Мэри Уэстмакотт

Неоконченный портрет

Предисловие

Дорогая Мэри!

Посылаю тебе эти записки, так как не знаю, что с ними делать. Признаться, мне бы хотелось, чтобы они увидели свет. Истинный гений прячет, вероятно, свои работы от людей в мастерской, но я не гений, а всего лишь заурядный портретист, потому и решил обратиться к тебе за помощью. Я уверен, что как человек, знающий толк в литературе, ты определишь, чего стоит моя рукопись.

Прочитав это, ты поймешь, что я последовал совету Баджа. Помнишь его слова о том, что мне стоит попробовать себя в иной сфере деятельности? Вот я и сотворил литературный портрет – но, боюсь, он не вполне получился. Впрочем, я целиком полагаюсь на твое мнение. Если мой опыт покажется тебе неудачным – что ж, значит, я не писатель. Но если ты найдешь, что он имеет форму – наличие которой в произведении и ты и я почитаем признаком искусства, – опубликуй его, пожалуйста.

Все имена в рукописи – настоящие, но ты можешь изменить их, если захочешь. Хотя в этом нет никакой необходимости – кто, интересно, станет возражать? Только не Майкл. Что касается Дермота… Случись ему даже прочесть книгу, он никогда не догадается, что это о нем. По собственному признанию моей героини, ее история – самая типичная история на свете. Все это могло произойти с кем угодно. В конце концов, не сюжет меня заинтересовал, а Селия…

Видишь ли, мне хотелось нарисовать ее портрет на холсте, но по некоторым причинам это оказалось невозможным, и я решил действовать другим способом. Мне пришлось довольно трудно: временами все эти слова, предложения и точки с запятыми выводили меня из терпения, но я не сдавался.

Я описывал историю Селии с двух разных точек зрения – своей и ее. Думаю, я имел право говорить от ее имени, потому что обстоятельства сложились так, что я узнал ее очень близко и иногда у меня даже появлялось ощущение, что я проник в самую ее душу, что я и Селия – это один человек… Именно возможность вести повествование с двух разных позиций и привлекала меня в этой затее больше всего. Но я часто думал о том, как хорошо быть Богом и знать истину наверняка.

Автор, конечно, и есть Бог по отношению к своим персонажам, которые целиком находятся в его власти, – по крайней мере, он так считает. Но и они способны его удивить. Интересно, можно ли удивить настоящего Бога?

Ну все, моя дорогая, не буду больше надоедать тебе своими пространными размышлениями. Выполни, пожалуйста, мою просьбу.

Твой Дж. Л.

Книга первая

Остров

Я одинокий остров в океане,

где птицы отдыхают по пути на юг.

Проводят ночь, а утром ветер с норда

их снова поднимает на крыло

и гонит дальше в море.

I. Женщина в парке

Бывают ли у вас провалы в памяти? Случается ли вам мучиться смутным беспокойством, причину которого вы никак не можете вспомнить, но точно знаете, что она существует?

Подобное чувство испытывал и я, возвращаясь в город по белой извилистой дороге. Оно возникло у меня еще высоко над морем, на плато, где стояла вилла, утопающая в зелени парка, и откуда я начал спуск. С каждым шагом оно нарастало, все настойчивее требуя определения. Наконец, когда пальмовая аллея вывела меня на пляж, я остановился. Сейчас или никогда, решил я. Неясное пятно, серой бабочкой маячившее в глубине моего сознания, должно было подвергнуться анализу и дефиниции, иначе я рисковал потерять его след навсегда.

Я начал делать то, что обыкновенно делают люди, пытающиеся что-то вспомнить, то есть принялся с самого начала перебирать по порядку все, что произошло за день.

Итак, с утра я отправился в горы. Солнце пекло мне затылок, пот заливал глаза, пыль клубилась под ногами – все как обычно. Я поднялся на плато, где росли старые, огромные, черные на фоне неба кипарисы, окружавшие виллу, и двинулся по чуть заметной в траве тропинке к небольшой площадке над самым обрывом. Там, в тени развесистой сосны, стояла скамейка, и можно было отдохнуть и насладиться пейзажем. К моему удивлению и некоторой досаде, место оказалось занятым – на скамейке сидела женщина. Она обернулась и посмотрела на меня. Англичанка. Чувствуя себя обязанным сказать хоть что-нибудь, я пробормотал дежурную банальность:

– Какой красивый отсюда вид.

– Чудный. И день сегодня замечательный, – вежливо ответила она.

– Вот только от города далеко.

Она согласилась, что дорога наверх и вправду пыльная и утомительная.

Вот, собственно, и все. Два соотечественника, впервые встретившись за границей, обменялись несколькими избитыми фразами и расстались навсегда.

Я еще немного погулял наверху, дважды обошел вокруг виллы, любуясь оранжевыми цветами барбариса (мне так показалось), и пошел обратно в город.

В женщине, сидевшей на скамейке, не было ничего странного, но что-то – и я не мог понять, что именно, – заставило меня насторожиться. Может быть, ее поведение? Нет, у нее была приятная манера общения. В подобных ситуациях девяносто девять женщин из ста ведут себя точно так же. Только… Вот оно что! Она даже не взглянула на мою руку.

Я привык, что женщины сразу все замечают. Они так добры и наблюдательны – черт бы их побрал. Я привык видеть на их лицах смесь жалости и любопытства, которые они из вежливости пытаются скрыть.

Но эта не заметила.

Я продолжал размышлять о незнакомке. Странная вещь – в миг, когда я отвернулся от нее, я не мог бы описать, как она выглядит. Я запомнил лишь, что у нее светлые волосы и на вид ей не больше тридцати. Но по мере моего удаления от того места, где она осталась, ее образ рос, прояснялся, словно изображение на негативе, который проявляют в темном подвале. (Одно из самых ранних воспоминаний детства – мы с отцом печатаем фотографии в подвале нашего дома.)

Не забыть восторга, с которым я наблюдал, как на белом пространстве фотографической пластинки под колышущимся слоем проявителя возникает серое пятнышко, стремительно темнеет и увеличивается. Здесь всегда таилась неизвестность, что и было самым восхитительным. Пластинка темнеет очень быстро, но пока еще нельзя сказать наверняка, что получится в конце, видны только словно оживающие сгустки серого и белого. И вот миг узнавания – появляются ветки дерева, спинка стула, чье-то лицо, вы переворачиваете негатив, если он лежит вверх ногами, – и из ниоткуда возникает целая картинка. И вы дивитесь ей до тех пор, пока она чернеет, опять исчезая в никуда.

Это самое точное описание того, что я переживал тогда. По пути в город внешность женщины постепенно становилась резче. Я разглядел маленькие уши, плотно прижатые к голове, длинные серьги с лазуритом и волнистые льняные волосы, которые она заправляла за уши. Я увидел черты ее лица: прозрачно-голубые широко поставленные глаза, короткие густые черные ресницы, тонкие, подведенные, немного домиком, брови, высокие скулы и большой рот.

Наступил момент, когда поверхностная проявка подошла к концу, и снимок должен был бы начать темнеть. Но оттого, видимо, что я имел дело не с фотографической пластинкой, а с живым человеком, она продолжилась на, так скажем, более глубоком уровне.

Наверное, я знал все с самого начала, с того самого мгновения, когда в первый раз взглянул на нее. Проявка происходила во мне. Изображение перемещалось из подсознания на сознательный уровень. Я знал, но не понимал что. И вдруг – появилось пятнышко, а из него – картинка.

Я резко повернулся и во весь опор помчался обратно в гору. Я бежал что было сил, но мне все равно казалось, что недостаточно быстро. Под аркой – мимо кипарисов – по дорожке, заросшей травой…

Женщина сидела в той же самой позе, в которой я оставил ее. Задыхаясь, я упал рядом с ней на скамейку.

– Послушайте, – проговорил я, еле переводя дух, – я не знаю, кто вы, и вообще ничего о вас не знаю. Но вы не должны этого делать. Слышите? Вы не должны этого делать.

II. Призыв к действию

Самым поразительным было то (понял я по прошествии времени), что она даже не пыталась возмутиться. Она могла бы сказать что-нибудь вроде «да кто вы такой» или «я не знаю, о чем вы говорите» или просто смерить меня ледяным взглядом.

Но ей было уже все равно. В тот момент никто и ничто на свете ее уже не трогало.

Это было решение, пришедшее не вдруг, не под влиянием минутного приступа отчаяния. Она приняла его осознанно, медленно, но неуклонно идя к нему в течение нескольких лет своей жизни. Самое страшное, что такие рассудочные решения обычно не подлежат пересмотру и неизменно выполняются.

Она задумчиво взглянула на меня, но ничего не сказала.

– Может, расскажете, отчего вы это? – предложил я. – Какая вам разница, узнаю я или нет?

Она наклонила голову как бы в знак согласия.

– Все очень просто, – произнесла она. – Так будет лучше.

– Что за ерунда! – горячо запротестовал я. – Вы абсолютно не правы.

Она словно не слышала, сохраняя прежнюю безучастность и спокойствие.

– Я много думала об этом. Это самый лучший выход. Легко, быстро… И – удобно для всех.

По последней фразе женщины я понял, что она получила «хорошее воспитание». Ей с детства внушали, что «думать о ближнем» – ее главный долг.

– А что будет… потом? – спросил я.

– Придется рискнуть.

– Вы верите в существование рая и ада? – заинтересовался я.

– Боюсь, что верю, – с усилием призналась она. – Совсем ничего – слишком хорошо для правды. Просто уснуть и больше не просыпаться – вот чего бы мне хотелось.

Она мечтательно прикрыла глаза.

– Какой рисунок был на обоях в вашей детской?

Она вздрогнула.

– Бледно-лиловые ирисы… Как вы догадались, что я думаю именно о них?

– Я умею читать чужие мысли. Как вы в детстве представляли себе рай?

– Зеленая лужайка, на ней овцы, пастух… Знаете это стихотворение?

– Кто вам его читал? Мама или няня?

– Няня. – На ее лице промелькнула тень улыбки. – Знаете, я никогда в жизни не видела пастуха. Но рядом с нашим домом был луг, где всегда паслись две овечки. – Помедлив, она добавила: – Потом это поле застроили.

«Если бы не застроили, она бы не пришла сюда», – подумал я про себя, а вслух спросил:

– Вы были счастливы в детстве?

– О да. Даже слишком.

– Разве такое возможно?

– Конечно. Понимаете, я и не думала, что такое бывает… Я не была готова…

– Вам, наверное, пришлось многое пережить, – предположил я.

Она отрицательно покачала головой:

– Нет. Не совсем. В том, что произошло со мной, нет ничего необычного. Такие вещи происходят со многими глупыми женщинами. Я не была несчастлива. Я была глупа. Всего-то. А в мире недостаточно места для стольких дур.

– О господи! – воскликнул я. – Послушайте, что я вам скажу. Я тоже сидел на этой скамейке и думал, что жизнь моя кончена. Мне знакомо черное отчаяние, когда кажется, что иного выхода нет. Но поверьте – это пройдет, как проходит все на свете. Есть только один целитель – время. Так дайте ему шанс.

Я говорил с жаром и убеждением, но все впустую – моя речь оставила слушательницу равнодушной.

– Вы не понимаете, – устало сказала она, – я раньше тоже так думала. Я пыталась, но ничего не вышло. И теперь я даже этому рада.

– Почему? – удивился я.

– Видите ли, мне трудно вам объяснить, я сама не сразу поняла… Мне сейчас тридцать девять лет, и здоровье у меня превосходное. Я проживу лет до семидесяти, если не дольше. И мне невыносимо сознавать, что придется напрасно провести еще тридцать пять долгих лет.

– Но почему же напрасно? Вот здесь вы и ошибаетесь. Появится кто-нибудь, кто наполнит смыслом ваше существование.

– Вот этого я и боюсь, – подняв на меня глаза, еле слышно прошептала она. – При одной мысли об этом меня охватывает ужас.

– Надо же, какая вы трусиха, – заметил я.

– Да, – будто даже с облегчением согласилась она. – Я всегда была трусихой. Меня всегда удивляло, как окружающие не замечают, что я боюсь собственной тени.

Мы немного помолчали.

– В конце концов, – сказала она, – тут нет ничего удивительного. Обжегшись на молоке, дуешь на воду.

– Так, значит, вы боитесь своего счастья, – пробормотал я себе под нос.

Диагноз не был таким странным, каким мог показаться на первый взгляд. Я кое-что смыслю в нервных расстройствах. Трое из моих друзей были контужены на войне. Что такое физическое увечье, я испытал на себе. Я знаю, что бывают и душевные увечья. После лечения ущербность внешне не заметна, но она присутствует. У человека есть лишь один изъян, но он все равно калека. Признаться, я слегка лукавил, обещая, что время ее исцелит, – ведь душевные раны не излечиваются.

– Ну хорошо, – продолжал я, – но ведь то, что вы задумали, гораздо страшнее.

В первый раз мне, кажется, удалось слегка задеть собеседницу за живое.

– Нет! – воскликнула она. – Когда ждешь повторения пережитого кошмара – это одно. Неизвестность – совсем другое. Она притягивает. В ней есть что-то от авантюры. В конце концов, смерть может оказаться чем угодно.

Слово, которого мы, будто сговорившись, до сих пор избегали, впервые было произнесено. Смерть…

– Как вы догадались, что я хочу?.. – запоздало удивилась она.

– Точно объяснить не могу, – признался я. – Я сам испытывал подобное.

– А-а. Понятно.

В этот момент, наблюдая безразличие, с которым она восприняла мои слова, я дал себе слово опекать ее, сделать для нее все, что в моих силах. Видите ли, я до смерти устал от сердобольных женщин, стремящихся своей заботой облегчить мои муки. Я нуждался – хотя и не сознавал этого – в ком-то, кому была необходима моя забота. Я хотел отдавать, а не получать.

Селия же не думала, да и не могла бы меня пожалеть. Пройдя через жестокие страдания, оставившие глубокие горестные складки у ее губ, она не имела больше жалости ни к себе, ни к другим. По ее признанию, всю свою жалость она растратила впустую, из-за собственной глупости. Мои несчастья она воспринимала лишь как причину, благодаря которой я разгадал ее планы. Я также сообразил, что Селия живет в мире своего детства, пробудившегося в ее воображении. Там она искала спасения от беспощадности мира настоящего. Ее апатия породила во мне жажду деятельности. Она оказалась как раз тем человеком, которого я искал в течение последних десяти лет. Она словно бросила мне призыв к действию – и я ему внял.

Итак, я начал действовать. Больше всего я боялся оставить ее одну и прилип к ней как банный лист. В город мы возвращались вместе, причем по дороге Селия не выказала ни тени раздражения моей навязчивостью – для этого у нее было достаточно благоразумия. Она понимала, что я не отстану и сейчас ей все равно не удастся свести счеты с жизнью. Но мне было ясно без слов, что она не отказалась от своего намерения, а лишь решила подождать удобного случая.

Я не стану погружаться в описание старинного испанского городка, нашего совместного ужина или рассказывать, как я тайно перебрался из своей гостиницы в ту, где жила Селия, – все это несущественные мелочи. Главным же являлось то, что я должен был находиться рядом до тех пор, пока она не очнется и не капитулирует.

После ужина, когда она поднялась из-за стола, собираясь идти к себе в номер, я сказал:

– У вас есть десять минут. Ровно через десять минут я к вам приду.

Зная, что ее номер находится на четвертом этаже, я не рискнул дать ей больше времени. Вдруг она, несмотря на свое хорошее воспитание и принцип самоотречения, проявит крайний эгоизм и выпрыгнет из окна, не испугавшись обеспокоить тем самым администрацию?

Через десять минут я вошел в ее номер. Селия сидела на разобранной постели, прямая, с зачесанными назад золотистыми волосами. Сомневаюсь, что она была удивлена. Соображения гостиничного персонала меня не заботили. Если они знали, что я вошел к ней в десять часов вечера, а вышел в семь утра, то, конечно, они все подумали одно и то же. Но ради спасения человеческой жизни я готов был пожертвовать репутацией.

Я уселся к ней на постель, и мы стали разговаривать.

Мы проговорили всю ночь напролет.

Подобное происходило со мной впервые.

Я не спрашивал ее о неприятностях. Вместо этого мы начали с самого начала: бледно-лиловые ирисы на обоях детской, овечки на лугу за железной дорогой, запах первоцвета…

Спустя некоторое время я уже только слушал. Я перестал для нее существовать как собеседник, превратившись в живую звукозаписывающую машину, фиксирующую ее речь.

Она говорила так, как человек говорит сам с собой или – с Богом. Ровным бесцветным голосом она рассказывала о том, что случалось в ее жизни, безо всякой связи переходя от одного события к другому. Все эти разрозненные события были объединены лишь тем, что именно они запомнились Селии.

Память делает необъяснимый выбор, определяя, что оставить на хранение, а что – выбросить за ненадобностью. Отчего-то не верится, что выбора вовсе никакого нет. Попробуйте вспомнить что-нибудь из того времени, когда вам было лет пять или шесть. Вы назовете пять или шесть фактов, не больше. Возможно, они не были так уж существенны, но остались у вас в памяти. Почему?

В ту ночь я слушал Селию, и мне казалось, что я смотрю на нее как бы изнутри, что по отношению к ней я – Бог. И в дальнейшем я и собираюсь придерживаться этой точки зрения.

Селия говорила обо всем подряд, о том, что было для нее важно и не важно. Она не пыталась выстроить свой рассказ вокруг какого-либо сюжета. Но мне это было необходимо! Я, кажется, различал некий невидимый ей план.

В семь часов утра я покинул ее. Отвернувшись к стене, она спала, как ребенок. Опасность миновала. Я словно взвалил на свои плечи тяжесть, лежавшую до того на ее плечах.

Днем я отвез ее на пристань и посадил на пароход. И вот тут-то произошло самое главное… Хотя, возможно, я ошибаюсь. Возможно, ничего особенного не произошло…

В любом случае здесь я не стану этого описывать. Я хочу пока побыть Богом и посмотреть, получится ли у меня портрет Селии. Портрет в четырех измерениях – ведь литературные герои в отличие от моделей художника существуют не только в пространстве, но и во времени.

Книга вторая

Холст

Установите мольберт.

Сегодня мы будем работать с рукой.

I. Дома

1

Селия лежала в кроватке и слипающимися глазами рассматривала бледно-лиловые ирисы на обоях детской. Она чувствовала себя абсолютно счастливой.

За ширмой, стоявшей в ногах ее кроватки, няня при свете настольной лампы читала Библию. Ширму ставили специально, чтобы свет не мешал девочке спать. У няни была особенная лампа: медная и тяжелая, с абажуром розового фарфора. За тем, чтобы от нее не воняло керосином, следила горничная Сюзанна – высокая крупная девушка с локтями цвета сырой баранины. Сюзанна была хорошей горничной, но иногда излишне суетливой. Когда она начинала суетиться, то неизменно роняла или смахивала что-нибудь на пол.

Из-за ширмы доносился еле слышный шепот: няня бубнила себе под нос во время чтения. Этот звук усыплял Селию, веки смежались…

Дверь отворилась, и вошла Сюзанна с подносом. Она старалась ступать бесшумно, но ее туфли ужасно визжали и скрипели.

– Простите, няня, я задержала ваш ужин, – сказала Сюзанна вполголоса.

– Тсс… – зашипела няня, – девочка уже спит.

– Да ее пушкой не разбудишь, – ответствовала горничная, с тяжелым и шумным сопением заглядывая за ширму. – Какая она милашка, правда? Моя маленькая племянница с ней не сравнится.

Сюзанна попятилась назад и толкнула столик. Чайная ложка со звоном упала на пол.

– Сюзанна, дорогая, нельзя ли осторожнее? – с мягким упреком попросила няня.

– Но я же нечаянно, – скорбно прогнусавила горничная.

Она вышла из комнаты на цыпочках, отчего ее туфли заскрипели еще громче.

– Няня, – позвала Селия.

– Что, моя дорогая? Что такое?

– Я не сплю, няня.

Няня будто не поняла намека.

– Нет, дорогая.

Пауза.

– Няня?

– Что, мое золотце?

– А что у тебя на ужин?

– Вареная рыба и пирог с патокой.

– О-о! – восторженно протянула Селия.

С минуту ничего не происходило. Потом из-за ширмы появилась няня – маленькая седая женщина в батистовом чепце, завязанном под подбородком. В руке она держала вилку с крохотным кусочком пирога.

– Если только ты обещаешь быть хорошей девочкой и быстро заснуть.

– Да!

Какое наслаждение! Кусочек пирога с патокой был у Селии на языке. Невероятно вкусно.

Няня исчезла за ширмой. Проглотив угощение, Селия отвернулась к стене и свернулась калачиком. Ирисы на обоях танцевали в отблесках каминного огня. Из-за ширмы доносилось усыпляющее бормотание и шелест. Довольная и умиротворенная, Селия уснула.

2

Селии исполнилось три года. По случаю дня ее рождения все пили в саду чай с эклерами. Селия съела один эклер, а ее брат Сирил – три. Сирил был уже большим одиннадцатилетним мальчиком. Он хотел взять еще одно пирожное, но мама сказала:

– Нет, Сирил, тебе хватит.

– Почему, почему, почему? – как всегда, захныкал Сирил.

Крошечный красный паучок пробежал через стол по белой скатерти.

– Смотрите, – сказала мама, – это счастливый паучок! Он пришел на день рождения к Селии. Значит, ей скоро повезет.

Селия сразу почувствовала себя центром внимания и очень важной персоной. Сирил, перестав клянчить эклер, спросил:

– Ма, а почему пауки приносят счастье?

Наконец Сирил ушел, и Селия осталась одна с мамой. Мама сидела напротив и улыбалась ей. Так ласково улыбаться умела только мама.

– Мамочка, расскажи сказку, – попросила Селия.

Селия обожала мамины сказки – это не были сказки о Золушке, Красной Шапочке или Мальчике-с-пальчик, которыми взрослые обыкновенно пичкают детей. Правда, няня иногда рассказывала об Иосифе и его братьях и Моисее в пустыне. Еще реже – о приключениях детей капитана Стреттона в Индии. Но мама!

Мама умела сочинять сказки о детях, принцессах, мышах, цветах, лошадях, фруктах – обо всем на свете! Единственным, что не нравилось Селии, было то, что мама никогда не рассказывала одну сказку два раза. Она говорила, что забывает их (этого Селия совсем не могла понять).

– Хорошо, – согласилась мама, – о чем?

От предвкушения восторга Селия затаила дыхание.

– О Светлоглазке, Длиннохвостике и сыре.

– Ну нет. Эту я уже не помню. Сегодня у нас будет новая сказка…

Мамины карие глаза задумчиво смотрели на Селию, нежное удлиненное лицо было очень серьезным, точеные ноздри тонкого носа подрагивали.

– Сказка о Любопытной Свечке, – объявила она наконец, выходя из задумчивости.

– Ах! – Какое волшебное название – сказка о Любопытной Свечке!

3

Селия была очень серьезной девочкой. Она много думала о Боге и старалась хорошо себя вести, чтобы Бог забрал ее на небо. Если она находила камешек – «куриный глаз», который исполняет желания, то всегда загадывала попасть в рай. Иногда Селии казалось, что она слишком любит земные удовольствия – а это большой грех, – и ее охватывал ужас. Такое случалось, например, когда Селию переодевали к обеду в блестящее муслиновое платье с золотым кушаком.

Но в общем Селия была довольна собой. Она была в числе избранных. Она была спасена.

Однако участь родных вызывала у нее мучительные сомнения и беспокойство. Селия не была уверена даже в маме. Что, если мама не попадет на небо? Жуткая, невыносимая мысль.

Все знали, что играть по воскресеньям в крокет или на фортепьяно (если только не псалмы во славу Господа) – грех. Селия предпочла бы умереть мученической смертью, чем дотронуться до крокетного молотка в воскресенье, хотя с удовольствием лупила по шарам в другие дни. Но мама и папа играли в крокет в воскресенье. К тому же папа играл на фортепьяно и распевал песенки про то, как «мистер Си, вернувшись из Нанси, узнал, что миссис Си уехала в Арси». Ничего себе Псалтырь!

Все это ужасно тревожило Селию. Она решила спросить няню. Няня, честная, набожная женщина, даже слегка растерялась.

– Родители есть родители, – сказала она, – все, что они делают, правильно. Ты не должна осуждать их.

– Но крокет по воскресеньям – это грех.

– Да. Этот день нужно посвящать Господу.

– И что же… Но тогда…

– Рано тебе еще задумываться о таких вещах, детка. Просто продолжай исполнять свой долг.

И Селия, как и прежде, наотрез отказывалась, когда в воскресенье папа совал ей в руки молоток, предлагая хоть разочек ударить по шару.

– Но почему? – удивлялся он.

Однажды мама догадалась.

– Это все няня. Наверно, она ей сказала, что это нехорошо, – тихо зашептала она папе. И, обернувшись к Селии, произнесла уже громче: – Ничего, детка, не играй, если не хочешь.

Но иногда мама принималась ласково убеждать дочь:

– Знаешь, детка, Господь сотворил для нас этот прекрасный мир, и Он хочет, чтобы мы были счастливы, живя в нем. Воскресенье – это особый день, который мы проводим по-особому. В воскресенье нельзя работать и заставлять выполнять работу других людей, слуг например. Но развлекаться – это разрешается.

Но как бы Селия ни любила маму, ее уговоры не действовали. Раз няня говорит, что это грех, значит, так оно и есть.

И все же за маму волноваться она перестала. У мамы над кроватью висело изображение святого Франциска, а на тумбочке лежала книга под названием «Как мы должны почитать Иисуса Христа». Может быть, Господь, надеялась Селия, не замечает, как мама играет в крокет в Его день.

Папа же причинял девочке массу страданий. Он часто богохульничал. Как-то раз за обедом он рассказал смешной анекдот о викарии и епископе. Селия не смеялась – ей было страшно.

В конце концов Селия не выдержала и, однажды расплакавшись, призналась в своих ужасных опасениях маме на ушко.

– Ну что ты, деточка! Папа – очень хороший человек и верующий. Каждый вечер перед сном он молится на коленях, совсем как ребенок. Он один из лучших людей на земле.

– Он смеется над священниками, и играет в игры по воскресеньям, и поет песни. Я боюсь, что он будет гореть в адском пламени, – всхлипывала Селия.

– Какая ерунда! Что ты вообще понимаешь в таких вещах, как адское пламя? – возмутилась мама.

– Это место, где жарятся грешники.

– Да кто тебя запугал?

– Никто, – удивилась Селия. – Я туда и не попаду. Я буду хорошей и полечу на небо. Но, – ее губы задрожали, – я хочу, чтобы папа тоже был в раю.

И потом мама долго говорила о Боге, о его любви и милосердии и о том, что Он никогда не позволит жарить людей на костре.

И опять Селия не поверила. Она знала, что есть ад и есть рай, есть праведники и есть грешники. Если бы только она была точно уверена насчет папы!

Конечно, рай и ад существуют. Для Селии это было так же очевидно, как и то, что нужно мыть за ушами и говорить «спасибо» и «пожалуйста».

4

Селия часто видела сны. Некоторые сны были смешные и странные – в них перепутывалось все, что случалось на самом деле. Но иногда Селии снились особенно чудесные сны о знакомых ей местах, с которыми происходили невероятные превращения. Такие сны нравились ей больше всего.

За железнодорожной станцией начиналось поле. По-настоящему его пересекала железная дорога, но во сне вместо нее была река, убегающая в лес. По берегам росли желтые первоцветы. И каждый раз, видя во сне сверкающую голубую ленту и цветы, Селия испытывала приятное удивление:

– Надо же, а я думала, здесь железная дорога.

Еще был сон о том, что за их садом нет этого уродливого дома из красного кирпича, а тоже начинается поле. Но в самом увлекательном сне Селия видела потайные комнаты в своем собственном доме. Иногда, чтобы попасть в такую комнату, требовалось пройти через кладовую, иногда – через папин кабинет. Комнаты были всякий раз новые, но в то же время как будто прежние, так что Селия узнавала их, когда ей опять снился этот сон. И всякий раз, обнаружив потайную комнату, она приходила в восторг.

Еще был кошмар – про Стрелка, в напудренном парике и красно-синей униформе. Самое жуткое, что у него выше локтя не было рук – одни обрубки. Увидев его, Селия с визгом просыпалась и тотчас оказывалась в своей комнате, где была няня, где было все хорошо. Селия боялась Стрелка вовсе не потому, что он мог застрелить ее, – Стрелок не носил ружья. Но выражение его каменного лица и неподвижных, с металлическим блеском глаз было до того зловещим, что он представлялся Селии воплощением самого ужаса.

Еще Селия обожала мечтать. Никто и не догадывался, что на прогулке она не просто бредет по дороге, а скачет на белой верховой лошади. (Имея смутное представление о верховых лошадях, она воображала некое животное величиной со слона.) Балансируя на узком кирпичном бордюрчике у огуречной теплицы, Селия на самом деле шла по краю обрыва над бездонной пропастью. Она могла быть принцессой, герцогиней, нищенкой или прислугой. Селия постоянно пребывала в своих выдуманных мирах, и взрослые считали ее «хорошей девочкой», потому что она всегда тихо играла сама где-нибудь в уголке, не надоедая им просьбами. В куклы Селия играла неохотно и только из чувства долга, то есть когда предлагала няня.

– Такая хорошая девочка, – говорила няня. – У нее, правда, совсем нет фантазии, но что поделать – нельзя же иметь все сразу. Вот мастер Томми – старший сын капитана Стреттона – тот просто изводил меня вопросами.

Селия редко спрашивала о чем-либо старших. Все интересное заключалось внутри, в ней самой, а внешний мир не возбуждал ее любопытства.

5

После одного случая в апреле Селия стала бояться всего на свете.

Они с няней отправились за первоцветами. День был чудесный: солнце припекало, в ярко-голубом небе плыли редкие облачка. Они прошли вдоль железной дороги (там во сне текла река), поднялись на холм, где была небольшая рощица и желтел ковер из первоцветов. Первоцветы чудесно пахли – их аромат слабо отдавал лимоном. Селия очень любила этот запах. Нарвав уже по охапке цветов, они все не могли остановиться.

И вдруг (как в ночном кошмаре про Стрелка) в роще раздался грубый хриплый голос:

– Эй, вы! Что это вы здесь делаете?

Голос принадлежал большому краснолицему человеку в бриджах. Он злобно пялился на них.

– Это частное владение. Посторонним сюда вход воспрещен!

– Простите, я не знала, – сказала няня.

– Убирайтесь отсюда! Немедленно!

И когда они пошли прочь, страшный голос несся им вслед:

– Если через три минуты вы не уберетесь из леса, я вас заживо сварю!

Селия бежала, спотыкаясь и таща за руку упирающуюся старушку-няню. Почему няня не торопится? Он же поймает их. Они будут вариться в огромном котле! Селия задыхалась и дрожала от ужаса. Он приближается, сейчас он их схватит – и сварит… Она почти теряла сознание. Быстрее же!

Наконец они вышли на дорогу. Из груди Селии вырвался глубокий вздох.

– Все, теперь не поймает, – пробормотала она.

Няня с изумлением смотрела на девочку, пораженная мертвенной бледностью ее лица.

– Что с тобой, детка? Неужели ты испугалась этого человека? Поверила, что он нас сварит? Но он же пошутил! Разве ты не поняла?

Селия, как и все дети бессильная перед обманом взрослых, покорно согласилась:

– Да, няня, он пошутил.

Но еще долго она не могла оправиться от страха, и этот эпизод навсегда врезался ей в память. Она знала, что это была не шутка.

6

Когда Селии исполнилось четыре года, ей подарили кенара по кличке Голди. Он быстро стал ручным и мог полдня просидеть, как на жердочке, на пальце у хозяйки. Селия очень его любила и кормила конопляными семенами. (И сама их тоже ела немерено.) Голди стал ее товарищем по воображаемым играм. Селия представляла, что она королева, а кенар – ее сын, принц Голди, и они вместе путешествуют по миру и с ними происходит много всего интересного. Принц Голди был красавцем и носил платья золотого и черного бархата.

Позже для Голди купили подругу Дафну – невзрачную и неловкую коричневую канарейку, чуть ли не в два раза больше Голди. Дафна не стала такой же ручной, она проливала воду из блюдца и опрокидывала предметы, на которые садилась, за что папа прозвал ее Сюзанной.

Иногда Сюзанна забавы ради шуровала прутиком в клетке у птичек, чтобы «посмотреть, что они будут делать». Канарейки боялись ее и при приближении горничной от страха начинали биться о прутья клетки. Сюзанна любила дурацкие шутки. Найдя в мышеловке мышиный хвост, она покатывалась со смеху.

Сюзанна обожала Селию и даже пробовала играть с ней. Она пряталась за занавеской, а потом выскакивала оттуда с воплем «Бо!», что Селия находила довольно глупым. Признаться, шумная и неповоротливая Сюзанна ей не очень нравилась. Не то что миссис Раунсуэлл, кухарка. Раунси, как Селия называла ее, была огромной, величественной женщиной, олицетворением самого спокойствия. Невозможно было себе представить, чтобы она суетилась или спешила. По кухне она двигалась неторопливо, с достоинством исполняя ритуал приготовления пищи. Стол она накрывала строго в назначенное время. Раунси была лишена воображения. Всякий раз, когда мама спрашивала, что она собирается приготовить на обед, Раунси неизменно отвечала:

– Цыпленка и имбирный пудинг, мэм.

Несмотря на то что Раунси умела готовить суфле, рагу, волован[1], все виды тортов и пирожных и самые изысканные французские блюда, ничего, кроме цыпленка и имбирного пудинга, она не предлагала.

Селия любила ходить на кухню. Кухня, как и сама кухарка, поражала ее величиной, чистотой и тишиной. Челюсти миссис Раунсуэлл, царящей в этом пространстве и чистоте, беспрерывно двигались – она не переставала есть. Кусочек того, кусочек этого, и так все время.

– И зачем же вы пришли, мисс Селия? – вопрошала Раунси.

И с загадочной улыбкой шествовала к шкафчику, открывала жестяную банку, и в сложенные ковшиком руки Селии сыпались изюм, курага или миндаль. Иногда она получала ломтик хлеба с патокой, или кусочек клубничного пирога, или еще что-нибудь.

Селия мчалась со своим лакомством в дальний угол сада. Там, под садовой стеной, среди кустов, она превращалась в принцессу в изгнании, которую под покровом ночи верные друзья снабжают пропитанием.

Наверху в детской сидела за шитьем няня. Хорошо, что в саду нет прудов, колодцев и других опасностей, и мисс Селия может там спокойно играть, в то время как она, няня, сидит себе, шьет и вспоминает. Она с нежностью думала о маленьких Стреттонах – сейчас они все взрослые, о мисс Лилиан – она уже невеста, о мастере Родерике и мастере Филе – оба учатся в Винчестере… Память возвращала ей чудесные годы, когда ее воспитанники были детьми…

7

Однажды случилось страшное – исчез Голди. Он был таким ручным, что дверцу его клетки оставляли открытой. Кенар порхал по детской, садился на голову няни и принимался теребить ее чепец. Няня ворчала:

– Ну-ну, мастер Голди, перестаньте. Так не годится.

Тогда он, перелетев к Селии на плечо, брал семечко у нее из губ. Голди был совсем как испорченный ребенок: если на него не обращали внимания, он, сердясь, громко и обиженно верещал.

И в одно ужасное утро Голди пропал. Окно детской было распахнуто. Голди, наверное, вылетел на улицу.

Селия проплакала до вечера. Тщетно мама и няня пытались ее утешить.

– Он вернется, деточка.

– Он просто решил погулять. А мы повесим его клетку за окно, чтобы он ее видел и не потерялся.

Все было впустую. Большие птицы заклевывают канареек до смерти – кто-то говорил Селии об этом. Мертвый Голди лежит где-то под кустом, и его не вернешь. Она больше никогда не почувствует, как маленький клювик нежно пощипывает ее щеку. Слезы лились сплошным потоком. Селия отказалась от обеда и от ужина. Клетка за окном оставалась пустой.

Наконец подошло время сна. Всхлипывая, Селия лежала в своей белой кроватке. Рядом сидела мама. Селия крепко сжимала мамину руку. Она не хотела, чтобы рядом была няня, сказавшая, что папа купит ей другую птичку. Мама же все понимала. Селии нужна не просто птичка – есть же Дафна, – а Голди, ее Голди! Она любила Голди, и вот теперь его заклевали до смерти. Она еще сильнее стиснула мамину руку. В ответ мама накрыла ее пальчики другой рукой.

И тут в тишине, нарушаемой только прерывистыми вздохами Селии, раздался легкий шорох маленьких крыльев.

Мастер Голди спорхнул вниз с карниза, где он спокойно просидел целый день. Селия на всю жизнь запомнила невообразимую радость того волшебного момента.

С тех пор в семье повелось ссылаться на этот случай, когда кто-то начинал слишком беспокоиться:

– А помнишь, что было, когда Голди сидел на карнизе?

8

Кошмар про Стрелка стал еще страшнее.

Сон начинался хорошо, даже счастливо, как будто праздник или пикник. И вдруг, в разгар веселья, Селии становилось не по себе. Что-то было не так. Что? Ну конечно, Стрелок. Но теперь он не был собой, а был одним из гостей.

Самое жуткое, что он мог превратиться в кого угодно. Селия озиралась вокруг. Все были веселы, болтали и смеялись. И тут она догадывалась, кто это. Это могла быть мама, или папа, или няня. Говоря с мамой, Селия смотрела ей в лицо и видела его стальные глаза, а в рукаве маминого платья замечала – о ужас! – отвратительный обрубок вместо руки. Это не мама! Это Стрелок! Она кричала от страха и просыпалась.

Никто – ни мама, ни няня – не понимали, чего она боится. Когда она пересказывала свой сон, он уже не казался страшным.

– Ничего, детка, это только сон. Поворачивайся на другой бок и засыпай, – говорили ей. – Он не вернется.

А Стрелок возвращался.

Лежа в темноте, Селия отчаянно твердила про себя:

– Нет, мама – не Стрелок. Мама это мама. Я знаю, что мама – не Стрелок.

Но ночью, в неверном царстве теней и снов, так легко ошибиться. Все могло быть не тем, чем казалось, – это-то и пугало Селию.

– Сегодня ночью мисс Селии опять приснился кошмар, мэм, – докладывала утром няня.

– Какой кошмар?

– Какой-то человек с ружьем, мэм.

– Нет, мама, – уточняла Селия, – не человек с ружьем, а Стрелок.

– Ты боялась, что он тебя застрелит? Да, детка?

Селия качала головой. Объяснить она не могла.

Мама не заставляла ее объяснять. Она просто говорила:

– Мы все тебя любим. Здесь тебя никто не обидит.

Мама знала, чем утешить.

9

– Няня, что это за слово вон там на рекламе?

– «Утешение», детка. «Чашка нашего чаю принесет вам утешение».

И так каждый день. У Селии развился ненасытный интерес к словам. Она уже знала буквы, но мама не торопилась учить ее чтению. Мама была уверена, что рано начинать читать – вредит здоровью.

– До шести лет – никаких книг.

Но действительность часто противоречит теории воспитания. Когда Селии исполнилось пять с половиной, она уже читала все сказки на полках детской и почти все слова в рекламах. Иногда слова приводили ее в замешательство. Тогда она спрашивала у няни, показывая ей слово в книге:

– Няня, что оно значит, я не помню: «жадный» или «глупый»?

Писать Селия научилась гораздо позже, чем читать, и поэтому всю жизнь писала с ошибками.

Селия всей душой полюбила чтение. Ей открылся целый новый мир, мир, населенный феями, колдунами, домовыми и троллями. Особенно ей нравились сказки. Настоящие истории о настоящих детях не нравились совсем.

У Селии было мало знакомых сверстников, потому что их дом стоял на отшибе. Иногда в гости приходила Маргарет Маккрей – девочка годом старше Селии. Селию тоже приглашали в гости к Маргарет, но в этом случае она неизменно упиралась.

– Почему ты не любишь ходить к Маргарет? Разве она тебе не нравится? – спросила однажды мама.

– Нет, нравится.

– В чем же тогда дело?

– Она стесняется, – презрительно скривился Сирил.

– Странно, что она не хочет играть с другими детьми, – сказал папа. – Это противоестественно.

– Может быть, Маргарет дразнит ее? – предположила мама.

– Нет! Нет! – закричала Селия и расплакалась.

Она не умела объяснить. А между тем причина была проста. У Маргарет выпали передние зубы, и она ужасно шепелявила – Селия почти не понимала, что она говорит. Кульминация наступила однажды на прогулке, когда Маргарет решила рассказать Селии «офень интефефную фкафку пфо пфинцеффу и отфафленный пфяник». Селия слушала, терзаемая ужасными мучениями. Иногда Маргарет, прервав рассказ, интересовалась:

– Ну фто, нфавитфя?

Селия, героически утаивая факт полного своего невежества, старалась изобразить на лице одобрение. А про себя она молила Бога, чтобы все это скорее закончилось: «Пожалуйста, Господи, пусть я скорее буду дома. Пожалуйста, пусть она не узнает, что я не понимаю».

Позволить Маргарет догадаться о том, что ее речь непонятна, было бы верхом жестокости. Она не должна была знать.

Спокойствие Маргарет стоило Селии титанических усилий. Домой она пришла бледная и в слезах. Все подумали, что ей не нравится Маргарет. На самом деле все было наоборот. Селия слишком любила Маргарет, чтобы ее обижать.

Никто не понимал. Никто. Селии было одиноко и страшно.

10

По четвергам Селию отводили в танцевальный класс. Попав туда в первый раз, она испугалась. Зал был полон детей – больших девочек в блестящих шелковых платьях.

Посреди зала, натягивая длинные белые перчатки, стояла мисс Макинтош – фея, внушающая благоговение и одновременно вызывающая любопытство. Мисс Макинтош была очень высокой – «самой высокой на земле», подумала Селия. (Впоследствии девочка была страшно разочарована, обнаружив, что рост учительницы танцев лишь чуть выше среднего. Эффекта она добивалась при помощи юбок с воланами, прямой осанки и несгибаемого характера.)

– А вот и Селия, – пропела мисс Макинтош. – Мисс Тендерден?

Мисс Тендерден, особа не первой свежести, которая превосходно танцевала, но не имела характера, с готовностью поспешила на зов. Она забрала Селию и поставила в шеренгу малышей, тянущих эспандеры – голубые резиновые ленты с ручками на концах. После эспандеров их учили танцевать польку. Затем они, сидя на полу, смотрели, как большие девочки в переливающихся костюмах исполняют танец с тамбуринами.

Когда объявили лансье, к Селии подошел маленький мальчик с темными несчастными глазами:

– Послушайте, давайте танцевать вместе.

– Я не могу, – вздохнула Селия. – Я не умею.

– Как жаль.

Над ней склонилась мисс Тендерден:

– Не умеешь? Будешь учиться. Вот твой партнер.

«Партнер» был рыжий и весь в веснушках. Темноглазый мальчик и его партнерша встали напротив. Когда в середине они встретились, он укоризненно произнес:

– А говорили, что не умеете.

Селию пронзило острое сожаление, которое впоследствии ей придется испытать не раз. Как же ему объяснить? Как сказать, что она очень хочет танцевать с ним, что все это недоразумение? Так Селия допустила просчет, роковой для многих женщин, – она ошиблась в выборе партнера.

Танец развел их. Потом они еще раз встретились в общем круге, но мальчик только с упреком взглянул на нее и сильно сжал ей руку.

Больше он не приходил в танцевальный класс. И Селия даже не узнала, как его зовут.

11

Когда Селии исполнилось семь лет, няня ушла от них. У няни была сестра – еще старше, чем сама няня, и эта сестра тяжело заболела, и няне пришлось за ней ухаживать.

Селия неутешно рыдала. Когда няня уехала, девочка своим корявым почерком стала каждый день писать ей короткие письма. Сочинять письма было ужасно трудно, но Селия не жалела труда.

Мама сказала ей:

– Детка, не стоит писать так часто. Няня от тебя этого не ждет. Два раза в неделю будет вполне достаточно.

Селия упрямо замотала головой:

– Няня может подумать, что я ее забыла. А я не забуду ее – никогда.

Мама сказала папе:

– Она слишком привязчива.

– Да уж, – усмехнулся папа, – не то что мастер Сирил.

Сирил писал из школы домой, только если его заставляли или если ему было что-нибудь нужно. Но делал это в такой очаровательной манере, что все прегрешения тотчас ему прощались.

То, что Селия долго не может примириться с отъездом няни, беспокоило маму.

– Это ненормально, – говорила она, – в ее возрасте дети быстро все забывают.

Место няни оставалось свободным. Вечером Сюзанна купала девочку, а утром поднимала – и все. Одевшись, Селия шла в спальню к маме. Мама всегда завтракала в постели. Съев тост с джемом, Селия принималась пускать маленькую фарфоровую уточку в маминой ванне. Рядом была комната папы. Он иногда звал Селию к себе и давал ей пенни, который отправлялся затем в маленькую деревянную шкатулку. Шкатулка наполнялась, и ее содержимое высыпали в большую копилку. Селия ждала, когда копилка будет полна, чтобы купить что-нибудь замечательное на собственные деньги. Мечтать о том, что она купит, было любимым занятием Селии. Объекты вожделения менялись каждую неделю. Прежде всего это был большой черепаховый гребень для мамы. Он так красиво смотрелся бы в ее черных волосах! Однажды, показав на такой гребень, лежавший в витрине магазина, Сюзанна благоговейно прошептала:

– Знатная дама должна это иметь.

Селия запомнила. Потом ей хотелось плиссированную юбку из белого шелка – для танцев. Такие юбки носили только девочки старшей группы, но ведь Селия тоже будет когда-нибудь в старшей группе. Еще – туфельки из чистого золота (она не сомневалась, что такие бывают), и летний домик в лесу, и пони. Одна из этих волшебных вещей появится у нее, когда большая копилка наполнится доверху.

Днем Селия играла в саду. Катая по дорожке обруч, она представляла его всеми средствами передвижения по очереди: от почтового дилижанса до железнодорожного экспресса. Она осторожно и неумело лазала по деревьям, забиралась в густой кустарник, где можно было затаиться и без помех предаваться мечтам. Если шел дождь, Селия читала или раскрашивала номера «Queen». После обеда они забавлялись с мамой: строили «дома» из покрывал и стульев, играли в паровозики, надували шары, – мама была неистощима на выдумки.

Утром Селия «занималась», с полным ощущением важности происходящего. Арифметике ее обучал папа. Селия любила арифметику и любила, когда папа говорил:

– У девочки математический склад ума. Она не станет считать на пальцах, как ты, Мириам.

– Да, – смеялась мама, – для меня все эти числа – темный лес.

Сначала Селия одолела примеры на сложение, вычитание, умножение и деление, а потом начались «Задачи». Селия обожала решать задачи. В них были мальчики, яблоки, овцы, пироги и рабочие. Пусть эти персонажи служили лишь маскировкой для четырех арифметических действий, Селии все равно нравилось. После арифметики она занималась чистописанием. На первой строчке тетрадной страницы мама записывала какое-нибудь предложение, а Селия должна была переписывать это предложение до конца страницы. Селия была равнодушна к чистописанию, но иногда мама придумывала что-нибудь смешное, вроде «рыжий Рикки рыскал в риге», и тогда Селия смеялась до колик. Затем нужно было написать еще страницу простых коротких слов, что у Селии выходило с трудом. От большого усердия она вставляла в слова лишние буквы, изменяя их до неузнаваемости.

Вечером, когда Селия после ванны уже лежала в постели, в детскую приходила мама подоткнуть ей одеяло. И потом Селия старалась лежать смирно, чтобы утром все было так, как сделала мама, но этого ей никогда не удавалось.

– Оставить тебе свет, детка? – спрашивала мама перед уходом. – Хочешь, я не буду закрывать дверь?

Селия отказывалась – темнота ее не пугала. Наоборот, в темноте ей было спокойно и уютно.

– Надо же, ты не боишься темноты, – дивилась Сюзанна, – а вот моя маленькая племянница орет как резаная, когда выключают свет.

Про себя Селия уже давно решила, что эта пресловутая Сюзаннина племянница, должно быть, круглая дура. Бояться темноты? Единственное, чего действительно стоит бояться, – так это кошмаров, потому что в кошмарах обыкновенные вещи кажутся не тем, что они есть на самом деле. Увидев во сне Стрелка, Селия вскакивала и скорее бежала к маме. В детскую они возвращались вдвоем, и мама, сидя у нее на постели, приговаривала:

– Я с тобой, детка, я с тобой. Тут нет никакого Стрелка.

И Селия засыпала, зная, что мама рядом и все хорошо. Несколько минут спустя она уже бродила по берегу реки, рвала первоцветы и удивлялась:

– А я думала, здесь – железная дорога!

II. За границей

1

Однажды мама сообщила Селии очень приятную и неожиданную новость: они едут за границу, во Францию.

– И я поеду?

– Да, детка, и ты.

– И Сирил?

– Да.

– А Сюзанна и Раунси?

– Нет, они останутся дома. Только папа, я, ты и Сирил. Папа не очень хорошо себя чувствует, и врачи советуют ему провести зиму там, где тепло.

– А во Франции тепло?

– На юге – да.

– А как там, на юге?

– Ну… Там есть горы, а на горах – снег.

– А почему снег?

– Потому что горы очень высокие.

– Высокие? Какие?

И мама стала объяснять, насколько высокими бывают горы на юге. Но Селия все равно плохо себе это представляла. Здесь она взбиралась на Вудбери Бикон, до вершины которого нужно было идти не меньше получаса, но Вудбери Бикон вряд ли мог считаться горой.

Сборы были очень приятными и волнующими. Особенную радость Селии доставил ее первый в жизни чемодан темно-зеленой кожи. Внутри она обнаружила бутылочки, карманчики для зубной щетки, расчески и для одежной щетки, и даже дорожные часы и дорожную чернильницу! Такой роскошной вещи у Селии еще не было.

Путешествие оказалось чрезвычайно увлекательным. Сначала они плыли через Па-де-Кале. Мама лежала внизу в каюте, а Селия, как взрослая, вместе с папой и Сирилом оставалась на палубе. Франция поначалу Селию разочаровала – ничего особенного, все как в Англии. Но потом она увидела носильщиков в синей униформе, говорящих по-французски, и странный высокий поезд, который повез их на юг из Кале. Больше всего Селию поразил тот факт, что они должны будут спать в этом поезде. Они с мамой заняли одно купе, а Сирил и папа – соседнее. Шестнадцатилетний Сирил, конечно, притворялся бывалым путешественником и делал вид, что его ничто не трогает и не удивляет. Но и он не сумел скрыть любопытства и восторга, охвативших его при виде огромного французского паровоза.

Селия допытывалась у мамы:

– И там правда будут горы?

– Будут, детка.

– Очень-очень высокие?

– Очень-очень.

– Выше, чем Вудбери Бикон?

– Гораздо выше.

Закрыв глаза, Селия попыталась представить горы – огромные холмы, – такие огромные, что не видно, где они кончаются.

– Что с тобой, детка? Шею свело? – спросила мама.

– Нет. Я воображаю горы.

– Вот дурочка, – хмыкнул Сирил.

Предстояло еще провести восхитительную ночь в поезде, а утром, проснувшись, они будут на Юге Франции.

В десять часов утра поезд прибыл в По. В купе набились носильщики и стали вытаскивать их багаж – не меньше дюжины чемоданов и несчетное количество сумок и сумочек. Мама отдала распоряжение насчет вещей, все сели в такси и поехали в гостиницу. Селия отчаянно крутила головой.

– Где же горы, мама?

– Вон там, посмотри. Видишь снежные вершины?

Ах, вот это… Низко над горизонтом тянулась зигзагообразная полоска, словно вырезанная из белой бумаги. А где же величественные громады, поднимающиеся в небо на невообразимую высоту?

– Ох, – только и сказала Селия.

Какое разочарование!

2

Впрочем, Селия быстро оправилась от удара и наслаждалась жизнью в По. Французская кухня была чудесной. Обедали за необычно длинным столом. Обед под странным названием «табльдот» состоял из различных экзотических блюд. В гостинице жили еще двое детей, сестры-близнецы годом старше Селии – Барбара и Беатриса. Они быстро подружились. Селия, все восемь лет своей жизни считавшаяся примерной девочкой, впервые озорничала на всю катушку. Они ели апельсины на балконе, а корки швыряли в прохожих. Когда прохожие поднимали головы, чтобы посмотреть, кто это хулиганит, девочки ныряли в глубину комнаты. Они сыпали соль и перец на тарелки для табльдота, чем страшно досаждали старому метрдотелю Виктору. Спрятавшись в нише под лестницей, они длинными павлиньими перьями щекотали ноги проходящим. Однажды их проделки довели злющую горничную с верхнего этажа до белого каления. Они незаметно вошли за ней в маленькую кладовку, где хранились швабры, ведра и тряпки. Горничная обернулась и, увидев детей, обрушила на них поток французских ругательств. Они слегка оторопели, хотя и не поняли ни слова. И тут коварная женщина проскочила мимо девочек и, хлопнув дверью, замкнула ее с обратной стороны. Проказницы оказались в ловушке.

– Вот мы и попались, – горько констатировала Беатриса. – Интересно, выпустит она нас когда-нибудь или нет?

Пленницы угрюмо переглянулись. Глаза Барбары блестели решимостью.

– Мы должны что-то придумать. Какой стыд, что эта корова нас провела. – Барбара была заводилой.

Единственное окно кладовой представляло собой узкую щель в стене, закрытую ставнями. С трудом им удалось открыть ставни.

– Не такие уж мы и толстые, чтобы в него не пролезть. Селия, посмотри, есть что-нибудь с той стороны? – распорядилась Барбара.

– Здесь карниз. Кажется, по нему можно пройти, – доложила Селия, выглянув наружу.

– Здорово! Корова умрет от изумления, когда увидит, что мы сбежали, – воскликнула Барбара. – Пошли!

Они по очереди протиснулись в окно и двинулись по карнизу. Это был водосточный желоб примерно фут в ширину и два дюйма в толщину, который тянулся вдоль всего здания на высоте пятого этажа.

Дама в номере 54 послала вежливую записку даме из номера 33. В записке она интересовалась, знает ли мадам, что ее девочка вместе с девочками мадам Оуэн гуляет по карнизу под крышей гостиницы. Переполох, который затем последовал, был, по мнению Селии, большой несправедливостью по отношению к ней. Ей ведь никогда не говорили, что нельзя ходить по карнизам.

– А что, если бы ты сорвалась и разбилась насмерть?

– Да что ты, мама! Там полно места – двоим хватит разойтись.

Инцидент сохранился в памяти Селии примером того, как взрослые умеют делать из мухи слона.

3

Мама и папа хотели, чтобы Селия училась французскому. К Сирилу каждый день приходил молодой француз. Для Селии пригласили девушку, которая тоже должна была гулять с Селией и говорить по-французски. Девушка на самом деле была англичанкой, дочерью английского книготорговца, но с рождения жила в По, и французский язык был для нее как родной.

Мисс Лидбеттер производила впечатление чрезвычайно утонченной молодой особы. Изъясняясь по-английски, она жеманничала и сюсюкала.

– Посмотри, Селия, моя сладкая, вон магазин, где продают хлеб – boulangerie.

– Да, мисс Лидбеттер.

– А вон маленький песик переходит дорогу. Un chien qui traverse la rue. Qu’est-ce qu’il fait? Это значит «что он дела…».

Здесь мисс Лидбеттер стыдливо осеклась. Собаки – грубые животные, не способные щадить чувства утонченных молодых леди. Вот и этот «песик», остановившись посреди дороги, занялся кое-чем, от чего мисс Лидбеттер бросило в краску.

– Я не знаю, как это по-французски, – сказала Селия.

– Давай посмотрим в другую сторону, – быстро затараторила наставница. – Видишь церковь напротив? Voilà une église.

Во время этих прогулок Селия изнывала от скуки. Промучившись так полмесяца, она попросила маму избавить ее от мисс Лидбеттер, что и было исполнено.

– Такая оказалась зануда, – сказала мама папе, – любое развлечение превратит в тоску зеленую.

Папа одобрил. Он вообще считал, что к Селии нужно пригласить настоящую француженку. Селии этого не хотелось – как и подобает англичанке, она с подозрением относилась ко всем иностранцам. Впрочем, если только для прогулок…

Мама обещала, что мадемуазель Моро (какая смешная фамилия) обязательно ей понравится.

Мадемуазель Моро была высокой полной женщиной. Она носила платья, состоящие из бесчисленных маленьких и больших пелерин и пелеринок, которые развевались вокруг нее, когда она двигалась, и смахивали на пол мелкие предметы. Этим она напоминала Сюзанну.

Мадемуазель Моро обладала пылким темпераментом.

– Oh, la chère mignonne![2] – вскричала она, увидев Селию. – La chère petite mignonne!

Она бухнулась на колени перед Селией и радостно рассмеялась прямо ей в лицо. Селия оставалась по-английски сдержанной и бесстрастной. Поведение француженки вызывало у нее лишь недоумение.

– Nous allons nous amuser. Ah, comme nous allons nous amuser![3]

Снова начались прогулки. Мадемуазель Моро болтала без остановки, а Селия покорно сносила всю эту тарабарщину, хотя и не понимала ни слова. Мадемуазель была очень добра, и чем добрее она становилась, тем сильнее Селия ее ненавидела.

Через десять дней Селия простудилась. Ее слегка знобило, и мама предложила:

– Останься сегодня дома, а мадемуазель придет сюда.

– Нет, нет! – закричала Селия. – Я не хочу, чтобы она приходила.

Мама посмотрела на нее долгим внимательным взглядом.

– Хорошо, детка.

– Скажи, чтобы она вообще больше не приходила, – потребовала Селия.

В этот момент дверь распахнулась, и в гостиную, шелестя пелеринами, вплыла мадемуазель.

Мама заговорила с ней по-французски. В ответ мадемуазель разразилась потоком сочувственных восклицаний.

– Ah, la pauvre mignonne[4], – вскричала она, выслушав маму, и плюхнулась на диван рядом с Селией. – La pauvre, pauvre mignonne.

Селия бросила на маму умоляющий взгляд. Она корчила страшные гримасы, которые означали: «Ну, прогони ее, пожалуйста». Мадемуазель, к счастью, не видела. Она успела уже опрокинуть вазу с цветами и была целиком поглощена тем, что с жаром приносила извинения. Когда она, наконец, удалилась, мама ласково упрекнула:

– Зачем ты так гримасничала? Мадемуазель Моро хотела сделать как лучше. Она могла бы обидеться.

– Разве она понимает? Я ведь гримасничала по-английски.

К изумлению Селии, мама долго чему-то смеялась.

Вечером Мириам сказала мужу:

– Эта женщина тоже Селии не понравилась. Мне кажется, сегодня у портнихи я видела подходящую девушку. Не поговорить ли с ней?

Женни – так звали девушку – была ученицей портнихи и помогала клиентам на примерке. Ей было девятнадцать лет, у нее были темные волосы, тщательно убранные в шиньон, курносый нос и пухлые розовые щеки. Когда английская дама подошла и спросила, не хочет ли Женни отправиться в Англию, она растерялась. Это зависит от Maman, сказала она. Мириам взяла у нее адрес. Родители Женни содержали небольшое чистенькое кафе. Мадам Буже с удивлением выслушала Мириам. Женни – и присматривать за маленькой девочкой? Но Женни еще слишком юна, к тому же застенчива и нерасторопна. Может быть, Берти, ее старшая сестра? Но дама хотела именно Женни. Для консультации был призван месье Буже. Он сказал, что они не должны мешать Женни. Да и деньги дама обещала платить гораздо большие, чем те, что дочка получала у портнихи.

Три дня спустя Женни, взволнованная и гордая, приступила к новым обязанностям. Она ни слова не знала по-английски и немного боялась своей подопечной. Выучив одну фразу, она кое-как произнесла при встрече:

– Доброе утро, ми-ис.

Увы, у Женни был такой акцент, что Селия ничего не разобрала. Утренний туалет проходил в молчании. Селия и Женни словно обнюхивали друг друга, как это делают незнакомые собаки.

– Мама, а Женни совсем не говорит по-английски? – спросила Селия за завтраком.

– Совсем.

– Как интересно.

– Она тебе понравилась?

Селия на минутку задумалась.

– У нее такое смешное лицо. Скажи ей, чтобы она сильнее нажимала на гребень, когда расчесывает мне волосы.

К концу третьей недели Женни и Селия научились понимать друг друга. Еще через неделю во время прогулки они встретили стадо коров.

– Mon Dieu! – закричала Женни. – Des vaches, des vaches. Maman, maman![5]

Схватив Селию за руку, она потащила ее прочь.

– Что случилось? – удивилась Селия.

– J’ai peur des vaches[6].

Селия взглянула на нее с улыбкой:

– Если нам попадутся еще коровы, прячься за меня.

С того дня они стали настоящими друзьями. Женни умела развеселить. Она сшила одежду для кукол Селии и разыгрывала с ними сценки. Куклы были: горничная (препротивная), maman, papa – военный с закрученными усами – и трое непослушных детей. Однажды Женни устроила спектакль, в котором они исповедовались кюре в своих грехах, а он налагал на них страшные проклятия. Селия, во время представления визжавшая от восторга, потребовала бисов.

– Non, non, мисс, c’est très mal ce que j’ai fait là[7].

– Pourquoi?[8]

Женни объяснила:

– Я посмеялась над кюре, а это грех.

– Ну, пожалуйста, Женни, повтори еще, это так смешно.

И добрая Женни, рискуя навлечь на себя гнев Божий, уступила ее просьбе. Причем во второй раз получилось еще смешнее.

Селия теперь знала все о семье Женни. Берти была trés serieuse[9], Луис – si gentil[10], Эдуар – spirituel[11], la petite[12] Лиза недавно в первый раз ходила к причастию. Еще был кот – такой умный, что спал в кафе среди стеклянной посуды и ни разу ничего не разбил. Селия в свою очередь рассказала Женни о Голди, Раунси и Сюзанне, а также о том, как они вместе будут играть в саду, когда приедут в Англию. Женни никогда не видела моря. Предстоящая поездка на пароходе из Франции в Англию пугала ее.

4

Однажды во время прогулки, когда они с папой проходили мимо небольшого открытого кафе, папу окликнули:

– Джон! Черт возьми, это же Джон!

– Бернард!

Вскочив из-за столика, к ним бросился большой, с виду не очень трезвый человек и схватил папу за руку.

Оказалось, это мистер Грант, старый знакомый папы, с которым они не виделись несколько лет. Семья Грантов жила в другой гостинице, но после обеда они встречались где-нибудь, чтобы выпить кофе.

Таких прелестных женщин, как миссис Грант, Селия еще не видела. У миссис Грант были чудесные ярко-синие глаза, точеное личико и звонкий голосок. В золотистых волосах, уложенных в замысловатую прическу, уже мелькала седина. Селия немедленно придумала новый персонаж по имени королева Марис. Обожаемая своими подданными, королева Марис внешне была, конечно, вылитая миссис Грант. Она пережила три покушения, но всякий раз ее спасал молодой человек Колин, за свою преданность возведенный в рыцари. Королева Марис носила одежды из зеленого бархата, а ее голову украшала серебряная корона с алмазами.

Мистер Грант не удостоился роли короля. Нельзя сказать, что Селии он не нравился, но у него было слишком толстое и красное лицо – совсем не такое, как у папы. Красивый папа носил каштановую бороду. Смеясь, он имел привычку запрокидывать голову, а борода при этом торчала вверх. Папа всегда смешно и по-доброму шутил, а мистер Грант, случалось, откалывал такие шутки, от которых всем становилось неловко.

Сын Грантов Джим был приятный веснушчатый мальчик с абсолютно круглыми голубыми глазами, отчего с его лица не сходило удивленное выражение. Джим был неизменно весел и улыбчив. Он боготворил свою мать. К Сирилу Джим относился с большим почтением, потому что Сирил был на два года старше и учился в частной школе. Оба мальчика высокомерно не замечали Селию, считая ее недостойной внимания малявкой.

Гранты уехали три недели спустя. Накануне их отъезда Селия случайно подслушала, как мистер Грант говорил маме:

– Я был поражен тем, как плохо выглядит Джон. Но он утверждает, что здесь стал чувствовать себя гораздо лучше.

Потом Селия спросила:

– Мама, папа заболел?

– Нет-нет, – ответила мама, – сейчас он здоров. Просто дома было сыро, и он немного простудился.

Селии показалось, что мама говорит без большой уверенности, но она все равно успокоилась. Селия не помнила, чтобы папа когда-нибудь болел. Правда, он иногда кашлял, но это из-за того, что много курил. Селия знала это наверняка – папа сам ей объяснял.

5

В начале мая они переехали в Арго у подножия Пиренеев, а затем в Сен-Пале – город, расположенный высоко в горах.

Когда они жили в Арго, Селия влюбилась. Предметом ее страсти был мальчик-лифтер Огюст. Именно он, а не другой мальчик – его напарник Анри, который иногда участвовал в их проказах. (Барбара и Беатриса тоже приехали в Арго.) Восемнадцатилетний Огюст был высокий, темноволосый и очень серьезный. Пассажиры лифта, которых он развозил по этажам, совсем его не интересовали. У Селии не хватало смелости заговорить с ним. Никто, даже Женни, не знал о ее любви. По ночам, лежа в постели, Селия представляла себе различные волнующие сцены. Например: она спасает жизнь Огюста, схватив за повод и остановив на скаку его взбесившегося коня. Или: после кораблекрушения только они вдвоем с Огюстом остаются в живых. Огюст ранен. Они плывут к берегу, Огюст теряет силы, и она поддерживает над водой его голову, чтобы он не утонул. Он, естественно, не тонет, и они добираются до суши. Иногда Огюст спасал Селию во время пожара, но это было менее интересно. Кульминацию Селия воображала себе так: Огюст со слезами на глазах произносит: «Мадемуазель, я обязан вам жизнью. Как я могу отблагодарить вас?»

Это была короткая, но пламенная страсть. Через месяц они уехали в Сен-Пале, и там Селия влюбилась в Дженет Петерсон.

Дженет было пятнадцать лет. Она была миловидной шатенкой с добрыми голубыми глазами. Дженет не блистала красотой, но зато любила детей, и ей не приедалось играть с ними.

Селия мечтала вырасти и стать похожей на Дженет. Однажды она тоже наденет полосатую блузку с воротничком и галстучком и заплетет в косу такую же черную ленту. У нее, как у Дженет, будет эта загадочная вещь – «фигура»; у Дженет под полосатой блузкой была очень заметная фигура. Селия, которую Сирил дразнил «дохлым цыпленком», страстно желала пополнеть. В один распрекрасный день у нее тоже начнет оттопыриваться блузка на груди, и все остальное будет как надо.

– Мама, когда у меня появится грудь? – спросила однажды Селия.

– А тебе очень хочется?

– О да!

– Ну, когда тебе исполнится четырнадцать или пятнадцать – как Дженет.

– Ты купишь мне тогда полосатую блузку?

– Может быть. Не знаю. На мой взгляд, они не красят девушек.

Селия посмотрела на маму с упреком:

– А мне кажется, что они премилые. Ну, мамочка, пожалуйста, обещай, что купишь.

– Хорошо, обещаю, если тебе они к тому времени не разонравятся.

Ну конечно нет!

И Селия отправилась разыскивать своего кумира. К ее разочарованию, Дженет прогуливалась в компании своей французской подруги Ивонн Барбье. Селия испытала жалящий укол ревности. Она ненавидела Ивонн Барбье. Эта Ивонн была очень красива, элегантна и необычайно развита – в свои пятнадцать лет она выглядела на все двадцать. Обняв Дженет за талию, она что-то рассказывала ей по-французски.

– Беги играй, детка, – ласково сказала Дженет, заметив Селию. – Мы с Ивонн сейчас заняты.

Селия грустно побрела прочь. О, как она ненавидела эту гадкую Ивонн!

Увы, две недели спустя Дженет с родителями уехала из Сен-Пале. Ее образ быстро стерся в памяти Селии, но она по-прежнему предвкушала наступление дня, когда у нее появится «фигура».

Селии нравилось в Сен-Пале. Прежде всего, вокруг здесь были настоящие горы, хотя и не такие, какие она представляла себе раньше. Потом она до конца жизни не могла восхищаться горным пейзажем – каждый раз у нее было чувство, что ее обманули. Главной достопримечательностью и развлечением в Сен-Пале считались «воды». С утра совершалось довольно утомительное восхождение к источнику, где мама и папа стаканами пили вонючую жидкость. После этого шли покупать леденцы – крученые палочки разнообразных цветов и запахов. Обычно Селия выбирала ананасную палочку. Маме нравилась зеленая анисовая. Папа, что удивительно, леденцов не ел. С тех пор как они приехали в Сен-Пале, папа выглядел бодрым и счастливым.

– Это место мне подходит, Мириам, – говорил он. – Здесь я стал другим человеком.

– Мы пробудем в Сен-Пале сколько возможно, – отвечала мама.

Мириам тоже выглядела лучше и больше смеялась. Тревожная складка меж бровей разгладилась. Поручив Селию заботам Женни, Мириам могла теперь посвятить себя мужу.

С утренней прогулки Селия и Женни возвращались по лесным извилистым тропинкам. На особенно крутых участках пути им, к восторгу Селии и неудовольствию Женни, приходилось съезжать по склону с разрушительными последствиями для панталон.

После обеда Женни садилась за шитье. Селия шла в парк поиграть с другими детьми. Девочка по имени Мэри Хейз казалась маме самой подходящей подругой для дочери.

– Какой прелестный ребенок, – говорила мама, – так хорошо воспитана. Тебе следует подружиться с Мэри, Селия.

Увы, «прелестный ребенок» Мэри Хейз была невыносимо скучна. Селия играла с ней только тогда, когда ничего другого не оставалось. Любимой подругой Селии была маленькая американка Маргарет Пристман. Маргарет жила в одном из западных штатов и говорила с уморительным акцентом. Она научила Селию новым играм. За Маргарет присматривала няня – забавная старушка в огромной черной шляпе, хлопающей полями на ветру. Няня то и дело повторяла:

– Чтоб ты у Фанни как шелковая была, понятно?

Фанни приходила на помощь, когда девочкам случалось поспорить. Однажды она застала обеих чуть ли не в слезах, что-то горячо доказывающих друг другу.

– Ну-ка быстро рассказали Фанни, в чем дело, – скомандовала она.

– Я рассказывала Селии историю, а она говорит, что я все вру.

– Какую историю?

– Про одну бедную девочку, которая жила одна в лесу, потому что доктор забыл принести ее маме в своем черном саквояже.

– Нет-нет, – перебила Селия. – Маргарет говорит, что детей находит в лесу доктор и приносит маме. А я говорю, что их приносит ночью ангел и кладет в колыбель.

– Нет, доктор.

– Нет, ангел.

– Нет.

Фанни подняла свою большую руку:

– Слушайте меня.

Прекратив спор, они выжидающе уставились на Фанни. Ее маленькие черные умные глазки поблескивали.

– Нечего тут спорить. В Америке детей приносит доктор, а в Англии – ангел. Вот и все.

Как, оказывается, просто! Селия и Маргарет улыбнулись друг другу и забыли про недавнюю ссору.

– Чтоб вы у Фанни как шелковые были, – пробормотала няня, снова принимаясь за вязание.

– Ну тогда я доскажу мою историю, да, Селия? – спросила Маргарет.

– Конечно. А потом я расскажу тебе сказку про фею, которая жила в персиковой косточке.

6

Ужинали в Сен-Пале рано – в половине седьмого, и Селии дозволялось не ложиться спать сразу после ужина. Обычно все оставались сидеть за маленькими круглыми столиками на веранде. Один или два раза в неделю приходил фокусник.

Селия обожала фокусника. Ей нравилось его имя. Папа сказал, что его зовут иллюзионист. Селия, смакуя, медленно, по слогам повторяла про себя это слово.

Фокусник был высоким мужчиной с длинной черной бородой. Самым потрясающим из его фокусов был трюк, когда он вдруг начинал вытягивать у себя изо рта метры и метры разноцветных ленточек. В конце представления фокусник объявлял лотерею. Он пускал в «зрительный зал» большое деревянное блюдо, куда следовало положить взнос. Затем он оглашал выигрышные номера и раздавал призы: бумажный веер, маленький фонарик, горшочек с бумажными цветами. Дети всегда выигрывали. Селии мучительно хотелось получить бумажный веер, но она так его и не выиграла. Зато дважды ей доставался фонарик.

Однажды папа спросил:

– Хочешь поехать на вершину вон той горы? – Он указал на гору за гостиницей.

– Я? На вершину?

– Ну да. Верхом на муле.

– А кто это – мул?

Папа объяснил, что мул – это осел и лошадь вместе. Селию необычайно взволновало предстоящее приключение.

– Ты уверен, что это безопасно, Джон? – сомневалась мама.

Папа был совершенно уверен.

Решили, что поедут папа, Сирил и Селия.

– Что – и плаксу берем? – возмутился Сирил.

Участие Селии задевало его мужскую гордость. Это серьезная экспедиция, женщины и дети должны оставаться дома.

Рано утром Селия была уже готова и наблюдала с балкона, как ведут мулов. Они появились из-за угла и неспешно приближались – крупные животные, скорее лошади, чем ослы. Селия, радостно-возбужденная, помчалась вниз. Маленький смуглый человек в берете разговаривал с папой. Он говорил, что с petite demoiselle[13] ничего плохого не случится, он сам будет за ней присматривать. Это был их проводник. Папа и Сирил сели на своих мулов. Проводник, подхватив Селию, тоже усадил ее в седло. Как высоко, подумала она. Но так здорово!

Тронулись в путь. Мама с балкона махала им рукой. Селию, которая чувствовала себя совершенно взрослой, распирало от гордости. Рядом бежал проводник, тараторя по-французски. Из-за сильного испанского акцента Селия не понимала, что он говорил.

Поездка проходила замечательно. Путешественники поднимались по зигзагообразным горным тропинкам, которые становились все круче и круче. Потом они ехали вдоль отвесной скалы над пропастью. Мул Анисид, на котором сидела Селия, почему-то норовил пройти по самому краю. «Какое странное имя для лошади», – думала Селия.

В полдень они достигли вершины и увидели маленький домик, а перед ним – стол. Не успело все общество устроиться за столом, как из домика вышла женщина и подала им обед. Все было очень вкусным: омлет, жареная форель, сыр и хлеб. В домике, кроме женщины, жил еще огромный лохматый пес, с которым Селия немного поиграла.

– C’est presque un Anglais, – сказала женщина, – il s’appelle Milor[14].

Добродушный Милор позволял Селии делать с собой все, что ей хотелось.

Наконец папа, взглянув на часы, объявил, что пора трогаться в обратный путь. Подошел улыбающийся проводник: у него было что-то в руке.

– Посмотрите, что я поймал, – сказал он.

Двумя пальцами он держал прекрасную большую бабочку.

– C’est pour Mademoiselle[15].

И не успела Селия понять, что сейчас произойдет, он извлек откуда-то булавку и ловко пришпилил бабочку к тулье ее соломенной шляпы.

– Voilà que Mademoiselle est chic![16] – сказал он, отступая назад, чтобы полюбоваться своей работой.

Путешественники сели на мулов, и спуск начался.

Селия была несчастна. Она чувствовала, как бьются о ее шляпу крылья. Наколотая на булавку бабочка жила! Это было ужасно. Крупные слезы скатывались по щекам Селии.

Наконец папа заметил:

– Что случилось, крошка?

Селия замотала головой. Всхлипы стали громче.

– Что у тебя болит? Ты устала? Голова болит?

В ответ на все расспросы Селия только яростно мотала головой.

– Она боится лошади, – сказал Сирил.

– Не боюсь.

– Тогда чего ты ревешь?

– La petite demoiselle est fatiguée[17], – предположил гид.

Селия заливалась слезами. Все смотрели на нее, допытывались, в чем дело. Но как она могла признаться? Это значило обидеть проводника. А он хотел как лучше, ловил бабочку специально для нее, был очень горд тем, что додумался приколоть бабочку к шляпе. Как она могла вслух сказать, что ей вовсе не нравится его идея? И как это они не могут сами догадаться? От налетевшего ветерка бабочка сильнее забилась о шляпу. Селия зарыдала еще безутешнее.

– Поехали быстрее, – сказал встревоженный папа. – Мама была права. Зря мы не оставили ее дома.

Селия проплакала всю дорогу. Ее горе было безмерным. У гостиницы папа снял ее с седла и на руках отнес к маме.

– Ты была права, Мириам. Такие поездки не для маленьких детей. Я не знаю, почему она плачет. Наверное, у нее что-то болит или она устала.

– Нет, – промычала Селия, не переставая всхлипывать.

– Она боялась спускаться вниз, – сказал Сирил.

– Не боялась.

– А чего же ты плачешь?

Селия безмолвно уставилась на маму. Она не могла сказать. Причина ее страданий навсегда останется тайной для всех. Как же ей хотелось рассказать! Но, словно заколдованная, она молчала. Если бы только мама знала! Мама бы поняла. Но и маме невозможно было признаться, потому что все стояли вокруг, смотрели на нее и ждали, что она скажет. А Селия не сводила страдальческого, умоляющего взгляда с мамы. И – о чудо! – мама догадалась.

– Может быть, ей не нравится эта бабочка на шляпе? Кто ее туда приколол?

Какое облегчение – чудесное, невероятное, мучительное облегчение!

– Ерунда… – начал папа, но Селия не дала ему говорить. Слова вырывались из ее горла, как потоки воды из затора.

– Гадость! Гадость! – рыдала Селия. – Она бьется. Она живая. Ей больно.

– Какого черта ты раньше молчала? – взорвался Сирил.

– Наверное, не хотела обижать гида, – ответила за нее мама.

– О, мама! – выдохнула Селия.

Все ее облегчение, благодарность и любовь к маме были заключены в этом вздохе.

Мама поняла.

III. Бабушка

1

Следующую зиму папа и мама проводили в Египте. На этот раз Селию брать с собой не стали, а отправили их с Женни к бабушке.

Бабушка жила в Уимблдоне, и Селия очень любила бывать у нее. У бабушки все было не так, как дома. Прежде всего, садом там назывался квадратный газон величиной с носовой платок, обсаженный розовыми кустами. От бабушки Селия знала название каждого сорта, растущего в саду. Красой и гордостью сада был огромный старый ясень, от которого во все стороны тянулись проволоки, страхующие его на случай падения. Селия считала ясень настоящим чудом света, так как он был самым старым и большим деревом из всех, виденных ею. Потом, в бабушкином туалете лежало старомодное резное сиденье красного дерева. Удалившись в туалет после завтрака, Селия представляла себя королевой на троне. За закрытой дверью она величаво кланялась, подавала воображаемым придворным руку для поцелуя и разыгрывала другие сцены дворцового этикета, оставаясь в туалете как можно дольше. Еще у бабушки был чулан у двери, ведущей в сад. Каждое утро, бряцая ключами, старушка отпирала чулан. Заслышав это бренчание, Селия неизменно оказывалась рядом. Бабушка доставала сахар, масло или горшочек варенья. Затем она вступала в продолжительные переговоры со старой кухаркой Сарой. Внешне Сара ничем не напоминала Раунси: это была маленькая костлявая старушка, с лицом, похожим на печеное яблоко. Пятьдесят лет она прислуживала бабушке и все пятьдесят лет изо дня в день обсуждала с ней одно и то же: куда подевался последний фунт чаю, нельзя ли уменьшить расход сахара и все в таком духе. Каждое утро бабушка неуклонно исполняла ритуал бережливой домовладелицы – ведь слуги такие транжиры, и за ними нужен глаз да глаз. Произведя внушение кухарке, бабушка как бы в первый раз замечала Селию и притворно удивлялась:

– Господи! А что здесь делает эта маленькая девочка? Может быть, она чего-нибудь хочет?

– Хочу, хочу, бабушка!

– Ну что же, давай посмотрим, что у нас есть. – И бабушка начинала неторопливо рыться в глубинах чулана, а немного погодя извлекала оттуда пакетик чернослива, палочку дягиля или горшочек айвового джема. Для «маленькой девочки» в чулане всегда что-нибудь находилось.

Бабушка была очень приятная пожилая дама. Ее розовое лицо обрамляли два бублика седых завитых волос. Большой полный рот свидетельствовал о доброте и жизнелюбии. Величественную фигуру с обширной грудью и необъятными бедрами облачали одежды из бархата или парчи. Пышные понизу юбки на талии стягивались насколько это было возможно.

– Фигура у меня всегда была великолепная, – говорила бабушка Селии. – Из всех нас самое красивое лицо было у моей сестры Фанни, но фигуры у нее – никакой. Худая, как доска. Когда мы были вместе, ни один мужчина на нее не смотрел. Запомни, детка: мужчинам нужна фигура, а не лицо.

В бабушкином сознании мужчины занимали главное место. Она воспитывалась в те времена, когда мужчина был центром вселенной, а женщина существовала только для того, чтобы восхищаться этим божественным созданием и прислуживать ему.

– Красивее мужчину, чем мой батюшка, трудно было отыскать. Рост – шесть футов. Мы, дети, ужасно его боялись. Он был очень строг.

– Расскажи мне про свою маму, бабушка.

– Ах, бедняжка. Она умерла, когда ей было всего тридцать девять лет. Десять человек детей, и все хотят есть. После рождения ребенка, когда она лежала в постели…

– Это зачем, бабушка?

– Так надо, детка. Так вот, она всякий раз месяц лежала, и это был ее единственный отдых. Завтрак ей приносили в постель. Но и в это время мы, дети, вечно надоедали ей: «Мамочка, можно попробовать твой бутерброд?», «Мамочка, дай мне верхушку от твоего яйца». Короче, нашей бедной матери доставались крошки после того, как мы все по разочку пробовали ее завтрак. Она была сама доброта. Мне – самой старшей – было четырнадцать, когда она умерла. Наш бедный отец страшно горевал. Они так любили друг друга. Через полгода он последовал за ней в могилу.

Селия понимающе закивала. Рассказ бабушки соответствовал ее представлениям о том, как все должно быть. В любой детской книжке описывалась сцена смерти: умирал обычно ребенок – абсолютно святой и ангелоподобный.

– Отчего он умер?

– От чахотки.

– А твоя мама?

– От изнурения, детка. – Бабушка немного помолчала. – Всегда укутывай горло, когда ветер дует с востока. Это все из-за восточного ветра – он убивает. Бедняжка мисс Сэнки пила здесь со мной чай всего месяц назад. Она пошла в эти ужасные плавательные ванны, а когда выходила, подул восточный ветер. А у нее на шее не было боа. И вот пожалуйста – через неделю ее не стало.

Все бабушкины рассказы кончались одинаково. Будучи человеком жизнерадостным, она странным образом любила потолковать о неизлечимых болезнях, внезапных смертях и мистических недомоганиях. Селия так к этому привыкла, что иногда в середине повествования, не дожидаясь конца, уверенно вставляла:

– Ну и потом он умер, да, бабушка?

– Конечно, умер, бедняжка, – всегда подтверждала бабушка.

Еще бабушка пичкала Селию загадочными предостережениями:

– Если на улице незнакомый человек предлагает тебе конфету, не вздумай ее взять. А когда вырастешь, никогда не садись в поезде с незнакомым одиноким мужчиной.

Последнее предостережение озадачило Селию. Она была застенчива. Если же нельзя садиться с одиноким мужчиной, то следует его спросить, женат ли он, ведь с виду не поймешь. При одной мысли о том, что придется задавать такие интимные вопросы совершенно незнакомому человеку, ей стало неловко.

Селия не слышала, как знакомая бабушки, присутствовавшая при разговоре, заметила:

– А не рано ей забивать голову такими вещами?

– Нисколько, – сухо ответила бабушка. – Молодежь должна знать, что случается в жизни. И чем раньше, тем лучше. А еще, моя дорогая, есть вещи, о которых и вы навряд ли знаете. Мне говорил муж – мой первый муж. – Всего у бабушки было три мужа – благодаря ее прекрасной фигуре и умению прислуживать представителям божественного мужского пола. Всех она уже похоронила. О первом долго плакала. Со смертью второго быстро смирилась. А когда умер третий – всего лишь соблюла этикет. – Так вот, он говорил, что женщинам необходимо об этом знать.

Тут бабушка перешла на шепот.

То, что Селии удалось расслышать, показалось ей скучным, и она пошла в сад.

2

Женни страдала. Она соскучилась по дому и родным. Она жаловалась Селии, что слуги-англичане ее обижают:

– Кухарка Сара – хорошая женщина, хотя и называет меня паписткой. А вот Мэри и Кейт смеются надо мной, потому что я не трачу деньги на одежду, а посылаю их домой Maman.

Бабушка попыталась приободрить Женни:

– Ты делаешь все правильно, а их не слушай. Все эти наряды не добудут для девушки приличного жениха. А если ты будешь посылать деньги домой, со временем получишь солидное приданое. Ты хорошая девушка, потому что одеваешься просто и аккуратно.

Но Женни все равно расстраивалась, когда Мэри или Кейт дразнили ее. Что поделать, англичане не любят иностранцев. К тому же Женни была католичкой, а католики, как известно, поклоняются блуднице в пурпуре.

Бабушка по простоте душевной не могла скрыть, что кое в чем согласна со своими слугами.

– Правильно, девочка моя, что ты держишься своей веры. Но сама я не одобряю Римской церкви. Большинство из католиков, которых я знала, оказались обманщиками. Я им не доверяю. Вот если бы ваши священники женились – тогда другое дело. А все эти католические монастыри! Сколько прекрасных девушек было заключено в монастырях и пропало бесследно! Что с ними, интересно, сталось? Вот бы расспросить ваших святых отцов. Они-то уж наверняка знают.

К счастью, Женни еще недостаточно владела английским, чтобы понимать такие сложные высказывания, сделанные в таком быстром темпе.

Madame очень добра, сказала Женни, и она постарается не обращать внимания на то, что говорят другие девушки.

Вызвав к себе обидчиц Женни, бабушка устроила им нагоняй за то, что они третируют бедную иностранку. Мэри и Кейт очень удивились. Они принялись уверять хозяйку, что ни словом не оскорбили Женни, которая сама горазда выдумывать всякую чепуху. Бабушка, предвкушавшая удовольствие от вида раскаявшихся грешниц, осталась ни с чем. Впрочем, ей удалось получить некоторую сатисфакцию. Мэри попросила разрешения завести велосипед, в чем бабушка с негодованием ей отказала:

– Удивляюсь я тебе, Мэри. Да я ни за что в жизни не позволю ни одной из моих горничных покупать это изобретение дьявола!

Мэри, насупившись, пробормотала, что ее кузине в Ричмонде разрешили.

– Не хочу больше ничего об этом слышать! – перебила ее хозяйка. – И потом, для женщин это опасно. Многие женщины, ездившие на этих штуках, не могли потом иметь детей.

Мэри и Кейт удалились, разобиженные. Следовало бы, конечно, уволиться, да место слишком хорошее: кормят отлично и работа нетяжелая. Хозяйка, хоть и бывает сущей мегерой, но по-своему добра. Когда дома случается что-нибудь и срочно нужны деньги, она никогда не отказывает. А на Рождество щедрее, чем она, и не найдешь. Что же до сварливой кухарки Сары с ее противным языком – пусть себе болтает. Это можно вытерпеть ради ее стряпни.

Подобно всем детям, Селия любила ходить на кухню. Сара была гораздо менее добродушной, чем Раунси. Селия отнесла это на счет ее старости. Если бы кто-нибудь сказал Селии, что Саре уже сто пятьдесят лет, она бы не удивилась. По мнению Селии, Сара была самым древним человеком на свете.

По необъяснимой причине Сара от некоторых вещей могла взбеситься на ровном месте. Например, однажды Селия пришла на кухню и спросила Сару, что она готовит.

– Суп из гусиных потрохов, мисс Селия.

– Что такое потроха, Сара?

Кухарка поджала губы:

– Юные леди не задают таких вопросов, мисс.

– Ну что это такое? – Селия была заинтригована.

– Хватит, мисс Селия.

– Са-ра! – Селия затанцевала вокруг кухарки. – Что такое потроха? Потроха, потроха, потроха!

Разъяренная кухарка замахнулась на нее горячей сковородой, и Селия выскочила из кухни. Но через секунду снова, просунув голову в дверь, закуковала:

– Сара, что такое потроха? По-тро-ха! – а потом, захлопнув дверь, попыталась добиться ответа через кухонное окно.

Сара, с потемневшим от обиды лицом, упорно не отвечала, что-то бормоча себе под нос.

В конце концов Селии надоело и она пошла к бабушке.

Бабушка сидела в столовой. Это была запоминающаяся комната, которую Селия могла бы в точности описать и двадцать лет спустя: тяжелые бархатные шторы с золотыми шнурами на окнах, темные бордово-золотые обои, общая атмосфера угрюмости, разбавленная легким ароматом яблок. Там был широкий викторианский обеденный стол, покрытый чопорно белой скатертью, массивный буфет красного дерева, маленький чайный столик со стопкой газет у камина, тяжелые бронзовые статуэтки на каминной полке. («За эту вещь твой дедушка отдал семьдесят фунтов на Парижской выставке».) В углу помещался блестящий красный кожаный диван, на котором Селия иногда пыталась «отдыхать». Диван был такой скользкий, что она неизменно съезжала на пол. По правую руку от него стояли две этажерки, набитые всякими безделушками. Напротив – еще этажерка, с книгами, и кресло-качалка, отделанное красным бархатом. Однажды Селия, сильно раскачавшись, перевернулась вместе с креслом и получила такой удар по голове, что у нее на затылке вскочила шишка величиной с яйцо. Еще в этой комнате вдоль одной стены выстроился ряд стульев с кожаными сиденьями и, наконец, стоял стул с высокой спинкой, похожий на кожаный трон, на котором восседала бабушка.

Бабушка всегда была чем-нибудь занята. Например, она писала письма. Будучи крайне бережливой, она никогда не тратила целый лист почтовой бумаги на одно письмо – только половину, испещряя ее без остатка своей малоразборчивой клинописью. Еще она вышивала тамбуром шали – чудесные шали в пурпурных, голубых и лиловых тонах, которые обычно предназначались для родственников ее слуг. Знакомые младенцы получали от бабушки вязаный чепчик или какой-нибудь другой пушисто-шерстяной предмет туалета. Еще бабушка занималась плетением. За чаем под всеми блюдцами и чашками можно было видеть собственноручно ею изготовленные салфетки. Кроме того, бабушка вязала и вышивала жилеты для своих знакомых пожилых джентльменов, что было ее самым любимым делом. Хотя бабушке уже исполнился восемьдесят один год, она по сию пору посматривала на мужчин. Некоторые «мужчины» в придачу к жилету получали вязаные шерстяные носки, чтобы ночью не мерзли ноги.

Под руководством бабушки Селия мастерила набор подставок под предметы умывания – вот мама удивится, когда приедет! Для этого брались круглые образцы полотенечной ткани разных размеров и обметывались по срезу. Затем можно было приступать к вышивке. Селия вышивала свой набор в бледно-голубых тонах, и результаты восторгали ее, равно как и бабушку. После ужина бабушка и внучка любили поиграть в бирюльки и в криббидж. Разложив карты на викторианском столе, обе с серьезными лицами повторяли, как заклинание: «Два в кармане, шесть в башмаке, десять в петлице, король в сундуке».

– Знаешь, почему криббидж – такая хорошая игра?

– Почему, бабушка?

– Потому что она учит считать.

Бабушка твердо знала, что все на свете существует, чтобы приносить пользу. Она не допускала и мысли, что некоторые вещи можно делать просто ради удовольствия. Есть, например, нужно, потому что это полезно для здоровья. Питая слабость к маринованным вишням, бабушка ела их чуть ли не каждый день, так как «они хороши для почек». Сыр, который она тоже любила, «переваривает пищу». Выпивать за обедом бокал вина полагалось, потому что «прописал доктор».

– Неужели тебе не нравится вино, бабушка? – с сомнением спрашивала Селия.

– Нет, детка, – делая первый глоток, бабушка корчила кислую гримасу, – но оно укрепляет здоровье. – И с наслаждением приканчивала бокал.

Единственным исключением был кофе. Кофе бабушка выпивала по нескольку чашек зараз, не приписывая ему никаких лечебных свойств.

Позади столовой находилась комната, где сидела Бедняжка мисс Беннет, швея. О мисс Беннет иначе как «бедняжка» не говорили.

– Бедняжка мисс Беннет, – вздыхала бабушка, – святая женщина. Наверное, ей и голодать приходилось. Давать ей работу – богоугодное дело.

Если в доме появлялись какие-либо особенные деликатесы, львиную долю всегда получала Бедняжка мисс Беннет.

Бедняжка мисс Беннет была маленькой женщиной с растрепанной копной седых волос, которые образовывали на ее голове нечто вроде вороньего гнезда. Убогой она, скорее всего, не была, но вид имела чрезвычайно убогий. Говорила она тихо, пришептывала и сюсюкала, называя бабушку «мадам». К шитью мисс Беннет была абсолютно не способна. Платья, которые она шила для Селии, оказывались при примерке настолько велики, что рукава свешивались до колен, а талия приходилась на бедра.

Разговаривать с Бедняжкой мисс Беннет нужно было очень деликатно, дабы ненароком не оскорбить ее. Оскорбить ее мог любой пустяк, и тогда она с пылающими щеками сидела в своей комнате, яростно орудуя иглой.

Бедняжке мисс Беннет не повезло в жизни. Ее отец, как она неустанно повторяла, был очень знатного происхождения.

– С моей стороны нескромно об этом рассказывать, но я надеюсь, мадам, это останется между нами. Мой отец происходил из знатной семьи – так говорила моя мать. Я – вся в него. Вы, возможно, замечали, что мои уши и руки имеют необычайно благородную форму. Именно по ушам и рукам можно определить происхождение человека. Если бы мой отец узнал, как его бедной дочери приходится зарабатывать на жизнь, его сразил бы удар. К вам, мадам, я не имею претензий, но чего мне только не доводилось сносить от других людей! Они обращались со мной – вы только подумайте – как с прислугой! Надеюсь, вы понимаете, мадам.

И бабушка строго следила за тем, чтобы у нее в доме Бедняжка мисс Беннет находила должное обращение. Еду ей всегда подавали на подносе. Слугами она помыкала, за что те ее тихо ненавидели.

Однажды Селия подслушала, как Сара тихо бормочет:

– Было бы от чего нос задирать. Подумаешь, побочный ребенок неизвестного отца.

– Что такое «побочный ребенок», Сара? – немедленно заинтересовалась Селия.

Сара стала красной как рак.

– Юные леди не произносят таких слов, мисс Селия.

– Это тот, что с потрохами, что ли?

Стоявшая рядом Кейт от смеха согнулась пополам. Сара, метнув на горничную свирепый взгляд, приказала ей помалкивать.

По соседству с комнатой Бедняжки мисс Беннет находилась всегда прохладная, сумрачная и безлюдная гостиная. Ее использовали, только когда бабушка устраивала приемы. Гостиная была набита обтянутыми бархатом стульями и парчовыми диванчиками. Массивные стеклянные горки ломились от фарфора. В углу стоял кабинетный рояль фирмы «Плейель» с глуховатым, но приятным звуком. Окна гостиной выходили на оранжерею. Достопримечательностью комнаты считалась каминная решетка и щипцы, до зеркального блеска начищаемые старой Сарой, так что Селия рассматривала в них свое отражение.

На втором этаже была детская – длинная комната с низким потолком и окнами в сад. Выше детской – антресоли, где жили Мэри и Кейт, еще выше – три лучшие спальни и узкая, как щель, каморка Сары. Селия в душе была уверена, что лучшие спальни – самые потрясающие комнаты в доме. В каждой из них имелось по огромному гарнитуру: один серый в яблоках, два других красного дерева. Спальня бабушки располагалась над гостиной. Там стояла широкая бабушкина кровать с балдахином на четырех столбиках, гардероб красного дерева, занимавший целую стену, симпатичный резной умывальник, туалетный столик и в дополнение к гардеробу огромный комод. Все ящики были до отказа набиты вещами, и все вещи в ящиках аккуратно сложены. Иногда бабушка, выдвинув какой-нибудь ящик, не могла его задвинуть обратно, и тогда ей приходилось звать на помощь горничную. Спальня надежно запиралась изнутри: на засов, цепочку и два крюка (помимо английского замка). В двери, кроме того, имелся глазок. Только убедившись, что дверь абсолютно недоступна для внешней агрессии, бабушка ложилась. С собой в постель она брала трещотку, с которой несут службу ночные сторожа, и полицейский свисток – чтобы поднять тревогу, в случае если грабители попытаются штурмовать ее крепость.

На гардеробе под стеклянным колпаком хранился большой венок из белых искусственных цветов – как дань ее безвременно ушедшему первому мужу. Справа от кровати на стене висела фотография, сделанная на панихиде по ее второму мужу. На противоположной стене висела фотография симпатичного мраморного склепа на могиле ее третьего мужа.

Перины и подушки были из гусиного пуха, а окна никогда не открывались.

Ночной воздух, говорила бабушка, – это смерть. Конечно, любой воздух вреден для здоровья, но ночной – особенно. Только в самые знойные летние дни бабушка позволяла себе ненадолго выйти в сад. Если она куда и выезжала, то лишь изредка за покупками в Сэлдридж. Закрытый экипаж доставлял ее на станцию, там она садилась в поезд, в Лондоне на вокзале королевы Виктории снова пересаживалась в экипаж. В таких случаях бабушка куталась в пальто, а шею надежно прятала под пуховым боа.

Бабушка никогда не ходила в гости, но гостей принимала. В качестве угощения подавался пирог, к чаю – плюшки, ватрушки, печенье и прочая выпечка и, конечно, разнообразные бабушкины наливки. Сначала бабушка обращалась к джентльменам: «Вы обязательно должны попробовать мой вишневый бренди – все мужчины его любят». Затем и дамам предлагалось выпить «капельку – только чтобы согреться». Таким образом соблюдался этикет, согласно которому женщине в обществе пристало демонстрировать отвращение к алкоголю. Если гости приходили днем, то присказка менялась: «Выпейте, милочка. Немного алкоголя перед обедом способствует пищеварению».

Если пожилой гость не имел пока вязаного жилета, бабушка, показывая тот жилет, что был на данный момент в производстве, с веселым лукавством замечала: «Я бы и вам подарила такой, если бы была уверена, что ваша супруга не против». – «Подарите, подарите! Я буду очень рада!» – вскрикивала обычно «супруга». «Но я не хочу служить яблоком раздора», – кокетливо предостерегала бабушка. И пожилой джентльмен говорил что-нибудь галантное о ношении жилета, связанного «вашими прелестными ручками».

После того как все расходились, щеки бабушки розовели ярче обычного и она как будто даже становилась выше ростом. Бабушка обожала принимать гостей.

3

– Бабушка, можно я посижу с тобой?

– Зачем? Почему бы тебе не пойти к Женни?

Селия с минуту помедлила, прежде чем ответить. Наконец она очень серьезно произнесла:

– В детской сегодня не все так мирно, как хотелось бы.

Рассмеявшись, бабушка сказала:

– Ну что же, посиди.

У Селии редко, но все же случались размолвки с Женни, и тогда девочка чувствовала себя глубоко несчастной и одинокой. Сегодня, когда после обеда начали играть в куклы, ничто не предвещало неприятностей, но потом – как гром среди ясного неба – произошла ссора.

Они обсуждали расстановку мебели в кукольном домике, и Селия, споря с Женни, воскликнула:

– Mais, ma pauvre fille![18]

Этого оказалось достаточно, чтобы Женни залилась слезами и разразилась потоком французских причитаний.

Да, конечно, Селия права, она самая настоящая pauvre fille, и ее родители бедны. Но они честные и уважаемые люди, а с ее отцом здоровается за руку сам господин мэр города По.

– Да разве я… – опешила Селия.

Женни не дала ей говорить.

Разумеется, la petite мисс, такая богатая, у которой столько красивых дорогих платьев, родители которой путешествуют, считает, что она, Женни, ничем не лучше уличной нищенки.

– Да я же не говорю… – снова попыталась прервать ее несказанно удивленная Селия, и снова безуспешно.

Но даже les pauvres filles[19] имеют гордость! Она, Женни, имеет, и она оскорблена. Она оскорблена до глубины души.

– Но я же люблю тебя, Женни! – с отчаянием воскликнула Селия.

Женни не хотела слушать. Она вытащила шитье и, оставаясь глухой к мольбам и уговорам Селии, принялась обметывать воротник халата, предназначенного для Madame. Селия не могла знать, что за обедом Мэри и Кейт изводили Женни намеками на бедность ее родителей, которые забирают у дочери все ее жалованье.

Растерянная и недоумевающая Селия спустилась в столовую.

– Чем же ты хочешь заняться? – спросила бабушка, глядя на внучку поверх очков и роняя на пол большой клубок шерсти. Селия подобрала его.

– Расскажи, как ты была маленькой и что говорила, когда приходила после ужина в гостиную.

– Мы все, дети, спускались вниз, стучались, и отец нам говорил: «Войдите». Мы входили и закрывали дверь. Осторожно – запомни, детка. Леди никогда не хлопает дверью. А в дни моей юности леди вообще не прикасались к дверям, потому что это портит руки. На столе стоял графин с имбирным элем, и каждый из нас получал по бокалу эля.

– А потом, потом вы говорили… – подсказала Селия, которая знала эту историю наизусть.

– Да, потом мы по очереди говорили: «Мое почтение вам, батюшка и матушка».

– А они?

– А наши отец и мать отвечали: «Наша любовь вам, дети».

– О-о! – в восторге простонала Селия. Она, неизвестно почему, всегда с упоением выслушивала рассказ об этом эпизоде бабушкиного детства. – Теперь расскажи, как вы с дядей Томом пели в церкви псалмы.

Не переставая вышивать, бабушка повторила и эту популярную историю.

– В церкви была такая большая доска, где писали номера псалмов, которые следует петь во время службы. И регент смотрел туда и говорил нам, какой псалом начинать. У него был сильный красивый голос. И вот он говорит: «Споем во славу Господа псалом номер…» – и тут замечает, что доска перевернута, и опять говорит: «Споем во славу Господа псалом номер…» А потом и в третий раз: «Споем во славу Господа псалом… э-э, Билл, чтоб тебя, быстро поставь доску как надо».

Бабушка была талантливой актрисой. Она неподражаемо умела передавать выговор и манеры кокни.

– А вы с дядей Томом засмеялись, – подсказала Селия.

– Да, мы засмеялись, и наш отец увидел – и все. Когда мы пришли домой, нас с Томом отправили спать без обеда и без ужина. А это было в Михайлов день, и на обед у нас был жареный гусь с яблоками.

– И вас оставили без гуся.

– Да, нам ничего не дали.

Селия на несколько минут глубоко задумалась, в который раз поражаясь жестокости наказания. Потом, вздохнув, попросила:

– Бабушка, давай я буду цыпленком.

– Ну ты же большая девочка, Селия.

– Нет, бабушка. Я буду цыпленком.

Бабушка отложила в сторону вышивание и очки.

Комедия начиналась в магазине мистера Уайтли. Бабушка являлась в магазин и требовала, чтобы владелец собственноручно выбрал для нее самого лучшего цыпленка для торжественного обеда. Бабушка играла и за себя, и за мистера Уайтли. Цыпленка выбирали, заворачивали (Селию в газету), приносили домой, начиняли фаршем (довольно хлопотное дело), связывали крылышки и ножки, насаживали на вертел (здесь «цыпленок» верещал от восторга), жарили в печи, подавали на стол, и тут наступала кульминация: «Сара, Сара! А цыпленок-то живой!»

Бабушка была несравненным товарищем по играм. Играть с ней было интересно потому, что игре она отдавалась целиком, по-детски, и получала от нее огромное наслаждение. Кроме того, бабушка была добра – добрее мамы. Если Селия часто и подолгу приставала к ней с просьбой, бабушка в конце концов сдавалась. И тогда она могла позволить Селии даже те вещи, которые «вредны для детей».

4

Селия получила два письма – от мамы и от папы. Оба письма были написаны четкими печатными буквами.

«Здравствуй, мой маленький котенок, – писал папа. – Как ты там живешь? По-прежнему мучаешь Женни опасными прогулками? Как твои танцы? Представь себе, здесь у людей почти черные лица. Бабушка написала мне, что вы с ней собираетесь пойти в театр пантомимы. Я надеюсь, что ты хорошо себя ведешь и помогаешь во всем бабушке, которая так тебя любит. Дай Голди за меня конопляное семечко. Целую, папа».

«Здравствуй, моя драгоценная крошка, – писала мама. – Я очень по тебе соскучилась, но я знаю, что тебе хорошо у бабушки и что вы с ней очень дружно живете. Здесь цветут чудесные цветы и каждый день светит солнце. Будь умницей и напиши от меня Раунси, а бабушка подпишет конверт. Напиши ей, пожалуйста, чтобы на Рождество она срезала розы и послала их бабушке. И еще пусть нальет большое блюдце молока для Томми. Целую мою малышку крепко-крепко. Мама».

Милые, милые письма. Какой-то странный комок встал в горле. Мамины розы – на клумбе под изгородью. Как мама устраивала их в чаше со мхом и говорила: «Посмотри, как красиво они раскрылись». Мамин голос…

Томми, их большой белый кот. Вечно жующая Раунси.

Дом, как хочется домой. И чтобы дома была мама. О, мама, мама…

– А что это ты плачешь? Разве у нас засуха? – спросила бабушка, поднимавшаяся в свою комнату.

Это была любимая бабушкина шутка. Селия ее ненавидела. От этой шутки слезы у нее потекли ручьем. Селия не хотела видеть бабушку и вообще не хотела больше у нее жить. Сейчас от бабушки ей стало совсем тошно.

Протиснувшись в щель между бабушкой и перилами, Селия побрела вниз на кухню. Сара пекла хлеб. Подняв глаза от теста, она спросила:

– Получили письмо от вашей мамы, мисс Селия?

Селия кивнула. Слезы опять закапали. О, как пусто и одиноко!

Сара продолжала месить тесто.

– Она скоро приедет. Она приедет, когда пожелтеют листья на деревьях.

Сара начала раскатывать тесто, не переставая бубнить нечто утешительное. Глухой голос успокаивал. Слезы капали уже реже. Отрезав небольшой кусок теста, Сара сказала:

– Можете слепить свой хлеб, мисс, а я испеку его вместе с моим.

Селия перестала плакать.

– Плетенки и домики?

– Плетенки и домики.

Селия принялась за работу. Чтобы получилась плетенка, нужно было сделать три длинные колбаски, переплести их и хорошо защепить концы. Домик лепился из двух шаров: большого и маленького. Положив маленький шар сверху, Селия со злорадным наслаждением вгоняла в тесто большой палец, делая круглую дыру, – и домик был готов.

У нее вышло пять плетенок и шесть домиков.

– Плохо дитю без матери, – мычала Сара себе под нос.

В ее глазах стояли слезы.

Когда четырнадцать лет спустя Сара умерла, то обнаружилось, что ее высокомерная и разряженная племянница, которая иногда приезжала навестить тетку, ей вовсе не племянница, а родная дочь – «плод грешной любви», как говорили во времена Сариной молодости. Хозяйка, знавшая Сару более шестидесяти лет, никогда ни о чем не догадывалась. Единственное, что она могла вспомнить, так это то, что Сара однажды задержалась на две недели из отпуска по причине болезни и вернулась необычно похудевшей. Сколько мук пришлось вынести Саре – страх разоблачения, пытка затягиванием корсета, отчаяние, тоска по ребенку – и все это было тайной, пока смерть не сорвала с нее покровы.

IV. Смерть

1

Селия ехала домой! Как же она была счастлива!

Дорога казалась бесконечной. Селия взяла с собой интересную книжку, но от волнения не могла читать.

– Ну что, малышка, – сказал папа, шутливо толкая ее в бок, – ты рада, что скоро будешь дома? – Папа выглядел огромным и черным – он был гораздо больше того папы, которого Селия запомнила. А мама, наоборот, казалась маленькой. Как чудно все изменилось, думала Селия.

– Да, папочка, очень рада, – ответила она тоном примерной девочки. Это зудящее, нездоровое нетерпение не позволяло ей выразить свою радость.

У папы был немного разочарованный вид. Кузина Селии Лотти, которая ехала к ним погостить, удивилась:

– До чего сдержанный ребенок!

– Да, дети быстро забывают. – В голосе папы звучала обида.

Только мама, как всегда, все поняла:

– Ничего она не забыла. Просто она слишком волнуется.

Мама слегка сжала плечо Селии и улыбнулась, словно у них был какой-то свой секрет.

Пухлая жизнерадостная Лотти сказала:

– У Селии совсем нет чувства юмора, правда?

– Совсем, – подтвердила мама, – она вся в меня. По крайней мере, так говорит наш юморист Джон.

– Мама, скоро уже? – захныкала Селия.

– Что скоро, детка?

– Море.

– Теперь уже минут через пять.

– Наверное, тебе бы понравилось жить у самого моря и играть на пляже, – предположила Лотти.

Селия промолчала. Как ей объяснить, что море – это знак приближения к дому?

В купе на несколько секунд стало темно, потому что поезд нырнул в туннель. А потом было море – синее, залитое солнцем, оно волновалось слева от поезда. Они долго ехали вдоль моря, то и дело ныряя в тоннели. Море так ярко сияло, что смотреть на него можно было только сильно прищурившись. Наконец поезд устремился в глубь суши. Скоро, скоро они будут дома!

2

Селия и забыла, какое дома все большое. После тесноты бабушкиного жилища в Уимблдоне дом показался ей огромным и пустым – в нем почти не было мебели.

Пробежавшись по комнатам, Селия поспешила в сад. Она мчалась по дорожке и вдруг увидела бук. Странно, что раньше она никогда о нем не вспоминала, хотя этот бук был очень важной частью дома. За буком притаилась маленькая зеленая беседка – ее Селия уже переросла и совсем забыла. Теперь скорее в лес – может, там еще есть колокольчики. Нет, они, наверное, уже отцвели. Вот дерево с низкими ветками, где так славно воображать себя королевой в изгнании. Ах, Мраморный Мальчик!

Мраморный Мальчик стоял в беседке, и к нему вели три полуразрушенные ступени. На голове он держал каменную корзину, куда нужно было опустить приношение и загадать желание.

Для того чтобы Мраморный Мальчик исполнил желание, требовалось соблюсти ритуал. Выйдя из дому, Селия пересекала лужайку, которая была вовсе не лужайка, а бурлящая река, верхом на бегемоте. Когда лужайка кончалась, она слезала с бегемота, привязывала его к изгороди, срывала приношение – розу – и шествовала в лес. Там она клала приношение в корзину и загадывала желание. Загадав желание, нельзя было поворачиваться спиной к Мраморному Мальчику, и поэтому Селия пятилась по тропинке до поворота, пока истукан не скрывался из виду. Больше одного желания в неделю Мраморный Мальчик не исполнял. У Селии всегда было единственное желание – то самое, подсказанное няней. У Мраморного Мальчика, куриного глаза, пегой лошади Селия просила только одного – быть хорошей, чтобы попасть в рай. Няня говорила, что просить вещи или деньги – это грех. Бог посылает тебе всего столько, сколько нужно. И раз Он проявлял щедрость (через маму, папу и бабушку), Селии лишь оставалось повторять свою единственную просьбу.

И сейчас она подумала: «Я должна, должна сделать ему приношение». Вернувшись к дому, Селия исполнила весь ритуал с начала до конца. Два полузавядших одуванчика лежали в корзине, желание было произнесено, но, увы, не прежнее. Селия утратила набожность, поддерживаемую в ней прежде няней. Теперь она сказала:

– Хочу всегда быть счастливой, – и пошла проведать огород.

В огороде был Рамбольт – садовник, очень сердитый и угрюмый.

– Здравствуй, Рамбольт, я приехала.

– Да уж вижу, мисс. Ну-ка не топчите мне салат. Вы, надеюсь, не за этим приехали?

Селия отошла.

– А крыжовник есть, Рамбольт?

– Уже закончился. В этом году его мало было. Малина осталась – несколько ягодок…

– О! – Селия вприпрыжку побежала туда, где росла малина.

– Эй! Только не съедайте все! – закричал Рамбольт ей вслед. – Я хочу собрать большое блюдо малины для десерта.

Вломившись в малиновые заросли, Селия с жадным сопением принялась срывать и запихивать в рот сочные ароматные ягоды – их было полно, а не несколько, как говорил Рамбольт. Наевшись до отвала, она вылезла из малинника и отправилась проверить нишу в стене, где раньше любила прятаться. Заветное место у стены так заросло травой и кустарником, что свое тайное убежище Селия нашла с большим трудом. Потом девочка пошла на кухню. Там ее встретила Раунси. Милая, добрая Раунси, как знакомо она улыбается и прищелкивает языком. Она, конечно, что-то жует и, кажется, стала еще толще.

– Боже, как вы выросли, мисс Селия!

– Что ты ешь, Раунси?

– Я пеку пирожные к чаю.

– Дай мне одно.

– Нет, мисс Селия, вы испортите себе аппетит и не будете ужинать, – для порядка ворчит Раунси, передвигая свое необъятное тело к плите, и открывает заслонку. – Они почти готовы, мисс. Осторожно! Горячие!

До чего же приятно вернуться домой! До чего приятно снова побродить в прохладной полутьме коридоров! Селия стояла на лестничной площадке перед узким окном и любовалась зеленым сиянием букового дерева, хорошо видного сверху.

Выйдя из своей спальни, мама чуть не столкнулась с Селией, которая завороженно глядела в окно, прижав обе руки к животу.

– Что с тобой, детка? Почему ты держишься за живот?

– Это из-за бука, мама. Он так прекрасен!

– У тебя точно живот не болит?

– Болит немножко. Но не больно, а… приятно.

– Значит, ты рада вернуться домой?

– О, мама!

3

– Рамбольт что-то ходит мрачный, как туча, – сказал однажды за завтраком папа.

– О, как мне надоел этот человек! – воскликнула мама. – Зачем только он у нас живет?

– Но, дорогая, он же первоклассный садовник – самый лучший из всех, что у нас были. Помнишь, какие персики он вырастил в прошлом году?

– Знаю-знаю. Но все равно мне он не нравится.

Селия не помнила, чтобы мама когда-либо говорила таким резким тоном. Мамины руки, нервно сцепленные, лежали на столе. Папа смотрел на нее огорченно-осуждающе, как смотрят на капризного ребенка.

– Я ведь уступил тебе в прошлый раз, не правда ли? – мягко сказал он. – Я отказал ему, невзирая на его отличные рекомендации. И вместо него взял этого лентяя Спинакера.

– Он какой-то сумасшедший, – защищалась мама, – зачем он за нас цепляется? Мне кажется подозрительным, что, когда мы жили в По, а дом сдавали мистеру Роджерсу, Спинакер уволился, а этот ужасный Рамбольт опять пришел наниматься, и мистер Роджерс его взял.

– Это все твои фантазии, Мириам. Он, конечно, не весельчак, но человек честный.

Мириам поежилась, как от холода:

– Ну не знаю. Здесь что-то не так.

В комнату вошла горничная:

– Сэр, миссис Рамбольт хотела бы поговорить с вами. Она в парадном.

– Что ей нужно? Ах, ладно. Я лучше выйду к ней.

Папа швырнул на стол салфетку и вышел из комнаты. Селия не сводила глаз с мамы: она выглядела испуганной.

Вернувшись, папа сказал:

– Старая песня: Рамбольт не ночевал дома. Догадываюсь, что они просто поскандалили и он ушел. Вы сегодня не видели Рамбольта? – обратился он к горничной, которая все еще была в комнате.

– Нет, сэр. Но я могу спросить миссис Раун-суэлл.

Ничего не ответив, папа снова вышел. Когда через пять минут он вернулся, вид у него был ужасный. Мириам вскрикнула, Селия испугалась. Казалось, он постарел лет на пятнадцать и ему было трудно дышать.

В одно мгновение Мириам очутилась рядом.

– Джон, Джон, что с тобой? Скорее сядь. Скажи мне, что случилось?

Джон как-то странно посинел. Задыхаясь, он сипло выговорил:

– Висел… в конюшне… Я снял его, но… Он… сегодня ночью…

– Тише, Джон, успокойся. Тебе вредно волноваться. – Мама подскочила к буфету, плеснула в бокал бренди. – Я же знала, я знала, что что-то здесь нечисто, – причитала она.

Опустившись на колени подле мужа, Мириам вливала в него бренди. Ее взгляд остановился на Селии:

– Беги наверх, детка. Беги к Женни. Ничего не бойся. Папа не очень хорошо себя чувствует. – Понизив голос до шепота, она сказала мужу: – Ей ни к чему знать. Она может испугаться на всю жизнь.

Селия, озадаченная и растерянная, пошла наверх. На лестнице разговаривали Сюзанна и Дорис.

– Говорят, он увлекся другой женщиной, а его жена пронюхала. Вот как. В тихом омуте черти водятся.

– Ты его видела? Правда, что у него вывалился язык?

– Нет, хозяин сказал, что никто не должен туда ходить. Интересно, можно ли как-нибудь достать кусок веревки? Я слышала, что веревка от висельника приносит счастье.

– Ох, какой все-таки кошмар!

– А что случилось? – громко спросила Селия.

– Садовник повесился в конюшне, – с явным удовольствием объяснила Сюзанна.

– Ух ты! – выдохнула пораженная Селия. – А зачем тебе его веревка?

– Если у тебя есть кусок веревки, на которой повесился человек, ты будешь всю жизнь счастлива.

– Да, это правда, – подтвердила Дорис.

– Ух ты! – опять удивилась Селия.

Она восприняла смерть Рамбольта как заурядное бытовое происшествие. Она не любила его, когда он был жив, да и он не очень-то был с нею мил.

Вечером, когда мама пришла к ней подоткнуть одеяло, Селия попросила:

– Мама, ты дашь мне кусок веревки, на которой повесился Рамбольт?

– Кто сказал тебе про Рамбольта? – рассердилась мама. – Я же запретила тебе говорить.

Селия вытаращила глаза, в который раз за сегодняшний день слыша удивительные вещи.

– Сюзанна сказала. А еще она сказала, что веревка от висельника приносит счастье.

Мама вдруг улыбнулась – и не смогла сдержать смеха.

– Почему ты смеешься, мама?

– Потому что я так давно была девятилетней девочкой, что забыла, как это.

Перед сном Селия вспомнила один загадочный эпизод. Однажды Сюзанна, купаясь в море, чуть не утонула. Другие слуги со смехом говорили:

– Тебе суждено быть повешенной, милочка.

Утопленники и висельники – какая-то есть между ними связь…

«Я бы лучше утонула», – думала Селия, засыпая.

«Милая бабушка, – писала Селия на следующий день, – большое спасибо за книгу сказок. Она мне очень понравилась. Голди здоров и шлет привет. Передай, пожалуйста, от меня привет Саре, Мэри, Кейт и Бедняжке мисс Беннет. У нас в саду расцвел исландский мак. Садовник повесился вчера в конюшне. Папа лежит в постели, но мама говорит, что ему лучше. Мы с Раунси будем печь мои плетенки и домики. Целую тебя крепко. Селия».

4

Отец Селии умер, когда ей было десять лет. Это случилось в доме его матери в Уимблдоне. Перед смертью он несколько месяцев не вставал с постели и при нем постоянно находились две сиделки. Селия привыкла теперь видеть папу больным. Мама всегда говорила о том, что они будут делать, когда он выздоровеет.

Селии и в голову не приходило, что папа может умереть. Она поднималась по лестнице, когда дверь комнаты больного отворилась и вышла мама. Такую маму Селия видела впервые.

Впоследствии ей на ум пришло сравнение с листком, гонимым ветром. Мамины руки были воздеты к небу, она что-то неразборчиво бормотала. Не видя Селии, она распахнула дверь своей комнаты и исчезла внутри. Сиделка вышла вслед за мамой на лестницу, где, открыв от изумления рот, стояла Селия.

– Что это с мамой?

– Тише, детка. Твой отец на небе.

– Папа умер и улетел на небо?

– Да. Будь умницей, ты должна стать утешением маме.

Сиделка скрылась в комнате Мириам.

Селию словно оглушили. Враз онемев и оглохнув, она побрела в сад. Как же это? Папа… умер?

Мир ее счастья пошатнулся.

Папа… Но вокруг ничего не изменилось. Она вздрогнула. Это было похоже на кошмар со Стрелком – все в порядке, а потом вдруг появлялся он. Ее взгляд скользил по саду – дорожки, бук – все как прежде, но что-то не то. Все меняется, все может случиться.

Неужели папа теперь на небе? И счастлив?

О, папа…

Селия заплакала и пошла обратно к дому.

Жалюзи были опущены. В столовой сидела бабушка и писала письма. Иногда слеза пробегала по ее щеке, и она вытирала ее носовым платком.

– Ну что, моя бедная крошка? – сказала она, увидев Селию. – Не надо горевать. Это Божья воля.

– Почему жалюзи опущены? – спросила Селия. Ей не нравилось, что дом стал чужим и темным, как будто он тоже изменился.

– В знак уважения, – сказала бабушка.

Порывшись в кармане, она достала черносмородинную пастилку – любимое лакомство Селии.

Селия взяла, поблагодарила бабушку, но есть пастилку не стала, чувствуя, что сейчас не время. Она сидела с пастилкой в кулаке и смотрела на бабушку. Бабушка продолжала писать бесконечные письма – письма на бумаге с траурной черной каймой.

5

Два дня мама была очень больна. Накрахмаленная чопорная сиделка шептала на ухо бабушке:

– Нервное напряжение… не может поверить… нервный шок… нужен полный покой.

Селии сказали, что она может пойти повидать маму.

В комнате царил полумрак. Мама лежала на боку, ее темные волосы с проседью разметались по подушке, взгляд – горящий, безумный – был устремлен на что-то позади Селии.

– Вот ваша дорогая девочка, – произнесла сиделка тоном классной наставницы.

Мама улыбнулась Селии, не видя ее, так, словно ее вообще не было в комнате.

Сиделка и бабушка проинструктировали Селию заранее.

– Мамочка, милая, папа теперь на небе, ему там хорошо. Если бы ты знала, как он там счастлив, ты бы не хотела, чтобы он вернулся. – Селия говорила, как ее научили.

Мама неожиданно рассмеялась:

– О, Джон, как я хочу, чтобы ты ко мне вернулся! Если бы только бы мог услышать!

Мириам приподнялась на локте, ее лицо было одновременно диким и прекрасным.

Сиделка поскорее выставила девочку из комнаты. Селия слышала, как она говорит маме:

– Запомните, дорогая: вы должны жить ради своих детей.

И мама отвечала странным чужим голосом:

– Да, я знаю. Я должна жить ради моих детей. Не нужно мне это все время повторять.

Селия спустилась в гостиную. В гостиной на стене висели две разукрашенные гравюры. Одна называлась «Несчастная мать», а другая – «Счастливый отец». О второй Селия особо не задумывалась: изображенный там женоподобный мужчина совсем не напоминал ее отца – ни счастливого, ни какого-либо еще. Но женщина на первой гравюре – обезумевшая от горя мать, с растрепанными волосами, прижимающая к себе детей – была вылитая мама. Да, несчастная мать, со странным удовлетворением подумала Селия, одобрительно кивнув головой.

6

Время шло быстро. В один из дней после смерти папы Селия с бабушкой поехали покупать траурную одежду, и это показалось Селии довольно увлекательным делом.

Селии понравилось носить траур. Траур! Она носила траур, чувствуя себя взрослой важной особой. На улице она воображала диалоги между прохожими, смотревшими на нее: «Видите ту девочку всю в черном? Она недавно потеряла отца». – «Ах, бедняжка! Как это печально». И Селия принимала скорбный вид и низко опускала голову. Ей было немного стыдно за то, что она рисуется, но так хотелось почувствовать себя романтической и загадочной фигурой.

Приехал Сирил. Хотя он сильно возмужал и говорил басом, но иногда его голос неожиданно выделывал те особенные фокусы, от которых краснеют взрослеющие мальчики. Сирил был грубоватый и неуклюжий. Если у него на глаза навертывались слезы и кому-либо случалось их увидеть, он страшно сердился. Однажды Сирил застал Селию перед зеркалом – она вертелась и прихорашивалась в своем новом наряде.

– Ну да, конечно, новое платье. Это все, о чем девицы вроде тебя могут думать, – презрительно бросил он.

Селия расплакалась, чувствуя себя несправедливо оскорбленной.

Сирил сторонился мамы, ему легче было с бабушкой. Для бабушки он играл роль мужчины, главы семьи, и она поощряла его в этом. С ним она советовалась по поводу писем и всего остального.

Селии не разрешили поехать на похороны, бабушка тоже осталась дома. Поехали Сирил и мама. В день похорон она впервые сошла вниз. В своей вдовьей шляпке и незнакомой траурной одежде мама показалась Селии очень маленькой, милой и – беззащитной. У Сирила был взрослый и покровительственный вид.

Бабушка сказала:

– Возьми эти белые гвоздики, Мириам. Ты бросишь их на крышку гроба, когда его будут опускать.

Отрицательно покачав головой, Мириам ответила:

– Нет. Я не стану этого делать.

После похорон жалюзи были подняты и жизнь пошла своим чередом.

7

Иногда Селия неизвестно почему задумывалась над тем, любят ли мама и бабушка друг друга или нет.

Селии было очень жалко маму. Мама редко покидала свою комнату, двигалась медленно, как во сне, говорила тихим голосом.

Бабушка была занята тем, что принимала соболезнования и зачитывала их.

– Мириам, послушай, – говорила она. – Вот письмо от мистера Пайка, он с большим чувством пишет о Джоне.

Но Мириам, страдальчески морщась и отворачиваясь, просила:

– Не надо, пожалуйста, не надо.

Бабушкины брови ползли недоуменно вверх, она складывала письмо и сухо говорила:

– Что ж, как хочешь.

В следующий раз, когда приносили почту, все повторялось.

– Мистер Кларк прислал очень доброе письмо, – начинала бабушка, слегка шмыгая носом, – как хорошо он пишет о том, что наши усопшие всегда с нами. Тебе необходимо это услышать, Мириам.

И тогда, очнувшись от забытья, Мириам кричала:

– Нет! Нет!

Услышав эти крики, Селия поняла, чего хочет мама. Она хотела, чтобы ее оставили в покое.

Однажды принесли письмо с иностранной маркой. Мириам вскрыла его и стала читать. Письмо было написано мелким почерком с наклоном на четырех страницах. Бабушка смотрела, как она читает.

– Это от Луизы?

– Да.

С минуту никто не нарушал молчания. Бабушка пожирала письмо глазами.

– И что она пишет? – наконец спросила она.

Мама сложила письмо.

– Письмо, кажется, адресовано мне. Луиза соболезнует.

В этот раз бабушкины брови переместились чуть ли не на затылок.

Врач посоветовал маме совершить небольшое путешествие, чтобы отвлечься. И через несколько дней они с кузиной Лотти уехали. Селия осталась у бабушки. Через месяц мама вернулась и забрала Селию домой. У них началась новая жизнь – они с мамой были одни в большом доме с садом.

V. Мать и дочь

1

Мама сказала, что их ждут большие перемены. При жизни папы они были сравнительно богаты. Но после его смерти выяснилось, что денег он оставил очень мало.

– Нам придется жить очень-очень скромно. Следует, конечно, продать этот дом и купить дом поменьше.

– Нет, мамочка, только не это! – с горячностью воскликнула Селия.

– Ты так его любишь? – улыбнулась Мириам.

– О да!

Идея продажи дома казалась Селии кощунственной. Как можно его продать? Это же их дом.

– Не знаю, – колебалась мама. – И Сирил говорит… Но если мы будем очень-очень экономны…

– Пожалуйста, мамочка. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

– Хорошо, детка. В конце концов, ведь в этом доме мы были счастливы…

Да, в этом доме они были счастливы… Вспоминая годы, проведенные здесь, Селия признавала справедливость маминого замечания. Здесь была атмосфера счастья.

Перемены были существенные. Женни вернулась во Францию. Садовник, который приходил теперь дважды в неделю, следил лишь за тем, чтобы сад и газон не зарастали сорной травой. Оранжереи постепенно разрушались. Горничным Сюзанне и Дорис было отказано. Раунси осталась. Она была непоколебима в своем решении остаться.

Мама пыталась образумить ее.

– Ведь вы же знаете – работы теперь станет гораздо больше. Вам придется и посуду мыть.

– Ну и ладно, мэм. Я никуда не пойду отсюда. Я привыкла к своей кухне, она меня устраивает.

Ни намека на верность или любовь. Такие вещи, наверное, были Раунси неведомы. Значительное сокращение жалованья ее тоже не отпугнуло. Впоследствии Селия поняла, что без Раунси маме было бы легче, чем с ней, ибо Раунси была натаскана на крупную дичь – «возьмите пинту сливок и дюжину свежих яиц». У нее не хватало воображения для того, чтобы приготовить простое блюдо из ограниченного набора продуктов или сделать скромный заказ поставщику провизии. Она, как прежде, пекла противни пирожных к чаю и бросала свиньям слегка зачерствевшие нетронутые батоны хлеба. Накупив провизии на полк, она бывала очень горда – поставщики, естественно, уважали богатых клиентов. Когда Мириам стала сама покупать продукты, Раунси очень расстроилась.

Новая горничная была пожилой женщиной по фамилии Грегг. Грегг была горничной у Мириам, когда родители Селии только поженились.

– Как только я увидела ваше объявление в газете, мэм, я сразу попросила расчет и пришла к вам. Потом нигде не было так хорошо, как у вас.

– Но обстоятельства изменились, Грегг.

Но Грегг не отказалась от своего решения. Увы, будучи первоклассной горничной, она не имела возможности проявить себя, ведь в доме больше не устраивались приемы. А вот комнаты она убирала кое-как, снисходительно не замечая паутины и пыли.

Грегг услаждала слух Селии воспоминаниями о славе минувших дней:

– Когда ваши батюшка и матушка садились обедать, им подавали два супа, два рыбных блюда, четыре закуски, окорок, два десерта, салат из омаров и пудинг со льдом.

Неся в столовую макароны с томатной подливой – все, из чего состоял ужин Мириам и Селии, – Грегг тоскливо вздыхала:

– Вот раньше было время…

Мириам увлеклась цветоводством. Не имея понятия о том, как выращивают цветы, она даже не стремилась узнать, а просто начала экспериментировать. Эксперименты увенчивались на удивление прекрасными результатами. Рассаду и луковицы она высаживала не в срок и на неверную глубину, семена разбрасывала как придется, но все, до чего она дотрагивалась, прорастало, всходило, набирало силу и цвело.

– У вашей матушки легкая рука, – хмуро бурчал старина Эш.

Старина Эш и был тем садовником, который приходил два раза в неделю. Он делал все по науке, но, к сожалению, рука у него была тяжелая. Он неудачно обрезал кусты и деревья, и его посадки если не подгнивали, то обязательно подмерзали. Он считал своим долгом давать Мириам советы, которые она, впрочем, пропускала мимо ушей.

Старина Эш хотел разбить на их лужайке «клумбы в форме креста и ромба и засеять их культурными растениями», но Мириам не позволила. Она сказала, что ей нравится обыкновенная зеленая трава.

– Клумбы облагораживают усадьбу, глупо это отрицать, – обидевшись, пробормотал садовник.

Мать и дочь соперничали в искусстве составления букетов. Обе предпочитали белые цветы: флоксы, сирень, жасмин, левкои. Мириам питала страсть к маленьким букетам, гелиотропам и шиповнику. Всю жизнь потом сладкий аромат шиповника напоминал Селии маму.

Хотя Селия не жалела времени и труда на подбор цветов, ее букетам было далеко до маминых, что немало ее огорчало. Тем более что Мириам, казалось, вовсе не задумывалась над тем, какие цветы ей нужны. У нее в голове существовал миллион вариантов, в любую минуту готовых воплотиться в оригинальный букет.

Занятия носили случайный характер. Мама сказала, что арифметикой Селии придется заниматься самостоятельно. Селия добросовестно прорабатывала коричневый задачник, который они начали с папой. Работа то и дело стопорилась. Если, например, в задаче говорилось про людей и овец, Селия часто не могла определить, в каких единицах выражается ответ – людях или овцах. Когда началась оклейка стен обоями, Селия вообще перестала что-либо соображать и пропустила этот раздел.

В вопросах образования Мириам следовала собственным принципам. Она была талантливым педагогом, способным разбудить интерес к любому предмету. Особенно она увлекалась историей. Из курса всемирной истории для изучения отбиралось только самое интересное. Так, например, история Англии была представлена всего двумя монархами – Елизаветой и Карлом V. Из остальных монархов внимания Мириам удостоились также Франциск I Французский и Петр Великий – русский царь, очищавший Россию от варварства.

Селия любила, когда мама читала ей вслух. Для чтения Мириам подбирала книги по историческому периоду, который они изучали. Скучные места она без зазрения совести пропускала – благодаря врожденному отвращению к занудству. Еще была география, которую они проходили на исторический манер, и чистописание. Мириам немало трудилась, чтобы исправить корявый почерк дочери. Больше предметов не было.

Чтобы обучить Селию музыке, Мириам пригласила преподавательницу-немку. Селия обожала музыку и готова была с утра до вечера упражняться на фортепиано. Фрейлейн ее очень хвалила.

Маргарет Маккрей переехала, зато раз в неделю приходили девочки Мейтланд – Элли и Дженет. Элли была старше Селии, а Дженет младше. Они играли в прятки, в лото и придумали свое тайное общество. Впрочем, уже на стадии принятия пароля общество как-то скисло, а затем и распалось. У мистера и миссис Пайн, живших по соседству, тоже были две дочки младше Селии – гнусавые толстухи Дороти и Мейбл. Мама считала, что им необходимо удалить аденоиды. Больше всего на свете они любили поесть и часто страдали от обжорства: их тошнило где-то в середине второго блюда. Иногда Пайны приглашали Селию на обед. Мистер Пайн был огромный краснолицый толстяк, а его жена – высокая и костлявая дама в черном чепце с бахромой. Они, как и их дети, обожали поесть.

– Перси, эта баранина просто объедение.

– Положи мне еще, дорогая. Дороти, не хочешь добавки?

– Спасибо, папа.

– Мейбл, а ты?

– Нет, спасибо, папа.

– Что-то на вас не похоже. Ладно вам, возьмите еще по кусочку. Дорогая, нужно поблагодарить Джайлса. (Джайлс был мясник.)

Однако ни к Пайнам, ни к Мейтландам Селия не была особенно привязана. Персонажи, жившие в ее воображении, были куда реальнее и важнее.

Когда Селия научилась прилично разбирать ноты, она часами копалась в пыльных кипах нотных сборников и хрестоматий. Чистым высоким голоском она выводила старые песни – «В долине», «Колыбельная», «Сверчок и я», аккомпанируя себе на рояле.

Селия очень гордилась своим голосом.

В детстве она мечтала выйти замуж за герцога, и няня сказала ей, что она должна научиться есть быстро.

– Потому что, детка, в лучших домах лакей забирает твою тарелку независимо от того, успела ты доесть или нет.

– Зачем?

– Так принято. Для перемены блюд.

И Селия, готовя себя к роли герцогини, торопливо заглатывала еду.

Теперь она засомневалась, стоит ли ей выходить за герцога. Не лучше ли быть примадонной, как Мельба?

Селия много времени проводила в одиночестве, то есть в компании «девочек». «Девочек» она придумала сама. Она придумала им имена, внешность, чувства и мысли.

Прежде всего – Этель Смит, высокая брюнетка и очень-очень умная. Она хорошо играла во все игры и вообще все делала хорошо. Селия наделила ее «фигурой» и полосатой блузкой и назначила своим идеалом. Потом – Анни Браун, лучшая подруга Этель, чувствительная блондинка. Этель помогала ей делать уроки. Анни восхищалась подругой и мечтала хоть капельку быть на нее похожей. Рыжеволосая кареглазая Изабелла Саливан была красавицей, но кичилась своим богатством и вообще задавалась. Она соперничала с Этель. Голубой мечтой Изабеллы было выиграть у Этель в крокет, но Селия зорко следила за тем, чтобы этого не произошло. Она заставляла Изабеллу лупить мимо лунок, хотя и знала, что это нечестно. У Изабеллы была бедная кузина Элси Грин – хохотушка с темными кудряшками и синими глазами.

Элла Грейвз и Сью де Вит были совсем маленькими семилетними девочками. Серьезная и трудолюбивая Элла часто побеждала в арифметических конкурсах, потому что много занималась. У нее были пушистые темно-каштановые волосы и невыразительное лицо. О Сью Селия ничего толком не знала: только то, что она блондинка. Характер ее еще не определился. Сводная сестра Сью, четырнадцатилетняя Вера де Вит с соломенными волосами и темно-синими незабудковыми глазами, была самой романтической личностью в «школе». В ее прошлом скрывалась какая-то тайна. Селия догадывалась, что Вера на самом деле – леди Вера, дочь одного из самых знатных людей мира, которую подменили в младенчестве. В «школе» была новенькая – Лина. Селия любила представлять, как будто она – Лина и в первый раз встречает «девочек».

Мириам догадывалась о существовании «девочек», но вопросов не задавала, за что Селия была ей благодарна. В дождливую погоду девочки оставались дома и музицировали на рояле. Исполняя партию Этель, Селия, как назло, запиналась и фальшивила, хотя из кожи вон лезла, чтобы сыграть хорошо. Изабелла же, которой доставались, естественно, самые трудные куски, была прекрасной музыкантшей. Когда «девочки» играли в криббидж, Изабелле опять необъяснимо везло.

Иногда Селия ездила с бабушкой в оперетту. Сойдя с поезда на вокзале королевы Виктории, они брали кэб и отправлялись в Сэлдридж. Сначала они посещали бакалею. У бабушки был длинный список необходимых покупок и один старый приказчик, который ей всегда помогал. После бакалеи они поднимались в ресторан и обедали, затем шли в кондитерскую купить полфунта шоколадных пирожных. В конце концов они снова садились в кэб и ехали в театр. Оперетту обе обожали.

Часто бабушка покупала Селии опереточные клавиры, благодаря чему «девочки» превратились в звезд оперетты. Изабелла и Вера были два сопрано. У Изабеллы голос был сильнее, зато у Веры красивее. Этель пела мощным контральто. У Элси был небольшой, но мягкий и гибкий голосок. Анни, Элла и Сью исполняли второстепенные партии, но Сью постепенно выдвинулась на роли субреток. Любимой опереттой Селии была «Деревенская девушка», а песню «Под кедрами» она распевала до хрипоты. Вере она отдала партию Принцессы, чтобы она могла петь и за героиню, которую вообще-то пела Изабелла. Еще Селия любила «Сингалийку», потому что там была хорошая роль для Этель.

Спальня Мириам находилась прямо над классной комнатой, где устраивались спектакли. Она страдала мигренями и в конце концов запретила Селии играть больше трех часов кряду.

2

Одно из заветных желаний Селии наконец осуществилось – у нее была плиссированная юбка для танцев. Теперь, войдя в число избранных, она больше не становилась в пару с Дороти Пайн. «Плиссированные» девочки танцевали исключительно друг с другом, если только не были намеренно «добры». Мисс Макинтош поставила Селию в пару с Дженет Мейтланд, которая танцевала лучше всех. Вальсировали они только вдвоем. Для марша их разлучали, так как Селия была на полголовы выше Дженет, а мисс Макинтош любила симметричные пары марширующих. Польку было заведено танцевать с малышами: все старшие девочки выбирали себе по партнерше из младших. Для общего танца мисс Макинтош выстраивала их в два ряда. К большому огорчению Селии, она всегда оказывалась во втором ряду. Понятно, что Дженет стояла в первом – ведь она была лучшей танцовщицей. Но почему Дафна, которая танцевала плохо и делала много ошибок? Селия считала, что мисс Макинтош к ней несправедлива. Ей было невдомек, что мисс Макинтош всего лишь ставит невысоких девочек впереди, а тех, кто повыше, – сзади.

Селия с мамой долго обсуждали, какого лучше цвета завести плиссированную юбку, причем мама была заинтересована в предмете дискуссии не меньше самой Селии. Перебрав всех виденных девочек с их юбками, они остановились на огненно-красном – такой юбки не было ни у кого.

После смерти мужа Мириам редко выходила из дому и еще реже приглашала гостей. Заходили лишь несколько старых друзей и подружки Селии. Мириам с легкостью отказалась от светской жизни, да и денег было в обрез, но все равно ее задевало, что все те люди, которые раньше так и вились вокруг них с Джоном, теперь напрочь забыли о ее существовании. Будучи от природы застенчивой, она выходила в свет только ради мужа. Он был настоящим светским львом, любил ходить в гости и устраивать приемы. Мириам успешно справлялась с ролью «львицы», а Джон и не догадывался, как тяжело эта роль ей дается. Теперь настало облегчение, но Мириам беспокоилась, как бы Селия не выросла пугливой дикаркой.

Вечером наступало самое лучшее время. Селия и Мириам ужинали рано – в семь часов, затем поднимались в классную, где Селия брала вышивание, а Мириам читала ей вслух. Чтение постепенно усыпляло Мириам: ее речь становилась невнятной, голова клонилась на грудь…

– Мама, – уличала ее Селия, – ну ты же засыпаешь!

– Нет, что ты! – притворно возмущалась мама.

Встряхнувшись, Мириам бойко прочитывала пару страниц и потом вдруг объявляла:

– Да, ты права. Я лучше немного посплю. – И, захлопнув книгу, она мгновенно засыпала.

Проспав несколько минут, она с удвоенной энергией возобновляла чтение. Иногда вместо того, чтобы читать, Мириам рассказывала Селии истории из своей жизни, о том, как ее, дальнюю родственницу, удочерила бабушка.

– Моя мать умерла, и денег после нее не осталось. И твоя добрая бабушка удочерила меня.

Мама с легкой прохладцей упоминала о бабушкиной доброте. Оттого, наверное, что ее детство было полно одиночества и тоски по умершей матери. Наконец она заболела, и бабушка вызвала врача. Он сказал: «Девочка о чем-то горюет». – «Ну что вы, доктор! – запротестовала бабушка. – Она абсолютно счастлива». Врач не стал спорить, но когда бабушка вышла из комнаты, он сел на постель к Мириам и ласково и доверительно с ней заговорил. Она расплакалась и все ему рассказала.

Бабушка была поражена: «Но она же никогда ничего мне не говорила!»

После этого Мириам полегчало. Признание, казалось, утолило боль.

– А потом я познакомилась с твоим отцом. – Мамин голос потеплел. – Он был так добр ко мне.

– Расскажи мне про папу.

– Он был уже взрослый восемнадцатилетний молодой человек. Он нечасто приезжал домой из-за сложных отношений с отчимом – вторым мужем бабушки.

– И ты в него сразу влюбилась?

– Да, с первого взгляда. Я росла и любила его. Я и мечтать не смела, что он тоже когда-нибудь полюбит меня.

– Почему?

– Ну… видишь ли… Он был большой любитель женщин и ухаживал за взрослыми красивыми барышнями. Любая бы сочла его отличной партией. Я все время с ужасом ждала, что он женится. Он очень хорошо ко мне относился – дарил мне цветы, конфеты, украшения. Для него я всегда была «крошка Мириам». Думаю, его забавляла моя преданность. Потом он рассказывал, что одна пожилая дама – мать его друга – однажды сказала ему: «Мне кажется, Джон, что ты женишься на своей маленькой кузине». И он тогда засмеялся: «На Мириам? Но она ведь совсем малышка». Тогда он был увлечен одной очень красивой девушкой, но что-то у них расстроилось… Короче, я стала единственной женщиной, которой он когда-либо делал предложение. Я помню, я решила, что, если он женится, я лягу на диван и буду так лежать долго, пока не умру. И все будут гадать, отчего я умерла, пока не найдут его письма ко мне, перевязанные голубой ленточкой и переложенные незабудками. В дни моей юности мечтать о романтической кончине от безответной любви было очень популярно. Глупость, конечно, но, знаешь, это как-то помогало – облегчало боль… Я помню, однажды твой отец вдруг заметил: «Слушай, крошка, какие у тебя красивые глазки». Я просто опешила. Я считала себя некрасивой. Я взобралась на стул и стала рассматривать себя в зеркало, чтобы понять, что он имеет в виду. Присмотревшись, я решила, что глаза у меня и вправду ничего…

– Когда папа сделал тебе предложение?

– Мне было двадцать два года. Целый год он не приезжал. На Рождество я послала ему открытку и стихотворение, которое я посвятила ему. Он всегда держал эти стихи в кармане. Когда он умер, они были там… Передать тебе не могу, как я удивилась, когда он попросил меня стать его женой, и отказала ему.

– Но почему, мама?

– Не знаю… Я была так воспитана. Я считала, что недостойна его. Я боялась, что, женившись на мне, он быстро разочаруется.

– И дядя Том… – подсказала Селия, которая дальше уже знала.

Мама улыбнулась:

– Да, дядя Том. Мы поехали в Сассекс к дяде Тому. Он был уже довольно пожилой, очень мудрый и добрый. Я, помню, играла на фортепьяно, а он сидел у камина и слушал. И вот он спрашивает: «Это правда, Мириам, что ты отказала Джону?» Я говорю: «Да». – «Но ты ведь любишь его?» – «Да». – «В следующий раз соглашайся. Он попросит тебя еще, но в третий раз просить не будет. Он хороший парень, Мириам. Не отворачивайся от своего счастья».

– И когда папа еще раз сделал тебе предложение, ты сказала «да».

Мириам кивнула. Ее глаза лучились счастьем.

– Теперь расскажи, как вы стали жить здесь.

Это была еще одна любимая история.

– Мы снимали квартиру тут неподалеку. У нас тогда было уже двое детей – твоя сестра Джой, которая умерла, и Сирил. Папа собирался ехать в Индию по делам и не мог взять нас с собой. Здесь нам очень нравилось. Тогда мы решили, что снимем в этом месте дом на год. Мы с бабушкой пошли разузнать, какие дома сдаются в округе. В тот день за обедом я сказала папе: «Джон, я купила дом». Он сказал: «Что-о-о?» Бабушка сказала: «Все в порядке, Джон. Недвижимость – это самый надежный объект вложения денег». Дело в том, что отчим твоего отца – бабушкин муж – оставил мне небольшой капитал. Это был единственный дом, который мне понравился. Здесь было так тихо, так мирно. Но старая владелица наотрез отказалась сдавать его, соглашалась только продать. Она была квакерша – такая милая и доброжелательная дама. Я спросила у бабушки: «Можно я куплю его?» Бабушка была моей опекуншей. Она сказала: «Конечно, покупай, Мириам». Старая квакерша сказала: «Будьте счастливы здесь – ты, твой муж и твои дети». Это прозвучало как благословение.

Как это было похоже на маму – вдруг взять и купить дом.

Селия сказала:

– И я здесь родилась?

– Да.

– Ой, мама, давай всегда будем здесь жить! Никогда-никогда его не продадим.

Мириам вздохнула:

– Не знаю… Это не очень разумно… Но ты так его любишь. И потом, я хочу, чтобы у тебя всегда было место, куда ты могла бы вернуться…

3

Приехала погостить кузина Лотти. Она вышла замуж и жила в Лондоне, но мама говорила, что ей необходим свежий воздух.

Кузина Лотти была явно больна. Она почти не вставала с постели, и ее жутко тошнило. При Селии она что-то мямлила насчет расстройства желудка.

– Ничего, у нас ты быстро поправишься, – утешала ее Селия.

Прошла неделя, а кузина Лотти все не выздоравливала. Селия знала, что, когда «расстраивается желудок», дают касторовое масло и ты лежишь в постели день, ну от силы два, но с кузиной Лотти все было не так.

Однажды мама с полунасмешливым-полувиноватым видом сказала:

– Детка, я думаю, тебе лучше знать. Кузина Лотти больна, потому что она ждет ребенка.

Селия никогда еще не переживала такого неописуемого изумления. Спор с Маргарет Пристман разрешил вопрос о том, откуда берутся дети, и с тех пор Селия об этом не вспоминала. Но тут она опять стала задавать вопросы.

– А почему ее тошнит? А когда он будет? Завтра?

– Нет, будущей осенью, – засмеялась мама и рассказала Селии кое-что еще. Селия была поражена. – Только не говори кузине Лотти, – предостерегла мама. – Маленькие девочки не должны ничего такого знать.

На следующий день Селия пришла к маме в радостном возбуждении.

– Мама, мамочка! Мне сегодня приснился сон, будто у бабушки будет ребенок. Думаешь, это правда? Давай напишем ей и спросим?

К удивлению Селии, мама лишь расхохоталась.

– Сны сбываются, – почему-то с упреком произнесла она. – Так сказано в Библии.

4

Будущий ребенок кузины Лотти волновал Селию всю неделю. У нее была слабая надежда на то, что мама ошиблась и ребенок родится сейчас, а не осенью. Потом кузина Лотти уехала, а Селия забыла об этом. Как же она была удивлена, когда как-то осенью она сидела в бабушкином саду, и Сара, выйдя из дома, сообщила:

– У вашей кузины Лотти, мисс, родился маленький мальчик. Ну не славно ли?

Селия помчалась в гостиную, где с телеграммой в руках восседала бабушка. Там же была миссис Макинтош, бабушкина закадычная подруга.

– Бабушка, бабушка, – закричала Селия, – у кузины Лотти правда родился ребенок? И большой?

Бабушка молча отмерила величину ребенка на вязальной спице (она вязала ночные носки).

– Такой маленький? – не поверила Селия.

– Когда родилась моя сестра Джейн, ее положили в коробку из-под мыла, – сказала бабушка тоном, каким, наверное, Гамлет произносил «есть многое на свете, друг Горацио…», и добавила приглушенным голосом для миссис Макинтош: – Пять месяцев, подумать только. Никто не верил, что она выживет.

Селия постаралась представить, какой величины должен быть ребенок, чтобы уместиться в коробке из-под мыла.

– Из-под какого мыла?

Но бабушка не ответила. Наклонившись к миссис Макинтош, она еле слышно говорила ей:

– Врачи разошлись во мнениях насчет Шарлотты. Самый опытный сказал: «Пусть рожает». Сорок восемь часов – и пуповина вокруг шеи…

Она перешла на шепот. Потом, покосившись на Селию, замолчала.

Что за странная у бабушки манера разговаривать, думала Селия. И почему она так странно смотрит? Не иначе здесь скрывается какая-то тайна.

5

В пятнадцать лет Селия снова стала набожной. На этот раз все было очень серьезно и возвышенно. Селию конфирмовали, и она слушала проповедь епископа Лондонского. Ее захватило романтическое увлечение епископом. На каминной полке у нее стояла открытка с его изображением, и она жадно искала в газетах любые упоминания о нем. Селия без конца воображала, будто она работает в приютах Ист-Энда, заботится о бедных и больных и однажды епископ узнает о ней. В конце концов они женятся и живут в его дворце. В другой воображаемой истории она становилась монахиней – ведь не все монахини католички, она теперь знала об этом – и жила жизнью праведницы, и ей были видения.

После конфирмации она много читала о церкви и религии и каждое воскресенье ходила к утренней службе. Ее огорчало, что мама не ходит с ней. Мириам посещала церковь только на Троицу, которую считала самым важным праздником христианства.

– Вдумайся, Селия: Святой Дух – это великое чудо и тайна и красота Божия, – говорила она. – В церковных книгах о Нем почти ничего не сказано, священники молчат, потому что не знают, что это – Святой Дух.

Мириам поклонялась Святому Духу, что вызывало чувство легкого беспокойства у Селии. Мириам недолюбливала церкви. Некоторые церкви, говорила она, лучше, чем другие, там больше присутствует Святой Дух. Это зависит от людей, которые приходят молиться.

Селия была ортодоксальной христианкой, и ей не нравилось, что мама меньше почитает Христа, чем Святого Духа. В Мириам была какая-то тайна: она могла воспринимать невидимое. А еще она умела угадывать чужие мысли.

Селия больше не мечтала стать женой епископа Лондонского. Ей ближе была идея пойти в монастырь. Она подумала, что надо бы поговорить об этом с мамой, но боялась ее огорчить. Однако Мириам восприняла новость очень спокойно.

– Ладно, детка.

– Ты не против, мама?

– Нет. Если в двадцать один год ты примешь решение стать монахиней, то, конечно, так тому и быть.

Наверное, размышляла Селия, ей следует принять католичество. Католические монахини казались ей какими-то более реальными. Мириам сказала, что католицизм – очень хорошая религия.

– Знаешь, ведь мы с твоим отцом чуть было не стали католиками. – Мама улыбнулась. – Он был хорошим человеком и простым, как ребенок. Он прекрасно себя чувствовал в своей вере. Это я вечно открывала новые религии и склоняла его в них перейти. Я думала, что это важно, какой ты веры.

Селия не понимала, почему это важно, но промолчала. Ей не хотелось, чтобы мама снова заговорила о Святом Духе, которого Селия побаивалась. О Нем было мало написано в книгах. Она представляла, как станет монахиней и будет молиться в своей келье…

6

Вскоре Мириам сообщила Селии, что пора ехать в Париж. Было давно решено, что Селия завершит свое «образование» в Париже. Она с нетерпением ждала этого события.

Селия хорошо знала литературу и историю благодаря тому, что Мириам поощряла ее любовь к чтению. Также она сносно разбиралась в текущих событиях, для чего Мириам заставляла ее читать газетные статьи, которые, как она полагала, дают «общее представление о том, что происходит в мире». Два раза в неделю Селия посещала местную школу, где ее инструктировали по арифметике. К арифметике у Селии был врожденный интерес. По алгебре, геометрии, латыни, грамматике она не знала ничего. Отрывочные знания по географии были почерпнуты в основном из путеводителей.

В Париже ей предстояло заниматься пением, фортепьяно, рисованием, живописью и французским языком.

Мириам остановила свой выбор на пансионе неподалеку от авеню де Буа, где жили двенадцать девочек и который содержали вместе англичанка и француженка.

Доставив Селию в Париж, Мириам временно поселилась в гостинице, чтобы убедиться в том, что ее ребенку хорошо на новом месте. На четвертый день пребывания в Париже у Селии начался жестокий приступ ностальгии. Сначала она не поняла, что с ней такое – какой-то странный комок в горле и слезы каждый раз при мысли о маме. Когда она надела блузку, сшитую для нее мамой, слезы хлынули рекой. Назавтра они с мамой должны были ехать на прогулку. Селия сошла вниз внешне спокойная, но со смятением в душе. Не успели сесть в кэб и выехать за ворота, девочка разрыдалась.

– О, мама, мама…

– Что такое, детка? Тебе здесь не нравится? Если нет, то я сегодня же заберу тебя домой.

– Я не хочу домой, мне здесь нравится. Но я так по тебе соскучилась…

Полчаса спустя она уже забыла о своем горе. Это было похоже на приступ морской болезни: когда он проходит, вы уже не помните, что чувствовали.

Больше это ощущение не повторялось. Селия ждала, напряженно прислушиваясь к себе. Нет, теперь, когда она думала о маме, комок в горле не возникал и плакать не хотелось.

Одна из девочек, американка Мейзи Пейн, подошла к ней и сказала своим теплым голосом, забавно растягивая слова:

– Я слышала, тебе было одиноко? Моя мама живет в той же гостинице, что и твоя. А сейчас тебе лучше?

– Да, сейчас все в порядке. Это было глупо с моей стороны.

– Да нет, наоборот, нормально.

Голос Мейзи напомнил Селии Маргарет Пристман, девочку, с которой она познакомилась в Пиренеях. Легкий трепет благодарности наполнил ее душу. Благодарность еще возросла, когда Мейзи сказала:

– Я видела твою маму в гостинице. Она ужасно красивая.

Селия в первый раз взглянула на маму как бы со стороны: маленькое подвижное лицо, маленькие изящные кисти и ступни, тонкий нос с резными ноздрями… О, мама! На свете не было никого прекраснее.

VI. Париж

1

Селия провела в Париже год. Ей там очень нравилось. Ей нравились другие девочки, хотя все они казались ненастоящими. Мейзи Пейн уехала вскоре после приезда Селии. Ее лучшей подругой стала Бесси Уэст из соседней комнаты. Бесси, которая любила поговорить, нашла в лице Селии благодарную слушательницу. Кроме того, их объединяла страсть к яблокам. Впиваясь в очередной наливной бочок, Бесси заводила бесконечную историю о своих приключениях, а Селия внимала.

– Ты мне нравишься, Селия, – сказала однажды Бесси. – Ты не такая дура, как остальные.

– Почему?

– Их интересуют только мужчины и прочие вещи. Мейбл и Памела, например, порядочно действуют мне на нервы. Каждый раз, когда я беру скрипку и иду на урок, они хихикают и фыркают, будто у нас любовь со старым Францем. Я тоже не прочь поговорить о мальчишках, но при чем здесь учителя музыки?

У Селии была еще одна подруга – Сибил Суитон – высокая девятнадцатилетняя девушка с красивыми карими глазами и гривой каштановых волос. Бесси за глаза называла ее «тупица».

Сибил была очень дружелюбна и очень глупа. Чтобы она поняла, ей приходилось все объяснять по два раза. Уроки музыки были для Сибил как тяжкий крест, потому что она с трудом читала ноты и у нее не было слуха. Селии случалось по часу просиживать с ней за инструментом, терпеливо повторяя:

– Нет же, Сибил, третьим пальцем левой руки ты должна взять ре-диез. А вот теперь – ре. О, Сибил! Неужели ты не слышишь?

Но Сибил не слышала. Ее родители хотели, чтобы она научилась играть на фортепьяно «как все люди», и она старалась изо всех сил, мучая себя и свою преподавательницу. Мадам Ле Брю, которая приходила в пансион, была маленькой седой женщиной с когтями вместо пальцев. Она садилась так близко к ученице, что правая рука той бывала скована в движениях. Мадам Ле Брю обычно приносила с собой большой талмуд дуэтов. Она и ученица попеременно играли солирующую партию и аккомпанемент. Когда солисткой была мадам, она увлекалась и не сразу замечала, аккомпанемент опережает ее или отстает на несколько тактов. А заметив, восклицала:

– Mais qu’est-ce que vous jouez là, ma petite? C’est affreux – c’est tout ce qu’il y a de plus affreux![20]

Тем не менее Селия любила уроки музыки. Она полюбила их еще сильнее, когда перешла к месье Кохтеру. Месье Кохтер занимался только с самыми способными из девочек, и Селия была его лучшей ученицей. Схватив ее руку, он безжалостно растягивал ей пальцы и в восторге кричал:

– Вы только посмотрите на эту кисть! Какая гибкость! Это определенно рука пианистки. Природа в отношении вас не поскупилась, мадемуазель Селия. Теперь посмотрим, чем вы сможете ей помочь.

Месье Кохтер сам был превосходным пианистом. По его словам, два раза в году он ездил в Лондон с концертами. Его любимыми композиторами были Шопен, Бетховен и Брамс. Селии он никогда ничего не навязывал, только предлагал, и она сама выбирала, что будет учить. Заразившись энтузиазмом от месье Кохтера, Селия с удовольствием играла по шесть часов в день и не чувствовала усталости. Она любила фортепьяно. Оно всегда было ее другом.

Вокалом Селия занималась с месье Баре, бывшим оперным певцом. У Селии было высокое чистое сопрано.

– У вас прекрасные верхние ноты, – сказал месье Баре. – Лучшего нельзя и желать. Нижние ноты слишком слабые, но неплохие. Но над средними нотами вам придется потрудиться.

Он взял в руки рулетку.

– Теперь проверим диафрагму. Вдохните – задержите дыхание – резко выдохните. Отлично, отлично. Дыхание настоящей певицы.

Потом он вручил ей карандаш.

– Поместите карандаш между зубами, в углу рта. Пойте так, чтобы он не упал. Только не говорите, что это невозможно.

В общем, месье Баре остался доволен.

– Но ваш французский меня озадачивает. Это не обычный французский с английским акцентом – Боже, как я от него настрадался! Клянусь, это акцент méridional[21]. Где вы изучали язык?

Селия сказала.

– Ах вот оно что… Говорите, ваша горничная была родом с юга Франции? Тогда понятно. Ничего, скоро мы исправим ваше произношение.

Селия много и добросовестно работала. Месье Баре находил, что она делает успехи, но иногда бранил ее за неумение вжиться в образ.

– Вы, англичане, думаете, что, когда поешь, нужно как можно шире открывать рот и вопить во все легкие. Ничего подобного! Вы же не мальчик-хорист, вы поете хабанеру Кармен, и к тому же в неверной тональности. Запомните: перепутать тональность – это последнее дело. Этим вы наносите оскорбление композитору. Я хочу, чтобы вы выучили что-нибудь для меццо. Ну да ладно, вы – Кармен, у вас во рту не карандаш, а роза. Вы поете песню и соблазняете молодого человека. Боже, что вы делаете? Почему у вас такое деревянное лицо?

Урок закончился слезами.

– Ладно, я вижу, вам не подходит эта песня, – смилостивился месье Баре. – Вы будете исполнять «Иерусалим» Гуно или «Аллилуйя». А к Кармен мы вернемся когда-нибудь потом.

Музыка занимала почти все время пансионерок. Кроме музыки, был еще час французского утром. Для Селии, которая бегло и правильно говорила по-французски, этот час был пыткой. Если другие девочки допускали в диктанте две-три ошибки, то она – двадцать пять или тридцать. Несмотря на бесчисленное множество французских книг, прочитанных ею, Селия не имела ни малейшего понятия о правописании. И писала она гораздо медленнее других.

Мадам удивлялась:

– Но это же невозможно – не-воз-можно! – делать столько ошибок. Неужели вы не знаете, что такое причастие прошедшего времени, Селия?

Увы, именно этого Селия и не знала.

Два раза в неделю они с Сибил ходили на живопись и рисование. Селия терпеть не могла изобразительные искусства. Она с трудом отрывалась от фортепьяно, чтобы идти на урок.

Ох, этот несчастный букетик фиалок в стакане воды!

– Тени, Селия, сначала покажите тени.

Селия не видела никаких теней. В лучшем случае она могла, подсмотрев в работу Сибил, изобразить у себя на листе нечто похожее.

– Как ты различаешь эти дурацкие тени, Сибил? Я вижу только цветы.

Сибил не особенно блистала талантом, но в рисовании прозвище «тупица» было скорее применимо к Селии. Она всей душой ненавидела эту бессмысленную возню с копированием цветов на бумаге – будто цветы лишали тайны, которая и делала их такими красивыми. Цветы должны расти в лесу или в поле или просто стоять в вазе.

– Сибил, зачем рисовать то, что уже есть? – спросила она однажды по дороге в пансион.

– Чего-чего? – не поняла Сибил.

– Я не знаю, как объяснить… Зачем делать вещи, которые похожи на другие вещи? По-моему, это пустая трата времени. Если ты хочешь нарисовать цветок, придумай его и нарисуй.

– Ты имеешь в виду, надо рисовать из головы?

– Вроде того, но не совсем. Если ты придумаешь цветок и нарисуешь его, это все равно будет не настоящий цветок, а только рисунок.

– Но, Селия, картины, которые рисуют настоящие художники, очень красивы.

– Да, конечно… Но… Ты в этом уверена?

– Селия! – воскликнула Сибил, ужаснувшись услышанной ереси.

Разве только вчера их не водили в Лувр посмотреть на картины старых мастеров?

Селия сама почувствовала, что это кощунство. Все вокруг благоговели перед Искусством.

– Наверное, я вчера за завтраком выпила слишком много шоколада, поэтому мне показалось там скучно. Эти святые – все на одно лицо.

– Селия, ты должна любить живопись. Ты ведь любишь музыку?

– Музыка – это совсем другое. Она сама по себе. Это не то что срисовывать кошку. Ты берешь инструмент – скрипку, фортепьяно, виолончель – и создаешь мелодию. Тебе не нужно заботиться о том, чтобы она была похожа на живую кошку.

– Ну, знаешь ли, – заявила Сибил, – музыка, по-моему, это просто масса жутких шумов. И когда я беру фальшивые ноты, мне кажется, что они звучат лучше, чем нефальшивые.

Селия с отчаянием взглянула на подругу.

– Не может быть, чтобы ты не слышала этого, Сибил.

– Глядя, как ты рисуешь те фиалки, я сомневалась, что ты видишь.

– Вообще, ты права, Сибил, – согласилась Селия после минутного размышления. – Я не умею видеть. Поэтому и пишу неграмотно. И я не знаю, что на что похоже.

– И луж ты не замечаешь, – поддержала Сибил, – идешь прямо по воде.

– Но разве это важно? Кроме правописания, конечно. Разве важно, как вещь выглядит? Важно ощущение, которое она тебе дает.

– ??

– Возьмем, к примеру, розу. – Селия кивком указала на цветочницу, мимо которой они проходили. – Какая разница, сколько у нее лепестков, какой они формы? Главное – бархатистость и аромат.

– Нельзя нарисовать розу, если ты не знаешь, какой она формы.

– Сибил, что ты за тупица, в конце концов! Я же тебе говорила, что мне нет дела до рисования. Я не люблю розы на бумаге. Я люблю, когда они живые.

Они остановились возле цветочницы и за несколько су купили охапку полузавядших бордовых роз.

– Нюхай, – скомандовала Селия, сунув розы в нос Сибил. – Чувствуешь? Чувствуешь такую сладкую боль вот здесь?

– Да ты просто объелась яблок.

– Нет, не объелась. Не надо понимать все так буквально. Согласись, у них божественный запах.

– Ну да, приятный. Но почему я должна чувствовать от него боль?

– Однажды мы с мамой собрались заняться ботаникой, – вздохнув, сказала Селия. – Мы стали читать учебник, но потом выкинули его. Изучать классы, строение растений, тычинки, пестики – какой ужас! Будто раздеваешь их догола. Это неприлично.

– Знаешь, Селия, в монастыре монашки принимают ванну в сорочках. Мне рассказывала двоюродная сестра.

– Правда? Почему?

– У них считается неприличным видеть свое собственное тело.

– А-а… – Селия задумалась. – Как же они намыливаются? Может, так и ходят грязными? Не очень-то помоешься, когда на тебе сорочка.

2

Девочек водили в оперу, в «Комеди Франсез», а зимой они катались на коньках в ледовом дворце. Селия с удовольствием посещала все эти места, но смыслом ее жизни оставалась музыка. Она написала маме, что хочет заниматься музыкой профессионально.

В конце семестра мисс Скофилд устраивала прием, на котором выступали девочки, достигшие наибольших успехов в пении и игре на музыкальных инструментах. Селия должна была и петь, и играть. Первое прошло хорошо, но, сев за рояль, она вдруг занервничала и из-за этого позорно спотыкалась всю первую часть Патетической сонаты Бетховена.

Мириам приехала забрать Селию. Хотя она не была в восторге от намерений дочери, но сначала хотела узнать, что говорят ее учителя. Селии не было, когда они беседовали с месье Кохтером.

– Буду с вами откровенным, мадам, – сразу заявил месье Кохтер. – У вашей дочери есть способности и чувство к музыке. Она самая талантливая из моих учеников. Но мне кажется, она не обладает необходимым темпераментом.

– Вы имеете в виду – темпераментом для публичных выступлений?

– Совершенно верно, мадам. Артист должен уметь подчинить себе публику, заставить ее себя слушать. И внимание публики является для него стимулом. Но мадемуазель Селия лучше всего играет, когда играет для себя, за закрытой дверью.

– Вы не могли бы повторить моей дочери все то, что сейчас сказали мне, месье Кохтер?

– Если вы этого желаете, мадам.

Селия была жестоко разочарована. Оставалась последняя надежда на пение.

– Хотя это и не совсем то, чего мне хочется.

– Ты меньше любишь петь, чем играть на фортепьяно?

– Да.

– Наверное, поэтому ты не волнуешься, когда поешь.

– Может быть. Голос кажется мне чем-то посторонним, отдельным от меня. Это совсем не похоже на то, что ты делаешь своими пальцами на фортепьяно. Понимаешь, мама?

Состоялся серьезный разговор с месье Баре.

– Мадемуазель Селия очень музыкальна, и у нее есть голос, хотя ему недостает выразительности. Это голос мальчика, а не женщины. Впрочем, выразительность придет со временем. А голос сам по себе чудесный – чистый, ровный, и дыхания у нее хватает. Конечно, она может стать певицей. Но только не оперной, а камерной, для оперы ее голос недостаточно силен.

Уже в Англии Селия сказала:

– Я сразу решила, что если не смогу петь в опере, то мне вообще не стоит петь. Ведь ты же не хотела, чтобы я становилась певицей, правда, мама?

– Нет, – призналась Мириам.

– Но, если бы мне очень-очень захотелось, ты бы позволила? Ты позволила бы мне сделать все, чего бы мне ни захотелось?

– Ну уж нет, не все.

– Но почти?

Мириам улыбнулась:

– Я хочу только, чтобы ты была счастлива, детка.

– Я всегда буду счастлива, – с большой уверенностью сказала Селия.

3

Осенью Селия написала маме о своем желании стать медицинской сестрой – как Бесси. В последнее время она была очень увлечена Бесси и часто упоминала о ней в письмах.

Мириам не ответила ничего определенного, но в конце семестра сообщила, что врачи рекомендуют ей провести зиму за границей. Она собиралась в Египет, и Селия должна была сопровождать ее.

Когда Селия приехала в Англию, сборы были в полном разгаре. Все происходило в доме бабушки, которая, кстати, не одобряла затею с Египтом. Селия слышала, как она говорит кузине Лотти, приглашенной в тот день на обед:

– Не понимаю я Мириам. С чего это ей взбрело в голову мчаться в Египет? Ведь это самое дорогое место из всех, куда только можно поехать. В этом вся Мириам – о деньгах она и не думает. И потом, в Египте они в последний раз были с Джоном. Поразительная бесчувственность!

Мама вела себя вызывающе, словно нарочно хотела досадить бабушке. Она купила Селии три вечерних платья.

– Но это абсурдно, Мириам! Девочка еще не выезжает, – возмущалась бабушка.

– Ничего страшного, она начнет выезжать в Египте. Мы все равно не можем себе позволить сезон в Лондоне.

– Но ей только шестнадцать.

– Почти семнадцать. Моя мать вышла замуж, когда ей и семнадцати не было.

– Неужели ты хочешь, чтобы она вышла замуж до семнадцати лет?

– Нет, конечно. Но я хочу, чтобы она весело и интересно проводила время, как все девушки ее возраста.

Вечерние платья были просто прелесть, пусть и подчеркивали лишний раз отсутствие «фигуры». Вожделенная полнота, выпирающая из полосатой блузки, увы, так и осталась несбывшейся мечтой. Никогда еще Селия не испытывала такого горького разочарования. Ведь она так хотела иметь «грудь»! Бедная Селия! Зачем она не родилась двадцатью годами позже, когда в моду вошла стройность и ее фигура почиталась бы идеальной? Тогда она была бы одной из немногих счастливиц, которым не нужно изнурять себя диетами и физическими упражнениями для похудания. А так – в корсаж вечерних платьев пришлось подкладывать вату.

Селия мечтала о черном бархатном платье, но мама сказала, что ей еще рано носить такие вещи. Она купила ей платье из белой тафты, потом – светло-зеленое в клетку с множеством маленьких ленточек и бледно-розовое атласное с розовым бутоном на плече.

Покопавшись в своем гардеробе, бабушка извлекла со дна одного из ящиков отрез перламутровой парчи и высказала предложение отдать его в руки Бедняжки мисс Беннет. Мама сумела тактично переубедить ее, сказав, что создание модного вечернего платья станет для бабушкиной швеи слишком обременительным делом. Перламутровую парчу отдали еще куда-то. Затем Селию отвели к парикмахеру, где она получила несколько уроков укладки волос. Соорудить прическу на голове Селии оказалось довольно непросто, так как у нее были густые волосы длиной ниже талии.

Приготовления к отъезду так захватили Селию, что она едва ли замечала, что мама чувствует себя гораздо лучше, чем обычно, и не похожа на больную, которая нуждается в курортном лечении.

Но от внимания бабушки ничего не ускользало.

– Подумать только, – говорила она. – Мириам просто помешалась на этой идее.

Минуло много лет, прежде чем Селия догадалась, чего ради мама затеяла поездку в Египет. Ее собственная юность прошла безрадостно, и она страстно желала, чтобы дочь успела сполна насладиться своей молодой жизнью. Это представлялось невозможным в сельской глуши, где почти не было молодых людей возраста Селии. Значит, Египет, где остались их с Джоном старые друзья. Чтобы добыть необходимые средства, Мириам без раздумий продала некоторые из немногих принадлежащих ей акций: у Селии не должно быть ни единого повода для зависти другим – более состоятельным – девушкам.

Несколько лет спустя Мириам призналась, что тогда ее пугала привязанность Селии к Бесси Уэст.

– Я знала девушек, которые увлекались подругами и не хотели потом встречаться с молодыми людьми, а это ненормально.

– Бесси? – удивилась Селия. – Что ты, мама! Я никогда не увлекалась Бесси.

– Теперь-то я знаю. Но тогда я испугалась – эта бредовая идея стать медицинской сестрой. Я хотела, чтобы ты развлекалась, веселилась и наслаждалась своей молодостью.

– Ну… что я и делала.

VII. Взросление

1

Селия и вправду интересно проводила время, что при ее врожденной застенчивости стоило ей немалых мучений. Она была абсолютно не способна к светской болтовне, в обществе чувствовала себя скованно и не умела показать своего удовольствия.

Селия редко задумывалась о своей внешности. Она знала, что красива: высокая, стройная, изящная, с удивительно светлой кожей и льняными волосами. Часто от волнения Селия становилась бледнее смерти. В те дни макияж на лице девушки служил признаком вульгарности, но Мириам каждый вечер перед выходом слегка румянила дочери щеки, чтобы внезапная бледность была не так заметна.

Свою красоту Селия никогда не подвергала сомнению. Что действительно ее смущало, так это то, что она – о, ужас! – не очень умна. Во время танца она, как ни старалась, не могла сказать кавалеру ни слова, оставаясь сдержанной и угрюмой.

Мириам твердила ей:

– Ну, скажи хоть что-нибудь, детка. Не важно, что ты говоришь, пусть хоть какую-нибудь глупость. Мужчине очень тяжело разговаривать с девушкой, которая отвечает только «да» или «нет».

Никто не понимал проблемы Селии лучше мамы, которая сама всю жизнь страдала от застенчивости. Застенчивость Селии все принимали за высокомерие. Никто не знал, как на самом деле скромна эта красивая девушка и как ужасно она переживает из-за своего недостатка.

Благодаря красоте и умению танцевать Селия пользовалась большой популярностью. К концу зимы, побывав на пятидесяти шести балах, она приобрела некоторый опыт светской беседы. Скованность постепенно проходила, и Селия наконец могла позволить себе развлекаться, не думая о том, какая она дура.

Жизнь была окутана дымкой праздника: танцы, поло, теннис, молодые люди. Они брали Селию за руку, флиртовали с ней, спрашивали разрешения поцеловать и бывали сбиты с толку ее равнодушием. Лишь один человек интересовал Селию по-настоящему – темнолицый полковник Шотландского полка, который редко танцевал и не утруждал себя разговорами с юными девушками.

Еще ей нравился маленький забавный рыжеволосый капитан Гейл – тот, что танцевал с ней каждый вечер по три раза. (Позволялось не более трех танцев с одним партнером.) Он шутил, что, раз Селия уже умеет танцевать, ей нужно научиться говорить.

Селия очень удивилась, когда однажды по дороге домой мама спросила у нее:

– Ты знаешь, что капитан Гейл хотел на тебе жениться?

– Капитан Гейл??

– Да, он говорил со мной об этом. Он хотел знать, имеет ли он шанс.

– А почему он не поговорил со мной? – Селия слегка обиделась.

– Я точно не знаю, но, скорее всего, ему было трудно. – Мириам улыбнулась. – Но ты ведь не хочешь выходить за него замуж?

– Нет. Но все равно надо было спросить меня.

Таким было первое предложение, сделанное Селии. Она не считала его чем-то серьезным. Да и вообще единственным человеком, за которого она хотела бы выйти замуж, был полковник Монкрифф, а он никогда не сделал бы ей предложения. Селия решила, что останется старой девой и будет тайно любить его всю жизнь.

Увы, полковник Монкрифф! Через полгода его постигла участь мальчика-лифтера Огюста, Дженет Петерсон и епископа Лондонского.

2

Взрослая жизнь была увлекательна, но трудна. Приходилось постоянно терзаться по разным поводам: укладка волос, отсутствие фигуры, глупость, неумение разговаривать, люди, особенно мужчины, которые так и норовят ввергнуть тебя в смущение.

На всю жизнь Селия запомнила свой первый взрослый визит в загородный дом. Всю дорогу в поезде она волновалась, бледнела и краснела. Сумеет ли она вести себя как полагается? Сможет ли открыть рот и заговорить? Как она будет завивать локоны сзади (дома мама помогала ей)? Заметят ли они, что она дура? Взяла ли она ту одежду, которая нужна?

Хозяин и хозяйка были сама доброта. Их Селия не стеснялась.

Ей понравилась большая спальня и то, что горничная распаковывала ее багаж, и развешивала в шкафу платья, и чистила обувь.

Надев новое розовое платье и умирая от застенчивости, Селия спустилась к ужину. О, ужас! – столовая была полна людей. Хозяин был очень мил: сразу заговорил с ней, шутил, называя ее «розочкой», потому что она сказала, что всегда носит розовое.

Ужин был превосходный, но Селия не смогла оценить угощение по достоинству, так как все время думала, о чем же говорить с соседями. Справа сидел маленький краснолицый толстяк, а слева – высокий человек с проседью в волосах и лукавым выражением на лице. Он серьезно разглагольствовал о книгах и театрах, а потом спросил, где она живет. Селия ответила. Он сказал, что на Пасху будет в тех краях и смог бы заехать в гости, если она не возражает. Селия сказала, что будет очень рада.

– Почему бы вам не улыбнуться, если вы рады? – засмеялся он.

Селия густо покраснела.

– У нас очень красивая природа, – на полном серьезе пробормотала она.

– Я же не собираюсь любоваться природой.

Ну почему надо все время говорить такие вещи, мучилась Селия. Уставившись в тарелку, она в отчаянии крошила кусочек хлеба. Сосед смотрел на нее с веселым изумлением. Какой она все-таки ребенок! Ее смущение его забавляло. Он продолжал с серьезным видом делать ей комплименты в самой издевательской форме. Селия испытала огромное облегчение, когда он наконец обратил свое внимание на соседку с другой стороны, оставив ее на милость краснолицего толстяка.

Его звали Роджер Рейнз, и он был певцом – не профессионалом, но в прошлом часто выступал на профессиональной сцене. Болтая с ним о музыке, Селия вернулась к жизни.

Она едва замечала, что ест, но сейчас лакей разносил мороженое. На подносе у него стояла высокая абрикосовая колонна, украшенная оледеневшими фиалками. Когда настала очередь Селии, колонна опрокинулась, и лакей отошел к буфету, чтобы установить ее. Затем он снова принялся обходить гостей, но, увы, пропустил Селию.

От огорчения она не слышала, что говорит толстяк, который отхватил себе большую порцию и с наслаждением уничтожал ее. Попросить мороженого Селии не пришло в голову. Она так и осталась сидеть без мороженого в полном расстройстве чувств.

После ужина они с Роджером музицировали. Оказалось, у него красивый тенор. Селия ему с удовольствием аккомпанировала. Потом настала ее очередь петь. Роджер снисходительно заметил, что поет она хорошо, и продолжил говорить о собственном голосе. Когда Селия предложила ему спеть еще, он с готовностью согласился.

Селия уснула счастливой. В конце концов, не таким уж страшным все оказалось.

Следующее утро прошло весело. Гостям показывали конюшни, свинарник, где розовые свиньи разрешали почесать себе спинку. Потом Роджер Рейнз спросил Селию, не хочет ли она посмотреть кое-какие ноты. Она согласилась. Он вытащил песню под названием «Лилии для любимой». Роджер снова пел, а Селия аккомпанировала. Закончив петь, он спросил:

– Скажите, что вы думаете об этой музыке?

– Ну… – заколебалась Селия, – признаться, я думаю, что это отвратительно.

– Я тоже, – сказал Роджер Рейнз. – Я не был уверен, но вы для меня все прояснили. Если вам не нравится, значит…

И он, разорвав ноты пополам, швырнул их в камин. Селия была польщена. Роджер сказал, что это совершенно новая песня и эти ноты он купил два дня назад. И из-за того, что ей не понравилось, он их порвал.

Селия ощутила себя взрослой и важной.

3

Ночью должен был состояться большой костюмированный бал. Селия собиралась предстать Маргаритой из «Фауста» – оделась в белое и заплела волосы в две косы. Так она выглядела очень по-немецки, и Роджер Рейнз сказал, что у него есть с собой клавир «Фауста» и завтра они могут попробовать спеть один из дуэтов.

Отправляясь на бал, Селия по привычке нервничала. Ей всегда казалось, что у нее ничего не получается. Она обычно танцевала с людьми, которые ей не нравились, а когда подходили те, которые нравились, обнаруживалось, что у нее уже все танцы заняты. Селия боялась отказывать, потому что симпатичные люди могли ведь и не подойти, и тогда придется сидеть где-нибудь одной (кошмар). Некоторые же девушки ухитрялись устроить все по-умному, что в сотый раз убеждало Селию, что она – круглая дура.

Вначале хозяйка миссис Люк не отходила от Селии, представляя ей всех подряд.

– Майор де Бург.

Майор де Бург поклонился.

– Разрешите пригласить вас на танец?

Это был высокий мужчина с лошадиным лицом бурого цвета, с длинными светлыми усами. На вид ему было лет сорок пять. Они станцевали положенные три танца, и майор пригласил Селию пойти вместе к ужину. Он говорил мало и неохотно, но не сводил с нее глаз. Миссис Люк уехала рано, ей нездоровилось.

– Джордж присмотрит за вами и отвезет домой, милочка, – сказала она. – Кстати, майор де Бург вами покорен.

Ее слова взбодрили Селию. Она боялась, что ему было с ней скучно.

В два часа ночи подошел Джордж и сказал:

– Пора домой, розочка.

Только очутившись в своей комнате, Селия поняла, что она без посторонней помощи не в состоянии освободиться от костюма Маргариты. Она слышала, как в коридоре Джордж желал гостям спокойной ночи. Прилично ли попросить его? Или нет? Если она не решится, то будет сидеть в платье до утра. Она так и не решилась. Когда занялась заря, Селия лежала на кровати в вечернем платье и спала.

4

Утром явился майор де Бург. Под хор изумленных возгласов, приветствовавших его, он объявил, что сегодня не охотится. Миссис Люк предложила ему прогуляться в свинарник в компании Селии. За обедом Роджер Рейнз имел надутый вид.

На следующий день гости разъехались. Селия провела тихое утро с хозяевами, так как ее поезд отходил после обеда. К обеду пришел некто «милашка Артур», которого миссис Люк считала забавным. Он показался Селии пожилым и совсем не забавным. Голос у него был тихий и усталый.

После обеда, когда миссис Люк вышла из комнаты и Селия осталась одна с милашкой Артуром, он залез под стол и начал щипать ее за лодыжки.

– Очаровательно, – бормотал он при этом, – очаровательно. Вы не возражаете?

Селия еще как возражала, но терпела. Она подумала, что вдруг это в порядке вещей на загородных приемах, и боялась показаться невежественной или незрелой. Она сидела оцепенев и сжав зубы.

Милашка Артур вылез из-под стола и сел рядом. Теперь его рука сжимала Селии талию, он навалился и чмокнул ее в щеку. Селия в гневе оттолкнула его. Манеры манерами, но это уже слишком.

– Ах, какая чудненькая тоненькая талия, – сюсюкал милашка Артур, опять пытаясь обнять Селию.

Тут в комнату вернулась миссис Люк. Она заметила, что Селия сидит красная и чем-то напуганная.

– Артур хорошо себя вел? – спросила миссис Люк по пути на станцию. – Ему нельзя доверять молоденьких девушек. Хотя особого вреда от него нет.

– Нужно позволять мужчинам щипать вас за лодыжки?

– Нужно? Бог с вами, дитя, конечно нет.

– О! – Селия глубоко вздохнула. – Как я рада.

Миссис Люк смотрела на нее с веселым изумлением.

– Вот глупышка.

Немного помолчав, она сказала:

– Вы очаровательно танцевали. Мне кажется, Джонни де Бург вам еще напомнит о себе. Он, кстати, жутко богат.

5

Через два дня принесли большую розовую коробку шоколадных конфет, адресованную Селии. Внутри не было никакой записки, обозначающей отправителя. Еще через два дня Селия получила маленькую бандероль. Там лежала миниатюрная серебряная шкатулка, а на крышке было выгравировано «Маргарита» и дата бала. Внутри Селия нашла визитную карточку майора де Бурга.

– Кто такой майор де Бург, Селия?

– Я познакомилась с ним на балу.

– И какой он?

– Старый. Лицо у него как свекла. Очень милый, но все время молчит.

Мириам кивнула с задумчивым видом. В тот же вечер она написала миссис Люк. Прирожденная сводня, миссис Люк была откровенна:

«Он очень богат, охотится с В. Джордж не особенно его любит, но ничего плохого о нем сказать нельзя. Он, мне показалось, очень увлекся Селией. А она такая наивная маленькая девочка и будет иметь большой успех у мужчин. Они обожают блондинок с покатыми плечиками».

Неделю спустя майор де Бург «случайно проезжал мимо». Нельзя ли ему повидать Селию и ее матушку?

Большую часть времени он сидел молча и глазел на Селию. Его попытки подружиться с Мириам были довольно неуклюжими.

После его ухода Мириам почему-то расстроилась. Ее поведение озадачило Селию. Мама говорила отрывочными фразами, смысла которых Селия совершенно не понимала.

– Нельзя ведь просить у Бога денег… Как тяжело, когда не знаешь, как поступить… – И вдруг: – Я хочу, чтобы ты вышла замуж за хорошего человека, такого, как твой отец. Деньги – это еще не все.

Селия и не догадывалась, что эти замечания как-то связаны с визитом майора де Бурга.

Потом Мириам сказала:

– Я бы хотела, чтобы ты вышла за человека старше себя. Они лучше заботятся о женах.

Селия тут же представила себе полузабытого полковника Монкриффа. На балу она танцевала с молодым военным шести с половиной футов ростом и в данное время была склонна идеализировать симпатичных молодых гигантов.

– Майор де Бург пригласил нас с тобой в театр на следующей неделе. Ты рада?

– Да, очень, – рассеянно ответила Селия.

6

Селия никак не ожидала, что майор де Бург сделает ей предложение, и поэтому очень удивилась. Ни намеки миссис Люк, ни слова матери не навели ее на мысль о его планах: она не умела предвидеть события или анализировать поведение окружающих.

Мириам пригласила майора де Бурга на уик-энд. Вернее, он сам напросился, а ей оставалось только пробормотать необходимую условность.

В первый вечер Селия показывала гостю сад. Он был нем как рыба и, казалось, совсем не слушает, что ему говорят. Селия окончательно поверила в то, что ему с ней скучно. Как же могло быть иначе, ведь она болтает такие глупости! Ах, если бы он помог ей хоть немного – и вдруг, оборвав Селию на полуслове, майор де Бург схватил ее за руки и хриплым, страстным, изменившимся голосом заговорил:

– Маргарита… Моя Маргарита… Как я вас люблю! Будьте моей женой.

Селия от изумления вытаращила глаза. Ее лицо покрыла мертвенная бледность. Она не могла вымолвить ни слова. Какая-то сила подчиняла ее себе, лишала способности сопротивляться – сила, которая шла через его дрожащие, вцепившиеся в нее руки. Она с ужасом ждала, что сейчас вихрь эмоций захлестнет ее.

– Нет… нет. Я не знаю. Я… я не могу, – заикаясь, забормотала она.

Как он сумел вызвать в ней это – тихий пожилой незнакомец, которого она едва замечала и разве что была слегка польщена его вниманием, да и то по неопытности?

– Я испугал вас, моя дорогая? Моя любимая. Вы так молоды, так чисты. Вы не можете понять, что я чувствую. О, как же я вас люблю!

Селия не освободилась от его хватки и не сказала честно и твердо: «Простите, но я вас не люблю». Она продолжала стоять и беспомощно таращиться на майора де Бурга, чувствуя себя в большой опасности. Он нежно привлек ее к себе – она была не в силах противиться – и сказал:

– Сейчас я вас оставлю. А вы подумайте.

И отпустил. Селия медленно побрела к дому, поднялась к себе в комнату, легла на кровать. Она лежала с закрытыми глазами и бешено бьющимся сердцем. Полчаса спустя пришла мама. Сев рядом на кровать, она взяла Селию за руку.

– Он говорил с тобой, мама?

– Да. Он тебя очень любит. А ты… Как ты к нему относишься?

– Я не знаю. Это все так странно.

Ничего другого Селия сказать не могла. Это действительно странно и только, когда незнакомые люди вдруг оказываются в тебя влюбленными. Она не знала, что чувствовала или чего хотела. Но самым странным ей казалась мамина растерянность.

– Ты же понимаешь, у меня слабое здоровье, – говорила Мириам, – и я молю Бога, чтобы ты повстречала хорошего человека, который стал бы тебя опекать, с которым ты была бы счастлива… А мы так бедны… В последнее время мне приходилось посылать значительные суммы Сирилу… Когда я умру, тебе совсем ничего не останется. Я не хочу, конечно, чтобы ты выходила замуж за богача, если он тебе безразличен, но… У тебя такие романтические представления о жизни, ты не понимаешь, что прекрасных принцев не бывает. Очень немногие женщины выходят замуж по любви…

– А ты, мама?

– Я – да. Но пусть даже и так, неразумно дожидаться любви. Достаточно того, что любят тебя. Так даже лучше, легче, потому что любовь – это мука. Мне всегда было тяжело… Если бы я только знала, что это за человек… Если бы я была уверена… А вдруг он пьяница? Он может оказаться кем угодно… Станет ли он о тебе заботиться? Когда меня не будет, кто-то должен о тебе позаботиться.

Многое из того, что говорила мама, Селия пропускала мимо ушей. Деньги для нее ничего не значили. При жизни папы они были сравнительно обеспечены, когда он умер, они обеднели, но Селия не ощутила разницы. Ведь у нее остался ее дом, и сад, и фортепьяно. Замужество для нее было – любовь и долгая счастливая жизнь. Все книги, которые она читала, учили, что бывает только так. Майор де Бург озадачил ее: она не знала, любовь это или нет. За минуту до его внезапного признания Селия могла бы с уверенностью сказать, что она его не любит. Но теперь? Он возбудил в ней что-то жгучее, беспокойное, нерешительное.

Мириам постановила, что майор даст Селии два месяца на размышление. Он уехал, но стал писать письма. Косноязычный Джонни де Бург оказался мастером любовного письма. Иногда он писал коротко, иногда длинно, всегда по-разному, и его письма были как раз такими, о каких мечтает каждая девушка. К концу второго месяца Селия решила, что влюблена в майора де Бурга, и они с мамой поехали в Лондон, чтобы сообщить ему об этом. Увидев его, Селия испытала внезапный отлив чувств. Перед ней был чужой человек, которого она не любила. Он получил отказ.

7

Джонни де Бург не сразу признал свое поражение. Еще пять раз он просил руки Селии. Целый год он писал, согласился быть ей «другом», осыпал подарками, и его настойчивость едва не увенчалась успехом.

Как романтично он ухаживал! Его манера ухаживать полностью соответствовала представлениям Селии о том, как все должно быть. Джонни де Бург делал все «правильно», потому что был прирожденным любовником. Любивший многих, он знал, как угодить женщине. Он одинаково успешно атаковал замужних дам и юных девушек. Селия едва не сдалась, но что-то спокойное и твердое внутри у нее не позволило себя обмануть.

8

Мириам настояла на том, чтобы Селия взялась за чтение французских реалистов – Бальзака и других – якобы для поддержания языка. На самом деле Мириам хотела, чтобы Селия таким образом хоть немного призадумалась о жизни и перестала витать в облаках. Селия исполняла веление матери покорно, но без малейшего интереса.

9

У Селии были и другие поклонники. Ральф Грэхэм, тот самый веснушчатый мальчик из танцевального класса, разводил теперь чай на Цейлоне. Селия понравилась ему еще тогда, в детстве, и с тех пор он не переставал думать о ней. Приехав в отпуск, он нашел ее повзрослевшей и сразу стал свататься. Селия отказала ему без колебаний. С Ральфом был друг, который позже прислал Селии письмо. Он писал, что не хочет «подложить Ральфу свинью», но полюбил Селию с первого взгляда. Смеет ли он надеяться? Друг тоже не имел успеха.

В тот год, когда ее осаждал Джонни де Бург, Селия познакомилась с Питером Мейтландом – старшим братом Дженет и Элли. Питер был военным и служил за границей, а теперь его перевели в Англию. Он вернулся в аккурат на свадьбу своей сестры Элли. Селия и Дженет были подружками невесты. Именно на свадьбе Селия и познакомилась с Питером.

Питер Мейтланд был высокий, темноволосый и застенчивый, но свою застенчивость он успешно скрывал под маской добродушного увальня. По характеру все Мейтланды были одинаково жизнерадостны, общительны и беззаботны. Они никогда не торопились и не расстраивались по пустякам. Если какой-нибудь Мейтланд опаздывал на поезд, он спокойно ехал на следующем, если следующий отменяли, он без паники ехал завтра. Опоздав на ужин, он знал, что ему что-нибудь да оставят и с голоду он не умрет. Мейтланды не ведали ни страстей, ни апоплексических ударов, и Питер был самым ярко выраженным представителем своей породы.

Свадьба Элли была, естественно, предприятием в духе Мейтландов. Толстая рассеянная миссис Мейтланд вставала не раньше полудня и часто забывала заказать кухарке еду. Утром в день венчания все в доме были заняты тем, что «собирали маму на свадьбу». Благодаря «маминой» нелюбви к примеркам атласное платье оказалось ей мало. Невеста суетилась вокруг с ножницами и охапкой орхидей, которыми прикрывала самые вопиющие огрехи скоропостижной расставки швов. Селия пришла пораньше, чтобы помочь, и ей уже начинало казаться, что Элли сегодня так и не выйдет замуж. Когда прибыл экипаж, невеста еще сидела в одной нижней сорочке и с безмятежным видом делала себе педикюр.

– Надо было вчера этим заняться, – объясняла Элли, – но как-то все было недосуг.

– Экипаж ждет, Элли.

– Правда? Ну тогда пусть кто-нибудь позвонит Тому и скажет, что я приеду на полчаса позже. Бедный мой малыш. Обидно, если он будет один болтаться в церкви и гадать, не передумала ли я.

Элли выросла очень высокой – почти шесть футов, на полфута выше жениха. Это давало ей право называть его «мой малыш».

Предоставив Элли заканчивать свой туалет, Селия спустилась в сад, где капитан Питер Мейтланд уютно покуривал трубочку, нимало не беспокоясь тем, что сестра опаздывает к собственному венчанию.

– Томас – понятливый парень, – сказал он. – Он хорошо знает Элли и не ждет, что она приедет вовремя.

Сначала он немного дичился Селии, но потом, как это часто случается при встрече двух застенчивых людей, они стали болтать, будто давно были знакомы.

– Наверное, вы считаете, что Мейтланды – семья рохлей?

Селия рассмеялась:

– У вас странное представление о времени.

– А куда торопиться? Нужно относиться ко всему легко и жить в свое удовольствие.

– Но так все можно пропустить.

– Что-нибудь да не пропустишь. А в жизни одно очень похоже на другое. Зачем же стараться успеть всюду?

Приехав в отпуск, Питер обычно сидел дома и отклонял все приглашения. Он ненавидел «носиться по гостям высунув язык», не любил танцевать и играл в гольф и теннис только с мужчинами или с сестрами. После свадьбы Элли у Питера стало будто три сестры: Питер, Дженет и Селия часто делали что-нибудь втроем. Потом Ральф Грэхэм, оправившись от неудачи с Селией, начал проявлять интерес к Дженет, и их трио превратилось в квартет. В конце концов они разделились попарно: Ральф и Дженет, Питер и Селия.

Питер учил Селию играть в гольф.

– Запомни: мы не станем лезть из кожи вон. Уделаем три лунки и сядем покурить трубочку.

Селии такая программа подходила как нельзя лучше. Игры ей не давались, что было ее второй печалью после отсутствия фигуры. Но с Питером все выглядело так, будто это и не важно.

– Здесь у нас не чемпионат и не профессиональный турнир. Мы просто хотим получать удовольствие от игры.

Сам Питер поразительно играл во все игры. Селия не сомневалась, что, если бы не природная лень, он мог бы стать и профессионалом. Но Питер говорил, что предпочитает относиться к игре как к развлечению и не видит смысла делать из нее работу.

Мириам души не чаяла в Питере. Она вообще симпатизировала Мейтландам, а Питер, с его обаянием, легким веселым нравом и приятными манерами, стал ее любимцем.

– Не беспокойтесь за Селию, – говорил он, когда они отправлялись на прогулку верхом, – я присмотрю за ней.

Мириам ему полностью доверяла: Питер Мейтланд был человек надежный.

Питер краем уха слышал о том, как у Селии обстоят дела с майором де Бургом. Он посчитал необходимым дать ей один совет:

– Девушке вроде тебя, Селия, нужен муж со средствами, чтобы он мог о тебе позаботиться. Порядочный человек, который любит спорт и все такое.

Когда отпуск у Питера закончился и он уехал к месту службы в Олдершот, Селия заскучала по нему. Они переписывались. В письмах Питер поддерживал тот же непринужденный легкий тон, что и в разговоре.

После того как Джонни де Бург наконец угомонился, Селия почувствовала себя опустошенной: слишком много сил отняло у нее сопротивление его напору. Не успел наступить полный разрыв, как у нее возникло опасение, как бы не пришлось пожалеть об этом… Возможно, майор не так уж ей и безразличен, как сейчас кажется… Селии недоставало его страстных посланий, подарков, его непрерывной осады.

Первой реакцией ее матери было облегчение. Она никогда не доверяла Джонни де Бургу, хотя и затруднялась объяснить почему. Пусть он был очень предан Селии, ни в чем дурном не замечен и уже немолод, он не нравился Мириам.

Больше всего Мириам сейчас тревожило собственное здоровье. Приступы сердечной болезни, раньше редкие, теперь участились. Из уклончивых объяснений врачей она поняла только то, что может прожить и до глубокой старости, а может умереть и завтра. И что тогда будет с Селией? У них оставалось так мало денег – как мало, знала только сама Мириам.

VIII. джим и питер

1

И Мириам, и Селия верили в силу молитвы. В детстве Селия просила Бога о прощении грехов, потом ее молитвы стали возвышенно-выспренними. Однако она сохранила детскую привычку обращаться к Богу по всякому поводу. Не было случая, чтобы Селия, входя в танцевальный зал, мысленно не молила: «Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы я не стеснялась и чтобы шея у меня не покрывалась пятнами». Она просила Бога, чтобы Он надоумил ее, о чем говорить в гостях, чтобы она танцевала с тем, с кем хотела, и чтобы дождь не пошел, когда они поедут на пикник.

Мириам молилась страстно и словно свысока. Если разобраться, она была высокомерной женщиной, Мириам. Для своего ребенка она не просила, а требовала. Ее молитвы были такими настырными и пылкими, что не верилось, будто Бог сможет оставить их без ответа. Мириам не знала, был ли майор де Бург ответом на ее молитвы, но Джим Грант определенно был.

Джим увлекался сельским хозяйством. Родители умышленно послали его на ферму неподалеку от дома Мириам, справедливо полагая, что она не упустит его из виду, и это убережет Джима от разных историй, в которые так и норовят влипнуть молодые люди.

Джим в свои двадцать три года оставался почти таким же, каким был в тринадцать лет: та же добродушная улыбка на скуластом лице, те же веснушки и круглые голубые глаза. Смеясь, он все так же скалил зубы и запрокидывал голову.

Джим был молод, здоров и свободен. Часто навещая Мириам, он виделся с Селией и, конечно, влюбился. Селия относилась к нему по-дружески – как к Питеру, – только Джим ей нравился больше, потому что он в отличие от Питера обладал характером. У Джима были грандиозные планы, и жизнь он воспринимал очень серьезно. Его стремление заняться фермерством происходило не от любви к земле, а от любви к науке. Он хотел доказать, что сельское хозяйство в Англии может приносить большие прибыли, нужны только знания и сила воли. У Джима была железная сила воли. Он собирал книги по ее воспитанию и давал почитать их Селии. Джим обожал одалживать книги. Еще он интересовался теософией, биметаллизмом, экономикой и христианской философией. Ему нравилось, что Селия всегда внимательно слушает и умно комментирует прочитанное.

Если Джонни де Бург, добиваясь Селии, пытался разжечь в ней чувственность, то Джим обращался исключительно к ее интеллекту. В это время он был до макушки полон разными научными идеями и спешил поделиться ими с Селией. Но ей он больше нравился не тогда, когда разглагольствовал об этике, а когда закидывал голову и заразительно хохотал. И если признание майора было полной неожиданностью для Селии, то здесь она поняла, что Джим сделает ей предложение раньше, чем он сам это осознал. Ах, милый Джим!

Это случилось в воскресенье. Джим выбрал день несколько недель загодя. Он любил строить планы и затем в точности им следовать, потому что это был наиболее разумный образ жизни.

Шел дождь. После обеда в классной комнате Селия играла и пела – Джим любил Гилберта и Салливана. Закончив петь, Селия подсела к Джиму на диван, и они стали обсуждать социализм. Потом Селия попыталась завести разговор о книге по психологии, которую он недавно ей одолжил, но Джим отвечал как-то невпопад. Повисла долгая пауза. Наконец Джим, весь красный, приступил к исполнению плана:

– Ты, наверное, уже догадалась, Селия, что я люблю тебя. Может, заключим помолвку, как ты считаешь? Или стоит немного подождать? Я думаю, мы будем счастливы вместе. У нас так много общего.

В тот момент Джим вовсе не был так хладнокровен, каким казался Селии. Будь она старше, она бы оценила и легкое дрожание губ, и руку, нервно теребившую диванную подушку.

Что же ей было сказать? Она не знала и поэтому сидела молча.

– Ну… а я тебе нравлюсь? – спросил Джим.

– О да, да! – вскричала Селия.

– Это самое главное, – выдохнул Джим. – Люди должны хорошо друг к другу относиться. Это остается навсегда. А страсть, – он неловко заерзал, – проходит. Я думаю, мы будем абсолютно счастливы. – Помолчав, он добавил: – Сейчас нам следует в течение полугода проверить свои чувства. Давай не будем никому говорить, кроме наших матерей. А потом, через полгода, ты примешь окончательное решение. Но я уже сейчас уверен в том, что все у нас получится.

Какая убежденность звучала в его голосе! Он был уверен. Он знал. На душе у Селии стало спокойно и уютно.

– Ладно, – сказала она с улыбкой.

Селия ждала, что Джим ее поцелует, но он не поцеловал. Ему ужасно хотелось, но он стеснялся. И они снова принялись обсуждать социализм, хотя и без прежней логики.

Потом Джим сказал, что ему пора, и поднялся. С минуту они молча топтались друг против друга.

– Ну я пойду, – промычал наконец он. – Загляну в следующее воскресенье, а может, и раньше, если получится. Я напишу тебе. Э-э-э… это… Поцелуй меня, Селия, а?

Они неловко поцеловались… У Селии было чувство, что она целует Сирила. Только Сирил, вспомнила она, ненавидел целоваться.

Ну, вот и все – помолвка с Джимом состоялась.

2

Радость мамы была так велика, что обрадовалась и Селия.

– Детка, как я счастлива! Джим такой милый мальчик – честный, мужественный, заботливый. А Гранты – наши старые друзья и очень любили твоего дорогого отца. И так славно все получилось – их сын и наша дочь. Если бы ты знала, Селия, как мне было страшно во время этой истории с майором де Бургом. Я боялась, что ты сделаешь ошибку.

Она помолчала немного, потом неожиданно сказала:

– Знаешь, а иногда я боюсь себя.

– Себя?

– Да. Мне не хочется тебя отпускать, не хочется, чтобы ты выходила замуж. Это все, конечно, материнский эгоизм… Я хочу, чтобы у тебя была легкая и беспечная жизнь – без детей, забот… Какое несчастье, что я не могу оставить тебе приличное наследство. Тогда тебе не нужно было бы никакого мужа.

– Ну что за глупости, мама? – рассмеялась Селия. – Тебе первой стало бы обидно, если бы все девушки вышли замуж, а я нет.

Она знала, что мама с болезненной ревностью воспринимает успехи других девушек. Заметив, что какая-нибудь из них одета лучше Селии или более остроумна в разговоре – что, впрочем, саму Селию нисколько не тревожило, – мама молниеносно и глубоко обижалась. Замужество Элли Мейтланд она переживала как личное оскорбление. Доброго слова Мириам заслуживали только самые некрасивые и глупые особы, которые уже никак не могли соперничать с Селией. Иногда Селию бесили проявления этой маминой черты, но чаще поднимали в душе теплую волну нежности. О, мама! Как безрассудны были ее попытки защитить своего цыпленка и как неистовы – как и все ее чувства и действия.

Селия была рада осчастливить маму. Конечно, мама права: породниться с семьей друзей – это прекрасно. Кроме того, Джим ей нравился куда больше всех знакомых мужчин. Именно о таком муже она и мечтала: молодой, талантливый, целеустремленный, полный идей.

Интересно, всем ли девушкам становится грустно после помолвки? Наверное, всем. Это так окончательно-бесповоротно, что хочется плакать…

Едва Селия раскрыла книгу миссис Безант, на нее напала зевота. Теософия вызывала хандру. Слишком много теософии вредно для здоровья. Биметаллизм пошел лучше. Боже, какая тоска!

3

Наутро принесли письмо от Джима. Когда Селия увидела свое имя, написанное его почерком на конверте, ее щеки вспыхнули румянцем. Первое письмо от него…

Она торопливо разорвала конверт. Может, там она найдет те слова, которых он не сказал…

«Дорогая Селия, – писал Джим, – я опоздал к ужину. Старушка миссис Крей была недовольна, а старый мистер Крей сказал, что, мол, ничего страшного, пусть парень погуляет. Они очень милые, простые люди. Жаль, что у них такие отсталые представления о земледелии. Старик не прочитал ни одной книги по предмету и управляет фермой на манер своего дедушки, чем чрезвычайно горд. Ничего не поделаешь – идеи модернизации сельского хозяйства вечно принимаются в штыки, потому что в людях глубоко засел первобытный крестьянский инстинкт.

Мне, наверное, следовало тогда перед уходом поговорить с твоей матерью. Но я ей написал. Надеюсь, она не будет возражать, если я отберу тебя у нее. Я знаю, как сильно она к тебе привязана, но, кажется, против меня она ничего не имеет.

Если погода не подведет, я загляну в четверг. Если нет, тогда в воскресенье. До свидания. Любящий тебя Джим».

После писем Джонни де Бурга послание Джима не вызвало у Селии особенного подъема чувств. Она даже обиделась. Она могла бы полюбить Джима, если бы он был чуточку другим!

Разорвав письмо на мелкие клочки, Селия швырнула их в сточную канаву.

4

Джим, конечно, не умел покорять женские сердца. Он был слишком робкий и чересчур правильный молодой человек. Кроме того, Селия была не способна свести с ума юношу строгих правил. С опытной женщиной, которая увидела бы пикантность в его целомудрии, Джим, вероятно, добился бы больших успехов.

Их отношения с Селией стали неопределенно-размытыми. Раньше они были друзьями и легко чувствовали себя вместе. Теперь, утратив простоту товарищества, они ничего не приобрели взамен. Селия по-прежнему восхищалась характером Джима, скучала, когда он приходил, без него тосковала и бесилась от его писем. Единственным утешением Селии служило то, что мама была довольна.

Пришло письмо от Питера, которому Селия по секрету сообщила новости.

«Привет, Селия, – писал Питер. – Твой жених, судя по твоему рассказу, парень надежный и с головой. Ты ничего не пишешь о том, есть ли у него деньги. Надеюсь, что есть. Девушки не придают этому значения, но поверь, Селия, деньги значат очень много. Я старше тебя и повидал немало женщин, которые мучились, как на каторге, со своими неимущими мужьями. Я бы хотел, чтобы ты жила по-королевски. Ты не из тех, что должны зарабатывать на кусок хлеба.

О себе мне писать особенно нечего. В сентябре я приеду в отпуск и посмотрю, стоит ли он тебя или нет. Я сомневаюсь, что в мире есть мужчина, который заслуживает такой чести. Всегда твой Питер».

5

В предстоящем замужестве Селии больше всего нравилось то, что у нее будет такая замечательная свекровь. К ней вернулось детское обожание миссис Грант. Миссис Грант была по-прежнему прекрасна. Ее волосы поседели, но величавая грация, глубокие синие глаза, мелодичный голос и шарм были все те же. Миссис Грант знала, что Селия ее обожает, и ей было это приятно. Она одобрила решение молодых людей о шестимесячной помолвке и свадьбе через год. Джим, который очень любил мать, был рад, что Селия разделяет его чувства к ней.

Бабушка, в общем, тоже была довольна, хотя сочла нужным намекнуть Селии об опасностях, таящихся в замужестве. Она начала с несчастного Джона Годолфина, умершего от рака горла в медовый месяц, и закончила старым адмиралом Коллингуэйем, который «заразил жену нехорошей болезнью, а потом увлекся гувернанткой». В конце жизни адмирал приобрел привычку пугать горничных, выскакивая из-за дверей в чем мать родила. Они все потребовали расчет, и поэтому его бедная жена была вынуждена обходиться совсем без горничных.

Бабушка нашла Джима очень милым, но втайне была слегка разочарована. Что же это за молодой человек, который не пьет, не курит и краснеет, услышав анекдот? Признаться, ей были по душе более брутальные мужчины.

– И все же вчера я видела, как он подобрал с террасы щепотку гравия – оттуда, где ступала твоя нога. – Бабушка была оптимисткой.

Напрасно Селия пыталась объяснить, что Джимом двигал геологический интерес, – бабушка не хотела слушать.

– Это он тебе так сказал, детка. Но я-то мужчин знаю. Молодой Плантертон носил мой носовой платок у сердца в течение семи лет, а ведь всего лишь однажды увидел меня на балу.

Через бабушку новости просочились к миссис Люк.

– Говорят, вы собираетесь замуж? Я рада, что вы отказали Джонни. Джордж запретил мне настраивать вас против него, раз он такой богатый жених, но мне всегда казалось, что он похож на треску. А Роджер Рейнз каждый раз о вас спрашивает. Я ему ничего не обещаю. Он, конечно, состоятельный человек, поэтому и не занимается своим голосом. Я не думаю, что такие толстые вам нравятся. И у него вечно порезы на лице. Фу! Ненавижу мужчин, которые не умеют аккуратно бриться.

6

В один из июльских дней Джим явился в невероятном возбуждении. Друг его отца и очень богатый человек отправлялся в кругосветное путешествие с целью изучения сельского хозяйства разных стран. Он предложил Джиму поехать с ним.

Джим без умолку тараторил, а Селия слушала и поддакивала. У Джима запоздало промелькнуло виноватое предположение о том, что его отъезд может огорчить Селию.

Две недели спустя, в приподнятом настроении отплывая из Дувра, он отправил ей телеграмму:

«СЧАСТЛИВО ОСТАВАТЬСЯ. БЕРЕГИ СЕБЯ.

ДЖИМ».

Каким прекрасным может быть утро в августе!

Селия вышла на террасу и посмотрела вокруг. Было еще рано, на траве газона поблескивала роса – того самого газона, на котором мама отказалась разбивать клумбы. И бук стоял – огромный, мощный, темно-зеленый. А небо было синее-синее, как морская вода.

Никогда еще Селия не чувствовала себя такой счастливой. Знакомая «боль» засверлила в животе. О, как прекрасно жить на свете!

Ударили в гонг, и Селия пошла завтракать.

– Чему ты так рада? – спросила мама.

– Просто сегодня хороший день.

– Не только. Ты рада тому, что Джим уехал? – осторожно предположила мама.

До этой минуты Селия едва ли сознавала, что радуется отъезду Джима. О, какое дикое облегчение! На целых девять месяцев она свободна от теософии с экономикой. Она будет жить и чувствовать как ей захочется. Свобода!

Они с мамой переглянулись.

– Если ты не хочешь… ты можешь не выходить за него замуж… Я же не знала…

– Я сама не знала. Я думала, что люблю его. Он самый замечательный человек из всех, кого я встречала.

Мириам грустно кивнула. Наступил конец ее короткому счастью.

– Я с самого начала подозревала, что ты его не любишь. Но я надеялась, что полюбишь потом, когда вы будете вместе. Ты не должна выходить замуж за человека, с которым тебе скучно.

– Скучно?! – опешила Селия. – Но он такой умный, с ним не может быть скучно.

– Неужели весело? – усмехнулась Мириам и добавила: – Он слишком молод.

В эту минуту ей в голову пришла мысль о том, что, будь Джим старше, у них бы все сложилось иначе. Она чувствовала, что любовь прошла мимо, в полушаге от них – но прошла.

И втайне, вопреки разочарованию, сердце Мириам радовалось и пело: «Она не уйдет, она будет со мной…»

7

После того как Селия, собравшись с духом, написала Джиму, что передумала, будто груз свалился с ее плеч. В сентябре приехал Питер и был поражен ее весельем и красотой.

– Значит, ты его отшила?

– Ага.

– Ах, бедный. Но я уверен, скоро ты найдешь себе другого, так что недолго осталось радоваться. Наверное, целая толпа мужчин хочет на тебе жениться.

– Ну нет, не толпа.

– Интересно, сколько уже было претендентов?

Селия задумалась. Первым был маленький смешной капитан Гейл в Каире, потом глупый мальчишка на пароходе, когда они плыли обратно, майор де Бург, конечно, Ральф и его друг-плантатор, Джим, и еще неделю назад в гостях у миссис Люк приключился дурацкий эпизод с Роджером Рейнзом.

Едва заслышав, что замужество Селии отменяется, миссис Люк поторопилась пригласить ее в гости. Роджер, который тоже должен был приехать, надоедал Джорджу просьбами устроить ему встречу с Селией. Затея совсем не выглядела безуспешной. Они уже битый час распевали на два голоса в гостиной. Миссис Люк думала: «Если бы Роджер смог пропеть ей предложение, она бы не устояла».

– Почему бы им не пожениться? – шепотом спросил Джордж. – Роджер – хороший веселый парень. Немного толстоват, конечно, но внешность для мужчины не важна.

– Мужчины это выдумали, – съязвила его жена.

– Брось, Эми, разве все женщины выходят замуж за парикмахерских болванов?

Роджеру в вопросах брака лучше всего было полагаться на свой прекрасный чувственный голос. Слушая этот голос, Селия могла с легкостью вообразить, что любит Роджера. Но когда пение заканчивалось, чары рассеивались, и Роджер снова становился Роджером.

Селии было не по себе от навязчивого сводничества миссис Люк. Она старалась не оставаться с Роджером наедине. Раз она не хочет выходить за него замуж, зачем вообще позволять ему говорить об этом? Но супруги Люк твердо решили предоставить Роджеру шанс. Они затеяли пикник, куда Селия принуждена была поехать с Роджером в двухместном экипаже.

Поездка не слишком благоприятствовала сближению. Когда Роджер пустился в рассуждения о прелестях домашней жизни, Селия заявила, что в гостинице жить веселее. Он сказал, что мечтает поселиться не более чем в часе езды от Лондона, но в сельской местности.

– А где вы ни за что не смогли бы жить? – спросила Селия.

– В Лондоне. Я ненавижу Лондон.

– Представьте себе, это единственное место, где мне хотелось бы жить. – Солгав, она холодно на него посмотрела.

– О, мне кажется, я бы смог, – вздохнул Роджер, – но только вместе с идеальной женщиной. И я ее нашел. Я…

– Послушайте, какой забавный случай приключился со мной на днях, – в отчаянии залепетала Селия.

Но Роджер не хотел ничего слушать. Он продолжал:

– Знаете, Селия, когда я увидел вас в первый раз…

– Видите вон ту птичку? Мне кажется, это щегол.

Нет, все напрасно. В борьбе между мужчиной, который намерен сделать женщине предложение, и женщиной, которая намерена этого не допустить, мужчина всегда одержит верх. Чем отчаяннее были попытки Селии заговорить его, тем упрямее он клонил к своему.

Роджер был оскорблен ее отказом. Селия сердилась и на себя, оттого что не сумела уклониться, и на него, оттого что он такой идиот. Поездка продолжалась в гробовом молчании. Потом Роджер сказал Джорджу, что ему повезло и он еще дешево отделался, потому что у нее, видимо, ужасный характер.

Все это пронеслось в голове Селии, пока она размышляла над вопросом Питера.

– Всего семеро, – произнесла она без большой уверенности, – но только двое серьезно.

Они сидели на траве у кромки поля для гольфа, откуда открывался отличный вид на скалы и море. Трубка у Питера погасла. Щелчками пальцев он сбивал головки росшим вокруг маргариткам.

– Знаешь, Селия, – произнес вдруг Питер изменившимся напряженным голосом, – ты в любое время можешь… включить и меня в этот список.

Она ошеломленно посмотрела на него:

– Тебя, Питер?

– Да, а ты не знала?

– Нет, я никогда не думала, что ты…

– Я понял это еще на свадьбе Элли. Только я хочу сказать… Тебе не нужен такой муж, как я. Тебе нужен головастый честолюбивый парень, а не ленивый добродушный Мейтланд. Я ничего не добьюсь в жизни. Я кое-как протащусь по службе и выйду в отставку. И я не очень богат – пятьсот-шестьсот фунтов в год – все, на что мы можем рассчитывать.

– Этого достаточно.

– О! Я знал, что ты это скажешь. Но, Селия, такая красавица, как ты, не должна считать гроши. Тебе нужно все самое лучшее, по высшему классу. Ты не можешь погубить себя ради нищего солдата. Ну что у меня за жизнь? Я мотаюсь как собака по всему белому свету. Я хотел, чтобы ты вышла замуж за подходящего человека, но если вдруг он не найдется, то тогда…

Очень робко Селия положила свою нежную розовую ладонь на коричневую руку Питера. Его горячие пальцы осторожно сжали ее ладошку. Как хорошо сидеть вот так и чувствовать тепло его руки…

– Глупо было с моей стороны рассказать тебе… Но меня снова направляют за границу, и я хотел, чтобы ты знала… Если мистер Счастливчик не объявится, я всегда жду тебя…

Питер, милый Питер… Рядом с ним Селии было хорошо, как в детской, как на кухне у Раунси и под буковым деревом. Защищенность – счастье – дом… Как счастлива она была сейчас, глядя на море, когда он держал ее руку в своей. Она всегда будет счастлива с Питером.

За все это время он ни разу не взглянул на нее. Он не отрывал глаз от обезглавленных маргариток, загорелое лицо было неподвижным и мрачным.

– Я люблю тебя, Питер. Я хочу быть твоей женой, – сказала Селия.

Медленно повернувшись, он обнял ее и посмотрел темными добрыми глазами в глаза Селии. В его поцелуе не было ни робости, ни страсти, он был полон глубокой неизъяснимой нежности.

8

Селия хотела, чтобы они с Питером немедленно поженились и ехали вместе в Индию, но Питер отказался наотрез. Он упрямо твердил, что она еще слишком юна – ей всего девятнадцать – и должна использовать все шансы.

– Только последняя свинья потащила бы тебя с собой. Ты можешь передумать, ты можешь встретить кого-нибудь в тысячу раз лучше меня.

– Да нет же, Питер!

– Ты не знаешь. Девушка в девятнадцать лет увлекается парнем, а в двадцать два уже не понимает, что в нем такого увлекательного. Я не стану тебя торопить. У тебя еще полно времени, чтобы убедиться, что ты не допустишь ошибку.

Полно времени. Образ мыслей, типичный для Мейтландов: не надо торопиться, еще полно времени. И Мейтланды пропускали поезда, встречи и обеды с ужинами, а иногда нечто более важное.

В том же духе Питер разговаривал с Мириам:

– Вы же знаете, как я люблю Селию. Поэтому вы мне ее доверяете. Но я не тот человек, которого вы хотели ей в мужья…

Мириам перебила его:

– Я хочу, чтобы моя дочь была счастлива, а с вами она будет счастлива.

– Да я жизнь отдам за ее счастье, вы знаете. Но я не хочу торопить ее. Она встретит какого-нибудь побогаче и полюбит его.

– Деньги – не самое главное. Я надеялась, что Селия не будет бедна. Но если вы любите друг друга и будете экономны, вы вполне проживете и на те деньги, что у вас есть.

– Разве это жизнь для Селии? И потом – разлука с вами.

– Но если она вас любит…

– Вот именно: если любит. Она еще слишком молода, чтобы понимать, любит или нет. Через два года я вернусь, и тогда, если она не передумает…

– Вы чересчур скромно себя оцениваете, Питер. С женщинами так нельзя.

– Да, наверное, вы правы.

Селия и Питер были очень счастливы в оставшиеся недели.

– Я буду тебе верна, Питер, – обещала Селия. – Я буду тебя ждать.

– Именно этого тебе не следует делать. У тебя нет передо мной никаких обязательств. Ты совершенно свободна.

– Я не хочу быть свободной, – заявила Селия, внезапно обидевшись. – Если бы ты действительно меня любил, ты бы женился сейчас и взял меня с собой.

– О, любимая, разве ты не понимаешь, что я не делаю этого оттого, что очень люблю тебя?

Через три недели Питер покинул Англию, а через год и три месяца Селия вышла замуж за Дермота.

IX. Дермот

1

Питер входил в жизнь Селии постепенно, а Дермот ворвался вихрем. Дермот, как и Питер, служил в армии. На этом их сходство заканчивалось. Нельзя было вообразить более разительного контраста между двумя людьми, чем между Питером и Дермотом.

Они познакомились на полковом балу в Йорке, куда Селия поехала с Люками. Когда ее представили высокому молодому человеку с пронзительными голубыми глазами, он попросил:

– Мне три танца, пожалуйста.

После второго танца он попросил еще три. Все танцы у Селии были уже розданы, но это его не обескуражило. Он сказал:

– Ну и что? Вычеркните кого-нибудь. – Взяв из ее рук программу, он сам вычеркнул три имени наугад. – Ну вот и все. Не забудьте только, что вы танцуете со мной. – Темно-каштановые кудри, посмотрит искоса, словно фавн, и тут же отводит взгляд. Решительные манеры, вид такой, будто привык любой ценой добиваться своего.

Под конец бала он спросил, как долго Селия собирается пробыть в этой части света. Селия уезжала на следующий день. Он спросил, бывает ли она в Лондоне. Она сказала, что поедет погостить к бабушке в будущем месяце, и дала ему адрес.

– Я буду в городе приблизительно в это время и навещу вас, – предупредил он.

– Пожалуйста, – ответила она, не придавая этому значения.

Селия потягивала из бокала, который он ей принес, лимонад, они болтали, и Дермот сказал, что, если как следует захотеть, от жизни можно получить все, что тебе нужно.

Селия не привыкла отменять танцы и чувствовала себя неловко, но помочь себе ничем не могла – Дермот был Дермот. После бала Селия подумала с сожалением, что они, вероятно, больше не увидятся, и забыла об этой встрече.

Каково же было ее удивление, когда, возвратившись однажды с прогулки в Уимблдоне, она застала в столовой бабушку в обществе Дермота. Бабушка о чем-то оживленно ему рассказывала, а он сидел красный от смущения.

– Надеюсь, вы не забыли меня, – пробормотал он, увидев Селию.

Боже, какой он, оказывается, застенчивый!

Бабушка, которая симпатизировала всем молодым людям, пригласила его к обеду. После обеда они пошли в гостиную, и Селия ему пела. Дермот сказал, что у него есть билеты на завтра на дневной спектакль. Когда выяснилось, что он хочет идти только вдвоем с Селией, бабушка насторожилась. Она заметила, что мать Селии не одобрила бы такого поступка. Дермот, однако, смог бабушку умаслить, и она согласилась отпустить Селию, но строго наказала ей возвращаться домой сразу после спектакля.

Селия никогда еще не получала такого удовольствия от театра, как в тот день. После спектакля Дермот повез ее в кафе на вокзале королевы Виктории, потому что ему не было дела до бабушкиных приказов.

В Уимблдоне они встречались еще два раза, потом Селия уехала домой.

На третий день, когда она пила чай у Мейтландов, ее позвали к телефону.

– Детка, быстро возвращайся, – сказала мама. – Тут приехал какой-то твой друг на мотоцикле, а ты знаешь, как я боюсь разговаривать с молодыми людьми. Иди сюда и сама за ним присматривай. Как его зовут? Понятия не имею. Он что-то пробормотал, но я не разобрала.

Селия пошла домой, гадая, кто бы это мог быть.

Это был Дермот. У него был отчаянный, решительный и одновременно несчастный вид. Когда Селия вошла, он что-то невразумительно промычал, не глядя на нее.

Мотоцикл он взял на время у друга. Получив трехдневный отпуск, он решил покататься по сельской местности и вот – приехал сюда, остановился в гостинице. Завтра утром ему нужно обратно. Не хочет ли Селия сейчас пойти с ним на прогулку?

На следующий день Дермот был еще мрачнее. Перед отъездом он вдруг сказал:

– Мой отпуск заканчивается, и нужно принимать решение. Мне необходимо увидеть тебя снова. Нет, я хочу видеть тебя каждый день, все время. Будь моей женой.

От изумления Селия чуть не превратилась в собственную статую. Вот так сюрприз!

– Нет-нет, я… не могу, – пробормотала она не очень уверенно.

Нет, это невозможно. Она собирается замуж за Питера, она любит Питера… все еще… Но Дермот… Дермота она разве не любит?

Селия вдруг поняла, что больше всего на свете она хочет стать женой Дермота.

Дермот продолжал:

– Все равно, я должен тебя видеть… Я, конечно, поторопился… Но я не мог больше ждать.

– Но у меня есть жених. Я помолвлена.

– Какая разница? Брось его. Ты ведь любишь меня?

– Да… кажется.

Да, она очень любила Дермота. Она предпочла бы стать несчастной с Дермотом, чем счастливой с другим. Но почему «несчастной»? Почему с ним – и несчастной? Потому что Дермота она совсем не знала, он был чужой.

– Я… я… о, как здорово, – заикаясь, произнес он, – мы поженимся немедленно.

А что же будет с Питером, думала Селия. Ей была невыносима мысль о том, что она разобьет сердце Питеру. Но Дермот мог преспокойно разбить любое количество сердец, и Селия понимала, что сделает так, как он ей скажет.

В первый раз она посмотрела прямо в его прозрачные голубые глаза, и он не отвел взгляда. Поцелуй получился по-детски неловким.

2

Мириам отдыхала в своей спальне, когда ворвалась Селия. Увидев лицо дочери, Мириам поняла, что произошло нечто необычайное. В ее голове молнией пронеслось: «Этот молодой человек… Он сразу мне не понравился».

– Что такое, детка?

– О, мама! Я выхожу за него замуж, мама…

Селия бросилась к матери, спрятала лицо у нее на плече. Боль в сердце Мириам была несравнима с той, которую ей причиняла лихорадочно пульсировавшая в сознании мысль: «Вот и все, она уходит».

3

Трудности начались почти сразу. Дермоту не удалось обезоружить Мириам с налету, как Селию. Он сдерживался, потому что не хотел восстанавливать против себя мать Селии, но его возмущал малейший намек на оппозицию.

Дермот признавал, что беден как церковная мышь – восемьдесят фунтов в год сверх жалованья. Однако он обиделся, когда Мириам поинтересовалась, на что они с Селией собираются жить, и пробормотал, что у него не было времени подумать и как-нибудь они проживут. Мириам заметила, что женитьба младшего лейтенанта – дело необычное. Дермот раздраженно ответил, что он не желает подчиняться обычаям.

– Твоя мать норовит свести все к фунтам, шиллингам и пенсам, – заметил он Селии с обидой.

Дермот был похож на капризного ребенка, который требует дорогую игрушку в магазине и не хочет слушать уговоры взрослых.

Когда он уехал, Мириам овладела тоска. Она предвидела долгий период помолвки со слабыми перспективами замужества. Напрасно она не помешала им заключить эту помолвку.

– Мама, я просто должна выйти за Дермота, – говорила Селия. – Я должна. Я никого не полюблю так, как его. Все будет хорошо, вот увидишь.

– Ах, детка, это совершенно безнадежно. Вы оба так бедны, и он совсем мальчик…

Ночью Мириам лежала без сна, мучительно размышляя, чем она может помочь дочери. Если бы продать дом… Но он требует серьезного ремонта, и сейчас нет спроса на такую недвижимость… Нет, все бесполезно.

4

Написать письмо Питеру было мучительно трудно. Письмо получилось беспомощным. Что она могла сказать в оправдание своей измены?

Ответ Питера был совершенно в его духе. Селия разрыдалась над ним.

«Не вини себя, Селия, – писал Питер, – я сам во всем виноват. Это моя проклятая привычка откладывать все в долгий ящик. Мы все такие, мы всегда опаздываем на автобус. Я хотел как лучше, чтобы ты вышла замуж за богатого человека, а ты влюбилась в бедняка еще хуже меня.

Конечно, он очень самоуверенный и честолюбивый, поэтому ты на него и запала. Я, идиот, должен был хватать тебя в охапку и везти с собой. Твой Дермот больше мужчина, чем я, и ты поступила правильно. Желаю вам счастья. Обо мне не беспокойся, это мои персональные похороны, а не твои. Благослови тебя Бог, любовь моя…»

Ах, милый, славный, добрый Питер! «Я всегда была бы счастлива с Питером», – подумала Селия.

Зато с Дермотом не приходилось скучать.

5

Год помолвки протекал бурно. Дермот мог неожиданно сообщить: «Теперь я вижу – твоя мать была абсолютно права. Мы слишком бедны, чтобы пожениться. Зря я сделал тебе предложение. Желаю тебе скорее меня забыть».

Через два дня он приезжал на мотоцикле и, сжимая в объятиях заплаканную Селию, заявлял, что он никогда ее не бросит. Что-нибудь изменится, стрясется, и они поженятся.

Тем, что стряслось, была война.

6

Для Селии, как и для большинства людей, война была чем-то невероятным. Убитый эрцгерцог, паника в газетах – все это проходило мимо ее сознания. И потом вдруг сообщили, что Россия воюет против Германии, Бельгия оккупирована. Невероятное стало реальностью. Дермот писал:

«Похоже, что и нас туда пошлют. Все говорят, что если мы ввяжемся, война закончится к Рождеству. Но я думаю, что это бодяга на два года, не меньше».

И затем – свершившийся факт: Англия вступила в войну. Для Селии это означало только одно: Дермота могут убить.

Телеграмма: его не отпускают попрощаться, не может ли она с матерью приехать к нему?

Банки не работали, но у Мириам нашлась пара пятифунтовых банкнотов (бабушкина школа: «Всегда держи при себе пять фунтов наличными»). В билетной кассе на вокзале отказались принять банкноты. Они сели в поезд без билетов. Контролер за контролером: «Нет билетов? Нет, мэ-эм, с пяти фунтов сдачи нет». Каждый записывал их имена и адрес.

И вот, наконец, Дермот. Дермот в хаки – незнакомый, взвинченный, с тоской в глазах. Неизвестно, что это за новая война. Может, это такая война, откуда никто не вернется. Новое оружие. В небе аэропланы…

Они прильнули друг к другу, как дети…

– Все, мне пора, пусти.

– Господи, лишь бы он вернулся…

7

В первые недели от Дермота не было никаких известий. Селия сходила с ума. Потом стали приходить открытки, исцарапанные карандашом:

«Не могу написать, где мы находимся. Я здоров. У меня все хорошо. Целую».

Никто не знал, что происходит. В газетах публиковали списки первых погибших. Среди них Селия с ужасом увидела нескольких знакомых – тех, с кем танцевала на балах. Но Дермот был жив, и это главное. Война для многих женщин – это судьба единственного человека.

8

Неподалеку от дома Селии открылся госпиталь Красного Креста. Она собиралась работать в этом госпитале, но для начала нужно было сдать экзамен по оказанию первой помощи и уходу за ранеными. В Уимблдоне работали курсы, и Селия поехала к бабушке.

Дверь ей открыла Глэдис – новая молодая и миловидная горничная. В доме была и новая кухарка, потому что бедная Сара умерла.

– Добрый день, мисс.

– Здравствуйте, Глэдис. Где бабушка?

Глэдис издала смешок.

– Ее нет, мисс. Она уехала.

– Уехала?

Бабушка, которой скоро исполнялось девяносто лет, теперь пуще прежнего боялась вредоносного свежего воздуха. И она – уехала?

– Хозяйка поехала в Сэлдридж, мисс Селия. Обещала вернуться к вашему приходу. А вот, кстати, и она.

Почтенного возраста экипаж подкатил к воротам. Бабушка, поддерживаемая извозчиком, осторожно сошла на землю, ступая сначала на здоровую ногу. Бисер на ее мантии блестел и переливался в лучах сентябрьского солнца. Бабушка была в приподнятом настроении.

– А, Селия, ты уже здесь, детка.

Бабушкино лицо, похожее на увядшую розу, озарила улыбка. Она души не чаяла в Селии и вязала шерстяные носки для Дермота, чтобы он не застудил ноги в окопах. Когда бабушка взглянула на Глэдис, ее голос изменился. Она все чаще распекала горничных, которые «слишком много стали на себя брать». (Горничные теперь разъезжали на велосипедах, не считаясь с мнением хозяйки.)

– Что ты стоишь без дела, Глэдис? Пойди помоги извозчику вынести вещи. Да не складывай все на кухне, слышишь? Отнеси в комнату швеи.

Комната Бедняжки мисс Беннет давно освободилась.

За дверью были свалены в кучу пакеты муки, крупы, коробки с печеньем, банки сардин. У извозчика, который тащил пять окороков, рот был до ушей. За ним шла Глэдис, тоже с окороками и тоже улыбающаяся.

– Пусть мне и девяносто лет, – возгласила бабушка с трагической интонацией, – но я не позволю немцам уморить меня голодом.

Услышав это, Селия покатилась со смеху.

– Бабушка, но зачем столько еды?

– Вы, молодежь, ничего не знаете о жизни. А я знаю, что во время осады Парижа люди ели крыс. Крыс, Селия! Я привыкла заботиться о будущем. Так меня воспитали.

Бабушка расплатилась с извозчиком, отвесив ему гигантские чаевые, и наказала получше кормить лошадь.

– Да, мэм. Спасибо, мэм.

Извозчик, не переставая довольно улыбаться, удалился.

– Ну и денек, – вздыхала бабушка, развязывая тесемки шляпки. Она вовсе не выглядела уставшей или встревоженной. – Сэлдридж битком набит, представляешь, Селия?

«Очевидно, такими же пожилыми дамами, закупающими провизию», – добавила про себя Селия.

9

Вскоре произошли события, которые помешали Селии стать сиделкой в госпитале Красного Креста.

Прежде всего Раунси заболела и уехала домой, чтобы жить там с семьей своего брата. Селия с мамой сами выполняли всю работу по дому под неодобрительное ворчание Грегг, от которой польза была небольшая. Потом бабушка собралась переехать к ним, и нужно было ей помочь. В последнее время ее начало подводить зрение. Она стала очень подозрительной, не доверяла горничным и не хотела «зависеть от их милости».

Перевезти бабушку стоило адского труда. За все пятьдесят лет, прожитые в своем доме, она ни разу не выбросила ничего, что, по ее мнению, «еще могло пригодиться». Все гардеробы и комоды красного дерева были забиты аккуратными свертками ткани, а также остатками и обрезками, которые бабушка прятала, чтобы потом о них забыть. Там же хранились бесчисленные наборы давно поржавевших иголок «для горничных на Рождество», бумажные выкройки старомодных платьев, старые письма, бумаги, рецепты, газетные вырезки, сорок пять подушечек для булавок и тридцать пять пар ножниц. Несколько ящиков содержали ветхое белье, сохраняемое благодаря ценной вышивке.

Ужаснее всего оказался чулан, с которым у Селии были связаны самые приятные детские впечатления. Чулан отторгал бабушку, она не могла больше проникать в его глубины. Старые неиспользованные запасы хранились там, в то время как новые складывались поверх них. Пораженная долгоносиком мука, крошащееся печенье, засахарившееся варенье, слипшиеся мумии сухофруктов были извлечены и выброшены на помойку. Бабушка наблюдала, роняя слезы и жалуясь на «перевод продуктов».

– Мириам, ты уверена, что этот чернослив нельзя положить в пудинг для слуг?

Бедная бабушка. В прошлом такая энергичная и экономная хозяйка, отступив перед старостью и слабеющим зрением, теперь она должна была примириться с разгромом своих владений. Но она сражалась до последнего за каждое из сокровищ, которые эта безмозглая молодежь считала хламом.

– Оставь в покое это платье, Селия, – стонала она, – это же мой коричневый бархат. Мне сшила его в Париже мадам Бонсеро. Все восхищались мной, когда я его надевала.

– Но оно же совсем вытерлось, бабушка. Посмотри, здесь дыры.

– Нет, его еще можно носить. Бархат снова будет в моде, я знаю.

Они старались как могли щадить ее чувства. Они уступили ее желанию взять с собой неподъемные сундуки, доверху набитые изъеденными молью мехами. Бабушка настояла на том, чтобы ей разрешили самой упаковать пожелтевшие портреты различных старомодных джентльменов.

– Это же милый мистер Харти, а это мистер Лорд – мы чудесно смотрелись, когда танцевали вместе. Все девушки вокруг умирали от зависти.

Наконец все было упаковано. Мистера Харти и мистера Лорда перед отправкой даже вставили в рамки, дабы они не рассыпались от тряски. Иногда, думая, что никто не видит, бабушка спасала еще одну шелковую ленточку или интересно вышитую тряпочку. Она украдкой совала их в свои бездонные карманы, а потом прятала в один из готовых к погрузке сундуков, стоявших в ее спальне.

Переезд почти, но не совсем прикончил бедную бабушку. У нее еще оставались воля и силы для жизни. Именно жизнелюбие подвигло ее покинуть дом, в котором она провела полвека. Она не хотела умереть с голоду или стать жертвой воздушного налета, что ей, несомненно, угрожало бы, задержись она в пригороде столицы. Бабушка собиралась жить еще долго и в свое удовольствие. Когда вам исполнилось девяносто лет, вы знаете, как хороша жизнь. Молодежь этого не понимает. Молодежь говорит о стариках так, словно те уже полумертвые и должны быть как минимум несчастны. Молодые, думала бабушка, припоминая афоризм своей юности, считают стариков дураками, но старики знают, что молодые – дураки. Ее тетя Каролина говорила это в восемьдесят пять лет, и тетя Каролина была права.

Бабушка была невысокого мнения о современных молодых людях. У них нет выносливости. Возьмите хотя бы грузчиков мебели: четыре здоровенных парня, а просят освободить от вещей ее комод. Говорят, что им тяжело.

– Так его сюда принесли, – заметила бабушка.

– Видите ли, мэм, это красное дерево, и еще тяжелые вещи в ящиках.

– Но так все и было, когда его заносили наверх. Но в те времена были и мужчины. А вы – хлюпики, поднимаете шум из-за пары лишних унций.

Грузчики недовольно покривились, но комод вытащили как есть и отволокли его в фургон.

– То-то же, вы и не знаете, на что вы способны, пока не возьметесь за дело.

Среди вывезенных вещей находились и тридцать бутылок бабушкиных наливок. До места доехали только двадцать восемь. Грузчики не признавались.

– Разбойники, – возмущалась бабушка. – Пьяницы. А еще имеют наглость утверждать, что не пьют.

Однако она щедро вознаградила их за работу и не так уж была на самом деле огорчена. Что плохого, в конце концов, в том, что люди отведают ее наливок?

10

После водворения бабушки в доме появилась новая кухарка. Это была жизнерадостная девушка двадцати восьми лет по имени Мэри. Мэри с почтением относилась к старшим и любила поболтать с бабушкой. Она спрашивала ее совета по поводу своего жениха и своих родственников, страдающих многочисленными недугами. Бабушка снабжала ее домашними микстурами от всех болезней и вязаными шалями.

Селия снова начала подумывать, не пойти ли ей в сиделки. Бабушка была категорически против, предрекая Селии от этого большие неприятности, «потому что на работе можно переутомиться». Бабушка очень любила Селию. Свои всегдашние советы и предостережения она стала дополнять пятифунтовыми банкнотами, в силу которых твердо верила. Селия получила пятьдесят фунтов пятифунтовыми банкнотами и наказ «держать их под рукой».

– Когда выйдешь замуж, не вздумай говорить про них мужу. Мало ли зачем женщине могут понадобиться деньги. Запомни, детка: мужчинам нельзя доверять. Мужчина бывает кротким как овечка, но это только кажется, если это, конечно, настоящий мужчина.

11

Канитель с бабушкиным переездом отвлекла Селию от мыслей о войне и о Дермоте. Когда все закончилось, она снова начала тревожиться, томясь от безделья. Как же заставить себя не думать?

С горя Селия принялась за «девочек». Изабелла вышла замуж за богатого торговца, Элси – за путешественника. Элла стала школьной учительницей. Мужем у нее был пожилой человек, даже несколько инвалид, которого пленили ее умственные способности. Этель и Анни вели совместное хозяйство. Вера влюбилась в принца крови, но они оба трагически погибли в автокатастрофе по дороге на свадьбу.

Нужно было устраивать свадебные церемонии, придумывать наряды для невест и их подружек, сочинять похоронную музыку для Веры – все эти заботы помогали забыться.

Селия мечтала найти какую-нибудь работу, но это означало уехать из дому. Отпустят ли ее мама и бабушка? Бабушка требовала много внимания, и Селия понимала, что маму одну оставлять нельзя. Пока она так маялась, Дермота ранило в плечо и он приехал в Англию лечиться в госпитале. После выздоровления он был признан временно негодным к строевой службе и получил должность в министерстве обороны. Селия и Дермот поженились.

X. Замужество

1

Представления Селии о замужней жизни сводились к минимуму. Ее любимые сказки говорили, что «они жили долго и счастливо и умерли в один день», а она верила. Она знала, конечно, что бывают несчастливые браки, но считала, что это оттого, что люди не любят друг друга. А если любят, то все будет хорошо.

Напрасно бабушка твердила о коварстве мужчин, напрасно мама предупреждала, что мужчину нужно уметь удержать, и напрасно французские реалисты сочиняли такие прискорбные концы к своим романам. На Селию все это не производило ни малейшего впечатления. Бабушкины «мужчины» были явно иной породы, нежели Дермот. Люди в книгах были люди в книгах. Мамины страшилки особенно забавляли Селию, потому что она помнила, как благополучна была их с папой жизнь.

– Мама, но ведь папа никогда не смотрел на других женщин.

– Нет, но он бурно провел молодость.

– Ты несправедлива к Дермоту.

– Почему несправедлива? Он мне нравится. Он красивый.

Селия рассмеялась. Они с Дермотом были счастливы.

2

Дермот совсем не походил на мужа, о котором мечтала Селия. Вся его самоуверенность, его властность куда-то подевались. Остался робкий влюбленный мальчик, и Селия была его первой любовью.

Кое в чем он напоминал Джима Гранта. Селия не любила Джима, и ее раздражала его робость. Робость же Дермота делала его еще дороже.

Дермота Селия втайне немного боялась, потому что, несмотря на любовь, он оставался для нее загадкой.

В Дермоте Селия нашла то, чего не было ни в майоре де Бурге, ни в Джиме, ни в Питере, – она нашла в нем товарища по играм. Они оба, в сущности, были еще дети. Противоположные по характеру и образу мыслей, они оба искали, с кем бы поиграть, пока не встретились. Брак для них был игрой, и они играли в нее с увлечением.

3

Первое платье, купленное ей Дермотом…

Селия стояла перед зеркалом в маленькой примерочной, а пожилая продавщица приносила ей одно платье за другим. Каждый раз, когда Селия облачалась в очередное платье, звали Дермота, чтобы он оценил.

Эта процедура доставляла Селии и Дермоту огромное удовольствие.

Дермот делал вид, что уже миллион раз покупал жене платья. Они не хотели, чтобы продавщица приняла их за молокососов. Надув щеки, Дермот как бы невзначай заметил:

– А вот это похоже на то, которое я купил тебе тогда в Монте-Карло, помнишь?

Под конец они остановились на голубом платье с переливом и с букетиком розовых бутонов на плече. Селия навсегда сохранила это платье.

4

Начиная поиски меблированной квартиры, ни Селия, ни Дермот понятия не имели, что им предстоит. В первый день поисков они – подумать только! – наивно отправились в самые фешенебельные районы Лондона: Южный Кенсингтон и Челси. На следующий день они уже были ближе к цели – Западный Кенсингтон, Хаммерсмит, Западный Хэмстед, Баттерси. Из всех осмотренных квартир по цене им подошли только две, и теперь нужно было сделать выбор. Одна квартира за три гинеи в неделю находилась в Западном Кенсингтоне. Квартира была меблированной и безупречно чистой. Хозяйка мисс Бэнкс – хваткая старая дева – сразу взяла их в оборот. Вопросы задавала она.

Давно уже никто так не пугал Селию, как мисс Бэнкс. Каждый ее вопрос служил лишь для того, чтобы продемонстрировать их полную беспомощность в отношении выбора жилья. Дермот сказал, что они дадут мисс Бэнкс знать, и они вышли на улицу.

– Ну что ты скажешь? – еле переводя дух, спросила Селия. – Там очень чисто. – Ей раньше не приходило в голову, что им нужна чистая квартира, но за два дня изучения дешевых квартир она это поняла. – И не воняет, как в других местах.

– Мебель приличная, и мисс Бэнкс говорит, что вокруг много магазинов. Но сама она мне не нравится. Хитрая, как выдра.

– И мне так показалось.

– Если что, нам с ней не сладить.

– Давай вернемся в ту, другую. Она, по крайней мере, дешевле.

Вторая квартира сдавалась за две с половиной гинеи в неделю. Она была расположена на верхнем этаже старого пятиэтажного дома, который переживал не лучшие времена. Там было всего две комнаты и кухня, но комнаты – большие, а окна выходили в сад, где росли целых три дерева.

Квартира не блистала чистотой, но Селия нашла, что такую грязь вполне можно вытерпеть. Подумаешь – потеки на обоях, щели в полу и краска кое-где облупилась, зато мебель удобная. Кретоновая обивка была чистой, хотя и выцвела до полного исчезновения рисунка.

Эта квартира привлекала Селию еще по одной причине: женщина, которая жила в цокольном этаже, могла бы для них готовить. Она напомнила Селии Раунси – полная, спокойная, с добродушным прищуром глаз.

– Нам не нужно будет искать кухарку.

– Да, ты права. Послушай, Селия, ты точно не против здесь поселиться? Ведь ты не привыкла… Я хочу сказать, у тебя дома все совсем не так, все красиво…

Да, дома было чудесно. Сейчас она понимала, какая красота была у нее дома – одни чиппендейловские стулья чего стоили.

– Как только кончится война, – Дермот решительно вздернул подбородок, – я заведу свое дело и стану добывать для тебя деньги.

– Мне не нужны деньги. И потом, ведь ты уже капитан.

– Капитан! Разве жалованье капитана – это деньги? У меня в армии нет перспектив. Я выйду в отставку и займусь чем-нибудь получше. Теперь у меня есть ты и есть ради кого стараться. И уж я постараюсь, будь уверена.

Его голос честолюбиво звенел. Да, Дермот – это не Питер. Он не отступал перед жизнью, а бросался на нее с кулаками. И было похоже, что он выиграет бой.

«Правильно, что я вышла за него, – думала Селия. – Мне все равно, что говорят люди. Однажды они признают, что я была права».

А критика, конечно, поступала. Особенно была обеспокоена миссис Люк.

– Милочка, вы хоть понимаете, что вас ожидает? Что за жизнь вы себе устроили? У вас не будет даже посудомойки и вам придется самой копаться в грязной посуде!

Фантазия миссис Люк простиралась не дальше посудомойки. Для нее и это было концом света. Селия пощадила ее чувства, скрыв, что им, возможно, придется обойтись и без кухарки. Сирил, который воевал в Месопотамии, разразился длинным критическим письмом. Он писал, что она сделала большую глупость.

Но Селия верила в Дермота. Она восхищалась его отвагой и целеустремленностью. Это были как раз те качества, которых не хватало ей самой.

– Давай возьмем эту квартиру, – сказала Селия. – Мне она больше нравится. И мисс Листридж гораздо милее, чем мисс Бэнкс.

Мисс Листридж была тридцатилетней женщиной с жизнерадостной улыбкой и бровями домиком. Эти серьезные дети в поисках жилья забавляли ее, но она не подавала виду. Приняв все их предложения, она тактично высказала свои просьбы и объяснила испуганной Селии, как пользоваться газовой колонкой.

– Но вы не сможете часто принимать ванны, – весело предупредила она. – Норма газа – всего сорок тысяч кубических футов в неделю, а вам – не забудьте – еще нужно готовить.

Так Селия и Дермот арендовали квартиру на полгода, и Селия начала свою карьеру домохозяйки.

5

Первое время замужества Селия ужасно страдала от одиночества. Дермот с утра уходил в министерство, оставляя ее на весь день одну.

Пендер, ординарец Дермота, подавал им на завтрак бекон и яичницу, убирал квартиру и шел отоваривать продовольственные карточки. Приходила миссис Стедман обсудить с Селией меню ужина. Миссис Стедман была общительная беззлобная женщина. Она охотно бралась за приготовление любых блюд, но не всегда они получались съедобными. По ее собственным словам, она была «не в ладах с перцем». Стряпня у нее выходила либо совершенно пресной, либо такой, что без слез в рот не возьмешь.

– Я с рождения такая, – простодушно признавалась миссис Стедман, – забавно, правда? И тесто мне лучше не доверять.

Миссис Стедман по-матерински опекала Селию, которая жаждала быть экономной, но не знала как.

– Я сама буду ходить за покупками. Молоденьких вроде вас вечно обманывают. Вы ведь не догадаетесь поставить селедку на хвост, чтобы проверить, свежая она или нет. И какой-нибудь ушлый продавец мигом вам всучит тухлую рыбину.

Ведение домашнего хозяйства было затруднено войной. Яйца стоили восемь пенсов штука. Селия с Дермотом жили большей частью на яичном порошке и супах из пакетиков. Мясо получали по карточкам.

Когда Пендер в первый раз принес большой кусок баранины, Селия и миссис Стедман ходили кругами и не могли нарадоваться на такую роскошь. Миссис Стедман без умолку восхищалась:

– Боже, какая красотища! Прямо слюнки текут. Да я с начала войны не видела такого мяса – картинка, не мясо. Жаль, что Стедмана нет дома, я бы привела его посмотреть. Вы бы не стали возражать, мэм? Вот бы он порадовался. Если вы хотите пожарить его, то навряд ли это получится на вашей газовой горелке. Я возьму его вниз и там для вас приготовлю.

Когда мясо было готово, Селия заставила миссис Стедман принять несколько ломтиков. Та сначала, как положено, отнекивалась, а потом с видимым удовольствием взяла.

На обед Селия покупала что-нибудь в китайском ресторане, расположенном поблизости. Она боялась использовать всю недельную норму газа слишком рано. Готовили только утром и вечером, а ванну принимали не чаще двух раз в неделю, зато при такой экономии газа хватало на вечернее освещение гостиной.

В вопросах масла и сахара помогала миссис Стедман. Она ухитрялась получать гораздо больше, чем было положено по норме.

– У меня знакомые в лавке, – объяснила она Селии. – Когда я прихожу, молодой Альфред всегда мне подмигивает. «Для вас, мамаша, сколько хотите» – так он говорит. И не подумайте, что он подмигивает любой посетительнице.

Когда миссис Стедман взяла на себя все заботы об их нехитром хозяйстве, Селия обнаружила, что у нее масса свободного времени, которое нечем заполнить. Дома она всегда находила себе занятие. Дома был сад, и цветы, и фортепьяно… Дома была мама… А здесь никого не было.

Все подруги Селии, которые раньше жили в Лондоне, вышли замуж, разъехались или работали в госпиталях. Многие из них теперь были откровенно слишком богаты, чтобы оставаться ее подругами. До замужества она часто получала приглашения на вечеринки, в гости, на балы, но теперь все закончилось, ведь они с Дермотом не могли устраивать ответные приемы. От скуки Селия в который раз засобиралась на курсы Красного Креста. Когда она сказала Дермоту, он возмутился и запретил ей даже думать об этом. Селия подчинилась, но легче ей не стало. В конце концов Дермот разрешил ей поступить на курсы машинописи и стенографии, а также бухгалтерского дела. Селия посчитала, что это пригодится, если в будущем она захочет работать.

С тех пор как Селия пошла на курсы, жизнь стала и вправду интереснее. Необычайное удовольствие она получала от бухгалтерского дела, потому что любила точность и аккуратность. Но больше всего Селия любила, когда Дермот возвращался с работы домой. Поужинав, они садились у камина с бокалами вина. Им все еще не верилось, что они вместе и так будет всегда.

Дермот не демонстрировал своих чувств. Он никогда не говорил «я люблю тебя» и едва ли допускал спонтанные ласки. Его страсть редко прорывалась сквозь панцирь сдержанности. Нежные слова давались ему с трудом и всегда заставали Селию врасплох, но она, понятно, очень их ценила. Они, бывало, сидели вечером у камина и болтали о странностях миссис Стедман, и вдруг Дермот, притянув Селию к себе, сжимал ее в объятиях и мычал ей в ухо:

– Ты такая красивая, такая красивая… Обещай, что ты всегда будешь красивой.

– А если бы я не была красивой, ты бы не любил меня?

– Нет. Это было бы уже не то. Обещай мне. Скажи, что ты всегда будешь такой, как сейчас.

6

Через три месяца Селия поехала на неделю домой. У мамы был больной и усталый вид, а бабушка, наоборот, расцвела и поздоровела. Ей не терпелось выложить Селии весь репертуар историй о немецких зверствах, почерпнутый ею из газет.

Мама была словно поникший цветок, который поставили в воду. На второй день после приезда Селии она ожила и стала прежней мамой.

– Ты скучала по мне, мама?

– Да, детка. Не стоит говорить об этом. Главное, что ты счастлива, ты выглядишь счастливой.

– Ах, мамочка, ты была не права насчет Дермота. Он такой добрый и такой заботливый, и мы все время веселимся как сумасшедшие. Ты знаешь, как я обожаю устрицы. Он купил дюжину устриц, положил мне в постель и сказал, что это устричный садок. Может, это глупо звучит, но мы смеялись до упаду. Он такой милый, такой хороший. И благородный. Я уверена, он никогда не совершал подлостей. Пендер, ординарец Дермота, обожает «капитана», как он его называет. Мне кажется, он считает меня недостойной своего идеала. На днях он мне говорит: «Капитан любит жареный лук, а у нас никогда его не бывает». Ну, мы и пожарили. Миссис Стедман на моей стороне. Она готовит еду, которую люблю я. Она говорит, мужчины – это хорошо, но, если бы она хоть раз уступила Стедману, где бы она уже была?

Радостно щебеча, Селия сидела на кровати у мамы.

Она успела забыть, как хорошо дома, какая кругом красота и чистота – обеденная скатерть без единого пятнышка, серебро начищено, бокалы сияют. А ведь раньше она этого не ценила.

Еда, пусть и простая, была вкусной, а сервировка возбуждала аппетит.

Мама рассказывала, что в последнее время у Грегг испортился характер. Она стала жаловаться, что ее плохо кормят.

– Я привыкла есть мясо каждый день на ужин. Бобы, рыба – разве это еда?

Напрасно Мириам объясняла, что идет война и мяса достать негде, – Грегг была слишком старой, чтобы уразуметь.

– Хоть и война, а нормальная пища должна быть, – упрямо брюзжала она. – А маргарин? Мой отец в гробу бы перевернулся, если бы узнал, что его дочь ест маргарин вместо масла, да еще у благородных людей.

Бабушка тоже недопонимала ситуацию с продовольствием:

– Ешь побольше яиц и масла, Селия. Это полезно для здоровья.

– Бабушка, но где же я возьму «побольше»? По карточкам масла выдают очень мало, а яйца стоят восемь пенсов штука.

– Глупости, Селия. Ты должна есть масло и яйца. Дочка миссис Райли – такая была красавица – умерла на днях от голода. Целыми днями она работала, а питалась плохо. Она заболела инфлюэнцей, а потом и воспалением легких. Еще бы тут не умереть! – Бабушка довольно кивала головой и снова склонялась над вязаньем.

Бедная бабушка – ее зрение становилось все хуже. Теперь она могла вязать только на больших спицах, да и то часто спускала петлю или ошибалась в рисунке. И тогда она сидела и беззвучно плакала – слезы струились по ее щекам, похожим на увядшие лепестки роз.

– Это пустая трата времени, – говорила она. – Это меня бесит.

Слугам она совсем перестала доверять.

Входя утром к бабушке в комнату, Селия часто заставала старушку в слезах.

– Мои серьги, детка! Она украла серьги, которые мне подарил твой дедушка.

– Кто «она»?

– Мэри. Она хотела меня отравить. Она подсыпала яду в мое яйцо.

– Бабушка! Как же можно подсыпать яду в яйцо?

– Но я же его пробовала – оно горькое. Во вчерашней газете написали, как служанка отравила свою хозяйку. Она знает, что я знаю, что она воровка. Я недосчиталась некоторых вещей, а теперь еще и серьги. – Бабушка опять заплакала.

– Бабушка, ты уверена? Может, они спокойно лежат себе на месте. Где ты их хранишь?

– В ящике. Бесполезно проверять, Селия. Я там уже все перерыла.

– В котором ящике?

– В том, что справа. Она там проходила с подносом. Я положила их в рукавицы. Не ищи, детка, их там нет.

Серьги оказывались завернутыми в обрывок кружевной шали. Селия извлекала их и показывала бабушке. Бабушка удивлялась, радовалась, называя Селию хорошей умной девочкой, но продолжала подозревать Мэри в воровстве.

Подавшись вперед в своем кресле, она возбужденно шептала:

– Селия, твоя сумочка! Где ты оставила свою сумочку?

– У себя в комнате наверху.

– Сейчас там кто-то есть. Я слышу.

– Там убираются.

– Так долго? Нет, они ищут твою сумку. Всегда держи ее при себе.

Из-за слабеющего зрения бабушка не могла сама выписать чек. Селия стояла рядом и направляла ее руку. Когда чек был готов, бабушка отдавала его Селии.

– Ты заметила, что чек на десять фунтов, хотя по счету нужно оплатить чуть меньше девяти? Никогда не выписывай чек на девять фунтов, Селия. К девятке так удобно приписать нолик.

Бабушка как-то упускала из виду тот факт, что Селия сама обналичивала чек в банке, следовательно, только она могла его подделать.

Однажды Мириам осторожно сказала, что ей нужно бы сшить несколько новых платьев.

– Знаете, мама, то платье, которое на вас, протерлось почти насквозь.

Бабушка страшно огорчилась.

– Как? Мое бархатное платье?

– Вы не видите, но оно действительно в ужасном состоянии.

Бабушка издала горестный вздох, и ее глаза наполнились слезами.

– Как же так? Мне ведь сшили его в Париже.

Бабушка страдала оттого, что ее вырвали из привычной среды. После Уимблдона сельская жизнь казалась ей скучной. Ничего не случалось, гости являлись редко. Верная своему обычаю опасаться свежего воздуха, она носа не показывала на улицу, сидела, как и дома, в столовой, а Мириам читала ей вслух газеты. Так проходил день за днем.

7

Уже несколько дней Селия чувствовала легкое недомогание, а потом слегла с приступом неудержимой рвоты.

– Мама, может, это потому, что я беременна?

– Боюсь, что да. – Мама почему-то серьезно обеспокоилась.

– Разве ты не хочешь, чтобы у меня был ребенок?

– Нет, не хочу. Не так скоро. А ты очень хочешь?

– Не знаю. – Селия задумалась. – Мы с Дермотом никогда не говорили о ребенке. Мы знали, что он может быть, но… Я бы не хотела остаться без детей.

Дермот приехал на уик-энд. Селия чувствовала себя отвратительно.

– Что это с тобой, Селия? Почему тебя все время тошнит?

– Потому, наверное, что у меня будет ребенок.

Дермот ужасно огорчился.

– Господи, какой я дурак! Зачем я сделал с тобой это? Зачем я заставил тебя страдать?

– Но, Дермот, я ведь очень рада.

– А я не хочу ребенка. Ты станешь с ним носиться, а обо мне и думать забудешь.

– Вот и нет.

– Да. Вы, женщины, все одинаковые. Когда рождается ребенок, вы любите только его.

– Нет, Дермот, ты не прав. Я буду любить его, потому что это твой ребенок. Потому что твой, а не потому, что ребенок. А тебя я буду любить все равно больше всех.

Дермот отвернулся со слезами на глазах.

– Все равно это ужасно. Ты же можешь умереть.

– Ничего я не умру. Я здоровая как лошадь.

– Твоя бабушка говорит, что, наоборот, у тебя слабое здоровье.

– Ах, бабушка! Ее послушать, так все вокруг больные и умирающие.

Дермот еще не скоро успокоился. Селия была польщена его искренней тревогой. Когда они вернулись в Лондон, Дермот заботился о ней, понукал соблюдать режим и принимать лекарства от тошноты.

– В книгах написано, что после третьего месяца становится легче.

– Но три месяца – это очень долго. Я не хочу, чтобы тебя рвало три месяца.

– Тут уж ничего не поделаешь.

Ожидание ребенка ее разочаровало – в книгах она читала о другом. Раньше ей представлялось, как она шьет маленькие одежки и ее посещают прекрасные мысли о будущем малыше. Но какие прекрасные мысли могут посещать человека, который страдает от приступа морской болезни?

Тошнило не только с утра, но и вообще весь день с короткими перерывами. Жизнь превратилась в кошмар. Селия сидела дома, иногда для моциона совершая прогулки. Курсы пришлось забросить. От шитья кружилась голова. Все, что оставалось, – читать, лежа в кресле, или слушать богатые акушерские воспоминания миссис Стедман.

– Это было в то время, когда я носила Беатрису. Я пришла в лавку за брюссельской капустой. И вдруг – я хочу этот персик! Большой, сочный персик, какие богачи едят на десерт. Не успели они там и глазом моргнуть, как я его хвать – и съела. Парень, который отпускал мне капусту, просто остолбенел. Но лавочник – человек семейный – понял, в чем дело. Он сказал: «Ничего, сынок, не обращай внимания». Я сказала: «Простите, мне очень неудобно». А он и говорит: «Да ладно вам. У меня у самого семеро детей. И в последний раз моя жена требовала не что-нибудь, а маринованную свинину». – Переведя дыхание, миссис Стедман добавила: – Жаль, что с вами нет вашей мамы. Конечно, ей нельзя оставить вашу бабушку.

Как же Селии хотелось, чтобы мама была рядом! Время бы не тянулось так медленно до вечера. Стояла сырая зима – день за днем за окном густой белый туман. Так долго ждать, пока придет Дермот.

Дермот был очень внимателен к ней. По дороге с работы он часто покупал книги о беременности и дома зачитывал Селии отрывки.

– «У беременных возникает страстная и необъяснимая тяга к экзотическим продуктам. Раньше считалось, что все желания женщины во время беременности необходимо удовлетворять, но мы полагаем, что этого делать не следует, если желание наносит вред здоровью женщины». Селия, у тебя нет тяги к экзотическим продуктам?

– Нет, мне все равно, что я ем.

– Слушай, я тут прочитал об одном способе обезболивания родов, называется «полусон».

– Дермот, когда, по-твоему, меня перестанет тошнить? Я ведь уже на пятом месяце.

– Да скоро. Во всех книгах так написано.

Вопреки тому, что писали в книгах, тошнота не отступала.

Дермот предложил Селии съездить домой.

– Тебе тут скучно целый день одной.

Селия отказалась, зная, что Дермот обидится, если она уедет. И потом, она сама не хотела ехать. Конечно, с ней должно быть все в порядке, но ведь некоторые женщины умирают… И если вдруг… ей было жаль потерять хоть минуту, которую еще можно побыть с Дермотом. Даже страдая от тошноты, она любила Дермота сильнее, чем прежде. А он был такой милый, такой смешной…

Однажды вечером, когда они сидели в гостиной, Селия увидела, что его губы беззвучно шевелятся.

– Что с тобой, Дермот? Что ты там шепчешь?

– Я представил, что врач говорит мне: «Мы не можем спасти и мать, и ребенка». А я говорю: «Рубите ребенка на куски».

– Дермот, какой ты жестокий.

– Я ненавижу его за то, что он с тобой делает, если это он. Я хочу, чтобы это была девочка. Я не против иметь голубоглазую длинноногую дочку. Но только не сына.

– Это мальчик. Я хочу мальчика – похожего на тебя.

– Я его буду бить.

– Ты просто монстр, Дермот.

– Отцы должны бить детей.

– Ты ревнуешь, Дермот.

– Ты такая красивая, я не хочу тебя ни с кем делить.

– Особенно сейчас я красивая, – засмеялась Селия.

– Ты снова станешь красивой. Посмотри на Глэдис Купер: она родила двоих детей, но не подурнела. Меня это утешает.

– Дермот, не надо все время говорить о красоте, а то я боюсь.

– Почему? Твоя красота никуда не исчезнет.

Селия поморщилась, как от боли, и неловко заерзала.

– Что? Больно?

– Нет, что-то колотится в боку.

– Это еще не оно, наверное… Помнишь, я читал тебе, что после пятого месяца. А может, и оно…

– Но, Дермот… Это совсем не похоже на «трепет под сердцем». Я думала, что это такое приятное ощущение…

Но это было «оно».

Ребенок, казалось Селии, походил на жеребенка: он все время брыкался.

– Ни минуты покоя, – жаловалась Селия, когда Дермот возвращался вечером домой.

– Наверное, он будет боксером.

– Ну уж нет, я не хочу, чтобы ему перебили нос.

Мама писала в письме:

«На мне лежит ответственность за бабушку, особенно сейчас, когда она перестала доверять слугам, но Бог знает, как мне хочется быть с тобой, детка. Может быть, ты все-таки приедешь домой?»

Нет, Селия не могла покинуть Дермота.

Так продолжалось, пока бабушка не взяла дело в свои руки. Селия получила от нее послание, написанное вкривь и вкось, видимо, без посторонней помощи.

«Моя дорогая Селия. Я настояла на том, чтобы твоя мать ехала к тебе. Раз ты в положении, все твои желания необходимо исполнять. Я знаю, что она хочет ехать, но не хочет оставлять меня на милость слуг. Больше я об этом ничего не скажу, потому что неизвестно, кто прочитает это письмо прежде тебя.

Будь осторожна, детка. Когда спишь, клади ноги на подушку. И помни: нельзя дотрагиваться до своей кожи, если смотришь на лососину или омара. Моя мать, будучи беременной, приложила руку к шее, когда смотрела на кусок лососины. И моя сестра Каролина родилась с родимым пятном в виде куска лососины на шее.

Посылаю тебе пять фунтов (половину. Другую половину перешлю отдельно). Купи на них чего тебе хочется. Любящая тебя бабушка».

К неописуемой радости Селии, мама приехала вслед за письмом. Кровать ей устроили в гостиной, и Дермот был с ней очарователен. Вряд ли Мириам пленили его чары, но его нежность к Селии ей определенно пришлась по душе.

– Наверное, я просто ревновала тебя и поэтому была против Дермота, – призналась она. – И сейчас ревную.

На третий день Мириам получила телеграмму и поспешила домой. Бабушка умерла днем позже. Ее последние слова были обращены к Селии и предостерегали ее от опасных прыжков с подножки автобуса: «Молодые замужние женщины никогда об этом не думают».

Бабушка не знала, что умирает. Она очень горевала оттого, что у нее никак не выходило связать пинетки для будущего малыша Селии. Она умерла, так и не поняв, что ей не суждено увидеть своего правнука.

8

Смерть бабушки не повлияла на финансовое положение Мириам и Селии. Большая часть ее доходов происходила от имущества ее третьего мужа, которое было в ее пожизненном владении. Половина из тех денег, что остались после бабушки, пошла на разные юридические нужды. Другая половина была поделена между Мириам и Селией. С одобрения Дермота Селия отказалась от своей части наследства в пользу матери, чтобы помочь ей с содержанием дома. Сейчас, больше чем когда-либо, ей хотелось сохранить дом. Мириам была с ней согласна: дом в деревне всегда пригодится дочери и внукам.

– Кроме того, детка, я хочу, чтобы у тебя было место, куда ты всегда сможешь вернуться. Убежище, что ли.

Слово «убежище» показалось Селии неуместным, хотя в будущем она была, конечно, не против поселиться с Дермотом в старом доме. Однако Дермот по-иному смотрел на вещи:

– Я понимаю, ты любишь свой дом, но какая от него польза?

– Мы могли бы там жить.

– Как? Это больше ста миль от Лондона.

– Когда ты выйдешь в отставку.

– Когда я выйду в отставку, я не стану сидеть в деревне, а открою свое дело – как только кончится война, я надеюсь. Но сейчас еще рано загадывать.

Да, сейчас не было смысла загадывать на будущее. Шла война, Дермота в любую минуту могли снова отправить на фронт, его могли убить… «У меня останется его ребенок», – думала Селия. Но она знала, что ребенок не заменит Дермота в ее сердце: Дермот значил для нее больше, чем кто-либо другой на земле. И еще она знала, что так будет всегда.

XI. Материнство

1

Ребенок Селии родился в июле, в той же комнате, где она сама родилась двадцать два года назад.

Зеленые ветки бука бились в окно.

Запрятав поглубже свои страхи, Дермот мастерски показывал, до чего уморительна Селия в роли будущей матери. Такое отношение как нельзя лучше помогало ей переносить это неприятное время. Несмотря на продолжающиеся приступы тошноты, она старалась больше двигаться и не сидеть без дела.

Селия приехала домой за три недели до родов. К концу третьей недели Дермот, получив короткий отпуск, тоже приехал. Селия надеялась, что ребенок родится до его возвращения в Лондон. Мириам надеялась, что после. Мужчины, по ее мнению, в такое время были женщине ни к чему.

Прибыла акушерка, бодрая и самоуверенная. Когда Селия увидела ее, в ней разом проснулись все затаенные страхи.

Однажды за ужином Селия, уронив вдруг нож и вилку, застонала. Акушерка отвела ее наверх и через минуту вернулась.

– Очень пунктуальна, – кивнула она Мириам с улыбкой.

– Почему вы не звоните врачу? – прорычал Дермот.

– Незачем торопиться. Врач понадобится еще не скоро.

Селия вернулась и продолжила ужинать. Потом Мириам и акушерка вышли вместе. Слышно было, как гремят ключи и скрипят дверцы бельевого шкафа.

Селия и Дермот сидели в столовой, испуганно переглядываясь. Они больше не шутили и не смеялись. Отчаяние овладело ими.

– Все будет хорошо, – произнесла Селия дрожащим голосом.

– Да, все будет хорошо, – Дермот чуть не плакал, – ты очень сильная.

– Женщины рожают детей каждую минуту, разве не так?

Внезапно ее лицо исказилось от боли.

– Селия! – закричал Дермот.

– Ничего, пойдем в сад. У меня такое ощущение, будто это не дом, а больница.

– Все из-за этой проклятой акушерки.

– Ну что ты, она очень мила.

Они вышли в сад, их обступила прохладная зеленая ночь. Бук шелестел листьями. Из дома доносился шум приготовлений, слышно было, как акушерка говорит по телефону: «Да, доктор… Нет, доктор… Хорошо… Примерно в десять часов? Ладно». Но они были словно одни в целом мире.

Двое несчастных одиноких детей, взявшись за руки, бродили по саду и не знали, чем утешить друг друга.

Селия вдруг сказала:

– Я уверена, что ничего плохого не случится, но… Знаешь, если что-нибудь все-таки случится, я хочу, чтобы ты знал, что я очень счастлива. Я и мечтать не могла о таком счастье. Ты обещал сделать меня счастливой и сделал. Все остальное – не важно. А потом мы всегда будем любить друг друга.

– Всегда.

На пороге показалась акушерка.

– Вам лучше зайти в дом, – позвала она Селию.

– Иду.

Вот и все, их разлучают. Это хуже всего. Сейчас она уйдет и оставит Дермота наедине с его ужасом. Их губы слились в прощальном поцелуе.

Селия подумала: «Мы не забудем эту ночь, никогда не забудем». Было четырнадцатое июля.

Она вошла в дом.

2

Боже, как она устала…

Комната, покачавшись в тумане, наконец расчистилась и стала ровно. Акушерка улыбалась ей, врач, знакомый с детства, в углу мыл руки. Он шутливо сказал:

– Представляешь, Селия, у тебя теперь есть ребенок.

Какая разница? Она просто устала…

Они, кажется, ждали, что она что-нибудь скажет, но она не могла. Она хотела отдохнуть, чтобы ее оставили в покое… Что-то мешало ей забыться…

– Дермот?

3

Селия очнулась от наркоза. Открыв глаза, она увидела Дермота. Но что произошло с ним? Он как-то странно изменился, словно получил плохую весть.

– Что? – спросила Селия.

– Девочка, – сказал Дермот не своим голосом.

– Да нет, с тобой что?

Его лицо исказилось, сморщилось – он плакал. Дермот плакал!

– Это было так долго, ужасно. Ты не знаешь, какой это был кошмар…

Упав на колени у кровати, он зарылся лицом в постель.

Селия положила руку на его голову. Боже, как он ее любит…

– Милый, все уже кончилось, теперь все хорошо…

4

Пришла мама. Увидев ее улыбающееся лицо, Селия почувствовала себя лучше, будто прибавилось сил.

– Не уходи, мама.

– Нет, детка, я посижу с тобой.

Селия уснула, держась за мамину руку. Проснувшись, она сказала:

– О, мама, как хорошо, когда не тошнит!

Мириам рассмеялась:

– Сейчас тебе принесут малышку.

– Ты уверена, что это не мальчик?

– Конечно.

– А я была уверена, что мальчик. Ну что же, зато Дермот доволен. Он хотел девочку и получил свое.

– Как обычно, – сухо заметила Мириам. – А вот и она.

Вошла акушерка – очень прямая и важная, неся что-то на подушке. Селия внутренне собралась: новорожденные дети – страшные уроды, и надо быть готовой.

– О! – вырвался у нее изумленный возглас.

И это маленькое существо – ее ребенок? Этот маленький краснокожий индеец с черными волосами? Акушерка осторожно положила девочку рядом с Селией – ничего похожего на кусок сырого мяса, забавное, славное личико.

– Восемь с половиной фунтов, – с гордостью доложила акушерка.

Как часто бывало и раньше, Селии не верилось, что все это всерьез. Сейчас ее зачем-то вынуждали притворяться молодой матерью. Она не чувствовала себя ни женой, ни матерью, она чувствовала себя маленькой девочкой, которая вернулась домой после интересного, но утомительного путешествия.

5

Джуди – как Селия назвала дочку – была образцовым младенцем. Она прибавляла в весе строго по графику и почти не плакала.

Когда Джуди исполнился месяц, Селия, оставив ее с Мириам, поехала в Лондон подыскивать новую квартиру.

Воссоединение доставило им обоим огромную радость: это было как второй медовый месяц. Дермот отчасти радовался тому, что Селия покинула Джуди, чтобы поехать к нему.

Подгоняемый ревностью, Дермот, когда позволяла работа, рьяно помогал Селии в поисках жилья. Она теперь была опытной квартиросъемщицей, которую не смогла бы напугать никакая мисс Бэнкс. Селия будто всю жизнь только тем и занималась, что снимала квартиры.

Они хотели немеблированную квартиру. Это обошлось бы дешевле, а Мириам снабдила бы их мебелью из дома. Но такие квартиры были большой редкостью, и за них всегда требовали гигантский залог. День за днем проходили в бесплодных усилиях, и Селия уже начинала отчаиваться.

На выручку неожиданно пришла миссис Стедман.

Однажды утром, когда Селия и Дермот завтракали, она предстала пред ними с заговорщическим видом.

– Прошу прощения, сэр, мэм, что прерываю ваш завтрак, но вчера вечером Стедман узнал, что на Лосестон-Мэншнз, 18 сдается квартира. Это прямо за углом. Они поместили объявления только вчера вечером, так что, если пойти туда сейчас, пока еще никто не успел пронюхать…

Селия, не дослушав миссис Стедман, вскочила из-за стола, схватила шляпку и помчалась на Лосестон-Мэншнз, 18.

Там тоже завтракали. Селию встретила неопрятная горничная. Узнав, зачем пришла Селия, она удалилась, чтобы громко доложить, должно быть, хозяйке:

– Здесь дама насчет квартиры, мэм.

– Так скоро? Они же еще не успели напечатать объявление.

Из столовой, вытирая рот, вышла молодая женщина в кимоно. Вслед за ней в прихожую проник запах селедки.

– Хотите посмотреть?

– Да, конечно.

Селии показали квартиру: четыре спальни, две гостиных, все довольно грязное, за восемьдесят фунтов в год (очень дешево), залог (увы!) обязательно.

– Я беру вашу квартиру, – твердо сказала Селия.

На лестнице обрадованная Селия столкнулась с двумя другими женщинами, которые пришли по объявлению, и мысленно похвалила себя за расторопность.

Месяц спустя квартиру было не узнать. Селия и Дермот сами сделали ремонт – пригласить рабочих было им не по карману. То, что получилось, нравилось им необычайно. Длинные мрачные коридоры расцвели вощеными обоями. Комнаты, выходящие окнами на север, в которые не заглядывало солнце, они покрасили теплой желтой краской. Стены в гостиной стали бледно-кремовыми, чтобы создать хороший фон для будущих картин и стеклянной горки. Линолеум, устилавший пол, отодрали и презентовали миссис Стедман, которая с жадностью его сцапала:

– Я обожаю красивый линолеум, мэ-э-эм!

6

Тем временем Селия успешно выдержала еще одно испытание – на этот раз в агентстве миссис Барман. Агентство миссис Барман специализировалось на нянях для маленьких детей.

Селия, конечно, не на шутку робела, входя в это солидное учреждение. Ее встретила высокомерная желтоволосая женщина и приказала заполнить анкету из тридцати четырех пунктов. Селии показалось, что вопросы анкеты составлены специально так, чтобы унизить заполняющего. Потом у нее отобрали анкету и отвели в комнату, похожую на больничную палату, где она должна была дожидаться кандидаток, которых пришлет желтоволосая.

Когда в комнату, хрустя накрахмаленным передником, величественно вплыла массивная особа, Селия окончательно струсила.

– Добрый день, – произнесла она слабым голосом.

– Добрый день, мадам.

Опустившись на стул напротив Селии, кандидатка вперила в нее пристальный взгляд. Этот взгляд ясно говорил, что ни одна уважающая себя няня не станет связываться с такой мамашей, как Селия.

– Мне нужна няня для маленького ребенка, – начала Селия, моля Бога придать своему голосу уверенность. – Для девочки двух месяцев.

– Да, мадам. Другие дети имеются?

– Нет.

– Сколько человек в семье?

– Э-э… я, мой муж и дочка.

– Каков штат служащих?

«Штат служащих» составляла одна умозрительная горничная.

– Мы живем очень скромно, – Селия покраснела, – у нас одна горничная.

– В детских убирают?

– Нет, вам придется делать это самой.

– О?.. – Кандидатка поднялась и сказала больше с сожалением, чем с гневом: – Боюсь, мадам, ваши условия меня не устраивают. В доме сэра Элдона Уэста мне прислуживали две горничные.

Селия мысленно обругала желтоволосую распорядительницу. Зачем она заставила ее отвечать на вопросы о финансовом положении, если присылает таких нянь, которые согласны работать только у Ротшильдов?

Следующей была чопорная женщина с густыми черными бровями.

– Один ребенок? Двухмесячный? Вы понимаете, мадам, что ребенок должен быть целиком поручен мне? Я не терплю вмешательства матерей.

Чернобровая получила отказ.

Та же участь постигла и неопрятную старушку, которая, как выяснила Селия, была ко всему прочему еще слепой, глухой и бестолковой.

Розовощекой девушке тоже было отказано, поскольку она оказалась не няней, а посудомойкой, но считала, что с детьми у нее получится лучше.

Селия совсем было отчаялась, когда в комнату вошла очень аккуратная женщина лет тридцати пяти с приятными голубыми глазами за стеклами пенсне.

Она на удивление спокойно отнеслась к тому, что ей придется самой убирать детскую.

– Я не против, мадам. Я жила в колониях и привыкла делать все сама.

Она показала рекомендации, утвердившие Селию во мнении, что Мэри Денман – так звали няню – отлично умеет присматривать за детьми. Договорившись об оплате, Селия со вздохом облегчения покинула агентство.

Теперь ей предстояло нанять горничную. Это оказалось едва ли не более сложным делом, чем найти няню. Няни, по крайней мере, были в избытке, но горничные с началом войны превратились в большую редкость: все они пошли работать либо в госпитали, либо на военные заводы. Обойдя несколько агентств, Селия отыскала все-таки одну пухлую добродушную девицу по имени Кейт, годящуюся в горничные. Но заполучить ее Селии удалось не сразу.

Камнем преткновения опять стала детская.

– Я не из-за ребенка, мэм. Детей-то я люблю, но вот их няньки… В последний раз я дала себе слово не наниматься в дом, где есть няня. Где няня, там и неприятности.

Напрасно Селия убеждала ее, что Мэри Денман – это кладезь всевозможных добродетелей. Кейт была непреклонна:

– Я по опыту знаю, мэм: все неприятности – от нянек.

Под конец Селия обратилась за помощью к Дермоту – ведь он был мастер добиваться своего, – и он, конечно, ее уломал.

– Не понимаю, что на меня нашло, ведь я поклялась в прошлый раз, что ноги моей не будет там, где есть нянька. Но капитан так по-доброму со мной разговаривал… И он знает полк, в котором служит мой жених… Ладно, я попробую.

Итак, Кейт была завоевана.

Октябрьским днем Селия, Дермот, Денман, Кейт и Джуди торжественно въехали на Лосестон-Мэншнз, 18, и семейная жизнь началась.

7

Дермот чудно относился к Джуди: он ее боялся. Когда Селия предлагала ему подержать Джуди, он шарахался прочь.

– Нет, я не могу. Я не могу это взять.

– Когда-нибудь все равно придется. И она не это.

– Когда-нибудь – да, но только не сейчас. Вот подрастет, будет бегать и разговаривать, может, и понравится мне. А почему она такая толстая? Думаешь, это пройдет? – Дермот был равнодушен к пухлым младенческим ямочкам.

– Но ей же только три месяца.

– Ты считаешь, она похудеет?

– Конечно. Мы с тобой вроде бы не толстые.

– Лишь бы похудела. Терпеть не могу толстых женщин.

Селии оставалось только выслушивать восторги миссис Стедман, ходившей кругами вокруг Джуди, как в тот памятный день вокруг куска мяса.

– Ах, какая малышка! Ну копия капитана, правда? И видно, что сделана не второпях, простите меня, мэм, но я от чистого сердца говорю.

В целом Селия находила семейную жизнь довольно забавной и всерьез ее не воспринимала. Денман отлично ладила с Джуди и была очень мила и услужлива, пока в доме после переезда было все вверх дном. Когда же хозяйство наладилось и жизнь приняла размеренный ход, в характере Денман обнаружилась обратная сторона – она стала вдруг обидчивой и вспыльчивой. Вспышки гнева задевали, конечно, не Джуди, которую она обожала, но Селию и Дермота. Впрочем, Денман с ненавистью относилась вообще ко всем работодателям. Самое невинное замечание могло вызвать у нее истерику. Селия, например, говорила:

– Сегодня ночью у вас горел свет. Надеюсь, с ребенком было все в порядке?

В ответ Денман немедленно закипала:

– Что, мне уже нельзя свет включить, чтобы посмотреть, который час? Вы и так со мной обращаетесь как с черной рабыней, но всему есть предел! Я сама надзирала за рабами в Африке, и даже для них, доложу вам, не жалели необходимого. Если вы считаете, что я трачу попусту электричество, скажите об этом прямо.

Заслышав разговоры о черных рабах, Кейт на кухне фыркала от смеха.

– Няньке не угодишь, я уж знаю. Она не угомонится, пока ей не дадут в подчинение дюжину негров.

Кейт была истинной отрадой для Селии. Флегматичная и добродушная, она спокойно управлялась на кухне и в комнатах, вспоминая по ходу дела о своих прежних хозяевах.

– Я никогда не забуду свое первое место. Мне и семнадцати тогда не исполнилось, и я была худая как щепка. Так они меня голодом решили уморить. На ужин давали одну селедку и маргарин вместо масла. Я аж светиться стала. Мать меня оттуда забрала.

Глядя на упитанную и щекастую Кейт, Селия с трудом верила ее рассказам.

– Надеюсь, Кейт, у нас вы не голодаете?

– Нет, мэм, что вы. Тут я всем довольна. Только вы, пожалуйста, держитесь от кухни подальше.

В Селии неожиданно проснулась страсть к кулинарии. Обнаружив, что все, что нужно, – это только следовать рецепту, она с головой ушла в новое увлечение. Кейт неодобрительно ворчала и стремилась выставить хозяйку из кухни, но, когда у нее бывал выходной, Селия устраивала кулинарные оргии. Вернувшегося с работы Дермота она кормила деликатесами собственного приготовления вроде котлет из омара с ванильным суфле.

Сама Кейт готовила простую пищу, презирая рецепты с их точными дозировками.

– Я на глаз все меряю. Немного этого, немного того – вот и все дела. Так и мать моя делала. Кухарки никогда не смотрят в книги.

Вот чудачка, думала Селия.

Наконец-то Селия почувствовала себя взрослой: свой дом (скорее, впрочем, квартира), муж, ребенок, горничная. Она даже говорить стала на подобающем жаргоне и подружилась с двумя соседками, тоже молодыми матерями семейств. Они судачили о качестве молока, о том, где можно дешевле достать брюссельскую капусту, и о коварстве слуг.

– И тогда я посмотрела ей прямо в глаза и сказала: «Джейн, такой наглости я не потерплю», прямо так и сказала. И что за выражение у нее после этого было на лице!

Ни о чем другом они не разговаривали.

Раньше Селия втайне боялась, что ей никогда не стать идеальной хозяйкой. Дермот, к счастью, этого и не требовал. Он всегда говорил, что в домах идеальных хозяек нет настоящего уюта. И он, казалось, был прав. Женщины, которые только и знали, что обсуждать недостатки горничных, вечно страдали от их «наглости». А их «сокровища» рассчитывались в самый неподходящий момент, предоставляя хозяйкам самим готовить и убираться. А те женщины, которые высунув язык носились по магазинам в поисках деликатесов, вечно кормили мужей какой-нибудь отравой.

Слишком много шума поднимают вокруг этой домовитости, думала Селия.

Жизнь таких людей, как они с Дермотом, была гораздо интереснее: не жизнь, а веселая увлекательная игра.

И скоро будет еще веселее, когда Джуди начнет ходить и разговаривать. Селия станет ее обожаемой мамочкой, какой для Селии была Мириам. А летом они поедут домой, и Джуди будет играть в саду в принцесс и драконов, а Селия читать и сочинять ей сказки.

XII. Мир

1

Мир наступил неожиданно. Селия привыкла, что идет война и надо бояться и молиться, чтобы Дермота не отправили на фронт и не убили. Но теперь все изменилось.

У Дермота были большие планы. Он собирался выйти в отставку и заняться коммерцией. Ему даже предлагали место в одной новой компании.

– Но, Дермот! Разве не надежнее остаться в армии? Пенсия и все такое…

– Да в армии я плесенью покроюсь! У меня там нет будущего. О пенсии смешно даже говорить – гроши. Нет уж, я буду зарабатывать деньги, много денег. Ты ведь не против рискнуть, а, Селия?

Селия была не против. Дермот не боялся риска, не боялся жизни, не боялся ничего на свете, и это ее восхищало.

Мириам однажды назвала Дермота жестоким, и она была отчасти права. Добиваясь цели, Дермот безжалостно отметал все сантименты. Но к ней, Селии, он, конечно, не был жесток. Взять хотя бы то, как он волновался за нее во время родов…

2

Дермот демобилизовался и стал работать в Сити. Деньги ему платили небольшие, но в будущем обещали повышение.

К удивлению Селии, работа в конторе нисколько не наскучивала Дермоту. Казалось, он счастлив и доволен новой жизнью. Дермот любил все новое. Селия не понимала, почему он никогда не съездит в Ирландию навестить двух своих старых теток, которые его воспитали. Он аккуратно писал им раз в месяц, посылал подарки, но навестить не хотел.

– Разве ты их не любишь, Дермот?

– Ну конечно, в детстве любил, особенно тетю Люси. Она была мне как мать.

– Почему же ты не поедешь повидать их или не пригласишь к нам в гости?

– Да ну, зачем это? Я знаю, что они живут хорошо. Если честно, мне не очень-то хочется их видеть. Когда становишься взрослым, теряешь интерес к родне. Я их перерос, и это естественно.

Какой Дермот странный, думала Селия. Возможно, он тоже считал ее странной из-за манеры привязываться к месту и людям.

На самом деле Дермот вовсе не считал ее странной и вообще ни о чем таком не задумывался. Он не имел привычки размышлять о чувствах и мыслях других людей. Он ценил поступки, а не идеи. Иногда Селия спрашивала его, что бы он делал, если бы она сбежала от него или умерла. Дермот не знал, что бы он делал. Как он мог знать, пока этого не произошло?

– Неужели ты не можешь вообразить?

Нет, он не мог. Он был абсолютно лишен воображения, в котором, впрочем, и не нуждался. Тратить время на мечты и фантазии казалось ему большой глупостью. Признавая его правоту, Селия продолжала мечтать и фантазировать. Она не могла иначе, она была так устроена.

3

Однажды Дермот обидел Селию.

Их пригласили на вечеринку. Селия все еще побаивалась вечеринок, потому что там на нее иногда нападал столбняк и она не знала, что сказать. Но на этот раз все проходило как нельзя лучше. Сначала Селия по привычке стеснялась, но потом ей удалось рассмешить своей шуткой собеседника, и ее застенчивость как рукой сняло. Все смеялись, болтали, и она не отставала от других. Ей казалось, что она вовсе не дура и умеет острить. Домой она вернулась сияя от счастья.

– Какая славная вечеринка, правда, Дермот? Мне очень понравилось.

– Да, неплохая.

– Ты что, недоволен?

– У меня весь вечер живот болел.

– Ах, милый, извини. Сейчас я принесу тебе таблетку угля.

– Да нет, уже прошло. Что это с тобой сегодня? Ты на себя совсем не похожа.

– Почему?

– Ты всегда так разумно себя ведешь и говоришь, а сегодня целый вечер болтала всякую ерунду и хохотала как сумасшедшая.

– И что в этом плохого? Это же вечеринка.

Селия ощутила внутри неприятный холодок.

– Знаешь, выглядит довольно глупо, вот и все.

– Да, наверное, – медленно произнесла Селия, – наверное, я выглядела глупо, но ведь людям нравилось, они смеялись…

– Людям!

– Дермот, но я сама получила удовольствие. Мне кажется, невредно иногда побыть глупой…

– А, ну если тебе самой нравится, тогда конечно.

– Я больше не буду, если тебе неприятно.

– Да, мне неприятно, когда ты говоришь глупости. Ненавижу глупых женщин.

Селии стало горько и обидно.

Пусть она и дура, но всегда надеялась, что для Дермота это не важно. Когда любишь, недостатки любимого делают его для тебя еще дороже, а не наоборот. Ты, может быть, и говоришь ему о них, но с нежностью, а не с раздражением.

Вот какие, оказывается, мужчины жестокие… И Дермот… Да, муж – это тебе не мама.

Она, оказывается, совсем не знает мужчин. Она совсем не знает Дермота.

Холодная волна страха обдала ее.

Селия вдруг вспомнила бабушку. Она часто смеялась над бабушкой, и совершенно напрасно. Бабушка была очень умной женщиной и отлично знала нравы мужчин. А она, Селия, глупа как пробка и еще надеялась, что Дермот не придаст этому значения. Как бы не так! Ее избаловали – вот в чем дело. Слишком часто хвалили и поощряли.

Никем не видимые слезы скатывались в темноте по щекам Селии.

Она дала себе слово, что больше никогда в жизни не станет выставлять напоказ свою глупость. Она не хотела еще раз увидеть на лице Дермота это ужасное выражение. Где-то она уже видела его раньше… Но где – забыла.

XIII. Дружба

1

Селия обнаружила, что, помимо глупости, Дермот ненавидит еще кое-что. Так, его раздражал малейший намек на беспомощность.

– Почему я должен делать что-то для тебя, если ты сама отлично можешь справиться?

– Но, Дермот, мне приятно, когда делаешь ты.

– Ерунда. Так ты совсем избалуешься. Ты ведь нормальный взрослый разумный человек, тебя не нужно опекать.

– Женщинам с покатыми викторианскими плечами свойственна инфантильность, – грустно пошутила Селия. – Хочется к кому-нибудь прислониться и прилипнуть.

– Ко мне не прилипнешь, – Дермот тоже вроде как шутил, – я тебе не позволю.

Дермот был очень независим и уважал независимость в других. Можно было догадаться, что у него есть кое-какие взгляды и соображения, но он ни с кем их не делил. Селия, наоборот, жаждала поделиться с Дермотом всем, что думала и чувствовала. Увидев однажды утром, что миндальное дерево под их окном за ночь превратилось в цветущий розовый шар, Селия испытала острое экстатическое наслаждение. Ей тут же захотелось схватить Дермота за руку, подтащить к окну, чтобы он тоже это пережил. Но Дермот терпеть не мог, когда его брали за руку. Он вообще не выносил прикосновений, если только не был настроен на амурный лад.

Когда Селия обожгла у плиты руку, а секунду спустя прищемила палец кухонной дверью, она чуть было не побежала искать утешения у Дермота, но вовремя опомнилась. Дермот бы, пожалуй, только рассердился. Он не любил, когда его трогали, просили помощи, понимания или совета. Во всем этом Селия отчаянно нуждалась, но героически боролась с собой, внушая себе, что хотеть этого глупо и стыдно. Она верила, что они с Дермотом любят друг друга. Любовь Дермота к ней была глубже, чем ее любовь к нему, раз он был так сдержан в выражении чувств. Дермот любил ее страстно и был ей товарищем, и требовать от него еще и нежности было бы неразумно. Так сказала бы бабушка. А уж бабушка мужчин знала.

2

По воскресеньям Селия и Дермот совершали загородные прогулки. Выбрав место на карте, они отправлялись туда поездом или автобусом. Потом шли пешком до другой станции, где снова садились в поезд или автобус, и возвращались домой.

Они бродили в полях и перелесках, питались бутербродами с чаем и до упаду веселились. Иногда, взбираясь на какой-нибудь холм, Селия цеплялась за Дермота и говорила шутливым тоном:

– Я люблю тебя, Дермот.

Дермот скакал по холмам, как козел, и Селия едва за ним поспевала. Он не возражал, поскольку цеплялась она за него в шутку, но выбивалась из сил всерьез.

Однажды Дермот предложил поиграть в гольф. Селия достала старые клюшки и принялась очищать их от ржавчины. Клюшки напомнили ей о Питере. Милый Питер! Нежность к нему навсегда останется в ее сердце. Питер был у нее в крови.

В глуши они отыскали не слишком дорогое поле для гольфа и стали приезжать туда по выходным. Селия играла очень плохо, и Дермот немногим лучше, зато им было весело. Впрочем, веселью довольно скоро пришел конец, потому что Дермот вознамерился научиться играть как следует. В игре, как и в работе, он неистово стремился к совершенству. Он накупил книг по гольфу и изучал их вечерами. Дома он практиковал удары. На поле они больше не играли, а до изнеможения тренировались загонять мячик в лунку. Дермот стал жить для гольфа. Селия тоже пыталась, но у нее не выходило. Дермот делал успехи, но игра Селии нисколько не улучшилась.

Она хотела, чтобы Дермот хоть немного походил на Питера, но странным образом любила его именно за то, что он другой.

3

Однажды Дермот пришел и сказал:

– Что, если в воскресенье я и Эндрюс поедем в Долтон, в гольф-клуб?

Селия ответила, что, мол, конечно, поезжай.

Он вернулся оттуда в полном восторге. Там отличное поле, и на следующей неделе Селия должна сама это увидеть. Женщины не могут играть по воскресеньям, но они просто вместе погуляют и посмотрят.

Через месяц он объявил, что хочет вступить в клуб.

– Удовольствие дорогое, но я ведь могу экономить на других вещах. В конце концов, гольф – единственное развлечение, которое у меня есть. Эндрюс и Уэстон – оба члены клуба.

– А как же я? – спросила Селия.

– Тебе нет смысла вступать в клуб. Женщины все равно не допускаются к игре по воскресеньям, а на неделе ты ведь не станешь ездить в Долтон одна.

– Я имею в виду, что же мне теперь делать без тебя по воскресеньям? Ты будешь играть с Эндрюсом и другими…

– Ну… Согласись, глупо платить членские взносы и не играть.

– Но мы же всегда проводили выходные вместе – ты и я.

– Разве ты не можешь заняться чем-нибудь другим? У тебя ведь много подруг.

– У меня никогда не было много подруг, а теперь и вообще нет ни одной. Те, что жили в Лондоне, вышли замуж и разъехались.

– Ну есть же Дорис Эндрюс, и миссис Уэстон, и другие.

– Они мне не подруги, а жены твоих друзей, а это не одно и то же. Как ты не поймешь, Дермот! Я люблю быть с тобой, я люблю гулять с тобой, играть в гольф. Я не пристаю к тебе, когда ты вечером приходишь усталый с работы, но я всегда жду воскресенья, чтобы провести его вместе с тобой. А теперь ты говоришь, что по воскресеньям тебя не будет.

И зачем эта идиотская дрожь в голосе и слезы в глазах? Селия изо всех сил старалась не заплакать. Она не хотела, чтобы Дермот снова назвал ее дурой.

Дермот был очень терпелив и последователен.

– Знаешь, Селия, это нечестно. Я никогда не мешаю тебе заниматься тем, чем ты хочешь.

– И чем же это я занимаюсь?

– Так займись. Я не стану возражать. В конце концов, когда мы поженились, мы решили, что каждый из нас будет свободен и другой не будет ему мешать.

– Мы ни о чем таком не говорили. Мы поженились, потому что любили друг друга.

– Да, правда. Но если я люблю гольф, это не значит, что я разлюбил тебя. Вовсе нет. Я люблю тебя по-прежнему. Но мужчина должен общаться с друзьями, заниматься спортом. Если бы я по воскресеньям встречался с другими женщинами, тогда было бы понятно, отчего ты волнуешься. А я просто и честно еду сыграть партию в гольф с Эндрюсом.

Она опять, наверное, говорит глупости… Желание Дермота было таким невинным, естественным. Селии стало стыдно.

Она еще не знала, как ей будет без него тоскливо по выходным. Она хотела быть Дермоту другом, а не только любовницей, и даже другом больше, чем любовницей. Раньше ей доводилось слышать мнение других женщин о том, что мужчинам женщины нужны только в постели и на хозяйстве. Выходит, они были правы? Неужели мужьям всегда скучно с женами?

Она как-то обмолвилась об этом. Дермот по привычке сказал, что думал:

– Да, Селия, мне кажется, что это правда. И женщины, и мужчины хотят дружить с мужчинами.

Вот оно что. Она вела себя глупо. Дермот был прав, а она не права. Когда Дермот услышал, что она признает свою вину, его лицо просияло.

– Ты у меня молодец, Селия. Я уверен, тебе самой это понравится. Ты найдешь себе друзей-фантазеров, таких же, как и ты. А я в этом деле бестолковый, ты же знаешь. И у нас снова будет мир. И я, наверное, буду играть только один день – субботу или воскресенье, а во второй мы с тобой будем гулять.

В следующую субботу он, довольный, уехал, а в воскресенье они отправились на прогулку. Но прежнего веселья уже не было. Селия знала, что душой Дермот в Долтоне. Уэстон пригласил его поиграть, но он отказался. Дермота раздувало от гордости и сознания своей жертвы.

Через неделю Селия сама предложила ему играть оба дня, и он с радостью согласился.

«Я должна полюбить гольф, – думала она, – или завести друзей».

Раньше Селия презирала «домашних» женщин, гордясь своей дружбой с Дермотом. Все эти наседки, погрязшие в хозяйственных заботах, испытывали лишь облегчение, когда их мужья уезжали куда-нибудь играть в гольф, потому что с их отъездом убавлялось хлопот: «Знаете, дорогая, прислуге легче убираться, когда Фреда нет дома». Мужчины – это кормильцы, но в доме от них одни неудобства.

Селия впервые поймала себя на мысли, что наседкой, наверное, быть не так уж плохо.

XIV. Прилипала

1

Как чудесно вернуться домой! Селия лежала, растянувшись на изумрудной траве. Земля под ней была теплая и живая. В вышине шелестел бук.

Таща за собой на веревочке деревянную лошадку, вверх по склону лужайки карабкалась Джуди. Джуди была прелестной малышкой с крепкими ножками, розовыми щечками, голубыми глазками и густыми каштановыми кудрями. Только вот от матери в ней ничего не было.

Джуди не любила сказки. Селию это невероятно огорчало, потому что она без усилий могла выдумать целый вагон сказок. Джуди совсем не умела фантазировать. Когда Селия рассказала ей о том, как в детстве она представляла реку вместо лужайки, а вместо обруча – бегемота, верхом на котором можно переплыть реку, Джуди только вытаращила глаза.

– Но здесь не река, а трава. И на обруче не ездят верхом, его катят.

Джуди решила, что ее мама в детстве была полной тупицей, раз не понимала очевидных вещей. Услышав такое, Селия оторопела. Сначала муж обвинил ее в глупости, а теперь и дочка!

В свои четыре года Джуди была полна здравого смысла, и это выбивало у Селии почву из-под ног. Она старалась выглядеть умнее в глазах дочери, но результат получался обратным.

Джуди была для Селии загадкой. Дочка отвергала все то, что мать любила в детстве. Она не могла и трех минут сама поиграть в саду, являясь в дом с сообщением, что ей скучно и нечего делать. Джуди уважала практические задачи. Дома она с удовольствием вытирала пыль, помогала заправлять постели и чистила для Дермота клюшки.

Дермот и Джуди неожиданно подружились. Хоть Дермот и считал, что Джуди слишком толстая, ему льстила ее преданность. Он разговаривал с ней серьезно, будто со взрослой. Вручая Джуди клюшку, он ожидал, что она почистит ее как следует. Когда Джуди спрашивала, хорош ли, например, домик, построенный ею из кирпичей, Дермот всегда говорил правду. Хвалил, если ему нравилось, и критиковал, если нет.

– Ты отобьешь ей охоту, – говорила Селия, – детей нужно поощрять.

Однако Джуди и не думала разочаровываться или обижаться. Она любила папу больше, чем маму, потому что ему труднее было угодить, а ей нравилось выполнять трудные задачи.

Дермот бывал груб. Он не беспокоился, если во время игр с ним Джуди получала ссадины, набивала синяки и шишки. Джуди тоже не обращала на это внимания. С мамой она играла неохотно.

Только когда она болела, она хотела, чтобы рядом была мама.

– Не уходи, мама. Посиди со мной. А папа пусть не подходит.

Дермот был вполне доволен, что больная Джуди не требует его присутствия. Он не выносил больных. При виде больных и несчастных он злился и терялся.

Джуди, как и Дермот, не любила, когда к ней прикасались, целовали или брали на руки. Один поцелуй перед сном от мамы она еще могла стерпеть, но не более того. Папа никогда ее не целовал.

Джуди отлично ладила с бабушкой. Мириам восхищалась ее энергией и сообразительностью.

– Она очень умная, Селия. Схватывает все на лету.

Мириам учила Джуди читать и писать, и обе получали большое удовольствие от уроков.

Но сердце Мириам было навсегда отдано Селии. Они любили друг друга сильнее, чем прежде. Когда Селия приезжала домой, она встречала маленькую пожилую женщину, грустную и поблекшую. Через день или два мама будто воскресала, на щеках играл румянец, в глазах появлялся блеск.

– Вернулась моя девочка, – весело и нежно повторяла она.

Мириам каждый раз приглашала их вдвоем с Дермотом, но бывала рада, когда он не приезжал. Она не хотела ни с кем делить Селию.

Чувствовать себя дома было для Селии наслаждением. Здесь ее любили, понимали, поддерживали… Для мамы Селия была совершенством. Ей не нужно было притворяться другим человеком, можно было оставаться собой. С мамой она делилась всем, что переживала. Она могла, например, сказать: «Как я счастлива», не боясь увидеть в ответ мрачную ухмылку. Дермот ненавидел говорить о чувствах, ему казалось, что это неприлично. Дома можно было сколько угодно быть неприличной.

Как славно растянуться на лужайке под буковым деревом, и чтобы травинки щекотали лицо…

Дермот то исчезал, то снова появлялся в мыслях Селии. Он был неотступным мотивом мелодии ее жизни. Даже здесь она иногда скучала по нему. Однажды она спросила Джуди:

– Ты соскучилась по папе?

– Нет, – сказала Джуди.

– Но ты бы хотела, чтобы он приехал к нам?

– Наверное. Не знаю.

– Не знаешь? Разве ты его не любишь?

– Люблю, но ведь он в Лондоне. – Для Джуди это все определяло.

Когда Селия вернулась в Лондон, Дермот очень обрадовался. Они провели чудесный вечер вдвоем.

– Я так по тебе соскучилась, – пробормотала Селия. – А ты?

– Я как-то об этом не думал.

– Ты не думал обо мне?

– А что толку? Если бы я и подумал, разве ты появилась бы здесь?

Дермот, как всегда, говорил правдивые разумные слова.

– Но ты рад, что мы снова вместе?

Его ответ удовлетворил ее.

Позже, засыпая счастливым сном, Селия думала: «Жаль, что Дермот не может хоть иногда, хоть чуточку приврать. Что ему стоило сказать: «Мне тебя не хватало, милая»? Не важно, правда это или нет, зато так нежно и по-человечески».

Нет, Дермот был не из таких, ее смешной, безжалостный Дермот. И Джуди так на него похожа… Может быть, им вообще не следует задавать вопросов, если не хочется услышать в ответ правду. Джуди, догадывалась Селия, ревнует Дермота к ней. Она пытается безраздельно завладеть вниманием отца. Когда-то Дермот ревновал Селию к Джуди. Вот какие метаморфозы происходят в жизни.

2

Селия придумала новую игру. Игра напоминала «девочек», но с другими персонажами. Самих «девочек» Селии никак не удавалось воскресить. Она одарила их детьми, домами в парках, горничными, но все впустую – «девочки» не хотели возвращаться к жизни.

Новую героиню звали Хейзел. Селия с большим интересом прослеживала ее историю с самого рождения. Хейзел рано осталась сиротой и жила у богатых родственников. В детстве она приобрела дурную репутацию у горничных, потому что умела предсказывать события. Она вдруг ни с того ни с сего начинала бормотать: «Что-то случится, что-то случится», и что-то всегда случалось – например, у горничной в палец втыкалась булавка. Горничные считали Хейзел ведьмой. Она была уверена, что все дело в их повышенной внушаемости. Ей с ранних лет было известно, что доверчивые люди легко подчиняются ее воле.

Став взрослой, Хейзел успешно продолжала обманывать людей, занимаясь спиритизмом и предсказанием судеб на Бонд-стрит, где приобрела славу и многочисленных клиентов. Потом она влюбилась в молодого морского офицера из Уэльса. Они поехали в его родную деревню, и там обнаружилось, что Хейзел и вправду ведьма. Все это понимали, кроме самой Хейзел. Убедившись под конец в своем даре, она пришла в ужас. Но чем больше она лгала, тем вернее сбывались ее невероятные предсказания. Колдовство прочно овладело ею. Оуэн, так звали моряка, был сначала ангелом, но потом оказался негодяем.

В свободное время или на прогулке с Джуди Селия сочиняла свою историю. Однажды ей пришло в голову, что из этого могла бы получиться книга…

Она купила шесть ученических тетрадей, побольше карандашей и принялась за дело.

Записать историю оказалось непросто. Мысли Селии бежали на шесть абзацев впереди карандаша. Дописав же до того места, она не могла подобрать точных слов.

И все же работа продвигалась. На бумаге выходила немного другая история, но все равно это было похоже на книгу: главы, заголовки… Селия купила еще шесть тетрадей.

Дермоту она ничего не говорила, пока не дошла до эпизода с валлийскими колдунами, где Хейзел демонстрировала свои способности. Эта глава получилась гораздо лучше, чем Селия ожидала. Она была очень горда своей победой и хотела с кем-нибудь поделиться.

– Дермот, – сказала Селия, – как ты думаешь, могла бы я написать книгу?

– Отличная идея, – рассеянно кивнул Дермот, поднимая голову от справочника по экономике. – Я бы на твоем месте так и сделал.

– На самом деле я уже начала… уже написала половину…

– Молодец, – похвалил он, делая попытку продолжить чтение.

– Это об одной девушке. Она медиум, но не знает об этом. И она проводит спиритические сеансы и морочит людям голову. Потом она влюбляется в одного моряка из Уэльса. Они едут в Уэльс, и там начинают происходить странные вещи.

– Слишком запутанно.

– Нет, не запутанно, просто я плохо рассказала.

– А ты знаешь что-нибудь о медиумах, спиритизме и тому подобном?

– Нет, не знаю, – пораженно прошептала Селия.

– Разве можно писать о том, чего не знаешь? Разве ты когда-нибудь была в Уэльсе?

– Нет.

– Может, тебе написать о чем-нибудь знакомом? Про Лондон или то место, где ты жила раньше. А так ты только создаешь себе проблемы.

Какой конфуз! Дермот, как всегда, был прав. Что за наивность! Зачем выбирать незнакомые темы? Эта встреча валлийских колдунов… Она никогда не была на встрече валлийских колдунов. С чего ей взбрело в голову это описать?

Но Селия почему-то не могла так сразу бросить Хейзел и Оуэна. Они крепко засели у нее в голове и требовали внимания. С ними надо было что-то делать.

Целый месяц Селия изучала все, что смогла достать по спиритизму, медиумам, гаданию и гадалкам. Потом, медленно и со скрипом, переписала первую часть. То, что получилось, ее не удовлетворило. Предложения были какие-то корявые, слова не те, персонажи безликие.

Летом она уговорила Дермота на две недели съездить в Уэльс, чтобы там набраться «местного колорита». Однако «местный колорит» ускользал от нее, поскольку Селия от природы была ненаблюдательна. Она взяла с собой маленький блокнот, чтобы записывать впечатления, но их набралось едва ли на страничку.

Селия испытывала соблазн превратить Оуэна в шотландца по имени Гектор и поселить его в горах. Дермот опять логично указал ей, что она ничего не знает ни о шотландцах, ни о горах. В отчаянии Селия отказалась от идеи написать книгу. Кроме того, в ее воображении уже появилась семья рыбаков из Корнуолла. Писать о них не было смысла, но для игры они вполне годились. Когда-нибудь она, может, и вернется к Хейзел и Оуэну, который станет пронырливым брокером в Сити. Только захочет ли он стать брокером? Ведь он уже обиделся, надулся и сделал вид, что его вообще никогда не было.

3

Селия привыкла жить скромно и экономить. Дермот не оставлял намерений разбогатеть, даже был уверен, что разбогатеет непременно. Селия же была вполне довольна тем, что у них есть, вот если бы только Дермот не выглядел таким огорченным.

Случилось то, чего они не ждали. Послевоенный подъем закончился, и наступил спад, сопровождаемый депрессией. Фирма, где работал Дермот, разорилась, и его уволили.

Это было трудное время. Для Селии главной трудностью стал Дермот, который тяжело переживал потерю места, причем незаслуженную, поскольку работал он хорошо. Он ходил хмурый и злой. Селия хотела уволить Кейт и Денман и вести хозяйство самой до лучших времен, но Денман наотрез отказалась уходить.

– Я остаюсь, – с вызовом заявила она, – жалованья я подожду. Я не покину своего ребенка в такое время.

И Денман осталась. Они с Селией по очереди убирали квартиру, готовили и присматривали за Джуди. В один день Селия везла Джуди в парк, а Денман готовила и убирала. На следующий день они менялись.

От такого образа жизни Селия даже получала удовольствие. Ей нравилось быть занятой. Вечерами она находила время еще и на Хейзел. Опираясь на свои валлийские заметки, она с большим трудом закончила книгу и послала рукопись в одно издательство – может, удастся заработать? Впрочем, рукопись ей быстро вернули. Швырнув ее на дно ящика, Селия больше не прикасалась к ней.

Дермот был невыносим. Если он видел Селию в хорошем настроении, то говорил, что она равнодушна к его страданиям. Если она молчала, он жаловался, что, видя его страдания, она и не думает его подбодрить. Если бы только Дермот захотел, они могли бы вместе посмеяться над неприятностями, ведь смех – самый лучший способ отношения к ним. Но Дермот не собирался смеяться. Здесь было задето его самолюбие. Часто он говорил:

– Почему бы вам с Джуди не навестить твою мать? Ты же видишь, что сейчас жить со мной невозможно. Я предупреждал тебя когда-то, что терпеть не могу неприятностей. Охота тебе мучиться?

Селия не хотела уезжать. Она хотела как-нибудь помочь Дермоту, но, кажется, помочь ему было нечем. День за днем Дермот проводил в бесплодных поисках работы, становясь все мрачнее. Наконец, когда Селия совсем уже решилась его оставить и поехать к матери, все изменилось.

Однажды Дермот пришел домой новым человеком. Он ликовал, синие глаза горели и смеялись.

– Селия! Все чудесно! – завопил он с порога. – Помнишь Томми Форбса? Я только что случайно его встретил. Ему нужен такой человек, как я. Он принимает меня на работу. Восемьсот фунтов для начала, но через год или два я буду зарабатывать тысячу пятьсот или все две. Пойдем куда-нибудь отметим это.

О счастье! Дермот опять стал мальчишкой. Он захотел купить Селии новое платье.

– Вот это голубое тебе очень идет. Я страшно люблю тебя, Селия. Ты у меня красавица.

На следующее утро Джуди спросила:

– Мама, кто такой «праздничный друг»? Няня говорит, что один ее знакомый в Пекхеме – «праздничный друг».

– Это, наверное, такой человек, который дружит с тобой, только когда у тебя все хорошо.

– Понятно. Как папа.

– Нет, Джуди, конечно нет. Папа бывает расстроен из-за неудач, но если бы я или ты заболели или с нами что-нибудь случилось, он бы все для нас сделал.

Джуди задумалась.

– А я не люблю больных. Они лежат в постели и не могут играть. Вот вчера, когда мы играли в парке с Маргарет, ей что-то попало в глаз. Она села на скамейку и хотела, чтобы я посидела с ней, но я не стала.

– Джуди, это нехорошо.

– Почему? Я не люблю сидеть, я люблю бегать и играть.

– Представь, что это тебе попало что-то в глаз. Тебе бы не понравилось, если бы Маргарет пошла играть, а ты бы одна осталась на скамейке.

– Ну и что… Все равно, это же не у меня болел глаз, а у Маргарет.

XV. Процветание

1

Дермот хорошо зарабатывал – около двух тысяч фунтов стерлингов в год. В их семье царили мир и благополучие. Они решили, что деньги стоит откладывать, но пока еще не время.

Первой покупкой был подержанный автомобиль.

Селия ненавидела Лондон и всегда мечтала жить за городом, да и для Джуди это было бы полезнее. Но они не могли позволить себе переселиться за город по причине дороговизны железнодорожных билетов.

Теперь Дермот мог ездить в Лондон на машине, и они сняли коттедж в Лодже, в десяти милях от Долтона. В придачу к машине они купили собаку – забавную таксу по кличке Обри.

Денман не захотела поселиться с ними. В тяжелое время она была безотказна, но, как только дела пошли на лад, у нее опять испортился характер. Она грубила Селии, ходила с гордо вздернутым подбородком и в конце концов потребовала расчета.

– Я не терплю, когда мною помыкают, – сказала она.

Они переехали весной, когда повсюду цвела сирень. Селия ее обожала. Рано утром она с ощущением счастья выходила в сад, где самыми невообразимыми оттенками лилового и пурпурного кипели заросли сирени. Под ногами путался Обри. Не было больше ни грязи, ни пыли, ни смога. Почти как дома.

Недалеко от их коттеджа находилась школа, куда отдали учиться Джуди. Она сразу полюбила школу. С кем-нибудь наедине она могла быть застенчивой, но среди десятков детей чувствовала себя как рыба в воде.

– Мама, когда я пойду в настоящую большую школу? Есть такие школы, где учатся миллион девочек? Какая самая большая школа в Англии?

При распределении жизненного пространства в их маленьком доме Селия и Дермот поспорили.

Дермот собирался занять солнечную комнату на втором этаже под свой кабинет. Селия предполагала устроить там детскую.

Дермот обиделся.

– Я единственный в этом доме, кто вообще не видит солнца.

– У Джуди должна быть солнечная комната.

– Зачем она ей? Она и так целый день на улице. Вон та большая комната ей отлично подойдет – там полно места для игр.

– Туда не заглядывает солнце.

– Я не понимаю, почему Джуди солнце нужнее, чем мне.

И тут Селия – впервые – настояла на своем. Ей ужасно хотелось уступить, но она не поддалась соблазну.

Дермот, впрочем, недолго обижался. Он сделал вид, что покорен своей участи бесправного отца и мужа.

2

Соседей было много, и большинство с детьми. Все они были очень дружелюбны. Единственная неприятность заключалась в том, что Дермот не любил ходить в гости.

– Послушай, Селия, я приезжаю из Лондона усталый как собака. А ты меня заставляешь наряжаться и опять куда-то тащишь. Домой мы приходим не раньше полуночи, а утром мне снова на работу. Я физически не могу этого вынести.

– Но ведь не каждый день, Дермот. Хотя бы раз в неделю.

– Я не хочу. А ты иди, если тебе не терпится.

Проще сказать, чем сделать. В деревне гостей приглашали либо парами, либо не приглашали вообще. И все же Селия не могла не признать справедливость слов Дермота. Он зарабатывал деньги для семьи и имел право отдохнуть после работы. Селия отклоняла все приглашения, и вечерами они с Дермотом сидели дома. Он обычно читал какую-нибудь книгу по экономике, а она шила или просто, сцепив руки на коленях, смотрела на него и думала о своих рыбаках из Корнуолла.

3

Селия хотела второго ребенка. Дермот был против.

– Когда мы жили в Лондоне, ты говорил, что у нас тесно и нет денег. Но теперь-то мы не бедны и места у нас полно.

– Подожди, мы еще успеем. Опять начнется эта возня, бутылки, соски, плач…

– Ты всегда так будешь говорить.

– Нет, не всегда. Я бы хотел иметь еще двоих детей, но не сейчас. Мы ведь еще молоды. Это будет хорошей встряской, когда нам все надоест. Я не хочу, чтобы тебя опять тошнило. – Помолчав, он добавил: – Знаешь, я присмотрел сегодня одну вещь.

– Какую?

– Автомобиль. Наш старый совсем развалился. А это новая спортивная модель, и всего восемь тысяч пробега.

Селия думала: «Как я его люблю! Он такой мальчишка, так хочет эту несчастную машину. Он ее заработал… Почему бы не согласиться с ним? Пусть покупает. А дети у нас еще будут. И потом, он мне дороже всех детей на земле».

4

Дермот никогда не приглашал в гости своих старых друзей. Это удивляло Селию.

– Ты ведь раньше часто встречался с Эндрюсом.

– Ну и что? Теперь мы совсем не видимся. Мы изменились. Все меняется…

– А Джим Лукас? Вы были неразлейвода, когда ты за мной ухаживал.

– О, Селия! Сто лет прошло. Еще не хватало мне якшаться с солдафонами.

Однажды Селия получила письмо от Элли Мейтланд, теперь Элли Петерсон.

– Дермот! Элли Петерсон вернулась из Индии. Я была ее подружкой на свадьбе. Давай пригласим ее с мужем к нам на уик-энд?

– Давай. Ее муж играет в гольф?

– Я не знаю.

– Досадно будет, если нет. Впрочем, ладно, это не важно. Ты ведь не заставишь меня развлекать их?

– Разве мы не можем поиграть в теннис? Элли раньше очень любила теннис, и Том, я знаю, хорошо играет.

– Нет, Селия, ты не понимаешь. Я не могу играть в теннис. Я через три недели играю на кубок клуба. Мне нужно тренироваться.

– Ну почему все на свете должно сводиться к гольфу? Почему все так сложно?

– Тебе не кажется, Селия, что лучше не мешать другому делать то, что он хочет? Ты любишь теннис, я люблю гольф. Ты приглашаешь своих друзей и делаешь с ними что тебе нравится, а я тебе не мешаю.

Вскоре Дермот позвал в гости своего партнера по гольфу Дэвиса и его жену. Селии пришлось целый день развлекать миссис Дэвис. Она была милая женщина, но большая зануда. Развлечь ее можно было только одним способом: сидеть и слушать ее монологи.

Селия не пожаловалась Дермоту, потому что он не выносил возражений. Она на свой страх и риск пригласила Петерсонов.

Элли изменилась очень мало. Они с Селией с удовольствием поболтали о прежних временах. Том поседел, стал еще тише и будто даже ниже ростом. Он был все такой же славный и рассеянный.

Дермот вел себя как ангел. В субботу он сказал, что обязан присутствовать на игре, и, извинившись, уехал в клуб. Зато воскресенье он посвятил гостям. Он ублажал их по всем правилам гостеприимства. Он даже свозил их на реку, которую терпеть не мог.

Когда они уехали, Дермот спросил:

– Разве это не благородство? – «Благородство» было одним из любимых слов Дермота.

Селия, услышав его, не могла удержаться от смеха:

– Да, милый. Ты был просто ангел.

– Не заставляй меня быть им слишком часто, ладно?

Селия не заставляла. Она, правда, думала пригласить еще одну подругу с мужем, но ее муж, к несчастью, тоже не играл в гольф. Селия не хотела, чтобы Дермот снова приносил себя в жертву. Тяжело жить с человеком, который постоянно жертвует собой. Дермот был закоренелым мучеником.

Джуди унаследовала отношение Дермота к старым друзьям. Как-то Селия упомянула Маргарет, которая дружила с Джуди в Лондоне.

– Маргарет? – удивилась Джуди. – Какая Маргарет?

– Неужели ты не помнишь? Та девочка, вы играли в парке, когда мы жили в Лондоне.

– Нет, не помню. Ни с какой Маргарет я никогда не играла.

– Ты не могла забыть. Это было всего год назад!

Но Джуди забыла. Она забыла всех, с кем играла в Лондоне.

– Я знаю только девочек из школы, – важно заявила она.

5

Произошло нечто замечательное. Все началось с того, что соседка в последний момент попросила Селию заменить какую-то гостью. Селия с радостью согласилась.

На вечеринке она была раскованна, болтала и веселилась в свое удовольствие, не боясь показаться глупой, потому что некому было следить за ней критическим взглядом. Селия будто снова стала незамужней девушкой.

За столом справа от нее сидел путешественник, который объездил весь Восток. Слова «Багдад», «Кашмир», «Тегеран», «Шираз» звучали в ушах Селии как музыка. Путешествия были ее заветной мечтой. Она иногда думала, что, если бы представился шанс, она бы бросила и Дермота, и Джуди, и Обри, и вообще все и отправилась бы на край света.

Соседом слева был добродушный на вид старичок. Как поняла Селия, он имел какое-то отношение к издательскому делу. Смеясь, она рассказала ему о своей неудачной попытке написать книгу. Он сказал, что хотел бы увидеть рукопись.

– Ах, да там полная ерунда! – воскликнула Селия.

– Все равно покажите, мне интересно.

– Конечно, покажу, но вы будете разочарованы.

Он тоже так думал. Эта молодая белокурая и развеселая особа совсем не походила на писательницу. Он захотел познакомиться с ее сочинением только потому, что она привлекала его внешне.

Селия вернулась домой в час ночи в невероятном возбуждении. Дермот уже давно спал, но она разбудила его.

– Дермот, послушай, я такая сегодня счастливая! Там был человек, который рассказывал мне о Персии и Индии, и еще один издатель. После ужина меня уговорили спеть. Я пела ужасно, но всем понравилось. Потом все пошли в сад, и мы с путешественником пошли смотреть на лилии. И он хотел меня поцеловать – в щеку, очень невинно. И было так хорошо, и луна, и лилии, и все, и я чуть ему не позволила, но потом все же не позволила, потому что знала, что мне не понравится.

– Молодец, – сказал Дермот.

– Ты ведь не сердишься, Дермот?

– Нет. Я рад за тебя. Но к чему было меня будить среди ночи?

– Потому что я хотела тебе рассказать.

– Слушай, но это же глупо. Зачем кому-то рассказывать? Ты что, не могла хотя бы потерпеть до утра?

– Не могла, – честно призналась Селия. – Я бы лопнула.

– Ладно, – проворчал он, отворачиваясь к стене, – теперь-то ты не лопнешь?

– Не лопну.

И Дермот снова заснул.

«Дермот есть Дермот, – думала Селия, раздеваясь и понемногу трезвея, – он такой. Он может и обругать, но не со зла…»

6

Селия совершенно забыла о своем обещании. Когда на следующий день к ней пришел издатель и потребовал рукопись, она только всплеснула руками и побежала скорее на чердак, где хранились всякие ненужные вещи. Вручая ему старые тетради, она еще раз предупредила, что все это не стоит беспокойства.

Через две недели Селия получила письмо, в котором ее просили приехать в Лондон.

Она приехала. Из-за кучи бумаг на нее сверкнули стеклышки пенсне.

– Послушайте, а где остальное? Насколько я понимаю, здесь была книга, а осталась только половина.

Озадаченная, Селия взяла у него рукопись и открыла рот от изумления:

– Это не то! Я дала вам не ту рукопись. Это старая, неоконченная.

Выслушав объяснения, он попросил ее прислать переделанную версию, а эту оставил у себя.

Через неделю издатель снова вызвал ее в Лондон.

– То, что вы переделывали, никуда не годится, – сказал он. – Правильно вам ее тогда вернули. Ни одно издательство не возьмется это публиковать. Но первая рукопись совсем неплоха. Могли бы вы ее закончить?

– Но там все неправильно. Там полно ошибок.

– Позвольте быть с вами откровенным, дитя мое. Вы не гений и никогда не создадите шедевра. Но вы, несомненно, прирожденная рассказчица. Ваши медиумы и колдуны покрыты толстым слоем романтики, то есть они такие, какими их себе представляют девяносто девять процентов читателей. Вы, скорее всего, ошибаетесь в их описании, но это не важно. Важно, чтобы ваша история понравилась публике, а публика любит не правдивые факты, а правдоподобный вымысел. Правдоподобный – запомните. Имейте это в виду, когда станете писать о своих рыбаках, о которых вы мне рассказывали. Только не вздумайте ехать в Корнуолл и близко не подходите к рыбакам, пока не закончите. Вы не сможете хорошо написать о чем-либо, что хорошо знаете. Вы слишком честны, чтобы заведомо писать неправду. Вы можете обманывать только тогда, когда сами этого не знаете. Вам нужно сочинять увлекательную ложь о мифических персонажах, но не о реальных. Теперь отправляйтесь домой и беритесь за работу.

Год спустя вышел первый роман Селии. Он назывался «Одинокая бухта». Мириам говорила, что это замечательно, Дермот говорил, что это чушь собачья. Селия знала, что Дермот прав, но маме была благодарна.

«Теперь, – думала она, – я притворяюсь писательницей. Это еще более странно, чем притворяться женой и матерью».

XVI. Утрата

1

За последнее время Мириам сильно сдала. При виде мамы сердце у Селии болезненно сжималось. Мама стала такой маленькой и жалкой. Ей было одиноко в пустом доме.

Селия предложила маме переехать к ним. Мириам отказалась наотрез:

– Нет, я не могу. Это было бы нечестно по отношению к Дермоту.

– Я его спрашивала. Он совсем не против.

– Очень мило с его стороны, но я не поеду. Молодые должны жить отдельно.

Селия не стала дольше спорить. Помолчав, Мириам добавила:

– Знаешь, я хотела тебе сказать… Я ошибалась насчет Дермота. Когда вы поженились, я ему не доверяла. Мне казалось, он тебя станет обманывать.

– С кем, мама? С клюшкой для гольфа?

Мириам улыбнулась:

– Да, я была не права. Теперь я спокойна за тебя. Я оставлю тебя с человеком, который о тебе позаботится.

– Дермот очень заботливый.

– Но и очень красивый. Он привлекателен для женщин, Селия, не забывай об этом.

– Какие женщины, мама? Откуда они возьмутся? Он страшный домосед.

– Да, на твое счастье. И он любит Джуди. Она его дочка, не твоя.

– Я знаю.

– Сначала он мне казался жестоким, безжалостным…

– Нет, что ты. Дермот очень добрый. Он просто из тех людей, которые ненавидят раскрывать свои чувства. У него все внутри, он как скала.

Мириам вздохнула:

– Я из ревности не хотела замечать его положительных качеств.

– О, мама, я так его люблю, я так счастлива с ним. В мире нет ничего, чего бы мне еще хотелось… Кроме второго ребенка. Мне все равно, мальчика или девочку.

Селия ожидала, что мама посочувствует, но на лице Мириам промелькнуло озабоченное и недовольное выражение.

– Вряд ли это разумно, Селия. Ты так любишь Дермота, а дети отдаляют женщину от мужчины. Говорят, дети объединяют семью, но это не так.

– Но вы с папой…

– Я всегда разрывалась между ним и вами. Он бывал недоволен, когда перетягивали вы. Он любил вас с Сирилом, но счастливым себя чувствовал, когда мы вдвоем отправлялись куда-нибудь на каникулы… Не оставляй мужа надолго одного, Селия… Мужчины забывчивы.

– Папа никогда не смотрел в сторону других женщин.

– Может, и не смотрел. Но только потому, что я всегда была настороже. В горничных у нас служила крупная красивая девушка – как раз такие нравились твоему отцу. Все барышни, за которыми он ухаживал до свадьбы, были этого типа. И вот однажды, когда он собрался перевесить одну картину, она подавала ему молоток и гвозди. И как бы нечаянно положила ладонь на его руку. Я увидела это. Твой отец не придал этому значения. Подумал, наверное, что она случайно. Мужчины – простодушные существа. Но я немедленно выпроводила эту девушку. Дала ей хорошую рекомендацию и рассчитала.

Селия слушала открыв рот.

– Но папа никогда бы…

– Может, и никогда. Но я не позволяла себе рисковать. Я знала столько случаев… Если у жены слабое здоровье, а в доме заправляет компаньонка или гувернантка – какая-нибудь юная красавица… Селия, обещай мне, что ты будешь внимательно выбирать гувернантку для Джуди.

Селия рассмеялась и поцеловала маму:

– У меня в доме не будет никаких красивых крупных девушек. Только тощие старые девы в пенсне.

2

Мириам умерла, когда Джуди было восемь лет. Селия в это время находилась за границей. На Пасху Дермот получил десятидневный отпуск и хотел поехать с Селией в Италию. Она неохотно покидала Англию: врач предупредил ее, что здоровье мамы может резко ухудшиться. Селия приезжала раз в неделю. Остальное время за Мириам присматривала приятельница.

Мириам и слышать не хотела о том, что Селия отпустит Дермота одного. Чтобы дочь не беспокоилась, она приехала в Лондон к кузине Лотти, куда чуть раньше перебрались Джуди с гувернанткой.

В Комо Селию настигла тревожная телеграмма, рекомендующая ей вернуться. Первым поездом она отправилась обратно. Дермот хотел ехать с ней, но она убедила его продолжать отпуск в Италии: Дермот нуждался в отдыхе и перемене обстановки.

Поезд проезжал Францию. Сидя в вагоне-ресторане, Селия внезапно ощутила внутри странную холодную безысходность и поняла: «Ее больше нет. Она умерла».

В Лондоне Селия узнала, что мама умерла примерно в это время.

XVII. Беда

1

Дермот хотел как лучше. Он ненавидел беды и несчастья, но хотел как лучше. Из Парижа он написал Селии, чтобы она приезжала на день-два «развеяться». Возможно, по доброте душевной, возможно, от нежелания возвращаться в дом, где царит траур, – но он сделал то, что сделал.

Дермот приехал перед ужином. Селия лежала на кровати в спальне. Она страстно ждала его возвращения. После похорон нервы ее были напряжены до предела, но она помнила, что главное сейчас – Джуди. Нельзя было допустить, чтобы атмосфера скорби омрачила ее жизнь. Джуди – такая веселая и озабоченная своими делами. Она поплакала о бабушке, но вскоре забыла ее. У детей память короткая. Когда приедет Дермот, станет легче. «Как хорошо, что у меня есть Дермот, – думала Селия. – Если бы не он, я бы тоже сейчас умерла».

Дермот был взвинчен. Войдя в спальню, он игриво, как послышалось Селии, спросил:

– Как делишки?

В другое время Селия поняла бы, что игривость его мнимая, но сейчас ее будто ударили по лицу. Она повернулась навзничь и зарыдала.

Дермот извинялся и старался объяснить.

Под конец Селия уснула, держа его за руку. Убедившись, что она вправду спит, он с облегчением отнял у нее свою руку и пошел в детскую. Джуди пила молоко. Она радостно замахала отцу ложкой.

– Привет, па. Во что будем играть? – Джуди не любила терять времени.

– Во что-нибудь не слишком шумное. Мама спит.

– Давай в лото?

И они стали играть в лото.

2

Жизнь шла по-прежнему, хотя и не совсем.

Внешне Селия не выказывала своего горя. Но внутри у нее словно что-то сломалось. Она была как часы с испорченной пружиной. Дермот и Джуди чувствовали перемену и были ею недовольны.

Через две недели после похорон Мириам Дермот сказал, что хочет пригласить на выходные друзей. Селия, не успев осознать, что делает, закричала:

– Нет, только не сейчас! Я этого не вынесу.

Впрочем, она немедленно раскаялась, просила у Дермота прощения и говорила, что, мол, конечно, пусть его друзья приезжают. Они приехали, но визит прошел без особого успеха.

Несколько дней спустя Селия получила письмо от Элли. Письмо ее неприятно поразило.

«Дорогая Селия, – писала Элли. – Я считаю, что должна сообщить тебе (прежде чем до тебя дойдут слухи), что Том сбежал с девушкой, которую мы встретили на пароходе по пути в Индию. Я пребываю в ужасном горе и расстройстве. Наш брак был таким счастливым, Том обожал детей. Все произошло как в дурном сне. Сердце мое разбито, и я не знаю, что теперь делать. Том был идеальным мужем, мы даже ни разу не поссорились».

Селию очень опечалили неприятности подруги.

– Сколько на свете горя, – сказала она Дермоту.

– Какой мерзавец, должно быть, этот ее Том, – заметил Дермот. – Знаешь, Селия, ты, кажется, считаешь меня эгоистом, но ведь бывают мужья и похуже. Согласись, что я хороший, надежный, верный муж. Разве не так?

Было что-то комичное в его словах. Селия рассмеялась и чмокнула его в нос.

Еще через три недели Селия поехала домой, взяв с собой Джуди. Предстояло пересмотреть и разобрать все вещи в доме. Селия испытывала ужас перед этой задачей, но, кроме нее, некому было этим заниматься. Войти в дом и не увидеть приветливой маминой улыбки казалось ей немыслимым. Если бы только Дермот мог поехать с ней! Дермот пытался подбодрить ее в своей оригинальной манере:

– Это развлечет тебя, Селия. Ты найдешь много интересных вещей, о которых совсем забыла. В это время года там особенно хорошо. Смена обстановки пойдет тебе на пользу. А мне нужно быть на работе.

Дермот нес какую-то чушь. Он знать ничего не хотел о том, как она страдает. Он шарахался от горя, как пугливая лошадь. Селия разозлилась на него впервые в жизни.

– Ты говоришь так, будто я еду на каникулы! – закричала она в гневе.

– Ну, вроде того, – пробормотал он, пряча глаза.

Нет, он не добрый, он жестокий и бездушный, думала Селия. Страх и одиночество тисками сжали ей сердце.

Каким холодным стал мир без мамы!

3

Следующие несколько месяцев были для Селии полны хлопот.

Прежде всего предстояло решить, что делать с маминым домом – продать или оставить. Дом находился в плачевном состоянии, поскольку у мамы не было денег для ремонта. Требовалась большая сумма, причем немедленно, иначе дом грозил рухнуть. В любом случае, пока он не будет отремонтирован, на него не найдется покупателя.

Селию терзали сомнения.

Она бы с радостью сохранила его, но здравый смысл подсказывал, что продавать все равно придется. Дом не мог служить им жильем (даже если бы Дермот захотел), потому что находился слишком далеко от Лондона. Селия об этом и не заикалась: ценность жилья Дермот определял по наличию или отсутствию поблизости хорошего поля для гольфа.

И все же Селия сентиментально цеплялась за старый дом. Сколько усилий прилагала мама к тому, чтобы сохранить его для нее. Она сама когда-то отговорила маму от продажи. Мама думала, что здесь будут жить ее дочь и внуки…

А что думала по этому поводу Джуди? Наверное, ничего. Она, как и Дермот, была лишена сентиментальности. Такие люди живут там, где им удобно. Под конец Селия решила спросить Джуди. Селия часто чувствовала, что Джуди в свои восемь лет более разумна и практична, чем ее мать.

– Ты получишь много денег, если продашь дом, мама?

– Нет. Он очень старый и далеко от города.

– Тогда не продавай. Мы будем приезжать сюда летом.

– Тебе нравится здесь, Джуди? Или в Лодже тебе лучше?

– Нет, дома очень тесно. Я люблю жить не в коттеджах, а в больших-больших домах, как этот.

Селия рассмеялась.

Джуди была права. Лучше подождать с продажей. Может быть, люди скоро раскупят все коттеджи в пригородах и появится спрос на такие развалины в глуши. Она решила произвести лишь самый необходимый ремонт и попробовать сдать дом в аренду.

Заботы о судьбе дома отвлекали Селию от грустных мыслей. Но потом настала очередь самого страшного – предстояло разобрать вещи. Если уж пускать жильцов, то нужно сначала навести порядок. Некоторые комнаты не отпирались годами. Там хранились старые шкафы, комоды, серванты… Память о прошлом.

4

Память…

Шкафы, набитые старой одеждой… В ящиках – письма и фотографии. Вот черная лакированная шкатулка с аистом на крышке, любимая в детстве. Внутри – сложенные письма. Одно от мамы: «Здравствуй, моя драгоценная крошка…» По лицу Селии заструились жгучие слезы.

Розовое вечернее платье с бутончиком на плече – одно из первых. В последний раз она надевала его, будучи такой еще неуклюжей застенчивой дурочкой.

Письма, адресованные бабушке, – целый сундук. Должно быть, она привезла их с собой из Уимблдона. Фотография пожилого джентльмена в инвалидном кресле. Надпись: «Ваш навеки преданный поклонник» и инициалы. Ах, эти бабушкины «мужчины»! Всех видов, даже в инвалидном кресле.

Деревянная кружка с двумя котятами, которую ей на день рождения подарила Сюзанна.

Дермот сказал бы: «Зачем разбирать это старье? От него одно расстройство. Собери все и сожги». Это было бы самым разумным, но она отчего-то не могла так поступить. Ах, если бы здесь был Дермот…

Селия отперла еще несколько ящиков.

Стихи. Листы бумаги, исписанные маминым плавным почерком. Чернила совсем выцвели. Мама сочинила эти стихи в юности. Селия пробежала глазами одно стихотворение: чувствительные, высокопарные вирши, по моде того времени. Но что-то – неожиданный образ, оригинальность фразы – выдавало в них мамино авторство.

«Джону в день его рождения…»

Вот и сам папа – веселый, с бородой. Вот дагерротип, где он запечатлен серьезным безбородым мальчиком. Юность – зрелость – как загадочно и страшно. Когда, интересно, человек больше всего похож на себя? А она сама? Какой она станет в будущем?

Что ж, будущее ее вполне предсказуемо. Дермот получит повышение, они купят большой дом, заведут еще одного ребенка – или двух… Дети будут болеть. Характер у Дермота совсем испортится… Джуди превратится в бойкую интересную барышню. Она сама поблекнет и растолстеет. Эти двое станут относиться к ней с легким презрением: «Это же глупо, мама». Глупость труднее скрывать, если уходит красота. Хотя… Они достаточно долго прожили в браке, чтобы красота успела потерять значение. Теперь они уже одной крови – она и Дермот. Они породнились, оставаясь совершенно разными людьми. Она любит его за непохожесть. Пусть ей известно, как он поступит в том или ином случае, но почему он так поступает – для нее загадка. Наверное, у него такие же мысли в отношении нее. Хотя нет, он же никогда не раздумывает о поступках окружающих. Выходить замуж нужно только по любви. Она была бы счастлива с Дермотом, даже если бы они всю жизнь прожили в крошечной квартирке без кухарки и горничной. Но Дермот, конечно, этого бы не допустил. Он не из таких. В будущем они, возможно, переедут в Долтон, поближе к клубу. Ее мечта о путешествиях останется мечтой. Ей не увидеть ни Китая, ни Индии, ни Персии, где названия городов звучат как музыка – Исфахан, Тегеран, Шираз… Господи, какая тоска! И зачем ей это все – дом, муж, дети, заботы? Иногда она готова бежать от них куда глаза глядят… Маму тоже посещали подобные мысли.

В следующем ящике лежали письма. Письма ее отца к ее матери. Она развернула верхнее – написано за год до смерти.

«Милая Мириам! Я с большим нетерпением ожидаю твоего приезда. Мама чувствует себя хорошо и пребывает в прекрасном расположении духа. Зрение у нее слабеет, но она по-прежнему вяжет горы ночных носков для знакомых джентльменов.

У меня состоялась долгая беседа с генералом по поводу Сирила. Он говорит, что мальчик не глуп, но к военному делу равнодушен. С Сирилом я тоже разговаривал. Надеюсь, он задумается.

Любовь моя, постарайся приехать к пятнице, чтобы мы могли вместе отметить нашу двадцать вторую годовщину. Мне трудно выразить словами, что ты для меня значишь, моя дражайшая жена. Я не устаю благодарить Бога за то, что Он послал мне тебя. Поцелуй за меня нашу крошку.

Преданный тебе муж, Джон».

Снова слезы наворачивались на глаза.

Когда-нибудь они с Дермотом будут отмечать свою двадцать вторую годовщину. Дермот не напишет такого письма, но, может быть, будет испытывать похожие чувства.

Бедный Дермот. Как тяжело ему приходится с ней последнее время, ведь он терпеть не может несчастий. Ну ладно, как только все дела здесь будут устроены, она больше не станет его огорчать. Они снова заживут счастливо и в свое удовольствие – таким было самое горячее желание мамы.

Собрав все письма отца, Селия сожгла их в камине. Они принадлежали мертвым. Прочитанное письмо она оставила у себя.

На дне ящика лежала выцветшая записная книжка, отделанная золотом. Раскрыв книжку, Селия увидела сложенный вчетверо очень ветхий листок бумаги. На нем была надпись: «Стихи, которые Мириам прислала мне на день рождения». Сердце Селии заныло от такой пронзительной сентиментальности. Жаль, что те времена прошли, подумала она.

5

Селия заболела. Одиночество в пустом доме плохо сказывалось на ее нервах. Ей нужно было выговориться. Джуди и гувернантка мисс Худ были пришельцами с другой планеты, разговоры с ними не приносили облегчения. Селия по-прежнему заботилась о том, чтобы дочка ничего не заметила. Она взяла за правило, находясь с Джуди, быть веселой. Они играли в подвижные игры – в мяч, пинг-понг, бадминтон. Когда Джуди ложилась спать, в доме воцарялась мертвая, сводящая с ума тишина. В этой тишине память возвращала Селию к тем счастливым уютным вечерам, когда они с мамой сидели и разговаривали обо всем на свете – о Дермоте, о Джуди, о книгах, мыслях и чувствах. Теперь поговорить было не с кем.

Дермот писал редко и коротко. Он играет с Эндрюсом. Росситер привозил свою племянницу. Для партии пришлось пригласить Марджори Коннел. Играли в Хиллборо на ужасном поле. Женщины играют из рук вон. Он надеется, у нее все в порядке. Пусть поблагодарит Джуди за письмо.

Селию мучила бессонница. Ночью ее донимали образы прошлого, прогоняя сон. Иногда она просыпалась от непонятного страха. Отражение в зеркале убеждало ее в том, что она больна. Она написала Дермоту, умоляя его приехать на выходные.

Он отвечал:

«Дорогая Селия! Я посмотрел на расписание поездов и решил, что игра не стоит свеч. Мне нужно будет уезжать либо в воскресенье утром, либо ночью, чтобы приехать в город в три часа утра в понедельник. Машина сломалась, я отвез ее в мастерскую. Ты же знаешь, как я устаю на работе за неделю. Я не собираюсь на выходных болтаться вдобавок по поездам.

Через три недели у меня отпуск. Предлагаю поехать в Динан. Я узнаю насчет гостиницы. Ты не слишком уставай, гуляй побольше.

Помнишь Марджори Коннел? Такая симпатичная брюнетка, племянница Баррета. Недавно ее уволили с работы. Я думаю взять ее к себе секретарем. Она довольно толковая. Я сводил ее один раз в театр, и она чуть не умерла от счастья.

Не переживай, береги себя. Я считаю, что ты права, что не хочешь продавать сейчас дом. Его нужно подремонтировать и тогда уже продавать. Так будет выгоднее. Нам он вряд ли пригодится, но если он тебе так дорог, то пусть остается. На его содержание хватит денег, которые ты получаешь за книги, и я еще помогу. Я работаю как вол, и вечером у меня трещит голова.

Привет Джуди.

Дермот».

За неделю до приезда Дермота Селия пошла к врачу и попросила выписать ей снотворное. Расспросив и осмотрев ее, врач сказал:

– Вы не должны оставаться одна.

– Через неделю приезжает мой муж, и мы вместе поедем за границу.

– Ну и прекрасно. Знаете, вам угрожает нервный срыв. Естественно, на вас обрушилось такое горе… Но смена обстановки успокоит ваши нервы.

Он потрепал ее по плечу, выписал рецепт и отпустил.

Селия считала дни до приезда Дермота. Когда он приедет, все будет хорошо. Они отпразднуют день рождения Джуди и поедут в Динан. Горе и печальные воспоминания останутся позади, начнется новая жизнь. Четыре дня. Три. Два. Один. Сегодня!

6

Что-то случилось… Дермот приехал, но это был не Дермот, а чужой человек. Он избегал смотреть ей в глаза.

Что-то здесь не так… Он заболел?

У него неприятности?

Нет, не то…

Он был… чужой.

7

– Дермот, ничего не случилось?

– Почему ты спрашиваешь?

Они сидели в спальне Селии. Она оборачивала фольгой и перевязывала ленточками подарки для Джуди.

Отчего ей так страшно?

Да, он изменился. Стал какой-то скользкий, уклончивый. Странный бегающий взгляд, как у преступника. Это не ее прямой, решительный, веселый Дермот.

– Ты сделал что-нибудь… Что-нибудь, связанное с деньгами?

Немыслимо произнести. Дермот, воплощение честности, – и вор? Растратчик? Невероятно. Но тогда почему он отводит глаза? Господи, да что бы он ни натворил, какая ей разница?

Он удивился:

– С деньгами? Нет, с деньгами все в порядке.

Селия испытала некоторое облегчение.

– Я думала, что… Это, конечно, нелепо…

– А ты не догадываешься? – спросил он.

Нет, она не догадывалась. Если он не растратил деньги и если фирма не разорилась, то что же еще? Не может быть, не должно быть, чтобы Дермот заболел раком. Рак поражает иногда и молодых здоровых людей…

Дермот встал.

– Это Марджори Коннел, – произнес он чужим холодным голосом. – Мы часто встречаемся с ней в последнее время.

Ох, слава богу, не рак… Но при чем здесь Марджори Коннел? Ведь Дермот… У Дермота интрижка с другой женщиной? Что за глупости…

– Это не важно, Дермот, – мягко сказала Селия. – Довольно глупо с твоей стороны, но не важно.

Бедный Дермот, какой жалкий и испуганный… Он совсем не умеет изменять… Но в то же время Селии было больно и обидно. Пока она горевала и тосковала по нему, он, оказывается, развлекался с Марджори. Бабушка не удивилась бы.

– Ты не понимаешь, – зло заскрипел он, – это не то, что ты думаешь. Между нами ничего не было.

Селия вспыхнула:

– Конечно, не было. Я и не думаю…

– Не знаю, как тебе объяснить. Она не виновата. Наоборот, она очень расстроена тем, что случилось. О боже!

Он снова сел и спрятал лицо в ладонях.

Бедный, раздавленный страстью Дермот. Он страдает. Она не должна его мучить, она должна помочь. Нельзя его упрекать. Он не виноват. Он долго был один, это естественно…

– Мне жаль тебя, Дермот, – сказала Селия.

Он вскочил:

– Ты ничего не понимаешь. Не нужна мне твоя жалость… Я негодяй, я мерзавец… Я буду тебе изменять… Для вас с Джуди я бесполезен.

Селия похолодела:

– Ты хочешь сказать… Ты больше меня не любишь? Совсем? Но мы были так счастливы…

– Да, такое тихое счастье. – Дермот сделал неопределенный жест. – Но это – другое.

– Я считаю, что тихое счастье – это настоящее супружеское счастье.

Дермот издал истерический смешок.

– Ты решил покинуть нас? Покинуть нас с Джуди? Но она твоя дочь. Она любит тебя.

– Я знаю… Я люблю Джуди. Но что толку? Если я несчастлив, я не могу достойно себя вести. Если я останусь, я буду монстром.

– Так ты хочешь уйти и жить с ней?

– Нет, конечно. Она не из тех женщин. Мне и в голову не пришло бы ей это предложить. – Дермот говорил с обидой.

– Я что-то не пойму… Ты хочешь просто бросить нас?

– Да, потому что я вам буду бесполезен.

– Но мы были счастливы…

– Были! – Дермот говорил с раздражением. – Но мы женаты уже десять лет, а после десяти лет людям нужна перемена.

Селия вздрогнула, как будто ее ударили.

Дермот продолжил голосом уже более похожим на свой, увещевательным:

– Я очень прилично зарабатываю, так что вы с Джуди не будете нуждаться. И твои книги сейчас приносят доход. Ты сможешь путешествовать. Делать все, о чем ты мечтала. Тебе самой понравится… Без меня ты будешь гораздо счастливее, чем со мной.

– Замолчи! – Черная волна паники приближалась к Селии. Минуту она сидела молча, пытаясь успокоиться. Дермот ждал. Потом она тихо сказала: – Девять лет назад в этот вечер начала рождаться Джуди. Ты помнишь? Разве это ничего не значит для тебя?

– Я уже сказал: от Джуди я не отказываюсь. Но мы ведь решили, что каждый из нас будет свободен.

– Правда? Когда же?

– Это честное отношение к браку.

– Если ты произвел на свет ребенка, честнее было бы не бросать его.

– Все мои друзья считают, что в идеальном браке супруги свободны от обязательств.

Селия рассмеялась. Его друзья! Только Дермоту могло прийти в голову приплести сюда своих друзей. Она сказала:

– Ты свободен… Поступай как хочешь… Но почему бы тебе не подождать немного? Десять лет счастья – и месячная интрижка. Потерпи год, убедись, что это с тобой серьезно, перед тем как все уничтожить.

– Я совершенно уверен и не собираюсь ждать ни дня.

Селия вдруг судорожно схватилась за ручку двери. Это неправда… не может быть правдой… Комната вокруг нее потемнела и закружилась.

– Дермот! – вскрикнула она.

Селия пришла в себя, лежа на кровати. Дермот склонился над ней со стаканом воды.

– Я не хотел огорчать тебя, – сказал он.

Она захлебнулась истерическим смехом. Он поднес к ее губам стакан и заставил выпить.

– Со мной все в порядке, – выговорила она. – Все хорошо. Делай как тебе нравится… Если хочешь, можешь уходить… Но позволь Джуди завтра отпраздновать свой день рождения.

– Конечно… Ну, если ты говоришь, что с тобой все в порядке…

Он медленно прошел в свою комнату и закрыл за собой дверь.

Завтра – день рождения Джуди.

Какая немыслимая жестокость – выбрать этот вечер, чтобы сообщить ей…

«Как он может быть таким безжалостным ко мне?» – кричало ее сердце.

8

Джуди получила свой праздник.

Подарки – праздничный завтрак – пикник – игры.

Селия думала: «Почему так медленно идет время? Я больше не могу. Я сойду с ума. Если бы Дермот помог, подыграл…»

Джуди была целый день весела и ничего не замечала, кроме своих подарков и всеобщей готовности ей угодить. Сердце ее матери рвалось на части.

9

Назавтра Дермот уехал.

– Я напишу из Лондона, хорошо? Ты пока здесь останешься?

– Нет, только не здесь. – Остаться здесь одной? Одной в пустом доме, где она была когда-то счастлива? – Я вернусь в Лодж. Завтра.

– Как хочешь. Я остановлюсь в Лондоне. Я думал, тебе здесь нравится.

Она не ответила. Что толку объяснять, если человек не понимает?

Когда Дермот уехал, они с Джуди стали играть. Селия сказала, что поездка во Францию отменяется, к чему Джуди отнеслась равнодушно.

Болезнь одолевала Селию. Она чувствовала себя старухой. Ноги у нее подкашивались, голова раскалывалась от боли. Она принимала аспирин, но он не помогал. Вдобавок ее мучила тошнота, и она не могла ничего есть.

10

Селия боялась двух вещей: сойти с ума и что Джуди заметит.

Она не знала, поняла ли что-либо мисс Худ. Мисс Худ была тихой и нелюбопытной женщиной, ее присутствие умиротворяло. Она не задавала вопросов и тогда, когда вместо Франции Селия поехала с ними в Лодж. Селия была рада вернуться. Она думала, что в Лодже ей полегчает и она не сойдет с ума. С головой было лучше, но все тело болело, как будто ее переехал автомобиль. От слабости ей стало трудно ходить. Слабость и тошнота делали ее вялой и покорной.

На третий день после них явился Дермот. Это опять был не он. Селии было страшно видеть чужого человека в теле собственного мужа. От ужаса она едва не кричала. Дермот натянуто говорил о посторонних вещах, как фининспектор, пришедший с визитом.

– Тебе не кажется, что самое лучшее сейчас – расстаться? – сказал он ей.

– Самое лучшее – для кого?

– Ну… для нас.

– Для меня и Джуди это не самое лучшее, ты знаешь.

– Всем не может быть хорошо.

– Ты хочешь сказать, что тебе будет хорошо, а мы с Джуди как-нибудь перебьемся, да? Я не понимаю, почему мы должны быть отдельно. Почему ты не можешь просто уйти, делать что тебе нравится, но оставить меня в покое и не говорить об этом, Дермот? Если ты выбираешь между Марджори и мной… хотя нет… Ты устал от меня, и я сама виновата – должна была предвидеть, должна была стараться тебя удержать. Но я так верила, что ты меня любишь, Дермот. Я верила в тебя, как в Бога. Бабушка сказала бы, что это большая глупость… Так вот, тебе предстоит выбор между Марджори и Джуди. Ты ведь любишь Джуди, она твоя плоть и кровь, и я никогда не смогу заменить ей тебя. Вы с ней одинаковые, между вами связь, какой нет между ею и мной. Я ее люблю, но не понимаю. Я не хочу, чтобы ты бросал Джуди, чтобы ее жизнь была омрачена. Я не стану бороться ради себя, но ради Джуди – стану. Это низко – предавать собственного ребенка. Я не верю, что после этого ты найдешь свое счастье. О Дермот, пожалуйста, попытайся не оставить Джуди без отца. Подожди еще год. Если в конце этого года ты почувствуешь, что тебя все еще тянет к Марджори, тогда уходи, я не стану тебе препятствовать.

– Ждать я не собираюсь. Год – долгий срок.

Селия сделала жест отчаяния. Ах, если бы не эта дурнота!

– Что ж, если это твой выбор… Но если ты захочешь вернуться к нам, Дермот, то знай, что мы ждем тебя… Я не упрекну тебя… Иди и будь счастлив. Но ты вернешься, я верю. Я знаю, что в глубине души ты любишь нас с Джуди… Ты совершаешь ошибку, но я не верю, что ты предатель.

Селия ожидала, что он уйдет, но он не уходил. Зачем ему понадобилось приезжать сюда? Зачем заводить такие разговоры? Неужели ему доставляет удовольствие мучить ее? Он ведь знает, как она его любит…

Дермот нерешительно прочистил горло:

– Э-э… Так когда я получу свободу?

– Ты свободен.

– Ты, кажется, не понимаешь, о чем я говорю? Мне нужен развод.

Селия изумленно вытаращила глаза:

– Я думала… Ты же сказал… ну… что нет оснований для развода?

– Конечно нет. Марджори тверда как скала.

Селии стало дико смешно, но она не подала виду.

– И что с того? Уговори ее.

– Я никогда не предложу ей этого, – оскорбился Дермот. – Она не из тех женщин. Но, если бы я был свободен, она вышла бы за меня замуж.

– Но ты женат на мне.

– Вот я и говорю, что нам необходимо развестись. Это нетрудно, тебе не придется много беспокоиться. Все расходы я беру на себя.

– А потом ты женишься на ней?

– Да, конечно. Но я не собираюсь таскать такую девушку по судам. Имя Марджори не должно нигде появиться.

Селия вскочила. Ее глаза горели негодованием.

– Ты хочешь сказать, что это я… Ты им скажешь, что виновата я? Что я уехала от тебя и не выполняю супружеские о… Да ты… это гадко! Как тебе не стыдно! Если бы я любила мужчину, я бы не стала красть его у ребенка за чужой спиной. Я бы не боялась смотреть людям в глаза, пусть бы они и осуждали меня. А ты и Марджори – оба омерзительны. Она хочет остаться чистенькой и чтобы кто-то проделал за нее грязную работу. Если бы вы на самом деле не могли жить друг без друга, я бы, по крайней мере, вас уважала. Тогда я дала бы тебе развод, хоть в развод и не верю. Я не хочу быть замешана во вранье.

– Ерунда, все так делают.

– Мне все равно.

Дермот подошел к ней вплотную:

– Послушай, Селия. Ты дашь мне развод. Я не буду ждать и не буду втягивать Марджори. Тебе придется согласиться.

Глядя прямо в его глаза, Селия сказала:

– Ни за что.

XVIII. Страх

1

Дермот просчитался.

Скажи он, что любит Марджори и не может без нее жить, Селия бы растаяла и дала ему все, что бы он ни попросил. Сдайся он на ее милость, она бы позабыла о своих оскорбленных чувствах. Видеть страдающего Дермота было выше ее сил. Она привыкла исполнять любые его просьбы и не устояла бы и на этот раз. Она была на стороне Джуди против Дермота, но, если бы он умело к ней подъехал, она принесла бы Джуди ему в жертву, пусть и ненавидя себя за это.

Но Дермот избрал прямо противоположную тактику: он требовал развода как права.

Встретив сопротивление всегда такой мягкой и покладистой Селии, Дермот оторопел. Она почти ничего не ела и не спала. Ее ноги подгибались в коленях, Селия едва могла ходить, она страдала от невралгии и ушной боли, но не сдавалась. И тогда он стал ее шантажировать.

Он сказал ей, что она ведет себя недостойно, что она мерзкая и вульгарная, что она должна стыдиться, что ему стыдно за нее. Все это не имело видимого эффекта. Видимого – не имело, но каждое слово оставляло кровавую рану в сердце Селии. Дермот мог подумать о ней такое.

Болезнь принимала серьезный оборот. У Селии стали путаться мысли. Иногда, говоря о чем-нибудь, она забывала, о чем говорит, и не могла больше вспомнить.

Ночью она просыпалась от ужаса. Ей казалось, что Дермот хочет отравить ее. При свете дня страхи проходили, но пакет отравы для сорняков, который хранился в сарае, Селия на всякий случай перепрятала на чердаке. Пока она делала это, в голове у нее вертелось: «Я не должна сходить с ума, я не должна».

Селия просыпалась среди ночи и бродила по дому, ища что-то. Однажды она поняла, что ищет: она искала свою мать.

Она должна найти маму. Она оделась, взяла мамину фотографию. Она пойдет в полицию и скажет, что у нее пропала мать. И полиция ее разыщет. Когда мама найдется, все будет хорошо.

Она брела куда-то довольно долго. Было холодно и сыро. Она забыла, что ей нужно. Ах да, полицейский участок. А где он? Конечно, в городе, не быть же ему в открытом поле. Она повернулась и побрела обратно. Полицейские ей помогут. Она покажет им фотографию и скажет, что маму зовут… Как же ее зовут? Странно, она не помнила. А как ее саму зовут? Сибил, кажется… или Ивонна? Своего имени она тоже не помнила. Она споткнулась и упала в канаву с водой. Она могла бы утонуть… лучше утонуть, чем повеситься. Если лечь в эту воду… Нет, вода очень холодная, она не станет. Когда она найдет маму, мама все поправит. Она скажет: «Я чуть не утонула в канаве с водой». А мама ответит: «Это было бы очень глупо, детка». Глупо… Дермот сказал, что она глупая… когда-то давно. И у него было такое страшное лицо… как у кого? У Стрелка! Теперь она вспомнила. Конечно, Дермот – это и есть Стрелок. Он все время был Стрелком. От страха она почти теряла сознание. Ей нужно домой, нужно спрятаться. Стрелок гонится за ней. Дермот ищет ее.

Наконец она была дома. Два часа ночи, все спят.

О, ужас! Он стоял за дверью ее комнаты. Она слышала его дыхание. Нет, туда нельзя. Она ринулась на второй этаж, ворвалась в комнату мисс Худ.

– Спрячьте меня, скорее, спрячьте… Не пускайте его сюда…

Гувернантка стала успокаивать Селию. Они вместе спустились в комнату Селии, и мисс Худ осталась с ней. Засыпая, Селия вдруг забормотала:

– Как глупо… Как глупо было искать маму… Она же умерла.

2

Мисс Худ вызвала врача. Он сказал, что мисс Худ должна взять опеку над Селией. Он поговорил с Дермотом и предупредил его, что состояние Селии очень опасно. Он объяснил, что может случиться, если не обеспечить ей полный покой.

Мисс Худ толково выполняла поручение доктора. Насколько было возможно, она не оставляла Селию вдвоем с Дермотом. Селия привязалась к ней. Мисс Худ была добра, с ней было безопасно.

Однажды Дермот подошел к ее кровати и сказал:

– Прости меня. Я виноват в том, что ты заболела.

Это снова был Дермот, а не Стрелок. Селия почувствовала комок в горле.

На следующий день мисс Худ вошла с тревогой на лице.

Селия тихо спросила:

– Он уехал, да?

Гувернантка кивнула. Она была рада, что Селия воспринимает новость так спокойно.

Селия лежала без движения. Не было ни горя, ни обиды. Ей было все равно. Он уехал… Все прошло… Однажды она встанет и у нее начнется новая жизнь – с Джуди… Все позади… Бедный Дермот.

Она заснула и проспала два дня.

3

А потом он вернулся. Это был Дермот, не Стрелок.

Он говорил, что очень виноват перед ней. Она была права. Покинув ее, он не нашел счастья. Они должны жить вместе. Он попробует… Потом он сказал:

– Но ты должна выздороветь, ведь я терпеть не могу больных и несчастных. Отчасти в этом была и твоя вина. Я стал встречаться с Марджори, потому что искал с кем поиграть.

– Я знаю. Мне надо было «оставаться красивой», как ты просил. – Помедлив, Селия добавила: – Ты точно решил использовать шанс? Я имею в виду… я больше такого не выдержу. Пусть это будет три месяца. Если после трех месяцев ты захочешь уйти – тогда уходи навсегда. Я боюсь опять заболеть.

Он обещал, что постарается, что в течение трех месяцев не будет видеться с Марджори. Он раскаивался.

4

Ничего из этого не вышло.

Мисс Худ была недовольна возвращением Дермота. И, как выяснилось позже, совершенно справедливо.

С каждым днем Дермот становился все мрачнее. Селия жалела его, но не смела сказать ни слова. Мрак постепенно сгущался. Стоило Селии зайти в комнату, где был Дермот, как он немедленно уходил прочь. Если она пыталась заговорить с ним, он не отвечал. Он разговаривал только с Джуди и мисс Худ. Он даже не смотрел на нее.

Дермот иногда катал Джуди на машине.

– Мама поедет? – спрашивала Джуди.

– Да, если она хочет.

Когда Селия уже была готова, Дермот неожиданно заявлял:

– Нет, я не могу. Пусть мама тебя покатает.

Если Селия отказывалась, Дермот и Джуди уезжали.

Невероятно, но Джуди ничего не замечала, или это просто так казалось Селии. Хотя временами она выдавала нечто, удивлявшее Селию.

Они говорили о том, что надо по-доброму обращаться с Обри, и Джуди сказала:

– Ты добрая, а папа не добрый. Но зато с ним весело.

Однажды Джуди задумчиво произнесла:

– Папа тебя не любит… – и добавила с большим удовлетворением: – Зато он любит меня.

Селия решила поговорить с дочерью откровенно.

– Джуди, папа хочет оставить нас. Он думает, что будет счастливее, живя с кем-то еще. Как ты считаешь: стоит его отпускать?

– Нет-нет, – быстро сказала Джуди, – я не хочу, чтобы он ушел. Пожалуйста, мамочка, не отпускай его. Разве он не счастлив, когда играет со мной? И потом, он же мой папа.

«Мой папа». Сколько гордости прозвучало в этих словах!

Селия размышляла: «Джуди или Дермот? Я должна стать на чью-то сторону. Джуди еще ребенок, и я должна быть на ее стороне. Но жестокость Дермота мне невыносима. Я снова заболеваю. Мне страшно».

Страсть проходит, но разве между супругами нет ничего другого? Она любила его, жила с ним, родила ему ребенка, прошла вместе с ним через бедность, и теперь он спокойно приготовился оставить ее. О, как это страшно…

Она ему мешала, она была препятствием… Вот если бы она умерла… Да, он хотел, чтобы она умерла, иначе отчего ей было так страшно?

5

Селия заглянула в детскую: Джуди спокойно спит. Бесшумно закрыв дверь, она спустилась в холл и собралась выйти на улицу. Из гостиной выбежал Обри.

– Привет, – сказал его хвост, – на прогулку? Ночью? Ну ладно, я не прочь.

Но его хозяйка шла не на прогулку. Сжав узкую морду в ладонях, она чмокнула его в нос и сказала:

– Оставайся дома. Хороший песик. Не ходи со мной.

Никто не должен был идти с ней туда, куда она шла.

Селия больше не могла этого переносить… Единственное, что оставалось, – исчезнуть.

После сцены с Дермотом она чувствовала опустошение и отчаяние. Мисс Худ уехала в Лондон навестить сестру, и он воспользовался этим шансом. Он сразу признал, что встречается с Марджори. Он обещал, но не сдержал своего обещания. Пусть и так, лишь бы он не терзал ее… Жестокие, изуверские слова. Чужие глаза… Дермот, которого она любила, ненавидел ее.

Невыносимо. Это был самый легкий путь.

Когда он объявил, что уезжает, но через два дня вернется, Селия сказала ему:

– Не ищи меня здесь.

Движение век выдало его. Она знала, что он понял. Он поспешил ответить:

– Что ж, если ты куда-то собираешься…

Потом, когда все будет кончено, он станет говорить (и сам в это поверит), что не понял значения ее слов. Так для него будет удобнее.

Он понял, и у нее промелькнула легкая, как трепет его век, надежда. Нет…

Дермот, конечно, предпочел бы другой выход. Он хотел, чтобы Селия тоже возжелала свободы. То есть он хотел, чтобы она выполнила его желание и стала от этого счастливой. Она бы путешествовала и наслаждалась, а он бы думал: «Я был прав. Это самое лучшее решение для нас двоих». Он не хотел принимать факты как они есть, он хотел, чтобы факты соответствовали его желаниям.

Но смерть тоже была выходом. Когда она умрет, Дермот не станет себя винить. Он внушит себе, что Селия сошла с ума и хотела покончить с собой после смерти матери. Он тут ни при чем. Дермот обладал потрясающей способностью самовнушения.

Селия с минуту тешила себя мечтой, что он раскается. У нее была детская надежда: «Когда я умру, он пожалеет». Но она знала, что этого не произойдет. Дермот был не из тех, кто признает ответственность за смерть другого человека. Это для него было бы катастрофой. Ради собственного спасения он должен будет себя обмануть.

Но ей будет уже не важно. Она уходит. Река. Когда-то давно река текла через долину первоцветов… Давно, до того как все это случилось…

Селия прибавила шагу. Она подходила к месту, где дорога пересекала реку. Быстрее – на мост.

Внизу текли неторопливые воды. Вокруг – никого. Она подумала о Питере. Она знала, что после войны он женился. С добрым Питером ей было бы спокойно и безопасно. Но она не любила бы его так, как Дермота. О, Дермот… В целом мире не было защиты от его жестокости и предательства. Лучше – в реку. Она взобралась на перила и прыгнула.

Книга третья

Остров

I. Капитуляция

Вот, в общем-то, и все. На этом для Селии история заканчивалась.

Все, что случилось после, не имело для нее никакого значения. Были суета в полицейском участке, мальчик-кокни, который вытащил ее из реки, сообщения в газетах, обида Дермота, забота мисс Худ – все это было не важно и словно во сне.

Больше она не пыталась покончить с собой. Это было глупо и несправедливо по отношению к Джуди. Это было равносильно тому же, в чем она обвиняла Дермота, – бросить Джуди.

– Мне было стыдно, – рассказывала она. – Единственное, чем я могла смягчить свою вину перед Джуди, – забыть о себе и жить ради нее.

Селия, Джуди и мисс Худ поехали в Швейцарию. Дермот написал ей письмо, где сообщал, что основания для развода готовы. Некоторое время Селия не предпринимала никаких шагов.

– Знаете, – сказала она мне, – я растерялась. Я была готова на все, лишь бы он оставил меня в покое. Я боялась… боялась, что приключится еще что-нибудь. И до сих пор боюсь. Дермот думал, что я мщу ему. Вовсе нет. Я обещала Джуди не отпускать его, а теперь была готова предать ее из-за банальной трусости. Мне хотелось, чтобы они с Марджори уехали куда-нибудь подальше: тогда бы я смогла развестись с Дермотом. Тогда бы я сказала Джуди, что у меня не было выбора. Но письма от Дермота приходили чуть ли не каждый день. Он писал, что я веду себя недостойно, что все его друзья сочувствуют ему, ну и дальше в том же духе.

Я затаилась и молчала. Я боялась, что он примчится и снова обрушится на меня. Я знала, что не должна позволить ему запугать себя. Я трусиха. Мне ненавистны разборки и шум, и я пойду на что угодно, лишь бы меня не трогали. Но тут я решила, что на шантаж не поддамся. Не поддамся – и все. Я выбрасывала его письма не читая.

В Швейцарии моя болезнь отступила. Я больше не мучилась невралгией, головная боль прошла. Передать вам не могу, как это чудесно, когда можешь все есть и свободно скакать по горам, не боясь судорог в ногах.

Под конец, ощутив себя совершенно здоровой, я поехала в Англию. Я написала Дермоту. Я писала, что не верю в развод, а верю в то, что люди должны оставаться вместе ради детей. Считается, что ребенок жутко страдает, живя с родителями, у которых испортились отношения. Мне кажется, это ошибочное мнение. Ребенку нужны и отец и мать, и это главное. Мне кажется, пагубное влияние скандалов на детские уши сильно преувеличено. Они даже полезны. Они учат ребенка жизни. Я выросла в идеально счастливой семье, и оттого я такая дура.

Еще я написала, что супружеские измены тоже имеют не слишком большое значение и, пока он не забывает Джуди, я считаю его своим мужем. Я напомнила ему, что я никогда не заменю его в сердце Джуди. Дочь во мне не нуждалась. Если он вернется, то не услышит от меня ни слова упрека и я не стану швырять вещи ему в лицо. Мы просто будем по-доброму относиться друг к другу, потому что мы оба прошли через страдания. Я оставила решение за ним, но предупредила, что, если выбор будет не в нашу с Джуди пользу, вся ответственность ложится на него, потому что я в развод не верю.

Он только и ответил, что продолжает изменять мне с Марджори.

Я развелась с ним.

Это такая мерзость – развод. Стоишь перед толпой людей, отвечаешь на вопросы, на интимные вопросы, горничные выступают свидетелями… Мне было так противно, что снова начало тошнить.

Видите, в конце концов он все равно одолел меня. Он добился своего. Я могла бы с тем же успехом покориться с самого начала. Сберегла бы нервы. Я не знаю точно, почему все-таки дала ему развод. Может, от усталости, а может, оттого, что хотела уступить ему. Скорее из-за второго. Поэтому с тех пор под взглядом Джуди я чувствую себя виноватой. Так или иначе я предала ее ради Дермота.

II. Размышления

Дермот женился на Марджори Коннел через несколько дней после развода с Селией.

Мне было любопытно узнать отношение Селии к другой женщине. Она лишь вскользь упоминала Марджори в своем рассказе. Она ни разу не дала понять, что, как большинство обманутых жен, считает мужа совращенным соперницей.

Селия ответила на мой вопрос прямо и без раздумий:

– Нет, я не думаю, что его совратили. Марджори? Как я к ней отношусь? Пожалуй что никак. Она не играет роли. Дермот – вот кто был для меня важен. Это его жестокости я не могла пережить…

Мне кажется, ранимость Селии была тем ее свойством, которого она сама не осознавала и не принимала в расчет. Дермот в детстве и не подумал бы расстроиться из-за бабочки, заживо пришпиленной к шляпе. Скорее он бы внушил себе, что бабочка довольна таким обращением.

Эту же линию он проводил и с Селией. Мораль его была высока, но он хотел Марджори. Дабы иметь Марджори, нужно было избавиться от Селии, и он захотел, чтобы Селия одобрила его идею. Когда же она воспротивилась, он рассердился. Раня ее, Дермот осознавал свою вину, от этого свирепел и стремился добить. Я его понимаю и даже сочувствую.

Если бы что-нибудь заставило его ужаснуться собственной жестокости, он бы не смог сделать того, что сделал. Он был, подобно многим безжалостно-честным мужчинам, нечестным в отношении себя. Дермот воображал, что он лучше, чем есть на самом деле.

Он хотел Марджори и должен был ее получить. Он так привык. Жизнь с Селией только утвердила его во мнении, что он имеет право на исполнение любой своей прихоти. Он полюбил Селию исключительно за ее красоту. Она полюбила его навечно. И еще она требовала заботы, она к нему льнула. А Дермот был как раз из людей того типа, которые это ненавидят. Селия совсем не была стервой, а женщины, лишенные поддержки дьявола, обычно становятся жертвами мужчин.

Мириам, несмотря на всю свою любовь к Джону, была отчасти стервой. Иногда ему стоило большого труда с ней поладить. Она его обожала, но и испытывала тоже. В мужчине сидит дикарь, и он должен встречать сопротивление. У Мириам была та жизненная стойкость, которой недоставало Селии. Когда она попыталась сопротивляться Дермоту, было уже слишком поздно.

Селия говорила мне, что после того, как прошла растерянность, вызванная поведением Дермота, ее мнение о муже изменилось.

– Сначала я из любви к нему исполняла все его желания, а потом, когда наступили трудные для меня времена и я по-настоящему нуждалась в его помощи, он вонзил нож мне в спину. Это звучит высокопарно, но именно так все и случилось.

Но конечно, в том, что произошло, моей вины больше, чем его. Мне не следовало ему так слепо доверять. Никому нельзя верить так, как верила я. Все эти годы, пока росла Джуди, у меня было достаточно времени подумать. И я поняла, что, если бы не моя глупость, несчастья бы не стряслось. Глупость и самонадеянность.

Я любила Дермота и не смогла его удержать. Мне следовало лучше его изучить, понять его настроение и соответственно меняться самой. Я должна была предвидеть, что он захочет перемен. Мама говорила мне не оставлять мужа надолго одного, а я оставила. Я была так по-идиотски уверена в его любви ко мне и в том, что он будет любить меня всегда. Нельзя слишком доверять человеку, слишком его ценить и поклоняться ему потому, что тебе так нравится. Ты останешься в дураках, только и всего. Я могла бы изучить получше его натуру, но я не хотела, я думала, что это мне не нужно. Я считала, что со мной не случится того, что случается с другими женщинами. Я была глупа.

Я не виню Дермота в своих ошибках. Он просто такой, какой есть. Если ты имеешь нечто самое дорогое, ты должна умно себя вести, чтобы не потерять его.

Это самая обычная история, какие происходят в сто раз чаще других историй. Теперь я это знаю. Достаточно почитать газеты, особенно воскресные. Там полно рассказов о женщинах, которые травятся газом или принимают смертельные дозы снотворного. Мир так устроен. Он полон боли и страданий – и все из-за людской глупости. Я была глупа. Я жила в придуманном мною мире, за что и поплатилась.

III. Полет

1

– А что было потом? – спросил я Селию. – Ведь с тех пор прошло много времени.

– Да, почти десять лет. Я путешествовала, побывала в тех местах, о которых мечтала, завела друзей. Много чего произошло с тех пор…

Джуди… Я всегда чувствовала, что виновата перед Джуди. И она об этом знает. Вслух дочь никогда меня не упрекала, но, мне кажется, она винит меня за то, что я не сохранила ей отца. И она, конечно, права. Я подвела ее. Мать обязана оставаться привлекательной для отца своих детей. Это ее работа. Временами Джуди была бессознательно жестока, но мне это пошло на пользу. Такая бескомпромиссная честность.

Я не знаю, добилась ли я успеха у Джуди, любит ли она меня или нет. Я давала ей что могла – деньги. Ничего другого я дать ей не могла, поскольку ни в чем другом от меня она не нуждалась. Я оставила ее в покое, потому что люблю ее. Я не пыталась навязывать ей свои взгляды. Я только хотела, чтобы она ощущала мою поддержку. Но, знаете, ей не нужна была моя поддержка. Людям ее типа нечего взять от людей моего типа, кроме денег, конечно. Я люблю ее, как любила Дермота, но не понимаю. Была ли ей от меня польза – не знаю. Надеюсь все же, что была.

– Где она сейчас?

– Она замужем. Она вышла замуж в восемнадцать лет за очень хорошего человека – старше ее, добрый, порядочный, состоятельный – все, что только можно пожелать. Я хотела, чтобы она немного подождала, убедилась, но она не стала ждать. Бесполезно возражать таким людям, как она и Дермот. Они все равно добьются своего. Кроме того, как я могу судить за нее? Так можно искалечить жизнь собственному ребенку. Благими намерениями, знаете ли, вымощена дорога в ад.

Теперь она в Восточной Африке. Иногда я получаю от нее короткие счастливые письма. Письма в духе Дермота – ничего, кроме фактов. Но я чувствую, что у нее все хорошо.

2

– И вот вы приехали сюда, – сказал я. – Зачем?

– Не знаю, поймете ли вы… Один мой знакомый однажды произнес слова, которые произвели на меня особенное впечатление. Я рассказала ему кое-что из того, что произошло со мной. Он оказался очень чутким человеком. Он поинтересовался: «Что вы собираетесь делать со своей жизнью? Вы ведь еще молоды». Я ответила, что буду путешествовать и заниматься Джуди. Он сказал: «Этого недостаточно. Вам нужно завести любовника – одного или нескольких. И почаще их менять». И я испугалась, потому что он был прав.

На замужество я больше не решусь никогда в жизни. Но любовник – это не так ужасно, как муж. С любовником трудно сродниться так, чтобы при расставании истекать кровью. С ним можно встречаться раз в неделю, например. А имея сразу нескольких, будешь чувствовать себя почти в безопасности. Но я надеялась, что до такого не дойду. Я пыталась научиться жить одна. Я боялась иметь дело с мужчинами.

Она замолчала.

– И научились? – прервал я ее молчание.

– Когда Джуди было пятнадцать лет, – медленно и будто неохотно продолжила Селия, – я встретила человека… похожего на Питера. Доброго, чуткого, не слишком эрудированного… Он полюбил меня.

Его жена умерла при родах. Ребенок тоже умер. Он, как и я, был несчастлив. Нам было хорошо вместе. Мне не нужно было притворяться. Я не боялась показаться ему глупой. Я могла говорить ему все, что думаю. Он был… ну, как мама. Такой нежный… – Голос Селии потеплел, лицо осветилось улыбкой. – Он сделал мне предложение. Я сказала, что замуж больше не выйду никогда, потому что боюсь сойти с ума. Он понял меня.

Это было три года назад. Мы оставались друзьями. Я чувствовала, что меня любят, это чудесное, счастливое чувство.

На свадьбе Джуди он сделал мне предложение во второй раз. К тому времени я уже достаточно узнала его, чтобы доверять ему. Он хотел обо мне заботиться. Он сказал, что мы поедем домой – ко мне домой. Старый дом уже давно стоит заколоченный, я не в силах вернуться туда одна, но знаю, что он ждет меня. Я должна туда вернуться. Он сказал, что мы поедем туда вместе и будем там жить, и все беды забудутся… И он почти меня уговорил…

И все же я сказала «нет». Я предложила ему стать любовниками. Теперь соблюдение условий не имело значения, ведь Джуди выходила замуж и уезжала. Если бы он вдруг захотел оставить меня, мы расстались бы без ненависти и боли. Я не стояла бы у него на пути.

Но он сказал, что так не пойдет. Он говорил очень нежно, но твердо. По профессии он был хирургом, довольно известным. Он обещал, что, как только я стану его женой, все мои страхи растают. И я согласилась.

3

Несколько минут мы молчали, потом Селия продолжила:

– Я была счастлива. В моей душе снова царил мир. Я была в безопасности.

Но потом меня настиг ужас – за день до нашей свадьбы.

Нас пригласили на ужин в один из домов в пригороде Лондона. Мы сидели в саду у реки. Он целовал меня и говорил, что я очень красивая. Мне тридцать девять лет, я старая и облезлая, но он говорил, что красивая.

И тут он произнес одну вещь, от которой мне снова стало страшно, которая разрушила мечту.

– И что он сказал?

– Он сказал: «Оставайся всегда красивой». И мне показалось, что это Дермот.

4

Вы, наверное, не понимаете… Никто не мог понять. Меня настиг Стрелок. Все было спокойно и мирно, и вдруг – о ужас – он здесь. Я не могла еще раз пройти через это. Годы счастья, а потом что-нибудь случается – болезнь или еще что-то… И все – все идет прахом. Я больше не смогла бы этого пережить. И я сбежала. Взяла и сбежала от Майкла – так звали моего жениха. Я бросила его прямо там, в саду. Сказала, что через минуту вернусь, и ушла. Я пошла на станцию, села в поезд до Лондона, и больше мы не встречались. Дома я схватила на всякий случай паспорт и помчалась на вокзал королевы Виктории. На вокзале я зашла в дамский зал и просидела там до утра. Я пряталась от Майкла. Я боялась, что он станет меня преследовать, что ему удастся меня уговорить. Я не могла никому доверять, даже Майклу. Я не хотела снова очутиться в аду.

5

С того вечера прошел год. Я не написала ему, ничего не объяснила, я вела себя недостойно, но мне было плевать. Дермот вылечил меня от излишней отзывчивости. Мне теперь все равно, если я даже и задеваю чьи-то чувства. Если вам довелось много выстрадать, вы становитесь похожи на черствую, заплесневелую и равнодушную корку хлеба. Я снова пустилась в странствия, пытаясь хоть чем-нибудь заинтересоваться, чтобы жизнь не казалась такой мучительно пустой. Без толку. Я не могу жить одна. У меня не выходит сочинять истории, писать книги – воображение не работает. Но и жить с кем-либо я тоже не могу. Мне страшно. Я не знаю, что делать. Я потерпела поражение на всех фронтах. Мне невыносимо сознавать, что придется прожить так еще лет тридцать, а то и сорок. Мне не хватит мужества… Я вспомнила это место… очень хорошее подходящее место – и приехала сюда… – веки Селии слипались от усталости, – это очень длинная глупая история. Я вам надоела. Утро уже, наверное… – Она уснула.

IV. Начало

1

Ну вот, осталось рассказать лишь об одном коротком эпизоде, о котором я упомянул в самом начале. Если я не ошибаюсь, Селия все тридцать девять лет шла к этой минуте, к кульминации своей жизни.

Это случилось на пароходе, когда мы прощались. В гостинице я растолкал ее, заставил одеться и отвез в порт. Я хотел, чтобы она как можно скорее покинула остров. Селия была как ребенок – послушная, сонная и абсолютно серьезная. Мне казалось – хотя я мог и ошибаться, – что опасность миновала. Вдруг, когда я уже собрался развернуться и уйти, Селия будто проснулась и впервые увидела меня. Она сказала:

– Ой, я ведь даже не знаю вашего имени.

– Не важно, – ответил я, – оно вам незнакомо. Хотя я был когда-то модным портретистом.

– А сейчас вы не рисуете портреты?

– Нет. На войне меня ранило, и я бросил живопись.

– Серьезно ранило?

– Да, – сказал я и покачал перед ней обрубком в правом рукаве, который ношу вместо руки.

2

Зазвенел звонок, и я бросился вниз по трапу…

Но я успел разглядеть выражение ее лица: ужас, а потом облегчение. Или нет, скорее избавление. Это было избавление от Стрелка, который преследовал ее все эти годы. И теперь наконец она встретилась с ним лицом к лицу. И это был простой человек – я.

3

Вот как я это вижу.

Я твердо верю, что Селия вернулась в мир, чтобы начать новую жизнь. Она вернулась, чтобы повзрослеть – в тридцать девять лет. Она оставила свою историю и свой страх мне.

Я не знаю, куда она уехала. Я даже не знаю, как ее зовут. Я назвал ее Селия, потому что мне показалось, что ей подойдет это имя. Я, конечно, мог бы выяснить, спросить в гостинице, но не стал. Зачем? Я больше никогда ее не повстречаю.

Сноски

1

Волован – слоеный пирог, начиненный мясом, рыбой или грибами (фр.).

2

Милая малышка! (Фр.)

3

Будем веселиться. Ах, как мы будем веселиться! (Фр.)

4

Бедная малышка (фр.).

5

Боже мой! Коровы, коровы. Мама, мама! (Фр.)

6

Я боюсь коров (фр.).

7

Нет, нет… я очень плохо поступила (фр.).

8

Почему же? (Фр.)

9

Очень серьезной (фр.).

10

Такой вежливый (фр.).

11

Остроумный (фр.).

12

Малышка (фр.).

13

Маленькая барышня (фр.).

14

Он почти англичанин… его зовут Милор (фр.).

15

Это для мадемуазель (фр.).

16

Ну до чего хороша! (Фр.)

17

Маленькая барышня устала (фр.).

18

Бедная моя девочка! (Фр.)

19

Бедные девочки (фр.).

20

Ну что же вы играете, детка! Это ужасно, ужаснее и быть не может! (Фр.)

21

Южный (фр.).

Content

Мэри Уэстмакотт
Неоконченный портрет

Предисловие

Книга первая Остров

I. Женщина в парке

II. Призыв к действию

Книга вторая Холст

I. Дома

II. За границей

III. Бабушка

IV. Смерть

V. Мать и дочь

VI. Париж

VII. Взросление

VIII. джим и питер

IX. Дермот

X. Замужество

XI. Материнство

XII. Мир

XIII. Дружба

XIV. Прилипала

XV. Процветание

XVI. Утрата

XVII. Беда

XVIII. Страх

Книга третья Остров

I. Капитуляция

II. Размышления

III. Полет

IV. Начало

Сноски