.

Лаура слегка улыбнулась, но мнению Этель она доверяла.

Глин-Эдвардс? Фамилия не была ей знакома. Может, это один из офицеров военно-воздушных сил, которые были расквартированы в этом доме во время войны?

Лаура прошла в гостиную. Молодой человек поспешно поднялся. Он и впрямь был ей незнаком.

Это впечатление от Генри сохранится у нее на все последующие годы. Он навсегда останется незнакомцем. И никогда, ни на миг не станет другим.

Радостная обаятельная улыбка на лице молодого человека вдруг погасла. Вид у него был растерянный.

– Мисс Фрэнклин? Но вы не… – Неожиданно он снова улыбнулся. – Она, наверное, ваша сестра?

– Вы имеете в виду Ширли?

– Да, Ширли, – обрадовался он. – Я познакомился с ней вчера на теннисе. Меня зовут Генри Глин-Эдвардс.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала Лаура. – Ширли должна скоро вернуться. Она ушла на чай к викарию. Не хотите ли шерри? Или джину?

Генри сказал, что предпочел бы шерри.

Они сидели и разговаривали. Генри держался очень деликатно, с чуть заметной обезоруживающей застенчивостью. Излишняя уверенность в своей обаятельности могла бы вызвать только неприязнь. Однако говорил он свободно, весело, без чувства неловкости. Лауру слушал с вниманием хорошо воспитанного человека.

– Вы живете в Беллбери? – спросила Лаура.

– Нет, у тети в Эндсмуре.

Эндсмур находился в шестидесяти милях, в другом конце Милчестера. Лаура была немного удивлена. Генри почувствовал, что необходимо что-то добавить.

– Я вчера увез чужую ракетку. Так глупо получилось. Ну и решил приехать, вернуть чужую и отыскать свою. Мне удалось раздобыть немного бензина. – Он смотрел на Лауру невозмутимым взглядом.

– А ракетку свою нашли?

– О да, к счастью. Я бываю ужасно небрежен с вещами. Во Франции я постоянно терял вещевой мешок. – Он обезоруживающе поморгал. – Ну а раз я уж оказался здесь, решил повидаться с Ширли.

Показалось ей, подумала Лаура, или и в самом деле он слегка смутился?

Во всяком случае, в глазах Лауры это было достоинством, не то что самоуверенность.

Этот молодой человек чрезвычайно располагал к себе. Лаура ощущала исходившее от него обаяние. Но почему тогда она испытывает к нему явную враждебность?

Неужели в ней вновь заговорили собственнические чувства? Если Ширли познакомилась с Генри вчера, странно, что она ни словом об этом не обмолвилась.

Они продолжали беседовать. Было уже начало восьмого. Однако Генри, видимо, не смущало, что его визит затянулся. Он явно был намерен дождаться Ширли. Но как долго ее придется ждать, Лаура не представляла. Обычно в это время сестра всегда уже бывала дома.

Извинившись, Лаура вышла из комнаты и прошла в кабинет, где стоял телефон. Позвонила в дом викария.

Ответила его жена:

– Ширли? Да, Лаура, она здесь. Играет с Робином в часовой гольф. Сейчас позову ее.

Немного погодя послышался оживленный голос Ширли:

– Лаура?

– Тебя ждет поклонник, – сухо сказала Лаура.

– Поклонник? И кто же?

– Его зовут Глин-Эдвардс. Пришел полтора часа назад и все еще здесь. Уходить, не повидавшись с тобой, похоже, не собирается. Мы с ним исчерпали все темы для разговора.

– Глин-Эдвардс? Никогда не слышала о нем. О господи… придется возвращаться домой. Жаль, я обыгрываю Робина.

– Как я поняла, он вчера тоже играл в теннис.

– Не Генри, случайно? – с сомнением спросила Ширли. Голос ее дрогнул, что слегка удивило Лауру.

– Может, и Генри, – все так же сухо ответила Лаура. – Он живет у тетушки в…

– Это Генри, – взволнованно прервала ее Ширли. – Я сейчас приду.

Лаура положила трубку в легком замешательстве и медленно вернулась в гостиную.

– Ширли скоро придет, – сообщила она и выразила надежду, что Генри останется на ужин.

3

Лаура откинулась на спинку стула во главе стола, наблюдая за молодыми людьми. Еще не совсем стемнело, и шторы не были задернуты. Вечерний свет мягко освещал молодые лица, непринужденно склонившиеся друг к другу.

Лаура смотрела на них холодным взглядом, пытаясь понять, чем вызвано нарастающее в ней чувство беспокойства. Может быть, ей просто не понравился Генри? Вряд ли. Она не отрицала, что он обаятелен, красив, обладает хорошими манерами. Она ничего еще о нем не знала, и взвешенного впечатления о молодом человеке у нее быть не могло. Пожалуй, он казался чересчур легкомысленным, чересчур бесцеремонным и чересчур независимым. Да, это точнее всего… независимым.

Скорее всего, причина ее беспокойства – это Ширли. Лаура испытывала потрясение, какое бывает, когда человек вдруг обнаруживает незнакомую сторону в ком-то, кого, казалось, хорошо знает. Нельзя сказать, чтобы Лаура и Ширли отличались чрезмерной несдержанностью чувств по отношению друг к другу, однако все эти годы Ширли всегда рассказывала ей, кого она любит, кого ненавидит, о всех своих желаниях и разочарованиях.

Но вчера, когда Лаура спросила: «Был ли кто-либо достойный внимания или все из Беллбери?»– Ширли беззаботно ответила: «В основном из Беллбери».

Лаура ломала голову, почему Ширли не сказала ей о Генри. Она вспомнила также, как у Ширли дрогнул голос, когда она спросила: «Не Генри, случайно?»

Лаура прислушалась к разговору за столом и услышала обрывок фразы, которую произносил Генри:

– …если хочешь. Я встречу тебя в Карсвелле.

– О, я с удовольствием. Я лишь несколько раз бывала на скачках.

– У моего друга есть лошадь, которая участвует в скачках. Мы могли бы…

Лаура вдруг подумала, что это же ухаживание. Необъяснимое появление Генри, непонятно как раздобытый бензин, невразумительный предлог для посещения… Да он же увлечен Ширли! Лаура почему-то даже не предположила, что все это может кончиться ничем. Наоборот, она была уверена, что Генри и Ширли поженятся. А Генри – совсем незнакомый человек… И ей никогда не узнать его ближе. Станет ли он ближе для Ширли?

Глава 3

1

– Тебе, наверное, надо познакомиться с моей тетей, – сказал Генри, нерешительно взглянув на Ширли. – Только, боюсь, будет ужасно скучно.

Они стояли у барьера паддока [2], машинально следя за единственной лошадью, под номером двенадцать, которую водили по кругу.

Ширли уже в третий раз приходила с Генри на скачки. Генри, кажется, всерьез увлекался спортом. В этом он тоже отличался от других молодых людей, чьи интересы склонялись к кинофильмам.

– Я уверена, мне скучно не будет, – вежливо ответила Ширли.

– Не знаю уж, как тебе это удастся. Она составляет гороскопы и имеет очень странные представления о пирамидах.

– Генри, а я ведь даже не знаю имени твоей тети.

– Не знаешь? – удивился он.

– Глин-Эдвардс?

– Нет. Фейборо. Леди Мюриэл Фейборо. Она в общем неплохой человек. Не обращает внимания, когда приходишь и уходишь. И в трудный момент всегда выручает деньгами.

– Какая скучная лошадь, – сказала Ширли, глядя на номер двенадцать. Она собиралась сказать совсем другое.

– Да, жалкая кляча. Наверное, и первый барьер не возьмет.

На круг вывели еще двух лошадей, и к барьеру подошли другие люди.

– Это что у нас, третий заезд? – Генри заглянул в свою программку. – Номера уже выставлены? Восемнадцатый номер бежит?

Ширли взглянула на щит позади:

– Да.

– Можем поставить на нее, если ставка подходящая.

– Ты здорово разбираешься в лошадях, Генри. Вы, наверное, держали дома лошадей и ты с детства имел с ними дело?

– Чаще всего я имел дело с букмекерами.

Ширли наконец решилась спросить о том, о чем давно хотела:

– Как странно, что я о тебе так мало знаю. У тебя есть родители или ты, как и я, сирота?

– Мои родители погибли во время налета. Они были в кафе «Париж».

– О Генри… как ужасно!

– Да, – согласился Генри, не проявляя, однако, особых эмоций. Он, видимо, и сам это почувствовал, потому что поспешил добавить: – С тех пор прошло уже более четырех лет. Я, разумеется, любил их и все такое, но нельзя же постоянно об этом помнить.

– Да, конечно, – неуверенно согласилась Ширли.

– А почему тебя это так интересует? – спросил Генри.

– Ну… людям хочется знать друг о друге, – почти извиняющимся тоном ответила Ширли.

– Хочется? – искренне удивился Генри. – Тогда тебе все-таки надо познакомиться с моей тетей. Соблюсти приличия в глазах Лауры.

– Лауры?

– Ну да, она же человек условностей. Так пусть знает, что я порядочный парень и все такое прочее.

Вскоре от леди Мюриэл пришло вежливое письмо, в котором она приглашала Ширли на ланч и сообщала, что Генри заедет за ней на машине.

2

Тетушка Генри оказалась очень похожей на Белую Королеву. Ее костюм состоял из различных шерстяных вещей ярких расцветок, которые она прилежно вязала сама. Выцветшие каштановые волосы с проседью были собраны в пучок, из которого во все стороны торчали неряшливые пряди. Она ухитрялась сочетать в себе бодрость с рассеянностью.

– Как мило, что вы пришли, дорогая, – тепло сказала она, пожав руку Ширли и уронив клубок шерсти. – Подними его, Генри. Спасибо, мой мальчик. Скажите, когда вы родились?

Ширли ответила, что 18 сентября 1928 года.

– Значит, Дева. А в какое время?

– О, не знаю.

– Досадно. Непременно узнайте и сообщите мне. Это очень важно. Где мои другие спицы… восьмой номер. Я вяжу для моряков – пуловер с высоким воротом. – Она приподняла вязанье.

– Похоже, для очень большого моряка, – заметил Генри.

– Ну на флоте, наверное, есть люди больших размеров, – не смутившись, ответила леди Мюриэл. – И в армии тоже, – добавила она без всякой связи. – Я помню майора Тага Мюррея… больше ста килограммов… ему требовалась особая лошадь для игры в поло, чтобы выдержать его вес. Так когда он обгонял игрока, никто ничего не мог поделать. Сломал себе шею на охоте, – весело заключила она.

Очень старый трясущийся дворецкий открыл дверь и объявил, что ланч подан.

Они перешли в столовую. Еда была ничем не примечательна, а столовое серебро почерневшее.

– Бедняга Мелшэм, – сказала леди Мюриэл, когда дворецкий вышел. – Он совсем ничего не видит. И так трясется, когда что-нибудь подает… Я каждый раз боюсь, что стол ему благополучно не обойти. Сколько раз ему говорила, чтобы он ставил блюда на буфет, но он меня не слушает. И серебро не разрешает убрать, хотя чистить его уже не может. Ссорится с прислугой. Все эти нынешние девчонки такие наглые, не то что прежде. Но что вы хотите? Война.

Они вернулись в гостиную, и леди Мюриэл оживленно заговорила о библейских проповедях, размерах пирамид, о том, как дорого приходится платить за нелегальные купоны на одежду, о проблемах с цветочным бордюром.

Потом неожиданно свернула вязанье и объявила, что покажет Ширли свой сад, а Генри послала с поручением к шоферу.

– Генри – милый мальчик, – сказала она, когда они с Ширли вышли. – Эгоистичный, конечно, и ужасно расточительный. Но чему удивляться при таком воспитании?

– Он… пошел в мать? – осторожно спросила Ширли.

– О нет. Бедняжка Милдред всегда отличалась бережливостью. Экономность была прямо ее страстью. Не представляю, почему мой брат на ней женился. Она даже хорошенькой не была. И убийственно скучной. Счастлива она, кажется, была только в Кении, среди почтенных фермеров. Потом они, правда, попали в веселую компанию, но она ей совершенно не подходила.

– А отец Генри… – нерешительно начала Ширли и умолкла.

– Несчастный Нед! Он трижды пережил банкротство. Но каким он был замечательным собеседником! Генри иногда мне его напоминает. А вот особый вид альстромерии. Она не везде растет. А у меня – превосходно. – Леди Мюриэл сорвала засохший цветок и бросила искоса взгляд на Ширли. – Вы очень красивы, дорогая. Не смущайтесь, что я вам об этом говорю. И очень молоды.

– Мне почти девятнадцать.

– Понятно… Вы чем-нибудь занимаетесь? Как в нынешнее время все умные девушки.

– Я не умная, – сказала Ширли. – Моя сестра хочет, чтобы я приобрела специальность секретарши.

– Прекрасно, мне кажется. Например, быть секретарем члена парламента. Говорят, это очень интересно. Я, правда, никогда не понимала почему. Но мне думается, вы долго не проработаете… Выйдете замуж. – Она вздохнула. – Какая странная стала жизнь! Я вот только что получила письмо от своей старой приятельницы. Ее дочь вышла замуж за дантиста. Дантиста! В мои молодые годы девушки не выходили за дантистов. За врачей – да, но не за дантистов. – Леди Мюриэл обернулась. – А вот и Генри идет. Ну что, Генри, уводишь мисс… мисс…

– Фрэнклин.

– Уводишь от меня мисс Фрэнклин?

– Да, проедемся в Бери-Хит.

– Бензин у Хармана взял?

– Только пару галлонов, тетя Мюриэл.

– Я этого не потерплю. Слышишь? Добывай себе бензин сам. Мне он тяжело достается.

– Не сердитесь, тетя. Я же знаю, на самом деле вам не жалко.

– Ну ладно… Так уж и быть. До свидания, деточка. Не забудьте прислать мне данные о времени своего рождения. Тогда я смогу составить вам правильный гороскоп. И носите зеленое, дорогая. Всем рожденным под знаком Девы следует носить зеленое.

– А я Водолей, – сказал Генри. – Родился двадцатого января.

– Непостоянный, – заметила его тетя. – Помните об этом, дорогая. Все Водолеи – крайне ненадежные люди.

– Надеюсь, ты не слишком скучала, – сказал Генри уже в машине.

– Совсем не скучала. Твоя тетя – прелесть.

– Ну, может, и не прелесть, но человек неплохой.

– Она тебя очень любит.

– О нет, не очень. Но терпит меня в своем доме, – сказал Генри и добавил: – Мой отпуск подходит к концу. Я скоро буду демобилизован.

– И что будешь делать потом?

– Честно говоря, не знаю. Хотел стать адвокатом.

– Да?

– Но это трудное дело. Может, займусь каким-нибудь бизнесом.

– Каким?

– Ну это смотря в какой сфере найдется приятель, который помог бы мне открыть собственное дело. У меня есть кое-какие связи в банковском бизнесе. Несколько знакомых дельцов, которые дали бы мне начать с нуля. У меня не так много денег, понимаешь? Триста фунтов в год, если быть точным. Моих собственных, я имею в виду. Большинство моих родственников безумно скупы. От них ничего не дождешься. Старушка Мюриэл иногда выручает, но сейчас она сама в стесненных обстоятельствах. Есть крестная, она довольно щедрая, если к ней суметь подойти. Грустно все это, я понимаю…

Ширли была озадачена его внезапной откровенностью.

– А почему ты мне все это рассказываешь?

Генри покраснел. Машина вильнула в сторону.

– Я думал, ты знаешь… – пробормотал он. – Дорогая, ты так красива… Я хочу жениться на тебе… Ты должна выйти за меня замуж… должна… должна…

3

Лаура смотрела на Генри в отчаянии.

Это все равно что в мороз взбираться на крутую горку, думала она. Чуть поднимешься, как снова соскальзываешь обратно.

– Ширли очень молода, – сказала она. – Слишком молода.

– Ну что вы, Лаура! Ей девятнадцать. Одна из моих бабушек вышла замуж в шестнадцать лет, а в неполных восемнадцать уже имела близнецов.

– То было давно.

– А сколько молодых поженились во время войны!

– А сейчас сожалеют об этом.

– Не надо так мрачно смотреть на вещи. Мы с Ширли не пожалеем.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. – Генри улыбнулся. – Уверен в этом. Я безумно люблю Ширли и сделаю все, чтобы она была счастлива. – Он с надеждой взглянул на Лауру и повторил: – Правда, очень люблю.

Как и в прошлый раз, его очевидная искренность обезоружила Лауру. Да, он любит Ширли.

– Я, конечно, понимаю, что человек я необеспеченный…

И опять подкупающая откровенность. Финансовая сторона не очень беспокоила Лауру. Она не рассчитывала, что Ширли, как говорится, сделает выгодную партию. На первых порах средств у них будет немного, но на скромную жизнь хватит. Перспективы найти работу у Генри были не хуже, чем у сотен других демобилизованных молодых людей. У него было крепкое здоровье, светлая голова, обаятельная манера поведения. Однако именно обаяние вызывало у Лауры недоверие. Слишком его было много у Генри.

– Нет, Генри, – решительно сказала Лаура. – О замужестве Ширли пока не может быть и речи. Год помолвки – другое дело. Это даст вам возможность убедиться в правильности своего решения.

– Право же, Лаура, можно подумать, что вам по крайней мере пятьдесят. Вы будто строгий отец-ханжа, а не сестра.

– Я вынуждена быть для Ширли и отцом. А вы за это время сможете найти работу, устроить свою жизнь.

– Как тоскливо это звучит, – все так же обаятельно улыбнулся он. – Мне кажется, вы не хотите, чтобы Ширли вообще за кого-то вышла замуж.

Лаура вспыхнула:

– Глупости.

Генри остался доволен, что брошенное наугад замечание попало в цель. Он ушел разыскивать Ширли.

– С Лаурой говорить – такая тоска, – сказал он. – Почему мы не можем пожениться? Я не хочу ждать. Терпеть не могу чего-то ждать. А ты? Если долго чего-то ждешь, теряется интерес. Мы, конечно, могли бы уехать и спокойно где-нибудь зарегистрировать наш брак. Как ты на это смотришь? И хлопот меньше.

– О нет, Генри. Этого делать нельзя.

– Не понимаю, почему? Как я уже сказал, мы избавимся от множества хлопот.

– Я еще несовершеннолетняя. Нам, наверное, потребуется согласие Лауры?

– Да. Тебе, думаю, потребуется. Она – твой законный опекун? Или этот старик, как его?..

– Я точно не знаю. Болди – мое доверенное лицо.

– Все дело в том, что я не нравлюсь Лауре.

– Нет, Генри, нравишься. Я уверена, что нравишься.

– Нет. Она ревнует.

– Ты думаешь? – обеспокоенно спросила Ширли.

– Я не понравился ей с самого начала. А я так старался быть любезным, – обиженно сказал Генри.

– Я знаю, ты очень вежлив с ней. Но понимаешь, Генри, наше решение для нее стало неожиданностью. Ведь мы знакомы… сколько? Всего три недели. Думаю, не имеет значения, если нам придется годик подождать.

– Дорогая, я не хочу ждать год. Я хочу жениться на тебе сейчас… на следующей неделе… завтра. Разве ты не хочешь выйти за меня?

– О Генри! Хочу, конечно, хочу!

4

Мистер Болдок, как положено, был приглашен на обед, чтобы познакомиться с Генри.

– Ну что вы о нем думаете? – нетерпеливо спросила Лаура, когда они остались одни.

– Ну-ну, не торопись. Что я могу сказать, посидев с ним за обедом? Хорошие манеры, обращался со мной не как со старым чудаком. Слушал с почтением.

– И это все, что вы можете сказать? Но достоин ли он Ширли?

– Дорогая моя Лаура, никто и никогда в твоих глазах не будет достоин Ширли.

– Да… пожалуй, вы правы… Но вам он понравился?

– Понравился. Приятный молодой человек.

– Думаете, он будет хорошим мужем для Ширли?

– Ну этого я не могу предвидеть. Но подозреваю, что мужем он во многих отношениях может оказаться неважным.

– Тогда мы не должны разрешать Ширли выходить за него замуж.

– Но мы не можем ей запретить, если она этого хочет. Думаю, он будет не хуже любого другого, кого бы она ни выбрала. Во всяком случае, бить ее он не станет, и мышьяку в кофе не подсыплет, и грубить на людях вряд ли будет. Многое можно сказать, Лаура, о муже, если он приятный человек с хорошими манерами.

– А знаете, что думаю о нем я? Мне кажется, он до крайности эгоистичен и… и жесток.

Мистер Болдок поднял брови:

– Не удивлюсь, если ты окажешься права.

– Ну и что тогда?

– Но Ширли он ведь нравится, Лаура. Очень нравится. Она просто без ума от него. Генри не в твоем вкусе и, строго говоря, не в моем. Но Ширли он пришелся по сердцу.

– Если бы только она могла понять, что он представляет собой на самом деле! – воскликнула Лаура.

– Поймет, – пообещал мистер Болдок.

– Когда будет слишком поздно! Я хочу, чтобы она поняла это сейчас.

– Думаю, от этого ничего не изменится. Она настроена получить его, и получит.

– Если бы она могла куда-нибудь уехать… Попутешествовать, в Швейцарию… Но после войны это так трудно.

– На мой взгляд, – сказал мистер Болдок, – бесполезно пытаться удержать людей от брака. Я бы, конечно, попробовал это сделать, будь на то веские причины. Ну, скажем, если бы у него были жена и пятеро детей, если бы он страдал припадками эпилепсии или был бы уличен в растрате. Но хочешь знать, что произойдет, если тебе удастся их разлучить, отослав Ширли в круиз, в Швейцарию или на какой-нибудь остров в южных морях?

– Что же?

Мистер Болдок выразительно погрозил ей пальцем:

– Она вернется с другим парнем точно такого же типа. Люди знают, чего хотят. Ширли нужен Генри. И если она не сможет его заполучить, она не успокоится, пока не найдет похожего на Генри мужчину. Я много раз видел, как это бывает. Мой лучший друг был женат на женщине, которая превратила его жизнь в кромешный ад. Пилила его, изводила, командовала им. У него не было ни минуты покоя. Все удивлялись, как он до сих пор не схватил топор и не зарубил ее. Потом ему повезло. Она подцепила двустороннее воспаление легких и умерла. Через полгода он выглядел так, будто родился заново. Им заинтересовались несколько по-настоящему милых женщин. Прошло полтора года, и что, ты думаешь, он сделал? Женился на еще худшей стерве, чем его первая жена. Человеческая натура – загадка. – Мистер Болдок глубоко вздохнул. – Так что, Лаура, перестань метаться, будто королева из трагедии. Я тебе уже говорил, ты слишком серьезно воспринимаешь жизнь. Нельзя управлять чужими судьбами. Ширли должна идти своей дорогой. И, на мой взгляд, она способна позаботиться о себе намного лучше, чем ты о себе. Вот ты, Лаура, меня тревожишь. Всегда тревожила…

Глава 4

Генри смирился с таким же обаянием, как делал все.

– Хорошо, Лаура. Если так необходимо выдержать год помолвки… Мы в ваших руках. Я понимаю, вам, наверное, трудно сразу расстаться с Ширли. Нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

– Дело не в этом…

– Не в этом? – Генри поднял брови. Его губы тронула чуть ироничная улыбка. – Но Ширли ведь ваше единственное сокровище.

Его слова неприятно укололи Лауру.

Дни, наступившие после отъезда Генри, были нелегкими. Ширли держалась если не враждебно, то, во всяком случае, отчужденно. Настроение у нее было подавленное, неуравновешенное. И хотя в открытую обиды она не показывала, вид у нее был укоризненный. Она с нетерпением ждала почты. Но письма, которые приходили, не приносили радости.

Генри не умел писать писем. Это были наспех нацарапанные записки.

«Как дела, дорогая? Очень по тебе скучаю. Вчера участвовал в скачках. Безуспешно. Как наша дуэнья? Твой Генри».

Иногда писем не было целую неделю.

Один раз они встречались в Лондоне. Но это было короткое и безрадостное свидание.

Генри не принял приглашения Лауры приехать:

– Не хочу приезжать на конец недели. Хочу жениться на тебе, чтобы ты всегда была рядом, а не приезжать к тебе в гости и прогуливаться под строгим взглядом Лауры. Вот увидишь, Лаура постарается настроить тебя против меня.

– Нет, Генри, она никогда себе этого не позволит. Да она почти и не говорит о тебе.

– Надеется, что ты меня забудешь.

– Как будто это возможно!

– Старая ревнивая кошка!

– О Генри! Лаура – добрейший человек.

– Но не для меня.

Ширли вернулась домой расстроенная и несчастная.

Лаура чувствовала, что обстановка становится угнетающей.

– Почему ты не пригласила Генри на уик-энд?

– Он не захотел, – уныло сказала Ширли.

– Не захотел приехать? Как странно.

– Ничуть не странно. Он же понимает, что не нравится тебе.

– Нравится, – возразила Лаура, попытавшись придать голосу уверенность.

– Нет, Лаура, не нравится.

– Я считаю Генри очень привлекательным человеком.

– Но не хочешь, чтобы я вышла за него замуж.

– Ширли… это неправда. Я хочу только, чтобы ты была уверена в своих чувствах.

– Я уверена.

– Я слишком тебя люблю и не хочу, чтобы ты совершила ошибку! – в отчаянии воскликнула Лаура.

– Не надо меня слишком любить. Не нужна мне эта вечная любовь. Ты просто ревнуешь.

– Ревную?

– Ну да, к Генри. Не хочешь, чтобы я кого-то кроме тебя любила.

– Ширли!

Лаура отвернулась. Лицо ее побелело.

– Не хочешь, чтобы я вообще за кого-нибудь вышла замуж.

Лаура повернулась и одеревенелой походкой пошла к двери. Ширли, в порыве раскаяния, кинулась ей вслед:

– Дорогая, я не хотела тебя обидеть, не хотела! Но ты все время против Генри.

– Потому что он эгоист, я это чувствую, – повторила Лаура слова, сказанные мистеру Болдоку. – Он не… не… добрый человек. И в чем-то, может быть, даже жестокий.

– Жестокий? – Ширли задумчиво повторила слово, которое, казалось, нисколько ее не задело. – Да, Лаура, ты отчасти права. Генри может быть жестоким. – И добавила: – Но это – одна из черт, которая мне в нем нравится.

– Но подумай, вдруг ты заболеешь, окажешься в беде, будет ли он о тебе заботиться?

– А мне и не надо, чтобы обо мне заботились. Я позабочусь о себе сама. И не беспокойся, Генри меня любит.

«Любит? – подумала Лаура. – А что такое любовь? Нетерпеливое желание молодого мужчины? Есть ли в любви Генри что-либо помимо влечения? А может, я и правда ревную?»

Лаура высвободилась из объятий Ширли и в глубоком смятении ушла.

«Правда ли, что я не хочу, чтобы Ширли вообще вышла замуж? – размышляла она. – Не только за Генри, а и за кого-либо другого? Сейчас я так не считаю, но только потому, что нет больше никого, за кого она хотела бы выйти замуж. А если кто-то появится, я опять стану твердить себе: только не он… не он. Правда ли, что я ее слишком люблю? Болди меня предупреждал… Я чересчур сильно люблю Ширли и поэтому не хочу, чтобы она выходила замуж… не хочу, чтобы она уехала… хочу ее удержать… никогда не отпускать. Но что я на самом деле имею против Генри? Ничего. Я его не знала и не знаю. Он для меня все тот же чужой человек, каким я увидела его впервые. Мне известно только одно: он меня не любит… И может быть, прав, что не любит».

На следующий день Лаура встретила выходившего из дому викария Робина Гранта. Он вынул изо рта трубку, поздоровался и пошел с ней в деревню. Рассказав, что только что вернулся из Лондона, он как бы между прочим добавил:

– Вчера вечером видел Генри. Он ужинал с роскошной блондинкой. Был чрезвычайно предупредителен. Не говорите только Ширли. – Он громко хохотнул.

Лаура восприняла эту информацию так, как она того стоила, то есть как злорадство со стороны Робина, которому тоже нравилась Ширли. Тем не менее она все-таки расстроилась.

Да, Генри не отличался верностью. Лауре показалось, что он и Ширли почти поссорились во время их недавней встречи. Может быть, Генри познакомился с другой девушкой? И теперь разорвет помолвку?

«Разве ты не этого желаешь? – услышала она ехидный внутренний голос. – Ты же не хочешь, чтобы она стала женой Генри. Поэтому и настаивала на продолжительной помолвке. Разве не так?»

Но на самом деле Лаура была бы не рада, если бы Генри расторг помолвку с Ширли. Ведь Ширли его любит и будет страдать. Вот если бы она была уверена, что разрыв будет Ширли во благо…

«Ты хочешь сказать, во благо тебе? – не унимался ехидный голос. – Хочешь удержать Ширли?»

Но Лаура не хотела удерживать Ширли такой ценой. Разбить ей сердце, чтобы она страдала и тосковала по своему возлюбленному? Откуда ей знать, что лучше, а что хуже для Ширли?

Вернувшись домой, Лаура села за стол и написала Генри письмо.

«Дорогой Генри! Я много думала и пришла к выводу, что, если вы с Ширли действительно хотите пожениться, я не должна стоять у вас на пути…»

Месяц спустя Ширли в белом атласном платье с кружевами была обвенчана викарием (простуженным) в приходской церкви Беллбери. Мистер Болдок в визитке, несколько тесной ему, выступал в роли посаженого отца. Сияющая невеста обняла на прощанье Лауру. А та, прощаясь с Генри, строго ему наказала:

– Будь к ней добр, Генри. Обещаешь?

Генри, как всегда легкомысленный, ответил:

– Дорогая Лаура, а как же иначе?

Глава 5

1

– Тебе правда понравилась квартира? – оживленно спросила Ширли, теперь жена с трехмесячным стажем.

Лаура, завершив обход квартиры (две комнаты, кухня, ванная), тепло выразила свое одобрение:

– Вы замечательно устроились.

– Видела бы ты, какой ужас здесь был, когда мы переехали! Грязища! Мы почти все сделали сами, кроме потолков, конечно. Это было так весело! Как тебе наша красная ванная? Хотя там и должна быть постоянно горячая вода, она все-таки недостаточно горяча. Вот Генри и решил, что от красного цвета она будет казаться горячей. Как в аду.

Лаура рассмеялась:

– Вижу, вы здорово повеселились.

– Нам ужасно повезло, что мы вообще нашли квартиру. Здесь жили знакомые Генри. Они нам ее и оставили. Неприятно только, что они, кажется, не оплачивали счета, пока здесь жили. Теперь к нам постоянно приходят разъяренные молочник и бакалейщик. Но мы-то ведь ни при чем. Я считаю, подло обманывать торговцев, особенно мелких. А Генри не придает этому значения.

– У вас могут возникнуть затруднения с покупкой в кредит, – сказала Лаура.

– Я оплачиваю счета каждую неделю, – невинно похвасталась Ширли.

– Денег хватает, дорогая? Сад последнее время приносит хорошие доходы, так что, если хочешь, я добавлю тебе сотню.

– Какая ты добрая, Лаура! Нет, не надо. У нас все в порядке. Сохрани их на всякий случай – вдруг я серьезно заболею.

– Глядя на тебя, такое даже предположить трудно.

Ширли весело рассмеялась:

– Лаура, я ужасно счастлива!

– И слава богу!

– А вот и Генри пришел.

Ключ в двери повернулся, и появился Генри. С обычным своим счастливым видом поприветствовал Лауру:

– Привет, Лаура.

– Привет, Генри. У вас прелестная квартирка.

– Генри, ну как новая работа?

– Новая работа? – удивилась Лаура.

– Да. Он ушел с прежней. Там была такая скука. Только и дел, что приклеивать марки и ходить на почту.

– Я готов начать с самого низа, – сказал Генри, – но только не в подвале.

– Ну а здесь как? – нетерпеливо спросила Ширли.

– Есть перспектива, мне кажется. Но говорить об этом, конечно, пока рано.

Генри улыбнулся Лауре с обычным своим обаянием и сказал, что они очень рады ее видеть.

Визит Лауры прошел хорошо, и она вернулась в Беллбери с ощущением, что все ее страхи и сомнения были нелепы.

2

– Но, Генри, как мы могли столько задолжать? – огорченно спросила Ширли. Они с Генри были женаты уже больше года.

– Ужасно, я согласен. И всегда такое ощущение, что ты просто не мог столько задолжать. Но, к сожалению, – грустно добавил он, – всегда влезаешь в долги.

– Но как же мы будем расплачиваться?

– Ну всегда можно устроить отсрочку.

– Хорошо, что у меня есть эта работа в цветочном магазине.

– Да, кстати. Хотя не думай, что ты обязана работать, только если тебе это нравится.

– Нравится. А то что бы я делала целыми днями? Со скуки бы умерла. Только и дел, что сходить за покупками.

Генри взял пачку неоплаченных счетов:

– Вот это, должен признаться, очень угнетает. Ненавижу Благовещение. Не успели пережить Рождество, уплату налогов, как теперь это. – Он взглянул на верхний счет. – Ну этот тип, который делал книжные полки, слишком грубо требует деньги. Отправлю-ка я его счет прямиком в мусорную корзину. – Генри так и сделал. Потом взглянул на следующий счет. – «Уважаемый сэр, мы, к сожалению, вынуждены обратить ваше внимание…» Ну что ж, очень вежливая просьба.

– И этот счет ты оплатишь?

– Ну… скажем так, я сохраню его, чтобы оплатить позже.

Ширли засмеялась:

– Я обожаю тебя, Генри, но все-таки что мы будем делать?

– Знаешь, не будем сегодня ломать над этим голову! Пошли куда-нибудь и шикарно пообедаем.

– Разве это поможет?

– Наши финансовые затруднения не разрешит, конечно. Скорее наоборот, – согласился Генри. – Но настроение нам улучшит.

3

«Дорогая Лаура!

Не могла бы ты одолжить нам сотню фунтов? Мы в несколько стесненных обстоятельствах. Я без работы уже два месяца, как ты, наверное, знаешь (Лаура не знала), но в ближайшее время должен получить очень хорошее место. А пока мы вынуждены скрываться от кредиторов на грузовом лифте. Мне чрезвычайно неприятно клянчить деньги, но приходится, так как Ширли на это не пойдет.

С уважением. Твой Генри».

4

– Я и не знала, что ты занял деньги у Лауры.

– Разве я тебе не говорил? – Генри лениво повернул голову и взглянул на Ширли.

– Нет, не говорил, – мрачно сказала она.

– Ну ладно, дорогая, не пили меня. Тебе сказала Лаура?

– Нет. Я заметила по сберкнижке.

– Лаура – добрая душа. Тут же выложила денежки.

– Генри, зачем ты одалживаешь деньги у нее? Я не хочу этого. И уж во всяком случае, ты не должен был этого делать, не сказав мне.

Генри улыбнулся:

– Но ты бы не позволила.

– Совершенно верно. Не позволила бы.

– Но Ширли, положение ведь было безвыходное. Пятьдесят я выпросил у старушки Мюриэл. И надеялся перехватить по крайней мере сотню у Большой Берты, моей крестной. Но она, к сожалению, отказала мне наотрез. Ей, кажется, предстояло платить дополнительный налог. Так что от нее ничего, кроме нравоучений, я не получил. Попытался занять у других, тоже ничего не вышло. В конце концов пришлось обратиться к Лауре.

Ширли смотрела на него и думала: «Я уже два года замужем и теперь вижу, что собой представляет Генри. Деньги у него утекают как вода, а работы постоянной никогда не будет».

Ширли по-прежнему считала свою жизнь с Генри увлекательной, хотя и сознавала ее отрицательные стороны. За время после их женитьбы Генри успел сменить четыре места работы. Найти новую работу для него не представляло трудностей – у него была масса богатых друзей. Однако удержаться на месте он не мог. Либо ему там надоедало и он бросал работу, либо выбрасывали его. Деньги же Генри тратил без оглядки и без труда раздобывал их в долг. Все свои дела он улаживал с помощью одолженных денег и занимал их с легкостью. Ширли это не нравилось.

Она вздохнула и спросила:

– Как ты думаешь, Генри, удастся ли мне когда-нибудь тебя изменить?

– Изменить меня? – удивился Генри. – Зачем?

5

– Привет, Болди.

– А, крошка Ширли. – Мистер Болдок заморгал, глядя на нее из глубины большого старого кресла. – Я не спал, – добавил он агрессивно.

– Конечно, нет, – тактично подтвердила Ширли.

– Давненько мы тебя здесь не видели, – сказал мистер Болдок. – Думали, ты нас забыла.

– Я никогда вас не забуду!

– С мужем приехала?

– На этот раз нет.

– Понятно. – Он окинул ее пристальным взглядом. – Похудела, побледнела.

– Я на диете.

– Ох уж эти женщины! – фыркнул старик. – Ну что, неприятности?

– Нет, конечно, – возмутилась Ширли.

– Ладно, ладно. Я просто хотел убедиться. Теперь мне никто ничего не рассказывает. Я глохну, многого не слышу, не то что раньше. Жизнь становится скучной.

– Бедный Болди.

– А тут еще врач запрещает мне заниматься садом. Говорит, нельзя наклоняться над грядками – кровь в голову бросается или что-то в этом роде. Дурак проклятый, только и знает, что каркает. Все они такие, доктора.

– Очень сочувствую, Болди.

– Если хочешь мне что-то сказать… имей в виду… дальше это никуда не пойдет. Лауре знать необязательно.

Немного помолчав, Ширли призналась:

– Да, я хотела с вами поговорить.

– Я так и понял.

– Подумала, что вы можете дать мне совет.

– А вот этого не жди. Слишком опасное дело.

Ширли не обратила внимания на его замечание и продолжала:

– Мне не хочется советоваться с Лаурой. Она не любит Генри. А вы любите, правда ведь?

– Да, он мне нравится, – ответил мистер Болдок. – С ним интересно поговорить. И манера слушать у него приятная – дает старику выпустить пар. А еще мне нравится в нем то, что он ни о чем не беспокоится.

Ширли улыбнулась:

– Да, это уж точно.

– Редкое явление в наши дни. С кем ни поговоришь, у всех нервное истощение на почве беспокойства. Да, Генри – приятный парень. Я не задумываюсь о его моральных качествах, как Лаура. – И уже мягче мистер Болдок спросил: – Так что же он натворил?

– Как вы думаете, Болди, я глупо поступаю, что трачу свой капитал?

– Тратишь?

– Да.

– Видишь ли, когда ты вышла замуж, контроль за ним перешел к тебе. Так что ты вправе распоряжаться им по своему усмотрению.

– Я знаю.

– Это Генри тебе посоветовал?

– Нет. Правда нет. Я так решила сама. Не хотела, чтобы Генри стал банкротом, хотя самому Генри это безразлично. А мне – нет. Я сделала глупость?

Мистер Болдок задумался.

– И да и нет.

– Как это понимать?

– Ну у тебя ведь не так много денег. В будущем они вам могут очень понадобиться. Если ты надеешься, что твой красавец муж сможет тебя обеспечить, то в этом случае поступаешь глупо.

– А в другом?

– А в другом… ты потратила деньги, чтобы обрести душевный покой. Можно считать, поступила мудро. – Он бросил на нее проницательный взгляд. – По-прежнему любишь мужа?

– Да.

– Он хороший муж?

Ширли медленно прошлась по комнате. Пару раз машинально провела пальцем по столу и спинке стула, посмотрела на оставшуюся на нем пыль. Мистер Болдок внимательно за ней наблюдал.

Наконец она решилась. Остановилась лицом к камину и сказала:

– Не очень.

– В каком отношении?

– У него связь с другой женщиной.

– Серьезная?

– Не знаю.

– И ты уехала?

– Да.

– Рассердилась?

– Пришла в бешенство.

– Думаешь вернуться?

Ширли ответила не сразу:

– Да.

– Ну что ж, – вздохнул мистер Болдок. – Это твоя жизнь.

Ширли подошла и поцеловала его в макушку. Он что-то проворчал.

– Спасибо, Болди, – сказала Ширли.

– За что? Я же ничего не сделал.

– Вот это и есть ваше самое замечательное качество.

Глава 6

«Как плохо, что так устаешь», – подумала Ширли, прислонившись к спинке плюшевого сиденья в метро.

Три года назад она понятия не имела, что такое усталость. Наверное, сказывалась жизнь в Лондоне. Вначале она работала не полный день, но теперь уже проводила в цветочном магазине Уэст-Энда целые дни. А после работы надо было сделать покупки, возвращаться домой в час пик, а потом еще готовить ужин.

Правда, Генри нравилась ее стряпня.

Ширли прикрыла глаза и откинула назад голову. Кто-то наступил ей на ногу, и она поморщилась.

«Как я устала!» – думала Ширли. В голове проносились эпизоды ее замужней жизни, которой минуло уже три с половиной года.

Полное счастье…

Счета…

Еще счета…

Соня Клегхорн…

Поражение Сони Клегхорн. Раскаявшийся Генри, обаятельный, любящий…

Снова денежные затруднения…

Судебные приставы…

Помощь Мюриэл…

Дорогостоящий и ненужный, но такой восхитительный отдых в Каннах…

Достопочтенная миссис Эмлин Блейк…

Освобождение Генри из сетей миссис Эмлин Блейк…

Благодарный Генри, раскаявшийся, обворожительный…

Новый финансовый кризис…

Девчонка Сьюзен Лондздейл…

Финансовые трудности…

Все еще девчонка Сьюзен Лондздейл…

Лаура…

Попытка обмануть Лауру…

Провал попытки обмануть Лауру…

Ссора с Лаурой…

Аппендицит. Операция. Выздоровление…

Возвращение домой…

Завершение романа с Сьюзен Лондздейл…

Мысли Ширли задержались на этом эпизоде.

Она отдыхала в своей квартире. Это была уже их третья по счету квартира. После случая с судебными приставами мебель для нее они приобрели в рассрочку.

Раздался звонок. Ширли не хотелось вставать и идти открывать дверь. Она решила, что тот, кто звонил, подождет и уйдет. Но – не ушел, а продолжал звонить снова и снова.

Ширли недовольно поднялась и пошла открывать дверь. И оказалась лицом к лицу с Сьюзен Линдздейл.

– О, это ты, Сью.

– Да. Можно войти?

– Я очень устала. Только что вышла из больницы.

– Знаю. Генри мне говорил. Бедненькая. Я принесла тебе цветы.

Ширли взяла протянутый букетик нарциссов, ничем не выразив благодарности.

– Входи, – предложила она.

Вернувшись к дивану, снова легла, приподняв ноги. Сьюзен села в кресло.

– Я не хотела тебя беспокоить, пока ты была в больнице, – начала она, – но мне кажется, нам надо уладить наши дела.

– В каком смысле?

– Ну… в отношении Генри.

– А именно?

– Дорогая, ты же не собираешься, как страус, прятать голову в песок?

– Думаю, нет.

– Ты ведь, наверное, знаешь, что у нас с Генри серьезные отношения?

– Надо быть слепой и глухой, чтобы не знать, – холодно ответила Ширли.

– Да, да, конечно. Генри очень к тебе привязан. Он не хочет тебя расстраивать. Но что поделаешь?

– Ты о чем?

– Я говорю о разводе.

– Хочешь сказать, что Генри хочет развода?

– Да.

– Тогда почему он мне об этом не говорит?

– О Ширли, дорогая, ты же знаешь, какой он. Генри терпеть не может определенности. И не хочет тебя расстраивать.

– Вы хотите пожениться?

– Да. Я так рада, что ты понимаешь.

– Понимаю, – задумчиво сказала Ширли.

– Так ты скажешь ему, что все улажено?

– Я поговорю с ним.

– Ты так добра. Я чувствую, что в конце концов…

– Уходи! – резко оборвала ее Ширли. – Я только что из больницы и очень устала. Уходи… немедленно… слышишь?

– Ну зачем же так? – обиженно сказала Сьюзен, поднимаясь. – Можно ведь вести себя, по крайней мере, цивилизованно.

Она вышла, хлопнув дверью.

Ширли лежала притихшая. По щеке скатилась слеза, и она сердито ее смахнула.

«Три с половиной года, – думала она. – Три с половиной года… и вот чем это обернулось». Ею вдруг овладел неудержимый приступ смеха. Все это походило на сцену из плохой пьесы.

Ширли не знала, прошло пять минут или два часа, когда в двери повернулся ключ.

Вошел Генри, веселый, беззаботный, как всегда. В руках у него был огромный букет желтых роз на длинных стеблях.

– Это тебе, дорогая. Красивые?

– Прелестные, – сказала Ширли. – Я уже получила нарциссы. Правда, не такие красивые. Довольно дешевые и не первой свежести.

– Кто же тебе их прислал?

– Их не прислали, а принесли. Сьюзен Лондздейл.

– Какая наглость! – возмутился Генри.

Ширли немного удивилась.

– Зачем она приходила?

– А ты разве не знаешь?

– Догадываюсь. Эта девчонка становится невыносимой.

– Она приходила сообщить, что ты хочешь развода.

– Я хочу развода? С тобой?

– Да. Разве не так?

– Конечно, не хочу! – возмутился Генри.

– Не хочешь жениться на Сьюзен?

– Да ни за что!

– А она хочет выйти за тебя замуж?

– Боюсь, что да, – уныло согласился Генри. – Все время звонит, пишет письма. Не знаю, что и делать с ней.

– А ты говорил ей, что хочешь на ней жениться?

– Ну мало ли что порой говоришь, – уклончиво ответил Генри. – Или скорее что-то говорят тебе, а ты вроде соглашаешься… Приходится. – Он смущенно улыбнулся. – Но ты со мной не разведешься, ведь правда, Ширли?

– Могу и развестись, – ответила она.

– Дорогая…

– Мне все это… надоело, Генри.

– Я, конечно, скотина. Безобразно с тобой поступаю. – Он опустился возле нее на колени. Лицо его озарила такая знакомая обаятельная улыбка. – Но я люблю тебя, Ширли. Все эти глупости не в счет. Они не имеют никакого значения ровным счетом. Кроме тебя, мне ни на ком не хотелось бы быть женатым. Если ты и дальше готова меня терпеть.

– А что ты на самом деле испытываешь к Сьюзен?

– Давай не будем о ней говорить. Она такая зануда!

– Я просто хочу понять.

– Ну… – Генри задумался. – Недели две я был от нее без ума. Не мог даже спать. Какое-то время она продолжала меня восхищать. Потом мне стало казаться, что она несколько надоедлива. А потом я уже окончательно убедился, что она зануда. А последнее время она стала просто невыносимой.

– Бедная Сьюзен!

– Не жалей ее. Это безнравственная особа. Настоящая сука.

– Иногда, Генри, ты бываешь очень жестоким.

– Нет, я не жестокий! – возмутился Генри. – Просто не понимаю, зачем же так приставать к человеку. Все может быть в радость, если не слишком серьезно к этому относиться.

– Эгоист!

– Я? А впрочем, пожалуй, да. Но ты ведь миришься с этим, правда, Ширли?

– Я тебя не брошу. Но я сыта по горло. Тебе нельзя доверять деньги, и ты по-прежнему будешь заводить эти дурацкие интрижки с женщинами.

– О нет, не буду! Клянусь, не буду!

– Ох, Генри, будь честен.

– Ну… я постараюсь. Но и ты, Ширли, постарайся понять, что ни одна из этих связей ничего не значит. И я люблю только тебя.

– Я вот подумываю, не завести ли интрижку и мне.

Генри ответил, что не посмеет ее осудить. А потом предложил пойти куда-нибудь и пообедать. И весь вечер был обворожительным спутником.

Глава 7

1

Мона Эдамс принимала гостей. Она обожала вечеринки с коктейлями, особенно свои собственные. Голос у нее охрип, так как ей приходилось напрягаться, чтобы перекричать гул голосов. Коктейль удался на славу.

– Ричард! – воскликнула она, приветствуя запоздавшего гостя. – Какая радость! Вернулся из Сахары или из Гоби?

– Нет, из Феззана.

– Никогда даже не слышала о таком. Я так рада тебя видеть! Какой красивый загар! С кем хочешь поговорить? Пэм! Пэм, разреши тебе представить сэра Ричарда Уилдинга. Ну ты знаешь… путешественник… верблюды, крупные животные, пустыни… захватывающие книги. Он только что вернулся из… из Тибета. – Она повернулась и поспешила навстречу вошедшей женщине: – Лидия! Я не знала, что ты вернулась из Парижа. Рада тебя видеть!

Ричард Уилдинг слушал взволнованные слова Пэм:

– Только вчера я видела вас по телевидению! И вдруг… такая потрясающая встреча! Расскажите мне…

Но Ричард Уилдинг не успел ничего рассказать. Им завладела еще одна знакомая.

Наконец, с четвертым бокалом в руке он приблизился к дивану, на котором сидела очаровательная девушка.

Кто-то его представил:

– Ширли, познакомься с Ричардом Уилдингом.

Ричард сел рядом с ней:

– Я уже забыл, как утомительны эти приемы! Не хотите ли сбежать отсюда? Выпьем где-нибудь в спокойной обстановке.

– С удовольствием, – ответила Ширли. – Здесь уже как в зверинце.

Они с облегчением вышли на свежий вечерний воздух.

Уилдинг остановил такси.

– Для выпивки уже поздновато, – сказал он, взглянув на часы. – Да и выпили мы уже достаточно. Думаю, самое время пообедать. – Он назвал шоферу адрес маленького, но очень дорогого ресторана недалеко от Джерми-стрит.

Когда заказ был принят, Ричард улыбнулся через стол своей гостье:

– Пожалуй, это самое приятное событие с тех пор, как я вернулся из глуши. Забыл уже, как ужасны эти лондонские коктейли. И зачем только люди на них ходят? Зачем я хожу? Зачем вы?

– Наверное, в нас силен стадный инстинкт, – беспечно сказала Ширли.

Глаза ее блестели от ощущения, что все происходящее похоже на приключение. Она взглянула на сидящего напротив красивого загорелого мужчину. Ей было приятно сознавать, что она завладела самым почетным на приеме гостем.

– Я о вас знаю все, – сказала она. – И книги ваши читала.

– А я о вас не знаю ничего, кроме того, что вас зовут Ширли. А как ваша фамилия?

– Глин-Эдвардс.

– И вы замужем, – сказал он, глядя на ее кольцо.

– Да. Я живу в Лондоне и работаю в цветочном магазине.

– И вам нравится жить в Лондоне, работать в цветочном магазине и посещать коктейли?

– Не очень.

– А чем бы вам хотелось заниматься?

– Дайте подумать. – Ширли полузакрыла глаза и мечтательно сказала: – Я хотела бы жить на острове, каком-нибудь далеком от всего мира острове. Поселиться в белом домике с зелеными ставнями и ничего целыми днями не делать. Чтобы на острове росли фрукты и экзотические цветы… и было бы буйство красок и ароматов… и каждую ночь лунный свет… и багровое море по вечерам. – Ширли вздохнула и открыла глаза. – Не знаю, почему на ум всегда приходит остров. Наверное, в реальности на острове не так уж и хорошо.

– Как странно то, что вы сказали, – тихо произнес Ричард.

– Почему?

– Я мог бы предложить вам такой остров.

– Вы хотите сказать, что у вас есть остров?

– Солидная часть острова, очень похожего на тот, что вы описали. Ночное море цвета темного вина, белая вилла с зелеными ставнями, экзотические цветы и буйство красок и ароматов. И никто никуда не торопится.

– Какая прелесть, прямо сказочный остров!

– Но он вполне реальный.

– Как же вы можете оттуда уезжать?

– Я непоседлив. Но когда-нибудь вернусь туда и осяду навсегда.

– И правильно сделаете.

Официант принес первые блюда и рассеял чары. Они заговорили об обыденных вещах.

Уилдинг отвез Ширли домой. Она не пригласила его зайти.

– Надеюсь… мы скоро увидимся снова, – сказал он, задержав ее руку в своей. Ширли вспыхнула и выдернула руку.

В эту ночь ей приснился остров.

2

– Ширли?

– Да?

– Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?

Она медленно кивнула. Ей было бы трудно описать последние три недели. Какое-то странное нереальное время, которое она прожила в состоянии абстракции.

Да, она очень устала. Однако эта усталость породила смутное, но приятное ощущение, будто она находится вне конкретного времени и пространства.

И в этом состоянии неясности ее моральные критерии спутались и переместились.

Генри и все, что с ним было связано, отодвинулось куда-то вдаль, а первый план уверенно занял Ричард Уилдинг, романтическая фигура крупного масштаба.

Ширли окинула его серьезным оценивающим взглядом.

– А ты меня любишь хотя бы немного? – спросил он.

– Не знаю.

Что она чувствовала? Этот человек с каждым днем все больше завладевал ее мыслями. Его близость ее волновала. Ширли понимала, что ведет опасную игру и в любой момент может потерять голову на волне страсти. И в то же время ей не хотелось отказываться от встреч с ним.

– Ты очень верная жена, Ширли, – сказал Ричард. – Ничего никогда не рассказываешь о муже.

– С какой стати?

– Но я слышал о нем достаточно.

– Сказать можно что угодно.

– Он тебе не верен и не очень добр.

– Да, Генри – не добрый человек.

– Он не дает тебе того, чего ты заслуживаешь, – любви, заботы, нежности.

– Генри… любит меня по-своему.

– Возможно. Но тебе нужно намного больше.

– Я привыкла обходиться тем, что есть.

– Но ты же хочешь… свой остров, Ширли.

– О, остров! Это же мечта.

– Но она может осуществиться.

– Возможно. Но я так не думаю.

– Может!

На террасу, где они сидели, от реки повеяло холодком.

Ширли, встав, плотнее запахнула пальто.

– Не нужно больше об этом говорить, – сказала она. – Мы ведем себя глупо, Ричард. Глупо и опасно.

– Может быть. Но ты же не любишь своего мужа, Ширли. Ты любишь меня.

– Я жена Генри.

– Но любишь меня.

– Я жена Генри, – снова повторила она, будто слова обета.

3

Когда Ширли вернулась домой, Генри лежал на диване. В белом фланелевом костюме.

– У меня, кажется, растяжение. – Он поморщился от боли.

– А что ты делал?

– Играл в теннис в клубе «Рохамптон».

– Со Стивеном? Вы же собирались играть в гольф.

– Передумали. Стивен привел Мэри, а Джессика Сэндис была четвертой.

– Джессика? Темноволосая девушка, с которой мы недавно познакомились у Арчеров?

– Э… да… она.

– Новая твоя пассия?

– Ширли! Я же обещал тебе.

– Помню, Генри. Но что такое обещание? Она новая… вижу по твоим глазам.

– Ну конечно, если начать фантазировать…

– Если я начинаю фантазировать, я представляю себе остров.

– Почему остров? – Генри сел и пожаловался: – Меня совсем сковало.

– Отдохни завтра. Проведи воскресенье спокойно.

– Да, пожалуй.

Но на следующее утро Генри объявил, что скованность проходит.

– Мы договорились сыграть ответную партию.

– Ты, Стивен, Мэри… и Джессика?

– Да.

– Или только Джессика?

– Все вместе, – непринужденно сказал Генри.

– Какой же ты лгун, Генри!

Но Ширли не рассердилась. В глазах ее даже мелькнула улыбка. Она вспомнила, как четыре года назад познакомилась на теннисе с молодым человеком и как пленила ее его независимость. Таким он остался до сих пор.

Скромный и слегка смущенный, он пришел на следующий день повидаться с ней и терпеливо беседовал с Лаурой, ожидая ее прихода. А теперь тот самый молодой человек упорно домогался Джессики.

«Генри нисколько не изменился, – подумала Ширли. – Не хочет меня огорчать, но ничего не может с собой поделать. Он не в состоянии себе отказать в том, чего ему хочется».

Ширли заметила, что Генри прихрамывает, и, не сдержавшись, сказала:

– Я считаю, тебе нельзя играть в теннис. Ты вчера перенапрягся. Подожди хоть до следующего уик-энда.

Но Генри решил идти и ушел.

Вернулся он около шести и упал на кровать. Вид у него был такой больной, что Ширли встревожилась и, несмотря на его возражения, позвонила врачу.

Глава 8

1

На следующий день, когда Лаура поднялась из-за стола после ланча, раздался телефонный звонок.

– Лаура? Это я, Ширли.

– Ширли? Что случилось? У тебя странный голос.

– Генри в больнице. У него полиомиелит.

Как у Чарльза, подумала Лаура, мысленно вернувшись в прошлое. Как у Чарльза.

Трагедия, которую она тогда была не в состоянии осознать по молодости лет, обрела вдруг новый смысл.

Боль в голосе Ширли была такой же, как тогда у ее матери.

Чарльз умер. И Генри умрет?

Она задумалась. Умрет ли Генри?

2

– Детский паралич – это то же самое, что полиомиелит? – спросила Лаура мистера Болдока.

– Полиомиелит – просто более современное название. А почему ты спрашиваешь?

– Его обнаружили у Генри.

– Бедняга! И тебя волнует, выживет ли он?

– Ну… да.

– Надеешься, что не выживет?

– Вы из меня просто монстра делаете.

– Да полно, Лаура! Скажешь, такая мысль тебя не посещала?

– В голову приходят ужасные мысли, – сказала Лаура, – но я никому не пожелала бы смерти. Правда не пожелала бы.

– Верю, что не пожелала бы… теперь…

– Что значит «теперь»? Вы имеете в виду ту старую историю с женщиной в багряных одеждах? – Лаура невольно улыбнулась при воспоминании об этом. – Я пришла сказать, что некоторое время не смогу навещать вас каждый день. Уезжаю дневным поездом в Лондон, побыть с Ширли.

– Она этого хочет?

– Конечно, хочет, – возмутилась Лаура. – Генри в больнице. Она одна. Ей нужен кто-то рядом.

– Наверное… наверное. Совершенно правильно делаешь. А обо мне можно не беспокоиться.

Мистер Болдок, теперь уже почти инвалид, получал огромное удовольствие от жалости к самому себе.

– Друг мой, я очень сожалею, но…

– Но Ширли прежде всего. Хорошо, хорошо… Кто я тебе, в конце концов? Надоедливый восьмидесятилетний старик, глухой, полуслепой…

– Болди…

Мистер Болдок вдруг улыбнулся и закрыл один глаз:

– Лаура, я знаю, ты очень отзывчива на чужую боль. Но тот, кто жалеет себя, в твоем сострадании не нуждается. Жалость к себе поглощает практически все его время.

3

– Какое счастье, что я не продала дом, – сказала Лаура.

Прошло три месяца. Генри не умер, но был очень близок к смерти.

– Если бы он не заупрямился и не пошел играть в теннис после первых симптомов, положение не было бы таким серьезным, как сейчас…

– Что, дела плохи?

– Можно сказать почти с уверенностью, что он останется калекой.

– Несчастный!

– Ему, разумеется, этого не сказали. И небольшой шанс, кажется, есть… А может быть, так говорят, только чтобы ободрить Ширли. Во всяком случае, хорошо, что я не продала дом. Странно, но у меня все время было ощущение, что не следует этого делать. Я убеждала себя, что это глупо, дом для меня одной слишком велик, у Ширли детей нет, загородный дом им с Генри не нужен. И мне очень хотелось занять ту должность директора детского дома в Милчестере. Теперь же, раз продажа не состоялась, я могу уехать, и Ширли будет куда перевезти Генри, когда его выпишут из больницы. Конечно, это произойдет не раньше чем через несколько месяцев.

– А Ширли одобряет этот план?

– Нет, почему-то возражает. Но мне кажется, я знаю причину. – Лаура пристально взглянула на мистера Болдока. – Ширли, наверное, вам сказала то, что не хотела говорить мне? У нее не осталось собственных денег, да?

– Она со мной не делилась, – ответил мистер Болдок. – Но денег, думаю, у нее нет. Да и свои деньги Генри, мне кажется, все промотал.

– Я столько всего наслушалась от их друзей и знакомых! – сказала Лаура. – Ужасно несчастливый брак оказался. Генри растратил деньги Ширли, не заботился о ней, постоянно изменял с другими женщинами. Даже сейчас, когда он болен, я не могу ему этого простить. Как он посмел так обращаться с Ширли! Уж кто-кто, а Ширли заслуживает счастья. В ней столько жизнерадостности, энергии и доверчивости. – Лаура встала и прошлась по комнате, стараясь успокоиться. – Зачем только я разрешила ей выйти замуж за Генри, ведь я же могла предотвратить этот брак или, по крайней мере, отсрочить его и дать Ширли время получше узнать Генри. Но она так страдала! Генри ей был так нужен! И я хотела, чтобы она получила то, чего так желала.

– Успокойся, Лаура.

– Более того, я стремилась доказать, что не собираюсь на нее давить. И чтобы оправдать себя, сделала Ширли несчастной на всю жизнь!

– Я тебе уже говорил, Лаура, ты слишком большое значение придаешь счастью и несчастью.

– Вас-то это не тревожит, а мне невыносимо видеть, как страдает Ширли.

– Все «Ширли» да «Ширли». Меня всегда тревожила и по-настоящему тревожишь ты, Лаура. С тех самых пор, как я увидел, с каким серьезным, будто у судьи, видом ты разъезжала по саду на своем воображаемом велосипеде. Ты очень подвержена страданиям и не умеешь облегчать их, как делают это другие, бальзамом жалости к себе самой. Ты совершенно не думаешь о себе.

– Да при чем здесь я? Ведь это не моего мужа поразил детский паралич!

– Так-то оно так, но ты же сильно переживаешь! Знаешь, чего бы я хотел для тебя, Лаура? Каждодневного счастья. С мужем, шумными шаловливыми детишками. Ты всегда, сколько тебя помню, была трагической фигурой. Чтобы нормально развиваться, тебе нужно совсем другое. Не взваливай на себя груз человеческих страданий. Наш Господь, Иисус Христос сделал это за нас. Нельзя жить чужой жизнью, будь даже это жизнь Ширли. Помогай ей. Но не переживай так.

Лаура побелела:

– Вы не понимаете.

– Ты, как и все женщины, по любому поводу устраиваешь ажиотаж.

Лаура молча посмотрела на него, потом повернулась и вышла из комнаты.

– Старый набитый дурак – вот я кто, – сказал вслух мистер Болдок. – Как всегда, сморозил глупость.

Он вздрогнул, когда дверь снова открылась и вошла Лаура. Быстрым шагом приблизилась к его креслу.

– Несносный вы старикан! – сказала она и поцеловала его в лоб.

Она снова ушла, а мистер Болдок замер в кресле, смущенно моргая.

Последнее время он часто что-то бормотал про себя. И сейчас, уставившись в потолок, произнес как молитву:

– Господи, позаботься о ней. Я не могу. Я пытался, но, наверное, это было слишком самонадеянно с моей стороны.

4

Узнав о болезни Генри, Ричард Уилдинг прислал Ширли письмо с выражением сочувствия. Через месяц вновь написал, с просьбой о встрече. Ширли ответила:

«Думаю, нам лучше не встречаться. Единственная теперь реальность в моей жизни – это Генри. Надеюсь, ты поймешь. Прощай».

В ответном письме он написал:

«Ты ответила так, как я и ожидал. Да благословит тебя Господь, дорогая, отныне и навеки».

«Ну вот и конец», – подумала Ширли.

Генри будет жить, но перед ней встали теперь трудности и чисто практического порядка. У них с Генри фактически не осталось денег. Когда он выйдет из больницы, первой насущной проблемой станет дом.

Очевидным решением мог бы стать дом Лауры.

Щедрая верная Лаура считала само собой разумеющимся, что Ширли и Генри переедут в Беллбери. Но Ширли по какой-то непонятной причине была решительно против.

Генри, капризный, озлобленный калека, от беззаботности которого не осталось и следа, обозвал ее сумасшедшей.

– Не понимаю, почему ты возражаешь. Это же самый простой выход. Слава богу, Лаура не продала дом. Там полно места. Мы сможем иметь несколько комнат и держать сиделку и слугу, если мне это потребуется. Не знаю, почему ты не решаешься.

– А к Мюриэл мы не могли бы переехать?

– Ты же знаешь, у нее был удар. И может случиться второй. За ней ухаживает сиделка, а сама она впала в детство. К тому же ее доход наполовину съедают налоги. Нет, это исключено. А почему не поселиться у Лауры? Она же предлагала переехать к ней.

– Конечно, много раз.

– Ну вот. Так почему ты отказываешься? Лаура же тебя обожает.

– Меня она любит… но…

– Ну понятно! Лаура обожает тебя и терпеть не может меня. Что ж, может радоваться, я теперь беспомощный калека.

– Генри, как ты можешь такое говорить! Лаура не такая, ты же знаешь.

– Плевать мне, какая она! Мне вообще на все наплевать! Ты хоть представляешь, что мне приходится терпеть? Каково быть беспомощным, не в состоянии даже в постели повернуться! Но тебе это безразлично.

– Нет, не безразлично.

– Много радости быть привязанной к калеке!

– Я нормально к этому отношусь.

– Небось, как все женщины, рада-радехонька, что с мужчиной можно обращаться как с ребенком! Представляю, как тебе нравится, что я от тебя завишу.

– Можешь говорить что угодно, – сказала Ширли, – но я понимаю, как тебе тяжело.

– Ничего ты не понимаешь. Это невозможно. Как я хочу умереть! Почему эти проклятые доктора не приканчивают таких больных? Это было бы только благородно с их стороны. Ну давай, что еще скажешь утешительного?

– И скажу, хотя тебе это не понравится. Мне тяжелее, чем тебе.

Генри окинул ее злобным взглядом и делано рассмеялся:

– Считаешь, я притворяюсь, да?

5

Месяц спустя Ширли написала Лауре письмо:

«Дорогая Лаура! Очень благородно с твоей стороны нас принять. Только не обращай внимания на то, что говорит Генри. Ему очень тяжело. Никогда еще ему не приходилось мириться с тем, чего он не хотел. И это приводит его в ярость. Для такого человека, как Генри, случившееся особенно ужасно».

Ответное письмо Лауры, полное любви, пришло обратной же почтой.

Через две недели Ширли с больным мужем вернулась домой.

Оказавшись в любящих объятиях Лауры, Ширли сама не могла понять, почему не хотела сюда возвращаться.

Это же ее родной дом. Она снова будет окружена заботой, снова окажется под защитой Лауры. И она вновь ощутила себя маленькой девочкой.

– Лаура, как я рада, что вновь здесь… Я так устала… так ужасно устала…

Лаура была потрясена видом сестры.

– Моя милая Ширли, ты так много пережила… Не беспокойся больше ни о чем.

– Только не сердись на Генри, – озабоченно попросила Ширли.

– Конечно, не буду, что бы он ни говорил и ни делал. Да и как можно сердиться? Это же ужасно для мужчины, особенно такого, как Генри, оказаться совершенно беспомощным. Пусть дает выход своим чувствам столько, сколько ему нужно.

– О Лаура, значит, ты понимаешь…

– Конечно, понимаю.

Ширли облегченно вздохнула. До этого дня она вряд ли осознавала, в каком напряжении жила.

Глава 9

1

Перед очередным путешествием сэр Ричард Уилдинг заехал в Беллбери.

Прочитав его письмо за завтраком, Ширли протянула его Лауре.

– Ричард Уилдинг. Это тот путешественник?

– Да.

– Я не знала, что он твой друг.

– Да, друг. Тебе он понравится.

– Лучше, если он приедет к ланчу. Ты его давно знаешь?

– Нет, не очень. Мне казалось, что я в него влюблена.

– Да? – удивилась Лаура и задумалась.

Ричард приехал раньше, чем они ожидали.

Ширли была у Генри. Его встретила Лаура и повела в сад. Она сразу подумала: «Вот за кого надо было Ширли выйти замуж».

Ей понравились его спокойствие, теплота и отзывчивость, его авторитетность.

Как жаль, что Ширли встретился Генри! Генри, с его обаянием, непостоянством и подспудной жестокостью.

Ричард вежливо осведомился о больном. После нескольких учтивых фраз сказал:

– Я встречался с ним только пару раз. Он мне не понравился. – И вдруг спросил: – Почему вы не запретили ей выйти за него замуж?

– Как я могла?

– Можно было бы найти способ.

– Не знаю, сумела бы я?

Они быстро нашли общий язык, и им это даже не показалось странным.

– Мне, наверное, надо поставить вас в известность, – серьезным тоном сказал Ричард, – если вы еще этого не знаете, что я очень люблю Ширли.

– Я догадывалась.

– Но все это бесполезно. Теперь она никогда не оставит этого человека.

– Вы надеялись, что оставит? – сухо спросила Лаура.

– Не совсем. Если бы оставила, она не была бы Ширли. Как вы думаете, – спросил он, – она все еще любит его?

– Не знаю. Она, естественно, очень его жалеет.

– Как он, стойко держится?

– Нет, – резко ответила Лаура. – У него нет ни терпения, ни силы воли. Всю свою боль он вымещает на Ширли.

– Хам!

– Мы должны его жалеть.

– До какой-то степени мне его жаль. Но он всегда плохо относился к Ширли. Все об этом знают. А вы знали?

– Она никогда не жаловалась. Но до меня, конечно, доходили слухи.

– Ширли – очень порядочный человек. Порядочный до мозга костей.

– Да.

После недолгого молчания Лаура неожиданно резким тоном сказала:

– Вы правы. Я должна была предотвратить этот брак. Любым способом. Она была так молода! У нее и времени не было получше его узнать. Да, я совершила ужасную ошибку.

– Надеюсь, вы позаботитесь о ней?

– Ширли – единственный на свете человек, которого я люблю.

– Смотрите, вон она идет.

Они оба следили, как Ширли пересекала газон.

– Какая она бледная и худая! – воскликнул он. – Бедная моя девочка! Дорогая отважная девочка…

2

После ланча Ширли прошлась с Ричардом вдоль ручья.

– Генри уснул. Я могу ненадолго выйти.

– Он знает, что я здесь?

– Я ему не сказала.

– Тебе трудно приходится?

– Да… довольно трудно. Но самое ужасное, что я ничем не могу скрасить его участь – что бы я ни делала и что бы ни говорила.

– Ты была не против моего приезда?

– Нет, но только… чтобы проститься.

– Вот именно, проститься. Ты же теперь никогда не оставишь Генри?

– Нет, никогда.

Ричард остановился и взял ее за руки:

– Об одном тебя прошу, дорогая. Если я тебе понадоблюсь, напиши только одно слово: «Приезжай». И я прилечу с другого конца земного шара.

– Мой дорогой Ричард!

– Ну а теперь прощай, Ширли.

Он обнял ее. Ее изголодавшееся измученное тело ожило. Страстным, неистовым поцелуем она приникла к его губам:

– Я люблю тебя, Ричард, люблю… люблю… – Мгновение спустя шепнула: – Прощай. Нет, не ходи со мной.

Она оторвалась от него и побежала к дому. Ричард Уилдинг тихо выругался, проклиная Генри и болезнь под названием «полиомиелит».

3

Мистер Болдок был прикован к постели. За ним ухаживали две сиделки, которых он не выносил.

Единственной его радостью были визиты Лауры.

Дежурившая сиделка тактично вышла, и он стал жаловаться на нее Лауре.

Он говорил громким фальцетом:

– Проклятая кривляка! «Как мы сегодня себя чувствуем?» А я ей сказал, что здесь только я один, а еще есть ухмыляющаяся обезьяна.

– Болди! Какая грубость!

– Подумаешь! Сиделки – толстокожие, они не обижаются. Она только погрозила мне пальцем и сказала: «Нехорошо, нехорошо». У-y! Я бы изжарил ее в кипящем масле!

– Не заводитесь, вам это вредно.

– Как Генри? По-прежнему куражится?

– Да. Генри – настоящий изверг. Стараюсь жалеть его, но не могу.

– О, женщины! Жестокосердные! Распускают нюни над мертвой птичкой и ни капли сочувствия к бедному парню, который терпит муки ада.

– Муки ада терпит Ширли, а он еще набрасывается на нее.

– Естественно. На ком еще ему отвести душу? Для чего тогда нужна жена, если на ней нельзя сорвать зло в тяжелый момент?

– Я очень боюсь, что она свалится.

Мистер Болдок презрительно фыркнул:

– Ну только не она. Ширли – крепкая. И мужественная.

– Но она живет в таком стрессе!

– Могу себе представить. Но она же хотела выйти за него замуж.

– Она же не знала, что он заболеет полиомиелитом.

– Как будто это ее остановило бы! А что это за слухи о каком-то романтичном сумасброде, который якобы приезжал сказать любовное прости?

– Болди, да как вы обо всем узнаете?

– Прислушиваюсь. А для чего сиделки, если от них нельзя узнать местную сплетню?

– Это был Ричард Уилдинг, путешественник.

– О! Весьма порядочный человек, по общему мнению. Перед войной неудачно женился на известной девице с Пикадилли. Отделался от нее только после войны. Наверное, здорово настрадался, дурак. Ох уж эти идеалисты!

– Приятный человек, очень приятный!

– Понравился?

– Вот за кого надо было бы выйти замуж Ширли.

– А я-то подумал, тебе самой он приглянулся. Жаль!

– Я никогда не выйду замуж.

– Тра-ля-ля-ля! – грубо пропел мистер Болдок.

4

– Вам надо уехать, миссис Глин-Эдвардс, – сказал молодой доктор. – Отдохнуть, сменить обстановку.

– Но я не могу уехать! – Ширли была возмущена.

– Вы совершенно выбились из сил. Предупреждаю вас, – доктор Грейвс говорил убежденно, – если вы не позаботитесь о себе, кончится все нервным срывом.

Ширли засмеялась:

– Ничего со мной не случится.

Врач с сомнением покачал головой:

– Мистер Глин-Эдвардс – очень трудный больной.

– Если бы только он мог немного смириться!

– Да, он очень бурно на все реагирует.

– Как вы считаете, я действую на него плохо? Раздражаю его?

– Вы для него служите отдушиной. Это тяжелая обязанность, но вы справляетесь с ней успешно.

– Спасибо.

– Продолжайте давать ему снотворное. Доза довольно большая, но ему нужно отдыхать за ночь. Слишком он себя за день взвинчивает. Только не оставляйте таблетки возле него. Помните об этом.

Ширли побледнела:

– Вы думаете, он…

– Нет, нет, – торопливо прервал ее врач. – Могу с уверенностью сказать, он не склонен к самоубийству. Да, я знаю, иногда он говорит, что хотел бы покончить с собой, но это только истерия. Опасность в том, что он может проснуться в одурманенном состоянии, забыв, что уже принял лекарство, и выпить еще раз. Так что соблюдайте осторожность.

– Обязательно.

Ширли простилась с доктором и пошла к мужу.

Генри пребывал в сквернейшем расположении духа.

– Ну, что он сказал? «Все идет неплохо»! «Пациент только немного раздражен, но волноваться по этому поводу не стоит»!

– О Генри. – Ширли опустилась на стул. – Не мог бы ты хоть изредка быть добрее?

– Добрее… к тебе?

– Да. Я так устала, так ужасно устала. Если бы ты мог… иногда… быть добрее.

– Тебе-то на что жаловаться? С тобой все в порядке. Ты же не груда бесполезных костей.

– Считаешь, что со мной все в порядке?

– Небось врач убеждал тебя уехать?

– Сказал, мне нужен отдых и перемена обстановки.

– Ну и как? Поедешь? Провести недельку на курорте в Борнмуте, например!

– Нет, не поеду.

– Почему?

– Не хочу тебя оставлять.

– А мне все равно, поедешь ты или нет. Какая мне от тебя польза?

– Да, ты прав, кажется, никакой, – уныло согласилась Ширли.

Генри беспокойно повернул голову:

– Где мое снотворное? Вчера вечером ты мне его не дала.

– Дала.

– Нет. Я проснулся и спросил у сиделки, а она сделала вид, что я его уже принял.

– Да, принял. Ты просто забыл.

– Ты идешь сегодня к викарию?

– Не пойду, если хочешь, чтобы я осталась.

– Нет, лучше иди! А то скажут, что я черствый эгоист. Я и сиделке сказал, чтобы шла.

– Я останусь.

– Не надо. За мной приглядит Лаура. Так странно… Я всегда недолюбливал Лауру, но теперь, когда я болен, чувствую, от нее исходит что-то успокаивающее, какая-то сила.

– Да, Лаура всегда была такой. Она много дает людям. Она лучше меня. А я тебя только раздражаю.

– Иногда ты бываешь очень надоедливой.

– Генри…

– Да?

– Ничего.

Когда перед уходом к викарию, куда она была приглашена на вист, Ширли зашла к Генри, ей показалось, что он спит. Она склонилась над ним. Глаза обожгли слезы. Она повернулась, чтобы уйти, но Генри неожиданно схватил ее за рукав:

– Ширли…

– Да, дорогой?

– Ширли… не ругай меня.

– Ругать тебя? Да разве я могу?

– Ты такая бледная, худая… – пробормотал он. – Я тебя замучил. Но я ничего не могу с собой поделать… ничего. Я всегда ненавидел болезни и боль. На войне я не боялся, что меня убьют, но никогда не мог представить, как выдерживают обожженные, обезображенные и искалеченные парни.

– Да, я понимаю…

– Знаю, я жуткий эгоист. Но я исправлюсь… даже если мне никогда не станет лучше. Может быть, мы сумеем наладить нашу жизнь… если ты наберешься терпения. Только не покидай меня.

– Я никогда тебя не покину, никогда.

– Я люблю тебя, Ширли… правда… всегда любил. Кроме тебя, у меня никогда, в сущности, никого не было… и никогда не будет. Все эти месяцы ты была так добра, так терпелива. Я знаю, что был невыносим. Скажи, что прощаешь меня.

– Мне нечего тебе прощать. Я люблю тебя.

– Даже будучи калекой… можно наслаждаться жизнью.

– Мы и станем наслаждаться.

– Как только, не представляю.

– Ну всегда можно получать удовольствие от еды, – дрожащим голосом сказала Ширли.

– И выпивки, – добавил Генри. На лице у него промелькнуло подобие прежней улыбки. – Можно заняться высшей математикой.

– А я – кроссвордами.

– Завтра, наверное, я опять буду несносным.

– Наверное. Но я обещаю не обращать на это внимания.

– Где мои таблетки?

– Сейчас дам.

Генри послушно проглотил снотворное.

– Бедная Мюриэл, – неожиданно сказал он.

– Почему ты о ней вспомнил?

– Помню, как в первый раз привез тебя к ней. Ты была в желтом в полоску платье. Мне следовало бы почаще навещать Мюриэл, но с ней так скучно! Не выношу скучных людей. А теперь я сам стал занудой.

– Нет, неправда.

Снизу из холла донесся голос Лауры:

– Ширли!

Ширли поцеловала Генри и побежала вниз. Лицо ее сияло счастьем и торжеством.

– Сиделка уже ушла, – сказала Лаура.

– Ой, я опаздываю. Побегу.

С дороги Ширли крикнула:

– Снотворное Генри я дала.

Но Лаура уже вошла в дом и закрывала дверь.

Часть третья

Луэллин – 1956

Глава 1

1

Луэллин Нокс распахнул ставни, и в окно отеля хлынул душистый вечерний воздух. Внизу мерцали огни города, а за ним – фонари гавани.

Впервые за последние несколько недель Луэллин почувствовал, что напряжение его отпустило. Может быть, здесь, на острове, он наконец вздохнет свободно, поразмыслит о себе и будущем. Будущее в общих чертах было ясно, но в деталях – туманно. Позади остались мучительная боль, усталость, чувство опустошенности. Но скоро, теперь уже очень скоро, он сможет начать новую жизнь. Более простую, непритязательную жизнь обычного человека, единственным недостатком которой будет лишь то, что он начинает ее в сорок лет.

Луэллин отошел от окна. Обстановка в номере была скудной, но сама комната чистой. Он умылся, распаковал вещи и спустился в холл. Портье за стойкой что-то писал. На мгновение он поднял глаза, вежливо, но без всякого интереса или любопытства взглянул на Луэллина и снова вернулся к работе.

Луэллин толкнул вращающуюся дверь и вышел на улицу в теплый, слегка влажный душистый воздух.

В нем не чувствовалось экзотической истомы тропиков. Его тепла хватало лишь на то, чтобы снять напряжение. Стремительный бег цивилизации остался позади и здесь не ощущался… Казалось, на острове окунаешься в прошлый век, когда люди занимались делами размеренно, вдумчиво, без спешки и напряжения, но целеустремленность уже была в цене. Присутствовали здесь и боль, и бедность, и телесные недуги, но не чувствовалось взвинченных нервов, лихорадочной спешки, тревожных мыслей о будущем, неизбежных спутников более развитых цивилизаций. Среди прохожих не попадались жесткие лица деловых женщин, суровые лица матерей, озабоченных будущим детей, серые измученные лица руководителей компаний, ведущих постоянную борьбу за выживание, усталые озабоченные лица простых людей, отстаивающих право на лучшую жизнь или хотя бы на то, что имеют сейчас. Многие бросали на Луэллина скромные взгляды и, признав в нем иностранца, отводили глаза, возвращаясь в свою жизнь. Шли они медленно, не торопясь. Возможно, просто прогуливались на свежем воздухе. Но даже если у них и была какая-то цель, никто не спешил – что не сделано сегодня, будет сделано завтра. Друзья, которые их ждали, подождут чуть дольше, не раздражаясь.

Вежливые, серьезные люди, подумал Луэллин, улыбаются редко, но не потому, что их гнетет печаль, а просто потому, что для улыбки должен быть повод. Улыбка как светский атрибут была здесь не в ходу.

К нему подошла женщина с ребенком на руках и что-то монотонно произнесла. Луэллин не понял, что она сказала, но протянутая рука и грустный тон говорили сами за себя. Он положил ей в руку монетку. Она поблагодарила тем же невыразительным тоном и отошла. Спящий у нее на плече ребенок был упитан, да и ее лицо, хотя и усталое, не выглядело ни осунувшимся, ни изможденным. Возможно, она даже и не очень нуждалась, просто попрошайничество было ее ремеслом. Она выполняла эту работу автоматически учтиво и небезуспешно, обеспечивая себя и ребенка пищей и кровом.

Луэллин завернул за угол и по крутой улочке стал спускаться к гавани. Мимо него прошли две девушки. Они оживленно болтали и смеялись, явно отдавая себе отчет, что сзади идут четверо парней.

Луэллин мысленно улыбнулся. Видно, на острове был такой способ заигрывания. Девушки были красивы той гордой, смуглой красотой, которая исчезает с юностью. Лет через десять, а то и раньше, они будут выглядеть как та пожилая женщина, которая, опираясь на руку мужа, вразвалку поднималась по улице. Грузная, но все еще полная достоинства, несмотря на бесформенную фигуру.

Крутая узкая улочка, по которой шел Луэллин, выходила на набережную гавани. Здесь расположились кафе с широкими террасами, где посетители потягивали из маленьких стаканчиков яркие напитки. Много народу прогуливалось взад и вперед перед кафе. Здесь Луэллин тоже ловил на себе взгляды, не слишком любопытные, просто отмечающие в нем иностранца. Жители острова привыкли к иностранцам. Они прибывали сюда на заходивших в гавань кораблях, сходили на берег, иногда на несколько часов, иногда чтобы остаться, но обычно ненадолго, поскольку отели здесь были довольно заурядные, не отличавшиеся изысканной сантехникой. Взгляды местных жителей как бы говорили, что иностранцы их не интересуют, они здесь чужие и к жизни острова отношения не имеют.

Шаг Луэллина как бы сам собой стал короче. До этого он шел в обычном темпе, к какому привык в Америке, – походкой человека, целеустремленно направляющегося в определенное место, желая достичь его как можно скорее, но без особого напряжения. Но теперь стремиться было некуда ни в физическом, ни в духовном смысле. Теперь он просто человек среди ему подобных.

Вместе с этой мыслью пришло радостное ощущение братства, которое все чаще начало его посещать за последние месяцы его отшельничества. Описать это чувство близости, сопричастности с собратьями было почти невозможно. В нем не было ни целей, ни стремлений, оно было далеко от милосердия. Это было чувство любви и дружелюбия, которое ничего не обещало и ничего не требовало, не сулило и не ждало милостей. Это ощущение можно было сравнить с моментом любви, которое приносит полное понимание и беспредельное удовлетворение, но которое по своей природе не может длиться долго.

Луэллин подумал, как часто он слышал и произносил эти слова: «Твоя любовь и милость к нам и всему человечеству».

Оказывается, это чувство может испытывать и человек, хотя оно и кратковременно. Но его скоротечность, как вдруг осознал Луэллин, компенсируется надеждой на будущее. Этого он раньше не понимал. Более пятнадцати лет он был лишен этого чувства братства с людьми. Он жил обособленно, посвятив себя службе. Но теперь, когда со славой и изнурительной усталостью покончено, он снова может стать человеком среди людей. Ему не надо больше служить, а можно только жить.

Луэллин свернул к одному из кафе и сел за столик. Он выбрал стол у задней стены, откуда через зал мог смотреть на людской поток, на отдаленные огни гавани и стоявшие там корабли.

Официант принес его заказ и тихим мелодичным голосом спросил:

– Вы американец?

Луэллин ответил, что американец.

Серьезное лицо официанта тронула легкая улыбка.

– У нас есть американские журналы. Я сейчас принесу.

Луэллин подавил желание отказаться.

Официант ушел и вскоре вернулся с гордым видом, неся два иллюстрированных американских журнала.

– Спасибо.

– Пожалуйста, сеньор.

Луэллин с удовлетворением увидел, что журналы были двухгодичной давности. Это лишь подтверждало, как далек был остров от современных событий. По крайней мере, его здесь не будут узнавать.

Он прикрыл глаза, вспоминая последние месяцы.

«Это вы? Я, кажется, узнал вас…», «Скажите, вы не доктор Нокс?», «Я не ошиблась, вы Луэллин Нокс? Я была страшно огорчена, узнав…», «Я так и понял, что это вы, доктор Нокс. Какие у вас планы? Как ужасно, что вы заболели. Я слышал, вы пишете книгу? Надеюсь, это правда? Готовите нам проповедь?».

И так далее, и тому подобное. На кораблях, в аэропортах, в дорогих или скромных отелях, в ресторанах, в поездах. Признание, вопросы, сочувствие и лесть, что было самым неприятным. Эти женщины… Ох эти женщины, с подобострастными взглядами, со склонностью к поклонению.

И разумеется, пресса. Даже сейчас он все еще был в центре внимания. (К счастью, вот это уж долго не продлится.) Сколько грубых, бесцеремонных вопросов. «Какие у вас планы?», «Что бы вы сказали теперь, когда?..», «Можно утверждать, что вы верите?..», «Вы можете дать нам напутствие?».

Напутствие, напутствие, напутствие. Читателям какого-то журнала, стране, мужчинам и женщинам, всему человечеству…

Но он никогда не собирался никого наставлять. Он был проповедником Слова Божьего. А это совершенно разные вещи. Но никто этого, кажется, не понимает.

Отдых – вот что ему было необходимо. Отдых и время. Время, чтобы понять, кто он и что должен делать, чтобы разобраться в себе. Начать жизнь заново в сорок лет и жить своей жизнью. Он должен понять, что произошло с ним, Луэллином Ноксом, человеком, который пятнадцать лет прослужил проповедником.

Потягивая яркий ликер, он поглядывал на людей, огни гавани и думал, что отыскал подходящее место, чтобы разобраться во всех этих вопросах. Он не хотел бы оказаться в одиночестве среди пустыни, ему нужны были собратья. По натуре он не был отшельником или аскетом. И монашеская жизнь его не привлекала. Прежде всего, ему было необходимо понять, кто он, Луэллин Нокс. И только поняв это, он сможет жить дальше.

Возможно, все сводилось к трем вопросам Канта:

Что я знаю?

На что надеюсь?

Что я должен делать?

Из этих трех вопросов он мог ответить только на один, второй. Официант вернулся и остановился возле столика Луэллина.

– Интересные журналы? – поинтересовался он.

Луэллин улыбнулся:

– Да.

– Они не новые, к сожалению.

– Не имеет значения.

– Да. То, что было хорошо год назад, хорошо и сейчас, – изрек официант со спокойной уверенностью и добавил: – Вы с корабля «Санта-Маргарита»? – Он кивнул в сторону гавани.

– Да.

– Он правда уходит завтра в двенадцать?

– Возможно. Я не знаю. Я остаюсь здесь.

– Хотите посмотреть остров? Туристам у нас нравится. Пробудете, пока не придет следующий корабль? До четверга?

– Может, и дольше. Поживу немного.

– У вас здесь бизнес?

– Нет. У меня нет бизнеса.

– Если нет бизнеса, люди здесь долго не задерживаются. Говорят, отели неважные и заняться нечем.

– Но дел на острове, наверное, не меньше, чем везде?

– Для нас – да. Мы здесь живем, работаем. А для иностранцев – нет. Хотя живут и иностранцы. Сэр Уилдинг, англичанин. У него здесь большое поместье. Унаследовал от деда. Он теперь живет здесь постоянно, пишет книги. Он очень известный и уважаемый сеньор.

– Вы говорите о сэре Ричарде Уилдинге?

Официант кивнул:

– Да, у него здесь дом. Мы знаем его очень давно. Во время войны он не приезжал, а после вернулся. Он еще пишет картины. В наших краях вообще много художников. Француз, который живет в Санта-Долмея. Англичанин на другой стороне острова. Они очень бедные. Он пишет очень странные картины, а его жена вырезает из камня фигуры.

Официант вдруг умолк и бросился в угол к столику с перевернутым стулом – это означало, что столик зарезервирован. Он схватил стул и слегка его отодвинул, поклонившись молодой женщине, которая приблизилась к столу.

Она благодарно улыбнулась и села. И хотя она ничего не заказала, официант сразу ушел. Женщина, поставив локти на стол, устремила взгляд на гавань.

Луэллина она заинтересовала. Как и у большинства женщин, прогуливавшихся по улице, на плечах у нее была испанская шаль. Но сама она, Луэллин почти не сомневался, была либо американка, либо англичанка. Она резко выделялась среди посетителей кафе светлыми волосами. Столик, за которым она сидела, был наполовину скрыт пышными свисающими ветвями бугенвиллеи с коралловыми цветами. У сидящего за этим столом, наверное, было такое ощущение, что он смотрит на мир, и прежде всего – на огни кораблей, отражающиеся в воде гавани, из пещеры, увитой растениями.

Девушка – ибо она была очень молода – сидела неподвижно, в пассивном ожидании. Официант принес ее напиток. Она благодарно улыбнулась, ничего не сказав. Обхватив руками бокал и делая время от времени глоток, она по-прежнему смотрела на гавань.

Луэллин обратил внимание на ее кольца – на одной руке перстень с изумрудом, на другой кольцо с несколькими бриллиантами. Под шалью на ней было простое черное платье с высоким вырезом.

Она не смотрела на сидящих вокруг людей. Они же только скользнули по ней взглядом, и то без особого интереса. Было ясно, что в кафе ее хорошо знают.

«Кто же она?» – подумал Луэллин. Было немного странно, что молодая женщина ее положения сидит в кафе одна, без спутника. Но она, кажется, не испытывала никакой неловкости и держалась так, будто это было для нее привычным ритуалом. А возможно, и спутник ее скоро появится.

Но время шло, а девушка по-прежнему сидела одна. Время от времени она едва заметно кивала, и официант приносил очередной бокал.

Час спустя Луэллин сделал знак официанту принести чек и собрался уходить. Проходя мимо столика молодой женщины, он взглянул на нее. Она смотрела то на бокал, то снова на море с одним и тем же выражением лица человека, мысли которого бродят где-то далеко.

Луэллин вышел из кафе и стал подниматься по узкой улочке к своему отелю. И вдруг ему захотелось вернуться, заговорить с женщиной, предостеречь ее. Но почему ему пришло на ум это слово – «предостеречь»? Почему вдруг показалось, что ей грозит опасность?

Луэллин покачал головой. Он ничего не мог в данный момент сделать. И все же был совершенно уверен, что не ошибается.

2

Прошло две недели. Луэллин все еще жил на острове. Дни проходили размеренно. Он гулял, отдыхал, читал, снова гулял, спал. Вечерами после обеда спускался к гавани и сидел в одном из кафе. Чтение из распорядка дня вскоре пришлось исключить. Читать ему больше было нечего.

Он жил теперь только своей жизнью и чувствовал, что так и должно быть. Одиночества Луэллин не ощущал, ведь он жил среди собратьев и был единодушен с ними. Он не искал контактов, но и не избегал их. Общался со многими людьми, но это был не более чем обмен любезностями. Они желали ему добра, он желал добра им, но вмешиваться в чужую жизнь никто из них не собирался.

Такое ненавязчивое общение его вполне устраивало, за одним исключением. Мысли Луэллина постоянно возвращались к девушке, которая сидела в кафе за столиком под бугенвиллеей. Он бывал в разных кафе, но чаще всего в том, первом. И там несколько раз видел ту английскую девушку. Она всегда появлялась поздно вечером, сидела за одним и тем же столиком и уходила, как он обнаружил, когда почти все посетители уже расходились. Для него она была загадкой, хотя, кажется, ни для кого больше.

Однажды он разговорился о ней с официантом:

– Та сеньора, которая сидит вон там, англичанка?

– Да, англичанка.

– Она живет на острове?

– Да.

– Она не каждый вечер сюда приходит?

– Она приходит, когда может, – серьезным тоном ответил официант.

Ответ Луэллину показался странным, и он не раз потом о нем вспоминал.

Он не спросил имени женщины. Если бы официант захотел, то сказал бы, что такая-то сеньора живет там-то. Ну а коль скоро он этого не сделал, Луэллин понял, что есть причины, по которым ее имя не следовало сообщать иностранцу.

– А что она пьет? – поинтересовался он вместо этого.

– Бренди, – коротко ответил официант и отошел.

Луэллин расплатился, прошел между столиками к выходу и, прежде чем присоединиться к вечернему потоку прохожих, задержался на мгновение перед кафе.

Потом вдруг развернулся и решительным шагом, присущим его соотечественникам, снова вошел в кафе и приблизился к столику под бугенвиллеей:

– Вы не возражаете, если я присяду и немного поговорю с вами?

Глава 2

1

Она медленно оторвала взгляд от огней гавани и взглянула ему в лицо. Глаза ее секунду-две были широко раскрыты, взгляд казался отсутствующим. Он почувствовал, каких усилий ей стоило вернуться к действительности. Мысли ее были далеко.

Он увидел также, как она молода, и неожиданно ощутил к ней жалость. Молода не только по возрасту (ей было не более двадцати трех – двадцати четырех лет), но и в смысле зрелости. Будто готовый распуститься бутон был застигнут морозом да так и остался нерасцветшим. Он не увянет, а просто со временем упадет на землю, так и не раскрывшись. Девушка выглядела как потерявшийся ребенок. Луэллин отметил также, что она очень хороша. Мужчины всегда будут восхищаться ее красотой, стремиться помочь ей, защитить ее, заботиться о ней. Но повезет им или нет, будет зависеть от ее благосклонности. Тем не менее она сидела здесь, вглядываясь в непроницаемую даль, как бы пытаясь увидеть надежную счастливую тропу, по которой шла через жизнь и которую потеряла.

Ее широко раскрытые темно-синие глаза наконец его увидели.

– О… – произнесла она растерянно.

Луэллин ждал.

Женщина улыбнулась:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Он выдвинул стул и сел.

– Вы американец? – спросила она.

– Да.

– С корабля?

Ее взгляд снова устремился на гавань, где у причала стоял корабль. Там почти всегда стоял корабль.

– Я прибыл на корабле, но не на этом. Я здесь уже около двух недель.

– Большинство дольше здесь не задерживается.

Луэллин подозвал официанта и заказал кюрасо.

– А для вас? – спросил он женщину.

– Спасибо. Он знает… Вам, наверное, одиноко? – спросила она, прервав молчание. – Здесь мало американцев и англичан.

Она, видимо, пыталась понять, почему он с ней заговорил.

– Нет, – ответил он, – не одиноко. Я рад побыть один.

– О, так бывает, правда? – оживилась вдруг она.

– Поэтому вы и приходите сюда?

Она кивнула.

– Побыть одной? А я вам помешал?

– Нет. Это не имеет значения. Вы же посторонний.

– Понятно.

– Я даже вашего имени не знаю.

– Хотите узнать?

– Нет. Не говорите. И я вам не скажу своего. – И с сомнением добавила: – Но вам, возможно, уже сказали. Все в этом кафе меня, конечно, знают.

– Нет, не сказали. Люди, я думаю, понимают, что вам бы этого не хотелось.

– Да, понимают. У них у всех удивительно хорошие манеры. Не те, которые прививаются воспитанием, а врожденные. Никогда бы не подумала, пока сюда не приехала, что врожденная вежливость – такое замечательное качество.

Официант принес напитки, и Луэллин расплатился.

Он взглянул на бокал, который женщина обхватила ладонями.

– Бренди?

– Да. Хорошо помогает.

– Почувствовать себя в одиночестве?

– Да. И свободной.

– А вы не свободны?

– Разве кто-нибудь из нас свободен?

Луэллин задумался. Она произнесла эти слова без горечи, с какой их обычно говорят. Просто задала вопрос.

– «Человек привязан к своей судьбе». Вы это ощущаете?

– Нет, не совсем. Хотя понимаю это ощущение. Ведь наш жизненный путь предначертан, как курс корабля, и мы должны следовать по нему, как идут по курсу корабли. И пока мы его придерживаемся, с нами все в порядке. Но я скорее себя ощущаю как сбившийся вдруг с курса корабль. Чувствуешь себя потерянным среди стихии ветра и моря, не знаешь, где находишься, понимаешь, что не свободен, во власти чего-то непонятного… Какую ерунду я говорю! Наверное, бренди действует.

– Отчасти и бренди, конечно, – согласился с ней Луэллин. – Но куда он вас уносит?

– О, прочь от… в общем, прочь…

– А что гонит вас прочь?

– Ничего. Совершенно ничего. В этом-то и весь ужас. Мне повезло в жизни. У меня есть все. – Она мрачно повторила: – Все… Это не значит, что у меня не было горя, потерь. Речь не об этом. Я не тоскую и не убиваюсь по прошлому. Не пытаюсь вернуть его и пережить заново. Не хочу ни возвращаться, ни идти вперед. Я просто хочу куда-то уехать. Когда я сижу здесь и пью бренди, я уплываю куда-то за бухту, все дальше и дальше… в какое-то воображаемое место, которого на самом деле не существует. Это похоже на полеты, которые снились нам в детстве… летишь куда-то, легкий, невесомый…

Взгляд ее широко раскрытых глаз вновь ушел в себя. Луэллин наблюдал за ней.

Она вдруг вздрогнула и вернулась к действительности:

– Извините.

– Не возвращайтесь. Я ухожу. – Он поднялся. – Можно мне изредка приходить и разговаривать с вами? Если вам это неприятно, так и скажите. Я пойму.

– Нет, я не против, чтобы вы приходили. Спокойной ночи. Я еще посижу. Понимаете, мне не всегда удается прийти сюда.

2

Через неделю они встретились снова.

– Я рада, что вы еще не уехали, – сказала она, как только Луэллин сел рядом. – Думала, что вы, наверное, уехали.

– Пока поживу здесь. Не время еще уезжать.

– А куда вы поедете отсюда?

– Не знаю.

– Ждете распоряжения?

– Можно сказать и так.

– Прошлый раз, – медленно сказала она, – мы говорили только обо мне. А о вас – ни слова. Почему вы приехали сюда, на этот остров? У вас была какая-то причина?

– Наверное, та же, по которой вы пьете бренди. Мне тоже хотелось уехать, только в моем случае от людей.

– От людей вообще или каких-то определенных?

– Нет, не вообще от людей. От тех, кто меня знает… или знал… кем я был.

– Что-то… случилось?

– Да.

Она подалась вперед:

– Как у меня? Вас сбило с курса?

Он энергично покачал головой:

– Нет, совсем не так. Произошло что-то с внутренним содержанием моей жизни. Раньше в нем были цель и смысл.

– Но то, что вы сказали о людях…

– Они не понимают. Жалеют меня и хотят вернуть назад… к тому, с чем уже покончено.

Женщина наморщила лоб:

– Я не совсем…

– У меня была работа, – пояснил Луэллин, улыбнувшись. – Я ее потерял.

– Важная работа?

– Не знаю. – Он задумался. – Мне казалось, важная. Но человек не может знать, что важно, а что нет. Надо учиться не доверять собственным оценкам. Они всегда относительны.

– И вы оставили свою работу?

– Нет. – Он снова улыбнулся. – Меня уволили.

– О! – Она, казалось, была поражена. – Вы переживали?

– Конечно, переживал. Как и любой переживал бы на моем месте. Но сейчас с этим покончено.

Она нахмурилась, глядя на свой пустой бокал, и чуть повернула голову. Официант немедленно принес другой, полный.

Она отхлебнула пару глотков и сказала:

– Можно мне задать вам вопрос?

– Да, пожалуйста.

– Как вы думаете, счастье очень важно?

Луэллин задумался.

– Трудный вопрос. Если бы я сказал, что счастье чрезвычайно важно и в то же время не имеет никакого значения, вы бы приняли меня за сумасшедшего.

– Вы не могли бы выразиться яснее?

– Это как секс. Он жизненно важен и в то же время ничего не значит. Вы замужем? – Он заметил на ее пальце узенькое золотое кольцо.

– Да, второй раз замужем.

– Вы любили своего мужа?

Луэллин употребил единственное число, и она ответила не лукавя:

– Любила больше всех на свете.

– Когда вы вспоминаете свою жизнь с ним, что вам прежде всего приходит на ум, какие моменты навсегда врезались в память? Была ли эта ваша первая близость или что-то еще?

Она неожиданно засмеялась с очаровательной веселостью.

– Его шляпа, – сказала она.

– Шляпа?

– Да. Во время нашего медового месяца у него ветром унесло шляпу, и он купил новую – местную, такую смешную соломенную шляпу. Я сказала, что она больше подойдет мне, и надела ее. А он надел мою – маленькую легкомысленную шляпку, какие носят женщины. Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Он сказал, что все туристы обмениваются шляпами, а потом вдруг говорит: «Господи, как же я тебя люблю»… – Голос ее прервался. – Этого я никогда не забуду.

– Вот видите? Незабываемыми оказались волшебные мгновения единодушия, нежности, но не секс. И в то же время если сексуальные отношения не ладятся, брак обречен. То же самое и с пищей. Она необходима, без нее человек не может жить. Но как только вы насыщаетесь, она перестает вас интересовать. Счастье – тоже один из источников жизни, оно способствует развитию, это великий учитель, но никак не цель жизни. Само по себе оно не дает полного удовлетворения. – Он тихо спросил: – Так это счастья вам не хватает?

– Не знаю. Я должна быть счастлива. У меня для этого есть все.

– Но вы хотите чего-то большего?

– Меньшего, – живо ответила она. – Я хочу от жизни меньшего. У меня слишком всего много. – И неожиданно добавила: – А это так тяжело.

Они некоторое время посидели молча.

– Если бы только я знала, – сказала она наконец, – если бы хоть немного понимала, чего хочу, вместо того чтобы впадать в уныние.

– Но вы же знаете, чего хотите. Хотите уехать отсюда. Почему же вы этого не делаете?

– Уехать?

– Да. Что вас останавливает? Деньги?

– Нет, не деньги. Они у меня есть… немного, но достаточно.

– Тогда что же?

– Многое. Вы не поймете. – Ее губы сложились в насмешливую улыбку. – Это как три сестры у Чехова, которые постоянно рвутся в Москву. Но не едут и никогда не поедут, хотя в любое время могли бы пойти на станцию и сесть в поезд до Москвы. Так же как я могла бы купить билет и сесть вон на тот пароход, который отплывает сегодня вечером.

– Так почему этого не делаете?

– Мне кажется, вы знаете ответ.

Луэллин покачал головой:

– Нет, не знаю. Я только пытаюсь помочь вам его найти.

– Наверное, я, как три чеховских сестры, на самом деле не хочу никуда уезжать.

– Может быть.

– И бегство – лишь идея, с которой я ношусь.

– Возможно. У нас у всех есть фантазии, которые помогают переносить жизнь.

– И бегство – лишь моя фантазия?

– Не знаю. Вам виднее.

– А я не могу разобраться, совершенно не могу. У меня был выбор, но я совершила ошибку. А когда ошибаешься, вынужден терпеть. Не так ли?

– Не знаю.

– Вы так и будете повторять одну и ту же фразу?

– Простите, но я действительно не знаю. Вы хотите, чтобы я решил проблему, о которой не имею представления?

– Я говорю об общем принципе.

– Нет такого понятия, как общий принцип.

– Вы считаете, что не может быть ничего абсолютно правильного или неправильного?

– Нет, не считаю. Но это настолько недоступно нашему пониманию, что мы можем иметь об этом лишь смутное представление.

– Но ведь человек знает, что правильно, а что нет. Разве не так?

– Это только кажется, что он знает. А он всего лишь руководствуется существующими на данный момент моральными критериями. Или чувствует это инстинктивно. Но от истинного понимания все это далеко. Людей сжигали на кострах, и делали это не садисты или какие-то дикари, а серьезные, высоконравственные люди, убежденные, что поступают правильно. Почитайте о случаях из судебной практики Древней Греции. Например, о человеке, который не разрешил подвергнуть пыткам своих рабов, чтобы узнать правду, как тогда было принято. Считалось, что он умышленно мешает правосудию. В Америке один благочестивый служитель церкви забил до смерти своего трехлетнего сына, которого очень любил, за то, что ребенок не захотел прочесть молитву.

– Какой ужас!

– Да, потому что время изменило наши представления.

– И что же делать? – Она наклонила к нему прелестное озабоченное личико.

– Смиренно идти своей дорогой… и надеяться.

– Идти своей дорогой… Да, это понятно. Но моя дорога каким-то образом стала неверной. – Она засмеялась. – Это как вязать джемпер, упустив где-то раньше петлю.

– Ну в этом я ничего не понимаю. Никогда не вязал.

– Почему вы не хотите поделиться со мной своим мнением?

– Это было бы всего лишь мнение.

– Ну и что?

– Оно может на вас повлиять… Мне кажется, вы легко поддаетесь убеждению.

– Да. Возможно, в этом-то и заключается моя беда. – Ее лицо снова помрачнело.

Луэллин немного помолчал, а потом сдержанно спросил:

– А в чем, собственно, проблема?

– Ни в чем. – Она взглянула на него в отчаянии. – Ни в чем. У меня есть все, чего только может пожелать женщина.

– Вы снова обобщаете. Вы – не любая женщина. Вы – это вы. Есть ли у вас все, чего желаете вы?

– Да, да! Любовь и доброта, деньги и роскошь, прекрасные условия, друзья – все. Все, чего я хотела бы для себя. Нет, дело во мне самой. Что-то не в порядке со мной. – Она взволнованно посмотрела на него.

– О да! Что-то не в порядке с вами. Это совершенно очевидно, – сухо подтвердил Луэллин, и она, как ни странно, успокоилась.

3

Она слегка отодвинула бокал с бренди и спросила:

– Можно я расскажу о себе?

– Если хотите.

– Возможно, это поможет мне понять, когда в моей жизни произошел надлом.

– Может быть.

– Все в моей жизни было хорошо и обычно. Счастливое детство, прекрасный дом. Я училась в школе, занималась обычными делами, все меня любили. Может быть, если бы я сталкивалась с плохим отношением, мне бы это пошло на пользу. Наверное, я была избалованным ребенком, хотя, по-моему, нет. После школы я вернулась домой, играла в теннис, танцевала, встречалась с молодыми людьми, размышляла, чем буду заниматься. В общем, жила обычной жизнью.

– Вполне безоблачно.

– А потом я влюбилась и вышла замуж. – Голос ее слегка дрогнул.

– И жили счастливо.

– Нет, – задумчиво сказала она. – Я любила мужа, но часто была несчастна. Вот поэтому я и спросила вас, имеет ли счастье важное значение. – Женщина немного помолчала, а затем продолжила рассказ: – Это очень трудно объяснить. Я была не очень счастлива, но, как ни странно, считала, что у меня все нормально, ведь я сама выбрала эту жизнь. Нельзя сказать, что я вступала в нее с закрытыми глазами. Я, конечно, идеализировала мужа. Но мне запомнилось одно утро – я проснулась очень рано, часов в пять, перед рассветом. В такое время мыслишь как-то особенно трезво и правдиво, вам не кажется? И я отчетливо представила свое будущее. Поняла, что не буду по-настоящему счастлива, что мой муж при всем своем обаянии и веселости нрава – человек эгоистичный и жестокий. Но в то время я любила его именно за обаяние и веселый беззаботный характер. И знала, что ни на кого его не променяю, предпочту скорее несчастную жизнь с ним, чем счастливую и благополучную без него. Мне казалось, что если повезет и я не буду совершать глупостей, то сумею наладить нашу жизнь. Я смирилась с тем, что люблю его больше, чем когда-либо будет любить меня он. И что никогда не должна ждать от него большего, чем он способен мне дать. – Она на мгновение задумалась. – Конечно, тогда я не могла все это так четко сформулировать. Это сейчас я описываю свои тогдашние ощущения. Но они были реальными. Потом я по-прежнему восхищалась им, приписывала ему всяческие благородные черты, которые были чистейшим вымыслом. Но момент истины мне все-таки открылся, когда ясно стало, что ждет впереди, и можно либо идти вперед, либо повернуть вспять. В те утренние минуты, когда я поняла, какая тяжелая и страшная участь меня ждет, я была готова повернуть вспять. И все же выбрала путь вперед.

– И вы сожалеете об этом? – мягко спросил Луэллин.

– Нет, нет! – пылко воскликнула она. – Никогда не сожалела. Ни о единой прожитой минуте! Об одном только можно сожалеть – о том, что он умер.

В глазах ее уже не было апатии. Против Луэллина сидела уже не та женщина, которая уносилась из реальности в сказку. Теперь она была полна жизни.

– Он умер слишком рано, – вздохнула она. – Как там сказал об этом Макбет? «Она могла бы умереть и позже». Вот и я чувствую то же самое и говорю: «Он мог бы умереть и позже».

Луэллин покачал головой:

– Мы все это чувствуем, когда кто-то умирает.

– Все? Не знаю. Я понимала, что он болен и останется калекой до конца дней. Он тяжело переносил свое положение, ненавидел жизнь, на всех вымещал свою злость, в основном на мне. Но умирать не хотел, несмотря ни на что. Вот почему я не могу примириться с его смертью. Он обладал колоссальным жизнелюбием. Радовался бы даже половине, даже четверти оставшейся в нем жизни. О! – Она в отчаянии воздела вверх руки. – Я ненавижу Бога за то, что он отнял у него жизнь! – Она нерешительно взглянула на Луэллина. – Нельзя было этого говорить… что я ненавижу Бога.

– Лучше ненавидеть Бога, чем своих собратьев, – спокойно сказал он. – Бога вы этим не накажете.

– Но он может наказать нас.

– О нет, моя дорогая. Это мы наказываем друг друга и самих себя.

– И сваливаем вину на Бога?

– Он всегда расплачивался за нас. Он несет бремя наших протестов, нашей ненависти и нашей любви.

Глава 3

1

У Луэллина сложилась привычка подолгу гулять днем. Он поднимался от нижней части города по зигзагообразной дороге, пока город и залив не оказывались под ним. В эти послеполуденные часы они казались нереальными. Это были часы сиесты, и ни на дорогах, ни на набережной или улицах не видно было движущихся разноцветных точек. Здесь на холмах единственными человеческими существами были пастухи коз, мальчишки, которые бродили по солнцу, что-то тихонько напевая, или играли камушками. Они почтительно здоровались с Луэллином, не проявляя любопытства. Они привыкли к виду иностранцев, которые ходили энергичным шагом, обливаясь потом и расстегнув у шеи рубашку. Поскольку у Луэллина не было ни мольберта, ни кистей, ни даже альбома для эскизов, его принимали за писателя и вежливо с ним здоровались.

Луэллин отвечал на приветствия и шел дальше.

Он бродил без определенной цели. Любовался пейзажем, но особенного значения ему не придавал. Все самое значительное происходило у него в душе. То, что там вырисовывалось, было еще не очень определенное, но все же обретало очертания и форму.

Тропинка завела его в банановую рощу. Он сразу затерялся в этом море зелени, не представляя, далеко ли простирается эта роща, когда и где из нее выйдешь. Тропинка могла оказаться короткой или растянуться на километры. Оставалось только идти и идти. В конце концов придешь туда, куда приведет тропа. Это место где-то существовало, но знать о нем он не мог. Мог только определить свой дальнейший путь, усилием воли направляя шаги. Он мог повернуть назад или идти вперед. В этом у него была свобода выбора. Идти с надеждой…

Однако очень скоро с обескураживающей неожиданностью Луэллин вышел из банановой чащи на открытый склон холма. Чуть ниже, в стороне от тропинки, зигзагом уходящей вниз, сидел за мольбертом мужчина.

Луэллин видел только его спину, мощные плечи под тонкой желтой рубашкой и старую широкополую фетровую шляпу, сдвинутую на затылок.

Луэллин пошел по тропинке. Поравнявшись с художником, замедлил шаг и с интересом посмотрел на мольберт. Если художник расположился рядом с людной тропой, значит, он не возражал, чтобы смотрели на его работу.

Это была картина, написанная в энергичном стиле, широкими красочными мазками, рассчитанная на общий эффект, а не на рассматривание деталей. Довольно привлекательный образчик живописи, не отличавшийся, однако, глубиной содержания.

Художник повернул голову и улыбнулся.

– Это не основное мое занятие, просто увлечение, – весело сказал он.

На вид ему было между сорока и пятьюдесятью. Темные волосы лишь слегка тронула седина. Он был красив, но внимание Луэллина привлекла не столько его импозантная внешность, сколько обаяние и магнетизм личности. От него веяло теплом и доброй жизнерадостностью. В общем, это был человек, которого, раз увидев, забыть невозможно.

– Удивительно, – сказал художник, – какое удовольствие доставляет выдавливать на палитру сочные яркие краски и размалевывать ими холст. Иногда знаешь, что хочешь изобразить, иногда нет, но удовольствие получаешь в любом случае. – Он бросил быстрый взгляд на Луэллина. – Вы не художник, случайно?

– Нет, я приехал пожить здесь немного.

– Понятно. – Он неожиданно мазнул по голубому морю розовым. – Интересно. Оказывается, неплохо. Я так и предполагал. Непостижимо.

Художник бросил кисть на палитру, вздохнул, еще сильнее сдвинул назад потрепанную шляпу и повернулся слегка боком, чтобы получше разглядеть собеседника. И вдруг прищурил глаза, в которых мелькнул живой интерес.

– Простите, – сказал он, – вы не доктор Луэллин Нокс?

2

Внутри у Луэллина что-то оборвалось, хотя внешне это никак не выразилось.

– Да, это я, – упавшим тоном сказал он. И в тот же миг понял, что художник почувствовал его реакцию.

– Я, кажется, совершил бестактность. У вас были проблемы со здоровьем, да? Можете не беспокоиться, американцы здесь появляются нечасто, местных жителей никто не интересует, кроме их родственников, родственников их родственников и их рождений, смертей и браков. А я не в счет. Я тут живу. – Он бросил быстрый взгляд на Луэллина. – Вас это удивляет?

– Да.

– Почему?

– Мне кажется, жить здесь для вас мало.

– Вы правы. Я и не собирался здесь жить. Но потом получил в наследство от двоюродного деда большое поместье. Оно было в очень запущенном состоянии, но постепенно, как ни странно, дела стали налаживаться. – Он вдруг спохватился: – Меня зовут Ричард Уилдинг.

Луэллину это имя было знакомо – путешественник, писатель, человек разносторонних интересов и обширных знаний во многих областях науки – археологии, антропологии, энтомологии. Он слышал, что нет предмета, в котором сэр Ричард Уилдинг не был бы сведущ, хотя не считал себя профессионалом. Ко всем своим талантам, он обладал еще и даром скромности.

– Я, конечно, о вас слышал, – сказал Луэллин, – и с удовольствием читал ваши книги.

– А я, доктор Нокс, бывал на ваших проповедях. Вернее, на одной из них, в «Олимпии», полтора года назад.

Луэллин взглянул на него с искренним изумлением.

– Вас это, кажется, удивляет, – заметил Уилдинг, насмешливо улыбнувшись.

– Признаться, да. Что вас, интересно, туда привело?

– Откровенно говоря, я пошел, чтобы потом раскритиковать вас.

– Это меня не удивляет.

– И, кажется, не раздражает.

– С какой стати?

– Ну вам же не чужды человеческие эмоции, и вы, как я полагаю, верите в свое предназначение. Или это только мои предположения?

Луэллин слабо улыбнулся:

– Нет, вы правильно предполагаете.

Уилдинг немного помолчал, а потом с обескураживающей пылкостью произнес:

– Вы знаете, мне очень интересно встретиться с вами вот так. После той проповеди ужасно захотелось с вами познакомиться.

– Это было нетрудно осуществить.

– В известном смысле – да. Но для вас это была бы обязывающая встреча. А мне хотелось поговорить с вами в такой обстановке, где вы могли бы, если бы захотели, послать меня к черту.

– Ну что ж, сейчас как раз подходящий для этого случай. У меня больше нет никаких обязательств.

– Вы говорите о здоровье или о взглядах? – внимательно взглянув на него, спросил Уилдинг.

– Я бы сказал, что это вопрос функциональный.

– Гм. Не очень понятно.

Луэллин ничего не ответил.

Уилдинг стал складывать свои вещи.

– Мне хотелось бы объяснить, как получилось, что я попал в «Олимпию» на вашу проповедь. Буду откровенен, потому что, полагаю, вас не может оскорбить правда, в которой нет злого умысла. Мне очень не понравилось и до сих пор не нравится все, что символизировала собой та проповедь. Не могу выразить, какой протест вызывают у меня массовые религиозные мероприятия, да еще транслируемые по громкоговорителю. Они оскорбляют во мне все чувства.

Уилдинг заметил, что по лицу Луэллина скользнуло едва заметное насмешливое выражение.

– Вам мои рассуждения кажутся глупыми, слишком английскими?

– О нет, я воспринимаю их как некую точку зрения.

– Так вот, как уже говорил, я пришел на проповедь, заранее настроившись критически. Зная, что буду оскорблен в лучших чувствах.

– А ушли, примирившись?

Вопрос прозвучал скорее насмешливо, чем серьезно.

– Нет, мои взгляды в основном не изменились. Общение с Богом на меркантильной основе мне претит.

– Даже в меркантильном обществе, в наш меркантильный век? Разве мы не приносим Богу сезонные дары?

– Да, это, конечно, довод. Но меня поразило другое, то, чего я не ожидал. Ваша явная искренность.

– Но это же само собой разумеется.

– Сейчас, когда с вами познакомился, я это понимаю. Но тогда мне показалось, что это могло быть жульничеством, удобным, хорошо оплачиваемым жульничеством. Есть же политическое жульничество, почему не может быть религиозного? Даром слова вы, безусловно, обладаете. И извлечь наибольшую выгоду из него, как мне представляется, можно было бы, занявшись широкомасштабной деятельностью, которую вы сами или кто-то еще организовали. Последнее, как я полагаю?

– Да, такая возможность мне была предоставлена, – сдержанно сказал Луэллин.

– Не жалея расходов?

– Не жалея расходов.

– Вот это-то меня и заинтриговало, после того как я вас увидел и услышал. Как вы могли все это терпеть?

Уилдинг перебросил через плечо свою поклажу.

– Может быть, вы как-нибудь пообедаете со мной? Мне будет очень интересно с вами побеседовать. Мой дом вон там, на мысе. Белая вилла с зелеными ставнями. Но если вы не хотите, скажите прямо, не трудитесь искать предлог для отказа.

Луэллин на мгновение задумался.

– С удовольствием приду.

– Отлично. Сегодня вечером?

– Спасибо.

– В девять. Переодеваться не надо.

Уилдинг зашагал вниз по склону. Луэллин постоял, глядя ему вслед, и повернул по знакомой дороге обратно.

3

– Вам на виллу сеньора сэра Уилдинга?

Извозчик потрепанного двухместного экипажа был искренне заинтересован. Карета была разрисована веселенькими цветочками, лошадь украшена голубыми бусами. Лошадь, экипаж и сам хозяин выглядели безмятежно радостными.

– Очень приятный человек, сеньор сэр Уилдинг, – сказал возничий. – Не чужак здесь, наш. Дон Эстобаль, владелец виллы и земли, был очень стар. Его обманывали, а он целыми днями читал книги. И все время приходили новые и новые. Некоторые комнаты на вилле с пола до потолка уставлены книгами. Зачем человеку столько книг, ума не приложу. Когда он умер, мы все гадали, продадут виллу или нет. Но приехал сэр Уилдинг. Он часто здесь бывал мальчиком. Сестра дона Эстобаля была замужем за англичанином. Ее дети и внуки приезжали сюда на каникулы. После смерти дона Эстобаля вилла перешла к сэру Уилдингу. Он приехал, начал приводить поместье в порядок. Много денег потратил. Потом началась война, и он надолго уехал, но перед отъездом говорил, что, если его не убьют, он сюда вернется. И правда, вернулся. Вот уже два года, как живет здесь с новой женой.

– Он женат второй раз?

– Да. – Извозчик доверительно понизил голос: – Его первая жена была дурной женщиной. Правда, красивая, но изменяла ему с другими мужчинами, даже здесь, на острове. Не надо было ему на ней жениться. Плохо он разбирается в женщинах, слишком им доверяет. – И почти извиняющимся тоном добавил: – Мужчина должен понимать, кому можно верить. А сэр Уилдинг не понимает. И женщин не знает. Видно, уж и не научится.

Глава 4

Сэр Уилдинг принял гостя в длинной узкой комнате, до потолка уставленной книгами. Окна были открыты, и откуда-то снизу доносился приглушенный ропот моря. На низком столике у окна стояли напитки.

Уилдинг приветствовал Луэллина с явным удовольствием. Извинился за отсутствие жены.

– Она страдает мигренями. Я надеялся, что здесь в тишине и покое они пройдут, но пока заметного улучшения не видно. А врачи, кажется, не могут ей помочь.

Луэллин вежливо выразил ему свое сожаление.

– Она много пережила. Молоденькой девушке выдержать такое было не под силу. Она и сейчас еще очень молода.

– Я вижу, вы ее очень любите, – мягко заметил Луэллин, вглядываясь в выражение его лица.

Уилдинг вздохнул:

– Наверное, слишком сильно, в ущерб собственному счастью.

– А она счастлива?

– Никакой любовью не компенсировать тех страданий, через которые она прошла! – взволнованно воскликнул он.

Между двумя мужчинами установилась необычная душевная близость, которая возникла в первые же минуты их знакомства. Несмотря на то что у них не было ничего общего – они были разными по национальности, воспитанию, образу жизни, взглядам, – они общались без обычных в таких случаях сдержанности и условностей. Их будто вынесло вместе на необитаемый остров, или им пришлось проплавать долгое время на одном плоту. Они были совершенно откровенны друг с другом, как дети в простоте душевной.

Подали обед, и они прошли в столовую. Это была отличная простая еда за красиво сервированным столом. От вина Луэллин отказался.

– Если вы предпочитаете виски…

Луэллин покачал головой:

– Нет, спасибо. Я пью только воду.

– Простите, это что, ваш принцип?

– Нет. По существу, это образ жизни, которого я больше не обязан придерживаться. Теперь нет никакой причины, по которой я не мог бы пить вино, просто я к нему не привык.

При слове «теперь» Уилдинг резко поднял голову. Его это очень заинтересовало. Он уже готов был задать вопрос, но сдержался и заговорил на другие темы. Обладая обширными познаниями в самых разных областях, он был не только прекрасным собеседником, не только много путешествовал по самым неизведанным уголкам земли, но и умел заставить слушателя прочувствовать все, что повидал и пережил сам. Если вы хотели побывать в пустыне Гоби, или в Феззане, или в Самарканде, то, поговорив об этих местах с Ричардом Уилдингом, могли считать, что их посетили.

Говорил он всегда просто и непринужденно. Рассказы его не походили на лекцию или разглагольствования.

Луэллин не только с удовольствием слушал Уилдинга, но и был покорен его личностью. Его безусловное обаяние и магнетизм, как понял Луэллин, тоже были совершенно искренними. Он не прилагал никаких усилий, чтобы очаровать собеседника. Кроме того, он был очень талантливым человеком, тонким, интеллигентным, живо интересующимся как путешествиями, так и новыми идеями и людьми. Если бы он решил стать профессионалом в какой-то конкретной области… но в этом-то и состоял его секрет: он так ничего и не выбрал и никогда не выберет. Это-то и делало его удивительно человечным, душевным и очень доступным.

И все же, как казалось Луэллину, он не ответил на свой простой вопрос: «Почему мне так нравится этот человек?»

Ответ надо было искать не в талантах Уилдинга, а в его личности.

И вдруг он понял почему. Потому что, при всех его дарованиях, этому человеку было свойственно ошибаться. Его подводил и будет вновь и вновь подводить отзывчивый добросердечный характер, мешавший ему делать правильные выводы.

Трезвые, основанные на логике, разумные оценки людей и событий – преимущественно людей – ему заменяли доверчивые импульсивные впечатления, которые неизменно его подводили, потому что основывались на доброте, а не на фактах. Да, именно так. Этому человеку было свойственно ошибаться, что и делало его таким привлекательным. Такого человека, подумал Луэллин, он никогда бы не смог обидеть.

Они вернулись в библиотеку и растянулись в двух больших креслах. В камине горел огонь, но не потому, что в этом была необходимость, а просто чтобы создать ощущение домашнего уюта. Снаружи доносился плеск моря, а в окна лились ароматы вечерних цветов.

– Видите ли, – сказал Уилдинг, – меня всегда интересовали люди. Что ими движет, если можно так выразиться. Вы, наверное, считаете, что я подвергаю их хладнокровному анализу.

– Только не вы. Вы любите людей и поэтому ими интересуетесь.

– Да, это так. – Он немного помолчал и сказал: – Что может быть благороднее, чем помочь ближнему!

– Если бы! – воскликнул Луэллин.

– Странно, что именно вы относитесь к этому скептически.

– Я просто отдаю себе отчет в том, какие огромные трудности сопряжены с вашим предложением.

– А что в этом трудного? Люди хотят, чтобы им помогали.

– Да, мы все склонны верить, что кто-то каким-то волшебным образом добудет для нас то, чего не можем или не хотим добыть мы сами.

– Нужны лишь сострадание и вера, – серьезным тоном произнес Уилдинг. – Надо верить, что добро порождает добро. Люди отзываются на доверие к ним. Я много раз бывал тому свидетелем.

– Надолго ли?

Уилдинг поморщился, будто задели больное место.

– Можно водить рукой ребенка по бумаге, но когда вы уберете свою руку, ребенку все равно придется учиться писать самому. Ваша помощь может только отодвинуть процесс обучения.

– Вы пытаетесь разрушить мою веру в человека?

Луэллин улыбнулся:

– Мне кажется, что я призывал вас пожалеть человека.

– Побуждать людей проявлять себя наилучшим образом…

– Значит вынуждать их жить по очень высоким меркам. Быть всегда на высоте, как ждут от вас другие, – значит жить в постоянном напряжении. А слишком высокое напряжение приводит к срыву.

– Выходит, надо полагаться на худшее в людях? – с иронией спросил Уилдинг.

– Нельзя отрицать такой возможности.

– И это говорите вы, человек, посвятивший жизнь религии?

Луэллин улыбнулся:

– Христос сказал Петру, что прежде, чем пропоет петух, тот трижды Его предаст. Он знал слабость характера Петра лучше его самого, но любил его от этого не меньше.

– Нет, я не согласен с вами, – с горячностью возразил Уилдинг. – Моя первая жена… – он на мгновение запнулся, – могла бы быть… прекраснейшим человеком. Но попала под дурное влияние. А ей нужна была любовь, доверие, вера. И если бы не война… – Он помолчал. – Ну, в общем, это была не самая страшная трагедия войны. Я был далеко, она осталась одна, попала в плохую компанию. – Уилдинг снова помолчал и вдруг резко сказал: – Я ее не виню. Она стала жертвой обстоятельств. Тогда это меня просто сломило. Думал, никогда уже не оправлюсь. Но время лечит… – Он развел руками. – Не знаю, зачем я вам рассказываю о своей жизни. Мне бы больше хотелось узнать о вашей. Вы для меня – нечто абсолютно новое. И мне хочется знать все «почему» и «как» вашей жизни. Я был под большим впечатлением от вашей проповеди. Не потому, что вы покорили аудиторию, – это понятное явление. То же делали и Гитлер, и Ллойд Джордж. В той или иной степени это умеют делать политики, религиозные деятели и актеры. Это – дар. Меня заинтересовал не произведенный вами эффект, а вы сами. Почему вас привлекла именно эта деятельность?

– Вы спрашиваете меня о том, чего я и сам не знаю.

– Наверное, прежде всего глубокая религиозность. – Уилдинг говорил, слегка смущаясь, что вызвало у Луэллина улыбку.

– Проще говоря, вы имеете в виду веру в Бога? Но это не ответ на ваш вопрос. Веря в Бога, достаточно было бы преклонить колена где-нибудь в тихой комнате. Это не объяснение, которое вы бы хотели от меня услышать. Зачем подниматься на трибуну?

– Возможно, вы чувствовали, что таким образом можете принести больше пользы, воздействовать на более многочисленную аудиторию? – нерешительно предположил Уилдинг.

Луэллин окинул его задумчивым взглядом:

– Судя по вашим высказываниям, вы, как я полагаю, человек неверующий?

– Не знаю, что и сказать. Просто не знаю. Все-таки в какой-то степени я – верующий. И хочу верить… Верю в позитивные ценности – доброту, помощь нуждающимся, честность, прощение.

– В праведную жизнь. В добродетельность человека, – добавил Луэллин. – Да, это намного проще, чем пытаться признать Бога. Что непросто, очень трудно и очень страшно. Но еще страшнее выдержать признание Богом тебя самого.

– Страшнее?

– Это испугало Иова. – Луэллин неожиданно улыбнулся. – Он, бедолага, понятия не имел, что это такое. В мире, где действовали хорошие законы и правила, где поощрения и наказания распределялись Всевышним строго по заслугам, он был удостоен особого внимания. (Почему? Мы не знаем. Может быть, в нем и обнаружились качества, неведомые еще его поколению? Или при рождении он был наделен даром проницательности?) Как бы то ни было, все остальные продолжали получать свою долю вознаграждений и наказаний, а Иову, как ему, наверное, казалось, пришлось переместиться в другое измерение. За свою праведную жизнь ему не суждено было получить награды в виде скота и овец, а пришлось пройти через невыносимые страдания, потерять веру, пережить измену друзей, пережить чудодейственную бурю. И только потом, избранный стать звездой, как говорится в Голливуде, он смог услышать глас Бога. И все это ради чего? Ради того, чтобы он начал понимать, что есть Бог. «Стой и разумей, что я Бог». Странное испытание. Больших высот человек пока не достигал. Но долго продолжаться это, конечно, не могло. И Иов, возможно, пытаясь рассказать об этом, плел всякую несуразицу. Ведь и слов для этого подходящих не было. Да и нельзя земными средствами описать духовное явление. И тот, кто придумал конец к книге Иова, тоже не имел представления, что все это значило. Но он поступил очень разумно, приписав этой истории, в соответствии с веянием времени, назидательный счастливый конец. – Луэллин сделал паузу. – Теперь вы видите, что ваше предположение, будто я избрал публичную трибуну, чтобы принести больше пользы и воздействовать на большее количество людей, далеко от истины. Процесс воздействия как таковой не зависит от количества. А выражение «приносить пользу» слишком общо и не имеет конкретного значения. Что значит – приносить пользу? Сжигать на кострах людей во имя спасения их души? Жечь заживо колдунов, потому что они воплощение зла? Поднять уровень жизни обездоленных? В наше время это считается важным. Бороться против жестокости и несправедливости?

– Но с этим-то вы, конечно, согласны?

– Я хочу сказать, что все это – проблемы человеческого поведения. Что хорошо? Что правильно? Что неправильно? Мы – люди и должны ответить на эти вопросы как можно лучше, ведь нам жить в этом мире. Но все это не имеет никакого отношения к духовному опыту.

– Да, я начинаю понимать, – сказал Уилдинг. – Полагаю, вам тоже пришлось пережить нечто подобное? Как это происходило? Что случилось? Вы с детства знали… – Он не закончил свой вопрос. – Или, – размеренно продолжал он, – вы не имели представления?

– Нет, не имел представления.

Глава 5

1

Не имел представления… Вопрос Уилдинга вернул Луэллина в прошлое. На много лет назад.

Вот он ребенок.

Чистый и свежий горный воздух. Холодная зима, жаркое сухое лето. Небольшая деревенька. Отец – высокий, сухопарый, почти суровый. Набожный, честный человек высокого интеллекта, несмотря на непритязательность жизни и занятия. Справедливый жесткий человек, который скупо проявляет свои чувства, как бы глубоки и искренни они ни были. Мать – темноволосая уроженка Уэльса, с певучим голосом, отчего ее самая обычная речь звучала как музыка… Иногда по вечерам она читала на валлийском языке поэму, которую ее отец сочинил много лет назад для айстедвуда, фестиваля валлийских музыкантов и поэтов. Дети понимали не все, лишь смутно догадываясь о значении слов, но музыка поэзии пробуждала в душе Луэллина какую-то необъяснимую тоску. Его мать не обладала таким интеллектом, как отец, но у нее была поразительная врожденная мудрость.

Ее темные глаза медленно скользили по лицам детей и задерживались на Луэллине, ее первенце. Они смотрели оценивающе, с сомнением, почти со страхом.

Их взгляд рождал у мальчика беспокойство. Он настороженно спрашивал: «Что, мама? Я в чем-то виноват?» А она улыбалась, нежно, тепло, и говорила: «Нет, сынок. Ты у меня хороший мальчик».

Ангус Нокс резко оборачивался и бросал взгляд сначала на жену, а потом на сына.

Это было счастливое детство обыкновенного мальчика. Без роскоши, во многом спартанского характера, со строгими родителями, суровой дисциплиной. С многочисленными домашними обязанностями, заботами о четверых младших детях, участием в жизни деревни. Благочестивый, но примитивный образ жизни. Луэллин сжился с ним и принимал его как должное.

Однако он хотел получить хорошее образование, и отец его в этом поддерживал. Как все шотландцы, он с уважением относился к учебе и мечтал для своего старшего сына о лучшей доле, чем участь простого землепашца.

«Я по возможности помогу тебе, Луэллин, но много сделать не смогу. Ты должен надеяться на свои силы».

Луэллин так и делал. Поощряемый учителем, решил учиться дальше и поступил в колледж. Во время каникул работал – обслуживал клиентов отелей, кемпингов, по вечерам работал посудомойщиком.

Вместе с отцом они обсуждали его будущее. Он собирался стать либо учителем, либо врачом. Конкретного призвания у него не было, но обе профессии казались ему подходящими. В конце концов он выбрал медицину.

Приходили ли ему на ум мысли о своем предназначении, особой миссии? Луэллин попытался вспомнить.

Что-то все-таки было… Оглядываясь назад с теперешних позиций, он понимал: что-то было. Но в то время он этого не осознавал. Больше всего это походило на страх. За фасадом обыденной жизни таился страх, ужас перед чем-то, чего он не понимал. Когда он оставался один, страх ощущался сильнее, и Луэллин еще активнее включался в жизнь деревни.

Как раз в это время он стал обращать внимание на Кэрол.

Он знал ее всю жизнь. Они вместе учились в школе. Она была на два года моложе, такая застенчивая, угловатая, с очень мягким характером девочка со скобкой на зубах. Родители их дружили, и Кэрол часто бывала в доме Ноксов.

На последнем курсе Луэллин приехал домой и увидел Кэрол другими глазами. Угловатость и скобка на зубах исчезли. Перед ним была хорошенькая кокетливая девушка, свидания с которой добивались все мальчики.

Девушки в жизни Луэллина занимали до сих пор очень незначительное место. Все его время поглощали учеба и работа. Чувства его еще дремали. Но теперь мужская суть вдруг проснулась. Он стал заботиться о своей внешности, тратил скудные средства на новые галстуки и коробки конфет для Кэрол. Его мать, как и все матери, заметив в сыне признаки возмужалости, лишь улыбалась и вздыхала. Настало время, когда ей предстояло отдать его другой женщине. О женитьбе думать, конечно, рано, но, если тому суждено случиться, Кэрол будет неплохим выбором. Из приличной семьи, хорошо воспитана, с мягким характером, здорова. Все лучше, чем какая-то чужая, незнакомая ей девушка из города. «Но недостаточно хороша для твоего сына», – шепнуло ей материнское сердце. Она улыбнулась – все матери с незапамятных времен испытывали те же чувства – и нерешительно поделилась новостью с Ангусом.

– Рановато еще, – сказал он. – Парню нужно определиться в жизни. Но может попасться кто-нибудь похуже. А Кэрол – хорошая девочка. Ума, правда, маловато.

Кэрол была хороша собой и пользовалась успехом, что ей очень льстило. Поклонники не давали ей проходу, но она не скрывала, что отдает предпочтение Луэллину. Иногда заводила серьезный разговор о его будущем. Ее немного смущала неопределенность Луэллина. Ей казалось, что у него недостаточно честолюбия. Но она не показывала озабоченности.

– Лу, у тебя, конечно, есть какие-то планы? Чем ты займешься после окончания учебы?

– Без работы не останусь. Возможностей много.

– А разве тебе не нужно уже сейчас готовиться к какой-то специальности?

– Нужно, если есть склонность к чему-то, а у меня ее нет.

– Но разве ты не хочешь продвинуться в жизни?

– Продвинуться куда? – с легкой насмешкой спросил он.

– Ну… куда-нибудь.

– Но жизнь – это определенный отрезок, Кэрол. От сих до сих. – Он провел на песке линию. – Рождение, рост, школа, приобретение профессии, женитьба, дети, дом, упорная работа, пенсия, старость, смерть. От одной границы до другой.

– Я совсем не то имею в виду, Лу, и ты это знаешь. Продвинуться – значит достичь успеха, признания, так, чтобы тобой все гордились.

– Да какое это имеет значение? – сказал он как-то неопределенно.

– Имеет!

– Важно, как ты проживешь жизнь, а не куда она тебя занесет.

– Глупости! Разве ты не хочешь добиться успеха?

– Не знаю. Вряд ли.

Кэрол вдруг куда-то отдалилась, и он остался один, совершенно один. Он весь сжался, ощутив страх. «Только не я, пусть кто-то другой», – произнес он почти вслух.

– Лу! Луэллин! – донесся до него далекий голос Кэрол. – Что с тобой? У тебя такой странный вид.

Луэллин пришел в себя, снова оказавшись рядом с Кэрол. Она смотрел на него в недоумении. Вид у нее был испуганный. Он вдруг ощутил прилив нежности к ней. Она спасла его, вызволила из того безжизненного пространства. Он взял ее руку.

– Какая ты милая! – Он притянул ее к себе, нежно, почти робко поцеловал.

Ее губы ответили ему.

«Вот сейчас я могу сказать ей… – мелькнула мысль, – что я ее люблю… и когда получу диплом, мы сможем обручиться. Попрошу ее подождать меня. С Кэрол я буду в безопасности».

Но слова так и остались невысказанными. Будто чья-то осязаемая рука сдавила ему грудь, не дав ничего сказать. Реальность ощущения его испугала. Он встал.

– Как-нибудь, Кэрол, как-нибудь в другой раз мы с тобой поговорим.

Она посмотрела на него и рассмеялась. Она не так уж жаждала его признаний, предпочитая, чтобы все оставалось по-прежнему. Она невинно наслаждалась своим девичьим триумфом, принимая ухаживания молодых людей. Когда-нибудь они с Луэллином поженятся. Она была уверена в нем, ощутив в его поцелуе волнение.

Ну а что касается отсутствия у него честолюбия, это на самом деле ее не очень беспокоило. Женщины ее отечества имеют власть над мужчинами. Именно женщины руководят карьерой мужчин, побуждая их к успеху. Руководят с помощью их главного оружия – детей. Ведь они с Луэллином захотят дать своим детям все лучшее. Это и будет для Луэллина стимулом двигаться вверх.

Луэллин возвращался домой в состоянии смятения. Какие странные ощущения он пережил. Вспоминая недавние лекции по психологии, он с опаской принялся анализировать свои переживания. Может быть, его организм сопротивляется сексу? Но почему? За ужином он смущенно поглядывал на мать, пытаясь решить, нет ли у него эдипова комплекса. Тем не менее перед возвращением в колледж он обратился именно к ней, чтобы развеять свои сомнения.

– Тебе, по-моему, нравится Кэрол? – спросил он неожиданно.

«Ну вот, – подумала она с болью в сердце, – и пришло это время». Но ответила спокойно:

– Она милая девушка. И отцу, и мне она нравится.

– На днях я хотел сказать ей…

– Что любишь ее?

– Да. Хотел попросить ее подождать меня.

– Если она любит тебя, сынок, то в обещаниях нет необходимости.

– Но я ничего не смог сказать, слова как-то не шли.

Она улыбнулась:

– Пусть тебя это не тревожит. Мужчины в таких случаях лишаются дара речи. И твой отец день за днем только сидел и смотрел на меня. Причем скорее с ненавистью, чем с любовью, не в состоянии ничего вымолвить, кроме «Как дела?» и «Какая прекрасная погода».

– Но со мной было что-то другое, – хмуро сказал Луэллин. – Будто чья-то рука отталкивала меня. Как будто мне запрещалось говорить.

Мать поняла всю остроту его тревоги.

– Может быть, Кэрол тебе все-таки не подходит, – осторожно сказала она и, чтобы предварить его возражения, торопливо добавила: – В молодости, когда бурлит кровь, определить это трудно. Но в тебе есть что-то… Может, твое истинное «я», которое знает, что тебе нужно, а что нет, спасает тебя таким образом от самого себя и вредных порывов.

– Что-то внутри… – Луэллин задумался. Потом в отчаянии взглянул на мать. – Я ничего о себе не знаю.

2

Вернувшись в колледж, он постарался заполнить все свое время работой и общением с друзьями. Страх исчез, и к Луэллину вернулась уверенность. Он читал глубокомысленные диссертации о проявлении сексуальности в юношеском возрасте и теперь уже вполне сносно разбирался в самом себе.

Колледж он окончил с отличием, и это тоже укрепило его уверенность в себе. Домой он возвратился с готовым планом относительно своего будущего. Он сделает предложение Кэрол, обсудит с ней возможности, которые открылись перед ним после получения диплома. Луэллин испытывал огромное облегчение оттого, что четко представлял, как будет складываться его дальнейшая жизнь. Подходящая работа, которую он будет добросовестно и со знанием дела выполнять, любимая девушка, с которой он создаст семью и заведет детей.

Вернувшись домой, он стал активно посещать все местные празднества. В толпе людей они с Кэрол всегда были вместе, и их уже воспринимали как жениха и невесту. Он почти никогда не бывал один, а по ночам крепко спал, и ему снилась Кэрол. Это были эротические сны, и он им радовался. Значит, у него все нормально, все как и должно быть.

В этой уверенности он и жил, пока однажды, к его удивлению, отец вдруг не спросил:

– Что с тобой происходит, сын?

– А что происходит?

– Ты сам не свой.

– Но у меня все в порядке. Я никогда себя так хорошо не чувствовал.

– Физически – возможно.

Луэллин удивленно уставился на отца. Сухопарый старик отрешенного вида с глубоко запавшими горящими глазами медленно кивнул:

– Иногда человеку необходимо побыть одному.

Он не сказал больше ничего, повернулся и ушел. Луэллин тут же почувствовал, как внутри нарастает прежний необъяснимый страх. Меньше всего он хотел быть один. Он не мог, не должен оставаться один.

Тремя днями позже он пришел к отцу и сказал:

– Я ухожу в горы. Один.

Ангус кивнул:

– Хорошо. – Его загадочный взгляд с пониманием остановился на сыне.

Луэллин подумал: «Это от него мне что-то передалось… только он знает, что именно, а я – пока нет».

3

В этих пустынных местах Луэллин провел почти три недели, и за это время с ним происходили странные вещи. С первых же дней одиночество показалось ему вполне терпимым. Теперь он удивлялся, почему так упорно с ним боролся.

Луэллин много размышлял о себе, своем будущем и о Кэрол. Все выглядело отчетливо и логично. И он не сразу понял, что смотрит на свою жизнь со стороны, как зритель, а не как ее участник. Это происходило потому, что, как бы ни казались понятны и логичны события его спланированной жизни, сама она не была реальностью. Он любил Кэрол, желал ее, но жениться он не станет. Его ждали другие дела. Какие, он пока не знал. Когда он полностью осознал этот факт, наступила следующая фаза, которую он мог бы определить как период пустоты, гулкой полной пустоты. Как будто от него осталась одна оболочка, а внутри – ничего. Но ушел и страх. Обретя пустоту, он избавился от страха.

В этот период он почти ничего не ел и не пил.

Порой, как ему казалось, он начинал бредить. Перед ним, будто мираж, возникали какие-то сцены, люди.

Раз или два он отчетливо увидел какое-то лицо. Женское лицо, которое его очень взволновало. Тонкого, красивого рисунка, с запавшими висками, темными, убранными назад волосами и глубокими, почти трагичными глазами. Позади нее он однажды увидел пламя, а другой раз неясные очертания церкви. И одновременно обнаружил, что лицо принадлежит девочке. Оба раза он почувствовал ее страдание. «Если бы только я мог помочь…» – подумал он, в то же время понимая, что помочь невозможно. Сама мысль об этом была абсурдна.

В следующий раз он увидел огромный офисный стол из светлого блестящего дерева, а за ним – мужчину с тяжелой челюстью и маленькими живыми голубыми глазами. Мужчина подался вперед, как бы говоря что-то и для большей убедительности размахивая небольшой линейкой.

А однажды ему представился угол какой-то комнаты в необычном ракурсе, окно, а за ним – припорошенная снегом сосна. Вдруг чье-то лицо загородило окно. Круглое румяное лицо мужчины в очках смотрело на него сверху вниз, но Луэллин не успел его разглядеть. Изображение растворилось и исчезло.

Луэллин считал, что все эти видения рождены его воображением. Они ничего не значили и ни о чем не говорили. Он никогда не видел ни этих лиц, ни этих сцен.

Видения вскоре прекратились. Пустота, которую он так остро ощущал, сократилась в размерах. Она как бы сжалась и обрела смысл и цель. Он больше не парил в ней, она сконцентрировалась у него внутри.

Что-то ему стало понятнее, и он приготовился ждать.

4

Пыльная буря налетела внезапно. Это был один из тех неожиданных ураганов, которые случаются в пустынях с гористым ландшафтом. С воем, будто живые, в воздухе носились и кружились вихри красной пыли. Буря кончилась так же внезапно, как началась.

Наступившая тишина казалась теперь еще ощутимее.

Все снаряжение Луэллина было сметено ветром. Палатка, хлопая и кружась, как бешеная унеслась по долине. У Луэллина не осталось ничего. Он оказался совершенно один в неожиданно затихшем, будто заново рожденном мире.

Он чувствовал, что то, чего он все время ждал, должно вскоре свершиться. Его вновь охватил страх, но не прежний, с которым он боролся. Теперь он с ним смирился, ибо пустота внутри его, прибранная, приукрашенная, готова была заполниться Божественной силой. И теперь ему было страшно лишь потому, что он смиренно осознавал всю свою ничтожность.

Луэллину было трудно объяснить Уилдингу, что произошло потом.

– Понимаете, для этого просто нет слов. Но мне совершенно ясно, что это было. Это было принятие Бога. Это похоже на то, как если бы слепой, теоретически знавший о существовании солнца, чувствовавший тепло светила на своих руках, открыл вдруг глаза и увидел его.

Если раньше я верил в Бога, то теперь я его ощутил. Это было прямое личное восприятие, совершенно не поддающееся описанию. И очень страшное для человека. Я тогда понял, почему Бог, соприкасаясь с человеком, вынужден облекать себя в его телесную оболочку.

После этого события, которое длилось несколько секунд, я отправился домой. Возвращение заняло два или три дня. Я был очень истощен и слаб, когда добрался до дому.

Луэллин помолчал.

– Мою мать ужасно встревожило мое состояние. Она не могла понять, что со мной произошло. Отец, кажется, догадывался. По крайней мере, понимал, какое испытание я пережил. Я рассказал матери, какие странные необъяснимые видения мне являлись. А она вспомнила, что такое бывало и в семье отца. Видения посещали его бабушку и одну из сестер.

Отдых и пища через несколько дней вернули мне силы. Когда люди заговаривали со мной о будущем, я отмалчивался. Знал, что мое будущее предопределено, и мне оставалось только принять это как должное. Но чем мне предстояло заняться, я еще не знал.

Неделю спустя недалеко от нас было организовано большое молитвенное собрание. Наподобие тех, которые устраивает секта «возрожденцев». Мать решила пойти, отец тоже, хотя и не очень охотно. Я пошел с ними.

Луэллин взглянул на Уилдинга и улыбнулся:

– Вас бы такое собрание не заинтересовало. Топорное, отдающее мелодрамой мероприятие. Меня оно не тронуло, я был разочарован. Несколько человек поднялись для свидетельства. И тут я получил команду. Это было совершенно очевидно. Ошибки быть не могло. Я встал. Помню, как ко мне повернулись лица людей. Я не знал, о чем буду говорить. Не думал… не излагал свои взгляды. Все слова уже были у меня в голове. Иногда мне приходилось говорить быстрее, чтобы успеть их произнести, не забыть. Не могу описать, на что это было похоже. Если я скажу, что это походило на пламя и мед, вы, наверное, не поймете. Пламя меня жгло, но в то же время я ощущал сладость меда, сладость повиновения. Как страшно и как одновременно прекрасно быть вестником Господним.

– Так же ужасно, как армия со знаменами, – тихо заметил Уилдинг.

– Да, псалмист знал, о чем говорил.

– А что было потом?

Луэллин развел руками:

– Изнеможение, полнейшее изнеможение. Я, кажется, проговорил минут сорок. Когда я вернулся домой и сел у огня, меня била дрожь. Я так обессилел, что не мог ни рукой шевельнуть, ни слова вымолвить. Мать поняла мое состояние. «Это как у моего отца после айстедвуда», – сказала она. Она накормила меня горячим супом, согрела постель бутылками с горячей водой.

– Сказалась ваша наследственность, конечно, – заметил Уилдинг. – По шотландской линии – склонность к мистицизму, а по валлийской – поэтичность и голос. Вы очень ярко описали всю картину – страх, крушение планов, опустошенность и неожиданное ощущение силы, а потом изнеможение. – Он немного помолчал, а потом попросил: – Но продолжайте свой рассказ, пожалуйста.

– Осталось добавить немного. На следующий день я пошел к Кэрол. Сказал ей, что врачом не стану, а буду, скорее всего, проповедником. Объяснил, что надеялся жениться на ней, но теперь с этой надеждой придется расстаться. Она не поняла и возразила: «Но ведь врач может делать не меньше добра, чем проповедник». Я ответил, что речь идет не о том, чтобы делать добро, а о том, что я получил наказ, который должен выполнить. Она сочла абсурдным то, что я не могу жениться, поскольку я не римский католик. А я ей сказал: «Весь целиком и все, что у меня есть, принадлежит Богу». Но ей, бедняжке, было это, конечно, не понять. Она и слов-то таких никогда не слышала. Я вернулся домой, рассказал все матери, попросил ее быть поласковее с Кэрол, умолял понять меня. А она и говорит: «Я-то понимаю. У тебя не остается ничего, что бы ты мог дать женщине». Она не выдержала и заплакала: «Я чувствовала, всегда чувствовала: в тебе что-то есть. Ты был не похож на других. Но для жен и матерей это очень тяжело. Если бы я отдала тебя другой женщине, это было бы естественно. У тебя появились бы дети, и я могла бы их нянчить. А так я потеряю тебя навсегда».

Я заверил ее, что это не так, но мы оба знали, что, по существу, это было правдой. С человеческими обязательствами должно быть покончено.

Уилдинг беспокойно заерзал в кресле:

– Простите, но я не могу одобрить такой образ жизни. Человеческая любовь, сострадание, служение людям…

– Но я говорю не об образе жизни! А о человеке, который был отмечен Богом, который значит несколько больше, чем его собратья, и в то же время меньше. Он никогда не должен забывать, насколько он ничтожнее их.

– Я что-то не понимаю вас.

– Опасность в том, что можно забыть об этом, – тихо, почти про себя, сказал Луэллин. – Но тут Господь проявил ко мне милость. Я был вовремя спасен.

Глава 6

1

Уилдинга несколько озадачили последние слова Луэллина.

– Как любезно было с вашей стороны рассказать мне о своей жизни, – сказал он слегка смущенно. – Но поверьте, мною двигало не вульгарное любопытство.

– Я знаю. Вас действительно интересуют люди.

– А вы к тому же человек необычный. Я читал в ряде изданий о вашем жизненном пути. Но там были лишь фактические данные, которые меня не интересовали.

Луэллин рассеянно кивнул. Его мысли были еще в прошлом. Он вспомнил день, когда лифт поднял его на тридцать пятый этаж высотного здания. Приемную, высокую элегантную блондинку, которая его встретила, широкоплечего плотного молодого парня, которому она его передала, и, наконец, святая святых – внутренний офис магната. Из-за огромного полированного стола светлого дерева поднялся мужчина и протянул ему руку. Тяжелая челюсть, пронзительный взгляд маленьких голубых глаз. Тех самых, которые он увидел тогда в пустыне.

– Рад с вами познакомиться, мистер Нокс. Мне кажется, люди созрели, чтобы вернуться к Богу… Надо им помочь, но делать это нужно широко, масштабно… чтобы получить отдачу, ведь нам придется вложить в это дело средства… Я был на двух ваших проповедях… они произвели на меня большое впечатление… У вас это получается великолепно, каждое слово проникает в душу… это было грандиозно… грандиозно!

Бог и крупный бизнес. Действительно ли они несовместимы друг с другом? А так ли обязательно, чтобы они были совместимы? Если Бог наградил человека предприимчивостью, то почему бы не поставить ее на службу Ему?

У Луэллина не возникло ни сомнений, ни колебаний, ибо и эта комната, и этот человек были ему уже явлены, а значит, и этот путь уже предрешен. Вступил ли он на него искренне, с той наивной искренностью, такой же примитивной, как древний резной орнамент на купели? Или просто воспользовался выгодным деловым предложением, поняв, что на служении Богу можно заработать?

Луэллин не знал и даже не задавал себе таких вопросов. Это не входило в его миссию. Он был лишь покорным исполнителем Божьей воли.

Пятнадцать лет… От небольших собраний на свежем воздухе к выступлениям в лекториях, залах, на огромных стадионах.

Лица, масса неясных лиц. Уходящие вдаль ряды поднятых нетерпеливых, ждущих лиц…

А он? Что испытывал он?

Как всегда, холод, страх, пустоту, ожидание.

Но вот доктор Луэллин Нокс встает… и слова приходят сами собой, заполняют сознание, слетают с губ… Но не его собственные слова. Никогда. Однако триумф и упоение, когда он их произносит, достаются ему.

(Странно, что до сих пор он не осознавал, какая кроется в этом опасность.)

А потом – лесть женщин, искренность мужчин, полуобморочное состояние, жуткая тошнота, знаки внимания, подхалимство, истерия.

И он, вынужденный на все это реагировать, но уже не как доверенное лицо Бога, а как жалкий человек, ничтожнее всех тех, кто взирал на него с глупым обожанием. Все силы его покинули, не осталось ничего, что дает человеку право держаться с достоинством. Теперь он был больным, измученным существом, полным отчаяния, черного безысходного отчаяния.

«Бедный доктор Нокс, – говорили вокруг, – какой у него утомленный вид!»

Он был раньше физически крепким человеком, но все равно здоровья, чтобы выдержать эти пятнадцать лет, ему не хватило. Тошнота, головокружение, одышка, сердцебиение, обмороки, потеря сознания – все говорило о крайнем истощении организма.

В горном санатории он лежал пластом, глядя в окно на темный силуэт сосны на фоне неба. Иногда над ним склонялось круглое румяное лицо с серьезными глазами, напоминающими из-за толстых стекол очков глаза совы.

– Вам придется набраться терпения. Это долгое дело.

– Да, доктор?

– К счастью, у вас сильный организм, но вы его беспощадно перенапрягли. Пострадали сердце, легкие, все органы.

– Вы хотите сказать, что я умираю? – с едва заметным любопытством спросил Луэллин.

– Ни в коем случае. Мы поставим вас на ноги. Потребуется много времени, как я уже сказал, но вы уедете отсюда здоровым. Только… – Врач нерешительно умолк.

– Только – что?

– Вы должны понять, доктор Нокс, в будущем вам придется вести спокойную жизнь. Общественная деятельность исключается. Ваше сердце этого не выдержит. Никаких трибун, напряжения, речей.

– Но после того, как я отдохну…

– Нет, доктор Нокс, сколько бы вы ни отдыхали, мое заключение не изменится.

– Понимаю. – Луэллин так и думал. – Значит, полное истощение?

– Да. Именно так.

Истощение. Востребован Богом для Его целей. Но инструмент ведь человеческий, хрупкий, долго не прослужил. И не может быть больше полезен. Использован, отвергнут и выброшен.

Что же дальше?

Вот в чем вопрос. Что дальше? Кто он, Луэллин Нокс, в конце концов?

Ответ ему еще предстояло найти.

2

Его мысли прервал голос Уилдинга:

– Могу ли я спросить, каковы ваши дальнейшие планы?

– У меня нет никаких планов.

– В самом деле? Возможно, вы надеетесь вернуться…

– Возврата быть не может, – резковато прервал его Луэллин.

– В какой-нибудь иной форме?

– Нет. С этим должно быть покончено полностью.

– Вам прямо так и сказали?

– Более лаконично. Никакой общественной деятельности. Врачи на этом настаивали. Никаких трибун. То есть конец всему.

– А спокойный образ жизни? Я понимаю, что «образ жизни» – не ваш термин. Я имею в виду должность священника в какой-либо церкви?

– Я был евангелистом, сэр Ричард. А это разные вещи.

– Простите. Кажется, я понимаю. Вам предстоит начать совершенно новую жизнь.

– Частную жизнь обыкновенного человека.

– Вас это смущает и пугает?

Луэллин покачал головой:

– Нет. За недели, проведенные здесь, я понял, что избежал серьезной опасности.

– Опасности? Какой?

– Человеку нельзя доверять власть. Она растлевает его душу. Сколько бы еще я смог продержаться, не поддавшись этому пороку? Я подозреваю, что он уже затронул меня. В те минуты, когда я выступал перед огромными массами людей, разве не мелькала у меня самонадеянная мысль, что это я говорю с ними, я обращаюсь к ним с посланием, я знаю, что им можно делать и чего нельзя. Разве мне не казалось, что я уже не просто вестник Господень, а чуть ли не наместник Его на земле? Понимаете? Прямо визирь, вознесенный над другими людьми! Но Господь, – сказал он уже спокойнее, – милостиво избавил меня от позора.

– А то, что с вами произошло, не поколебало вашей веры?

Луэллин рассмеялся:

– Веры? Странное слово, на мой взгляд. Мы что, верим в солнце, луну, в стул, на котором сидим, в землю, по которой ходим? Если мы знаем, что они существуют, зачем нужна вера? И не считайте, пожалуйста, что я пережил трагедию. Ничего подобного. Я следовал и все еще следую назначенной мне дорогой. И мой приезд сюда, на остров, был вполне закономерен, как в свое время будет и отъезд.

– Вы считаете, что получаете… как вы это называете? Указание?

– Нет, ничего столь определенного. Но постепенно дальнейший ход событий станет не только желанием, но и неизбежным. В сознании все прояснится, и я буду знать, куда идти и чем заниматься.

– Так просто?

– Думаю, да. Это вопрос гармонии, если можно так выразиться. Неправильный ход событий – под неправильным я подразумеваю не что-то дурное, а ошибочное – даст о себе знать сразу. Это все равно что сбиться в танце или взять неверную ноту во время пения. – В памяти у него всплыло еще одно сравнение, и он добавил: – Будь я женщиной, я бы сказал, что это равносильно неправильно выполненной петле в вязанье.

– Кстати, о женщинах. Возможно ли, что вы вернетесь домой и разыщете свою первую любовь?

– Сентиментальный конец? Вряд ли. Кроме того, – он улыбнулся, – Кэрол давно уже замужем. У нее трое детей, а муж делает успешную карьеру, занимаясь продажей недвижимости. Мы с Кэрол не подходили друг другу. Это была юношеская любовь, которая не переросла в глубокое чувство.

– А других женщин за эти годы в вашей жизни не было?

– Слава богу, нет. Вот если бы я встретил ее…

Луэллин умолк, озадачив Уилдинга. Тот ведь не знал, чей образ возник перед внутренним взором Луэллина – крылья темных волос над нежными висками, трагичные глаза.

Луэллин был уверен, что когда-нибудь с ней встретится. Она должна быть столь же реальной, как стол в офисе и санаторий. Где-то она живет. Если бы он встретился с ней в тот период, когда служил Богу, он был бы вынужден от нее отказаться. Этого бы от него потребовали. Смог бы он это сделать? Он усомнился.

Его таинственной любовью была не Кэрол и не героини тех мимолетных увлечений, порожденных весной и обострением чувств молодого человека. Тогда от него жертв не требовалось. Сейчас же он свободен, и когда они встретятся… Луэллин не сомневался, что они встретятся. Но при каких обстоятельствах, где, когда – все это было неизвестно. Каменная церковная купель и языки пламени были единственной приметой. И все же Луэллин чувствовал, что близок к этой встрече, что она скоро произойдет.

Он вздрогнул, когда дверь между книжными шкафами внезапно открылась. Уилдинг оглянулся и от удивления привстал с кресла:

– Дорогая, я не ожидал…

На ней не было ни испанской шали, ни черного платья с высоким вырезом, а что-то прозрачное, летящее, розовато-лилового тона. И наверное, именно благодаря цвету Луэллину показалось, что она принесла с собой старомодный запах лаванды. Увидев его, она остановилась. Ее широко распахнутые, с нездоровым блеском глаза смотрели на него, совершенно ничего не выражая. Луэллину стало не по себе.

– Дорогая, как твоя голова? Лучше? Это доктор Нокс. Моя жена, – представил их друг другу Уилдинг.

Луэллин подошел, взял ее безжизненную руку и официальным тоном сказал:

– Рад с вами познакомиться, леди Уилдинг.

Широко раскрытые глаза ожили. В них промелькнуло едва заметное облегчение. Уилдинг пододвинул ей кресло, она села и быстро отрывисто заговорила:

– Значит, вы доктор Нокс? Я, разумеется, о вас читала. Странно, что вы оказались здесь, на острове. Интересно, что вас сюда привело? Иностранцы в эти края редко приезжают, правда, Ричард? – Она слегка повернула голову и снова все так же торопливо и бессвязно продолжала: – Я хочу сказать, что они не задерживаются на острове. Прибывают на пароходах и снова уплывают. Куда, интересно? Я часто над этим задумываюсь. Покупают фрукты, дурацкие куклы и соломенные шляпы, которые здесь делают, возвращаются на корабль, и он уходит. Куда они возвращаются? В Манчестер или Ливерпуль? Может, в Чичестер? И ходят в собор в плетеных соломенных шляпах. Забавно, правда? В жизни много забавного. Вот говорят: «Я не знаю, то ли уезжаю, то ли приезжаю». То же, бывало, говорила и моя старая няня. Но ведь так оно и есть, правда? Это же жизнь. Уезжаем мы или приезжаем? Я не знаю. – Она покачала головой и неожиданно рассмеялась, откинувшись на спинку кресла.

«Да она вот-вот потеряет сознание, – подумал Луэллин. – Осознает ли это Ричард?»

Он искоса бросил взгляд на Уилдинга и понял, что этот умудренный опытом человек ни о чем не подозревает. Он с любовью склонился над женой и озабоченно сказал:

– Дорогая, тебя лихорадит. Напрасно ты встала.

– Мне стало лучше… это от таблеток, которые я принимаю. Они снимают боль, но одурманивают. – Она неуверенно рассмеялась и откинула со лба прядь светлых блестящих волос. – Не беспокойся обо мне, Ричард. Предложи лучше доктору Ноксу чего-нибудь выпить.

– А тебе что дать? Может быть, немножко бренди? Тебе станет лучше.

Она поморщилась:

– Нет, только содовой с лимоном.

Уилдинг принес жене бокал, и она с улыбкой его взяла.

– Вот уж поистине, смерть от алкоголя тебе не грозит.

Улыбка застыла у нее на лице.

– Как знать? – пожала плечами она.

– Я знаю. Нокс, вам что предложить? Легкий напиток? Виски?

– Бренди с содовой, если можно.

Не отрывая взгляда от его бокала, леди Уилдинг вдруг сказала:

– Мы могли бы уехать. Уедем, Ричард?

– Оставим виллу? Остров?

– Да, об этом я и говорю.

Уилдинг налил себе виски и вернулся к ее креслу.

– Уедем, куда только захочешь, дорогая. Куда угодно, в любое время. Хоть сегодня, если пожелаешь.

Она глубоко вздохнула:

– Ты так добр ко мне. Но нет, я, конечно, не хочу отсюда уезжать. Да и ты не можешь оставить без присмотра поместье. Дела наконец пошли на лад.

– Да, но все это не имеет значения. Главное – это ты.

– Я могла бы уехать одна… ненадолго.

– Нет, уедем вместе. Я хочу, чтобы ты всегда чувствовала заботу, поддержку.

– Считаешь, что мне нужен страж? – Ею вдруг овладел безудержный смех, который она внезапно оборвала, зажав рот рукой.

– Я хочу, чтобы ты всегда знала, я – рядом.

– О… знаю… знаю…

– Уедем в Италию. Или в Англию, если хочешь. Ты, наверное, соскучилась по Англии.

– Нет, – сказала она. – Никуда мы не уедем. Останемся здесь. Везде, куда бы мы ни поехали, будет то же самое. Всегда то же самое. – Она обмякла в кресле, устремив перед собой угрюмый взгляд. Потом вдруг подняла голову и взглянула через плечо в обеспокоенное лицо Уилдинга. – Дорогой Ричард, ты изумительно ко мне относишься. Всегда так терпелив.

– До тех пор, пока ты это осознаешь, для меня не может быть ничего важнее тебя.

– Знаю… о, очень хорошо знаю.

– Я так надеялся, что на острове ты будешь счастлива, но – я, конечно, понимаю – здесь слишком мало развлечений.

– Ну вот доктор Нокс пришел.

Она повернулась к гостю и неожиданно задорно и весело улыбнулась. «Какой же веселой и очаровательной она могла бы быть, – подумал Луэллин, – и, наверное, была».

– А остров и вилла, – продолжала она, – это просто рай земной. Ты однажды так сказал, и я поверила. Действительно, здесь просто рай земной.

– Да.

– Но я не умею это ценить. Вы не думаете, доктор Нокс, – она вновь заговорила отрывочными фразами, – что надо обладать сильным характером, чтобы жить в раю? Как те благословенные старцы, которые сидели кругом под деревьями с золотыми венцами на головах, а потом полагали их перед стеклянным морем. Я всегда думала, что они, наверное, тяжелые, эти венцы. Может, поэтому Бог разрешил им их снять. Ведь трудно все время носить венец. Вот и у человека… может ведь быть слишком много всего, а? Я, пожалуй… – Она встала и покачнулась. – Пожалуй, пойду снова лягу. Ты, кажется, прав, Ричард, меня в самом деле лихорадит. Венец все-таки тяжело носить. Мне надо бы жить в другом месте, но только где, я не знаю. Если бы…

Она вдруг покачнулась и рухнула бы на пол, если бы Луэллин, который этого ожидал, не подхватил ее, передав потом Уилдингу.

– Ее надо уложить в постель, – решительно сказал он.

– Да, да. А потом позвоню врачу.

– Она выспится, и все пройдет.

Ричард Уилдинг посмотрел на него с сомнением.

– Давайте я вам помогу, – предложил Луэллин.

Вдвоем они пронесли его жену через дверь, в которую она вошла, по небольшому коридору к открытой двери спальни. Осторожно опустили на широкую деревянную кровать, украшенную резьбой, с балдахином из роскошной темной парчи. Уилдинг вышел в коридор и крикнул:

– Мария, Мария!

Луэллин быстро оглядел комнату, прошел через занавешенную нишу в ванную комнату, заглянул в зеркальный шкафчик и вернулся в спальню.

– Мария! – нетерпеливо снова крикнул Уилдинг.

Луэллин подошел к туалетному столику.

Минуту спустя вернулся Уилдинг. За ним шла невысокая темноволосая служанка. Она приблизилась к кровати и склонилась над лежавшей женщиной, издав какой-то возглас.

– Позаботьтесь о госпоже, – коротко бросил Уилдинг. – Я иду звонить врачу.

– В этом нет необходимости, сеньор. Завтра утром с ней все будет в порядке.

Уилдинг, покачав головой, неохотно покинул комнату.

Луэллин последовал за ним, но в дверях задержался и спросил:

– Где она это держит?

Служанка мгновение растерянно смотрела на него, хлопая глазами, потом ее взгляд невольно остановился на стене за его головой. Луэллин обернулся. Там висела небольшая картина, пейзаж в стиле Коро. Луэллин снял ее с гвоздя. За ней скрывался небольшой, старого образца стенной сейф, где женщины обычно хранили драгоценности, но который не уберег бы их от современных взломщиков. Ключ торчал в замке. Луэллин осторожно его повернул и заглянул внутрь. Кивнул и, обменявшись с Марией понимающими взглядами, снова закрыл.

Луэллин вышел из комнаты и присоединился к Уилдингу. Тот только что положил телефонную трубку:

– Доктора нет на месте. Принимает где-то роды, кажется.

– Я думаю, – осторожно подбирая слова, сказал Луэллин, – Мария знает, что надо делать. Она уже оказывала леди Уилдинг подобную помощь.

– Да… да… Наверное, вы правы. Она очень предана моей жене.

– Я это заметил.

– Ее любят все. Она внушает любовь… любовь и желание ее защитить. Здешний народ очень бережно относится к красоте, особенно если она в горе.

– И в то же время они намного реалистичнее, чем англосаксы.

– Возможно.

– Они не прячутся от реальности.

– А мы прячемся?

– Очень часто. Какая красивая комната у вашей жены. Знаете, что меня поразило в ней? Отсутствие аромата духов, который так любят женщины. Ощущается только запах лаванды и одеколона.

Ричард Уилдинг кивнул:

– Да. Ширли ассоциируется у меня с лавандой. Она напоминает о детстве. Я вспоминаю бельевой шкаф матери, благоухающий лавандой. Тонкие белые простыни и маленькие мешочки лаванды, которые она между ними клала. Чистый свежий аромат весны. Такие простые деревенские обычаи.

Он вздохнул и посмотрел на своего гостя. Луэллин устремил на него взгляд, значения которого Уилдинг не понимал.

– Мне пора идти, – сказал наконец Луэллин и протянул руку.

Глава 7

– Вы по-прежнему приходите сюда? – спросил Нокс, подождав, пока отойдет официант.

Леди Уилдинг ответила не сразу. Сегодня она не смотрела на гавань. Взгляд ее был устремлен на бокал с золотистой жидкостью.

– Апельсиновый сок, – пояснила она.

– Понимаю. Жест.

– Да. Помогает… делать вид.

– О, несомненно.

– Вы сказали ему, что видели меня здесь? – спросила она.

– Нет.

– Почему?

– Это причинило бы ему боль. К тому же он ничего не спросил.

– А если бы спросил, сказали бы?

– Да.

– Почему?

– Потому что чем проще, тем лучше.

Она вздохнула:

– Я вот думаю, понимаете ли вы, что происходит?

– Не знаю.

– Но вы видите, что я не могу причинить ему боль? Видите, как он добр? Как верит в меня? И думает только обо мне.

– Вижу. Он хочет заслонить вас от горя и зла.

– Он слишком много на себя берет.

– Да, слишком.

– Бывает, попадаешь в положение, из которого не можешь выбраться. Приходится притворяться… изо дня в день. И тогда устаешь и хочется крикнуть: «Перестань любить меня, опекать, заботиться обо мне, следить за мной!» – Она сжала обе руки в кулаки. – Я так хочу быть счастливой с Ричардом! Так хочу! Ну почему я не могу? Почему все меня раздражает?

– «Подкрепи меня вином, освежи меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви».

– Да, именно так. Это обо мне. И в этом виновата я.

– Почему вы вышли за него замуж?

Глаза ее расширились.

– О, все очень просто. Я в него влюбилась.

– Понятно.

– Это была безрассудная страсть, мне кажется. Он обладает огромным обаянием и сексуальной притягательностью, понимаете?

– Да, понимаю.

– И в нем много романтики. Один старый человек, который знал меня всю жизнь, предостерегал меня. Он говорил: «Заведи роман с Ричардом, но не выходи за него замуж». Он был прав. Понимаете, я была в то время очень несчастна, и тут появился Ричард. Я грезила наяву. Любовь, Ричард, остров, лунный свет. Это скрашивало жизнь и никому не причиняло вреда. Теперь я получила свою мечту, но я не та, что была героиней этой мечты. Я только та, которая об этом грезила. В этом-то и беда. – Она взглянула Луэллину в глаза. – Смогу ли я стать героиней своей мечты? Мне так бы этого хотелось!

– Нет, не сможете, если не станете поистине самой собой.

– Я могла бы уехать… но куда? К прошлому возврата нет, оно ушло, рассеялось. Надо бы начать все заново, но я не знаю, как и где это сделать. Да и не могла бы я причинить Ричарду боль. Он и без того хлебнул много горя.

– Правда?

– Да, от женщины, на которой был женат. Настоящая уличная девка. Очень красивая, довольно добрая, но совершенно порочная. А Ричард ничего этого в ней не замечал.

– Да, это похоже на него.

– Она подло изменяла ему. Ричард очень страдал. Винил себя, считал, что в чем-то не оправдал ее надежд. Совершенно не осуждал ее, а только жалел.

– Он слишком всех жалеет.

– Разве можно слишком жалеть?

– Да. Жалость мешает трезвому восприятию. А кроме того, она оскорбительна.

– Что вы имеете в виду?

– То же, что имел в виду в своей молитве фарисей: «Боже! Благодарю Тебя, что я не таков».

– Разве вам никогда не бывает кого-либо жаль?

– Бывает. Я же человек. Но я боюсь этого.

– Но как может жалость навредить?

– Может повлиять на человека.

– А это плохо?

– Последствия могут оказаться пагубными.

– Для вас?

– Нет, нет, не для меня. Для другого человека.

– Тогда как же быть, если тебе кого-то жаль?

– Оставить его в руках Божьих, где ему и положено быть.

– Но это бесчеловечно… и жестоко.

– Зато не так опасно, как поддаться снисходительной жалости.

Она наклонилась к нему ближе:

– Скажите, а меня вам жаль… ну хоть сколько-нибудь?

– Стараюсь подавить в себе это чувство.

– Зачем?

– Чтобы не вызвать у вас жалость к самой себе.

– А вы считаете, что мне себя не жаль?

– А вам жаль?

– Нет, – помедлив, сказала она. – На самом деле не жаль. Я сама устроила себе такую жизнь. Это моя вина.

– Обычно так и бывает, но в вашем случае вы, возможно, и не виноваты.

– Скажите… вы – мудрый человек, читаете людям проповеди… что мне делать?

– Вы знаете сами.

Она посмотрела на него и неожиданно засмеялась, радостно, дерзко.

– Да, знаю, – сказала она. – Бороться.

Часть четвертая

Как это было вначале – 1956

Глава 1

Луэллин оглядел здание перед тем, как войти. Оно было таким же неприглядным, как и сама улица, на которой стояло. В этом районе Лондона все еще царили разруха и запустение, оставшиеся после военных лет. Зрелище удручало, да и сам Луэллин пребывал в подавленном состоянии. Он приехал сюда с печальной миссией. Нельзя сказать, что он пытался от нее уклониться, но понимал, что вздохнет с облегчением, когда ее исполнит.

Он расправил плечи и, поднявшись по ступенькам, миновал вращающуюся дверь.

Внутри шла напряженная деловая жизнь. Во всем чувствовался порядок и дисциплина. По коридору со сдержанной торопливостью проходили сотрудники. Перед Луэллином задержалась молодая женщина в светло-голубой форменной одежде:

– Чем могу вам помочь?

– Мне нужна мисс Фрэнклин.

– К сожалению, мисс Фрэнклин сегодня утром не сможет никого принять. Я отведу вас к секретарю.

Луэллин вежливо, но настойчиво повторил, что ему необходимо увидеться с мисс Фрэнклин.

– У меня к ней важное дело… Будьте любезны, передайте ей это письмо.

Молодая женщина привела его в маленькую приемную и торопливо ушла. Минут через пять к нему вышла полная женщина с добрым лицом:

– Я мисс Хэррисон, секретарь мисс Фрэнклин. Боюсь, вам придется немного подождать. Мисс Фрэнклин сейчас с ребенком, который перенес операцию и просыпается после наркоза.

Луэллин поблагодарил ее и стал расспрашивать о фонде. Она сразу оживилась и принялась увлеченно рассказывать:

– Это довольно старый фонд. Он был основан в 1840 году Натаниэлем Уорли, владельцем металлургического завода, для помощи умственно отсталым детям. К сожалению – продолжал журчать ее голос, – денежные поступления стали сокращаться, инвестиции приносили все меньше прибыли… цены росли… ну и просчеты администрации сыграли роль. Однако с тех пор, как мисс Фрэнклин стала директором…

Лицо ее просветлело, и она заговорила еще быстрее. Было очевидно, что мисс Фрэнклин для нее что солнце на небе. Мисс Фрэнклин расчистила авгиевы конюшни, мисс Фрэнклин реорганизовала и то, и это, мисс Фрэнклин сражалась с властями и победила, и теперь мисс Фрэнклин взяла бразды правления в свои руки, и все идет наилучшим образом в этом лучшем из миров. Луэллин удивлялся, почему восторги женщины по отношению к другой выглядят такими жалкими. Он усомнился, понравится ли ему эта деловая мисс Фрэнклин. Она, наверное, принадлежит к категории пчелиных маток. Вокруг них трудятся другие женщины, а они лишь пожинают плоды, пользуясь вверенной им властью.

Наконец Луэллина провели наверх. Они прошли по коридору и остановились перед какой-то дверью. Мисс Хэррисон постучала и отступила, сделав знак Луэллину войти в святая святых – кабинет мисс Фрэнклин.

За столом сидела хрупкая усталая женщина.

Она встала и пошла ему навстречу. Луэллин, потрясенный, смотрел на нее в благоговении.

– Вы… – выдохнул он едва слышно.

Она озадаченно сдвинула брови, тонкие изящные брови, так хорошо ему знакомые. Это было то самое лицо – бледное, тонкое, с большим печальным ртом, необычно посаженными темными глазами, с поднятыми над висками волосами, как торжествующий взмах крыльев. Трагичное лицо, подумал он, но этот щедрый рот создан для улыбки, а строгое гордое лицо может преобразиться от нежности.

– Доктор Луэллин? – тихо спросила она. – Зять мне писал, что вы приедете. Очень любезно с вашей стороны.

– Весть о смерти сестры, наверное, была для вас тяжелым ударом.

– Да. Ширли была так молода.

Голос ее дрогнул, но она быстро собой овладела. «Умеет держать себя в руках», – подумал Луэллин.

Одежда ее чем-то напоминала монашескую – черная с небольшой белой отделкой у ворота.

– Я бы хотела умереть вместо нее, – спокойно сказала она. – Но так всегда, наверное, говорят.

– Не всегда. Только если очень кого-то любишь или если жизнь невыносима.

Ее темные глаза расширились. Она взглянула на него вопрошающе:

– Вы действительно Луэллин Нокс?

– Был. Сейчас я называю себя доктором Мюрреем Лоуэллином. Это избавляет от бесконечных соболезнований и чувства неловкости как меня, так и других.

– Я видела в газетах ваши фотографии, но вряд ли бы вас узнала.

– Да, верно. Многие меня теперь не узнают. В прессе мелькают уже другие лица. К тому же я, наверное, поубавился в размерах.

– Поубавились?

Луэллин улыбнулся:

– Не в физическом отношении, а в смысле значимости. – Он сделал паузу и продолжал: – Вы, очевидно, знаете, что я привез вам личные вещи вашей сестры. Ваш зять думает, что они будут для вас очень дороги. Они у меня в отеле. Может быть, вы пообедаете там со мной? Или, если хотите, я принесу их сюда?

– Я благодарна вам за то, что вы их привезли. Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали все, что знаете о Ширли. Я ее так давно не видела. Почти три года. Все еще не могу поверить, что она умерла.

– Представляю, как вы себя чувствуете.

– Я очень хочу услышать все, что вы можете мне о ней рассказать. Только не надо слов утешения. Вы, я думаю, все еще верите в Бога. Ну а я – нет! Простите, если вам это кажется оскорбительным. Но так вы лучше поймете, что я испытываю. Если и есть на свете Бог, то он жесток и несправедлив.

– Потому что дал вашей сестре умереть?

– Не стоит вдаваться в дискуссию по этому поводу. И, пожалуйста, не говорите со мной о религии. Расскажите лучше о Ширли. Я так и не поняла, как произошло несчастье.

– Она переходила дорогу, ее сбил и переехал тяжелый грузовик. Она умерла сразу, не мучилась от боли.

– Так мне и Ричард писал. Но я подумала, может, он жалеет меня, что-то скрывает. Это на него похоже.

– Да, это верно. Но я ничего не скрываю. Это совершенная правда, что ваша сестра скончалась сразу и не страдала.

– Как это случилось?

– Все произошло поздно ночью. Ваша сестра сидела в открытом кафе и смотрела на гавань. Когда вышла из кафе, стала переходить улицу, не посмотрев по сторонам. Из-за угла выехал грузовик и сбил ее.

– Она была одна?

– Да.

– А как же Ричард? Почему его не было с ней? Все это так странно. Не понимаю, как он мог разрешить ей пойти ночью одной в кафе? Я думала, он будет заботиться о ней, беречь ее.

– Не вините его. Он ее обожал, всячески оберегал. Но в тот раз он не знал, что она ушла из дому.

Лицо Лауры смягчилось.

– Да, я несправедлива к нему. – Она сцепила руки. – Это так жестоко, бессмысленно! После всего, что Ширли пережила, ей досталось всего лишь три года счастья.

Луэллин ответил не сразу, только смотрел на нее.

– Простите, вы очень любили сестру?

– Больше всего на свете.

– И тем не менее три года ее не видели. Они много раз вас приглашали, но вы так и не приехали?

– Трудно было оставить работу, найти мне замену.

– Возможно, но все можно было уладить. Почему вы не захотели поехать?

– Я хотела, хотела!

– И все же нашлись причины, чтобы не поехать.

– Я же объяснила вам. Моя работа здесь…

– Вы так сильно любите свою работу?

– Люблю? Нет, – удивленно ответила она. – Но это важная работа, необходимая. Эти дети никому не были нужны. Я считаю… я занимаюсь полезным делом.

Ее серьезность показалась Луэллину несколько странной.

– Конечно, полезным, я не сомневаюсь.

– Здесь был полный развал. Мне пришлось вложить много труда, чтобы наладить работу.

– Вы, я вижу, отличный администратор. И характер у вас сильный. Вы умеете управлять людьми. Да, я уверен, вы делаете очень нужную и полезную работу. Она приносит вам радость?

– Радость? – Лаура посмотрела на него с недоумением.

– Чему вы так удивляетесь? Работа может быть и радостью, если вы их любите.

– Кого?

– Детей.

– Нет, не люблю… на самом деле не люблю… в том смысле, о котором вы говорите. Я бы хотела их любить. Но тогда…

– Вот тогда это было бы радостью, а не долгом. Вы это имели в виду? Но чувство долга у вас, видимо, в крови.

– Почему вы так решили?

– Потому что это у вас на лице написано. Только почему, интересно? – Он вдруг встал и нервно прошелся по комнате. – Чем вы занимались всю жизнь? Это так странно, непонятно – знать вас так хорошо и не знать о вас ничего. Не знаю, с чего начать.

Его смятение было столь очевидным, что Лаура лишь удивленно на него смотрела.

– Я, наверное, кажусь вам сумасшедшим. Вы ничего не понимаете, да и не можете понять. Я приехал в эту страну, чтобы встретиться с вами.

– Передать мне вещи Ширли?

Луэллин только нетерпеливо махнул рукой:

– Да, да, я и сам думал, что ради этого. Исполнить поручение Ричарда, потому что у него нет на это душевных сил. Я даже не подозревал, что это будете вы. – Он наклонился к ней через стол. – Послушайте, Лаура, вы все равно должны когда-нибудь об этом узнать, так пусть это произойдет сейчас.

Много лет назад, еще до того, как я стал проповедником, у меня было три видения. Ясновидение – наше родовое свойство. Наверное, оно передалось и мне. Я увидел три сцены так же ясно, как вижу вас. Кабинет со столом, за которым сидел мужчина с тяжелой челюстью. Окно, а за ним сосны на фоне неба и человека с круглым розовым лицом и совиным взглядом. Позже именно с этими сценами я столкнулся в реальной жизни. Человек за большим столом был мультимиллионером, который финансировал нашу религиозную кампанию. А потом я лежал в санатории и смотрел в окно на запорошенные снегом сосны. А возле моей кровати стоял врач с розовым лицом и говорил мне, что с моей деятельностью евангелиста должно быть покончено.

А третьим видением были вы, Лаура, вы. Я видел вас так же отчетливо, как сейчас. Вы выглядели моложе, но ваши глаза были столь же печальны, а лицо трагично. Фон, на котором вы мне явились, был неясен, но смутно, как на театральном заднике, вырисовывалась церковь, а после – языки пламени.

– Пламени? – взволнованно переспросила Лаура.

– Да. Вам не пришлось пережить пожар?

– Однажды, в детстве. Но церковь… какая она была? Католическая, с Богоматерью в голубой накидке?

– Ничего определенного. Ни цвета, ни огней. Да, еще была купель. И вы стояли возле нее.

Луэллин увидел, как с лица Лауры сошла краска. Она медленно подняла руки к вискам.

– Вам это знакомо, Лаура? Что это означает?

– «Ширли Маргарет Эвелин, во имя Отца и Сына и Святого Духа…» – Голос Лауры на мгновение пресекся. – Это было крещение Ширли. Я была ее крестной матерью. Держала ее на руках и хотела уронить на каменный пол! Хотела, чтобы она умерла! Я стояла и думала об этом. Желала ей смерти. А теперь… теперь… она умерла. – Лаура закрыла лицо руками.

– Лаура, дорогая, я понимаю… А огонь? Это тоже было?

– Я молилась. Поставила свечу, чтобы исполнилось мое желание. А знаете, какое у меня было желание? Я хотела, чтобы Ширли умерла. И теперь…

– Не надо, Лаура. Не надо это повторять. А пожар… как это случилось?

– Это произошло в ту же ночь. Я проснулась. Пахло дымом. Горел дом. Я подумала, что моя молитва услышана. Потом до меня донесся плач ребенка. И во мне все вдруг перевернулось. Я хотела только одного – спасти ее. И спасла. Она даже ожогов не получила. Я вытащила ее на крышу. И все ушло – ревность, стремление быть первой, все. Я ее полюбила. Полюбила безумно. И с тех пор люблю.

– Дорогая моя! – Луэллин вновь наклонился к ней через стол и взволнованно сказал: – Вы видите теперь, что мой приезд…

Его прервала открывшаяся дверь. Вошла запыхавшаяся мисс Хэррисон:

– Приехал профессор – мистер Брэг. Он в палате. Спрашивает вас.

Лаура встала:

– Я сейчас приду.

Как только мисс Хэррисон ушла, Лаура торопливо сказала:

– Извините, мне надо идти. Если вы пришлете мне вещи Ширли…

– Я бы предпочел, чтобы вы пообедали со мной в отеле. Это «Виндзор». Рядом с Чаринг-Кросс. Сегодня вам удобно?

– Боюсь, сегодня не смогу.

– Тогда завтра.

– Мне трудно выбираться по вечерам.

– Но вы же уже кончаете работу. Я узнавал.

– У меня другие дела, обязательства…

– Дело не в этом. Вы боитесь.

– Ну, допустим, боюсь.

– Меня?

– Наверное.

– Почему? Считаете меня сумасшедшим?

– Нет. Вы не сумасшедший. Не из-за этого.

– И все же боитесь. Почему?

– Хочу, чтобы меня оставили в покое. Не нарушали мою жизнь. О, сама не знаю, что говорю. Мне надо идти.

– Но вы все-таки пообедаете со мной. Когда? Завтра? Послезавтра? Я останусь в Лондоне до тех пор, пока вы не согласитесь.

– Тогда сегодня.

– Чтобы скорее отделаться?

Он засмеялся, и Лаура, к своему удивлению, тоже. Потом, снова посерьезнев, быстро пошла к двери. Луэллин отступил, пропуская ее вперед, и открыл ей дверь.

– Отель «Виндзор», в восемь часов. Я буду вас ждать.

Глава 2

1

Лаура сидела перед зеркалом в своей крошечной квартирке. По лицу у нее блуждала странная улыбка, пока она рассматривала себя. В руке у нее была губная помада. Она взглянула на золотистый тюбик с названием «Роковое яблоко».

И вновь поразилась тому безотчетному порыву, который заставил ее войти в роскошный парфюмерный магазин, мимо которого она проходила каждый день.

Продавщица вынесла набор губных помад и, показывая ей оттенки, делала мазки на тыльной стороне изящной руки с необычно длинными пальцами и темно-красными ногтями.

Небольшие разноцветные пятнышки – светло-вишневого, ярко-красного, темно-бордового, розово-фиолетового цветов. Некоторые были едва различными по оттенку, только с разными, такими фантастическими, как казалось Лауре, названиями. «Розовая зарница», «Мягкий ром», «Туманный коралл», «Спокойный розовый», «Роковое яблоко»…

Лауру привлек не цвет, а название.

Роковое яблоко… Намек на Еву, обольщение, женскую суть.

Лаура аккуратно накрасила губы.

Болди! Она вспомнила, как когда-то Болди выдергивал повитель и читал ей нотацию. Что он тогда говорил? «Докажи, что ты женщина, вывеси свой флаг, ищи своего мужчину…»

Что-то в этом роде. Не этим ли она сейчас занимается?

«Да, именно тем самым, – подумала она. – Только на сегодняшний вечер, только раз мне захотелось быть такой же, как другие женщины. Нарядиться, накраситься, чтобы привлечь мужчину. У меня никогда раньше не возникало такого желания. Я считала, что на это не способна. Но, оказывается, могу быть и такой. Только я этого никогда не знала».

Она так живо представила себе Болди, что ей показалось, будто он стоит позади, одобрительно кивает тяжелой головой и хриплым голосом приговаривает: «Правильно, молодая леди. Учиться никогда не поздно».

Милый Болди.

Всегда, всю жизнь у нее был ее друг Болди. Верный, преданный друг.

Лаура вспомнила, как он умирал два года тому назад. За ней послали, но когда она пришла, врач сказал, что Болди совсем уже ослаб и вряд ли ее узнает. Силы покидали его стремительно, он был в полубессознательном состоянии.

Она сидела возле него и держала его грубую шишковатую руку в своей.

Он лежал неподвижно, временами что-то бормотал и пыхтел, будто на что-то сердился. С губ его срывались отрывочные слова.

Один раз он открыл глаза, посмотрел на нее не узнавая и сказал: «Где девочка? Пошлите за ней. Только не говорите всякую чушь, будто ей вредно смотреть, как человек умирает. Это опыт, и больше ничего. Дети к смерти относятся естественнее нас».

«Я здесь, Болди», – подала она голос.

Но он закрыл глаза и негодующе пробурчал: «Это я-то умираю? Ничего подобного. Все врачи одинаковы – мрачные личности. Я им покажу!»

Он впал в полузабытье и только время от времени бормотал слова, по которым можно было определить, среди каких воспоминаний бродит его сознание.

«Дурак несчастный… никакого исторического чутья… – А потом вдруг фыркнул: – Старик Куртис со своей костяной мукой! Все равно мои розы лучше».

Потом вспомнил о Лауре.

«Лауре… надо завести собаку».

Она удивилась. Собаку? Почему собаку?

Но он, кажется, уже говорил со своей экономкой:

«…Заберите все эти противные сласти… детям они нравятся, а меня от них тошнит».

Он, конечно, имел в виду те роскошные чаепития, которые были таким событием в ее детстве. Сколько заботы он в них вкладывал: эклеры, безе, миндальные пирожные…

На глаза Лауры навернулись слезы.

Болди вдруг открыл глаза, узнал ее и деловитым тоном сказал: «Не надо было этого делать, молодая леди. Не надо. Понимаешь, это приведет только к беде».

И самым естественным образом слегка повернул на подушке голову и умер.

Ее друг.

Ее единственный друг.

Лаура снова взглянула в зеркало и удивилась тому, что увидела. Неужели это темно-красный контур так преобразил ее губы? Полные губы, в которых не было ничего аскетического. Как, впрочем, и во всем ее облике в тот момент.

Она сказала негромко, будто споря с кем-то, кто был ею и не ею:

– А почему бы мне не постараться быть красивой? Хотя бы только в этот раз? Хотя бы сегодня? Я понимаю, слишком все поздно. Но почему бы мне не узнать, что при этом испытывает женщина? Чтобы было что потом вспоминать…

2

– Что с вами произошло? – спросил Луэллин, едва ее увидев.

Лаура смутилась, но не показала виду, и, чтобы овладеть собой, в свою очередь окинула его критическим взглядом.

Ей понравилось то, что она увидела. Он был не молод, к тому же выглядел старше своих лет. (Она знала о его возрасте из прессы.) В нем угадывалась мальчишеская неуклюжесть, удивительно привлекательная. А также удивительным образом сочетались энергичность, робость и радостный энтузиазм, будто он заново открывал для себя мир.

– Ничего не произошло, – ответила она, пока он помогал ей снимать пальто.

– Нет, произошло. Вы совершенно другая, не похожая на ту женщину, что я видел утром.

– Немного помады, только и всего, – коротко сказала Лаура.

– Да, у меня мелькала мысль, что ваши губы бледнее, чем у большинства женщин. Вы походили скорее на монашенку.

– Да… наверное.

– А сейчас вы красивы, по-настоящему красивы, Лаура. Вы не сердитесь, что я так говорю?

Она покачала головой:

– Нет, не сержусь.

А внутри у нее все кричало: «Говори это почаще. Снова и снова. Такого я больше никогда не услышу».

– Мы пообедаем в номере, в гостиной. Я подумал, вам это понравится. Вы не против? Может быть… – Он взглянул на нее с беспокойством.

– Замечательно.

– Надеюсь, что и обед будет замечательный. Только боюсь, не будет. До сегодняшнего дня я не придавал значения еде, но мне хотелось, чтобы вам он понравился.

Лаура улыбнулась и села за стол. Луэллин позвонил официанту.

Лауре казалось, что все происходит во сне.

И Луэллин был не похож на того человека, который приходил к ней утром в фонд. Это был совершенно другой мужчина. Неопытный, не уверенный в себе, старающийся угодить ей. «Таким он, наверное, был в двадцать лет, – подумала Лаура. – Наверное, он был чего-то лишен в молодости и теперь вернулся в прошлое, чтобы наверстать упущенное».

Лаура ощутила грусть и отчаяние. Все происходящее было ненастоящим. Они лишь разыгрывали вдвоем несбывшееся прошлое – молодой Луэллин и молодая Лаура. Это было абсурдное, трогательное, нереальное во времени, но такое сладостное действо.

Обед оказался весьма заурядным, но они этого не замечали. Они бродили вдвоем по Стране нежности. Разговаривали, не замечая, что говорят, смеялись.

Когда официант наконец принес кофе и ушел, Лаура сказала:

– Вы знаете обо мне достаточно много, а я не знаю о вас ничего. Расскажите о себе.

Он рассказал ей о своей юности, воспитании, родителях.

– Они живы?

– Отец умер десять лет назад, а мать – в прошлом году.

– Они… она очень гордилась вами?

– Отцу, мне кажется, не нравилось такое экспансивное проявление религиозных чувств. Однако он признавал, что другого пути у меня нет. Мать воспринимала все более положительно. Гордилась моей мировой славой, как все матери, но грустила.

– Грустила?

– Да, из-за того, что я был лишен простых человеческих радостей, и это отдаляло меня от людей и, конечно, от нее самой.

– Да, я понимаю.

Луэллин продолжал рассказывать ей историю своей жизни. Вся эта фантастическая, как казалось Лауре, история была выше ее понимания и в чем-то вызывала протест.

– Но это отдает коммерцией, – возразила она.

– Сам механизм – да.

– Я бы очень хотела понять это получше. Ваша миссия вам кажется… казалась действительно важной и нужной?

– Для Бога?

Лаура немного растерялась:

– Нет, нет. Я не это имела в виду. Для вас.

Луэллин вздохнул:

– Это трудно объяснить. Я уже пытался это сделать в разговоре с Ричардом Уилдингом. Дело в том, что вопрос, нужно ли это делать, никогда не возникал. Я был обязан это делать.

– А если бы вы читали свои проповеди в пустыне? Это было бы то же самое?

– С моей точки зрения – да. Но я делал бы это не так хорошо. – Он улыбнулся. – Ведь актер хорошо играть перед пустым залом не может. И писателю нужно, чтобы его книги читали. А художнику – чтобы его картины видели.

– Вы говорите так, будто результаты вас не интересовали. И мне это непонятно.

– Мне не дано знать, каковы были результаты.

– Но есть цифры, статистика, число обращенных. Все подсчитано и опубликовано.

– Знаю. Но это ведь человеческие подсчеты. А какие результаты нужны были Богу и какие Он получил, мне неизвестно. Поймите, Лаура, что если среди миллионов, которые приходили меня слушать, находилась одна-единственная душа, до которой Бог хотел донести свое слово и ради этого избрал такой способ, значит, цель достигнута.

– Но это же все равно что стрелять из пушки по воробьям.

– Да, конечно, но опять-таки по человеческим меркам. Сложность в том, что нам приходится подходить к Богу с точки зрения человеческих ценностей или справедливости и несправедливости. У нас нет и не может быть ни малейшего представления, чего Бог требует от человека. Мы можем лишь предполагать, что Он хочет, чтобы человек стал таким, каким мог бы быть, но сам еще не додумался до этого.

– А как с вами? Чего сейчас требует Бог от вас?

– Ну… быть обыкновенным человеком, зарабатывать на жизнь, жениться, создать семью, любить ближних своих.

– И вам этого будет достаточно?

– Достаточно? Большего мне и не нужно. Чего еще можно желать? Но боюсь, мне будет трудно это осуществить. Пятнадцать лет обычной жизни были для меня потеряны. В этом вы должны мне помочь, Лаура.

– Я?

– Вы же знаете, что я хочу, чтобы вы стали моей женой. Вы ведь понимаете, должны понимать, что я вас люблю.

Лаура, побледнев, молча смотрела на него. Нереальность их праздничного обеда закончилась. Они снова были самими собой. Вернулись в настоящее, которое себе создали.

– Это невозможно, – сказала она наконец.

– Почему? – спросил он, кажется, без особого беспокойства.

– Я не могу выйти за вас замуж.

– Я дам вам время привыкнуть к этой мысли.

– Время ничего не изменит.

– Вы хотите сказать, что никогда меня не полюбите? Простите, Лаура, но я этому не верю. Мне кажется, что вы уже любите меня немного.

Чувства вспыхнули в ней, как пламя.

– Да, я могла бы вас полюбить. И уже люблю.

– Ну так это же замечательно, Лаура… дорогая Лаура, моя Лаура.

Она предостерегающе вытянула руку, будто пытаясь помешать ему приблизиться к ней.

– Но я не могу выйти за вас замуж. Ни за кого не могу выйти.

Он посмотрел на нее пристально:

– В чем дело? У вас есть какая-то причина?

– Да, есть.

– Решили посвятить себя благочестивым делам? Или дали обет безбрачия?

– Нет, нет!

– Простите, я задаю глупые вопросы. Расскажите мне, дорогая.

– Да, вам я должна рассказать, хотя считала, что говорить об этом никогда никому не следует.

– Возможно, и не следует. Но мне вы должны рассказать.

Лаура встала и подошла к камину. Не глядя на Луэллина, ровным безразличным тоном начала свой рассказ:

– Первый муж Ширли умер в моем доме.

– Знаю. Она мне говорила.

– В тот вечер Ширли не было дома. Я осталась с Генри одна. На ночь он ежедневно принимал снотворное, довольно большую дозу. Когда Ширли уходила, она крикнула мне, что уже дала Генри лекарство, но я уже вошла в дом. В десять часов я зашла к Генри узнать, не нужно ли ему чего. Он сказал, что еще не пил своих таблеток. Я ему их принесла. На самом деле он их выпил раньше, но, как часто бывает после таких лекарств, впал в дремоту и забыл, что уже принял снотворное. Двойная доза его убила.

– И вы чувствуете себя виноватой?

– Я действительно виновата.

– Технически – да.

– Не только технически. Я знала, что он уже принял лекарство. Я слышала, что крикнула мне Ширли.

– Вы знали, что двойная доза будет для него смертельной?

– Знала, что так может случиться. – И сознательно добавила: – Надеялась, что случится.

– Понятно. – Луэллин говорил спокойно, бесстрастно. – Он был неизлечим, это верно? То есть остался бы калекой на всю жизнь?

– Это не было убийством из милосердия, если вы это имеете в виду.

– Что произошло потом?

– Всю ответственность я взяла на себя, но меня не обвинили. Возник вопрос, можно ли это считать самоубийством. Умышленно ли Генри мне сказал, что не принимал лекарство, чтобы получить еще одну дозу? Таблетки никогда не оставляли поблизости от него, поскольку у него бывали приступы отчаяния и ярости.

– Что вы сказали в ответ на это предположение?

– Сказала, что не считаю его правдоподобным. Генри никогда бы не пришла в голову такая мысль. Он бы так и жил… годы и годы, а Ширли ухаживала бы за ним, терпела его эгоизм и скверный характер, жертвуя ради него всей своей жизнью. Я хотела, чтобы она была счастлива и могла устроить свою жизнь. Незадолго до этого она познакомилась с Ричардом Уилдингом, и они полюбили друг друга.

– Да, она мне рассказывала.

– Ширли могла бы оставить Генри при нормальных обстоятельствах, но больного, калеку, зависимого от нее – никогда! Даже если бы она его больше не любила, она его никогда бы не бросила. Ширли была очень верным человеком, такие люди редко встречаются. Разве вы не понимаете? Я не могла допустить, чтобы вся ее жизнь была загублена. А что сделают со мной, мне было все равно.

– Но с вами не сделали ничего.

– Да. Но иногда… я сожалею, что не сделали.

– Понимаю вас. Но на самом деле ничего и не могли бы сделать. Даже если это не выглядело ошибкой и врач подозревал, что вы пошли на это из чувства милосердия или, наоборот, из жестоких побуждений, он понимал, что уголовного дела здесь быть не может, и не стал бы его заводить. Другое дело, если бы подозрение пало на Ширли.

– Такого вопроса даже не возникало. Горничная слышала, как Генри сказал, что не пил еще лекарство, и попросил меня его принести.

– Для вас все закончилось благополучно. – Он взглянул на нее. – Как сейчас вы расцениваете свой поступок?

– Я хотела, чтобы Ширли была свободна…

– Оставим Ширли в покое. Поговорим о вас и о Генри. Как вы считаете, его смерть была благом?

– Нет.

– Слава богу!

– Генри не хотел умирать. Я его убила.

– Вы сожалеете об этом?

– Если вы хотите знать, сделала ли бы я это снова, то – да.

– Без сожаления?

– Сожаление? Нет. Я понимаю, что совершила злодеяние. С тех пор и живу с этим. Не могу забыть.

– Поэтому и занялись судьбами умственно отсталых детей? Чтобы вершить благочестивое дело? Нести тяжелые обязанности, пытаясь искупить вину.

– Это все, что в моих силах.

– Есть ли от этого польза?

– Что вы имеете в виду? Это нужная работа.

– Я говорю не о пользе для других. Помогает ли это вам?

– Не знаю…

– Вы хотите наказания, не так ли?

– Мне кажется, я хочу искупить свою вину.

– Перед кем? Перед Генри? Но он мертв. И судя по тому, что я о нем слышал, умственно отсталые дети его заботили бы меньше всего. Поймите, Лаура, искупить вину вы не сможете.

Она застыла, потрясенная. Но мгновение спустя вздернула голову, лицо ее порозовело. Она взглянула на Луэллина с вызовом. Его сердце замерло от восхищения.

– Вы правы, – сказала она. – Наверное, я пытаюсь себя обмануть. Вы раскрыли мне истину. Я говорила, что не верю в Бога, но на самом деле я верю. И знаю: то, что я совершила, – грех. В глубине души я понимаю, что заслуживаю проклятия. Если только не раскаюсь… А я не раскаиваюсь. Я сделала это сознательно. Хотела, чтобы Ширли была счастлива. И она была счастлива. Конечно, недолго… всего три года. Но даже ради трех лет ее счастья и спокойствия – хотя она и умерла молодой – сделать это стоило.

Луэллин смотрел на нее и испытывал величайшее в жизни искушение – промолчать, не сказать правды. Пусть жила бы своей иллюзией. Он любил ее. Как он мог повергнуть в прах ее мужественный поступок? Пусть никогда не узнает правды.

Он подошел к окну, отдернул штору и невидящим взглядом уставился на освещенную улицу.

Потом повернулся и сурово спросил:

– Лаура, вам известно, как умерла ваша сестра?

– Ее сбила машина.

– Да. Но как случилось, что ее сбила машина… вы не знаете. Ширли была пьяна.

– Пьяна? – повторила Лаура, не понимая. – Она что, была в какой-то компании?

– Нет, никакой компании не было. Она тайком ушла из дому и спустилась в город. Время от времени она так делала. Сидела в кафе и пила бренди. Не очень часто. Обычно она пила дома. Лавандовую настойку и одеколон. Напивалась до бесчувствия. Слуги все знали. Уилдинг ни о чем не догадывался.

– Ширли… пила? Но она никогда не пила! Да еще таким образом. Почему?

– Она пила, чтобы забыться, потому что жизнь ей казалась невыносимой.

– Я вам не верю.

– Это правда. Она сама мне рассказывала. После смерти Генри она как бы сбилась с жизненного пути и была похожа на заблудившегося ребенка.

– Но она любила Ричарда, и Ричард ее любил.

– Да, Ричард ее любил. Но любила ли она его? Это было лишь короткое увлечение, больше ничего. Она была убита горем, измучена уходом за раздражительным больным, вот и вышла замуж.

– И была несчастлива? Не могу поверить.

– Что вы знаете о своей сестре? Может ли человек быть одинаковым в глазах двух разных людей? Для вас Ширли навеки осталась беспомощным ребенком, которого вы спасли от пожара. Слабой, беззащитной, постоянно нуждающейся в любви и заботе. Но я вижу ее другой, хотя, как и вы, могу ошибаться. Мне она представляется храброй, мужественной, склонной и риску молодой женщиной, способной стойко переносить удары судьбы и постоять за себя. Чтобы полностью проявить себя, ей нужны были трудности. Она устала, измучилась, но она уже была близка к победе, успешно справлялась с той жизнью, которую себе избрала, – она выходила из мрачного отчаяния к свету. И в тот вечер, когда он умер, она уже праздновала победу. Она любила Генри, он был ей нужен. У нее была тяжелая, но полная смысла жизнь.

Генри умер, и она вновь оказалась как бы в ватном коконе, окруженная любовью и заботой. Она пыталась выбраться из него, но не могла. И тогда она обнаружила, что алкоголь помогает, приглушает действительность. Но если женщина попадает в алкогольную зависимость, избавиться ей от нее нелегко.

– Она никогда не говорила мне, что несчастна.

– Не хотела, чтобы вы об этом знали.

– Выходит, это я сделала ее несчастной… Я?

– Да, бедное мое дитя.

– Болди все знал, – медленно сказала Лаура. – Именно это он имел в виду, когда сказал: «Не надо было этого делать, молодая леди». Еще давно, очень давно, он меня предупреждал: «Не вмешивайся. Разве мы можем знать, что для другого человека лучше?» – Лаура вдруг резко повернулась к Луэллину. – Она не покончила с собой?

– Трудно сказать. Может быть. Она шагнула с тротуара прямо перед грузовиком. Уилдинг в глубине души подозревает, что так оно и было.

– Нет, нет!

– Но я так не думаю. Я лучшего мнения о Ширли. Она часто бывала на грани отчаяния, но я не верю, чтобы она наложила на себя руки. Мне кажется, по натуре она была борцом и продолжала бороться. Но бросить пить в одночасье невозможно. Человек оступается вновь и вновь. Я думаю, она шагнула с тротуара в вечность, не сознавая, что делает и куда идет.

Лаура опустилась на диван:

– Что мне делать? О, что делать?

Луэллин сел рядом и обнял ее:

– Выходить за меня замуж. Начать новую жизнь.

– Нет, нет, я этого никогда не сделаю.

– Почему? Вам нужна любовь.

– Вы не понимаете. Я должна заплатить за то, что сделала. Все должны платить.

– Я смотрю, мысль о расплате стала для вас навязчивой идеей.

– Платить должны все, – повторила Лаура.

– Ну хорошо, я согласен. Но разве ты не понимаешь, дитя мое… – Луэллин заколебался, прежде чем сообщил ей оставшуюся правду. – За то, что ты совершила, кто-то уже заплатил. Заплатила Ширли.

Лаура смотрела на него в ужасе.

– Ширли заплатила… за то, что совершила я?

Луэллин кивнул:

– Да. Боюсь, жить тебе придется с этой мыслью. Ширли заплатила. Но она умерла, и долг погашен. Ты должна жить дальше, Лаура. Не забывать прошлое, но хранить его там, где ему место. В своей памяти, а не в каждодневной жизни. Ты должна принять не наказание, а счастье. Да, дорогая, счастье. Надо перестать отдавать и научиться получать. Бог поступает с нами удивительно. Тебе он дарует – я совершенно в этом уверен – счастье и любовь. Смиренно прими их.

– Не могу, не могу!

– Должна. – Он поднял ее на ноги. – Я люблю тебя, Лаура, и ты меня любишь. Не так сильно, как я тебя, но все-таки любишь.

– Да, люблю.

Он поцеловал ее долгим жадным поцелуем.

Когда они оторвались друг от друга, Лаура сказала, усмехнувшись:

– Если бы Болди мог видеть! Он был бы доволен.

Она сделала шаг в сторону, но споткнулась и чуть не упала.

Луэллин ее подхватил:

– Осторожнее… не ушиблась? Могла бы удариться головой о мраморный камин.

– Глупости.

– Да, глупости… но ты мне слишком дорога.

Она улыбнулась, почувствовав в его словах любовь и беспокойство.

Наконец-то она была кому-то нужна! Как она об этом мечтала в детстве!

И вдруг почти незаметно плечи ее опустились, будто на них легла тяжесть, легкая, но все же тяжесть.

Впервые в жизни Лаура ощутила эту тяжесть и поняла, что это – бремя любви…

Примечания

1

Отечественному читателю более привычна другая форма имени этой королевы – Анна Болейн.

2

Площадка для содержания лошадей на открытом воздухе.

Content

Мэри Уэстмакотт
Бремя любви

Пролог

Часть первая Лаура – 1929

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая Ширли – 1946

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья Луэллин – 1956

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть четвертая Как это было вначале – 1956

Глава 1

Глава 2

Примечания